Ольга Крючкова

Ковчег могущества

Историческое приключение

Федотову Д. С. – в знак глубочайшего уважения и признательности, – посвящаю.

Предисловие

Тема Древнего Египта всегда казалась мне сложной. Одних только богов основного пантеона историками насчитывается почти два десятка, а что уж тогда говорить о так называемых «местных» богах, число которых доходит почти до семисот! Разве всех их упомнишь, разве возможно разобраться в их генеалогии и матримониальных отношениях?! И всё-таки, когда у меня возникла идея написания «Ковчега Могущества», я приняла решение хотя бы попытаться это сделать.

Разумеется, пришлось изрядно потрудиться – проштудировать десятки томов исторической и научно-популярной литературы. И, к вящему своему удивлению, я обнаружила в них немало любопытных трактовок, весьма существенно разнящихся между собой.

В ходе работы я невольно задумалась: а кто они – боги Египта? Откуда вообще взялись? И почему нам известно о Долине Царей в Луксоре, о пирамидах в Гизе, сфинксе, древних столицах Мемфисе и Фивах, но при этом мы практически ничего не знаем о базальтовых плитах, словно специально заготовленных для какой-то цели, однако отчего-то «забытых» в Саккаре почти на пять тысячелетий?! (Кстати, способ обработки этих плит до сих пор вызывает у современных специалистов полное недоумение.) Так может, эти плиты предназначались для строительства Базальтового дворца древних богов? Почему туристические маршруты современного Египта организованы таким образом, чтобы лишний раз не будоражить умы людей? Почему информация об уникальной древней цивилизации выдается нам дозированными порциями? Не потому ли, что официальные и правдивые объяснения могут оказаться слишком смелыми и затронуть вопросы современной религии? Ведь ни для кого не секрет, что многие артефакты, обнаруженные в Египте, до сих пор надежно укрыты от взоров публики, жаждущей познания.

Одним из таких артефактов (относящимся, согласно общепринятому мнению, к иудейской культуре и считающимся утерянным), является, в частности, библейский Ковчег Завета, или, как его ещё называют, Ковчег Откровения. Правда, у сей реликвии имеется еще и другое название – Ковчег Могущества, и вот именно оно, на мой взгляд, соответствует данному артефакту более всего.

Если внимательно, с пристрастием изучить Книгу Исхода, повествующую об исходе евреев из Египта (примерно XIV век до н. э.), и проанализировать посвященные этой же теме современные труды, то поневоле возникнет множество вопросов, касающихся не только личности Моисея и его деяний, но и появления у него Ковчега Завета.

Если на миг забыть об общепринятой библейской версии, можно выделить три основных вопроса:

Кем на самом деле был Моисей?

Откуда у него появился Ковчег?

Какое отношение имеет Ковчег к древней истории Египта?

Продолжая свои исторические изыскания и изучив множество существующих на сегодняшний день разнообразных версий, я пришла к неожиданно смелым выводам. Однако хочу сразу предупредить: в целом мой роман не посвящен еврейской теме так таковой. Я также не ставила перед собой задачу анализировать всем известные библейские сказания, в том числе Пятикнижие. Мой роман – прежде всего художественное произведение, поэтому не стоит воспринимать описанное в нём как непреложную истину. Ведь, как известно, в художественной литературе, основанной на исторических фактах, не возбраняется авторский вымысел.

Предвидя, что при скрупулезном и придирчивом чтении моего романа читатель может столкнуться с некоторыми историческими несоответствиями, сразу оговорюсь: они допущены мною умышленно – для придания «Ковчегу Могущества» большей, если хотите, интриги. Разночтение же датировок обусловлено тем обстоятельством, что при написании романа я пользовалась одновременно абидосским и туринским списками правления фараонов, поэтому позволила себе вольность привести их к некоторому усреднению. Что же касается отдельных трактовок, которые могут показаться читателю чрезмерно смелыми, отвечу коротко: увы, сделать из романиста историка невозможно.

Герои романа

Семья фараона:

Тутмос IV – правитель Египта, Нубии, Эритреи и Ливии

Аменхотеп III – преемник фараона Тутмоса IV

Тея – царица, жена Аменхотепа III

Тутмос – старший сын Аменхотепа III, эрпатор (наследник престола, князь)

Нитоприс – дочь первого советника, первая жена Тутмоса

Эхнотеп – младший сын Аменхотепа III, впоследствии – Аменхотеп IV (Эхнатон)

Нефертити – первая жена Эхнотепа, дочь жреца Эйе

Кийа – вторая жена Эхнотепа, дочь фараона Аменхотепа III от наложницы

Сановники, сегеры (знатные подданные фараона), их жены и дети:

Эйе – жрец храма Осириса, отец Нефертити; впоследствии – верховный жрец Инебу-Хеджа (в переводе означает «Белые стены»); позднее город приобрел известность как Мемфис

Хану – верховный чати (визирь), доверенное лицо фараона

Ранеб – верховный жрец Инебу-Хеджа

Джер – командир дворцовой стражи

Нефрури – дочь Джера

Мемес – первый советник фараона

Таусер – жена первого советника

Камос – сын первого советника, наперсник Тутмоса

Сепати – жена Камоса

* * *

Хафра – жрец храма Ра в Ону

Хаба – старшая жрица храма Исиды в Инебу-Хедже, любовница Ранеба

Миритра – дочь жрицы Хабы

Анеджети – номарх (префект) Ону, отец Сепати

Семерхет – один из потомков Птаха, хранитель Ковчега Могущества и Золотого диска Ра

Фарбис – дочь Семерхета, жрица богини Уаджет (богиня-кобра, олицетворяющая божественную власть фараона)

Мут – жена Семерхета, жрица богини Уаджет

Нахмин – начальник военного гарнизона Элефантины

Мермос – наместник Нубии

Рафия – хозяйка увеселительного дома

Эннана – знахарка

Итмос – девушка из свиты Теи

Пент – придворный врачеватель

Асо – наложница Маджесута, царя Нубии; колдунья

Хапшет – дочь Асо и Маджесута, наложница Сета – царя Верхнего Египта

Панезий – номарх Уасета

Неферхеб – верховный жрец храма «Миллион лет» в Абидосе, один из потомков Шемсу-Гора (Железного воина бога Гора), хранитель жезла-уреи Ра

Биридия – правитель земель Пер-Атума

Интеми – жена Биридии

Мицраим – помощник, доверенное лицо Биридии

Сараим – знахарка

Аарон – глава рода Левиев

Элишев – жена Аарона

Надав – старший сын Аарона

Мириам – сестра Аарона

Хецрон – муж Мириам

Служители искусства:

Паренефер – зодчий

Юти – скульптор

Сезофрис – художник

Боги (основной пантеон):

Ра – бог солнца[1][2], сын Атума – творца-демиурга[3] и прародителя жизни

Шу и Тефнут – его дети: бог воздуха и богиня жизни

Геб и Нут – дети Шу и Тефнут, внуки бога Ра, соответственно: бог земли и богиня неба

Их потомки (дети Геба и Нут):

Осирис – бог загробного мира

Исида – сестра и жена Осириса, богиня плодородия

Сет – младший брат Осириса, бог пустыни и песчаных бурь, бог войны, олицетворение зла

Нефтида – жена Сета, покровительница домашнего очага

Анубис – сын Сета и Нефтиды, бог смерти, помощник Осириса

Полубоги (дети Ра от земной женщины):

Сехмет – богиня войны

Маат – богиня истины и порядка

Хатхор – богиня любви

Гор – бог света, первый фараон объединенного Египта[4]. Предположительно правил в конце XXXIII века до н. э. (так называемая «00-династия»)

Советники бога Ра:

Тот – бог мудрости

Птах – покровитель Инебу-Хеджа, бог ремесел и живописи, зодчий

Дети Тота:

Сешат – дочь Тота и Маат, помощница Тота

Татенен – сын Тота и Маат; бог времени (обеспечивал долгие годы жизни фараону)

Унуат – сын Тота и земной женщины; бог-покровитель караванов, проводников, разведчиков

Дети Птаха:

Нефертум – сын Птаха и Сехмет, бог растительности

Сатис – дочь Птаха и земной женщины, богиня прохладной войны

Баст – дочь Птаха и земной женщины, богиня веселья

Карта Древнего Египта (Та-Кемет) и прилегающих территорий в ХХХV–XIV веках до н. э.

Схема 1

Схема 2

ЧАСТЬ 1

Наследник трона

Глава 1

1391 год до н. э., Инебу-Хедж

Фараон Тутмос IV медленно умирал в своих покоях. Почти семь дней подряд врачеватель и жрец Ур-Хеку, обладатель священных сил, с помощью неустанных молитв и всевозможных чудодейственных снадобий пытался восстановить силы, неумолимо покидающие тело фараона, но, несмотря на все его старания, жизненная энергия Ка, доселе благоволившая к Тутмосу IV, стремительно иссякала…

Помощницы Ур-Хеку – жрицы из храма Исиды – зажгли благовония и снова, в который раз, запричитали в унисон молитву:

– О, Исида, Исида, Исида! Трижды повторяем имя твое! О, Исида, мать жизни и плодородия! О, богиня, наполняющая нас жизненной силой! Да будет прославлено имя твое! О, Исида, смилуйся и вдохни Ка в нашего фараона!

Увы, Исида явно оставалась глуха к молитвам своих служительниц: фараон продолжал слабеть с каждой минутой.

Жрицы смолкли. Фараон открыл глаза.

– Исида мне уже не поможет. Надо молить Осириса, дабы он облегчил мой путь в загробный мир… – едва слышно произнес Тутмос IV.

Жрец встрепенулся:

– Не говори так, о, божественный! Ты непременно исцелишься! Я повелел молиться за тебя во всех храмах Инебу-Хеджа, Саккары, Гизы и Дахшура!..

– Минувшей ночью я слышал голос Осириса… Он сказал, что настал и мой черед покинуть этот мир. Осирис ждет меня… – задыхаясь, с трудом промолвил фараон. – Вели принести «Книгу Воскрешения»[5], пусть начинают читать тексты…

Ур-Хеку подал знак жрицам, и те, пав на мгновение ниц перед ложем фараона, столь же поспешно поднялись и заторопились к выходу.

Вскоре с объёмным свитком папируса в руках в покои вошел молодой жрец Кхер Хеб, храмовый писец и хранитель священных книг, и почтительно поклонился фараону. Тот в ответ слабо кивнул и, с трудом оторвав правую руку от ложа, указал дрожащим перстом в сторону невысокого прямоугольного столика из чёрного дерева.

Кхер Хеб повиновался. Приблизившись к столику, опустился на колени, раскатал на нём свиток священного папируса и вопрошающе взглянул на Ур-Хеку.

– Приступай… – распорядился старый жрец.

Кхер Хеб аккуратно отмотал часть свитка на специальную деревянную дощечку и остановился на сто двадцать пятой главе, где описывалось свершение Осирисом посмертного суда над умершим. Главу украшала прекрасно исполненная художником картина: восседавший на троне Осирис, царь и судья загробного мира, был изображен со всеми атрибутами царской власти – короной, жезлом и плетью. Вокруг Осириса плотно расположились сорок два бога, а место в центре зала было отведено весам, на которых боги Гор и Анубис традиционно взвешивали сердце очередного усопшего. На одной чашечке весов покоилось сердце (то есть совесть[6] умершего – лёгкая, либо отягощенная множественными грехами), а на другой – правда (в виде статуэтки богини Маат). Если человек вёл на земле праведный образ жизни, то его сердце и статуэтка весили одинаково, если же грешил – сердце значительно перевешивало. Оправданного покойного суд Осириса отправлял в итоге в загробный рай, а грешника бросал на съедение свирепому чудовищу – льву с головой крокодила.

Молодому жрецу уже не впервой приходилось зачитывать оправдательную речь, которую произнес бы любой умерший, появись у него возможность лично обратиться к Осирису и его многочисленным помощникам, поэтому взирал сейчас на красочное и весьма убедительное изображение суда спокойно и даже несколько отстраненно. Другая причина его отнюдь не показного спокойствия крылась в том, что Инебу-Хедж был весьма многонаселенным городом, так что богатые сановники и многочисленные номархи (правители областей) умирали ничуть не реже простолюдинов. Правда, первые ещё при жизни строили себе роскошные усыпальницы-мастабы[7] в Дахшуре и Саккаре, дабы оказаться после смерти поближе к храмам Осириса. Именно для них-то Кхер Хеб и изготовлял многочисленные копии священных папирусов, которые проникновенно читал затем в присутствии родственников подле ложа умирающих, что, в свою очередь, позволяло ему неплохо пополнять свой кошелёк.

Наконец Кхер Хеб сосредоточился, и в покоях фараона раздался его приятный ровный голос:

– Слава тебе, бог великий, владыка обоюдной правды. Я пришел к тебе, господин мой. Ты привел меня, чтобы созерцать твою красоту. Я знаю тебя, я знаю имя твоё, я знаю имена 42 богов, находящихся с тобой в чертоге обоюдной правды, которые живут, подстерегая злых и питаясь их кровью в день отчета перед лицом Благого. Вот я пришел к тебе, владыка правды; я принес правду, я отогнал ложь. Я не творил несправедливости относительно людей. Я не делал зла. Не делал того, что для богов мерзость. Я не убивал. Не уменьшал хлебов в храмах, не убавлял пищи богов, не исторгал заупокойных даров у покойников. Я не уменьшал меры зерна, не убавлял меры длины, не нарушал меры полей, не увеличивал весовых гирь, не подделывал стрелки весов. Я чист, я чист, я чист, я чист…

Фараон, умиротворенный ароматом благовоний и приятным голосом молодого жреца, впал в забытье… Боль, мучавшая его все последние семь дней, притупилась… Тутмосу слышалось, что Осирис оправдал его. Да, будучи фараоном и утверждая свою власть в Ливии, Нубии и Эритрее, он пролил немало крови – как врагов, так и соплеменников. Но сейчас ему казалось, что он уже ступает на землю Иары, откуда прямиком переносится в райские кущи…

* * *

Кхер Хеб читал священные тексты несколько часов кряду, в связи с чем изрядно притомился. Наконец, набравшись смелости, он замолк, дабы перевести дух.

В тот же момент фараон Тутмос IV очнулся от грез и совершенно отчетливо произнес:

– Прибыл ли Иниотеф, наместник Ливии? И где, кстати, мой верный чати Рехмир?

Кхер Хеб оживленно встрепенулся, решив, что Тутмос пошёл на поправку именно после его чтения.

– Хвала богам, наше Солнце! Вы выздоравливаете! – воскликнул молодой жрец, не удержавшись от радости, но, тотчас осознав свою оплошность, пал ниц прямо у столика черного дерева.

– Ты хорошо читаешь священные тесты, Кхер Хеб. Я распоряжусь, чтобы тебя назначили верховным жрецом одного из новых храмов… – благостным голосом пообещал фараон.

Молодой жрец, не ожидавший от Великого господина подобной милости, распластался на мозаичном полу всем телом.

– Мы одни?.. – снова заговорил фараон после недолгого молчания.

– Да… – подтвердил Кхер Хеб, приподняв голову. – Ур-Хеку отправился в храм Имхотепа[8], дабы самолично молить там всесильного бога о ниспослании вам здоровья.

– Пусть молится… – неожиданно равнодушно произнес Тутмос. – Боги всё равно призовут меня со дня на день. Я сейчас говорил с Осирисом…

При этих словах душу молодого жреца охватило ни с чем несравнимое чувство религиозного благоговения.

– О, мой Великий господин! – взмолился он. – Простите меня, ничтожного, за дерзость мою, но…

– Говори, не бойся… – милостиво вспорхнула рука фараона над ложем.

– А как… как выглядит Осирис, о, Великий господин?!

Тутмос задумался.

– Мне Осирис представился таким, – заговорил он, наконец, медленно и размеренно, – каким мы привыкли видеть его на рисунках, запечатленных в древних свитках. А теперь… – фараон тяжело вздохнул, – теперь пошли немедленно за Иниотефом и Рехмиром. Надеюсь, они уже прибыли, дабы успеть проститься со мной, пока я жив. Впрочем, не сомневаюсь, что вскоре придет и их время, и тогда они снова верно мне послужат…

Кхер Хеб поднялся и поспешил к выходу, дабы как можно проворнее исполнить волю фараона. Отворив дверь и окликнув слуг, дежуривших возле покоев Тутмоса на случай своевременного оказания той или иной помощи, молодой жрец в точности повторил им слова умирающего. И в тот же миг ему невольно подумалось: «Вероятно, на смертном одре все становятся добрее – и фараоны, и бедняки… А ведь ещё совсем недавно имя Тутмоса IV Менхеперура повергало в ужас не только простых людей, но даже и нас, жрецов… Вряд ли несколькими днями раньше фараон снизошел хотя бы до взгляда в мою сторону, не говоря уж о короткой, но всё же достаточно тёплой беседе, которая состоялась только что».

С этими мыслями Хеб вернулся на свое место и вновь расположился подле столика чёрного дерева. Однако не успел он перемотать свиток папируса до следующей главы, как в покои фараона стремительно вошли двое: чати, срочно прибывший с южных рубежей царства, и наместник Ливии, также поспешивший оставить вверенные ему владения, едва узнал об ухудшении здоровья Тутмоса.

Выражение лица фараона потеплело, на губах появилось подобие улыбки.

– Рехмир, ответь, сколько уже лет ты мне служишь? – неожиданно сходу спросил он.

Чати задумался.

– Почти двадцать, о, мой повелитель, – ответил он после короткой паузы.

– А ты, Иниотеф? – Тутмос перевел взгляд на ливийского наместника, кожа которого изрядно почернела от долгих лет службы под палящим пустынным солнцем.

– Двадцать семь, о, солнцеподобный, – с поклоном ответил тот.

– Двадцать семь… – с ноткой грусти повторил фараон. И вдруг оживился: – А помнишь, как ты спас меня от слона?..

Конечно же, наместник прекрасно помнил тот случай, хотя он и произошел более двадцати лет назад. Тогда фараон Тутмос IV прибыл в Ливию именно с этой целью – поохотиться на слонов. И всё бы ничего, да только вот одно из животных, явно не желая становиться жертвой энергичного фараона, неожиданно обхватило обидчика своим мощным хоботом и приподняло над землёй, намереваясь, очевидно, поднять ещё выше, а потом бросить с огромной высоты оземь. По счастью, помогло своевременное вмешательство наместника: не растерявшись и не позволив слону поднять незадачливого охотника слишком высоко, он ловким ударом меча отрубил слону часть хобота, благодаря чему Тутмос вышел из схватки с более сильным противником целым и невредимым.

– Помню, солнцеподобный, помню. Славные были времена…

Фараон слабо улыбнулся.

– Жизненная сила Ка оставляет меня, слуги мои! Молитвы жрецов служат всего лишь жалкой отсрочкой моего перехода в царство Осириса. Но я буду ждать вас там, мои верные слуги! И даже обещаю замолвить словечко перед верховными… – не закончив фразы, Тутмос хрипло рассмеялся.

Чати же, напротив, громко разрыдался в ответ.

– Рехмир! – воскликнул, нахмурившись, фараон. – Не смей лить по мне слезы! Ты должен радоваться за своего господина!.. Совсем скоро меня встретит бог Тот, и мы войдем вместе с ним в священную золотую барку, которая доставит меня в царство Осириса… Впрочем, я позвал вас не для прощальных речей, а чтобы наградить за многолетнюю и верную службу. – C этими словами Тутмос IV повернул лицо к Кхер Хебу и приказал: – Распорядись, чтобы внесли приготовленные шкатулки.

Молодой жрец привычно проворно исполнил волю повелителя.

И почти тотчас в покои фараона впорхнули две юные девушки в прозрачных одеяниях. Обе были стройны, грациозны и хороши собою, яркая самобытная внешность выдавала примесь у обеих нубийской крови. Каждая из красавиц держала в руках по шкатулке, выполненной из розового травертина.

Фараон едва заметно приподнял руку, и девушки, повинуясь его жесту, синхронно откинули крышки шкатулок.

За свою относительно короткую жизнь Кхер Хеб вдоволь успел уже налюбоваться красотой драгоценных камней и украшений, принадлежавших номархам, сановникам, их женам, многочисленным наложницам и дочерям, но камни столь потрясающего великолепия и таких внушительных размеров видеть ему ещё не доводилось. А уж от мгновенно подсчитанной в уме их возможной стоимости у жреца буквально перехватило дух.

Верные же слуги фараона тем временем приняли щедрые дары с непритворной благодарностью. Благо юные нубийки тоже оказались частью подарка.

* * *

Рано утром Аменхотепу, сыну и преемнику Тутмоса IV, доложили об ухудшении состояния его солнцеподобного родителя. Аменхотеп тотчас отправил верного слугу в покои жены Теи и сыновей: старшего – Тутмоса (мальчику недавно исполнилось десять лет, и старый фараон особенно благоволил именно к нему) и младшего – Эхнотепа, который был тремя годами моложе брата.

Аменхотеп понимал, что наступивший день означает для него очень многое: его отец, Тутмос Менхеперура, именно сегодня должен будет надлежащим образом (то есть с соблюдением всех священных и светских формальностей) передать ему власть – как государственную, так и духовную. И именно с сегодняшнего дня Аменхотеп станет, наконец, не только фараоном с тронным именем Небмаатра Менес Аменхотеп III Гехеммут, но и Верховным жрецом Египта, служителем бога Ра[9]! А на церемонии подобной важности и значимости требовалось присутствие и царицы, и малолетних наследников.

Когда Аменхотеп, облаченный по столь торжественному случаю в белые одежды, приблизился к покоям отца, то сразу же увидел толпящихся у дверей сановников, среди которых заметил и советников – первого и второго. Благодаря завидным росту и стати на фоне собравшихся особенно выделялся министр Хану. После вступления на трон Аменхотепа, министр искренне рассчитывал на получение вожделенной должности чати. В душе он не сомневался, что новый фараон, приступив к правлению царством, первым делом отправит сторонников отца на покой и освободит тем самым лакомые посты и должности исключительно для своих людей, к коим не без основания причислял и себя.

Стоило Аменхотепу окинуть пёструю толпу царедворцев снисходительно милостивым взглядом, как все тотчас пали ниц перед «восходящим солнцем» Египта.

Согласно своему статусу, царица Тея не имела права являться на какое бы то ни было мероприятие раньше супруга, но сей факт, по правде говоря, не особо ее удручал. Напротив, именно благодаря этому обстоятельству она имела возможность уделять своему туалету самое тщательное внимание.

Но вот, наконец, появилась и Тея – в сопровождении свиты прелестных девушек, услугами которых не гнушался время от времени воспользоваться и сам Аменхотеп. Не смотря даже на то, что имел, помимо жены, ещё и нескольких наложниц. Одна из них, в частности, родила ему дочь Кийа, которая по возрасту была почти ровесницей Эхнотепа.

Когда двери покоев Тутмоса отворились, первым вошел Аменхотеп, за ним – Тея, следом – сыновья и дочери, затем – сановники в соответствии с их иерархическим положением при дворе. Вконец обессилевший старик-фараон по-прежнему пребывал на своём ложе. Голова его неподвижно возлежала на подушках, набитых размягченным хлопком.

Тутмос, старший внук умирающего фараона, отвел глаза и невольно обратил внимание на небольшую фреску, расположенную над изголовьем деда: на ней были изображены витиеватые иероглифы. Первая строка означала личное имя старого фараона, вторая – его тронное имя. Маленький Тутмос вдруг отчетливо осознал, что совсем скоро эта фреска исчезнет и на её месте появится другая – с именами его отца, Аменхотепа III.

Согласно ритуалу, принятому в подобных случаях, Аменхотеп расположился в кресле, установленном в центре покоев. По правую руку от него разместилась Тея, по левую – дети: сыновья Тутмос и Эхнотеп, дочери Сатамон и Бакетамон. Позади кресла Аменхотепа замерли, вытянувшись в струнку, хранитель печати (по совместительству – главный писарь) и молодой нубиец, носитель царского опахала. Маленькая Кийа вместе со своей матерью-наложницей стояла чуть поодаль, в рядах сановников.

Как Верховному жрецу Инебу-Хеджа и служителю храма Атума, господину Ранебу предстояло сыграть в предстоящем действе ключевую роль: он должен был огласить последнюю волю умирающего. Другими словами, в присутствии многочисленных свидетелей озвучить имя преемника фараона. Конечно же, многим из присутствующих были известны из истории, случавшиеся в столь ответственный момент неожиданные казусы, когда власть переходила отнюдь не к старшему сыну, но сегодня ни сам Ранеб, ни собравшиеся у смертного ложа царедворцы не сомневались: клафт[10] они увидят именно на голове Аменхотепа. Ибо он – единственный оставшийся в живых сын Тутмоса IV, а стало быть, и самый что ни на есть законный преемник. Провозгласив Аменхотепа новым фараоном Египта, сразу вслед за этим Верховный жрец вручит ему полагающиеся атрибуты власти: жезл-урею в виде змеи и плеть. Голову же Теи, первой и любимой жены нового фараона, украсит, как водится, короной с изображениями богини-змеи Уто и богини Нехмет (имеющей вид коршуна), символизирующих верховную власть. Но прежде чем всё это действо произойдет, всем, конечно же, предстоит выслушать самого фараона Тутмоса IV – на сегодняшний день, к сожалению, глубоко состарившегося и готовящегося отойти в мир иной…

Затянувшееся в покоях молчание было, наконец, прервано: хрипло откашлявшись, Тутмос IV не без труда, но внятно произнес:

– Всю свою жизнь я положил на расширение границ Египетского царства. И, благодаря этому, простирается оно теперь до диких земель Унешека на юге, до реки Тигр – на востоке и до Ливии – на западе. – Старик ненадолго умолк, но потом, сделав несколько глубоких вдохов, продолжил: – Преумножай богатства Египта… Будь отцом своему народу… Ибо жезл в виде змеи означает мудрость… А плеть… Не забывай, что ты – правитель, а власть должна быть крепкой и незыблемой. Умей вовремя покарать своих врагов… Прославляй богов наших, сооружай новые храмы… – Тутмос IV снова умолк.

Верховный жрец Ранеб снял с маленькой подушечки, протянутой ему первым советником, клафт, после чего повернулся к Рехмиру – теперь уже, можно сказать, бывшему чати царства – и принял из его рук жезл-урею с плетью. Затем водрузил клафт на голову Аменхотепа и торжественно вручил ему все полагающиеся атрибуты царской власти.

Новоявленный фараон поднялся с кресла и, скрестив руки на груди, громко провозгласил:

– Я, Небмаатра Менес Аменхотеп III Гехеммут, в 1809 год от правления фараона Гора[11] принимаю власть над Египтом волею своего отца Тутмоса IV Менхеперура. Обещаю править справедливо и на благо царства…

* * *

Присутствующим показалось, что Тутмос IV уже не дышит. Однако стоило Верховному жрецу Ранебу приблизиться к ложу умирающего, как тот резко открыл глаза.

– Я хочу говорить с внуком… с Тутмосом… – в слабом голосе прозвучали знакомые всем властные нотки. – У меня ещё есть время… Правда, совсем немного – золотая барка уже ждет меня…

Тутмос, десятилетний подросток, необычайно вытянувшийся за те последние месяцы, пока старый фараон болел, приблизился к царственному ложу.

– Я здесь… – мальчик запнулся, ибо по привычке хотел добавить «мой фараон» или «наше солнце». Но ведь теперь фараоном, а значит и солнцем Египта, стал его отец Аменхотеп. – Я здесь, дедушка… – коротко и просто сказал он, словно обычный крестьянский мальчишка.

– Да, да… я вижу… ты очень вырос, Тутмос… Вот, возьми… – Тутмос IV глазами указал на предплечье своей руки, где красовался золотой браслет в виде змеи, усыпанной драгоценной россыпью камней. – Носи его… Ты ведь тоже – Тутмос, что означает – сын бога Тота… И когда-нибудь ты станешь Тутмосом V. Змея – символ власти и мудрости… Сумей распорядиться ею правильно, когда придет твоё время. – Умирающий фараон замолк, жадно вглядываясь в лицо внука и сознавая, что мальчик похож на него словно две капли воды. – Ты… ты уже выбрал себе жену, Тутмос? – задал вдруг неожиданный вопрос старик.

– Нет, – признался внук. И бесхитростно добавил: – Ни одна девушка из дворца меня не привлекает. Мне более по душе древние папирусы, хранящиеся в дворцовой библиотеке.

Умирающий фараон выдавил из себя слабую улыбку:

– Ты очень… очень похож на меня. Я ведь тоже поздно женился… Но при этом в военных походах предпочитал проводить свободное время в объятиях наложниц… Ну что же ты? – Тутмос IV заметил нерешительность внука. – Снимай же браслет – отныне он твой! Самому-то мне теперь и руку тяжело поднять…

Юный Тутмос оглянулся на отца: тот одобрительно кивнул. Мальчик благоговейно снял браслет с руки умирающего.

– Вот и всё… – прошептал Тутмос IV. – Барка уже плывет за мной по волнам Нила… Бог Тот ждет меня…

С этими словами фараон Тутмос IV закрыл глаза… навеки.

Юного Тутмоса, крепко сжимающего в руках браслет, охватили вдруг противоречивые чувства. С одной стороны, жрецы, словам которых он всегда прилежно внимал, учили, что смерть – это всего лишь начало новой жизни, благодаря которой человек обретает вечность. Но с другой стороны… Слишком уж горько было расставаться с дедушкой, которого он нежно и искренне любил, сколько себя помнил. Усилием воли мальчик подавил слезы: негоже показывать слабость прилюдно.

Всё это время на семилетнего Эхнотепа практически никто не обращал внимания. Впрочем, смерть старого фараона ничуть и не тронула его сердце: мальчика более озаботил и взволновал тот факт, что браслет в виде змеи был подарен отчего-то его старшему брату, а не ему. В детскую душу закралась тоска. Несмотря на свой юный возраст, Эхнотеп прекрасно понимал, что со смертью старого фараона и восшествием на престол Египта отца, Аменхотепа III, права эрпатора, то есть законного наследника, всё равно перейдут к старшему брату Тутмосу. Получается, что ему, Эхнотепу, уготована участь всю жизнь провести в лучах чужой славы?.. Внезапно мальчик ощутил поднимающуюся из глубины души горечь обиды и одновременно… жгучую ненависть к старшему брату.

* * *

Ближе к вечеру дворец в Инебу-Хедже огласил плач Исиды. Жрицы горько, дружно и голосисто оплакивали скончавшегося Тутмоса IV:

– Сливается небо с землею, тень на земле сегодня,

Сердце мое пылает от долгой разлуки с тобою…

О, владыка, отошедший в край безмолвия,

Вернись же к нам в прежнем облике твоём!

Руки мои простерты к тебе в приветствии!

Руки мои подняты, чтобы защищать тебя!

Сливается небо с землёю,

Тень на земле сегодня,

Упало небо на землю,

О, приди ко мне![12]

Глава 2

1386 год до н. э., дворец фараона в Инебу-Хедже

В амфитеатре, воздвигнутом в саду в тени экзотических растений, члены семьи фараона и его приближенные разыгрывали представление «Из жизни богов». Зрителями же сего увлекательного театрального действа были преимущественно вельможи и многочисленные номархи Инебу-Хеджа и его предместий, а также их жены.

На сцене, сооруженной из темно-красных досок тамаринда[13], восседала в креслах божественная триада, облаченная в золоченые одежды: Ра – бог солнца, его сын Шу и несравненная богиня Тефнут. Впрочем, правильнее было бы сказать, что эти трое были скорее наблюдателями, нежели исполнителями. Просто другие роли, кроме перечисленных, исполнять царственной чете (а именно Аменхотеп III выступал сейчас в образе Ра, а Тея – в роли Тефнут) и главному визирю-чати (он изображал бога Шу) было недопустимо по статусу.

Тефнут (царица Тея) откровенно скучала. За ее спиной стоял юный нубиец, усердно обмахивающий «богиню» и ее «божественных родственников» опахалом из страусиных перьев. Сие действо происходило в середине весны ежегодно: одни и те же вельможи, номархи и их разодетые в пух и прах жены сидели в зрительном зале на издавна закрепленных за ними местах. Одни и те же лица из года в год исполняли роли Осириса, Исиды и коварного Сета. В роли Нефтиды, к примеру, вот уже пять лет кряду «блистала» всё та же Таусер – жена первого советника.

Сета играл садовник, потому как никто из уважающих себя вельмож не желал лицедействовать в личине злодея и предателя. Садовник же настолько вошел в образ, что всякий раз, «убивая» своего брата Осириса, неистово потрясал мечом, а потом делал яростно-свирепое выражение лица и начинал «кромсать» тело несчастного якобы на множество частей. Несчастная Исида (Хаба, жрица одноименного храма), заламывая руки, бросалась к возлюбленному Осирису (Ранебу, Верховному жрецу Инебу-Хеджа), но, увы, всегда «опаздывала»: к этому моменту жизнь уже оставляла правителя Нижнего Египта.

Сет, торжествуя, потирал руки: теперь он – единственный и полновластный правитель Египта, Нубии и Эритреи! Больше ему не придется довольствоваться жалкими крохами власти!

Тем временем Исида, прибегнув к помощи Нефтиды, укладывала Осириса на белую ткань. После чего, «упиваясь горем», мастерски изображала, как пропитывает тело супруга специальными смолами, дабы превратить его растерзанные останки в бессмертную мумию[14]. Затем несчастная вдова, раскинув руки, словно соколица – крылья, «соединилась» с телом Осириса, после чего… «понесла» от него ребенка.

Но тут на сцене снова появился коварный Сет! Жестом, полным презрения, он указал своим воинам в сторону беззащитных женщин. Те тотчас поспешили скрыться, и подручные Сета гордо унесли «тело» Осириса со сцены[15].

Пока Исида исполняла свой «последний супружеский долг», царица Тея-Тефнут исподволь наблюдала за стоявшим рядом с «богиней Маат» своим старшим сыном Тутмосом – красивым юношей, изображавшим сегодня бога Тота. От внимания умудренной жизненным опытом женщины не ускользнуло, сколь восторженно поглядывает Тутмос на юную и очаровательную (если не сказать – соблазнительную) дочь начальника дворцовой стражи, которой и досталась в сегодняшнем представлении роль богини Маат. Конечно же, царица сразу догадалась, что ее пятнадцатилетний отпрыск почувствовал, наконец, в себе мужскую силу, и, значит, отныне общений с представительницами прекрасного пола ему уже не избежать. И всё-таки Тее хотелось, чтобы первый урок любви её сыну преподала не дочь начальника стражи, а опытная в подобных делах наложница – обученная таким изощренным ласкам, которые способны были бы удовлетворить любые желания, пусть даже совсем ещё юного мужчины.

От сокровенных мыслей Тею отвлек появившийся на сцене Гор – сын, рожденный Исидой от умершего Осириса. Гор зычно взывал к могущественной триаде богов и, в особенности, к богу Ра, но, по замыслу представления, триада должна была оставаться «глухой» к речам Гора.

И вот, наконец, настал черед Тота и Маат – помощников всемогущего бога Ра. Молодые люди дружно бросились на колени и начали в унисон умолять Ра быть к Гору снисходительным и великодушным: ведь мало того, что Гор – истинный наследник Нижнего Египта, так он же должен ещё и поквитаться с Сетом за смерть отца!

Ра-Аменхотеп поднялся и величественно простер длань к небу:

– Не внять мольбам сим невозможно, боги! – излишне театрально воскликнул он. – Коварный Сет хотя и правнук мой, но должен будет понести заслуженную кару! Какое счастье, что Геб и Нут, произведшие его на свет, не видят ныне своего позора!.. Что скажешь, дочь моя? – обратился божественный Ра-Аменхотеп к Тефнут-Тее, с самого начала действа хранившей молчание.

Тея поднялась с кресла и тоже воздела руки к небу.

– О, Атум – прародитель наш великий! Правитель Та-Урсы[16]! Потомок твой предателем стал и убийцей! Как объяснить мне это детям моим, Гебу и Нут, стоящим ныне у ложа твоего предсмертного? Чем утешить мне Исиду и Гора?..

В тот самый момент, когда Тефнут испрошала совета у Атума – своего умирающего прародителя, оставшегося на Та-Урсе, на сцену поднялся Шу и с пафосом воскликнул:

– Горько говорить мне, сестра и жена моя, но Сет заслуживает смерти! Нет ему прощения! Люди почитали Осириса, Исиду и коварного Сета за богов, несущих им процветание и справедливость! Неужто ж мы оставим убийство Осириса безнаказанным? – Шу, вопрошая, повернулся к Ра и Тефнут и умоляюще простер к ним руки.

– Нет! Вот мой божественный жезл! – ответствовал Ра, протягивая Гору золотой жезл. – Пусть он и станет оружием возмездия! И да восторжествует справедливость!

Тот-Тутмос поднялся с колен, приблизился к Ра, принял из его рук протянутый ему жезл и лишь потом передал «оружие возмездия» Гору-Камосу, своему близкому другу и наперснику, многозначительно при этом подмигнув. Сей известный обоим условный знак означал: жду тебя после представления в своём шатре.

* * *

Утомительное представление под названием «Из жизни богов» наконец завершилось. Как всегда, благодарные зрители осыпали актёров ароматными лепестками роз, выращенных во дворцовых садах «коварным Сетом», то бишь трудолюбивым садовником.

Аменхотеп любил эти ежегодные представления, они дарили ему иллюзию справедливости жизни. Сегодня же на протяжении всего действа он наблюдал в основном за Верховным жрецом, исполнявшим роль мученика Осириса. Вот уже который год фараон не уставал удивляться его актерским способностям! Да, уж что-что, а лицедействовать, вернее «притворяться» Ранеб умел!..

Невольно в памяти Аменхотепа всплыли слова отца, Тутмоса IV, касавшиеся отношения к богам и жречеству. Ещё задолго до того, как отправиться в царство Осириса, отец неоднократно внушал Аменхотепу, что богов следует чтить и уважать, ибо они – прародители всего Великого Египта. А вот давать излишнюю волю жрецам ни в коем случае не стоит – иначе те рано или поздно непременно пожелают возвыситься над потомком божественного Ра, то есть над самим фараоном.

Полузабытые слова отца неожиданно взволновали Аменхотепа. Он припомнил, что в последние годы храмы, разбросанные по всему Египту, с завидными упорством и постоянством и впрямь набирали силу. В частности, присоединяли к своим владениям всё новые и новые земли. И это не считая того, что крестьяне платили служителям храмов такие огромные подати, которые с государственными налогами смешно даже сравнивать…

Поразмышляв на эту тему ещё какое-то время, Аменхотеп пришел к твёрдому выводу: настала пора предпринять по отношению к храмам и их служителям радикальные меры! В первую очередь, разумеется, следует ограничить права и власть Верховного жреца Ранеба, а уж потом, чуть позже, и всего жречества в целом. Сложность же проблемы заключалась, однако, в том, что пока ещё Аменхотеп не знал, как осуществить это на практике. Более того: ему было стыдно признаться даже самому себе, что он… опасается Ранеба! Слишком уж огромными влиянием и властью тот обладал ещё при жизни отца, а уж про нынешние времена, и говорить не приходится…

* * *

Царица Тея покинула закончившееся представление в сопровождении дочерей Сатамон и Бакетамон, падчерицы Кийи, рожденной от наложницы, которая недавно умерла очередными родами, и всей своей свиты. Погуляв немного по саду и вдоволь насладившись дурманящим сладковатым ароматом тигровых лилий, царица неожиданно остановилась.

– Пошлите за Камосом! – приказала она одной из служанок. – И передайте сыну первого советника, что я желаю видеть его немедленно!

Отделившись от свиты, девушка-служанка помчалась исполнять приказание своей повелительницы, а все остальные неспешно направились в сторону дворца.

Добравшись до своих покоев, царица первым делом пожелала испить холодной фруктовой воды, а затем, удобно расположившись в любимом кресле, попыталась сосредоточиться на словах, которые ей с минуты на минуту предстояло высказать Камосу.

– Моя несравненная госпожа, я уже перед вами и весь к вашим услугам! – звонко отрапортовал появившийся в дверях Камос, низко при этом поклонившись.

Царица властным жестом указала молодому сегеру на мягкую скамеечку, стоявшую напротив её кресла. Юноша безропотно проследовал к предложенному месту, трепеща в душе от предчувствия, что разговор с царицей предстоит непростой.

– Скажи-ка мне, Ка-а-амос… – певуче протянула Тея, и Камос тотчас поддался обаянию ее голоса.

Несмотря на то, что Тея перешагнула недавно тридцатилетний рубеж, выглядела она по-прежнему молодой и безупречно красивой, а с точки зрения мужчин – ещё и безмерно желанной. Чего уж греха таить: любой сегер из царской свиты почел бы за честь хотя бы вскользь коснуться её прозрачных одежд…

Тея же нарочно умолкла, словно подбирая в уме нужные слова. Скамеечка, на которой расположился Камос, стояла достаточно близко от её кресла, но была слишком низкой и приземистой, подчеркивая тем самым разницу статусов визитёра и хозяйки покоев.

По правде говоря, Камос давно уже относился к царице Тее с каким-то особенным, необъяснимым благоговением. Возможно, причиной тому была не столько даже её неземная красота, сколько острый и незаурядный ум. Царица пользовалась при дворе огромным влиянием, с её мнением считались не только царедворцы и сановники, но даже сам фараон. Ни для кого не было секретом, что Аменхотеп всегда любил Тею гораздо больше и сильнее, чем всех своих многочисленных и часто меняющихся наложниц, чьи имена очень быстро забывались в Инебу-Хедже. Тея же была для Аменхотепа не только первой и любимой женой и царицей, но и матерью не менее обожаемых им наследников: двух сыновей и двух дочерей. В подтверждение того, сколь страстно он любит супругу, Аменхотеп несколько лет назад приказал придворному скульптору изваять из мрамора её бюст, неизменно и с тех пор украшавший его покои. Но и этого фараону показалось мало: чуть позже он приказал украсить стены своих покоев росписями, отражающими сцены из повседневной царской жизни. И теперь дольно часто, уединившись, он с непередаваемым удовольствием и подолгу предавался созерцанию искусно выполненных изображений ненаглядной своей Теи и любимых детей.

Справедливости ради стоит отметить, что царица искренне ценила чувства своего божественного супруга и охотно отвечала ему взаимностью. Впрочем, даже если бы ей пришло в голову увлечься кем-нибудь из молодых блистательных сегеров, буквально наводнивших с некоторых пор Инебу-Хедж, вряд ли она смогла бы изыскать возможность для тайных встреч с любовником. Ибо с самого первого дня супружества ревнивый Аменхотеп приставил к красавице Тее некоего Хеви, хранителя царского гарема. В его обязанности входило блюсти её честь, впрочем, как и честь царских наложниц, и не надоедать своим присутствием.

Тея не любила и отчасти даже презирала Хеви. Почти пятнадцать лет назад, едва прибыв из Абидоса в Инебу-Хедж, тот благодаря своей природной изворотливости практически сразу получил при дворе должность хранителя царского гарема. Правда, в последнее время Хеви заметно ослабил былую хвалёную «хватку» – видимо, годы брали-таки своё. И, тем не менее, прежним цепким взглядом, сравнимым разве что с соколиной зоркостью, он продолжал отслеживать все передвижения царицы не только по Инебу-Хеджу (если та, например, отправлялась в храм Хатхор – богини любви и веселья), но даже и по территории самого дворца. А в последнее время Хеви обзавёлся (видимо, и впрямь в силу возраста) ещё и несколькими помощниками. И хотя те тоже соблюдали вменяемую им по долгу службы «невидимость», Тея постоянно ощущала скрытое присутствие как Хеви, так и его помощников-соглядатаев.

…Тея, молча, взирала на Камоса. Молодой сегер замер: не так часто приходилось ему оставаться с царицей наедине. Пожалуй, и до беседы с ним она снизошла всего-то лишь третий раз в жизни – с тех пор, как его отец стал первым советником фараона. Поскольку же супруга фараона продолжала молчать, Камос, чуть осмелев, с наслаждением вдохнул нежный цветочный аромат, исходивший от её одежд и пышного парика.

Как и все женщины дворца, Тея, следуя последней египетской моде, сбривала волосы с головы полностью. Именно поэтому в её покоях, в специально отведенной комнате, хранилось множество изысканных париков, изготовленных из тончайшей овечьей шерсти и окрашенных в иссиня-черный цвет. И каждое утро Тея вместе со своей помощницей, в ведении которой находилась комната с париками, с предельной тщательностью подбирали: какой именно парик должен украсить сегодня прелестный царственный лик?

Царица покачала головой, словно стряхивая с себя затянувшееся оцепенение, и молодой сегер чуть не утонул в очередной волне нежнейшего аромата духов.

– Я слышала, Камос, – заговорила, наконец, царица, – что ты недавно женился…

– О, да, моя госпожа, так и есть! Мою избранницу зовут Сепати. И она происходит из знатнейшего рода Ону…

– Да, да… – жестом остановила Тея молодого человека. – Я и об этом слышала. Впрочем, как и о несравненной красоте твоей Сепати…

Камос расплылся в довольной улыбке:

– Благодарю вас, моя госпожа.

– Но мне также известно, – не меняя интонации, продолжила царица, – что вплоть до недавнего времени ты посещал некий дом… Или, точнее сказать, некое увеселительное заведение, хозяйкой которого является женщина по имени Рафия…

Юноша смутился, но нашел в себе смелости признаться:

– Не стану отрицать, госпожа: я действительно навещал изредка то заведение, о котором вы упомянули, но…

И вновь Тея одним лишь взмахом руки остановила поток красноречия гостя.

– Камос, я не имею целью порицать тебя здесь за твоё легкомыслие, – укоризненно произнесла она. – В конце концов, молодой мужчина вправе набираться любовного опыта там, где ему это удобно. Ответь мне лучше на такой вопрос, Камос: а это… словом, пристойно ли это заведение, чтобы обратить на него внимание?

Камоса охватило волнение: он никак не ожидал от царицы подобного вопроса.

– О, да, моя госпожа… Вполне… – запинаясь едва ли не на каждом слове, начал «отчитываться» юноша. – Я хотел сказать, что да… заведение вполне… пристойное. Туда даже приглашают иногда молодых… жриц из храма Хатхор… Ну, вы ведь понимаете, что я имею в виду? – молодой сегер вконец стушевался.

– Разумеется, – ободряюще улыбнулась ему Тея. – Жрицы храма Хатхор весьма искусны в любви – это давно уже всем известно. И, вероятно, богатые сегеры отдают предпочтение именно им, не так ли?

Камос согласно кивнул, но тотчас поспешил добавить:

– Вы, как всегда, правы, моя госпожа, но заведение Рафии славится и другими прелестными девушками! Не менее искусными в любовных ласках, чем… – последние слова, окончательно смутившись, сегер произнес буквально шёпотом.

Царица взглянула на юношу с нескрываемым любопытством.

– Ну, а тебе лично, Камос, кто более по нраву – жрицы или девушки Рафии? – осведомилась она с почти плотоядной улыбкой.

Камос, поборов смущение, вскинул голову и открыто взглянул царице в глаза:

– Жрицы из Хатхора, моя госпожа! Они, можете поверить мне на слово, не только бесподобны, но и ни с кем не сравнимы!..

– Что ж, Камос., благодарю за откровенность. Я верю тебе. И теперь, видимо, настало время поставить тебя в известность, для чего, собственно, я и учинила сегодняшний допрос. Буду краткой: я хочу, чтобы ты уже сегодня вечером, немедля, отвел в дом Рафии моего сына Тутмоса.

Камос буквально оцепенел от удивления.

Тея не торопила сегера с ответом, понимая, что её просьба и впрямь весьма необычна. Всем было прекрасно известно, что в богатых семьях в подобных ситуациях специальных наложниц приглашают прямо в дом, где они и дают юношам первые уроки любви. Царице же захотелось, чтобы Тутмос потерял девственность и обрел первый опыт любви в более непринужденной обстановке, но, безусловно, исключительно с опытной «наставницей».

– Как вам угодно, моя госпожа. Но… кого вы предпочтете для сына – девушку Рафии или жрицу? – робко поинтересовался Камос, только теперь постигший подоплеку столь откровенных расспросов.

– Жрицу. И, разумеется, молодую и красивую. Но при этом способную доставить удовольствие совершенно неопытному юноше. Вот, возьми… – Тея указала взглядом на увесистый мешочек, лежащий на соседнем резном столике. – В нем ровно пятьдесят серебряных драхм. Или женщины, подобные Рафии, предпочитают дебены[17]?

– Нет, нет, моя госпожа. Драхмы вполне сгодятся…

– Надеюсь, Камос, до вечера тебе хватит времени, чтобы подготовить предстоящий визит в заведение Рафии надлежащим образом?

– Я сделаю всё, как полагается, моя госпожа, можете не сомневаться, – заверил царицу молодой сегер.

– Я догадывалась, что на тебя можно положиться, Камос…

* * *

Из покоев царицы Камос отправился в павильон Тутмоса. С недавних пор юный эрпатор обосновался в отдельно стоявшем от дворца павильоне, искусно отстроенном из красноватого тамаринда. Тутмос считал себя теперь вполне взрослым, поэтому его безмерно утомляло неусыпное внимание царственных родителей. Более же всего раздражала нежная опека кормилицы, которая, казалось, будет относиться к нему как к малому ребенку, даже когда он станет фараоном.

Нуждаясь хотя бы в относительной свободе и, особенно, – в общении со сверстниками, в качестве которых выступали в основном сыновья сановников и сегеров, молодой наследник трона, обзаведясь собственным павильоном, стал частенько собирать у себя шумные компании. Особое же предпочтение Тутмос отдавал Камосу – сыну первого советника. Камос был всего на два года старше эрпатора, но, несмотря на столь небольшую разницу в возрасте, гораздо более опытным в жизненных вопросах.

Вот и сейчас Тутмос с нетерпением поджидал своего друга. Он часто делился с Камосом своими сокровенными тайнами, поэтому сегодня ему вдруг нестерпимо захотелось поведать молодому сегеру, как сильно он желает Нефруру – дочь Джера, начальника дворцовой стражи.

Наконец, откинув прозрачный полог, отделявший покои Тутмоса от основного помещения, Камос вошел в павильон.

– Приветствую тебя, о, благородный эрпатор! – прямо от входа провозгласил он и привычно поклонился.

– О, Камос, наконец-то! Как я рад тебя видеть! – возбужденно откликнулся царевич.

Камос тотчас почувствовал: друг чем-то взволнован.

– Я примчался к тебе сразу, как только освободился. Сам понимаешь, жена требует к себе повышенного внимания, – солгал сегер, решив умолчать о своем визите к царице.

– Наверное, так оно и есть… У меня-то пока нет ни жены, ни наложницы, поэтому мне трудно судить об этом, – с грустью в голосе заметил наследник.

– Ты говоришь так, словно готов жениться прямо сейчас! – воскликнул Камос, располагаясь на ковре, усыпанном многочисленными подушками.

– Жениться?.. – Тутмос на секунду задумался. – Нет, пожалуй, я ещё не готов к столь ответственному шагу. А вот от наложницы, признаюсь, не отказался бы…

Камос мысленно восхитился: «Тея – на редкость проницательная женщина! Кажется, наш эрпатор и впрямь созрел для плотских утех… Несомненно, царица позаботится потом о самой лучшей наложнице для своего сына, но сегодня я должен выполнить данное ей обещание…»

– И кого бы ты хотел видеть в роли своей наложницы, Тутмос? – как бы невзначай поинтересовался Камос.

Эрпатор оживился: наконец-то появился повод поведать другу о предмете страсти.

– Скажи, Камос, – вкрадчиво начал он, – что ты думаешь о Нефруре, дочери Джера?

Камос задумался: кажется, он заметил на сегодняшнем представлении страстные взгляды эрпатора, которые тот украдкой бросал в сторону Нефрури.

– Несомненно, она весьма хороша собою… Стройна как тростинка, нежна как цветок лотоса… Глаза столь глубоки, словно в них затаилось ночное небо… Но, друг мой, и только.

Тутмос удивленно воззрился на приятеля:

– Да разве ж этого мало?!

– Разумеется! – с жаром воскликнул Камос. – Рассуди сам: Нефрури невинна и, значит, не сможет помочь тебе стать мужчиной!

Тутмос на мгновение растерялся, но тотчас взял себя в руки:

– И что же мне теперь делать?.. Ждать, когда моя царственная мать подберет мне наложницу по своему вкусу?! Не сомневаюсь, что ее выбор падет на какую-нибудь уроженку Абидоса, этого рассадника плотских утех!

– Помимо Абидоса в Египте есть и другие города, Тутмос, – многозначительно заметил Камос. – К примеру, женщины Ону славятся своей красотой и умением любить мужчин не меньше, чем абидоски.

– Ты прав, твоя Сепати действительно прекрасна! – согласился эрпатор. – Но…

– Никаких «но», дружище!.. Для начала мы с тобой совершим кое-что другое… – Камос, словно завзятый заговорщик, умышленно понизил голос, и его уловка сработала: Тутмоса заинтриговал тон сегера.

– Признавайся, что ты задумал?! – горячо воскликнул он.

– Не торопись, эрпатор! Наберись чуточку терпения, и сам скоро всё узнаешь…

Глава 3

Дворец фараона в Инебу-Хедже, столице Египта, представлял собою потрясающее зрелище. Номархов, прибывавших сюда из Абидоса, Амарны[18], Ону, Уасета[19], Напаты и даже из Хемену[20], населенного в основном греческими купцами, которых и вовсе мало чем можно было удивить, поражала в первую очередь величественная масштабность дворцовых ворот. Дворцовые ворота были столь высоки, что любому входящему, пожелавшему разглядеть их верхнюю оконечность, приходилось изо всех сил запрокидывать голову. И тогда, будучи вдобавок окружен двумя огромными пилонами[21], венчавшими дворцовые ворота, человек ощущал себя крохотной песчинкой, случайным ветром занесенной в великое царство Та-Кемет[22].

До слуха каждого египтянина или иноземного купца доносился лёгкий шелест царских флагов, традиционно украшенных изображениями скарабея, анха и солнечного диска, развевавшихся на плоских крышах сторожевых башен. Над самими воротами возвышался герб Египта – крылатый шар, обвитый двумя кобрами-уреями. Ниже размещалась эннада[23] богов, почитаемых жителями Инебу-Хеджа. На боковых колоннах тоже были высечены изображения великой эннады, а под ними, ниже, – иероглифические надписи.

Пилоны были украшены изображением фараона Аменхотепа III: в одной руке он сжимал секиру, а другою держал за волосы головы нескольких людей, словно готовясь в любой момент обрушить на них свой праведный гнев. При виде сей выразительной сцены номархи всякий раз испытывали чувство благоговейного страха перед фараоном.

Ещё каких-то пять лет назад сановники и жители Инебу-Хеджа лицезрели на этих же пилонах Тутмоса IV. Но сразу после его ухода в Дуат, в Загробный Мир, дворцовые зодчие умело подправили лик фараона, придав ему сходство с сыном Тутмоса – ныне здравствующим и правящим страною Аменхотепом III.

Ворота охраняли мускулистые стражники-маджаи, облаченные в кожаные, украшенные золотыми бляхами нагрудники, хлопковые полосатые юбки и назатыльные платки из той же ткани, перехваченные по центру лба серебряными обручами. Свирепый вид сих стражей навевал на любого прохожего уже не благоговейный страх, а самый что ни на есть животный ужас. Маджаи сжимали в своих огромных руках бронзовые секиры, всем свои видом выражая готовность снести голову каждому, кто дерзнет проникнуть во дворец незаконным образом. У многих провинциальных номархов, чья совесть была не чиста, нередко возникало ощущение, что, войдя во дворец, они никогда уже, увы, из него не выйдут. Ибо практически все они, безраздельно управляя своими номами[24], утаивали часть налогов, предназначенных для дворцовой казны, преумножая тем самым собственные богатства.

Далее, если удавалось преодолеть страх и миновать темнокожих маджаев-нубийцев, взорам номархов или сегеров открывались сразу несколько галерей, по которым без устали сновала многочисленная прислуга и важно прохаживались самоуверенные царедворцы и знатные просители, дожидавшиеся аудиенции у главного распорядителя дворца.

Галереи были обрамлены садом, где среди деревьев тут и там виднелись портики, призванные защищать обитателей дворца от дневного зноя, а также позволявшие уединиться для приватной беседы. По всему периметру портиков стояли кадки с карликовыми акациями и пальмами, апельсиновыми деревьями и древовидными алоэ. Ярко-оранжевые тигровые лилии, благоухавшие на клумбах, наполняли раскаленный воздух приторно-сладким ароматом, от которого начиналось вскоре легкое головокружение.

Небольшой, но чрезвычайно живописный сад заканчивался дверью, ведущей в приемный зал, свод которого поддерживался двенадцатью колоннами. В зале царила прохлада. Окна, расположенные почти под самой крышей, спасали обитателей дворца от изнуряющей жары и палящего солнца.

Стены приёмного зала были украшены несколькими искусными композициями. Так, одну из стен полностью занимала картина, изображавшая запряженную двумя конями и мчавшуюся во весь опор колесницу, в которой, прицеливаясь из лука, стоял в полный рост фараон Аменхотеп III. Ленты конской сбруи развевались от бешеной скачки, а перед колесницей лежали поверженные фараоном враги и звери. Фигуры неприятеля, изображенные на дальнем плане, висели на холмах, пронзенные египетскими стрелами. Там же лежали вповалку убитые лошади и опрокинутые колесницы. Верный пес фараона яростно грыз одного из врагов. За колесницей фараона неслись в три ряда – тоже на колесницах – его верные воины и охотники.

Ещё совсем недавно эта композиция прославляла ливийский поход Тутмоса IV. Ни для кого не было секретом, что Аменхотеп, несмотря на свой достаточно уже зрелый возраст, так и не стяжал воинской славы, и потому, как и в случае с пилонами, облик умершего фараона был просто переписан рукой опытного придворного художника под его преемника. Так что теперь со всех стен приёмного зала на сегеров и номархов гордо взирал сам Аменхотеп.

Противоположную стену, вдоль которой во множестве были установлены скамьи с разбросанными по ним мягкими подушками (дабы каждый обитатель дворца мог насладиться отдыхом и прохладой), украшала композиция, изображавшая группу львов и львиц. Три крупных льва и один львенок были уже убиты, в лапу одного из животных впилась зубами собака. Львица отчаянно пыталась спастись, но её низко опущенный язык и количество стрел, пронизывающих тело, свидетельствовали о смертельном ранении. Разъярённый лев, последний оставшийся в живых из стаи, мчался навстречу колеснице фараона, а тот уже хладнокровно натягивал тетиву лука. Идея композиции была понятна: меткий удар стрелы непременно сразит хищника наповал.

В центре зала, отделанном искусной мозаикой из белых, голубых и розовых лотосов, расположилась группа сановников, неспешно обсуждающих государственные дела.

Неожиданно со стороны отдаленных покоев послышались звон систр[25] и бряцание оружия. Спустя несколько мгновений в зал, в окружении охраны, слуги внесли паланкины, в которых восседали фараон Аменхотеп, царица Тея, их сыновья Тутмос и Эхнотеп, дочери Сатамон и Бакетамон[26]. Никого из присутствующих сия процессия не удивила: солнцеподобное семейство ежедневно, именно в это время суток, отправлялось в храм Хепри-Ра-Атума для совершения вечернего бдения.

Царедворцы дружно пали ниц, ведь многие из них зачастую специально дожидались появления божественной четы, чтобы лишний раз выказать коленопреклонением всецелую свою преданность и безграничное почтение.

Если Тея хотя бы бросила беглый взгляд на распластавшуюся на мозаичном полу толпу подданных, то Аменхотеп, утомленный государственными заботами, не удостоил их даже этого. Он лишь слегка кивнул своему преданному чати Хану, приказав тем самым следовать к дворцовым воротам через центральную галерею.

Минутами позже пышная процессия, состоявшая из множества паланкинов и плотно окруженная телохранителями гвардии Мефри[27], покинула дворец и свернула на дорогу, ведущую к храму Солнца.

* * *

В храме Солнца поклонялись сразу трём его ипостасям: Хепри – утреннему солнцу, олицетворением которого служил священный жук-скарабей, богу Ра – дневному небесному светилу и, наконец, аналогу заката демиургу Атуму – творцу всего живого на земле и прародителю самого Ра. Дорога к храму пролегала по тенистой аллее, окруженной с обеих сторон рослыми акациями, поэтому на протяжении всего пути членов божественного семейства сопровождал приятный аромат бледно-лимонных цветков этих чудесных растений. Даже когда процессия свернула на выложенную тёмно-красным гранитом дорожку, ведущую к храму, всех её участников ещё продолжали преследовать нежные акациевые флюиды…

Тутмос выглянул из своего паланкина, пытаясь разглядеть Камоса, шествовавшего в рядах особо приближенных к фараону царедворцев. Когда взгляды друзей встретились, молодой сегер изобразил притворный тяжелый вздох, намекая тем самым, что необходимости вечерней молитвы в храме он предпочел бы сейчас заведение Рафии и объятия юных прелестниц.

Понимающе улыбнувшись, Тутмос всё же попытался сосредоточиться на предстоящем священном бдении, но, увы, тщетно. Его мысли витали далеко отсюда… «В конце концов, – успокоил он свою совесть, – я и без того ежевечерне сопровождаю отца в храм Солнца, где изо дня в день наблюдаю одно и то же действо».

В этот момент процессия достигла храмовых ворот.

Пространство храма было ориентировано с запада на восток, а само здание – окружено стеной с воротами в виде пилона. Венчавшие его башни радовали взгляд обилием мачт и флагов с изображением солнечных дисков с отходящими от них лучами, имеющими вид многочисленных рук. Сразу за пилоном располагался колонный зал с отделанной листами тончайшего золота статуей Атума. По обеим сторонам от входа в храм высились статуи покойного фараона Тутмоса IV и ныне здравствующего Аменхотепа III.

Служение в храме происходило трижды в день: на рассвете, в полдень и – силами жрецов – на закате, когда прибывала семья фараона.

Солнцеподобные отпрыски, покинув свои паланкины, заняли надлежащие им места на специальной площадке перед статуями Ра и Атума. Хепри, восходящее солнце-скарабей, изображено было на храмовых росписях позади статуй богов, высеченных из бежевого и розового травертина. Из-за склона розовой горы, цвет которой символизировал одновременно и цвет зари, и цвет горной вершины, выплывала искусно выписанная художниками небесная барка вечности – лодка, в которой, согласно священным писаниям, Ра каждодневно перевозит солнечный диск с одного берега на другой. Над баркой парило новорожденное солнце – стилизованный бордовый диск с изображенной внутри головой барана, который катил по небу жук-скарабей Хепри. Навстречу восходящему светилу раскрывал лепестки лотос, священный павиан[28], приветствуя новый день, издавал ликующий крик…

…Солнце по воле Атума уходило на ночной покой. Последние лучи света робко проникали через специальное отверстие, расположенное над статуями Ра-Атума. Затем световой поток набрал силу, устремившись прямо на алтарь, на котором лежали овощи, фрукты, птица, цветы, заранее приготовленные жрецами храма.

Лучи заходившего солнца озарили голову демиурга, увенчанную клафтом с уреей. Золотой священный анх, олицетворявший вечность, расположенный над уреей переливался отражённым светом…

Аменхотеп, сжимая в правой руке кадильницу с благовониями, приблизился к алтарю. В такие моменты он особенно остро ощущал своё божественное предназначение: его переполняли безмерная гордость и осознание того, что этот всесильный и почитаемый соотечественниками демиург, творец всего сущего на древней египетской земле Та-Кемет, – его прародитель.

Тея и её дочери взяли в руки систры – бубенцы в виде металлических ободков – и принялись заученно бряцать ими в такт музыке (музыканты, расположившиеся в специально отведенной для них нише, сразу по прибытии солнцеподобного семейства заиграли на арфах, флейтах и лютнях).

Главная храмовая певица Тахем-эн-Мут, приблизившись к изваянию Атума, встала рядом с фараоном и бросила на него вопросительный взгляд. И стоило только Аменхотепу несколько раз качнуть кадильницей, как аромат экзотических благовоний тотчас распространился по храмовому залу.

– О, Атум, давший нам жизнь! – произнесла нараспев Тахем-эн-Мут, и жёны советников, во главе с Теей и её дочерьми, дружно подхватили текст молитвы в такт музыке: – Ты прекрасен и велик, блестящ и высок над каждой страной! Твои лучи ласкают землю…

И тут же по залу храма разнесся зычный голос фараона:

– Я – Атум, существующий и единый. Я – Ра в его первом восходе. Я – великий бог, создавший себя сам. Я был вчера; я знаю завтрашний день.

Женщины ещё энергичнее затрясли систрами в такт священной музыке, а жрецы и мужчины-придворные, увидев в правящем фараоне чудесное перевоплощение в могущественного демиурга, пали перед Аменхотепом ниц.

Спустя какое-то время к Аменхотепу приблизился Ранеб – Верховный жрец храма и всего Инебу-Хеджа.

– Прошу вас, о наше солнце, проследовать за мной, дабы ещё более умилостивить Атума, – тихо, но многозначительно произнес он.

Аменхотеп невольно вздрогнул. В последнее время ему всё чаще казалось, что от Ранеба исходит пусть скрытая, но всё же вполне ощутимая угроза… Однако разве можно на основании одних только внутренних ощущений и ничем не подкрепленных подозрений упрекнуть либо обвинить Верховного жреца в чем-либо?..

Сочтя благоразумным повиноваться приглашению (в данном случае – совершенно безобидному), Аменхотеп проследовал за Ранебом в специальный дворик, где тот предусмотрительно приказал разместить на алтаре туши телят и быков.

Внутренний дворик храма выглядел совсем небольшим: вмещал лишь статуи Ра и Атума (правда, размерами примерно в человеческий рост) да жертвенный алтарь с тушами животных. За изваяниями богов поблескивал на стене золотистый скарабей.

Ранеб, сняв с пояса жертвенный нож и вонзив его в тушу ближайшего теленка, начал размеренно произносить слова каждодневного покаяния.

Аменхотеп привычно вторил жрецу:

– Я не делал зла людям. Я не причинял боли людям. Я не заставлял никого голодать. Я никого не убивал. Я не приказывал убивать. Я приносил щедрые пожертвования храмам. Я не наносил порчу созревающим хлебам. Я не убивал священных животных[29]…

Глава 4

Вечерняя молитва завершилась. Аменхотеп вернулся в свой паланкин в весьма подавленном настроении: его по-прежнему не покидало чувство нарастающей неприязни по отношению к Верховному жрецу.

Тот же, по обыкновению, был спокоен и уверен в себе. Ранеб вот уже почти тридцать лет занимал пост Верховного жреца Инебу-Хеджа, получив его ещё двадцатилетним юношей благодаря незаурядному уму и способностям к прорицанию. Тутмос IV безгранично доверял Ранебу, но незадолго до своей кончины понял, что опрометчиво наделил жрецов слишком уж большой властью. Ибо те, воспользовавшись своим привилегированным положением, стали всё чаще вмешиваться в государственные дела и присоединять к своим вотчинам-храмам всё больше казенных земель. В итоге в храмах таких крупнейших городов, как Инебу-Хедж, Ону, Аварис, Хемену, Уасет и Абидос скопились несметные богатства. Собственно, именно тогда Тутмос IV и начал проявлять беспокойство, ведь, как известно, у кого богатство – у того и власть. Перед смертью он успел поделиться своими опасениями по этому поводу с преемником – сыном Аменхотепом, и теперь тот буквально кожей ощущал опасность, исходившую от Ранеба.

Аменхотеп задернул прозрачный полог паланкина и погрузился в тягостные размышления. Мысли нещадно путались в голове божественного отпрыска, но он всё более склонялся к принятию решения о подписании указа, ограничивающего власть жрецов, а также о взимании с храмов дополнительных податей в пользу государственной казны. Дело оставалось за малым: поддержат ли его сановники? А вдруг побоятся вступить в конфликт с могущественными жрецами? Аменхотеп тяжело вздохнул: ответов на эти вопросы он пока не знал…

* * *

Тея, перед тем как расположиться в паланкине, отыскала глазами старшего сына – тот оживленно беседовал о чём-то с Камосом. По выражению лиц молодых людей царица догадалась, о чём именно, и мысленно улыбнулась.

Камос изъявил желание отправить жену Сепати домой вместе с отцом и матерью, благо те искренне благоволили к молодой невестке[30]. Правда, Мемес на всякий случай поинтересовался причиной такого решения сына, но тот от прямого ответа ловко ускользнул. Зато Таусер, как женщина проницательная, сразу догадалась, куда именно собирается Камос: от материнского внимания не ускользнули его многозначительные переглядывания с юным эрпатором. Благоразумно решив не вмешиваться в дела мужчин, Таусер поспешила увлечь Сепати в свой просторный паланкин. Мемес же, как и положено преданному сановнику, весь путь до храма Хепри-Ра-Атума прошагал пешком, не отходя от паланкина фараона, и теперь покорно ожидал возвращения во дворец.

Наконец процессия двинулась в обратный путь. Камос приблизился к паланкину Тутмоса, и тот жестом пригласил друга занять место подле него. Паланкин эрпатора оказался достаточно просторным даже для двоих: в нём можно было не только сидеть, но и возлежать на подушках. Что, собственно, молодые люди и сделали.

Вооруженные до зубов телохранители-маджаи с блестящей, цвета бронзы кожей заняли свои места подле паланкина эрпатора, и четыре чернокожих носильщика привычным движением тотчас его подхватили.

* * *

Маджаи-телохранители прекрасно знали, где располагается заведение госпожи Рафии, поэтому, быстрым шагом миновав дорожку, выложенную красным гранитом, уверенно повернули к городу. Вскоре паланкин эрпатора проследовал мимо храма Птаха – покровителя Инебу-Хеджа. Камос выглянул из-за полога и, повернув голову вправо, отчетливо различил, несмотря даже на сгущающиеся сумерки, три небольшие статуи и плоские каменные алтари перед каждой из них.

На алтарях лежали щедрые подношения местных жителей: каждый старался в меру своих возможностей задобрить покровителя родного города. Птах почитался ещё и как покровитель ремесел и живописи. Именно поэтому возле храма, вплоть до захода солнца, всегда толпились ремесленники, молодые художники и начинающие зодчие. Ну и, конечно же, крестьяне, вымаливающие у Птаха успеха в деле, у Сехмет, его жены, – мира, а у Нефертума, их сына и бога растительности, – богатого урожая. Последнему приносили в дар в основном чаши, наполненные водой с плавающими по её поверхности белыми лотосами.

Паланкин эрпатора проследовал в город. Дорога теперь шла по широкой улице, где за высокими каменными оградами прятались – в тени тамариндов, пальм, акаций и смоковниц – дома зажиточных горожан.

Последнюю часть пути Тутмос и Камос хранили молчание, думая каждый о своём. Когда же за пологом паланкина показался дом, принадлежавший второму советнику, Камос тяжело вздохнул и сказал с печалью в голосе:

– Счастливчик! Второй советник имеет возможность хотя бы изредка насладиться тишиной своего поместья…

Тутмос удивился:

– Тебе не нравится жить во дворце? Мне казалось, что ваша семья занимает самые лучшие покои!..

– О, да! – легко согласился Камос. – Покои моего отца лучше покоев самого Хану! Хотя тот – главный чати фараона.

– Тогда отчего я слышу грусть в твоем голосе? – продолжал недоумевать Тутмос.

– Видишь ли, друг мой эрпатор, иногда очень хочется уединиться с женой не в дворцовых покоях, а в собственном доме.

Тутмос пожал плечами:

– Мне не понятно твоё желание… Скажи, что прислать тебе в твои покои, и я тотчас отдам приказ об удовлетворении любой твоей прихоти!

– Благодарю тебя, эрпатор. Но я уже поделился с тобой своим желанием…

– Уединиться с Сепати?.. В собственном доме? – удивленно переспросил Тутмос.

– О, да, благородный эрпатор.

– Воистину твоя любовь к жене не знает границ! – воскликнул в восхищении Тутмос. – Неужели и я смогу когда-нибудь полюбить женщину так, как ты?!

Камос улыбнулся, с нежностью вспомнив о жене. Если бы не обещание, данное царице, он с большим удовольствием провел бы сегодняшнюю ночь в сладчайших объятиях Сепати на супружеском ложе, а не в доме Рафии в обществе одной из служительниц богини Хатхор. У него было достаточно времени до женитьбы, дабы пресытиться ласками жриц любви. Теперь же он желал только Сепати. Помимо взаимного чувства любви и пылкой страсти друг к другу Камос обрел в жене ещё и верного друга. Ему нравилось подолгу разговаривать с Сепати: она поражала его не только своими глубокими знаниями, но и смелостью суждений. В такие минуты Камос был благодарен судьбе, а точнее – своему отцу, который, как умудренный жизненным опытом родитель и истинный мужчина, решительно настоял при выборе жены для сына именно на кандидатуре Сепати.

Мемеса с семьей Сепати связывала многолетняя дружба. Девушка принадлежала к влиятельному роду номарха Анеджети, повелителя Ону. Когда Сепати достигла брачного возраста, Менес, в очередной раз посетив Ону, и по традиции заглянув к старым друзьям, мгновенно оценил как её женские прелести, так и незаурядный ум. И теперь Камос время от времени с чувством стыда вспоминал, сколь долго и упорно противился он тогда женитьбе на Сепати, поскольку в ту пору ему нравилась другая прелестница – тоже из знатного семейства, но уроженка Инебу-Хеджа.

Усилием воли, отогнав воспоминания, Камос вернулся к реальности и, наконец, ответил Тутмосу:

– Безусловно, эрпатор! И она непременно ответит тебе взаимной любовной страстью.

Тутмос рассмеялся:

– Да ты просто дразнишь меня, Камос! Специально разжигаешь мой пыл перед посещением… – Неожиданно его голос посерьезнел: – Скажи, а в том доме, куда мы сейчас направляемся… Ну, словом, будут ли там сегодня жрицы из храма Хатхор? – добавил он, окончательно смутившись.

– Всенепременно, Тутмос! – убежденно произнес сегер. – Причём, самые лучшие! И ты сможешь выбрать любую из них.

– А ты… ты мне поможешь?..

Камос понимающе улыбнулся:

– Если у тебя, о досточтимый эрпатор, возникнет желание овладеть какой-либо из жриц, боюсь, моя помощь не понадобится.

Неожиданно Тутмос заволновался:

– Надеюсь, хозяйка дома не узнает, кто я?..

– Конечно же, нет! Не переживай по этому поводу! Хозяйка-Рафия не грешит проявлением излишнего внимания к посетителям своего заведения. Я предупредил её, что прибуду с близким другом, якобы сыном весьма состоятельного сегера. Так что когда она услышала звон серебряных драхм, то ради приличия поинтересовалась лишь именем гостя.

– И кем же, интересно, ты меня представил?

– Я придумал тебе имя Тати.

– Тати?! – не сдержал удивления Тутмос. – Но почему именно Тати? Это имя более подходит несмышленому мальчишке, нежели зрелому мужчине!

– Отнюдь, о, благородный эрпатор! Если напряжешь свою память, то непременно припомнишь, что лет пятьсот назад Египтом правил как раз фараон по имени Тати.

– Хорошо, убедил. Впрочем, это, в конце концов, не так уж и важно. Думаю, не случится ничего страшного, если на один сегодняшний вечер я перевоплощусь в Тати…

* * *

Улица, где располагались увеселительные дома для богатых горожан, выглядела весьма респектабельно. Фасады практически всех зданий были украшены росписями, изображающими богиню любви и веселья Хатхор в окружении танцовщиц.

Паланкин Тутмоса приблизился к одному из таких домов. Ворота тотчас распахнулись, и гости очутились в тенистой аллее, образованной смоковницами, перемежавшимися с душистыми акациями.

На пороге дома появилась женщина средних лет, одетая в темно-синий хитон, перехваченный по талии замысловатым золотым поясом. Ее шею и запястья украшали ярко поблескивающие даже в вечернем свете массивные украшения, усыпанные драгоценными камнями. Собственно, это и была Рафия, хозяйка увеселительного заведения.

Камосу, равно как и другим завсегдатаям «Дома с акациями» (так они называли между собой заведение Рафии), жизненная история хозяйки давно и хорошо была известна. Будучи совсем ещё юной девушкой, Рафия по воле судьбы оказалась в числе наложниц одного из сегеров, который, несмотря на довольно уже почтенный возраст, по-прежнему был весьма охоч до женских прелестей. Девушек своих старик не обижал, однако когда спустя несколько лет он скоропостижно скончался, Рафия, как третья по счету наложница, осталась практически без средств к существованию. По счастью, природа наградила ее завидной предприимчивостью: она одолжила необходимую сумму денег у ростовщика и, воспользовавшись старыми знакомствами (бывший хозяин неоднократно представлял её своим друзьям – знатным сановникам и зажиточным сегерам), открыла увеселительное заведение для любителей плотских утех. Поначалу Рафия не гнушалась обслуживать посетителей и сама, то есть трудилась практически наравне с нанятыми ею девушками. Но, по счастью, вскоре дела её пошли в гору, и с некоторых пор она оставила за собой лишь статус «почтенной хозяйки заведения».

Тутмос с любопытством разглядывал женщину, приближавшуюся к паланкину. Та оказалась высокой и стройной, а при ближайшем рассмотрении – ещё и хорошо сохранившей остатки былой красоты.

Телохранители-маджаи, молча, расступились перед подошедшей женщиной, пропуская её к паланкину.

– Благородные сегеры! – произнесла хозяйка приятным, доброжелательным голосом. – Спешу сообщить вам, что чрезвычайно рада видеть вас в своём доме.

Камос исподволь бросил на неё многозначительный взгляд, как бы напоминая о достигнутой накануне договорённости.

– Мы тоже приветствуем тебя, Рафия, – произнес он вслух, – и благодарим за гостеприимство.

Рафия улыбнулась:

– О, господа! Благодарить будете, когда увидите красавиц богини Хатхор. Поверьте мне на слово – они бесподобны!

Камос оставил замечание хозяйки без ответа, ибо хорошо ещё помнил любовные ласки жриц, способные довести любого мужчину, независимо от возраста, до исступления. При этом сегер подозревал, что для усиления своих чар девушки используют специальные любовные напитки и ароматические благовония.

Мысленно он уже представил, что произойдет сегодня с Тутмосом. «Выдержит ли эрпатор по неопытности сразу три-четыре любовных соития? Или мне всё-таки предупредить Рафию, чтобы она пощадила тау[31] «юного сегера»?.. Мало ли что может случиться с наследником трона от перевозбуждения?! Царица Тея не простит мне подобной оплошности: тогда – прощай, дворец Инебу-Хедж! В лучшем случае придется перебраться в Ону, под крыло Анеджети… Да, но захочет ли номарх принять опального зятя?»

Камос исподволь взглянул на эрпатора: тот не производил впечатления слабака. Юноша был отлично сложен и физически силен, ибо жрецы, занимавшиеся его воспитанием, уделяли внимание не только духовному состоянию своего подопечного, но и красоте его тела.

Маджаи помогли Тутмосу выйти из паланкина. Рафия окинула юношу профессионально опытным взглядом, и, разумеется, от её внимания не ускользнул браслет в виде уреи, украшавший его предплечье. «Украшения подобного рода вправе носить только отпрыски божественной семьи, ведь урея[32] – символ фараонов! – тотчас пронеслось у неё в голове. – Неужели этот красивый юноша… сын фараона?! Похоже, что так оно и есть… Да и возраст совпадает: судя по всему, ему сейчас лет четырнадцать-пятнадцать, не более… И наверняка юноша желает сохранить посещение моего заведения в тайне от своих солнцеподобных родителей!» В первый момент Рафия испугалась осенившей её догадки, но решив, что это сами боги прислали ей столь высокопоставленного отпрыска, быстро успокоилась. «В конце концов, если всё пройдет удачно, – рассудила женщина, – я, возможно, смогу рассчитывать на его покровительство в дальнейшем. Ибо рано или поздно стоящий сейчас передо мной молодой человек станет фараоном…»

– Прошу вас, благородные сегеры, следовать за мной, – произнесла Рафия как можно любезнее, стараясь ничем не выдать охватившего её волнения.

Вход для гостей располагался на северной стороне дома. На известняковом обрамлении двери, на самом верху, было высечено имя владелицы, Рафии. Заполненные голубой пастой иероглифы отлично гармонировали с жёлтым оттенком местного камня, пошедшего на изготовление дверного обрамления. Под именем владелицы значился род ее занятий («Хозяйка увеселительного заведения»), а завершался высеченный в известняке текст, двумя краткими молитвами: одна из них посвящалась богу Ра, другая – богине Хатхор.

Юноши прошли вслед за хозяйкой внутрь длинной комнаты-веранды, одна боковая сторона которой представляла собой огромное окно, искусно задрапированное богатой тканью. Противоположную же стену украшали восемь деревянных колонн, окрашенных в коричневый цвет и стилизованных под стволы молодых тамариндов. Пространства между колоннами были заполнены резными скамеечками, обильно снабжёнными разноцветными мягкими подушечками. Видимо, сии удобства предназначались для гостей заведения, дабы те могли приятно провести минуты отдыха, наслаждаясь вечерней прохладой, либо укрываясь за плотными шторами от дневной жары.

Стены веранды, окрашенные в спокойный бледно-голубой цвет, подействовали на обоих юношей умиротворяюще. Тутмос, хотя и был изрядно взволнован, обратил даже внимание на широкий декоративный фриз из лепестков розового лотоса, нежно проступающих на зелёном фоне.

Наконец хозяйка провела гостей в приемный зал, где их тотчас обволокло нежнейшим ароматом цветов. О, Камосу был прекрасно знаком сей волшебный и неповторимый запах! «Видимо, именно этот аромат, в сочетании со здешним вином, и обостряет плотские желания», – вновь подумалось ему.

Потолок зала поддерживался четырьмя декоративными колоннами, увитыми гирляндами из васильков и маков. Окна, расположенные почти под потолком, дабы избежать проникновения в помещение раскаленного воздуха, практически не давали света, поэтому зал дополнительно освещался лампами, наполненными кунжутным маслом[33].

Нарядность интерьера зала довершали многочисленные изображения цветов и плодов, увитых лентами, щедро нанесённые в простенках между окнами талантливой рукой безвестного художника. По стыку стен и потолка шёл декоративный фриз из чередующихся между собой бутонов и цветков лотоса. Сам же потолок, окрашенный в ярко-синий цвет, был замысловато расписан сложными геометрическими орнаментами.

Кроме того, в приемном зале имелось несколько ниш, в которых располагались статуэтки богинь Хатхор, Сатис и карлика Бэса[34]. Перед статуэтками стояли небольшие – в виде каменных сосудов – алтари, куда хозяйка вкладывала папирусы с молитвами.

Здесь же, в зале, находились небольшой бассейн для омовений и место для гостей – специальное возвышение, украшенное тёмно-красным балдахином. На едва тлеющих углях жаровни, расположенной недалеко от гостевого возвышения, курились благовония, распространяющие по залу тот самый коварный цветочный аромат, одурманивающий любого – хоть искушенного мужчину, хоть неопытного юношу.

Из зала хорошо просматривалось небольшое соседнее помещение с лестницей, ведущей на крышу: некоторые посетители заведения Рафии предпочитали предаваться любовным безумствам в шатрах, расположенных на плоской крыше дома, благо одновременно можно было наслаждаться вечерней прохладой и пением цикад.

По приглашению хозяйки эрпатор и сегер разместились на мягком ложе, усыпанном множеством маленьких подушечек под сенью ниспадающих складок балдахина. От волнения Тутмос почувствовал лёгкое головокружение, но постарался придать как лицу, так и позе выражение расслабленного равнодушия. Однако когда к их ложу приблизились две молоденькие девушки-прислужницы, грациозно державшие в руках серебряные подносы с многочисленными яствами, от напускного равнодушия Тутмоса не осталось и следа: он снова заметно занервничал.

В этот момент к гостям, с кувшином вина, подошла Рафия.

– Благородные сегеры, прошу вас отведать нашего традиционного напитка, – нараспев произнесла она приятным мелодичным голосом, тембр которого лет десять-пятнадцать назад, несомненно, мог свести с ума любого мужчину. – Убедитесь сами: его вкус выше всяческих похвал!

Тутмосу же, однако, было сейчас не до угощения: он буквально поедал глазами юных прислужниц. Что и говорить, девушки были несказанно хороши собою: стройные, с нежной блестящей кожей и миловидными чертами лица. Тончайшие хитоны, небрежно перехваченные по талии золотыми ремешками; имели глубокие, чуть ли не до пояса, разрезы, и воспаленному воображению эрпатора тотчас представились прекрасные длинные ноги. С неимоверным трудом юноша подавил в себе вожделение, сглотнув подступивший к горлу комок.

Девушки, словно уловив сокровенные мысли юноши, специально начали выставлять принесенные яства на низкий резной столик с излишней медлительностью и, склонившись так, чтобы оба гостя могли различить под тончайшей тканью их одежд соблазнительные упругие груди, подобные спелым налитым яблокам.

Тутмоса с головы до ног пронзила дрожь нетерпения и возбуждения. Ему захотелось немедленно вскочить с гостевого ложа, приблизиться к любой из девушек, сорвать с нее хитон и жадно впиться губами в манящую сочную грудь и, словно из божественного магического сосуда, утолить, наконец, свою любовную жажду.

Даже Камос, посещавший сие заведение уже неоднократно, начал терять над собой контроль, всё более увязая в ловушке, ловко расставленной хозяйкой. Исходя из собственного опыта, он заранее знал, чем закончится предстоящая трапеза, но решил не делиться своими знаниями с Тутмосом: как говорится, всему своё время…

Едва юноши испили по бокалу вина и приступили к стоящим перед ними изысканным яствам, как в зал вошли музыканты и, почтительно поклонившись гостям, заняли надлежащие им места подле бассейна. Первой мелодично зазвучала флейта. Затем струн своего инструмента коснулась длинными тонкими пальцами девушка-арфистка – не менее соблазнительная, чем неслышно покинувшие гостей прислужницы.

Эрпатор и сегер утонули в нежном облаке волшебных музыкальных звуков. Тутмос почувствовал умиротворение: возбуждение и нетерпение исчезли сами собой. Но, как оказалось, ненадолго…

Неожиданно на фоне дивной мелодии послышался звон сегатов и браслетов, традиционно украшавших запястья и лодыжки танцовщиц, и вслед за этим из соседнего помещения выпорхнули и сами обладательницы сих звонких украшений. Взорам гостей предстали пять служительниц богини Хатхор. Лица и фигуры девушек были скрыты прозрачными и длинными, почти достигавшими пола накидками. Тутмоса вновь охватило возбуждение.

Вслед за танцовщицами в зале появились очередные два музыканта, причём, совсем ещё мальчики. Оба сжимали в руках небольшие барабаны, используемые, как правило, для придания танцу более энергичного ритма. Подсев к флейтисту и соблазнительной арфистке, мальчики начали умело выбивать из своих инструментов ритмичную барабанную дробь. Флейта и арфа мастерски вторили им.

Девушки в прозрачных накидках приступили к танцевальному действу. Сначала они двигались в такт музыке настолько неспешно, что их сегаты и браслеты издавали едва слышное нежное позвякивание. Фигуры под окутавшими их, словно воздушная дымка, длинными покрывалами были практически не различимы. Но когда музыканты ускорили темп музыки, жрицы, как по команде, скинули с себя накидки, открыв взорам гостей-юношей свои молодые, прекрасные, обнаженные тела…

Тутмоса бросило в жар. Он впервые видел совершенно нагих девушек, да ещё и столь божественно сложенных! Камос изо всех сил старался выглядеть в глазах друга спокойным и невозмутимым – как-никак, ему наблюдать подобные зрелища не впервой! – но и он почувствовал, сколь сильно напряглась его мужская плоть.

Танец всё более убыстрялся: девушки то кружились в завораживающем вихре, то неистово вращали бедрами, то грациозно выписывали стройными ногами лишь одним им понятные магические фигуры, составляющие часть ритуала обольщения. Их упругие полные груди призывно покачивались в ритме танца, а длинные черные волосы, плавно струясь по молодым нежным телам, напоминали морские волны.

Наконец барабаны смолкли. После бешеного ритма жрицы задвигались плавно, если не сказать – медленно: теперь зал заполняли лишь нежные звуки арфы и флейты. Вскоре девушки опустились на колени прямо перед возвышением, на котором восседали гости, и начали нежно и одновременно страстно ласкать… друг друга.

Тутмос впился ногтями в одну из подушек, готовый вот-вот разодрать её на множество мелких кусочков от охватившего его неистового возбуждения. Камос тоже задышал гулко и учащённо, едва справляясь с бушующим во всем теле плотским желанием. Неожиданно раздался вкрадчивый голос Рафии, появившейся, словно бесплотный дух, позади обольстительниц:

– Не угодно ли благородным сегерам сделать выбор?

– О, да! – первым откликнулся Тутмос, буквально уже содрогаясь от возбуждения. – Я желаю вот эту девушку! – он жестом указал на одну из жриц.

Та тотчас поднялась с колен и благодарно поклонилась:

– Вы не пожалеете о своем выборе, господин Тати.

Камосу же, по большому счёту, было совершенно неважно, с которой именно из жриц уединиться: он давно уже знал, что в любовных ласках все они настолько искусны, что с любой из них он запросто вновь окажется в райских кущах Иару.

– Я приготовила для вас шатры наверху, но прежде… – с этими словами Рафия трижды ударила в ладоши, и в зал немедленно вошла одна из прежних прислужниц, держа в руках небольшой поднос со стоящими на нём двумя чашами. – Но прежде, дорогие гости, испейте этого напитка: он поможет вам испытать сегодняшней ночью воистину божественное наслаждение Хатхор!

Камос покорно протянул руку и, когда прислужница подала ему одну из чаш, залпом осушил её. Тутмос, однако, медлил. Рафия, видя его замешательство, мягко пояснила:

– Это всего лишь вино, господин Тати. Будучи изготовлено в храме Хатхор, оно придает мужчинам силы и обостряет их желания.

Эрпатор вопросительно взглянул на сегера. Тот утвердительно кивнул и для пущей убедительности добавил:

– Я пью этот напиток уже в четвертый раз.

Поколебавшись, Тутмос всё же принял от прислужницы протянутую чашу и осторожно пригубил вино. Оно оказалось весьма терпким, но очень приятным на вкус. Уже после второго глотка у юноши появилось желание поскорее осушить чашу до дна.

Стоило ему вернуть опустошенный сосуд прислужнице, как к нему тотчас приблизилась жрица. Эрпатор уловил нежный аромат её кожи и робко коснулся сначала роскошных и длинных распущенных волос, волнами спускающихся почти до колен, а потом и соблазнительной, упругоподатливой груди…

– В отличие от знатных египтянок, жрицы Хатхор не сбривают волосы и не носят париков, – зачем-то пояснила девушка. Но тут же томно, с придыханием, позвала – Идемте же, мой господин…

Жрица уверенно увлекла эрпатора к лестнице, ведущей на крышу, и вскоре они уединились в небольшом шатре. Камос со своей «избранницей» последовали их примеру.

Этой ночью Тутмос трижды посетил райские кущи Иару…

Глава 5

На протяжении нескольких дней Тутмос находился под впечатлением ночи, проведённой в заведении Рафии. Он снова и снова вспоминал ласки, щедро подаренные ему жрицей. При одной только мысли о них его тау невольно напрягался…

Наконец эрпатор не выдержал и отправился в покои своей матери, царицы Теи. Когда Тутмос вошёл к ней, та предавалась своему излюбленному занятию: только что, совершив утреннее омовение в небольшом бассейне, расположенном тут же в её покоях, возлежала на травертиновом ложе. Вокруг хлопотали прислужницы, натирая ещё влажную кожу царицы маслами и благовониями.

– Что привело тебя ко мне в столь ранний час, сын мой?! – воскликнула удивленно Тея.

Тутмос почтительно поклонился.

– Прости меня, о, божественная, если побеспокоил! Просто мне захотелось поговорить с тобой…

Проницательная женщина, безусловно, заметила перемены, произошедшие с сыном несколько дней назад: он ещё более возмужал, его голос приобрел уверенные и порой даже жёсткие, повелительные нотки.

– Говори… Я готова выслушать тебя, – Тея глазами указала на скамеечку, стоявшую подле нее.

– Я хочу взять наложницу! – едва присев, сходу выпалил эрпатор.

Тея понимающе улыбнулась.

– А почему бы и нет, сын мой?! Тебе уже исполнилось пятнадцать лет – самое время, чтобы начать постигать прелести любви между мужчиной и женщиной.

– А могу ли выбрать наложницу по своему желанию? – Тутмос пристально воззрился на мать.

Царица слегка растерялась. Затем сделала знак прислужницам, те без лишних слов поклонились и быстро покинули покои, оставив царицу наедине с наследником.

Та же рывком приподнялась с травертинового ложа, присев на нём с грациозностью священной кошки Баст, опустив ноги на мозаичный пол, и прикрывая свою наготу покрывалом.

– А тебе известно, Тутмос, что членам царской семьи надлежит выбирать наложниц из уроженок Абидоса? – осведомилась Тея, стараясь сохранять спокойствие. – Это очень давняя традиция, уходящая своими корнями вглубь веков, и никто ещё из мужчин твоего рода не позволил себе нарушить её…

– Я согласен, о, божественная, что женщины Абидоса, безусловно, красивы и любвеобильны, но…

Тея удивленно вскинула брови:

– Ты не желаешь делить свое ложе с девушкой из Абидоса?

– Не желаю… – признался, опустив голову, Тутмос.

– Но тогда на кого же пал твой выбор?! Назови мне её имя! – мать-царица пришла в неподдельное волнение.

– Ты её хорошо знаешь, о, божественная. Её имя – Нефрури.

– Что?! Тебе посмела вскружить голову эта дерзкая девчонка?! Дочь командира дворцовой стражи?! – голос Теи дрожал от негодования. – Ни один сын фараона, наследник трона, никогда ещё не брал в наложницы дочерей стражников, пусть даже облеченных доверием своих повелителей!

– Что ж, тогда я буду первым, – решительно заявил Тутмос, вскинув голову, и дерзко посмотрев матери прямо в глаза.

Тея, не смутившись, выдержала сей взгляд и перешла в наступление.

– Твой сын от наложницы может стать впоследствии прямым наследником престола! Ты подумал об этом? – царица предприняла попытку воззвать к разуму эрпатора. – К тому же, насколько мне известно, Нефрури до сих пор невинна! Ну, посуди сам: какое удовольствие она сможет доставить тебе как мужчине своею неопытностью?!

– Достаточно того, что я – мужчина и что я так решил! – в голосе Тутмоса отчетливо прозвучали металлические нотки.

Тея лихорадочно размышляла, ей хотелось привести веские доводы в пользу будущей наложницы из Абидоса, но, сыновний тон привёл её в немалое смятение. Она невольно осеклась на полуслове, в тот же миг пожалев, что преждевременно поручила Камосу отвести Тутмоса в заведение Рафии.

Эрпатор меж тем решительно поднялся и объявил:

– Я отправлюсь к Солнечному Гору[35].

– Зачем?! – недоуменно воззрилась на него Тея.

– Хочу поделиться с ним кое-какими соображениями… – уклончиво ответил юноша.

– Но нашему повелителю сейчас недосуг заниматься наложницами! В Эритрее снова волнения! – с жаром воскликнула царица.

– Хорошо, о, божественная, тогда я отложу свой визит, – покорился сын. – Поговорю с ним позже…

* * *

Тея, не найдя в себе сил противостоять собственному сыну, уступила в итоге его желанию, и вскоре четырнадцатилетняя Нефрури не только стала наложницей Тутмоса, но и понесла от него в положенный срок ребёнка.

Аменхотеп, владыка Нижнего и Верхнего Египта, постоянно пребывал теперь в удручённом состоянии, поскольку жрецы продолжали укреплять и расширять свою власть в самых крупных городах царства – Абидосе, Напате и Уасете. Известие о том, что Нефрури ждет от Тутмоса ребенка, фараон воспринял на удивление сдержанно. Как мужчине, ему был понятен выбор сына – Нефрури действительно была чрезвычайно мила и хороша собою. Разве, что излишне робка и немногословна. Но, исходя из собственного жизненного опыта, Аменхотеп прекрасно знал, что наложница навсегда останется всего лишь наложницей, поэтому не разделял страхов и переживаний супруги по поводу решения сына. Да и Джеру, начальнику дворцовой стражи и отцу Нефрури, фараон доверял безгранично.

Гораздо более Аменхотепа волновали сейчас совсем другие проблемы (и даже волнения в Эритрее не могли с ними сравниться). Так, из-за усиления в Египте влияния жрецов он стал опасаться направленного против него заговора, а то и отравления ядом. По счастью, Джер, безмерно довольный тем, что его единственная дочь удостоилась чести делить ложе с самим наследником фараона, нёс свою службу безукоризненно. Во всём, что касалось безопасности фараона, ему не было равных. Джер настолько хорошо разбирался в людях, что с первого же взгляда мог безошибочно определить, кому из них стоит доверять, а кому – нет.

В конце концов, с выбором старшего сына смирилась и Тея. Тутмос же с нетерпением ждал теперь появления на свет своего первенца, благо придворный врач заверил его, что, судя по всем признакам, непременно родится мальчик.

Весть о том, что наложница эрпатора Нефрури носит под сердцем ребёнка мужского пола и, следовательно, будущего наследника трона, разлетелась вскоре не только по дворцу, но и по всему Инебу-Хеджу. Местные женщины тотчас понесли щедрые дары богине Исиде, почитаемой в качестве матери-прародительницы, и богине Месхенет, помогающей, как известно, при родах.

Однако не все обитатели дворца и Инебу-Хеджа радовались скорому прибавлению в семействе фараона. К примеру, Таусер, жену первого советника Мемеса, приближенную и обласканную самой царицей, изрядно огорчил тот факт, что молодой эрпатор, поддавшись явно сиюминутному увлечению, выбрал в наложницы совершенно невзрачное, по её мнению, существо. И при каждой возможности, едва уединившись с мужем в своих дворцовых покоях, принималась упрекать его:

– Что толку в твоём высоком положении при дворе фараона?! Что толку, что ты облечен доверием самого Солнечного Гора, если ты не в состоянии устроить судьбу даже собственной дочери?!

Мемес всякий раз вяло оправдывался:

– Ты же знаешь: эрпатор сам выбрал себе наложницу! Причем, не взирая даже на протесты царицы. Что, по-твоему, должен был я сделать в подобной ситуации? Да и потом: неужели ты действительно желаешь нашей дочери участи наложницы?!

На, что у Таусер имелись свои возражения:

– А что в этом плохого?! Любая жена знатного сегера только о том и мечтает, чтобы её дочь разделила ложе с наследником трона!

– Какая глупость! – начинал распаляться Мемес. – Вспомни, сколькими наложницами обладал наш фараон! И где они? Одна лишь Тея имеет влияние на Аменхотепа и лишь её сыновья – его прямые наследники!

Казалось, подобные доводы возвращали Таусер к реальности: жгучая обида на мужа отступала, задетое самолюбие успокаивалось. Но ненадолго…

– Значит, наша Нитоприс станет женой Тутмоса! И ты тому поспособствуешь! – однажды решительно заявила она.

Мемес удивлённо воззрился на супругу:

– Во-первых, Нитоприс старше эрпатора, а во-вторых, с её замужеством всё уже, как ты знаешь, решено!

– Ничего… Намеченное замужество придётся отложить, надо всего лишь потянуть время… – упрямо продолжала гнуть свою линию Таусер. – А возраст – не помеха: Нитоприс старше Тутмоса всего-то на шесть месяцев.

Настойчивость супруги настораживала Мемеса.

– Что ты задумала? – сделал он попытку выведать её сокровенные мысли. Но не дождавшись ответа, не без основания предупредил: – Не забывай, что кругом – люди Джера! Из-за твоих интриг мы можем потерять всё! Возможно, даже поплатиться за них жизнью!

Таусер лишь очаровательно улыбалась.

– Мы ничего не потеряем, доверься мне, – успокаивала она мужа. – Напротив, твоё положение упрочится как никогда! Но мне одной не справиться, ты должен помогать мне…

Мемес отёр пот со лба, проступивший от излишнего волнения. Конечно, ему хотелось породниться с фараоном. Он уже представил крошечного пухленького младенца, рождённого Нитоприс от Тутмоса – своего внука и будущего наследника трона Нижнего и Верхнего Египта.

* * *

На следующее же утро после разговора с Мемесом, Таусер отправилась в своё поместье, что располагалось западнее Инебу-Хеджа, и тем самым было избавлено от ежегодных затоплений при обильных разливах Нила. Живительную влагу, питающую почву, и дающую жизнь растениям в поместье, получали благодаря искусственным каналам, в которых регулировался уровень воды.

Таусер довольно давно не навещала своё родовое гнездо, предпочитая пребывание во дворце подле мужа и дочери, а главное – в поле зрения царицы Теи. Сегодня же, сославшись на лёгкое женское недомогание и необходимость провести инспекцию родового имущества, она, с дозволения распорядителя малого двора царицы, покинула дворцовые покои, едва забрезжил рассвет. Ей хотелось успеть добраться до места ещё до того, как солнце поднимется в зенит и изнуряющая жара окутает землю.

Поместье, окружённое высокой каменной стеной, выложенной из белого камня, добываемого в каменоломнях недалеко от города, буквально утопало в разросшихся тамариндах.

Паланкин хозяйки миновал массивные деревянные ворота, которые украшали невысокие декоративные пилоны, отдалённо напоминающие дворцовые. Тенистая аллея из старинных акаций, разросшихся столь сильно, что ветви рядом стоявших деревьев, словно руки влюблённых, сплетались между собой, образуя почти непроходимую живую стену, подействовал на Таусер умиротворяюще.

Слуги, поспешившие навстречу своей госпоже, помогли ей спуститься из паланкина на дорожку, выложенную красными известняковыми плитами. Таусер с наслаждением вдохнула аромат акаций, перемежавшийся с ароматом розовых лилий.

Слуги, застывшие в поклоне, с нетерпением ожидали приказаний хозяйки. Она не заставила их долго ждать. Отдав необходимые распоряжения, сама же, совершенно не чувствуя, несмотря на длительное пребывание в паланкине, усталости, решила прогуляться по саду, ведущему к небольшому озеру.

Обратив внимание на сикоморы[36], усыпанные спелыми розовыми плодами, Таусер не без удовольствия отметила, что деревья ухожены на совесть. Вдоволь нагулявшись по саду, она наконец спустилась к заросшему лотосами озеру, где обильно гнездились фламинго. Как обычно, птицы грациозно вышагивали по воде, извлекая из неё пропитание своими длинными клювами. В какой-то момент Таусер показалось, что розовые птицы сливаются с розовыми лотосами, образуя единое целое…

Остановившись возле кромки воды и залюбовавшись красотами озера, женщина задумалась. Воспользовавшись возможностью избавиться хоть ненадолго от многочисленных дворцовых формальностей и соглядатаев Джера, она решила собраться с мыслями и ещё раз тщательно обдумать план предстоящих действий. Безусловно, он был дерзким и коварным, а значит, в случае неудачи мог привести к непоправимым последствиям. Если не суждено осуществить задуманное, то ей и Мемесу грозила страшная казнь – по решению Суда богов им могли отрезать нос и уши, а затем отправили бы на страшные нубийские рудники, где, как она слышала, люди гибли от непосильной работы. Нитоприс, в силу её молодости и красоты, могли, конечно, помиловать, но в любом случае сослали бы в какой-нибудь отдаленный храм богини Хатхор – скажем, в Напату, – где жрицы обязаны ублажать мужчин прямо на каменных храмовых алтарях…

Таусер медленно двинулась по берегу озера: ей было о чём подумать.

* * *

Несмотря на то, что солнце поднималось всё выше, а Хепри озарял землю своими лучами всё сильнее, Таусер неожиданно ощутила озноб. Она оглянулась на сад, почти сплошь состоящий из сикомор: когда-то эти деревья приказал посадить ее отец… Сколько же лет прошло с тех пор? Подсчитав, женщина невольно ужаснулась: почти тридцать! Она прижала руки к груди, пытаясь таким образом унять волнение и внезапно навалившееся чувство страха.

Один из фламинго, прогуливавшийся поблизости, расправил крылья. В свете солнечных лучей, словно нарочно выхвативших птицу из тени низкорослого кустарника, розовые перья вспыхнули ярко-красным огнем.

На мгновение Таусер замерла, залюбовавшись этим зрелищем. Затем в который раз мысленно спросила себя: «Чего ты хочешь, Таусер? У тебя есть всё… ну, или почти всё. Богатство, положение при дворе; супруг, добившийся должности первого советника фараона благодаря своему уму, терпению и преданности… Дочь Нитоприс красива, послушна и заботлива – она способна осчастливить любого сегера… Неужели всего этого тебе мало?..» Женщина сосредоточено вгляделась вдаль – в густые заросли инжира, среди которых пряталась хижина Эннаны. Вернувшись к своим мыслям, она всё-таки ответила на заданный самой себе вопрос, но уже вслух, да ещё и с нескрываемым вызовом:

– Да, мне этого мало! Я хочу, чтобы именно мой внук стал будущим владыкой Нижнего и Верхнего Египта!

В последний раз, окинув взглядом стайку фламинго и розовый ковер из лотосов, Таусер резко развернулась и решительно зашагала в сторону хижины Эннаны – женщины, услугами которой пользовалась ещё её мать…

Дверь в хижину была приоткрыта. Стоило гостье распахнуть ее чуть шире, как тотчас раздался скрип проржавевших от времени петель.

– Это ты, госпожа Таусер? – услышала она столь же скрипучий старческий голос.

– Я… – невольно стушевалась гостья. – Но как ты меня узнала?

Из-за перегородки вышла совершенно седая старуха.

– Ты забыла, как часто прибегала ко мне, будучи ещё совсем девчонкой? Впрочем, я предчувствовала твой приход, – проскрипела она в ответ.

– Да, давно это было…

– Давно. Нил разливался с тех пор раз двадцать, не меньше, – подтвердила старуха.

– Сколько же мы с тобой не виделись, Эннана?!

Хозяйка хижины пожала костлявыми плечами:

– Я-то помню тебя бегающей ещё в коротком хитоне… Это уж потом ты сменила его на длинный, расшитый золотыми нитями… Много, много лет минуло с тех пор, девочка моя…

Таусер попыталась припомнить, когда в последний раз посещала своё имение. Получалось, пять лет назад, как раз незадолго до смерти Тутмоса IV. Но об Эннане она тогда даже не вспомнила…

– Мне нужна твоя помощь, – выпалила без долгих предисловий Таусер.

Старуха усмехнулась:

– Я рада, что ты всё ещё нуждаешься во мне. Говори, с чем приехала… Можешь быть со мной предельно откровенна – я ведь, если помнишь, служила ещё твоей матери.

Таусер кивнула в знак готовности рассказать всё без утайки. Затем осмотрелась: скромное жилище Эннаны, крытое сухим папирусом, почти не изменилась. Как и много лет назад, посреди единственной комнаты стоял, в окружении колченогих табуретов, покосившийся от времени стол. В притулившемся в углу сундуке хранился нехитрый скарб знахарки; вместо спального ложа на полу лежала грубая циновка, сплетенная из длинных стеблей папируса и небрежно прикрытая шерстяным одеялом. В большом глиняном кувшине с широким горлом поблескивала чистая прохладная вода для питья и омовений. С потолка гроздьями свисали пучки ароматных сухих трав. Из ниш, выкрашенных в синий цвет, «выглядывали» алебастровые изваяния богов: покровительницы рожениц Месхенет в окружении четырёх карликов Бэсов, её мужа Шаи – покровителя судьбы, и богини радости Баст, окруженной многочисленной компанией неизменных своих помощниц кошек, миниатюрные фигурки которых были выполнены из золотистого оникса с молочно-бежевыми прожилками.

Подойдя к столу, Таусер присела на один из табуретов.

– Я помню, ты умела избавлять женщин от нежеланного плода, – начала она издалека.

Старуха снова усмехнулась:

– Это самое простое из того, что я могу.

Набравшись смелости, Таусер выложила всё как на духу:

– Я хочу, чтобы ты приготовила снадобье, способное умертвить плод в чреве женщины, но самой ей не причинить при этом особого вреда. А главное, ни у кого не должно возникнуть подозрений, что смерть плода наступила в результате действия… – она осеклась на полуслове.

– …Яда, – невозмутимо закончила за неё фразу Эннана. – Что ж, госпожа, есть у меня рецепт такого снадобья. – И, прикинув что-то в уме, добавила: – На его приготовление у меня уйдет три дня, а твой кошелек облегчится… ну, скажем, на десять серебряных драхм.

– Если яд сработает, ты получишь сто драхм! – клятвенно заверила колдунью Таусер.

Старуха, молча, кивнула в знак согласия, после чего приступила к расспросам:

– Та женщина, что должна выпить снадобье – богата? Много ли у неё слуг? Как часто посещает её покои супруг?..

Таусер слегка растерялась:

– Эннана, но зачем тебе это знать?

– Чтобы снадобье не дало осечки… Лучше будет, если женщина примет его вместе с пищей. Её же супругу, вздумай он отведать то же самое яство, снадобье не причинит никакого вреда.

– До чего же ты умна, Эннана! – с неподдельным восхищением в голосе воскликнула Таусер.

Старуха сухо усмехнулась:

– Я просто хорошо знаю свое ремесло, драгоценная моя госпожа. Позволь мне сорвать несколько гроздей винограда, растущего на одном из склонов поместья: они прекрасно подойдут для воплощения твоего замысла.

– Ты имеешь в виду золотистый сорт винограда, вино из которого поставляется ко двору фараона? Да сорви столько гроздей, сколько пожелаешь!

– Благодарствую, госпожа. Итак, жду тебя через три дня… – проскрипела знахарка, прощаясь с гостьей.

* * *

По истечении оговоренных трех дней Таусер снова отправилась к Эннане. На сей раз женщина выглядела гораздо увереннее, ибо мысленно она уже преступила черту, отделяющую добро ото зла… Правда, после первого посещения знахарки ей приснился суд Осириса: боги Тот и Анубис взвешивали ее сердце, сравнивая количество совершенных ею на земле добрых дел и злых. Сон оказался чрезвычайно неприятным, если не сказать – страшным: перед Таусер промелькнули картинки всех ужасов Дуата, уготованных тем, кто не задумывается при жизни о своих поступках. И всё-таки кошмарное сновидение не заставило Таусер изменить своего решения относительно избавления от не успевшего ещё родиться, но уже ненавистного ребенка Нефрури. «Я принесу потом щедрые дары богам, и они простят меня за мой грех», – с этими мыслями женщина и вошла в хижину Эннаны.

Знахарка сидела за столом, придерживая сморщенными руками, стоявшую перед ней небольшую плетёную корзинку, прикрытую отбеленным куском холста.

– Всё готово, госпожа, – проскрипела знахарка при появлении гостьи и неспешно стянула холстину с корзинки.

Взору Таусер предстали золотистые гроздья винограда. Они выглядели настолько восхитительными и аппетитными, что ей немедленно захотелось отведать хотя бы одну ягодку.

– Бесподобное зрелище! – с чувством воскликнула Таусер. – И что, неужели каждая виноградина отравлена?

– Именно так, – подтвердила знахарка.

– Выглядит весьма аппетитно, – похвалила творение старухи гостья.

– Никто не устоит перед соблазном угоститься такой ягодкой, уж поверь мне, госпожа. – Всё с тем же невозмутимым видом знахарка отщипнула золотистую виноградину с самой верхней грозди и, положив ее в рот, причмокнула: – Изумительный вкус! – Заметив отразившийся в глазах Таусер испуг, поспешила успокоить: – Я же предупреждала, госпожа: снадобье, которым я пропитала виноград, опасно только для находящегося в чреве матери плода. Всем же остальным золотистые сочные ягоды ничем не грозят. Не желаешь ли сама испробовать и убедиться?

Таусер не пожелала и, подхватив со стола корзинку со «смертельными дарами», она поспешила покинуть хижину Эннаны.

– В случае успешного исхода дела ты получишь обещанные мною сто драхм… – пробормотала Таусер уже на ходу.

….Следуя мимо озера с гнездовьями фламинго, Таусер лихорадочно размышляла: «Каким образом доставить виноград во дворец так, чтобы он оказался именно в покоях Нефрури? Подкупить кого-нибудь из служанок?.. Опасно: впоследствии её показания могут обернуться против меня… Что ж, тогда остается единственный выход – навестить наложницу эрпатора самолично. А почему бы и нет? Предлог найду: пожелала, мол, справиться о её самочувствии. Вот заодно и угощу "виноградом, выращенным в собственном поместье…"»

* * *

Самочувствие Нефрури ухудшалось с каждым днем. Все обитатели дворца молили Исиду ниспослать молодой женщине сил, дабы она смогла преодолеть невесть откуда свалившийся на неё недуг. Пока же, увы, никаких изменений в сторону улучшения не происходило.

Даже Пент, опытный придворный врачеватель, не мог, сколько ни тщился, определить причину недомогания наложницы эрпатора, и посему вынужден был остановиться на предположении, что она просто слишком молода и хрупка для столь ранней беременности. Не теряя, тем не менее, надежды поднять девушку на ноги, Пент практически неотлучно находился подле её ложа, но та по-прежнему почти не вставала и категорически отказывалась от еды.

Тея переживала болезнь Нефрури, словно собственную, и чуть ли не ежечасно посылала прислужниц справиться о её здоровье. У одной только Таусер недомогание юной наложницы вызывало чувство потаённой радости. Мысленно она уже предвкушала гибель не только плода, но и смерть самой девушки, однако в присутствии Теи, искусно притворяясь, без устали сокрушалась и причитала как о состоянии Нефрури, так и о возможном отражении её недуга на здоровье ещё не рожденного ребёнка.

В итоге, несмотря на молитвы обитателей дворца и неустанные хлопоты врачевателя, ближе к концу осени Нефрури родила мёртвого младенца. Роды, вдобавок ко всему, оказались преждевременными, и Пенту стоило больших трудов и усилий, дабы спасти жизнь хотя бы самой роженицы.

Тутмос и все его царственные родственники глубоко скорбели о случившемся. В связи с трагической утратой, постигшей божественное семейство, в Инебу-Хедже был объявлен специальный поминальный день, и все горожане дружно потянулись в храм Осириса, дабы вымолить у того снисхождение к совершенно невинному существу…

Таусер же ликовала – её план удался! Нефрури хотя и осталась жива, но после продолжительной болезни и тяжелых родов изрядно подурнела и ослабела.

Тем временем Тея, выдержав положенный сорокадневный[37] траур, начала всерьёз задумываться о поисках жены для Тутмоса. Причем, исходя из печального опыта с Нефрури, жены физически крепкой и не моложе пятнадцати лет, дабы та могла производить на свет здоровых и жизнеспособных детей.

Благодаря умело проведённой политике Таусер, Мемеса и Камоса выбор царицы пал в результате на Нитоприс. Девушка обладала приятной внешностью и отменным здоровьем, а именно эти критерии и волновали Тею превыше всего. Правда, по возрасту дочь первого советника фараона оказалась чуть старше Тутмоса – вскоре ей должно было исполниться шестнадцать лет, – но и божественная Тея, и сам Солнечный Гор решили закрыть на столь несущественное обстоятельство глаза.

Сам же Тутмос, тяжело переживший потерю желанного ребенка, воле своих солнцеподобных родителей более не противился. Ибо теперь отчетливо сознавал, что ради воспроизведения на свет полноценного потомства жена будущего фараона должна быть не только красива, стройна и умна, но ещё и крепка здоровьем.

Что же касается самой Нефрури, то благодаря стараниям Пента она со временем окончательно выздоровела и даже похорошела, однако стала ещё более замкнутой и неразговорчивой. Но, увы, врачеватель вынес неутешительный вердикт: иметь детей девушка никогда уже более не сможет.

Тея, желая хоть как-то облегчить участь бывшей наложницы сына, пристроила её ко двору номарха в городе Хемену. Несмотря на почтенный возраст, тягу к молоденьким девушкам номарх по-прежнему испытывал немалую, а такому деликатному обстоятельству, как бесплодие новой наложницы он особого значения не придал, благо потомство имел к тому времени уже весьма многочисленное.

Тутмос и Нитоприс стали законными супругами: перед ликом богини Исиды священный обряд бракосочетания совершил в одном из храмов Инебу-Хеджа сам Верховный жрец Ранеб. А через девять месяцев у молодой четы родился первенец, в честь которого, по велению фараона, в Инебу-Хедже был устроен грандиозный праздник.

ЧАСТЬ 2

Дыхание Апофиса

Глава 1

1380 год до н. э

Шли годы. Эрпатор Тутмос и Нитоприс произвели на свет уже двух сыновей и дочь. Не отставал от них и младший брат эрпатора Эхнотеп: он женился на юной красавице Нефертити – дочери весьма влиятельного жреца Эйе. Несмотря на нежные и искренние чувства к супруге, спустя какое-то время Эхнотеп взял в наложницы ещё и Кийа – фактически родную свою сестру по отцу, – а чуть позже женился и на ней.

Нефертити едва исполнилось пятнадцать, когда она понесла уже второго ребенка. Кийа была чуть старше первой жены Эхнотепа и теперь тоже находилась в тяжести. Эхнотеп, лишившись привычного внимания жён из-за их деликатного на данный момент положения, заскучал и начал подумывать о наложнице. Он совершенно не понимал своего старшего брата, который вот уже почти шесть лет неизменно делил ложе с одной лишь Нитоприс и о других женщинах даже не помышлял.

Эйе, жрец храма Осириса, всё более укреплял свои позиции и влияние при дворе фараона. Аменхотеп часто приглашал его на заседания Священных советов, и жрец высоко ценил доверие Солнечного Гора. Как человек умный и прозорливый, Эйе прекрасно понимал, что помыслы и цели большинства влиятельных египетских жрецов не всегда служат государственным интересам и если в срочном порядке не предпринять никаких мер, власть фараона в стране может стать вскоре чисто формальной.

Будучи верховным жрецом богатого храма Осириса, второго по величине в Инебу-Хедже после храма Атума (откуда безраздельно властвующий там Ранеб распространяя свое влияние на весь Египет), Эйе и сам владел обширными земельными территориями. Часть получаемых с них доходов он, как и положено, сдавал в царскую казну, какую-то часть тратил на нужды храма, все же остальные средства – причем, весьма немалые! – тратил исключительно на членов своей семьи. Ибо помимо Нефертити у него были ещё две дочери, и он надеялся устроить их судьбы столь же успешно, как это получилось со старшей.

Нынешнее положение дел в высших кругах власти страны жреца изрядно беспокоило. Особо же его возмущало поведение Ранеба, который, обладая в Египте практически безграничной властью, ценою устрашения либо подкупов склонил на свою сторону многих сегеров и сановников, ставших отныне полностью разделять его весьма опасные политические взгляды. На правах Верховного жреца Инебу-Хеджа Ранеб лично контролировал все храмы Египта и, следовательно, устранял неугодных служителей культа и назначал на их места людей из числа своих сторонников, не считаясь ни с чьим мнением. А не так давно он единолично завладел древним свитком, доселе почти полторы тысячи лет хранившимся в храме «Миллионов лет» в Абидосе.

Свиток сей был написан ещё во времена фараона Хат-Гора, одного из прямых потомков божественного Гора, победившего Сета. Текст древнего папируса гласил, что Гор создал армию «Железных людей», во главе которой поставил неких Шемсу-Гор, наделив их особыми знаниями богов. С тех пор Шемсу-Гор, став фактически самыми доверенными и приближенными людьми Гора, помогали ему править Египтом. Они же и положили начало появлению в Египте жрецов.

Самоуверенно причисляя себя к потомкам Удиму – верховного вождя Шемсу и всего войска, спасшего божественного Гора в одной из битв от неминуемой гибели, – Ранеб тем самым ставил себя едва ли не на одну ступень с фараоном. Дескать, если бы не мой пращур Удиму, не сидеть бы никогда Гору на троне Нижнего и Верхнего Египта!

Аменхотеп давно знал о существовании свитка, описывающего историю зарождения «Железных людей», но ознакомиться с его содержанием до сей поры всё никак не решался. И теперь он размышлял, как ему поступить с Ранебом. Оставить поступок амбициозного Верховного жреца без внимания? Но тот и без того уже мнит себя чуть ли не полубогом! Или всё же попросить его вернуть свиток и, воспользовавшись случаем, наконец-то прочесть?..

Так и не придя ни к какому решению, Аменхотеп, предварительно выдворив из кабинета хранителя печати и главного писца, пригласил к себе Эйе, дабы испросить у того совета. Жрец, выслушав фараона предельно внимательно, признался, что полностью разделяет его опасения.

– Мой повелитель, положение со свитком сложилось весьма щекотливое, – сказал он. – Я подтверждаю существование сего папируса. Храм «Миллионов лет» всегда считался хранилищем наидревнейших свитков. И не только их: думаю, его подземелья скрывают нечто неизмеримо большее. Конечно, доступ ко всем этим реликвиям раньше имели лишь избранные жрецы, но теперь…

– Говори, Эйе! – нетерпеливо приказал фараон.

– Я опасаюсь, мой повелитель, что прежние избранные жрецы храма «Миллионов лет» давно уже пребывают в царстве Осириса. Причем не без помощи Верховного жреца. Более того: как мне стало известно, Ранеб завладел не только древним свитком…

– Чем же ещё? – воскликнул Аменхотеп, снедаемый волнением и нетерпением.

– Неким оружием, о, мой повелитель.

Фараон почувствовал, как по всему его телу пробежала дрожь.

– Неужели и урея Ра оказалась в руках Ранеба? Но как?! Каким образом он смог заполучить ее, когда даже я – фараон! – не знал, где она хранилась! Признаться, отчасти я даже сомневался в ее существовании…

– Я тоже, мой повелитель, но факт, тем не менее, остается фактом…

– Что же делать?! – в отчаянии воскликнул фараон. – Помоги мне, Эйе! Взамен я обещаю тебе достойную награду!

Жрец смиренно поклонился:

– Благодарю тебя, о, солнцеподобный. Служба тебе – вот высшая награда для меня.

Фараон благодарно кивнул:

– Я не сомневаюсь в твоей преданности.

– Мы не можем открыто обвинить Ранеба в заговоре – это слишком опасно, – начал развивать свою мысль Эйе. – К сожалению, Инебу-Хедж буквально наводнён его людьми… Скажи, ты доверяешь Джеру, мой повелитель?

– Да, безраздельно, – кивнул Аменхотеп.

– Что ж, прекрасно… Тогда для начала предлагаю совершить ритуал хеб-сед. Причем непременно в храме Гор-Нармера, что в Саккаре[38]. Я буду сопровождать тебя туда, мой повелитель.

– Остается надеяться, что дух Гор-Нармера поможет разрешить мои многочисленные сомнения… – со вздохом подытожил фараон.

* * *

Спустя несколько дней, едва забрезжил рассвет, и бледно-золотистые лучи Хепри коснулись земли, через дворцовые ворота Инебу-Хеджа проследовала процессия из нескольких паланкинов, окруженная со всех сторон воинами Мефри из личной гвардии фараона. Миновав аллею, ведущую в город, и достигнув вскоре храма Птаха-Сехмет-Нефертума, процессия резко свернула от него на юго-запад и заспешила по древней дороге по направлению к Саккаре.

Аменхотеп готовился к ритуалу хеб-сед загодя и тщательно: в течение трёх дней постился, отказавшись от употребления мяса и рыбы, и не прикасался к женщинам. По совету Эйе он не стал предавать огласке своего намерения посетить Саккару с целью проведения священного ритуала обновления власти. В планы Аменхотепа посвящены были только Эйе, Тутмос и Джер. Остальным же обитателям дворца сообщили, что Солнечный Гор решил просто вместе с эрпатором посетить храм Птаха, покровителя Инебу-Хеджа, для совершения обычного богослужения. О том, что на полпути к Саккаре процессию встретит Эйе, покинувший Инебу-Хедж заранее, дабы подготовить в храме-усыпальнице предков всё необходимое для проведения задуманного ритуала, не знал даже Джер.

Паланкин Эйе двигался навстречу Аменхотепу и его свите. Он тщательно подготовился к хеб-седу и был уверен в успешном проведении ритуала. В тайне он мечтал избавиться от Ранеба и занять его место. Правда, задача сия была весьма сложной, если не сказать – опасной. Эйе надеялся, что дух Гор-Нармера, фараона снискавшего при жизни репутацию не только воина, сумевшего противостоять внутренним раздорам и вторжению в Та-Кемет извне, но и – мудреца, непременно даст надлежащий совет Аменхотепу или, по крайней мере, – знак, смысл которого можно постичь.

* * *

Ещё издали Эйе заметил несколько паланкинов, окружённых охраной. Несомненно, это приближался Аменхотеп. Дорога до встречи фараона с Эйе заняла достаточно времени, Хепри набирал силу; пески, постиравшиеся кругом, вплоть до горизонта впитывали его лучи, дабы после полудня стать раскалёнными, словно царство мёртвых богини Аментет. За это время было о чём подумать и фараону, и жрецу, и эрпатору.

Тутмос, как потенциальный наследник трона, прекрасно знал, что ритуалы обновления власти фараона просто так не совершаются: видимо, у отца появилась веская на то причина. Эрпатору никогда ещё не доводилось бывать в Саккаре, хотя та и находилась сравнительно недалеко от Инебу-Хеджа. Тутмос IV, его дед, был погребён, как и положено, в пирамиде, расположенной в Дахшуре. Вот туда эрпатор наезжал достаточно часто: и почтить память пращура, и принести дары богам, и помолиться Осирису.

О Саккаре же он знал то же, что и все образованные соотечественники: её некрополь, образованный множеством пирамид, в которых были погребены фараоны: Усеркафа, Унас, Тети, Меринет, Пепи I, Пепи II был расположен вокруг того самого храмового комплекса, куда он сейчас и направлялся, возведённого более тысячи лет назад архитектором Имхотепом для повелителя Джосера на основе древней мастабы, принадлежавшей одному из прямых потомков бога Гора.

Тутмос припомнил также предание о семи урожайных и семи голодных годах Египта. Сначала семь лет подряд египтяне получали богатые урожаи, и фараон Джосер вместе с советником Имхотепом, оборудовавшим специальные хранилища в Саккаре, дважды в год наполняли их зерном. Поэтому когда последующие семь лет землю Та-Кемет сковала засуха, благодаря мудрой политике Джосера и Имхотепа[39] голода в стране не наступило: запасы зерна оказались огромны…

Наконец паланкин Эйе встретился с процессией Аменхотепа, и по многозначительному взгляду жреца фараон понял, что для его погружения в состояние кед[40] и общения с духом умершего фараона-мудреца всё готово.

Глава 2

Вскоре взору Тутмоса предстала стена, сложенная из нубийского диорита. За ней виднелась ступенчатая пирамида Джосера.

Эйе, покинув паланкин, последовал вперёд, указывая путь: в стене, окружавшей пирамиду, насчитывалось более тринадцати ложных дверей, и только посвященный мог знать, где именно находится настоящий вход в храмовый комплекс.

По мере того как паланкин Аменхотепа продвигался мимо многочисленных дверей, фараон пытался угадать, какая же из них в итоге перед ним откроется? Однажды, будучи ещё мальчиком, он сопровождал отца, Тутмоса IV, в Саккару: тогда, почти тридцать лет назад, старый фараон тоже совершал здесь ритуал хеб-седа. Аменхотеп попытался припомнить причины, побудившие отца к столь серьезному шагу, но тщетно: уж очень давно это было…

Наконец тяжелые створы «настоящей» двери распахнулись, и процессия медленно прошествовала на территорию храма. Взор Аменхотепа тотчас же упал на стоявшую в Южном храмовом дворе статую Джосера. Неожиданно из глубин памяти всплыла хвалебная надпись, высеченная на постаменте статуи и посвященная Имхотепу: «Имхотеп – хранитель сокровищницы царя Нижнего Египта, первый после царя в Верхнем Египте, распорядитель великого двора, наследник Бога, главный жрец Ону, строитель, архитектор, ваятель каменных ваз». Когда мальчишкой Аменхотеп попытался прочесть ее впервые, ему это удалось далеко не сразу: текст был выполнен специальным иератическим[41] письмом жрецов, претерпевшим за тысячу с лишним лет немалые изменения.

Статую Джосера окружали две каменные стелы с высеченными на них мудрыми высказываниями Имхотепа: «Не гордись своими знаниями. Не строй планов на завтра, ибо не знаешь, что будет. Если хочешь иметь друга, не справляйся о нем у других, но обратись к нему напрямую и имей дело с ним одним. Мудрый известен своей мудростью, великий – своими свершениями; их сердца соответствуют их языку…»[42]

Аменхотеп мысленно повторил одно из изречений Имхотепа: «Не строй планов на завтра… Но как же тогда управлять государством? Хорошо, видно, быть мудрецом, а не фараоном…»

Когда паланкин фараона миновал статую Джосера, слева показались многочисленные каменные клети: настолько крохотные, что в каждой из них мог разместиться только один человек – продавец зерна[43]. Здесь же, неподалеку от клетей, располагались подземные зернохранилища. Правда, давно уже не используемые по назначению и оттого на данный момент пустовавшие.

Миновав каменные клети и сделав ещё два поворота направо, процессия достигла наконец двора, предназначавшегося для проведения хеб-седа. Посреди двора высился белый шатер, а возле него стояли пятеро облаченных в леопардовые шкуры жрецов, словно только что вышедших из царства Осириса.

Невольно по телу Аменхотепа пробежала дрожь: ещё немного, и его эфемерное тело, саху, переместится в мир мёртвых. Он снова вспомнил отца: тридцать лет назад тот перенёс сей непростой ритуал достаточно тяжело – целых десять дней не покидал своих покоев, жалуясь на слабость во всем теле. «Справлюсь ли я?.. Не суждено ли мне покинуть мир живых и остаться в Саккаре[44], в мире мертвых, навсегда?..» – обеспокоенно размышлял фараон.

Стараясь ничем не выдать охватившего его смятения, фараон покинул паланкин и уверенно ступил на землю. Жрецы почтительно поклонились. Главный жрец, грудь которого украшало массивное золотое ожерелье, испещрённое жреческим иероглифическим письмом, жестом пригласил фараона проследовать за ним в шатёр.

– Мы ждали тебя, о, владыка Нижнего и Верхнего Египта! – сказал жрец, когда они вошли внутрь. – Для совершения обряда всё готово.

Аменхотеп снова ощутил предательскую дрожь, на сей раз в коленях, но всё же нашел в себе силы успокоиться и осмотрелся. Перед его взором предстало кресло, застеленное шкурой леопарда, и ничего более – шатёр был фактически пуст.

Память вновь вернулась к событиям тридцатилетней давности: Аменхотеп попытался вспомнить, что он видел в шатре, когда ритуал хеб-седа совершал отец. Увы, попытка и на сей раз оказалась безуспешной. Зато из недр подсознания всплыли вдруг и промелькнули перед внутренним взором Северный храм со статуей Осириса, дом Севера, дом Юга, длинная узкая колоннада, тянущаяся вдоль южной стены… На миг Аменхотепу показалось даже, что он ощутил ее тогдашнюю прохладу… Затем вспомнилась расположенная на южной окраине храма усыпальница Гор-Нармера, окруженная оградой с изображениями кобр…

В этот момент к фараону неслышно приблизились двое жрецов и, взяв его под руки, подвели к креслу и бережно усадили в него. Тотчас появился хрупкий юноша – судя по виду, прислужник. Сняв с ног фараона сандалии, он быстро удалился.

Неожиданно Аменхотеп почувствовал, что на его плечи буквально навалилась чудовищной силы усталость. Страшно захотелось пить.

Словно прочитав его мысли, в шатер вошли трое жрецов, неся в руках круглые сосуды из розового кварца[45] с лебедиными горлышками.

– Испейте, о, солнцеподобный! – предложил главный жрец фараону.

Аменхотеп растерянно кивнул. Мало того, что его мучила жажда, он почувствовал, как хитон насквозь промок от обильного пота.

К фараону приблизился один из жрецов и протянул круглый сосуд. Аменхотеп принял его и, поднеся к губам лебединое горлышко, держа сосуд, как можно выше, дабы жидкость могла легко покинуть его и с лихвой утолить жажду.

Уже после нескольких глотков он почувствовал разлившуюся по телу невероятную легкость, тревога и страх чудесным образом бесследно исчезли. Главный жрец, подойдя к фараону вплотную, жестом показал, что жидкости выпито уже достаточно и следовало бы остановиться.

Владыка Египта нехотя оторвался от живительной влаги и, возвращая сосуд, разглядел на его гладко-розовой поверхности иероглиф, означавший слово «спокойствие». Вслед за первым последовали ещё два сосуда – с иероглифами «терпение» и «мудрость». Аменхотепу стало казаться, что он потерял счет времени…

Жрецы меж тем принесли ритуальное одеяние и помогли фараону в него облачиться. Теперь предстояло самое главное – переход во двор сердаба, откуда Аменхотепу предстояло отправиться в Загробный мир и встретиться там с духом Гор-Нармера…

* * *

Солнце клонилось к закату, дневная жара постепенно вытеснялась вечерней прохладой. Бог Атум незаметно, но настойчиво вступал в свои права. Вот пирамиды Джосера коснулись последние бледно-розовые солнечные лучи и, попав в специальное отверстие, расположенное над статуей Осириса в Северном Храме, и сконцентрировавшись, осветили изваяние бога, выполненное из чёрного алебастра.

Тутмос, стоявший в этот момент перед статуей, замер, преисполнившись священного трепета. Пока отец находился в шатре и готовился к посещению сердаба, эрпатор оказался предоставлен самому себе, поэтому и решил посвятить нежданно обретённую свободу знакомству с обширной территорией храмового комплекса.

Предусмотрительный Эйе приказал приготовить для наследника отдельный шатер неподалеку от дома Севера, где жили жрецы, и подать различные кушанья, вино и фруктовую воду. Тутмос же, утолив голод и испив вина, предпочёл вместо отдыха отправиться изучать местные достопримечательности. Именно так он и оказался вскоре в Северном храме перед изваянием Осириса.

Заслышав за спиной звук чьих-то шагов, эрпатор оглянулся: к нему приближался один из здешних жрецов. Тутмос почтительно поклонился, жрец ответил взаимным поклоном, после чего тоже приблизился к Осирису. На алтаре перед изваянием бога виднелись щедрые ритуальные дары.

Эрпатор подумал, что его присутствие нежелательно и уже собирался уйти. Но жрец жестом остановил его:

– Прошу тебя, эрпатор, останься! Я буду молиться Осирису, а ты мне поможешь…

Тутмос смутился, ибо не ожидал, что ему придется принимать хоть какое-то, пусть даже совсем незначительное, участие в ритуале хеб-седа. Он был уверен, что отец взял его с собой из банальной формальности: просто потому, что так положено. Ведь когда-то и дед, Тутмос IV, тоже посещал Саккару вместе с сыном, ныне – фараоном Аменхотепом III.

Подавив смущение, Тутмос коротко ответил:

– Я готов помочь тебе, жрец.

Тот, не задумываясь, протянул эрпатору кадильницу с благовониями. Разумеется, Тутмос, часто посещавший богослужения, прекрасно знал, что ему надлежит делать: во время молитвы окуривать благовониями алтарь и ноги божественного изваяния.

Жрец меж тем прижал руки к груди и, сосредоточившись, простёр их к Осирису. Северный храм огласился звучной молитвой:

– Хвала тебе, Осирис, повелитель вечности, чьи обличия не считаны и чьи формы исполнены величия! Саккара – властелин тайного места и проводник Загробного мира! Исида заключает тебя в свои объятия и прогоняет демонов с путей твоих. Те, кто лежит в земле, оживают, чтобы узреть божественного Атума. Они вдыхают воздух и не отрывают глаз от лица твоего. Когда солнечный диск опускается к горизонту, их сердца не омрачены тревогой, ибо они видят тебя – Вечность и Бессмертие!..[46]

* * *

Пока жрец в обществе эрпатора возносил молитву Осирису, другие четверо жрецов провожали Аменхотепа к сердабу. Во дворе сердаба их ждал очередной шатер, но теперь фараон вошел внутрь без каких бы то ни было колебаний. На сей раз вместо кресла, покрытого леопардовой шкурой, его взору предстал ритуальный саркофаг, выполненный из золотистого оникса. В изголовье саркофага, скрестив руки на груди, стоял Эйе.

Жрецы помогли фараону взойти в саркофаг, после чего один из них преподнёс ему золотую чашу, до краёв наполненную каким-то напитком.

– Этот напиток носит название «Кущи Иару», мой повелитель, – пояснил культовый служитель. – Он поможет тебе сесть в папирусную барку, чтобы ты смог пересечь воды Дуата и беспрепятственно достичь райской земли. Ибо именно там душа Гор-Нармера обрела своё вечное успокоение…

Аменхотеп, приняв чашу, бесстрашно осушил её. Его сознание слегка помутилось, и жрецы тотчас помогли ему улечься в саркофаг, накрыв затем неплотно прилегающей плитой из того же золотистого оникса. Почти сразу эфемерное тело Аменхотепа, саху, тронулось в путь к Загробному миру.

…Фараон стоял на папирусной лодке, пересекавшей воды Дуата. То обстоятельство, что он дышит полной грудью, несколько удивило его. «Где я? Неужели уже достиг царства Осириса?» Словно бы в подтверждение его мыслей из воды, прямо у бортов барки, вынырнули странные существа. Аменхотеп знал, что воды Дуата населены чудовищами, которые могут окончательно погубить душу умершего, и та никогда не достигнет Иару. Он растерялся, не зная, что предпринять дальше.

Жрецы Саккары обступили ритуальный саркофаг со всех сторон, в изголовье по-прежнему стоял Эйе. Они единодушно вознесли молитву Осирису, дабы тот поглотил водяных змей и избавил тем самым саху Аменхотепа от нападения чудовищ. Перечислив их имена – Кеста, Хапи, Дуамутеф, Кебексенуф, Маатефф, Херибекф, Херу-Хентианмаати[47], – жрецы начали молить древнего бога Саккару, чтобы тот защитил саху фараона от нападения огромного змея Ререка, обитающего в самой тёмной и глубокой части Дуата. Змей этот, имевший множество обличий, в том числе и Апофиса, мешал душам усопших следовать в Царство дня – в райские кущи Иару. Затем двор сердаба огласила очередная многоголосая молитва.

…Папирусная барка, перевозящая эфемерное тело Аменхотепа, благополучно миновала подземное царство Саккары и уже приближалась к подземному царству Ону, где отдыхали души блаженных. Аменхотеп воочию увидел всех трех богов этой области: Акхсесефа, Ремрера и Кемкена. Когда барка причалила к берегу, бог Рамрер, молча, протянул Аменхотепу волшебную пряжку Исиды[48], обладающую силой её крови и служащую пропуском в Иару. Барка снова устремилась по водам Дуата – в сторону райских кущ.

Наконец она причалила к суше, и Аменхотеп сошел на берег. Его взору предстала высокая стена из белого мрамора. Приняв решение пройтись вдоль неё, он достиг вскоре золотых врат, охраняемых огромного роста стражником с головой льва. Грозный страж преградил путь незваному гостю секирой. Аменхотеп, не растерявшись, протянул ему пряжку Исиды. Тот мгновенно отстранился, пропустив тем самым фараона в легендарные сады.

Не успел Аменхотеп миновать ворота, как его ослепили яркие лучи солнца. Он увидел множество людей, облачённых в ярко-жёлтые туники. Кто-то прохаживался между смоковницами, наслаждаясь спелыми плодами; кто-то, сидя в тени деревьев, играл на арфе; молодые женщины, наслаждались музыкой и танцевали.

Аменхотеп увидел дорожку, выложенную белым мрамором и решительно направился по ней, надеясь, среди обретших вечный покой и наслаждение, найти Гор-Нармера. Задача была не из лёгких. Ему попались на глаза несколько шумных детских стаек, предававшихся своим играм; затем небольшие озёра с водой, прозрачной, словно слеза – в них купались обнажённые женщины, юные девушки и совсем ещё девочки – все они были прекрасны. Аменхотеп с трудом удержался от соблазна погрузиться в прозрачные воды одного из озёр. Он с сожалением вздохнул и продолжил свой путь…

Пройдя ещё немного, перед взором Аменхотепа предстали белоснежные портики, увитые диковинными травами, перемежаясь с ярко-красными цветами. Фараон не удержался и, приблизившись к одному из портиков, дотронулся до самого крупного цветка, тот издал нежный звон, словно серебряный колокольчик, распространяя терпкий дурманящий аромат. Аменхотеп с наслаждением вдохнул его и почти забыл: зачем он проделал столь опасное путешествие.

– Ты из мира живых, не так ли? – раздался за его спиной мелодичный голос.

Фараон оглянулся: перед ним стояла женщина, облаченная в ослепительно белый хитон, подпоясанный золотым поясом. Ее шею и запястья украшали массивные украшения, усыпанные драгоценными камнями, а голову – корона-атеф, увенчанная уреей.

Аменхотеп догадался: перед ним – Нефтида, дочь божественного Ра и единокровная сестра Осириса. Он почтительно поклонился и подтвердил:

– О да, божественная Нефтида! Ты совершенно права: я действительно пришел из мира живых.

– Что же ты ищешь в наших райских садах? – осведомилась она.

– Совета Гор-Нармера, – без обиняков признался фараон.

– О! Потомок Гора был мудрым правителем, – одобрительно кивнула богиня. – Я провожу тебя к нему. Следуй за мной.

– Благодарю тебя, о, божественная Нефтида!

Аменхотеп покорно следовал за Нефтидой. Путь был неблизким, один пейзаж сменялся другим, все они были прекрасны. Фараон видел множество счастливых людей, а точнее – саху, ибо их физическую сущность, хат, давно охватил тлен (если они, конечно, при жизни не были знатными людьми или фараонами, тела которых бальзамировали).

Наконец Нефтида и Аменхотеп вошли в город фараонов. Аменхотеп задумался: «Интересно, каким по счету правителем Египта являюсь я? Вероятно, семьдесят третьим[49]… Значит, в городе фараонов должны обитать порядка семидесяти двух саху бывших властителей священной земли Та-Кемет…»

– Мы пришли… Саху Гор-Нармера обитает здесь, – прервала Нефтида размышления Аменхотепа, указывая божественным перстом на небольшой дворец, облицованный бледно-розовыми мраморными плитами.

Благодарно поклонившись в ответ, Аменхотеп направился к распахнутым створкам ворот. И вновь перед ним, словно из небытия, возник стражник, пропустивший его во дворец только по предъявлении «пропуска» в виде пряжки Исиды.

Первое, что увидел фараон, едва оказавшись на территории дворца, – огромный зал с множеством колонн, увитых гирляндами цветов. Впереди блеснула водная гладь – по всей видимости, бассейн. Аменхотеп инстинктивно направился к нему. Мимо «гостя» прошли слуги, спешившие по своим делам и не выказавшие ни малейшего удивления по поводу его появлению.

Достигнув бассейна, Аменхотеп понял, что принял правильное решение: Гор-Нармер прямо в воде предавался плотским утехам с одной из молоденьких наложниц… Ещё несколько юных, совершенно обнаженных прелестниц возлежали около бассейна, наслаждаясь вином и фруктами.

Тем временем Гор-Нармер, не обращая на непрошеного гостя ровно никакого внимания, продолжал ласкать наложницу. При виде столь будоражащих кровь картин сладострастия Аменхотеп испытал невольное, но вполне закономерное возбуждение. Уловив его потаённое желание, к нему тотчас приблизились две прелестницы – из тех, что возлежали около бассейна, – и фараон отчетливо ощутил на себе сначала прикосновение их рук, а затем и губ. Сознание медленно, но верно начало ускользать…

Очнувшись от полусна-полуяви, Аменхотеп обнаружил, что покоится на мягком ложе среди тех самых юных прелестниц, увлекших его в райские кущи блаженства, а теперь – утомленно отдыхающих, и к тому же совершенно нагой. Неожиданно перед ним появился прислужник и протянул ярко-жёлтый хитон, точно такой же, что носили все обитатели Иару.

Аменхотеп облачился и – не без сожаления – покинул «райское» ложе.

– Следуйте за мной. Господин Гор-Нармер ждёт вас, – промолвил, наконец, прислужник.

Фараон безропотно последовал за ним по галерее, украшенной изображениями царственных кобр.

* * *

Гор-Нармер восседал на кресле с высокой спинкой, отделанной серебряными пластинами. Завидев Аменхотепа, он приглашающим жестом указал на стоявшее подле него точно такое же кресло, подчеркивая тем самым, что оба они – фараоны, независимо от того, где находятся в данный момент их саху и хат.

– Приветствую тебя, сын Тутмоса IV! – Заметив удивление в глазах гостя, Гор-Нармер продолжил: – Ты поражен, что мне известно твое имя? О, недаром я слыву мудрейшим из мудрецов! К тому же твой отец некогда посещал райские кущи Иару, а по сравнению с тем периодом, что обитаю здесь я, поверь, это было не так уж и давно. Помнится, твой предок появился в самый разгар пира фараонов. Ты очень похож на отца.

Аменхотеп поклонился:

– Я горжусь сходством с отцом. Моё имя – Аменхотеп.

– Так с какой же целью ты совершил столь опасное путешествие в мир мёртвых, Аменхотеп? – перешёл к делу Гор-Нармер.

– Я опасаюсь за свою власть, – признался, не лукавя, гость. – Вот уже десять лет я живу в страхе, ожидая коварного удара заговорщиков…

– Тяжело править огромной территорией Та-Кемет без верных помощников и в окружении предателей, – со знанием дела изрек Гор-Нармер. – Подозреваешь ли ты кого-то конкретно?

– О, да, мудрейший! Верховного жреца Ранеба. Он мнит себя равным мне, фараону! До меня дошли слухи, что он нашел в Абидосе, в храме «Миллионов лет», древний свиток, якобы подтверждающий его происхождение от Шемсу-Гора, спасшего, как известно, жизнь самому Гору, и присвоил его!

– Такой свиток действительно существует, – подтвердил Гор-Нармер. – Но разве он остался без пригляда хранителей – потомков помощников Гора?

– Они мертвы стараниями Ранеба… – скорбно пояснил Аменхотеп. – Он подкупает моих сегеров и сановников, а те на Священный советах требуют всё больших привилегий для храмов, в том числе и налоговых послаблений. Скоро моя казна опустеет, ибо храмы владеют обширными землями в Та-Кемет. Хоть я и считаюсь Верховным жрецом Египта, по сути своей – я не имею положенной мне по статусу духовной власти. Как ни прискорбно признаться, она принадлежит Ранебу!

Гор-Нармер нахмурился:

– Судя по всему, этот человек представляет серьезную угрозу для трона…

– Скажи, о, великий, как бы ты поступил на моём месте?!

Губы Гор-Нармера тронула лёгкая улыбка:

– Раз уж ты решился на ритуал хеб-седа, значит, хорошо изучил тексты древних папирусов, повествующие о деяниях фараонов. Да, я действительно, если помнишь из свитков, подозревал своего Верховного жреца в измене. Когда, в свете произошедших чуть позже событий, мои опасения подтвердились, мне не оставалось ничего другого, как казнить его.

– Но… Вряд ли я могу так же поступить с Ранебом – в его руках сосредоточены огромные силы и средства. Я даже не уверен, что мне удастся схватить его, – потупил взор Аменхотеп.

– Не стоит силой извлекать шакала из его логова. Это трата времени, надо выманить его, положив перед норой приманку… – Гор-Нармер многозначительно посмотрел на гостя. – Собери только советников и высших сановников, потребуй обложить храмы новыми налогами и чем больше будут налоги, тем лучше. Если «верные слуги» подкуплены Ранебом, они не согласятся на такой шаг, и твои намерения непременно станут известны Верховному жрецу. Он поймёт, что ты хочешь ограничить власть жрецов. И вот тогда… – Гор-Нармер замолк и прикрыл глаза.

– Что – тогда?.. – Аменхотеп, выдержав должную паузу, осмелился побеспокоить ушедшего в себя мудреца.

– Тогда тебе надо опасаться Апофиса… – едва ли не зловеще прошептал Гор-Нармер, открывая глаза.

– Апофиса?! – фараон искренне удивился, ибо не в силах был понять, каким образом страшный змей из подводно-подземного царства может оказаться в мире живых людей.

– Ты не ослышался – именно Апофиса. – Подтвердил Гор-Нармер и устало добавил: – А теперь ты можешь посетить дворец своего отца. Если хочешь, я провожу тебя…

Аменхотеп растерялся: отправляя его в Иару, Эйе и жрецы Саккары ни словом не обмолвились, что он может встретить здесь саху своего отца.

– Нет, нет, благодарю тебя, о, великий, но мне пора уже возвращаться!..

Гор-Нармер понимающе кивнул.

* * *

Солнце давно скрылось за горизонтом. Как только Атум передаст свои права Хепри, на земле вступит в силу новый день.

Жрецы, стоя подле золотисто-ониксового саркофага во дворе сердаба, продолжали истово молиться:

– Апофис, ты – страж тайных врат Дуата, что на челе Геба, бога земли, рядом с чашей весов великого Ра. На чашу сию Ра день за днём кладет Правду и Истину. Вооружившись истиной, саху Небмаатра Менеса Аменхотепа III Гехеммута, прошедшее сквозь землю, пусть же вернется в Мир живых! Да будет воля твоя, Осирис, чтобы саху названного человека беспрепятственно прошла через ворота Дуата обратно, и чтобы он продолжил свой земной путь, достигнув преклонного возраста! Да будет так!

Завершив молитву, жрецы аккуратно сдвинули покрывавшую саркофаг плиту в сторону. Свет масляных ламп, в изобилии расставленных по всему шатру, осветил тело фараона. Тот был бледен, словно полотно. Главный жрец разомкнул губы Аменхотепа золотой ложечкой и поднёс к ним сосуд с лебединым горлышком, на котором был изображён иероглиф «возвращение».

Остальные жрецы замерли, с напряжением вглядываясь в лицо фараона: возвращение из Дуата в Мир живых происходило мучительно медленно. Наконец владыка Египта открыл глаза.

– С возвращением, о, мой повелитель! – первым радостно воскликнул Эйе.

Жрецы услужливо помогли фараону покинуть «ритуальное ложе». Когда свет масляных ламп осветил Аменхотепа в полный рост, они замерли в недоумении, быстро сменившимся благоговейным и священным трепетом – фараон «воскрес из мёртвых» не в прежнем ритуальном одеянии, а в ярко-жёлтом хитоне Иару.

Глава 3

Многочисленные соглядаи Ранеба донесли своему господину: фараон не посещал храм Птаха и таинственным образом покинул город. И никто не знает: куда именно направился Аменхотеп.

Ранеб, как умудрённый жизненным опытом царедворец и служитель культа, тотчас почувствовал приближение опасности. Он догадался: фараон направился в Саккару, город мёртвых. Но для чего? Неужели для свершения ритуала хед-себ?

…По окончании священного ритуала фараон поведал Эйе о том, что видел в Дуате, и о предупреждении Гора-Нармера. Эйе искренне удивился: каким образом Апофис, обитатель вод загробного мира, может навредить фараону в земной жизни? Однако, поразмыслив, решил судьбу не искушать, а предпринять на всякий случай действенные «защитные» меры.

Именно поэтому сразу по прибытии в Инебу-Хедж жрец удалился в храм Осириса и уединился в небольшой комнате, заставленной полками исключительно со священными свитками и текущими записями о собираемых налогах, строго-настрого запретив всем беспокоить его.

Желая предотвратить угрозу, которая может исходить от коварного змея, Эйе быстро изготовил из воска небольшую фигурку демона Апофиса, после чего развёл в серебряной чаше огонь и бросил её туда. Наблюдая, как очистительное пламя пожирает воск, превращая его в бесформенную массу, начал торжественным голосом читать молитву:

– Приветствую тебя, тварь из воска! Ты, которая уползает во тьму… ты, которая утаскивает своих жертв во тьму и уничтожает их. Ты, живущая за счет слабых и беспомощных! Пусть же ни я, ни фараон Аменхотеп никогда не станем беспомощными пред тобой и никогда не будем повержены тобой! И яд твой никогда не проникнет в члены наши. Я – бог Атум, что находится в передней части Нут (неба)! Меня и фараона защищает сила, которая остается со всеми богами на вечные времена – божественная сила с прародины Та-Урсы![50]

Закончив молитву, Эйе развернул кусок папируса и, окунув кисточку в чёрную краску, изобразил на нём виньетку, где воин, олицетворявший Аменхотепа, копьём пронзал демона-змея. Аналогичных виньеток жрец нарисовал ровно семь.

После проведённого действа Эйе отправился в покои фараона, где аккуратно развесил виньетки на стенах, дабы те охраняли своего господина от ночных посягательств демона.

Действительно, демон не раз приходил по ночам к Аменхотепу, но так не смог завладеть, ни его разумом, ни душой. Виньетки и молитва Эйе оказались весьма действенными.

Демона же вызывал Ранеб в своём тайном святилище. Но прежде он, переодевшись горожанином, посетил торговую площадь, где можно было купить всё, что угодно, в том числе и змей, из которых лекари изготавливали различные снадобья. Ранеб купил змей, которых умелые змееловы-псилы добывали в бескрайней пустыне, и принёс их в дар Апофису. Несмотря на то, что демон сам имел обличие змея, по преданиям он более всего предпочитал жертвоприношения в виде своих земных сородичей. Никто из жрецов уже не помнил: почему именно перед изваянием Апофиса обезглавливали змей. Смысл этого ритуала затерялся в глубине веков…

* * *

Через несколько дней Аменхотеп собрал государственный совет, умышленно не сообщив об этом Верховному жрецу Ранебу. На совете присутствовали лишь эрпатор, чати Хану, первый и второй советники, главный писарь, хранитель печати, хранитель казны да с десяток важных сановников. Следуя совету мудрого Гора-Нармера, фараон ближе к концу заседания провозгласил:

– Во благо священной земли Та-Кемет считаю необходимым многократно увеличить храмовые подати в казну Инебу-Хеджа!

Ответом Аменхотепу послужила мёртвая тишина. Он обвёл присутствующих цепким взглядом, но прочесть по выражению лиц царедворцев их тайные мысли так и не смог. Тогда владыка Египта перешёл к более решительным действиям.

– В первую очередь хотелось бы выслушать твоё мнение, Мемес! – обратился он непосредственно к первому советнику.

Тот, явно замявшись, уклончиво промямлил:

– Право, о, солнцеподобный, я затрудняюсь с ответом. Боюсь, сия мера может повлечь недовольство со стороны настоятелей крупных храмов и влиятельных жрецов… Хотя, с другой стороны, государственная казна пустеет с каждым днем…

Резко взмахнув плетью, сжимаемой в левой руке в качестве символа власти, и столь же резко опустив ее, фараон объявил вердикт:

– Я воспринимаю твой ответ как непростительную нерешительность!

– О нет! – с жаром воскликнул хитрый Мемес. – Я просто не договорил, о, солнцеподобный! Конечно же, я полностью разделяю ваше мнение!

Аменхотеп удовлетворенно кивнул: не хватало ещё, чтобы первый советник, чья дочь была женой самого эрпатора, осмелился бы ему прилюдно перечить! Подобная дерзость могла бы стоить Мемесу и всему его семейству отлучения от двора.

– А что скажет мне хранитель казны? – обернулся фараон к следующему чиновнику.

Тот почтительно поклонился и веско произнес.

– Весьма своевременное решение, о, солнцеподобный! К сожалению, казна истощена. Несмотря на последние урожайные годы, и мир, царящий на землях Та-Кемет, она пополняется крайне скудно. Содержание войска, маджаев и гвардии Мефри требует денег. И это не говоря уже о дворах божественной царицы Теи, великолепных Сатамон, Бакетамон, эрпатора и Нитоприс, Эхнотепа и его жён…

Очередным взмахом плети фараон дал понять, что на этом хранитель казны может закончить свою речь, и снова обвёл пристальным взором присутствующих на совете царедворцев…

– Хочу теперь выслушать тебя, Аджеб! – Аменхотеп указал плетью в сторону второго советника, пользующегося при дворе влиянием не меньшим, нежели Мемес.

– Считаю ваше решение, о, наше солнце, несколько поспешным, ибо оно может повлечь за собой катастрофические последствия, – высказался тот, ни на секунду не замешкавшись с ответом.

– Разве?! – змеевидные брови фараона медленно поползли вверх. – И какая катастрофа, по твоему мнению, соизмерима с пустой государственной казной? Вот если мне не на что будет содержать армию, тогда нападение на Египет любого, даже самого маломощного врага может действительно вылиться в катастрофу! Причём для всех нас! Или, может быть, ты, Аджеб, готов выплатить жалование войскам, охраняющим восточные рубежи моего царства от нападения коварных гиксосов[51], из собственных сбережений? Или ты просто забыл, что когда-то они уже воцарялись на землях Нижнего Египта, причём почти на полтора столетия? А ведь чтобы изгнать их и вернуть Египту былое величие, моему пращуру, фараону Яхмосу, пришлось ох как нелегко! – Ноздри Аменхотепа раздувались столь гневно, а глаза сверкали столь грозно, что все присутствующие внутренне съёжились от страха.

Аджеб же, дождавшись в речи повелителя короткой паузы и виновато потупившись, упрямо повторил:

– И, тем не менее, о, солнцеподобный, я считаю ваше сегодняшнее предложение преждевременным…

К безмерному удивлению царедворцев, от недавнего гнева Аменхотепа и следа не осталось. Напротив, он теперь взирал на Аджеба с неподдельным интересом. Сам же в это время думал: «Видимо, Аджеб – из числа сторонников Ранеба. Наверняка, уже давно подкуплен Верховным жрецом – иначе, отчего бы ему столь рьяно защищать его интересы? Скорее всего, именно Аджеб и сообщит Ранебу обо всех мнениях, прозвучавших на сегодняшнем совете…»

– Позволь мне высказаться, солнцеподобный! – раздался голос Тутмоса.

Оторвавшись от размышлений, фараон милостиво кивнул.

– Говори, эрпатор.

– Ни для кого не секрет, – поклонившись отцу и присутствующим, начал Тутмос, – что служители храмов обрели в последнее время огромную власть. Уже даже Солнечный Гор, наш фараон, не может считать себя Верховным служителем культа Ра, ибо жрецы фактически лишили его такой возможности. И, думаете, каким образом?! – По залу пробежал ропот. – Я вам отвечу: в сокровищницах храмов хранятся несметные богатства, которые пополнялись столетиями, и жрецы мнят себя теперь равными богам! Более того, именно благодаря этим сокровищам они властвуют над душами египтян, поскольку, в случае надобности, всегда могут купить их преданность! Я считаю, что в самые кратчайшие сроки следует провести ревизию храмовых земель и все обнаруженные излишки объявить собственностью казны.

Аджеб и несколько сановников переглянулись и явно занервничали: похоже, последние слова эрпатора окончательно вывели их из равновесия. Верный фараону чати Хану, стоя чуть в стороне от остальных, внимательно наблюдал за происходившем в зале и, судя по всему, давно уже определил, кого из чиновников уверенно можно отнести к сторонникам Верховного жреца.

Начавшееся рано утром заседание государственного совета продлилось до полудня, после чего фараон объявил о его окончании и распустил чиновников. Сам же отправил слугу за Эйе.

* * *

Эйе с самого утра пребывал в волнении: чем закончится государственный совет? Примут ли советники и чиновники предложение фараона? Распознает ли повелитель сторонников Ранеба? Не в силах унять нарастающие тревогу и беспокойство, жрец распластался подле священного алтаря, и в тиши храма зазвучала его молитва Осирису о снисхождении и помощи фараону:

– О, великий Осирис, потомок могущественного Ра! О, повелитель царства мертвых! Помоги фараону Аменхотепу! Ибо тебе как никому другому ведомо, что такое предательство… Не дай предателю Ранебу сохранить и упрочить и без того огромную власть над соотечественниками!..

Слуга фараона, войдя в священный зал и увидев распластавшегося ниц жреца, робко произнес:

– Прости меня за вторжение, о, жрец! Фараон желает видеть тебя…

Эйе встрепенулся, поднял голову и спросил с придыханием:

– Совет завершился?

– Да. Я видел, что все вельможи покинули зал, в котором обычно проходят заседания советов.

– Хорошо, можешь возвращаться во дворец, – сказал жрец, успокаиваясь и поднимаясь с пола. – Передай владыке, что я скоро прибуду к нему.

Юноша невольно ощутил преклонение перед этим сильным и умным человеком. Слуга был достаточно смышлёным пареньком, ничто не ускользало от его цепкого взгляда и чутких ушей: часто во дворце до него долетали обрывки фраз, небрежно брошенных царедворцами. Многие из них прочили Эйе, жрецу Осириса, огромную власть и безграничное доверие фараона.

Да уже то, сколь ловко Эйе устроил брак своей дочери, красавицы Нефертити, с младшим сыном фараона, наглядно свидетельствовало о его дальновидности, предприимчивости и недюжинных способностях.

Слуга почтительно поклонился жрецу и нехотя покинул прохладу храма, сменившуюся за его стенами душной жарой Инебу-Хеджа.

* * *

Эйе сменил тунику, нацепил сверху массивное золотое ожерелье, застегнул на руках золотые браслеты, усыпанные драгоценностями.

Храм Осириса находился сравнительно недалеко от дворца, но, дабы не проделывать весь путь пешком и не дышать раскаленным воздухом, жрец предпочел оправиться к фараону в паланкине, причём, как и подобает лицам его сана, в окружении небольшой свиты.

Слухи о том, что произошло на государственном совете, буквально переполняли дворец. Сановники собирались группами по несколько человек и бурно обменивались мнениями. Лишь немногие, напротив, предпочитали хранить молчание и ни коим образом не комментировать последние события: кто знает, чья чаша весов перевесит в скором будущем? А за излишнюю разговорчивость можно, как известно, поплатиться не только своим положением при дворе…

Когда Эйе появился в центральной галерее, ведущей от дворцовых ворот, царедворцы, наслаждавшиеся её прохладой и приятной беседой, моментально притихли. Сам же жрец не обратил на них ровно никакого внимания: молча, прошествовав мимо с гордым и независимым видом. Стоило, однако, ему скрыться во внутренних дворцовых покоях, как вельможи вновь оживились. Переключившись, правда, уже на другую тему: неужели фараон вызвал Эйе, чтобы в приватном порядке обсудить с ним итоги государственного совета?

Эйе застал фараона восседавшим на стуле с высокой резной спинкой за рабочим столом. За спиной его маячили юный нубиец с опахалом и писарь (он же – хранитель печати). При появлении жреца Аменхотеп повелел обоим удалиться, гостю же жестом предложил занять место напротив. Жрец поклонился и неспешно расположился на указанном стуле: высокая спинка показалась ему весьма неудобной.

Неожиданно фараону вспомнились слова жены Теи: «Эйе умен и прозорлив. Думаю, ему можно доверять… Да и Нефертити, эта хрупкая кошечка, похожая на статуэтку из золотистого оникса с алтаря богини Баст, вся в него. Вот увидишь: она ещё себя проявит! С лучшей, разумеется, стороны… Её сестра Мутнеджмет тоже не столь проста, какой кажется поначалу. Вместе со своим мужем Хоренхебом[52], Хранителем гардероба нашего младшего сына, они мало говорят, зато внимательно слушают…»

– На сегодняшнем совете было принято решение передать часть храмовых земель казне. А также увеличить размер взимаемых с храмов податей, – без долгих предисловий приступил Аменхотеп к изложению сути дела. – Второй советник Аджеб и несколько менее высокопоставленных сановников недвусмысленно выказали свои опасения по поводу принятого решения. Выражаясь точнее, они явно были настроены против него…

– Что конкретно беспокоит тебя, о, Солнечный Гор? – вкрадчиво поинтересовался Эйе. – Решение уже принято, к тому же тебе удалось выявить в своём окружении приспешников Ранеба. Думаю, теперь дело за Хану и Джером: уж они-то найдут для изменников место в темнице…

– О да, благо они того заслуживают. Особенно, на мой взгляд, второй советник Аджеб. Столько лет я доверял ему, а он!.. Жалкое подобие Сета! – Найдя в себе силы сдержать захлестнувший его гнев, фараон продолжил уже спокойнее: – Я хотел обсудить с тобой, Эйе, отнюдь не участь приспешников Ранеба. Меня более беспокоят возможные последствия сегодняшнего решения. Сам знаешь: власть Ранеба над умами и душами египтян слишком велика…

– Но, мой повелитель, мне известно также, что твой дворец надежно охраняется гвардией Мефри и преданными тебе маджаями, – успокоил Аменхотепа жрец.

– В этом я с тобой согласен – Джер умеет подбирать телохранителей…

– Даже если жрецы начнут подстрекать народ к неповиновению, любые волнения можно будет пресечь даже с помощью одних только городских стражников.

– Ранеб, словно ядовитый паук, опутал Инебу-Хедж липкой паутиной лжи и предательства. Его люди – всюду! Не понимаю причины их преданности Верховному жрецу Атума! Неужели уже всем известно об абидосском свитке?..

– Не исключено, что с помощью многочисленных приспешников Ранеб и впрямь усиленно распространяет слухи о своей принадлежности к роду Удиму, предводителя Шемсу-Гор. Однако меня смущает другое: всем известно, что Удиму – не бог! Он всего лишь возглавлял войско божественного Гора и потому считался его правой рукой!

– Я уже отдал приказ тщательно изучить все хранящиеся в дворцовой библиотеке свитки, касающиеся Гора и его наследников. Таковых, увы, оказалось немного. Но в одном из них упоминался некий Удиму, которого божественный Гор считал своим… сыном от земной женщины, имя которой растворилось в веках.

Слова фараона озадачили жреца. «Неужели в жилах Ранеба и впрямь течёт божественная кровь?! – задумался он. – Тогда противостояние фараона и Верховного жреца будет жестоким…»

* * *

Разговор фараона и верного жреца прервал визит Мемеса. Первый советник явился с просьбой подписать и скрепить печатью ряд важных государственных бумаг. Эйе скромно удалился, ведь он всего лишь верховный жрец храма Осириса и отец блистательной Нефертити.

Фараон подписал бумаги, хранитель печати скрепил их государственной печатью.

– Позволь заметить, солнцеподобный, что Эйе не так прост, как кажется… – произнёс вкрадчиво Мемес.

Фараон воззрился на него с удивлением:

– Ты осмеливаешься давать мне советы, даже если я тебя о том не просил?!

Советник, крепко сжимая в руках документы, подобострастно склонился:

– О, мой повелитель, не гневайся! Я никогда не решился бы на подобную дерзость, но, на мой взгляд, ты напрасно приблизил к себе этого жреца… Что, если он тайно служит Ранебу? А что, если он согласился на брак Нефертити с Эхнотепом лишь ради того, чтобы усыпить твою бдительность?

Фараон почувствовал, что из глубины души волнами поднимается ярость. Он уже собирался обрушить её на Мемеса, как вдруг отчего-то передумал.

– Я хочу остаться один. Мне надо кое над чем поразмыслить, – небрежно бросил он советнику, и тот, беспрестанно кланяясь, поспешил скрыться за дверью кабинета.

* * *

Опасения советника Мемеса по поводу «дружбы» Аменхотепа с жрецом Эйе были отнюдь не беспочвенны: Ранеба и его почти безграничной власти он боялся пуще, чем царственного гнева. Во всяком случае, до него не единожды уже доходили слухи, сколь жестоко Ранеб расправлялся с неугодными ему жрецами. Особенно с теми, что тайно поклоняются новому богу Атону[53] – воплощению бога Ра в солнечном диске. Из рассказов надежных людей Мемес знал, какому изощрённому допросу Ранеб подверг одного из жрецов Амарны, обвинённого им в поклонении культу единого бога Атона – культу, фактически отрицавшему общепринятую эннаду египетских богов. Так чего, спрашивается, стоит столь могущественному и жестокому человеку, как Ранеб, усыпить бдительность фараона, «подсунув» ему в качестве мнимого союзника Эйе, служителя Осириса, и обрести тем самым в стане «врага» надёжные глаза и уши?..

Ранеб же в те самые минуты, когда Солнечный Гор беседовал с Эйе, встретился в тайной храмовой комнате с Аджебом, вторым советником фараона. Выслушав подробный отчёт Аджеба о заседании государственного совета, Верховный жрец возмутился:

– Почему никто не предупредил меня о совете?! Это неслыханно! Фараон Тутмос IV, пребывающий ныне в царстве Осириса, никогда не позволял себе подобного пренебрежения по отношению ко мне! А его сын… – Ранеб буквально задыхался от душившей его ярости, – а его сын не только не известил меня о дате заседания совета, но ещё и решил покуситься на самое святое – на храмы! Разве не известно каждому египтянину с рождения, что храм – это обиталище богов?! А раз так, значит, и имущество храмов принадлежит богам! Аменхотеп – вероотступник!!!

Аджеб вздрогнул, испугавшись, что ситуация в стране теперь в любой момент может выйти из-под контроля, и тогда ненависть Ранеба к фараону и его стремление к единоличной власти обернутся тяжёлыми и непредсказуемыми последствиями как для Инебу-Хеджа, так и для всего Египта.

Ранеб не заметил ни страха, ни смятения советника: все его мысли крутились сейчас исключительно вокруг Аменхотепа и выскочки Эйе, ловко втёршегося в доверие к фараону благодаря браку их детей.

– Что ещё нового произошло в Инебу-Хедже? – осведомился он у советника, усилием воли подавляя клокочущие в душе гнев и ненависть.

– В остальном всё по-прежнему, о, господин. Дворцовая жизнь течет преимущественно спокойно и размеренно, – осторожно ответил тот.

– Что ж, придется нарушить явно затянувшееся спокойствие обитателей… – зловеще произнес Ранеб. Затем извлек из навесного резного шкафчика увесистый кожаный мешочек с золотыми дебенами и протянул его собеседнику: – Вот, возьми… На подкуп городских стражников не скупись, но в первую очередь займись Джером, начальником дворцовой стражи…

– Я уже пробовал подкупить его, но, как вы знаете, безуспешно… – начал оправдываться второй советник, принимая мешочек.

– Всякий человек имеет свою цену! – отрезал Ранеб. – Значит, мало предлагал. А теперь оставь меня… Ступай!

Аджеб, отягощенный позвякивающей ношей, торопливо удалился.

Оставшись один, Ранеб погрузился в размышления: «Фараон явно добивается ограничения власти жрецов. Может, имеет смысл спровоцировать недовольство его действиями простого народа? Как правило, столь веский аргумент всегда оказывал нужное воздействие на власть… Но послужит ли предлогом для народных волнений повышение храмовых налогов? Вряд ли… А что, если… Что, если использовать в своих целях глашатая, который будет зачитывать указ фараона на центральной площади города? Уговорить его добавить к тексту указа несколько нужных мне строк, посулив за сию услугу весьма щедрое вознаграждение?..»

– Для начала навещу фараона, – вслух подвел итог своим размышлениям Ранеб. – Постараюсь убедить его отказаться от принятого на совете решения.

* * *

Появление паланкина Ранеба около дворцовых ворот произвело должное впечатление, если не сказать, замешательство у сановников и номархов, покидавших дворец и отправлявшихся в Инебу-Хедж по своим делам. Слухи во дворце распространялись с молниеносной быстротой, и почти все его обитатели и просители были так или иначе посвящены в решение государственного совета.

Паланкин одного из номархов практически столкнулся с паланкином Ранеба при выходе из ворот, отчего чиновник поспешил задёрнуть балдахин, дабы ненароком не обмолвиться с Верховным жрецом, коего он прекрасно знал.

Ранеб тотчас понял: номархи и сановники его избегают. Что же случилось? Возможно, Аджеб посвятил его не во все последние события, произошедшие во дворце…

Последовав через ворота, Ранеб покинул паланкин и обвёл цепким взглядом внутренний дворцовый двор. Несколько сановников, предававшихся беседе в одном из портиков, утопающем в цветах, сделали вид, что не заметили жреца. Тот был сильно уязвлен. Ещё вчера царедворцы заискивали перед ним, пытались угодить и словом, и делом. А теперь…

– Что ж, они все ещё пожалеют о своём поведении… – прошипел Ранеб, подобно змее, и направился к центральной галерее, ведущей непосредственно во дворец.

Галерея мгновенно опустела – ни у кого не возникло желания столкнуться с Верховным жрецом.

Стиснув зубы, Ранеб обратился к главному распорядителю двора с просьбой доложить фараону о его прибытии. Разумеется, распорядитель уже был наслышан о назревших переменах в отношениях фараона и Верховного жреца, но благоразумно не подал и вида. Ибо по опыту знал: сегодня царедворец в опале, а завтра налетевший вроде бы ниоткуда ветер перемен запросто перевернет всё с ног на голову…

– Я немедленно доложу о вашем визите солнцеподобному, – коротко ответил он и, вежливо поклонившись, исчез в дворцовых покоях.

Верховный жрец сосредоточился, желая взять себя в руки и ни в коем случае не выдать Аменхотепу ни своего волнения, ни наличия некоторой растерянности. Напротив, он рассчитывал предстать пред очами фараоном хозяином положения… Но как это сделать?…

Ранеб потерял счёт времени, обдумывая свой предстоящий разговор с Золотым Гором. Из состояния задумчивости его вывел раздавшийся рядом голос распорядителя:

– Следуйте за мной. Солнцеподобный ждёт вас.

Встрепенувшись, Ранеб проследовал за провожатым через приёмный зал и вскоре, миновав внутреннюю дворцовую галерею, оба достигли кабинета фараона.

Аменхотеп принял верховного жреца, сидя на золочёном кресле, которое в каждодневном обиходе заменяло ему трон. В руках он, как и положено, сжимал символы власти: урею и плеть. Его голову украшал клафт. Юный нубиец, стоя за креслом, равномерно обмахивал своего повелителя опахалом.

Ранеб поклонился, фараон поприветствовал нежданного гостя едва заметным кивком головы. Верховный жрец воспринял столь небрежный жест дурным знаком, не предвещающим ничего хорошего. Однако его решительного настроя от этого не убавилось: он не собирался сдавать позиций, с большим трудом завоёванных почти тридцать лет назад, ещё при Тутмосе IV.

– Позволь, о, солнцеподобный, поведать тебе о своём сне, – начал Ранеб издалека.

Фараон насторожился: за Верховным жрецом никогда не водилось славы прорицателя, наделенного даром предвидения. Тем не менее, милостиво произнес в ответ:

– Говори…

– Нынешней ночью я видел Апофиса, о, солнцеподобный. Голову змея-демона украшал клафт, а в пасти он держал урею и плеть… Я – не прорицатель, но могу с уверенностью сказать: сон не предвещает ничего хорошего. Он означает только одно: опасность.

Аменхотепа охватило волнение, граничащее с чувством страха: «Откуда Ранебу известно про Апофиса? Я же получил это предсказание без свидетелей! Уж не сам ли жрец вызывал демона-змея, дабы тот мучил меня по ночам?!» Вслух же, как можно равнодушнее произнес:

– Тогда советую обратиться к предсказателю Ур Текхенту, думаю, он найдет верное объяснение твоему сну.

Ранеб поклонился:

– Непременно последую твоему совету, о, Солнечный Гор. Ведь я искренне желаю тебе долголетия и процветания…

Однако фараон, почувствовав сочащийся из уст жреца яд, воспринял его последние слова как скрытую угрозу.

– Тогда не медли, ступай! – объявил Аменхотеп приказным тоном, давая понять, что аудиенция окончена.

Ранеб отвесил очередной смиренный поклон. «Что ж, раз фараон так и не позволил мне затронуть тему храмовых налогов, пусть теперь пребывает в смятении. Не сомневаюсь, мне удалось вселить в него страх перед неизвестностью», – мысленно злорадствовал он.

* * *

Стоило Верховному жрецу покинуть стены дворца, как Аменхотеп тотчас послал слугу за Эйе.

Явившись без промедления, служитель храма Осириса застал фараона крайне обеспокоенным. В первых же произнесённых им словах сквозили страх и неуверенность в себе:

– Я только что говорил с Ранебом… Он поведал, будто видел во сне Апофиса, облечённого всеми знаками верховной власти… Что это может означать, жрец?

– Думаю, только то, что Ранеб сам попытается вызвать змея, – поспешил успокоить владыку Эйе. – Не беспокойся понапрасну, солнцеподобный: ритуал, который я совершил с восковой фигуркой демона, очень сильный. Мое заклятие защитит тебя. Зато теперь мы оба точно знаем, что угроза Апофиса исходит именно от Ранеба. Собственно, я так и предполагал. О, божественный, Верховного жреца следует немедленно схватить и заключить под стражу! Поверь, это необходимо ради твоей же безопасности!

Аменхотеп колебался:

– Тем самым я могу подтолкнуть его сторонников к восстанию…

– Не думаю. Скорее всего, они испугаются, – возразил рассудительный Эйе.

– А если ты ошибаешься? Представь, во что тогда превратится Инебу-Хедж!

– И всё-таки, солнцеподобный, поверь мне на слово: настало время решительных действий!

– Ты прав, о, жрец, только… Обещай мне не торопить события!..

– Как пожелаешь, мой повелитель. Однако, если всё же надумаешь отдать Джеру приказ схватить Ранеба, постарайся сделать это не позднее завтрашнего утра. Дабы Верховный жрец не опередил тебя…

* * *

После ухода Эйе Аменхотеп погрузился в воспоминания почти тридцатилетней давности… Когда он был совсем ещё мальчишкой, его отец, фараон Тутмос IV, уже пытался однажды обуздать неуёмные аппетиты жрецов. Собрав во дворце Инебу-Хеджа жрецов из городов Ону, Авариса, Хемену, Амарны, Абидоса, Уасета, Напаты, Эдфу, Небехта, Асуана и острова Элефантина, он тогда не побоялся объявить им, что на треть увеличивает налоги, подлежащие отныне взиманию с храмов. Жрецы, разумеется, ответили ему бурным негодованием: сумма податей показалась им чрезмерно огромной. А уж Верховный жрец Инебу-Хеджа и вовсе пришел тогда в неописуемую ярость. Аменхотеп помнил до сих пор даже некоторые из его возмущенных выкриков-протестов: «Эти деньги не пойдут казне впрок! Фараон покушается на самое святое – на доход храмов! Боги не потерпят подобного произвола и обрушат на Египет все мыслимые и немыслимые несчастья!..»

Отец, помнится, тогда возразил, что деньги ему нужны на вооружение армии – иначе хетты в любой момент смогут напасть на Египет и поработить египтян на долгие годы, если не на века. Жрецы же, не желая расставаться со своими богатствами, так и не захотели выслушать его доводов.

Хитрый и дальновидный Ранеб служил в те времена всего лишь помощником Верховного жреца Инебу-Хеджа, однако именно поэтому достоверно знал, в каких именно храмах сокрыты несметные сокровища. Поэтому сразу по окончании совета явился к Тутмосу IV и выдал тайну местонахождении тайников Верховного жреца. В коих скопилось, по его расчетам, уже не менее ста тысяч талантов[54]. Тутмос пришел в неподдельные удивление и ярость одновременно, однако тотчас пообещал, что назначит Ранеба Верховным жрецом Инебу-Хеджа, если тот доставит во дворец хотя бы десять тысяч талантов.

Позднее отец рассказывал Аменхотепу, как по его приказу Ранеб привёл отряд личной гвардии фараона в храм Эннады египетских богов и уверенно указал местоположение всех тайников, устроенных под алтарями. Старый Верховный жрец, узнав о столь вопиющем факте предательства, проклял Ранеба, пообещав ему страшную мучительную смерть. После чего, схватившись за сердце, умер прямо у подножия статуи Атума.

Сразу вслед за этим Ранеб был объявлен Верховным жрецом Инебу-Хеджа, а Тутмос IV, благодаря обнаруженным с его помощью сокровищам, вооружил армию колесницами и благополучно разгромил армию хеттов.

И вот теперь, почти тридцать лет спустя, Ранеб угрожает ему, Аменхотепу – сыну фараона, приведшего его к власти! Что ж, видимо, таков закон жизни: одно совершенное предательство рождает впоследствии цепь аналогичных…

После долгих и мучительных размышлений Аменхотеп пришел к твёрдому решению: завтра утром он прикажет Джеру и его отряду верных маджаев арестовать Верховного жреца и заключить под стражу.

Глава 4

Вернувшись из кабинета в свои покои, Аменхотеп принял ароматическую ванну и с наслаждением возлёг на ложе. Сон, однако, долго не приходил: мешали события, воспоминания и сомнения последних дней…

Занавесь из тончайшего белоснежного хлопка отделяла его ложе от остального пространства покоев. В ногах, прямо на полу, разместились двое слуг, готовых немедленно выполнить любое повеление своего солнцеподобного господина. Поскольку ночь выдалась душной, в изголовье ложа стояли ещё и два юных нубийца, обмахивая фараона пышными опахалами из страусиных перьев.

Неожиданно дверь покоев распахнулась, и Аменхотеп ощутил нежный и возбуждающий аромат духов. Он догадался: вошла очередная девушка, присланная Теей, – время от времени жена «награждала» его какой-нибудь чаровницей из своей свиты для ночных любовных утех. Как мудрая и проницательная женщина, Тея сразу поняла, что после заседания государственного совета её божественным супругом овладело дурное настроение, поэтому решила пока воздержаться от самоличного посещения его спальни.

Сегодня царица прислала вместо себя Итмос – одну из самых прелестных девушек своей свиты. Итмос и впрямь была настолько хороша, что даже сам фараон не раз уже подумывал взять её в наложницы, но отчего-то всё не решался. Вероятно, потому что по-прежнему любил Тею и предпочитал её всем другим, пусть даже более юным и красивым женщинам. Тея же, прекрасно сознавая, что, согласно своему статусу, её солнцеподобный супруг вправе заиметь столько наложниц, сколько пожелает, благоразумно старалась ни к кому его не ревновать. Впрочем, сам Аменхотеп, надо отдать ему должное, на протяжении всей супружеской жизни не злоупотреблял этим правом.

Когда до слуха фараона донеслись первые звуки нежного позвякивания ножных браслетов, он ещё не определился окончательно, желает ли провести ночь в обществе юной обольстительницы или нет. Однако, после недолгих раздумий предложил-таки ей приблизиться к ложу.

Белоснежный полог тотчас откинулся, и взору Аменхотепа предстала неподражаемая Итмос.

– Я к твоим услугам, о, мой повелитель! – скромно произнесла девушка, опускаясь перед ложем на колени.

Аменхотеп с наслаждением вдохнул исходящий от её волос аромат духов.

– Ты пришла одна? – спросил он вдруг неожиданно даже для самого себя.

– О, да, солнцеподобный. Но если прикажешь, я приведу сюда ещё и прекрасных хетток с музыкантами. Мы развлечем тебя, о, божественный, и ты забудешь обо всех своих печалях! Мы усладим твой слух пением, а плоть укротим бесконечными ласками…

Голосок Итмос журчал столь мелодично и умиротворяюще, что Аменхотеп – вновь неожиданно для самого себя – согласно кивнул и коротко выдохнул:

– Веди!..

Итмос проворно поднялась с колен и скрылась за белоснежной хлопковой занавесью.

Несколькими минутами позже до слуха маджаев, охранявших покои фараона, донеслись музыка, восторженный смех и исполненные невыразимым счастьем возгласы фараона…

* * *

Маджаи, как обычно, несли круглосуточную службу на постах, разбросанных по всему дворцу, в том числе и у дверей покоев фараона. Джер, их непосредственный начальник, ежеутренне совершал обход постов.

– Да здравствует божественный Аменхотеп! – бодро произнес он, приблизившись к покоям Солнечного Гора.

Нубийцы, словно только что, очнувшись ото сна, вяло отрапортовали:

– Да дарует бог Татенен долгие годы нашему фараону!..

– Да поглотят скорпионы ваши гнилые внутренности! Вы что, спали на посту?! – взъярился Джер.

– Нет, нет, господин Джер… Сами не можем понять, отчего вдруг накатила такая слабость, – покаялся, опустив глаза, один из маджаев. – Прежде ничего подобного с нами никогда не случалось…

Джер собрался уж было изречь одну из своих любимых присказок – «Чтоб тебя бросили в яму с гремучими змеями!» или «Чтоб твое нутро выжрали шакалы, а останки растащили скарабеи!» – как вдруг почувствовал исходивший из царских покоев странный сладковатый запах. Интуитивно почувствовав неладное и рывком распахнув двери покоев Аменхотепа, он застыл на пороге как вкопанный: из статуэтки карлика Бэса, прикрепленной к противоположной от входа стене, струилась едва заметная струйка желтоватого дымка.

Один из слуг и несколько юных хетток-танцовщиц лежали неподалеку от изображения Бэса без признаков жизни: лица их были неестественно бледны, руки цеплялись неподвижными пальцами за горло, словно перед кончиной они боролись с удушьем.

– Измена!!! – возопил Джер, бросаясь к белоснежному пологу фараонова ложа.

Зрелище за пологом оказалось не менее страшным: лежавший на полу в обнимку с опахалом мертвенно-бледный нубиец, две обнаженные бездыханные хеттки на ложе, а между ними – сам фараон. Аменхотеп был ещё жив: судорожно вцепившись в собственное горло, он издавал нечленораздельные хрипы.

– Ко мне, маджаи!!! – ещё громче возопил Джер.

Трое мускулистых стражников, мгновенно примчавшихся на его зов, подхватили, словно тростинку, тело солнцеподобного Аменхотепа и понесли его прочь из смертельно опасной комнаты.

– Несите его на женскую половину дворца! К царице Тее! – крикнул им вслед Джер.

От громоподобного голоса начальника стражи проснулись все обитатели дворца. Первым прибежал, прямо в помятом ночном хитоне, первый советник Мемес, за ним семенил казначей.

– Что за шум, Джер? Мне померещилось или и впрямь во дворце прозвучало слово «измена»?! – затараторил, едва справляясь с одышкой, Мемес.

– Не померещилось, – коротко буркнул в ответ Джер и тут же вновь прокричал во всю мощь своих легких: – Приведите немедленно Пента!

– Я здесь, – раздался рядом заспанно-встревоженный голос только что прибывшего дворцового врачевателя. – Что случилось, Джер? Наш солнцеподобный неожиданно занемог?..

– Если ты сию же минуту не поможешь нашему солнцеподобному, то занеможешь сам! – рявкнул Джер и, подхватив не до конца ещё проснувшегося лекаря под руку, бесцеремонно поволок его в сторону покоев царицы. Напоследок же, дабы избежать преждевременной паники, оглянулся и приказал всем зевакам немедленно удалиться от покоев фараона и сохранять спокойствие. – И, главное, держать язык за зубами! – устрашающе зыркнул он очами на прощание.

* * *

Пока врачеватель хлопотал и суетился, пытаясь вернуть фараона к жизни, Джер и чати Хану наведались в царственные покои. Они принялись внимательно изучать фигурку Бэса. Из ноздрей божка продолжал сочиться едва заметный сладковатый дымок, заставлявший даже их, сильных и закаленных в боях воинов, время от времени натужно откашливаться. Посовещавшись, они вызвали каменщиков, возводивших конюшню на заднем дворе дворца, и приказали им кирками взломать стену.

Тутмос, как главный наследник (а за закрытыми дверями царедворцы вовсю уже шептались, что в случае смерти фараона трон займет именно он) неотлучно находился при отце. Пент делал всё возможное…

Тея тоже ни на минуту не отходила от мужа, едва сдерживая рыдания, готовые вот-вот вырваться из ее груди. Тутмос, удрученный тяжелым состоянием отца и невыразимым отчаянием матери, вскоре не выдержал и покинул покои, предварительно мысленно сотворив молитву Исиде, дабы та вернула отцу его жизненную силу Ка.

Единственным, кто чувствовал себя в данный момент распрекрасно, был Эхнотеп. Разумеется, он выказал надлежащее случаю беспокойство относительно состояния отца, но тотчас вместе с Нефертити удалился в свои покои, мысленно рассуждая по дороге, что если отец всё-таки умрет, то расправиться с братом ему будет гораздо проще. И тогда он займет, наконец, вожделенный трон и объявит свою любимую Нефертити царицей.

* * *

Тутмос вошел в покои фараона в тот самый момент, когда каменщики, ловко орудуя привычным для них инструментом – кирками, уже крушили стену.

– Что здесь происходит? – недоумевая, обратился он к Джеру и Хану, контролирующими ход работ.

– Из стены сочится подозрительный дым, – пояснил Джер. – Который, как я подозреваю, и послужил причиной смерти слуг и танцовщиц и отравления фараона.

Каменщики меж тем аккуратно пробили стену именно в том месте, где минутами ранее красовался Бэс, хранитель очага. К вящему своему удивлению, все присутствующие увидели за стеной некую полость, и исходящий из неё смертельный сладковатый запах усилился.

– Никогда не подозревал, что за этой стеной располагается ещё одно помещение! – в изумлении воскликнул эрпатор. – Необходимо срочно его обследовать! Если наши поиски увенчаются успехом, мы сможем добраться и до злоумышленника, сумевшего туда проникнуть! Возможно, где-то есть потайной ход!

Джер и Хану полностью согласились с эрпатором.

Чати приказал принести факелы, затем снял с головы платок, смочил его в стоявшем на столе кувшине с вином, обмотал лицо и первым бесстрашно ступил в образовавшийся в стене пролом. Джер и Тутмос последовали его примеру. Правда, поскольку у эрпатора не имелось назатыльного платка, ему пришлось с помощью острого меча отхватить кусок ткани от царского покрывала, после чего, смочив его в вине, прикрыть им нос и рот, дабы не надышаться ядовитым газом.

Как только свет факелов осветил полость, находящуюся за стеной, в глаза преданных сегеров и эрпатора бросился в первую очередь высокий глиняный кувшин, в горлышко которого были вставлены длинные палочки, по виду напоминающие ароматизированные. Палочки всё ещё дымились, распространяя вокруг себя смертельный аромат.

Эрпатор приказал одному из маджаев залить злосчастный кувшин водой, а сам вместе с чати, Джером и двумя маджаями, освещающими темноту тайного хода факелами, отправился дальше. По узкому мрачному коридору небольшой отряд храбрецов проследовал мимо покоев казначея, отчетливо расслышав каждое слово, сказанное чиновником, затем – последовательно – мимо покоев Теи, Нитоприс, наложниц Эхнотепа и, наконец, покоев самого эрпатора.

Тутмос невольно с ужасом осознал, что тот, кто пользуется этим тайным ходом, всегда пребывает в курсе всего, что происходит во дворце. И этот некто, наверняка, постоянно подслушивает разговоры обитателей дворца при помощи слуховых трубочек, встроенных в стены, либо подглядывает в специальные глазки, которые с обратной стороны стен, расписанных орнаментом, заметить просто невозможно.

– Вероятно, эти тайные коридоры были проложены ещё во времена первых фараонов, которые и основали Инебу-Хедж, – предположил Тутмос, убирая с лица смоченную вином ткань, ибо надобность в ней уже отпала: сладковатый смертельный аромат остался далеко позади.

– Возможно… – коротко согласился впереди идущий чати.

– Мрачное место, – прокомментировал Джер. – И невольно напрашиваются вопросы: кто знал об этих ходах? И почему о них ничего не было известно самому фараону?

– Именно это я и хочу выяснить, – чати продолжал оставаться немногословным.

«Эти ходы могут вести куда угодно, – думал между тем Тутмос. – Например, к Нилу… Или, скажем, к поместью какого-нибудь сегера… Тогда, может быть, именно хозяин этого поместья, обнаружив тайный ход, и решил воспользоваться случаем и проникнуть в него? Но зачем тогда ему покушаться на жизнь фараона?! Мог бы преспокойно подслушивать всю дворцовую болтовню и гордо считать себя самым осведомленным человеком в городе…»

В конце коридора неожиданно мелькнул дневной свет.

– Кажется, наше путешествие по подземному лабиринту подошло к концу. Ещё немного, и мы выясним, куда ведет выход из него, – констатировал Хану.

Выбравшись из тайного коридора, отряд смельчаков оказался… в галерее окружавшей храм Исиды и располагавшейся неподалеку от дворца, где любили предаваться молитвам Нитоприс и Нефертити.

– Нет, только не это! – воскликнул до глубины души пораженный Джер. – Великая богиня прогневается на нас! Мы не можем позволить себе проникнуть в святилище с мыслями о мести! Это богохульство! Ни один египтянин не отважится на такой шаг!

– Ты прав, Джер, – египтянин не отважится. Но не забывай, что с нами – нубийцы! – многозначительно изрек Тутмос. – А они, как тебе известно, поклоняются своим богам. Исида же для них – просто богиня, жрицы которой (подобно жрицам Хатхор) даруют мужчинам наслаждение. Словом, поскольку маджаи не испытывают трепета перед нашими богами, предлагаю этим обстоятельством и воспользоваться. Я намерен до конца разобраться в происходящем! – с этими словами эрпатор решительно устремился по галерее в сторону бокового храмового входа.

– Ты прав, эрпатор, – подтвердил один из маджаев, догнав Тутмоса и молча присоединившегося к нему чати. – Мы почитаем своих богов и не боимся гнева Исиды! А потому готовы помочь тебе найти злоумышленника, кем бы тот ни оказался: мужчиной или женщиной, жрецом или жрицей.

Джер, замыкая шествие, мысленно обращался к Исиде, моля её о прощении за вынужденное вторжение в святилище с неподобающими целями.

* * *

Перед входом в храм эрпатор, предварительно поблагодарив маджаев за преданность, обратился к Джеру и Хану:

– Я ступлю на территорию храма первым, так что за нечестивые мысли Исида покарает именно меня. Вы же просто следуйте за мной…

Отворив небольшую храмовую дверь, эрпатор и его спутники оказались в узком коридоре, освещённом наполненными кунжутным маслом лампами. Не раздумывая, он прошествовал вперед и вскоре оказался перед очередной дверью. Тутмос рывком отворил её, и взорам непрошеных гостей предстала обычная молельня. Подле небольшого изваяния Исиды, выполненного из розового травертина и помещенного в неглубокую нишу, стояла жрица, совершая молитву.

Эрпатор узнал женщину – то была Хаба, главная жрица храма Исиды. Поговаривали, будто бы она уже много лет является любовницей Верховного жреца, но мало кто воспринимал подобное предположение всерьёз: многие прихожане искренне сомневались в мужских способностях пятидесятилетнего Ранеба. Эрпатор же впервые задумался сейчас о вполне возможном существовании между Хабой и Ранебом плотской связи.

– Хаба! – окликнул он жрицу.

Та, очнувшись от религиозного экстаза, обернулась.

– Что вы здесь делаете?! Как вы посмели сюда войти?! Эта молельня предназначена исключительно для жриц храма! – запричитала она возмущенно, поднимаясь с колен. Когда же заметила стоящих за эрпатором Джера, Хану и двух маджаев, поникла и бессильно оперлась рукой об алтарь, усыпанный цветами.

– Мы проникли сюда через тайный ход, обнаруженный сегодня за стеной спальни фараона! Оказывается, тайные подземные ходы опутывают весь дворец! Признавайся, ты знала об этом?! – в гневе воззрился на жрицу Тутмос

– Нет, поверьте! Я впервые слышу об этом… – испуганно залепетала та.

– Но если эти ходы ведут прямо к молельне, неужели ты никогда прежде не замечала их? Только не говори, что слепа от рождения, – не поверю! – угрожающе прорычал Джер, подавая условный знак маджаям.

Один из них, приблизившись к жрице почти вплотную, рывком обнажил меч. Ужас обуял женщину: ноги буквально подкосились от страха, казалось, она вот-вот рухнет у алтаря без чувств.

– Сейчас нубиец проверит, зрячая ты или нет! – ещё жестче провозгласил Джер.

Маджай схватил жрицу за длинные распущенные волосы, намотал их на руку, и женщина поневоле пала на колени.

– Говори, ты знала о тайных подземных ходах?! – приблизился Тутмос. – Если сознаешься, я, так и быть, прикажу пощадить твои лживые глаза.

Хаба разрыдалась:

– Да, о, господин, знала! Эти ходы очень древние! Им больше тысячи лет! Пощадите меня!..

– Если ты знала о них, значит, возможно, это именно ты и попыталась отравить фараона? – предположил чати.

Жрица взглянула на него умоляюще:

– О, нет! Я никогда не посмела бы! Поверьте мне!..

– Допустим, я верю тебе, – мягко произнес эрпатор, – но тогда кто, по-твоему, мог воспользоваться этими ходами? Кому ты рассказывала об их существовании?

– Никому! – с жаром воскликнула женщина.

– Ты лжешь! – голос эрпатора вновь стал суровым. – Обыскать храм! – приказал он маджаям. – Всех, кого обнаружите, ведите в храмовый зал.

– А что делать с ней? – спросил нубиец, всё ещё удерживающий жрицу за волосы.

– Отведи её туда же – думаю, там она станет более сговорчивой, – подал голос Хану, многозначительно посмотрев при этом на Тутмоса.

– Что ты задумал, чати? – спросил его чуть слышно эрпатор.

– Хочу проверить одну догадку, – также шепотом ответил тот. – Если она окажется верна, думаю, мы без труда выясним имя злоумышленника…

Тщательно обыскав храм и прилегающие к нему постройки, маджаи согнали всех обнаруженных жриц – как достигших уже преклонного возраста, так и совсем ещё юных, – в главный храмовый зал. Теперь те, растерянные и испуганные, они жались друг к другу, не сводя настороженных глаз с эрпатора и его спутников. Внимательно оглядев их, Тутмос вновь перевел взор на Хабу, в отчаянии распластавшуюся у алтарного камня.

Чати, приблизившись к Тутмосу, шепнул ему на ухо:

– Обрати внимание, эрпатор, на ту юную прелестницу, которая стоит ближе всех к распростертой на полу главной жрице. На вид ей не больше двенадцати лет, и, вероятнее всего, на путь жрицы она ступила совсем недавно. Не замечаешь ли ты её сходства с Хабой?..

Присмотревшись, Тутмос замер: сходство девочки с главной жрицей храма и впрямь было поразительным!

– Дочь Хабы? – так же тихо осведомился эрпатор. – И ты знал о ней раньше?..

– Такова моя служба, эрпатор: я обязан знать всё и обо всех.

– Тогда, может, тебе известно и имя отца юной жрицы?

– Точных сведений, к сожалению, не имею, но предположительно… сам Ранеб.

Сердце Тутмоса учащенно забилось, к голове прилила кровь: вот оно – доказательство связи между Ранебом и Хабой! Стоит перед ними во всей своей живой плоти! Теперь нет никаких сомнений – все нити ведут только к Ранебу! Хабу же он просто использовал в своих низменных целях.

Прекрасно понимая, что добиться признания в содеянном от самой Хабы окажется не так-то просто, эрпатор неторопливо подошел к юной жрице. Девочка потупила взор. Тутмос двумя пальцами аккуратно коснулся её нежного подбородка и чуть приподнял кверху.

– Посмотри на меня, – сказал он мягко, почти ласково. – Ты знаешь, кто я?

– Да… Вы – эрпатор, наследник фараона… – пролепетала она в ответ.

– Как тебя зовут?

– Миритра…

– Что тебе известно о тайных ходах под дворцом, Миритра?

– О каких ходах? Я о них ничего не знаю!..

В глазах юной жрицы отразилось настолько неподдельное удивление, что Тутмос понял: Миритра не лжет.

– А видела ли ты посторонних в храме? Может, какого-нибудь случайно забредшего сюда сегера?.. – продолжил «допрос» эрпатор.

– Нет, о, господин, никаких чужаков в нашем храме я никогда не видела.

– Я верю тебе, Миритра. Ты – чистое и невинное существо, но… – при этих словах он покосился на Хабу: та, приподнявшись на одном локте, смотрела на них во все глаза, поза её выдавала тревогу и явное душевное напряжение. Эрпатор резким движением притянул Миритру к себе. – Девственность и невинность – это, конечно, прекрасно, – вкрадчиво заговорил он, – но не для меня: я предпочитаю более взрослых и опытных женщин. А вот моим маджаям-нубийцам по нраву как раз такие юные девочки, как ты, Миритра… – очередным резким движением он отшвырнул девочку от себя в сторону одного из маджаев.

Тот ловко подхватил ее и довольно осклабился, обнажив белоснежные зубы.

– Возьми её, она твоя! – бросил небрежно Тутмос.

Хану и Джер, не ожидавшие подобного поворота событий, замерли, буквально потеряв дар речи. Джер, невольно вспомнив свою дочь Нефрури, мысленно обвинил эрпатора в излишней жестокости.

Нубиец меж тем откинул полу хлопковой юбки, обнажив огромный тау.

– Отлично! Возьми её прямо на алтаре! – подбодрил его Тутмос.

Джер и Хану внутренне похолодели от ужаса: так осквернить храм Исиды?! Какой же кары им теперь ждать от нее?! Одному лишь нубийцу-маджаю всё было нипочем: крепко удерживая одной рукой молящую о пощаде и извивающуюся, словно змея, девчонку, свободной рукою он ожесточенно рвал на ней одежду.

Хаба вскочила с пола и бросилась к дочери, но второй маджай преградил ей путь.

– А с этой ты можешь порезвиться, – холодно обронил эрпатор. – Если, конечно, тебя не смутит ее возраст…

Громко рассмеявшись, второй нубиец-маджай резко рванул хитон Хабы сверху вниз, и тот мгновенно распахнулся надвое, обнажив пусть немолодое, но все ещё стройное тело.

– Делайте со мной всё что хотите, только пощадите мою дочь! – оглушительно закричала Хаба.

Тутмос и Джер переглянулись: может быть, главная жрица уже готова во всём признаться?

Тем временем маджай, легко забросив Миритру на усыпанный цветами алтарь, ничего уже, казалось, не слышал и не замечал: в данный момент им руководило только одно желание – поскорее удовлетворить позывы своей восставшей плоти. Бедняжка продолжала молить о пощаде и извиваться, пытаясь оттолкнуть ненавистного нубийца ногами, и тогда он, распалившись, со всего размаху ударил девочку по лицу. Миритра потеряла сознание, и насильник со счастливым выражением лица начал взгромождаться на её ставшее послушным и податливым девичье тело…

– Не тронь её, исчадие Дуата! Эрпатор, останови его, я всё расскажу! Всё! – вновь истошно закричала Хаба, захлебываясь слезами.

Эрпатор, сохраняя прежнюю невозмутимость, тотчас отдал приказ:

– Оставь девчонку! Выбери себе жрицу постарше и уединись с ней где-нибудь…

Маджай неохотно сполз с алтаря, но тотчас кинулся к стайке стоящих неподалеку жриц и выхватил за руку первую попавшуюся, лет двадцати пяти.

– Пойдешь со мной! И даже не вздумай сопротивляться! – рявкнул он.

– Если не станешь причинять мне боль, получишь несказанное удовольствие, – с достоинством ответила она.

– Я буду нежным, как в первую брачную ночь! – с издевкой пообещал он и, подхватив свою добычу на руки, скрылся с ней за одной из колонн зала.

Эрпатор бросил взгляд на Миритру: девочка всё ещё была без сознания, изо рта сочилась кровь, разорванная одежда свисала клочьями, обнажая упругие девичьи груди, плоский соблазнительный живот и неподвижно раскинутые стройные ноги…

Отвернувшись, Тутмос приблизился к главной жрице.

– Я выполнил твою просьбу, Хаба! Теперь говори мне всю правду, иначе я верну нубийца, и он с удовольствием завершит начатое… – пообещал он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

У Хабы потемнело в глазах от ужаса, однако она взяла себя в руки и призналась:

– Убить фараона мне повелела Исида!

– Исида?! – почти одновременно воскликнули в недоумении Тутмос, Джер и Хану.

Главная жрица утвердительно кивнула.

– И что конкретно она тебе сказала? Рассказывай всё в мельчайших подробностях, ничего не утаивая! – потребовал эрпатор.

– Я молилась, как обычно, вечером, в той самой молельне, где вы меня сегодня застали, – подрагивающим от волнения голосом начала излагать суть случившейся с ней истории женщина. – Вдруг я услышала голос богини. Он извергался прямо из её уст!.. Исида сказала, что фараон Аменхотеп предал наших богов и хочет уничтожить в Египте все храмы, поэтому… поэтому я должна покарать его. От её имени, от имени могущественной Исиды…

– А способ убийства, то есть кары, тебе тоже подсказала богиня? – недоверчиво осведомился Тутмос.

– Да, о, господин наследник! Она посоветовала наказать фараона «Дыханием Апофиса»…

– «Дыханием Апофиса»?! – вновь в один голос удивленно воскликнули эрпатор и сегеры.

– Так называется специальное зелье, – пояснила начавшая понемногу успокаиваться женщина. – Им пропитывают деревянные палочки, а потом высушивают их и в нужный момент поджигают. Человек, вдохнувший исходящий от них аромат, умирает от удушья и его душу пожирает Апофис.

– Ты раньше знала об этом зелье? Или именно Исида научила тебя ему? – вкрадчиво спросил Джер.

– Исида… Она, она… – закивала жрица.

– Словом, ты всё приготовила по указке богини и затем по тайному ходу дошла до покоев фараона, так? Но ты же говорила, что тебе о подземных коридорах ничего неизвестно! – не унимался Джер.

– Я солгала вам… Конечно же, я знала о них: главную жрицу всегда посвящает в тайну о подземных коридорах её предшественница…

– Теперь не время выяснять, кто и с какой целью проложил эти ходы, – задумчиво произнес Хану. – То ли кто-то из фараонов желал знать обо всём происходящем во дворце, то ли страдал излишней подозрительностью…

– Мне кажется, за статуей Исиды должен быть ещё один ход! – воскликнул вдруг Джер и мысленно вздохнул: «Теперь-то уж точно Исида покарает меня… Видно, не получить мне от неё охранительной пряжки в царстве Дуата…»

Хаба растерянно переводила взгляд с одного мужчины на другого:

– Неужели вы посмеете разрушить изваяние богини?!

– Не переживай, взамен я прикажу возвести новый храм, – успокоил главную жрицу эрпатор. – Но в данный момент мы должны выяснить всю правду!

– Да, другого выхода нет, – поддакнул Джер, пересиливая свой страх перед возможной карой могущественной богини. – Только так мы можем выйти на след того, кто задумал расправиться с фараоном твоими руками, Хаба.

Хану явно колебался.

– Может, стоит приказать каменщикам аккуратно снять богиню с пьедестала, а затем уж разрушить стену? – неуверенно предложил он.

– Вряд ли хотя бы один из них согласится поднять кирку на храм Исиды, – усомнился эрпатор. И выразительно взглянул на крепких маджаев: – Попробуем обойтись другими силами…

Вскоре маджаи, вооруженные позаимствованными у рабочих кирками, аккуратно отделили статую Исиды от стены. И, к безмерному своему удивлению, обнаружили, что из её спины торчат медные трубки.

Эрпатор и сегеры внимательно осмотрели хитроумное приспособление: теперь ни один из них не сомневался, что некто, находясь в потайной комнате за стеной, вещал от имени богини именно через эти трубки. В ответе на вопрос: «Кем бы мог быть этот "некто"?» Тутмос почти не сомневался: конечно же, это дело рук Ранеба – Верховного жреца Инебу-Хеджа…

Когда стена за алтарем была окончательно разрушена, за ней действительно обнаружилась целая сеть очередных тайных ходов. Эрпатор и сегеры вновь шагнули в темные извилистые переходы, маджаи привычно освещали им дорогу факелами.

Спустя какое-то время один из тайных коридоров привел их в небольшую комнату, по виду более напоминавшую кабинет. Всё пространство помещения было заставлено деревянными стеллажами, на которых в огромном количестве лежали папирусные свитки и стопки глиняных и восковых табличек. В углу кабинета стоял стол с расстеленным на нем чистым, явно подготовленным для письма папирусом, рядом стояли чернильница и баночка с несколькими кисточками разной толщины.

– Хранилище, – предположил Хану. – Для храмового, пожалуй, слишком тесновато. Скорее всего, принадлежит кому-то из жрецов…

– Обыскать! – коротко скомандовал Джер подчиненным.

Пока нубийцы шаг за шагом внимательно обследовали комнату, Джер проверил дверь, расположенную в противоположной от входа стене: та оказалась не заперта. Эрпатор тотчас решил воспользоваться возможностью продолжить путь по подземным лабиринтам.

– Вперёд, Джер! Я должен выяснить всё до конца! – возбужденно воскликнул он.

Отложив обследование комнаты-кабинета на потом, все пятеро мужественно шагнули в очередной извилистый коридор, оснащенный развешанными по стенам мерцающими факелами. Миновав его, сегеры и маджаи, во главе с эрпатором, оказались в прохладной галерее, примыкавшей к храму Атума.

Тутмос, Хану и Джер переглянулись: храм Атума подчинялся только Ранебу и самому Аменхотепу.

Поскольку солнце клонилось уже к закату; жрецы традиционно собрались в храмовом зале, дабы вознести почести творцу-демиургу. Все они были настолько увлечены вершащимся действом, что даже не заметили вошедшего эрпатора, сопровождаемого несколько необычной свитой.

Ранеб молился столь истово, словно впал в религиозный экстаз:

– Гимн пою в честь Ра на закате дня, когда он заходит, подобно живому существу, за гору Ману. Великий Бог, живущий в своем Диске, поднимается в обличье двух Глаз, и все Ху загробного царства могут лицезреть его на горизонте Аменти. Они славят Хармахиса, когда он принимает обличье Атума, и они поют гимны радости в честь Ра, когда он появляется перед ними в начале своего прекрасного пути по царству Аменти[55].

Эрпатор решил не прерывать гимна Заходящему солнцу и не лишать Верховного жреца возможности произнести его в последний раз. Но вот, наконец, Ранеб завершил молитву, и жрецы опустили кадильницы…

– Ранеб! – окликнул эрпатор Верховного жреца, и голос его в наступившей тишине прозвучал столь громко, что тот от неожиданности вздрогнул.

Однако мгновением позже обернулся – а вслед за ним и остальные жрецы – с самым невозмутимым и безмятежным выражением лица.

– О, эрпатор, – произнес он так, словно ничего удивительного в столь позднем визите старшего сына фараона в свой храм не увидел, – к сожалению, ты опоздал: я только что завершил молитву…

– Я это понял, жрец! – отрезал Тутмос, и в его тоне Ранеб расслышал нотки скрытой угрозы.

– Однако почему ты вторгаешься в священный храм с нубийцами?! – решив перейти в наступление, строго спросил Ранеб, тыча перстом в маджаев.

– Маджаи – дворцовые стражники, и одна из их задач – охранять царственных особ, к коим принадлежу и я. Или ты забыл? – наигранно удивился Тутмос.

В это время Джер и Хану, молча, приблизились к Верховному жрецу и начали теснить его от алтаря к стене.

– Что это значит?! – возопил тот. – Что вы себе позволяете?! Я немедленно прикажу вышвырнуть вас из храма!..

В ответ на его последние слова маджаи выдвинули свой «аргумент» – обнажив мечи, двинулись в сторону жрецов. Те, в ужасе побросав кадильницы, бросились врассыпную, торопясь поскорее покинуть стены храмового зала.

– Ты пойдешь с нами, Ранеб! И предстанешь перед священным судом! – голос Тутмоса прозвучал как приговор, обжалованию не подлежащий.

– Мальчишка! Юнец! – вскипел жрец. – Ты не вправе говорить со мной в таком тоне! Я – Верховный жрец Инебу-Хеджа! Меня слушают сами боги! Я доношу до людей их волю!..

– Мне известно об этом. Волю богини Исиды ты, например, уже донес до кого следует, – язвительно усмехнулся эрпатор.

Ранеб побледнел, но сдаваться явно не собирался.

– Это заговор, устроенный против меня хитрецом Эйе! Сначала он породнился с фараоном, выдав за Эхнотепа свою дочь Нефертити, а теперь пытается занять моё место – место Верховного жреца Инебу-Хеджа!..

– Следуй за мной, Ранеб, – устало, но твердо произнес Тутмос. – Иначе я прикажу применить силу, что вряд ли, думаю, тебе понравится. А если вздумаешь сопротивляться, маджаи убьют тебя прямо на месте, не дожидаясь священного суда, как изменника…

К эрпатору приблизился Джер и шепнул:

– Считаю, нам не следует покидать храм через центральные ворота. Предлагаю вернуться во дворец теми же тайными ходами.

Тутмос согласно кивнул. В словах Джера имелся определенный резон: не стоит лишний раз порождать досужие и преждевременные разговоры и сплетни…

* * *

Ранеб и Хаба предстали перед фараоном. Правитель Та-Кемет был ещё слаб и бледен, но всё же нашел в себе силы приподняться на ложе. Тея и Пент поспешили обложить его высокими подушками.

Главная жрица попыталась вырваться из рук маджаев и приблизиться к ложу фараона, дабы пасть ниц и молить о пощаде.

– Не смей, нечестивая! – одёрнул её Джер. – Ты своё черное дело уже сделала.

Женщина разрыдалась в голос, поняв, что ей уготован страшный конец. Вероятнее всего, её принесут в жертву Себеку – страшному чудовищу-крокодилу, повелителю Нила…

Ранеб из последних сил пытался сохранить спокойствие.

– В чём меня обвиняют? – высокомерно вздернув подбородок, спросил он.

– Ты пытался убить меня… – слабым голосом ответил Аменхотеп. – Я остался жив лишь благодаря преданности Джера и талантам Пента…

– Твои обвинения беспочвенны! Они выдуманы исключительно лишь ради того, чтобы уничтожить меня! И я даже знаю, кому именно принадлежит эта идея! Тому, кому выгодно занять моё место! – Ранеб бросил ненавидящий взгляд на Эйе, стоявшего рядом с эрпатором. – Что, решил таким образом получить пост Верховного жреца Инебу-Хеджа?!

– Эйе достоин этого высокого звания более, чем кто-либо из жрецов, – спокойно парировал Тутмос, и жрец Осириса взглянул на него с благодарностью.

– Твоя вина доказана, и отпираться нет смысла, Ранеб, – поддержал эрпатора чати Хану. – Доверенную тебе Тутмосом IV власть Верховного жреца ты использовал не во благо земли Та-Кемет, а исключительно для извлечения из неё личных выгод.

– Не тебе говорить о благе Та-Кемет! – взвился Верховный жрец. – Я тридцать лет служу Атуму! Или ты забыл, кто в своё время указал Тутмосу IV, где спрятана храмовая сокровищница?!

– О, да, ты действительно служил моему отцу, – улыбнулся Аменхотеп. – Только не ради Та-Кемет, а ради расширения собственного влияния и накопления таких же богатств, как у твоего предшественника… Впрочем, какой теперь смысл говорить об этом? Ты меня предал и потому умрешь. Тебя умертвят посредством твоего же изобретения под названием «Дыхание Апофиса». Твоя душа никогда не попадет в царство Осириса и не достигнет райских кущ Иару. А яд «Дыхание Апофиса» изготовит для тебя… Хаба, твоя возлюбленная.

Жрица обмякла, разум её помутился.

– Я приготовлю… Я выполню любое ваше приказание, о, солнцеподобный! Только не обижайте мою дочь, не судите её, умоляю вас!..

– Твоя девочка ни в чем не виновата, – вновь вступил в разговор эрпатор. – За ваши с Ранебом грехи ей придется всего лишь покинуть Инебу-Хедж – мы определим её жрицей в один из храмов Ипет-Сута, дабы она до конца жизни возносила там молитвы за умерших.

Лицо Хабы прояснилось, и она облегченно вздохнула: Миритру не постигнет участь жриц Хатхор, дарящих наслаждение мужчинам прямо на алтарях храма!

– О, благодарю тебя, эрпатор! – с чувством воскликнула женщина.

…Верховного жреца поместили в одно из закрытых – без окон – помещений дворца и поставили рядом с его ложем кувшин со смертельными благовониями. К утру он был уже мертв. Горожанам же, во избежание возможной смуты, объявили, что Ранеб по воле богов ушёл в царство Осириса и будет погребён с надлежащими почестями.

Несмотря на продолжающееся недомогание, Аменхотеп лично обдумывал, какие бы «почести» оказать покойному Ранебу. Сначала ему пришла в голову мысль отвезти тело предателя в пустыню и бросить там на съедение гиенам. Затем – расчленить тело на множество частей, предварительно отделив голову, которую захоронить потом за городом, дабы жрец и впрямь никогда уже не попал в царство Осириса. Но поскольку многие знатные горожане изъявили желание присутствовать на погребении Верховного жреца, фараону пришлось отказаться от подобных мыслей: он по-прежнему опасался волнений в Инебу-Хедже.

Закончилось всё тем, что тело Ранеба, как и положено, забальзамировали, после чего и захоронили в небольшой мастабе на окраине Саккары. Фараон успокоил себя тем, что великий Осирис, сам когда-то пострадавший от предательства, примет относительно бывшего Верховного жреца верное решение. «Скорее всего, – рассудил Аменхотеп, – душу Ранеба поглотит Апофис, и она утратит бессмертие».

Бывшую главную жрицу Хабу принесли в жертву Себеку, богу Нила в обличии огромного крокодила. Её напоили специальным напитком, «последней милостью фараона», ибо тот приводил жертву в бесчувственное состояние, а затем отвели к жертвенному алтарю, стоявшему прямо у воды. Жрецы связали женщину, положили на алтарь и сделали надрез ножом на груди.

Тонкая ниточка крови заструилась с жертвенного алтаря прямо в Нил, и спустя какое-то время на поверхности реки появилась голова Себека, привлечённого запахом крови. Выйдя на сушу и неуклюже приблизившись к жертве, он жадно впился в неё зубами.

ЧАСТЬ 3

Базальтовый дворец

Глава 1

Аменхотеп долго не мог обрести душевного равновесия после покушения на его жизнь. Он стал излишне подозрительным и в последнее время всё чаще задумывался: не сменить ли ему вместе с дворцом и столицу, ибо в душе поселился необъяснимый страх перед Инебу-Хеджем.

Джер неотлучно следовал везде и всюду за своим повелителем, причем непременно вместе с теми самыми нубийцами-маджаями, которые при раскрытии заговора Ранеба проявили себя преданными и бесстрашными воинами. Фараон безгранично им доверял и чувствовал себя в их присутствии намного спокойнее.

Придворные шептались, что Аменхотеп потерял сон и боится собственной тени. Мало того, что он вообще никогда не отличался военной доблестью, не стяжал славы на поле битвы, в отличие отца Тутмоса IV столь расширившего государство за годы своего правления, – царедворцы, видя, в каком подавленном состоянии пребывает Золотой Гор, и вовсе укрепились во мнении: фараон не способен править землями Та-Кемет.

Джер и Хану всегда отличались прекрасной осведомленностью о том, что происходит во дворце и о том, что именно говорят его обитатели. Ситуация складывалась непростая. Двор разделился на две партии: одна считала, что Аменхотеп – воплощение бога Ра и никто не смеет лишать его власти, другая же не придерживалась столь категоричного мнения и всё более склонялась к тому, что слабый фараон на троне богов погубит государство. А значит, следует сменить фараона…

Тутмос всё отчетливее ощущал, сколь пристального внимания удостаивается он теперь со стороны советников, министров, сановников, номархов и сегеров: те же зачастили в его покои, преподнося щедрые дары, как ему, так и обворожительной Нитоприс. После каждого из таких визитов эрпатор подолгу пребывал в смятении, ибо прекрасно понимал, чего именно добивается от него знать. И он не ошибался: многие государственные деятели Египта, окончательно разочаровавшись в Аменхотепе как в правителе, с надеждой обращали свои взоры к Тутмосу, которому, как главному наследнику, волею судьбы предназначалось стать Тутмосом V.

Нитоприс зорко следила за настроениями, царящими во дворце и в Инебу-Хедже. Выросшая при дворе, она давно уже впитала все правила и привычки, главенствующие в обиталище Золотого Гора. В частности, отлично усвоила, что если женщина хочет оказывать весомое влияние на окружающих, она должна обладать не только красотой, умом и тонким вкусом в умении одеваться, но и знать, что именно происходит как внутри дворца, так и за его пределами. И Нитоприс, надо отдать ей должное, успешно с поставленной перед собой задачей справлялась, поражая порой своей чрезмерной осведомленностью даже законного супруга.

На правах жены эрпатора Нитоприс часто наносила дружеские визиты жёнам и дочерям министров и прочих высокопоставленных чиновников, которые в задушевных женских беседах невольно посвящали её в детали тех или иных дел и событий, о которых она их исподволь расспрашивала. Когда после подобных посещений Нитоприс делилась с супругом последними новостями из «первых уст», от некоторых из них ему порой становилось не по себе. В такие минуты Тутмос даже искренне сожалел, что не может приставить к каждому царедворцу, его жене или дочери по соглядатаю. Хотя следовало бы…

Невольно эрпатора стали посещать мысли о том, что солнцеподобный отец прав и следует перенести столицу из Инебу-Хедж в другой город, где тот будет чувствовать себя уверенно, не опасаясь стен кабинета и личных покоев, иначе окончательно потеряет своё влияние. Исходя из жизненного опыта, Тутмос сделал вывод: нынешнее положение дел может привести к тому, что новый Верховный жрец Эйе в один прекрасный день возомнит себя потомком Гора. И чего доброго на свет появится некий древний папирус, подтверждающий его божественное происхождение, как это случилось с Ранебом.

И, конечно же, у нового Верховного жреца, как и у его предшественника, непременно найдутся ярые сторонники и последователи. Что, в свою очередь, приведёт сначала к расколу при дворе, а затем и в самом государстве. А поскольку в любую эпоху и при любом фараоне существуют ещё и номархи, тайно вынашивающие мечты избавиться от опеки столицы и единолично править своими номами, следует предвидеть также ослабление и раскол Та-Кемет, как это случилось почти четыре столетия назад – при вторжении гиксосов-завоевателей.

Обдумав все «за» и «против» относительно идеи смены столицы, эрпатор в окружении немногочисленной свиты отправился в храм Атума, где в качестве Верховного жреца заправлял теперь Эйе.

Жрец встретил наследника приветливо:

– Рад видеть тебя, эрпатор, в добром здравии.

– Благодарение богам и твоим молитвам, Эйе, – вежливо ответил эрпатор.

– Однако я вижу печать забот на твоём прекрасном челе, – подметил жрец.

Тутмос усмехнулся:

– Ты всегда отличался завидной проницательностью, Эйе. – Но тут же тон его посерьезнел: – Я и впрямь по делу, жрец. Как ты знаешь, солнцеподобный не раз задумывался о переносе столицы в другой город, но, найдя себе недавно сомнительное утешение в объятиях новой молодой наложницы, распрощался, кажется, с мыслью покидать родной Инебу-Хедж. А тем временем при дворе набирают силу враждебные настроения: многие чиновники считают, что фараон слаб для правления такой великой страной как Та-Кемет. Признаться, отец действительно перестал заниматься государственными делами, переложив все заботы на Мемеса и чати Хану. Вот сановники и начали роптать, что Мемес и Хану наделены, по их мнению, слишком большой властью. Фараон же, увы, до конца не осознает, что происходит у него под носом: он полностью отгородился от мира, предпочитая теперь круглосуточно предаваться плотским наслаждениям. Даже моя царственная мать, как я заметил, утратила на него своё былое влияние. Я же, к сожалению, не могу приказать Хану или Джеру казнить всех недовольных правлением отца – это лишь усугубит и без того непростую ситуацию.

Тутмос смолк, выжидающе воззрившись на жреца.

– Мда-а… – задумчиво протянул Эйе. – Судя по всему, эрпатор, настала пора срочно что-то предпринимать. И, пожалуй, смена столицы – наиболее действенный способ отвлечь знать от назревающего противостояния. Потому как на новом месте вся армия этих бездельников будет очень долго озабочена лишь одним: урвать кусок пожирнее, построить дом как можно ближе к дворцу; обставить его не хуже, чем у других; заказать у ювелиров самые лучшие украшения для себя, жен, наложниц, дочерей; обновить паланкины – словом, хлопот их ждет предостаточно… Ты уже решил, какой именно город лучше всего объявить новой столицей?

Тутмос смущенно кивнул:

– Мне кажется, самое подходящее место для неё – Аварис[56].

– Аварис! Конечно же, Аварис! Город, в котором правили потомки богов! – восторженно воскликнул Эйе.

– Вот за этим я и пришел к тебе, о, Верховный жрец: испроси милости у богов и их благословления на перенос столицы!

– Непременно и немедленно, – заверил жрец. – Сейчас же прикажу жрецам составить предсказание, а сам сотворю специальную молитву сначала Атуму, а потом и всей эннаде богов. Не сомневайся, Тутмос, боги одобрят твой выбор!

* * *

Основание новой столицы египетского государства оказалось делом архисложным, требующим огромных финансовых затрат, армии каменщиков, художников, скульпторов и архитекторов. Тутмос ещё всё тщательно обдумал, неоднократно посоветовался с Камосом, коему безгранично доверял, и лишь потом предпринял попытку переговорить с отцом относительно переноса столицы в другой город.

Аменхотеп выслушал сына вяло и рассеянно. В какой-то момент Тутмос даже усомнился в дееспособности своего солнцеподобного родителя, решив грешным делом, что недовольство знати его правлением родилось отнюдь не на пустом месте.

Так ничего от отца толком и не добившись, эрпатор отправился в покои Нитоприс. Умная женщина, со свойственной ей проницательностью, тотчас чутко уловила настроение супруга.

– Ты недоволен результатом разговора с Солнечным Гором? – вкрадчиво поинтересовалась она.

Тутмос кивнул и отвернулся: ему более не хотелось обсуждать тему переноса столицы с кем бы то ни было. Нитоприс деликатно решила отказаться от дальнейших расспросов.

– Жарко сегодня… Пожалуй, не помешает искупаться, – томно протянула она и, приблизившись к небольшому бассейну, расположенному тут же, в её покоях, и одним движением скинула с себя тунику.

При виде обнаженного тела жены тяжёлые мысли мгновенно покинули Тутмоса. Он в два прыжка подскочил к ней и обнял за талию:

– Ты не против, если я составлю тебе компанию?

Когда, после страстных любовных утех, утомлённые супруги возлегли на семейное ложе, Нитоприс предприняла очередную попытку выяснить причину удрученного состояния мужа. На сей раз он, без лишнего лукавства, честно ответил:

– Мне просто горько осознавать, что отец окончательно отошел от государственных дел. Сегодня я убедился воочию: все его мысли – только о новой молодой наложнице. Где он вообще её отыскал?!

Нитоприс грациозно повела обнаженным плечиком:

– Точно не знаю, но во дворце прошёл слух, что она – дочь номарха из Амарны. Кажется, ее зовут Сутесис. Впрочем, думаю, на эту тему тебе лучше поговорить с царицей – наверняка, Тея знает о наложнице больше, чем кто бы то ни было.

– Из Амарны? Странно… Амарна – не столь большой город… – удивился эрпатор. – Неужели в Инебу-Хедже не нашлось ни одной дочери достойного сегера?.. А ты, кстати, не помнишь, когда именно появилась в нашем дворце эта Сутесис?

– Отчего же? Прекрасно помню. Почти сразу после того, как фараона впервые посетили мысли о переносе столицы в другой город. Вот вскоре и объявились в Инебу-Хедже номарх Амарны и его юная прелестная дочь…

– Странное совпадение, – нахмурился Тутмос.

– У номарха Амарны обширные связи при дворе – его ном очень богат, хотя и сам город не велик, – продолжала ворковать всезнающая Нитоприс. – Осмелюсь предположить, что он просто не поскупился на щедрые подарки для некоторых сегеров из окружения фараона, вот те и поспособствовали, чтобы наш солнцеподобный обратил свой взор на Сутесис…

– Из чего следует, что номарх намерен через свою дочь оказывать влияние на фараона… – задумчиво продолжил эрпатор. – Не удивлюсь теперь, если в качестве новой столицы отец предпочтет именно Амарну. А это…. – Тутмос не на шутку разволновался: – Нитоприс, ты хоть понимаешь, чем это может закончиться?!

– Понимаю, конечно, – невозмутимо ответила дальновидная супруга. – Сутесис в итоге займет место Теи, а номарх получит ещё большую власть.

– Нитоприс, мы должны помешать этому! – возбужденно воскликнул Тутмос. – У меня совсем другие планы… Ты поможешь мне?!

Нитоприс с обожанием посмотрела на мужа, страстно поцеловала его в губы и только потом ответила:

– Можешь положиться на меня во всём, любимый…

* * *

Нитоприс давно не гостила в родовом поместье своей матери – жизнь во дворце казалась ей предпочтительнее. Но помнила, что за озером с розовыми фламинго, которое ещё в детстве так поразило её воображение, в старой хижине жила женщина по имени Эннана.

Нитоприс не задавала лишних вопросов матери, когда та возвращалась из поместья, отлично понимая, что Эннана – знахарка, а может быть, и даже – колдунья. Жизнь при дворе не казалась Нитоприс лёгкой, каковой считали её не искушенные жители Инебу-Хедж, и она не осуждала свою мать за то, что та время от времени прибегала к услугам старухи, дабы сомнительными средствами добиваться своих целей.

В последний раз, когда Нитоприс посещала поместье вместе с матерью, старуха умерла. Таусер искренне пожалела об утрате опытной и верной знахарки, унёсшей с собой в Дуат немало тайн, касающихся знатного семейства.

Нитоприс помнила хижину, изваяния богов, стоявших в нишах; многочисленные глиняные горшочки с травами; порошки в деревянных шкатулках… Все эти атрибуты ведовства, а может быть, и колдовства, произвели на молодую женщину неизгладимое впечатление. Впервые в жизни она сожалела о том, что редко посещала поместье и не переняла от Эннаны её знания.

Затем в памяти всплыла присутствовавшая на похоронах Эннаны женщина, которая горько оплакивала смерть старухи, стоя подле ложа умершей на коленях. Помнится, Таусер тогда что-то сказала женщине, и та, несколько успокоившись, произнесла в ответ слова благодарности… «А что, если та женщина – дочь Эннаны или её преемница? – подумалось вдруг Нитоприс. – Лицо у неё умное, выразительное, пожалуй, я бы даже смогла узнать её… Или всё же сначала посоветоваться с матерью? Думаю, мёртворождённый ребёнок Нефрури – дело рук моей матери… Она всегда недолюбливала Нефрури… Да, но одно дело причинить вред наложнице эрпатора, а другое – наложнице самого фараона…»

Нитоприс долго колебалась, но всё же решилась навестить свою родительницу, искушённую в искусном устранении неугодных ей людей.

Проницательная Таусер мгновенно догадалась, что разговор о поместье и покойной Эннане дочь завела неспроста. Нитоприс, правда, щедро «разбавляла» свои расспросы о старухе свежими сплетнями дворцовой жизни, однако Таусер, не выдержав очередной длинной тирады дочери, решительно перебила ее:

– Уверена, ты пришла не для того, чтобы обсудить со мной сплетни, ни на минуту в Инебу-Хедже не утихающие. Признайся, Нитоприс, какое конкретно дело привело тебя ко мне? Говори без утайки – я всё пойму.

Нитоприс с облегчением вздохнула:

– Ты права, Таусер, – подтвердила молодая женщина, имевшая привычку называть свою родительницу по имени. – Меня всегда удивляли твоя проницательность и знание людей.

– Ну, так и в чём же истинная причина твоего визита, Нитоприс? – вкрадчиво поинтересовалась Таусер.

– Сутесис становится опасной не только для Теи, но и для всех нас! – выпалила, собравшись с духом, Нитоприс.

Таусер опустила ресницы, на мгновение задумавшись. Её лик с искусно подведенными глазами казался сошедшим с древних свитков, испещрённых изображениями египетских богинь.

– Да, я согласна: эта выскочка из Амарны действительно представляет угрозу, как для царственной четы, так и для всего двора… – раздумчиво заговорила, наконец, она. – Признаться, сия хрупкая и миловидная девушка с глазами, как у богини Хатхор, в которых столь легкомысленно и утонул наш Солнечный Гор, с самого начала показалась мне не более чем искусной интриганкой. Что ж, её отец, номарх Амарны, воспитал достойную себя дочь…

– Это-то обстоятельство и беспокоит моего супруга…

Таусер откинулась на спинку удобного глубокого кресла и пристально посмотрела на дочь:

– Я прекрасно понимаю Тутмоса. Амарна – на сегодняшний день небольшой город. Несомненно, номарх и его распутная дочь мечтают повлиять на решение фараона перенести столицу Та-Кемет именно туда. Тем самым сделать город сердцем государства, обрекая его на процветание… Однако, если фараон всё же перенесёт столицу в Амарну, многое может измениться не только для Теи и большинства царедворцев, но и для нашей семьи… И, боюсь, не в лучшую сторону. Другими словами, нужно… устранить Сутесис!..

Нитоприс испуганно распахнула глаза:

– Но это опасно! Устранить наложницу фараона не просто… – пролепетала она.

Таусер успокаивающе улыбнулась:

– Не волнуйся, никто не собирается лишать девчонку жизни. Достаточно будет лишь сделать так, чтобы фараон просто-напросто потерял к ней интерес. И подыскать тем временем новую наложницу, которая и будет блюсти интересы нашего семейства. А теперь ступай, дочь моя… Мне надо хорошо всё обдумать… – Таусер снова прикрыла глаза.

Нитоприс, почувствовав себя намного уверенней, нежели когда пришла сюда, тихо

поднялась с кресла и с восхищением взглянула на мать. На мгновение ей почудилось, что та с годами приобретает всё большее сходство с богиней Сехмет.

…Спустя пару недель жена первого советника нанесла любимой наложнице Солнечного Гора визит и вручила – в знак уважения и снискания взаимного расположения с её стороны – дорогой подарок: искусно выполненную из золотистого оникса шкатулку, крышка которой была украшена инкрустацией из двух переплетающихся кобр. Открыв шкатулку, Сутесис не удержалась от восторженного возгласа: витой золотой браслет, усыпанный изумрудами, добытыми из недр щедрых на драгоценные камни земель Унешека, с первых же секунд заворожил её своей красотой. Вполне естественно, что Сутесис не удержалась и тут же примерила браслет, золотой змеей обвивший её правую руку от запястья почти до локтя: украшение оказалось ей впору.

Вечером того же дня наложницу одолела неимоверная усталость, затем у неё разболелась голова, и она, сославшись на недомогание, отказала своему повелителю доставить любовное наслаждение. Фараон был крайне раздосадован внезапной болезнью наложницы и пригласил Пента, дабы тот дал девушке действенное лекарство. Но, увы, ни одно средство Пента не помогало Сутесис. Её недомогание продлилось почти месяц, за это время у Аменхотепа появилась (не без активного посредничества Таусер) другая наложница – племянница чати Хану.

* * *

Вернувшись к решению государственных проблем, Аменхотеп вновь озаботился вопросом смены местоположения столицы. Однако долго не мог прийти к выводу, какой из вариантов предпочтительнее: построить «под столицу» совершенно новый город или же просто «перенести» царский двор в один из городов Египта, после чего уже и объявить его столицей? В итоге фараон призвал на совет Верховного жреца Эйе, верного чати Хану, всех своих советников, эрпатора и даже царицу Тею, мнением которой вновь стал безмерно дорожить.

Практически единогласно решено было остановиться на втором варианте: переехать вместе с дворцом в один из египетских городов. Советник Мемес, выступавший первым, предложил выбрать любой город из четырёх самых крупных: Хемену, Абидос, Аварис или Уасет. (Или, на крайний случай, Амарну, учитывая её природное положение, избавляющее от невыносимой летней жары). Аргументировал своё предложение тем, что история всех этих городов насчитывает более тысячи лет, что каждый из них богат, густонаселен и славится самыми лучшими храмами Та-Кемета. Кроме того, в Абидосе вообще стоит заброшенный дворец, принадлежавший некогда одному из великих пращуров Аменхотепа, и его достаточно будет лишь привести в порядок: отремонтировать и обновить поблекшие фрески и предметы интерьера.

Однако Аменхотеп, будучи человеком суеверным, прекрасно помнил, что тот самый его «великий пращур», фараон Небпехтира Яхмос I, после Уасета действительно правил в Абидосе – его имя даже высечено на Стене священного храма[57], – однако впоследствии именно его сын, Аменхотеп I Джесеркара, перенес столицу из Абидоса в Инебу-Хедж.

Фараон Яхмос I, или, как его чаще называли – «Владеющий силой Ра», правил царством почти двести лет назад, причём в течение всего своего правления практически не прекращал войны с Аварисом, где прочно на целых двести лет обосновались гиксосы-завоеватели. Рано потеряв отца и старшего брата, Яхмос взошел на престол Уасета, формально сохранявшего тогда независимость от Авариса, в достаточно юном возрасте, поэтому на первых порах бразды правления царством взяла в свои руки его мать, доблестная царица Яххотеп.

Когда же Яхмос повзрослел, окреп и возмужал, он первым делом отвоевал у гиксосов Инебу-Хедж. Окрыленный первой военной победой, молодой фараон осадил вскоре и оплот гиксосов – город Аварис, и после длительного сопротивления тот был вынужден сдаться. Вскоре власть Яхмоса распространилась до самого Бехдеда, где правил некогда божественный Осирис, а затем и Гор. Спустя несколько лет он даже предпринял поход в Палестину, который тоже увенчался оглушительным триумфом.

Добившись на военном поприще грандиозных успехов, Яхмос, тем не менее, не торопился переносить столицу из Уасета в какой-либо другой из завоеванных им городов. Возможно, его просто отвлекали от этой цели иные проблемы – непокорность номархов. В многочисленных номах, разбросанных по обширным владениям Яхмоса, одно за другим вспыхивали восстания, и он много времени тратил на их подавление. Причем усмирял бунтовщиков столь беспощадно и жестоко, что кровь реками лилась по земле египетской и, стекая в Нил, окрашивала его воды в красный цвет…

Окончательно утвердив свою власть на двадцать втором году правления, Яхмос занялся строительством храмов – именно к эпохе его владычества относятся возведенные в Уасете грандиозные храмы Птаха и Амона. Однако тут на него обрушилась другая напасть – Яхмоса начали преследовать страшные видения и кошмары, он перестал спать по ночам. Ни самые искусные лекари Египта, ни жрецы Ур-Хеку, ни борцы с чёрной магией Уаб-Сехмет не в силах были облегчить его страдания – фараон постепенно сходил с ума…

Не выдержав столь тяжких мучений, Яхмос в итоге покинул Уасет и с частью двора перебрался в Абидос. Но, даже умирая, он завещал похоронить его в некрополе Абидоса, но только не на территории Уасета! Несмотря даже на то, что там, в Ипет-Суте, покоились его отец, мать и старший брат…

Именно по этой причине город Уасет, предложенный Мемесом в качестве потенциальной столицы, суеверный Аменхотеп отверг сразу же. К тому же сей город, в редкие моменты его посещения, отчего-то навевал на фараона уныние. Бессчетные храмы и некрополи в Долине царей, по всему периметру окружавшие город, могли отвлечь Аменхотепа, согласись он переехать в Уасет, от насущных государственных дел, заставив беспрерывно думать о вечности. Словом, страх перед проклятьем дворца Яхмоса, равно как и перед злыми силами, оказался сильнее разума.

Несмотря на выгодное стратегическое положение и закрепившееся за Абидосом почётное название «сердце царства», Аменхотеп отверг и этот город. Не прельстился даже пролегающими через него караванными путями из Ливии, Судана и Эфиопии, равно как и богатыми залежами золота и серебра в горах, его окружавших.

Последние два из предложенных Мемесом городов – Амарну и Хемену – отвергла царица Тея. Город Амарна стоял на слиянии Нила и Бахр-Юсуфа, поэтому во время разливов, приходящихся ежегодно на месяц хатир[58], подвергался сильным потоплениям (да и потом в её памяти ещё были свежи неприятные воспоминания о Сутесис). Хемену же по непонятным причинам царица просто не любила…

Воспользовавшись наступившей в обсуждении городов паузой, слова попросил эрпатор. Фараон ответил ему разрешающим жестом.

– Мне кажется, солнцеподобный, что более всего на роль новой столицы подходит город Аварис, – слегка волнуясь, поделился своими соображениями Тутмос.

– Почему же? – заинтересовался Аменхотеп.

– В первую очередь потому, что в этом городе правили потомки Ра, сыновья божественного Гора. Кроме того, Аварис располагает уже готовым дворцом. Правда, насколько мне известно, он изрядно пострадал во время войны с гиксосами, но в любом случае его ремонт обойдется казне дешевле, нежели возведение нового. К тому же сей дворец непременно станет залогом вашей безопасности, поскольку вы сами сможете контролировать все ремонтно-строительные работы.

Доводы наследника показались Аменхотепу разумными. Действительно, кто знает, какими тайными подземными ходами, аналогичными здешним, пронизаны дворцы в Абидосе, Хемену и Уасете? Того и гляди, найдутся желающие воспользоваться ими для очередного покушения на его драгоценную жизнь…

– Меня устраивает твоё предложение, эрпатор. Я принимаю его! – торжественно провозгласил фараон. – А контроль за ремонтно-строительными работами поручаю именно тебе. Подбери талантливых художников и зодчих из тех, кому доверяешь.

Тутмос ответил отцу почтительно-благодарным поклоном. И не без гордости сообщил:

– Я уже договорился с зодчим Паренефером, скульптором Юти и художником Сезофрисом.

Не в силах скрыть довольной улыбки, Аменхотеп обратился к Верховному жрецу:

– Ну, а ты что скажешь, Эйе?

– О, наше солнце! Скажу только, что эрпатор удачно унаследовал от всех своих предков и ум, и проницательность, и дальновидность, и прочие достойные истинного мужчины качества. Мне тоже по душе, что его выбор пал именно на Аварис. И уверен, что здесь не обошлось без вмешательства богов. Открою тебе тайну, о, солнцеподобный: твой наследник советовался со мною по поводу Авариса, и по его просьбе я приказал жрецам Мер Уннут и Ами Уннут[59] составить пророчество относительно будущего новой столицы. Оно у меня с собой… – с этими словами Верховный жрец приблизился к фараону и протянул ему папирусный свиток.

Аменхотеп, внимательно ознакомившись с текстом, просиял: согласно пророчеству жрецов, Аварису самими богами было предначертано процветание!

– Итак, решено – новой столицей Египта станет Аварис! – Ещё раз воодушевленно повторил Солнечный Гор, после чего заинтересованно обратился к казначею: – Как думаешь, какие расходы ожидают мою казну?

Казначей замялся. Он по опыту знал, что столь грандиозное мероприятие, как обустройство новой столицы, подобно вторжению в казну прожорливого чудовища – в его пасти исчезнет немало золотых талантов…

– Полагаю, не менее пятидесяти тысяч талантов, – ответил он со вздохом.

Хотя сумма была озвучена и преогромная, фараона она отнюдь не смутила: он задался целью – во что бы то ни стало оградить своих наследников от «Дыхания Апофиса».

Глава 2

Наряду с Нитоприс, верным Камосом и его женой Сепати, зодчим Паренефером, скульптором Юти и художником Сезофрисом Тутмос активно готовился к скорому отъезду в Ону.

Номом Ону по-прежнему правил номарх Анеджети – отец прекрасной Сепати и, соответственно, тесть Камоса. Узнав, что эрпатор намеревается возглавить в соседнем Аварисе работы по реконструкции старинного дворца с целью провозглашения этого города новой столицей Египта, Анеджети тотчас изъявил готовность предоставить в качестве временного пристанища одну из своих «скромных» резиденций как наследнику трона, так и всей его свите.

Когда Сепати в мельчайших подробностях описала этот дворец отца Тутмосу, тот, пораженный размахом строения и богатой отделкой, с удовольствием принял приглашение номарха. Благо и до места работ по реконструкции дворца оттуда было рукой подать.

Поскольку Сепати не терпелось увидеться с родителями, она и Камос отправились в Ону первыми. Правда, Камос получил ещё и задание подготовить хозяйскую резиденцию к приезду эрпатора и его свиты.

Номарх Анеджети встретил зятя с дочерью с неподдельным радушием. Более же всего его радовал тот факт, что в скором времени сюда прибудет и сам эрпатор, при котором Камос занимает видное положение. А на планирующихся масштабных ремонтно-строительных работах дворца, находящегося неподалеку от Ону, Анеджети втайне мечтал ещё и «нагреть руки»: время от времени он уже даже прикидывал мысленно, сколько дебенов и драхм осядет в его и без того не пустых сундуках.

Камос же, будучи человеком ответственным и исполнительным, уже на следующий день по прибытии в Ону изъявил желание осмотреть резиденцию тестя, гостеприимно предложенную им для скорых визитёров из Инебу-Хеджа. Номарх Анеджети тотчас приказал приготовить паланкины и вскоре возглавил процессию, состоящую из дочери, зятя и немногочисленной прислуги.

* * *

Дворец, построенный предшественником Анеджети почти сто лет назад, состоял из двух зданий: западное предназначалось для официальных встреч и церемоний; а восточное, располагавшееся напротив, через дорогу, включало в себя жилые апартаменты и святилище Ра. Оба здания выглядели внушительно-фундаментально, а благодаря окружавшим их толстым кирпичным стенам и крытому мосту, соединявшему официальный и жилой комплексы, отчасти напоминали крепость.

Крытый мост подразделялся, в свою очередь, на три пролета: широкий центральный (для колесниц и отрядов войск) и два узких боковых (для пешеходов). В центре крытого перехода по приказу предшественника Анеджети было сооружено так называемое «окно явлений», в проеме которого по праздникам и другим торжественным случаям появлялся сам номарх, а подданные, пав ниц, внимали его речам, находясь по другую сторону «окна».

Вход в каждое из зданий располагался в северной их части. К жилому помещению тремя террасами поднимался сад с плодовыми деревьями, цветочными клумбами, прудом и лёгкими деревянными павильонами. Парадные помещения, колонные залы для приёмов и пиршеств располагались в самом начале восточного крыла, а личные покои номарха – в его конце. Сейчас в нём обитали наложницы.

Стены дворца сплошь были покрыты изящными росписями. В одном из залов Камос, запрокинув голову, долго и с удовольствием разглядывал изображенных на жёлтом фоне потолка экзотических водяных птиц. Стены другого зала украшали гроздья лотосов и папирусов.

Как между делом Камос задал номарху вполне правомерный вопрос:

– Господин Анеджети, не собираются ли ваши наложницы на время покинуть дворец? Мне кажется, госпоже Нитоприс вряд ли придётся по душе присутствие здесь посторонних женщин, да вдобавок ещё молодых и красивых…

Номарх понимающе улыбнулся:

– Я сегодня же прикажу перевести их в своё загородное поместье. Не волнуйся, Камос, здесь ничто не побеспокоит блистательную госпожу Нитоприс.

Удовлетворившись ответом, сегер вместе с женой проследовали за хозяином в официальный дворцовый комплекс.

Непосредственно перед входом, выполненным в виде пилона, раскинулся просторный двор, уставленный статуями, изображающими самого Анеджети, его жену, любимых наложниц и дочерей, в том числе юную Сепати. Сходство между статуей и «оригиналом» оказалось настолько поразительным, что Камос невольно улыбнулся.

– Сколько же тебе было лет, когда творилось сие произведение искусства? – полюбопытствовал он у жены.

– Почти пятнадцать. Я позировала скульптору буквально за несколько дней до своего отъезда к тебе, в Инебу-Хедж, – улыбнулась в ответ Сепати.

Стены, сложенные из черного абидосского гранита и местного кварцита, и богатая скульптурная композиция придавали будущей временной резиденции эрпатора дополнительную пышность. Официальный корпус дворца имел три входа: два небольших боковых и огромный главный, имеющий вид павильона с высокими, богато декорированными колоннами. Их пальмовидные капители были инкрустированы цветными фаянсовыми вставками с позолоченными перегородками.

Сразу за входом-павильоном располагался небольшой колонный зал. Его центральный проход завершала рампа, ведущая во внутренний двор. Точно такие же рампы спускались с противоположных сторон двора. Между рампами правильными рядами стояли алебастровые стелы с изображенными на них сценами поклонения богам: Ра, Осирису, Исиде и творцу Атуму. Дорожки же двора, вымощенные плитками, пестрили изображениями пленников (судя по всему, ненавистных гиксосов, некогда господствовавших в Та-Кемет), и теперь каждый проходящий по ним египтянин символически как бы попирал врагов ногами.

Многочисленные стелы и украшавшая пол плитка, изготовленные из желтоватого с молочными прожилками алебастра, создавали впечатление некой умиротворенности и иллюзию покоя.

Другую часть официального здания дворцового комплекса занимали залы, небольшие дворики, молельни и кладовые. Зодчими, создавшими сто лет назад всю эту красоту, были предусмотрены также помещения для отдыха семьи номарха во время официальных приёмов, церемоний и прочих торжеств – они представляли собой уютные портики, окруженные мини-садами с колодцами.

Камос и Сепати, слегка утомлённые долгой прогулкой, решили остановиться в одном из таких портиков, дарующих прохладу, дабы немного отдохнуть. Анеджети тотчас распорядился подать зятю холодного пива с собственной пивоварни, а дочери – фруктовой воды.

– Роскошь твоего дворца, дорогой Анеджети, поразила меня – она достойна самого фараона! – поделился впечатлением от увиденного Камос, пригубив терпкий душистый напиток из чаши нежно-розового оникса – Думаю, эрпатор будет приятно удивлен предоставленными ему в Ону апартаментами. Воистину Ону – один из богатейших номов Та-Кемет! Право, теперь уже не уверен, по силам ли нынешней столице тягаться с ним…

– Тем большая отныне, любезный зять, ложится на нас ответственность – сделать новую столицу в Аварисе ещё краше, чем Ону! – поддержал тему номарх, лукаво взглянув на Камоса.

Сепати, догадавшись, к чему клонит отец и, решив не мешать мужскому разговору, изъявила желание пройтись по саду, дабы полюбоваться цветами, поэтому в сопровождении двух служанок удалилась в сторону соседнего портика, окруженного цветочными клумбами.

– Тем не менее, уважаемый номарх, хочу поделиться с вами некоторыми своими опасениями… – заговорщически произнес Камос, намеренно понизив голос.

Номарх, насторожившись, жестом приказал мальчику с опахалом удалиться.

– Что-то не так, дорогой зять? – осведомился Анеджети, едва скрывая волнение.

– Всё это, – сегер широким взмахом руки обвёл территорию дворцового комплекса, – может ведь, помимо восторга, вызвать у эрпатора и закономерное удивление… А возможно, даже и негодование. Ну, сами посудите, ведь он задастся резонным вопросом: откуда у обычного номарха, слуги фараона, взялись средства на строительство такой грандиозной и роскошной резиденции? В полной ли сумме отчисляет он положенные налоги в казну? Или же большая их часть оседает в его собственных сундуках здесь, в Ону?..

Анеджети подскочил, как ужаленный.

– Не гневи богов, Камос! – с жаром воскликнул он. – Всем известно, что номом Ону правили ещё мои отец с дедом, я всего лишь приумножил их богатства. Что в том дурного? К тому же ни для кого не секрет, что Ону расположен на пересечении очень выгодных торговых путей. У нас здесь можно встретить кого угодно: греков, хеттов, ливийцев, нубийцев, финикийцев, ассирийцев, представителей многих других народностей… И все они, заметь, – торговцы, благодаря чему казна Ону и пополняется весьма успешно. А что касается налогов в государственную казну, то я плачу их исправно и совесть моя в этом отношении чиста!..

– Да не волнуйтесь вы так, господин Анеджети! Я-то вам верю, – поспешил «успокоить» тестя сегер. – Просто хотелось бы предупредить, как родственника… – Заметив, что номарх снова насторожился, Камос вдохновенно продолжил: – Дело в том, что после покушения на жизнь фараона и его затяжной в связи с этим болезни – да дарует Татенен ему долгие годы! – наш эрпатор очень сильно изменился: ему, как и отцу, тоже мерещатся теперь повсюду измены да заговоры…

Лоб номарха покрылся испариной.

– Камос, о чём ты говоришь?! Какую измену эрпатор может заподозрить с моей стороны?!

В ответ сегер, молча, допил пиво, отставил чашу и красноречиво «горестно» развел руками.

Номарх приуныл: все его надежды обогатиться за счет строительства новой столицы таяли и превращались в мираж буквально на глазах. Услышав его тяжкий вздох, Камос «доверительно» посоветовал:

– Если вы, господин Анеджети, желаете снискать доверие и уважение эрпатора, просто преподнесите ему и госпоже Нитоприс какие-нибудь ценные подарки.

– О, Камос! Об этом ты мог бы вообще не говорить! – воскликнул номарх с деланным «возмущением». – Конечно же, я распоряжусь подготовить для наследника солнцеподобного и его сиятельной супруги дары, достойные богов!

– Тогда позвольте дать вам ещё один совет, господин Анеджети, – с серьёзным видом продолжил сегер. – Вы ведь, наверняка, захотите построить себе в Аварисе ещё один дом, причём как можно ближе к дворцу фараона?

Как он и предполагал, номарх мигом проглотил «наживку»:

– О, да, Камос, разумеется! Разве моя семья этого не достойна?!

– Безусловно, достойна. Просто, как вы и сами знаете, достойных семейств в Та-Кемет наберется великое множество, а места вокруг будущего столичного дворца на всех явно не хватит…

Анеджети напрягся и всем телом подался к зятю:

– Говори, Камос, что я должен сделать?

– Сущие пустяки, господин Анеджети… Выделите просто на строительство Авариса солидную сумму, лучше золотом, и ваш дом будет стоять у западной стены нового дворца, рядом с моим. Обещаю.

Номарх сник, но явно задумался.

* * *

Немного отдохнув, Камос окликнул прогуливавшуюся неподалеку жену, и они продолжили осмотр дворца. Более всего воображение сегера поразил зал с двенадцатью колоннами, предназначенный для проведения в нём пиршеств. На ярких фресках, украшавших стены зала, сцены подготовки к празднествам и сами застолья были выписаны неведомым художником с предельной достоверностью. Пол пестрел изображениями гнездящихся птиц и пасущихся на лугах бычков.

Следующий зал, куда перешел Камос со спутниками, предназначался для проведения церемоний. Колонны, украшенные изразцами, напоминали тут стволы папирусов, а пол – буйные его заросли; со стен гроздьями «свешивались» цветы и бутоны лотосов.

Осмотрев все официальные залы и закончив, наконец, «знакомство» с резиденцией номарха, Камос и Сепати вышли к бассейну, внешняя отделка которого имитировала буйную растительность на берегах Нила. Дно бассейна было выложено изразцами с изображениями разноцветных рыбок.

Камос, изрядно утомленный затянувшейся прогулкой по бесчисленным дворцовым залам, переходам и коридорам, не удержался от соблазна и прямо в хитоне, с выражением неописуемого наслаждения на лице, спустился в прохладную воду бассейна. Сепати, звонко рассмеявшись, последовала его примеру.

* * *

Корабль[60] Тутмоса, украшенный, подобно барке священного Ра, золотыми пластинами, покинул Инебу-Хедж в середине месяца пахона[61], выбрав для момента отплытия раннее утро – самое благоприятное время для путешествий, поскольку дневная жара ещё не вступила в свои права.

Эрпатор с супругой расположились под белоснежным балдахином прямо на палубе и теперь, блаженно раскинувшись на цветных подушках, предавались сладкому безделью.

Правда, сколь ни старался Тутмос казаться беззаботным, как бы ему ни хотелось подольше побыть рядом с женой, забыв на время о повседневных заботах, а теперь ещё и о делах государственной важности, невольно он возвращался в мыслях к предстоящему восстановлению дворца в Аварисе…

Через два дня корабль наследника фараона достиг, наконец, Ону. На пристани, расположенной напротив храма Ра и – по столь знаменательному случаю – щедро украшенной цветами и гирляндами, собралась вся знать города. Во главе многолюдной и пёстро одетой толпы, жаждущей воочию лицезреть наследника трона и его прекрасную супругу, стояли, естественно, номарх Анеджети и Камос; за их спинами маячили слуги с опахалами. Сепати наблюдала за происходившим чуть издали: она решила не покидать паланкина, хотя и с большим нетерпением поджидала приезда Нитоприс. За годы, прожитые в Инебу-Хедже, Сепати успела подружиться с Нитоприс и искренне привязаться к ней.

Когда сходни, ведущие с корабля на берег, были установлены и закреплены, первым по ним сошел придворный глашатай. Трижды ударив о землю своим жезлом, он громогласно объявил о прибытии эрпатора.

И вот, наконец, взорам собравшихся предстала сиятельная супружеская чета: на берег ступили Тутмос и Нитоприс, облаченные в белоснежные хитоны, расшитые золотой нитью. Едва солнечные лучи коснулись высокого атефа[62], венчавшего голову эрпатора, как украшавшие его драгоценные камни засверкали в переливчатом отраженном свете всеми цветами радуги.

Поражённые величием наследника трона и божественной красотой его супруги, местные сегеры дружно пали ниц в знак безграничного уважения и преданности членам семьи Солнечного Гора.

После двухдневного путешествия по волнам Тутмос и Нитоприс ступали по суше медленно и даже отчасти осторожно, держа друг друга за руки. Жена эрпатора шла с гордо поднятой головой, волосы её были перехвачены золотым обручем в виде извивающейся золотой уреи. Густо подведенные глаза она чуть прикрыла длинными ресницами, позволяя желающим вдоволь налюбоваться искусно подкрашенными косметической голубой краской веками. Пожалуй, впервые в жизни Нитоприс почувствовала себя настоящей царицей Та-Кемета.

Когда эрпатор с супругой поравнялись с первыми рядами встречающих, Анеджети и Камос поприветствовали их низким поклоном.

– О, око солнца! – высокопарно произнес номарх. – Рад видеть тебя и твою блистательную супругу на земле Ону!

– Приветствую тебя, о, номарх Анеджети, – несколько устало ответствовал ему Тутмос.

Камос, стоявший рядом с тестем, взглянул на своего господина и наперсника с непередаваемой радостью.

– О, эрпатор! – воскликнул он с оттенком шутливости. – Надеюсь, вашему путешествию по речным волнам сопутствовал исключительно попутный ветер и Себек ни разу не появился из вод Нила?!

Тутмос улыбнулся: он тоже безмерно рад был встретиться с другом после сравнительно долгой разлуки. Подавив желание прилюдно заключить Камоса в крепкие объятия, вместо этого с нарочитой величавостью ответил:

– О, да, благородный сегер! Богиня Нут ниспослала нам и попутный ветер, и спокойные воды.

После обмена надлежащими случаю приветствиями и по окончании подношения дорогим гостям щедрых даров номарх повторил эрпатору и его супруге предложение воспользоваться для проживания его «скромным» дворцом. Благо при его непосредственном и деятельном участии Камосу удалось-таки успеть подготовить апартаменты к приёму столь высоких гостей.

* * *

Тутмос и Нитоприс по достоинству оценили красоту и размах резиденции номарха. Нитоприс первым делом выбрала комнату, коей предстояло на длительный срок стать её покоями, и тотчас приказала своим служанкам произвести в ней надлежащие приготовления.

Тутмос не отставал от супруги: он тоже достаточно быстро определился и с личными покоями, и с будущим кабинетом. В качестве последнего эрпатор решил использовать один из самых просторных залов, ибо подозревал, что от посетителей и просителей отбоя не будет. И он не ошибся.

Первыми на следующий день к наследнику фараона были допущены верховные жрецы храмов, в том числе Хафра – верховный жрец храма Ра, а также зажиточные греческие, ассирийские и финикийские купцы, которые буквально завалили его «кабинет» золотом, янтарем, изысканными тканями и экзотическими фруктами. Поскольку номарха Анеджети Тутмос удостоил чести стоять подле его кресла, тот почувствовал себя на вершине счастья: доверие наследника трона и причастность к обустройству новой столицы вселяли в него уверенность в завтрашнем дне и дарили надежду на ещё большее упрочение положения в обществе.

После купцов на приём к эрпатору вереницей потянулись правители соседних городов и номов. Цель практически у всех была одна – засвидетельствовать наследнику Солнечного Гора личное почтение, но кто-то передал через главного писаря нацарапанную на папирусе жалобу. Эрпатор дал обещание разобраться.

Поскольку приём посетителей начался с самого раннего утра, к полудню от нескончаемого потока просителей, сановников, купцов и служителей культа у Тутмоса даже в глазах зарябило. Он почувствовал необыкновенную усталость, и главный писарь по его приказу объявил, что приём продолжится позже – после того как эрпатор хоть немного отдохнет.

Ближе к вечеру процедура повторилась. На сей раз первыми к столу Тутмоса потянулись – с планами дворцов, храмов и жилых домов для знати, с эскизами статуй и барельефов, с чертежами и образцами своих работ – зодчие, скульпторы, ювелиры, художники и ремесленники всех мастей. Каждый жаждал оказать при строительстве новой столицы любую посильную помощь.

К концу дня настала очередь просительниц: местные женщины одна за другой бесстыдно и навязчиво начали демонстрировать эрпатору красоту своих дочерей и воспитанниц в надежде пристроить их как можно выгоднее. Тутмос невольно смутился: ему вдруг вспомнилось давнее своё посещение увеселительного заведения в Инебу-Хедже, во время которого он стал мужчиной… Однако и испытание бесконечной вереницей юных прелестниц эрпатор выдержал с честью. Благо в большинстве своём девушки и впрямь были красивы и соблазнительны, а две-три из них и вовсе ему приглянулись – по окончании приема он даже приказал писарю выяснить, кто они такие и где живут.

Нитоприс, наблюдавшая издали за супругом, обратила внимание на проявление повышенного интереса с его стороны к некоторым девушкам, но особого значения этому не придала.

* * *

Объём работ в Аварисе предстоял огромный и казался подчас невыполнимым. Одновременно с восстановлением дворца для фараона приходилось возводить новые храмы – в честь Хепри-Ра-Атума, Осириса, Нефтиды, Геба и Нут, здания официальных учреждений, склады, жилые дома для знати и рабочего люда, мастерские для ремесленников. Необходимо было также развести сады, выкопать пруды, колодцы и дополнительные каналы для орошения полей и новых насаждений. Для проведения восстановительно-строительных работ требовалось колоссальное количество камня, особенно алебастра и травертина различных цветов и оттенков. Из-за моря начались поставки редчайшего чёрного травертина, из Асуана – гранита и мрамора, из Саккары – базальта, из Нубии – диорита.

Для разведения садов отовсюду привозили уже готовые «взрослые» растения, ибо эрпатор не хотел ждать, пока саженцы вырастут и начнут давать столь необходимые в здешних условиях тень и прохладу. Из близлежащих каменоломен нескончаемые вереницы повозок, запряженных быками, доставляли к местам строительства камень.

К сожалению, рабочих рук катастрофически не хватало, и тогда Тутмос принял решение привлечь к работам в каменоломнях представителей племени Иврим[63], вот уже четыреста лет как обосновавшихся в Пер-Атуме, предместье Авариса. Отряды стражников охотно исполнили приказ своего господина, и ивримы, осыпая эрпатора проклятиями, взялись за кирки и принялись откалывать от гор каменные глыбы. Непокорных – в назидание остальным – жестоко наказывали.

Зодчий Паренефер и его помощники трудились не покладая рук. Для скульптора Юти почти сразу же соорудили мастерскую, где он и его ученики должны были создавать обещанные шедевры, но камень по-прежнему поставлялся в недостаточных количествах: работа в каменоломнях продвигалась чрезвычайно медленно. Не привыкшие к тяжёлому физическому труду, ивримы не выдерживали непосильных нагрузок и быстро умирали – выживали только сильнейшие, а таких, увы, было немного.

Ради ускорения темпов строительства Паренефер принял вскоре решение использовать для возведения зданий обожжённые кирпичи. Безусловно, такие здания менее долговечны, зато строительство новой столицы пошло гораздо быстрее. Вокруг города во множестве появились печи, к которым свозили глину. Работники формовали её и обжигали. Конечный продукт, готовый кирпич, немедленно отправляли к местам строительства.

Эрпатор тотчас принял решение: обязать население Питума, почти полностью состоявшее из ивримов, воздвигать печи и обжигать кирпичи для строительства Авариса. Его нововведение даже получило название: «фараоновой повинности». И никто из ивримов не имел права от неё отлынивать.

…Работа в мастерской Юти тоже, наконец, закипела: он сам и его помощники трудились посменно день и ночь, даже при свете факелов, создавая изысканные колонны, стелы, скульптуры богов и членов царской семьи, изысканные барельефы для отделки внутреннего дворцового пространства и прочие элементы декора.

Сезофрис же без устали расписывал цветные изразцы для будущих интерьеров, а его подмастерья смешивали пасты для последующего нанесения их на всевозможные жанровые панно, придумывали новые мотивы и орнаменты, растирали в порошок малахит и другие поделочные камни для росписи скульптур… Словом, работа кипела повсеместно.

…Египетская знать из всех крупных городов Та-Кемета устремилась в Аварис, чтобы, как говорится, успеть занять своё место под солнцем. У амбициозных номархов, проведших всю жизнь в провинции, появилась, наконец, возможность построить дом в новой столице, а значит, приобрести с течением времени большее влияние в определенных кругах и выгодно устроить судьбу своих детей.

В Аварис потянулись корабли и караваны, гружённые золотом, серебром, самоцветами, стеклянной пастой, бронзой, ценными породами деревьев. Будущие столичные жители спешно заказывали себе новые украшения и изящные предметы быта, загодя соперничая друг с другом в богатстве, тщеславии и умении правильно тратить деньги.

Тем временем Тутмос и его помощники буквально падали с ног от усталости. От них ведь требовалось не только обеспечение мастеровых необходимыми материалами, но и пополнение численности чернорабочих, ремесленников, живописцев и скульпторов, которых по-прежнему не хватало. Причём всю эту огромную армию рабочего люда надо было к тому же кормить, а значит, в достаточных количествах поставлять в город овощи, мясо, птицу, пиво, а для чиновников, контролировавших ход работ, – ещё и изысканные яства и вина. Да и о кормах для вьючного скота и лошадей нельзя было забывать… Казна фараона, таким образом, стремительно пустела.

…Пусть медленно, но роскошные дворцы и величественные храмы воздвигались в Аварисе один за другим. По Великой египетской реке на юг отправлялись корабли[64], груженные местным товаром, а обратно возвращались уже с трюмами, набитыми золотом, травертином и алебастром. На пристанях Абидоса и Уасета стало уже привычным зрелище, как по специальным деревянным настилам рабы волоком, с помощью верёвок, тащат каменные глыбы к стоящим на якоре кораблям, а потом тем же натужным способом поднимают и загружают их на палубы. И всё это – под неусыпным контролем огромных, потных и почерневших от солнца надсмотрщиков, вооружённых плетками. Многие из рабов, обессилев, падали замертво, на их место тотчас пригоняли других. Корабли же, заметно просевшие под тяжестью камня, отправлялись в обратный путь – к Аварису.

На пристани Авариса их уже поджидали запряженные быками повозки, и за небольшую плату погонщики перевозили глыбы травертина и алебастра – сгружённые с кораблей рабами – к местам строительства.

При самом въезде в Аварис высилась пограничная стела, и каждый путник считал своим долгом остановиться и полюбоваться (а если обучен грамоте, то и прочитать) высеченные на ней слова, прославляющие Великого Ра:

«Слава тебе, Ра!

Почитают тебя обитатели Дуата[65],

Поклоняются тебе обитатели Преисподней.

Восхваляют тебя, грядущего в мире.

Ликуют сердца подземных,

Когда ты приносишь свет обитающим на Западе.

Полны радости их сердца,

Когда они смотрят на тебя.

Все спящие поклоняются твоей красоте,

Когда твой свет озаряет их лица.

Проходишь ты, и вновь покрывает их тьма.»[66]

Глава 3

Строительство столицы полностью завладело всеми помыслами Камоса и Тутмоса. Днями напролёт они обсуждали текущие задачи и планы, попутно контролируя возведение дворца, новых храмов и домов для придворных сановников.

Номархи и знать, стекавшиеся в Аварис со всех концов Та-Кемета, платили теперь в казну специальную подать за разрешение на строительство в будущей столице собственного дома. Чем больше мог заплатить сегер, тем ближе ему позволялось расположить своё жилище к дворцу фараона.

Поскольку Хафра, верховный жрец храма Ра в Ону, сумел завоевать доверие и расположение как Камоса, так и самого эрпатора, непосредственный контроль над возведением храмов осуществлял теперь именно он. Хафре же принадлежала мысль и о том, что в новую столицу – для придания ей более значимого религиозного статуса – необходимо перевезти хотя бы одну из древнейших статуй богов, во множестве имеющихся в храмах Ипет-Сут и Ипет-Рес. Тогда, по его мнению, к древнему изваянию потянутся нескончаемые вереницы паломников, и Аварис со временем станет центром духовной жизни Та-Кемета. Тутмос и Камос безоговорочно согласились с предложением Хафры и, конечно же, поручили заняться столь ответственным делом ему самому.

* * *

Яркое солнце щедро освещало храмы Ипет-Сут и Ипет-Рес, на пристани царило необычайное оживление. Вдоль всего восточного берега рассредоточились празднично одетые люди с цветочными гирляндами на шее и с букетами цветов в руках: одни прибыли сюда из окрестных селений, другие – специально приехали из Уасета и Эдфу.

Прибрежные воды Нила были сплошь усеяны лодками, тоже украшенными цветами, а у самой пристани покачивались на волнах три корабля с отделанными золотом бортами. Солнечные блики суматошно метались от бортовых пластин к венчавшим нос и корму золотым скульптурам и обратно. Каждый из трёх кораблей был надежно прикреплен тугими канатами к морским судам.

Первый корабль «Усерхет» (так же называлась и священная барка бога Ра), предназначался для транспортировки в Аварис статуи творца Атума – вот уже много веков она хранилась в одном из храмов Ипет-Сута. Второму кораблю, чуть меньших размеров, выпала честь доставить в будущую столицу статую богини Шу, а третьему – статую бога Тефнута. Последние две статуи украшали до недавнего времени один из полуразрушенных храмов, входивших в состав храмового комплекса Ипет-Рес.

Но вот на берегу появились вереницы рабочих, передвигающих с помощью специальных помостов статуи богов к кораблям, дабы потом погрузить их на палубы, и толпа, собравшаяся на пристани Ипет-Сута, оживленно загудела. Мальчики в белоснежных туниках, выстроившиеся цепочкой у самой кромки воды, звонкими голосами затянули гимн, посвященный Атуму – творцу всего живого на земле.

Тем временем носильщики уже поднялись на «Усерхет» и аккуратно уложили статую Атума, самую большую и тяжелую из трёх подлежащих транспортировке в Аварис, на заранее подготовленный помост, установленный вдоль палубы корабля прямо по центру. Когда статуи Шу и Тефнут тоже заняли надлежащие им места на двух других кораблях, Хафра, высоко подняв кадильницу с благовониями, поочередно «окурил» ею все три изваяния, после чего прочитал напутственную молитву.

Затем, расположившись на корме одного из морских судов, Хафра отдал команду многочисленным гребцам, и из воды мгновенно взметнулись длинные весла, украшенные слоновой костью и золотом. Торжественное отплытие древних святынь в Аварис состоялось.

* * *

По прибытии в Аварис божественные изваяния заняли уготованные им почётные места в храме «Богов-прародителей». В городе, несмотря на непочатый край незавершенных работ, был объявлен праздник. Тутмос рассудил здраво: небольшой отдых пойдёт только на пользу.

Каменщики, зодчие и прочий ремесленный люд с удовольствием предавались теперь веселью наряду с рядовыми и знатными горожанами, предпочитая разыгрывать различные мистерии из жизни богов.

Так, прямо перед будущим дворцом фараона несколько человек разыгрывали на глазах у многочисленных зрителей сцену сражения бога Ра и змея Апофиса, где в роли коварного демона-змея выступал длинный, раскрашенный «под змею» канат из пальмового волокна. Женщины и дети, плотно обступившие место «сражения», громко и эмоционально переживали, пытаясь угадать, победит ли Ра змея? И вот, наконец, долгожданный момент настал: Ра изрубил демона своей божественной уреей на мелкие кусочки! Воплям восторга и одобрительным восклицаниям, казалось, не будет конца…

А неподалеку от этой группы лицедеев и зрителей молодые девушки, облаченные в яркие жёлтые одежды, разыгрывали мистерию о бегстве богини Тефнут в нубийскую пустыню. Обидевшись на своего отца, бога Ра, Тефнут покинула Бехдед, но вскоре началась засуха. И тогда бог Тот, приняв облик павиана, убедил Тефнут вернуться в Бехдед и предстать перед Ра в Чертоге богов. Плавно размахивая в воздухе цветочными букетами, девушки протяжно и мелодично пели:

«Ее величество возвращается из земли Бугем[67],

Чтобы увидеть Нил египетский со всеми чудесами Земли возлюбленной…

Принося ей в жертву быков и гусей,

Ударяют женщины в бубны для неё.

Возливают ей вино и приносят масло,

И венок золотой обвивают вокруг её головы»[68]…»

…Тутмос, Камос и Хафра гордо вышагивали по городу в окружении немногочисленной свиты. Каждый встречный низко кланялся им, выказывая глубочайшее своё почтение.

Эрпатор был доволен результатами полугодичной работы: город менялся буквально на глазах. Ещё несколько лет усердной работы, и Аварис станет достойной столицей Та-Кемета!..

Мимо них пробежала стайка девчушек, которым, судя по виду, едва ли исполнилось по двенадцать-тринадцать лет. В ожидании разлива Нила, воды которого заполнят оросительные каналы и дадут земле долгожданную влагу, будущие прелестницы звонко распевали, славя щедрого Хапи[69]:

«Слава тебе, Хапи, Бог Великой реки!

Ты разливаешься, чтобы оживить Та-Кемет,

Орошаешь поля, даруешь дождь с небес,

Ты – наш кормилец и благодетель!

Земля ликует, всё живое радуется.

Ты наполняешь амбары, даешь траву для скота».[70]

Камос, глядя им вслед, не без зависти воскликнул:

– До чего же прекрасная пора – беззаботная юность!

Эрпатор снисходительно парировал:

– В каждом возрасте – свои прелести, друг мой. Такими нас создали боги.

– О, эрпатор, – присоединился к разговору верховный жрец храма Ра, – я как раз собирался поведать тебе любопытную историю о богах. Дело в том, что недалеко от Авариса сохранились развалины древнего города Бехдеда, бывшего обиталища богов…

– Кажется, я читал в юности труды учёных мужей, – решил блеснуть знаниями Тутмос, образованием которого занимались лучшие учителя и жрецы Инебу-Хеджа, – в коих сообщалось, что в незапамятные времена в Бехдеде располагался Чертог богов, или, как его ещё называли, – Базальтовый дворец. Причем именно оттуда правил землями Та-Кемета солнечный Ра. Правда, до сих пор так и осталось невыясненным, кем именно был разрушен Базальтовый дворец…

– Всё верно, эрпатор, у тебя отличная память, – одобрительно заметил Хафра. – А по поводу Базальтового дворца готов предположить, что он был разрушен во времена правления Гора.

Тутмос и Камос удивленно переглянулись.

– Неужели Бехдед и Чертог богов пережили войну Сета и Гора?! – недоверчиво воскликнул Камос.

– Судя по всему, да, – кивнул жрец. – Во всяком случае, в одном из храмов Ону хранятся древние свитки, выдвигающие именно такое предположение. Однако суть не в этом…

– А в чём же? – проявил нетерпение заинтригованный эрпатор.

– Я не раз бывал в Бехдеде, – начал Хафра издалека. – Вернее, там, где он некогда величественно возвышался. И воочию видел развалины Чертога богов. Базальтовые плиты, надо сказать, очень долговечны, и они там – повсюду… А ещё среди развалин Чертога богов стоит одинокая стела. Содержание высеченного на ней текста может заинтересовать тебя, эрпатор! С большим трудом мне удалось примерно год назад перевести положенное в его основу древнее письмо жрецов. Оно ведь, как тебе известно, существенно отличается от нынешнего… Возможно, эрпатор, после ознакомления с сим древним посланием ты даже пожелаешь переместить стелу в город и установить её рядом с храмом «Богов прародителей»…

– Возможно, – задумчиво подтвердил Тутмос.

* * *

Спустя пару дней жрец и эрпатор посетили развалины Бехдеда – бывшего города богов. Среди руин былых сооружений и легендарного Базальтового дворца, густо занесённых песком, Тутмос и впрямь увидел хорошо сохранившуюся стелу высотой примерно в человеческий рост, испещрённую древним, давно уже вышедшим из обихода жреческим иероглифическим письмом. Хафра, молча, передал спутнику лист папируса с переводом текста на современный язык. Тутмос впился в него глазами:

«Мир богов, Та-Урса, что в туманности Царя звезд[71], погибал от постоянных войн. Во время перемирия один из предводителей кланов, Атум, мечтал обрести новое пристанище для своего рода, дабы тот не сгинул в бесконечных битвах.

После длительных поисков Золотой диск, посланный Атумом, спустился с небес в устье Нила на плодородную землю Та-Кемет. Птах и Тот, советники Атума, покинули Золотой диск, дабы увидеть окрестные земли. И нашли их вполне пригодными для жизни своего Господина.

Золотой диск благополучно возвратился на Та-Урсу. Но скоро война вспыхнула с новой силой. В кровавом сражении погибли двое сыновей Атума. И у великого творца остался лишь один сын, Ра, который потерял свою возлюбленную жену при нападении врагов и решил покинуть Та-Урсу вместе с детьми Шу и Тефнут.

Атум вознёс молитву, дабы его отпрыски и их свита благополучно достигли земли Та-Кемет. Великого творца не покидала уверенность, что только так он сможет сохранить свой род, а сам же продолжит сражаться с врагами.

Ра на Золотом диске[72] достиг земли Та-Кемет. Она напомнила ему родную Та-Урсу. Верные помощники Птах и Тот обнаружили местные племена, но их разум был подобен тьме.

Ра щедро поделился с людьми своими знаниями, дабы те помогли ему воздвигнуть Бехдед, столицу нового государства Та-Кемет. И Ра воплотил свои замыслы. Он и его помощники взяли в жены земных женщин, ибо те были сильны, хороши собой и могли продолжить род Атума. Шу и Тефнут поженились и произвели на свет двоих детей – Геба и Нут.

В Бехдеде по приказу Ра возвели из базальта Чертог, в котором поселились боги с Та-Урсы.

Боги с Та-Урсы долгие годы жили в Та-Кемет. Они испытывали прекрасные земные чувств, такие, как любовь. Но так и не смогли избавиться от ненависти и предательства, по-прежнему отравляющих их божественные души.

Они боролись за власть как с людьми, так и между собой. Наконец Бог света Гор женился на богине Сатис, рожденной от Птаха. И положил начало первой династии фараонов, потомков великого Ра-Атума. Их имена: Ни-Гор, Хат-Гор, Ири-Гор, Сехен, Нармер и Скорпион. Фараоны правили в новой столице Аварисе, а затем в Инебу-Хедже, ибо Бехдед был разрушен».

– Здесь описана история богов Та-Кемет, сокрытая от человечества пеленой веков! – воскликнул Тутмос, потрясенный прочитанным. И вдруг заволновался: – А почему, интересно, стела стоит прямо подле руин Чертога? Создается впечатление, как будто её поставили здесь специально! Словно для того, чтобы она вызывала интерес к себе и порождала, таким образом, у людей многочисленные вопросы… Кто мог поставить сюда эту стелу, как ты думаешь, Хафра?

Жрец пожал плечами:

– Полагаю, её установили здесь тысячу лет назад, а может, и все полторы… Как я уже говорил, подобными символами жрецы не пользуются очень давно – они слишком сложны как в написании, так и для понимания.

Эрпатора ответ жреца не удовлетворил. Он принялся внимательно изучать стелу и даже ощупывать чуткими пальцами выщербленный многовековыми ветрами нубийский диорит.

– Что ты пытаешься найти, эрпатор? – заинтересовался Хафра.

– Картуш того, кто приказал установить эту стелу.

– Увы, боюсь, его здесь нет…

Однако Тутмос не сдавался: присев на корточки, он начал тщательно обследовать подножье стелы. И спустя какое-то время жрец услышал его взволнованный голос:

– Здесь что-то есть!.. Внизу… Кажется, ещё несколько символов. Но их невозможно разобрать…

Хафра тоже опустился на корточки и внимательно пригляделся: действительно, практически у самого краешка базальтового основания просматривались три еле различимых иероглифа. Жрец попытался разгадать их значение на ощупь, сопровождая свои действия размышлениями вслух:

– Да, действительно… Похоже, это и впрямь картуш… Но уж слишком древний… И явно хранит имя автора… – Неожиданно он отпрянул от стелы и резко выпрямился: – Не может быть! Скорпион… Царь Скорпион!.. – И повторил уже уверенно: – Без всяких сомнений, эту надпись приказал сделать царь Скорпион!

Тутмосу было прекрасно известно это имя. Правление царя Скорпиона пришлось отнюдь не на самый спокойный период в истории Та-Кемета. Страну тогда раздирали на части дикие племена завоевателей, и Скорпион едва успевал противостоять им…

– Значит, он приказал воздвигнуть здесь стелу, чтобы египтяне помнили своих богов, – проникновенно произнес эрпатор. – И чтобы помнили, откуда пришли Боги… О, жрец, эта стела непременно должна стоять у храма «Богов-прародителей»!

* * *

Стела и Базальтовый дворец не давали покоя Тутмосу, ему хотелось узнать как можно больше о прямых потомках Гора, о разрушении Бехдеда и Базальтового дворца. Но, увы, в хранилищах местных храмов он нашёл лишь несколько свитков, заинтересовавших его, да и те содержали только истории и размышления учёных мужей, явно сочиненные ими же самими.

Тогда эрпатор, призвав жреца, спросил его напрямую:

– Хафра, ты слышал когда-нибудь о «Книге Врат»?

– Откуда тебе, око солнца, известно о её существовании? – вопросом на вопрос ответил тот, заметно изменившись при этом в лице.

– Ты забыл, что моими учителями были лучшие жрецы Инебу-Хеджа? – левая бровь Тутмоса недовольно поползла вверх.

Хафра почтительно поклонился:

– О, прости меня, око солнца! Что ж, я расскажу тебе всё, что знаю. «Книга Врат» весьма опасна, эрпатор! Насколько мне известно, до настоящего времени сохранились лишь два её экземпляра: один – в Абидосе, в храме «Миллионов лет», а второй – здесь, в Ону, в моём храме Ра. Именно поэтому у меня и была возможность изучить эту книгу.

Эрпатор, не сдержав волнения, нетерпеливо воскликнул:

– Что в ней?! Поведай мне, о, жрец!

– Книга написана на том же древнем языке жрецов, которым выполнена надпись и на знакомой тебе стеле. А опасна она тем, что в ней подробно описан ритуал, позволяющий Ба[73] человека переместиться в прошлое, – с явной неохотой признался Хафра.

– В прошлое?! Тогда я непременно должен увидеть Базальтовый дворец и богов! – ещё более возбудился Тутмос.

– Но сие путешествие чрезвычайно опасно! Твоя душа, око солнца, может заблудиться в лабиринтах прошлого и никогда уже не вернуться назад! Более того, она утратит бессмертие!..

Слова жреца несколько охладили пыл Тутмоса. Он задумался: а так уж ли сильно ему хочется лицезреть Чертог богов и его обитателей, чтобы ради этого рисковать собственной жизнью? Что, если его душа и впрямь заплутает в лабиринтах времени?..

Несмотря на поселившееся в душе сомнение, мысли о «Книге Врат» и возможном путешествии в прошлое в течение нескольких дней ни на минуту не покидали Тутмоса. И в итоге эрпатор пришёл к выводу, что если его Ба не совершит путешествие на тысячелетия назад и не посетит Чертога богов, он никогда уже не сможет жить спокойно.

…В один из последних дней разлива, когда воды Нила начали уже отступать в родное русло, эрпатор в сопровождении жреца, его помощника и нескольких слуг отправился в Бехдед, дабы совершить описанный в «Книге Врат» ритуал.

Достигнув развалин Чертога богов, Тутмос приказал слугам установить походный шатёр из плотного хлопка, ибо Хепри-скарабей поднял солнце уже до точки зенита, и теперь нестерпимая жара буквально давила на плечи и не позволяла дышать полной грудью. Затем, вспомнив своё посещение вместе с отцом Саккары, эрпатор распорядился поставить посреди шатра кресло. Когда все его повеления были выполнены, он скинул тунику и, оставшись в одной лишь набедренной повязке, решительно расположился в кресле и спокойно объявил:

– Я готов войти в состояние кед.

Хафра, молча, поклонился, после чего занял место на невысокой скамеечке подле эрпатора и развернул «Книгу Врат». Второй жрец, помощник Хафры, подал Тутмосу сосуд, наполненный специальным напитком. Употребление сего напитка являлось неотъемлемой частью ритуала, и приготовление его подробно описывалось в священной книге.

Сделав несколько глотков, Тутмос почувствовал вскоре лёгкость во всём теле и необычайную ясность ума. Однако когда Хафра приступил к чтению священных строк, смысла их он уже не улавливал…

Эрпатор – а вернее, его Ба, – увидел перед собой длинный коридор, заканчивавшийся солнечным блеском, и бесстрашно пошел навстречу этому свету.

Солнечный блеск оказался Золотыми вратами, которые охранял Татенен – бог времени, дарующий фараонам долголетие и процветание. Рядом с богом стоял огромный волк. «Унуат, разведчик и покровитель караванов в обличии волка…» – догадался Тутмос.

– Что ты хочешь найти за Вратами, о, смертный? – обратился к нему могущественный «привратник».

– Я хочу увидеть живых богов, – честно признался Тутмос. – Хочу понять, как они жили, что чувствовали… Хочу увидеть Чертог богов…

– Ответ, достойный наследника трона Двух Земель, – сказал Татенен и распахнул Врата.

Ба эрпатора перешагнуло черту, отделяющую настоящее от прошлого, и отправилось во времена правления божественного Ра.

Глава 4

Бехдед, Нижний Египет, XXXV век до н. э. Правление Ра

Южная часть Та-Кемета, простирающаяся от Дельты до первых порогов Нила у острова Элефантина[74], процветала и благоденствовала. Пограничные стелы[75] городов и дома номархов украшались розовыми лотосами, символизирующими принадлежность к единому царству.

Уже несколько столетий Та-Кемет не знал ни жестоких воин, ни потрясений, благодаря чему Бехдед, столица царства, превратился в красивейший и богатейший город мира. В столицу стекались все богатства, которыми славился Та-Кемет: драгоценные камни, золото, серебро, малахит, оникс и травертин, а также ценные породы дерева, из которых городские мастера изготавливали настоящие шедевры искусства.

Но номарх Сипиллум, правитель Инебу-Хедж, жаждал власти. Он решил, что Ра слишком стар, значит он – простой человек, ибо боги не подвержены влиянию времени. Правитель же Та-Кемет старел, что, по мнению Сипиллума, отнюдь не доказывало его принадлежность к божествам.

Сипиллум долго вынашивал планы организации восстания против Ра и его потомков, в итоге решив обратиться за помощью к жившим по соседству ливийским племенам, которые не только никогда не подчинялись Бехдеду, но и предпринимали частые (хотя и безуспешные) попытки нападения на западные границы царства. Окружив себя солидной свитой, Сипиллум отправился к вождям ливийских племен, дабы убедить их выступить против Ра совместными силами.

Когда при встрече он красочно расписал несметные богатства Бехдеда, Ону и Авариса, ливийских вождей тотчас охватили алчность и жажда лёгкой наживы, и они приняли предложение Сипиллума. Предварительно ливийцы заключили с Сипиллумом договор: в случае победы ему достанутся земли, что располагаются в дельте Нила, в том числе Бехдед с Базальтовым дворцом. Они же получат Ону и Аварис на разграбление.

Номарх принял условие вождей, но, в свою очередь, настоял на том, что союзное войско поведет в бой именно он. Посовещавшись, ливийцы согласились.

* * *

Объединив – на пятисотом году правления Ра[76]! – воинов вверенного ему Инебу-Хеджа с ливийцами, новоиспеченный военачальник Сипиллум повёл своё войско к Бехдеду, громя и уничтожая все встречающиеся по пути селения, неся смерть и разрушения местным жителям. Однако, ещё даже не достигнув дельты Нила, Сипиллум успел убедиться, что управлять ливийцами практически невозможно: те привыкли подчиняться только своим вождям. Тогда он принял решение разделить объединенное войско на три части: первая, состоящая из воинов Инебу-Хеджа и отборных отрядов ливийцев, пойдёт на Бехдед; а две другие, сформированные исключительно из ливийцев, отправятся в сторону Ону и Авариса.

Когда войско Сипиллума ступило на территорию столицы, правителю Бехдеда, доложили, что в город вторглись несметные полчища врагов, крушившие и сметавшие всё на своём пути. Причем амуниция основной части вражеского войска выдаёт в них ливийцев: воины, подобно дикарям, облачены в звериные шкуры, головы их вождей венчают не шлемы, а головы тигров, львов и шакалов, вооружение же составляют преимущественно луки да длинные копья.

Осирис, Сет и сыновья Тота и Птаха, давно мечтавшие испытать себя в бою, первыми вызвались сразиться с врагом. Птах, Тот и Сехмет тоже пожелали примкнуть к ним. Другие же члены божественного семейства – Маат, Исида, Нефтида, Шу, Тефнут, Геб и Нут – приняли решение остаться в Базальтовом дворце, дабы в случае возможной опасности успеть встать на защиту Ра.

Осирис, бесстрашно бросившись в бой во главе столичного отряда сегеров, первым же ударом меча сразил одного из ливийских вождей и, в качестве трофея, водрузил на себя его шлем, изображавший голову тигра. Сет не отставал от брата, круша врагов налево и направо.

Вскоре земля перед Базальтовым дворцом была сплошь усеяна трупами, однако численное преимущество по-прежнему сохранялось на стороне врага. Птах, Тот, Гор и Сехмет с горсткой оставшихся в живых бехдедских воинов предпринимали отчаянные, но, увы, всё более тщетные попытки не подпустить ливийцев к Чертогу.

Поняв, что столь малыми силами захватчиков не остановить, Ра приказал Гебу подняться на Золотом диске в небо и истребить мятежников огненными стрелами. Но, к сожалению, сие мудрое решение правитель Та-Кемета принял слишком поздно: израненные Птах и Тот истекали кровью, а ливийцы, уничтожив дворцовую стражу, уже приближались к покоям Ра…

Ра, осознав всю серьезность положения, приказал своим многочисленным потомкам укрыться в молельне. Сам же, как ни в чем не бывало, расположился на троне, не забыв предварительно надеть корону, увенчанную коброй-уреей – символом божественной власти.

Когда враги ворвались в тронный зал и увидели Ра в окружении всего лишь двух храбрецов (то были Геб и Гор), стоявших по обе стороны от его трона, они возликовали: прав был Сипиллум! Ра – всего лишь человек, и к тому же беспомощный старик!

– Я убью каждого, кто посмеет приблизиться к трону! – воскликнул Геб.

Его слова вызвали, однако, в стане врага лишь взрыв смеха да поток изощренных оскорблений в адрес Ра.

Вперед вышел Сипиллум.

– Ты стар и немощен, Ра! – вызывающе провозгласил он. – Твоя божественная власть на земле Та-Кемета закончилась. Теперь я займу твое место!

– Ты, жалкий червь! – вскричал в ярости Геб. – Это же Ра возвысил тебя, передав под твоё начало Инебу-Хедж – город, воздвигнутый Птахом!

Ра, жестом остановив Геба, молвил:

– Успокойся, Геб, Сипиллум прав. Я действительно стар и немощен и потому готов добровольно передать ему символ власти – свой клафт, украшенный уреей.

Сипиллум возликовал: его самолюбие было полностью удовлетворено.

– Безусловно, я приму клафт из твоих рук, Ра! – снисходительно и в то же время надменно обронил он. – И даже, так и быть, сохраню тебе жизнь.

Геб и Гор застыли сначала в недоумении, но потом почти в один голос вскрикнули в отчаянии:

– Ра, что ты делаешь?!

Но, увы, было слишком поздно. Ра уже снял с головы клафт и развернул его таким образом, дабы глаза уреи смотрели прямо на врагов. Затем легко коснулся головы кобры и тотчас одернул руку: глаза змеи вспыхнули зловещим огнём, «капюшон» начал угрожающе раздуваться…

Ни Сипиллум, ни тем более ливийцы не успели даже сообразить, что произошло: из глаз кобры вырвались два смертоносных луча и превратили их в пепел.

Ра же преспокойно надел клафт на голову и попросил Геба с Гором, оторопевших от изумления:

– Прикажите убрать этот мусор. – После чего не без гордости добавил: – Нет такой силы, которая могла бы противостоять божественному огню Та-Урсы! – А после недолгой паузы с ноткой горечи в голосе произнес: – И всё-таки Сипиллум прав: я действительно уже стар… Пора мне отправиться на покой – Та-Урса давно ждёт меня…

* * *

Омбос, Верхний Египет, XXXV век до н. э.

После того, как Ра вознёсся на Та-Урсу, через какое-то время вслед за ним последовали Шу и Тефнут. Геб, унаследовавший трон, тоже, увы, не молодел и, перед тем как последовать за Ра, Шу и Тефнут, передал власть своим сыновьям: старшему Осирису, достались нижние земли Та-Кемета, а младшему Сету, – верхние. Граница между царствами братьев пролегала через город Абидос.

За двадцать восемь лет правления Осириса и Сета страна несказанно изменилась. Если раньше из городов насчитывались лишь Инебу-Хедж, Бехдед, Аварис и Ону, то теперь к ним добавились Амарна, Хемену, Уасет, Эдфу. С каждым годом число их увеличивалось, и постепенно строительство городов перекинулось с чёрной плодородной нильской земли на бескрайние пески.

Так на западном берегу Нила, посреди песков, между Абидосом, Эдфу и Уасетом, вознёсся Омбос – столица Верхнего царства.

На восточном берегу Нила раскинулись величественные храмы Ипет-Сут и Ипет-Рес, прославляющие Ра, Шу, Тефнут и Атума. Почти напротив них, на противоположном западном берегу появилась Долина мёртвых, в которой хоронили сановников и царских сегеров. Их тела, облачённые в погребальное убранство, опускали в деревянные футляры и закапывали в песок[77].

Окраины городов постепенно застраивались роскошными усадьбами вельмож, лачуги же бедняков и рыбацкие хижины ютились по-прежнему почти впритык к берегам Нила. Сезонные разливы реки ежегодно разрушали хлипкие жилища, и оставшимся без крова бедным египтянам всякий раз – после отступления нильских вод – приходилось отстраиваться заново.

Лачуги же, до которых коварная река во время своих разливов не добиралась, страдали от другой напасти: из-за непреходящего палящего зноя стены и тростниковые крыши превращались в сплошную быстро растрескивающуюся глиняную корку, вынуждая своих обитателей постоянно обмазывать их речным илом.

…Жизнь в Верхнем царстве начинала кипеть с раннего утра. Пчеловоды развозили по усадьбам душистый мёд, пекари – свежеиспечённые хлеба и лепёшки, пивовары – душистое пиво в бочках. Портные шили мужские и женские туники, отделывая их нарядной тесьмой, ювелиры изготавливали браслеты и ожерелья, скульпторы лепили фигурки богов, обувщики шили сандалии на любой вкус и размер кошелька…

Кто-то возделывал сад, кто-то ухаживал в огороде за огурцами, дынями и тыквами, золотистыми от щедрых солнечных лучей даже внутри. Кто-то чинил либо устраивал запруды на небольших каналах, соединяющих Нил с садами и огородами, кто-то садился в тростниковые челны и отправлялся рыбачить…

Так продолжалось вплоть до полудня, ибо, когда барка вечности достигала вершины неба, на землю опускалась нестерпимо свирепая жара, и всё живое тотчас замирало, старательно прячась в ажурной тени смоковниц, акаций, тамариндов и пальм. С наступлением же вечера египтяне вновь принимались за работу.

* * *

Дворец Сета, правителя Верхнего царства, представлял собой величественное сооружение, состоящее из двух прямоугольных частей, обнесённых массивными стенами из обожжённого кирпича. Сет потратил почти десять лет, дабы воздвигнуть жилище, достойное его семьи.

Первая часть, южная, предназначалась для торжественных приёмов. Она состояла из огромного зала с сорока пятью колоннами, расписанными стилизованными зарослями растительности. Стены изображали семью хозяина: жену Нефтиду, сына Анубиса и сцены из повседневной жизни. Из зала вёл длинный коридор, из него расходились двери в шесть комнат. Одна из них, особенно любимая Нефтидой, называлась Зелёной, так как была расписана стеблями папирусов, на фреске раскрывалась широкая панорама нильских зарослей с их многочисленными обитателями. Папирусы, словно живые, гнулись в разные стороны, их раскрытые зонтики перекрывают друг друга. Иногда среди них появлялся цветок лотоса, вытягиваясь довольно высоко, свергая голубизной своих лепестков на фоне неяркой зелени папирусов. Повсюду на росписях виднелись голуби, распустившие красивые хвосты.

Через центральный многоколонный зал гости также могли пройти в сад с овальным бассейном.

Северную часть дворца занимал огромный сад с прудом посередине. Вдоль северного берега пруда стояло здание, состоявшее из двух колонных залов с небольшими боковыми помещениями. В глубине первого зала, к которому вела широкая лестница, колоны располагались на возвышении, обрамляя трон Сета, правителя Верхнего царства. Справа же находилась небольшая комната с альковом, задрапированным прозрачной тканью. Среднюю часть второго зала занимал открытый сад, стены были искусно расписаны виноградными лозами и гранатовыми ветвями.

За прудом располагался комплекс-храм, посвящённый Ра-Атуму. Недалеко от него, на насыпном полуострове возвышалась молельня, в которой любила уединяться Нефтида. Любимое убежище царицы было богатым и изысканным. Наружные стены украшали искусные изображения животных: львов, отдыхавших под сенью пальмам и акаций; многочисленных уток, плававших в нильских заводях среди цветущих лотосов.

Вход молельни обрамляли пилястры в форме пальмовых стволов с капителями, украшенные цветами лотоса; полы покрывали алебастровые плиты. На небольшом алтаре молельни возвышались изящные изваяния Ра-Атума, выполненные из золотистого оникса. Подле демиурга Атума стоял искусно расписанный сосуд, в котором Нефтида хранила свитки с многочисленными молитвами и просьбами, обращёнными к своему прародителю.

Лестница, ведущая из молельни, плавно переходила в дорожку из красного гранита, что извивалась среди многочисленных цветочных клумб, благоухавших дурманящим ароматом тигровых лилий. Затем она устремлялась к купальному павильону с многочисленными замысловатыми колоннами, в нём располагались десять небольших бассейнов, выложенных яркой мозаикой. Стены павильона украшали росписи экзотических порхающих птиц.

От купальни шла ещё одна дорожка к хозяйственным постройкам. И далее – к просторному павильону, в котором располагался зверинец, разделённый на специальные загоны, в каждом из которых виднелась кормушка для животного в виде четырёхгранного портика, расписанного нильскими зарослями.

* * *

Скрывшись от изнуряющей полуденной жары в одном из залов дворца, Сет и Нефтида расположились в креслах из эбенового дерева с резными подлокотниками за столом, уставленным винами, пивом и аппетитными кушаньями. Анубис же предпочитал проводить это время суток в городе, в обществе сверстников.

– Мне кажется, Анубис проводит слишком много времени в компании сегеров, – с ноткой недовольства заметила Нефтида, пригубив холодного пива из ониксовой чаши.

– Не вижу в этом ничего странного, – пожал плечами Сет. – Он молод, крепок, энергичен…

– Вот-вот! – с жаром подхватила Нефтида. – Именно благодаря своей неукротимой энергии он едва и не погиб на охоте! Я имею в виду тот случай, когда лошади неожиданно понесли, и его колесница разбилась о камни!

– Ты, как обычно, сгущаешь краски, Нефтида. Насколько мне помнится, в тот раз он отделался несколькими ссадинами и парой синяков.

– Благодарение Атуму! Это он уберёг нашего сына от смерти!

Сет вновь пожал плечами:

– Что ты хочешь услышать от меня, Нефтида?

– Анубиса надо женить! И ты должен признать это, – безапелляционно заявила та в ответ.

– Женить?!

– А почему тебя это удивляет? Анубис уже достаточно взрослый, пора бы ему задуматься и о наследниках. Разве тебя не пугает пример твоего брата Осириса? Сколько уже лет он женат, а они с Исидой до сих пор бездетны! Да и ни одна из наложниц, заметь, не понесла от Осириса ребенка…

– М-да… Видимо, мой брат бесплоден. А вот если бы Исида досталась мне… – мечтательно произнес Сет.

Нефтида недовольно фыркнула:

– Всё не можешь успокоиться?

– И никогда не успокоюсь! – отрезал супруг. И раздраженно добавил: – Исида предназначалась мне!

– Ну-ну, сейчас не об этом речь, – царица примирительно дотронулась до его руки. – Для нас сейчас важнее подыскать Анубису достойную невесту. Например, Сешат – дочь Тота. Говорят, она красавица…

– И вдобавок чересчур умна. Не пристало жене быть умнее мужа, – буркнул, успокаиваясь, Сет.

– Допустим… А как тебе, к примеру, Сатис и Баст, дочери Птаха?

– Ещё хуже! Сатис целыми днями не вылезает из бассейна, у неё скоро жабры вырастут, как у рыбы! А Баст слишком уж легкомысленна. Вторая Хатхор!

– О, Сет, как ты можешь сравнивать хохотушку Баст с бесстыжей Хатхор, меняющей любовников каждую неделю?! – возмутилась Нефтида.

– Да все они хороши, – поморщился супруг. – Думаю, нам следует искать невесту, которая смогла бы упрочить мою власть…

Нефтида удивленно вскинула брови:

– Ты собираешься с кем-то воевать?

– Нет, я о другом… Поскольку наследник у Осириса вряд ли появится, как ты думаешь, что будет, если он умрет?

Нефтида стыдливо опустила глаза, густо подведённые сурьмой:

– По праву наследования власть должна перейти к тебе…

– Это ты так считаешь, – вздохнул Сет. – Однако не забывай, что Гор – сын Ра от наложницы Мут-Нармер. И Осирис вправе передать власть ему…

Нефтида капризно надула губы: она не любила говорить о власти.

– Давай лучше обсудим, какую невесту нам выбрать для Анубиса.

– В другой раз, дорогая, – пообещал Сет.

Глава 5

Нубия, владения царя Маджесута, XXXV век до н. э

Хапшет вошла в покои своей матери Асо, одной из многочисленных наложниц царя Нубии. Та стояла у окна, изящно задрапированного занавесью из ярко-голубого хлопка, скрестив на груди руки, щедро украшенные золотыми браслетами и перстнями.

– Мама, – окликнула ее Хапшет, – ты звала меня?

Асо неспешно обернулась, её постаревшее лицо, всё ещё хранившее остатки былой красоты, казалось непроницаемым. Однако Хапшет знала: мать просто прекрасно умеет владеть собой.

– Да, я звала тебя, дочь моя. Нам надо поговорить. – Асо жестом указала дочери на резной табурет, та послушно присела. – Наш царь Маджесут желает выдать тебя замуж.

Хапшет округлила глаза.

– Но я не хочу замуж, мама! Я ещё не успела освоить всех знаний, которыми решил поделиться со мной старый колдун, и замужество не позволит мне это сделать! И потом…

Асо строго взглянула на дочь, и та примолкла.

– Тебе уже минуло пятнадцать лет, Хапшет. И наш повелитель считает, что ты вполне уже созрела для того, чтобы делить ложе с мужем и рожать ему детей.

– И кого же он уготовил мне в мужья? – обречённо поинтересовалась девушка.

– Царя племени Унешек.

Слова матери прозвучали как приговор, и Хапшет побледнела, едва сдерживая рыдания, готовые вырваться из её груди.

– Но он же стар и уродлив, мама! Почему именно он?! – в отчаянии воскликнула она.

– Наш повелитель ищет с ним военного союза. Ходят слухи, что Маджесут намеревается захватить Омбос, – призналась Асо.

– Омбос? Столицу Верхнего Египта?! Но это же безумие! Сет – прямой потомок богов! Он уничтожит и Маджесута, и его войско, а затем разорит и все наши земли!

– Ты не по годам умна, дочь моя: скорее всего, именно так всё и произойдет… Однако, если ты не выйдешь замуж за царя племени Унешек, Маджесут подыщет ему другую невесту из числа своих многочисленных дочерей, а я… я просто боюсь его гнева.

– Но, что же делать, мама?! Я не хочу выходить замуж за старого урода! Умоляю тебя, заступись за меня! Убеди нашего повелителя изменить решение! – взмолилась Хапшет.

Асо с жалостью смотрела на дочь, едва сдерживаясь, чтобы не заключить её в объятия, как в детстве. Однако вместо этого сухо сказала:

– Ступай, продолжай свои занятия. Возможно, мне удастся переговорить с Маджесутом и переубедить его…

* * *

Однако надежды женщины не оправдались. Когда Асо рискнула обратиться к своему господину со столь дерзкой просьбой, Маджесут лишь рассмеялся в ответ.

– Ты рассчитываешь, глупая женщина, что я сжалюсь над Хапшет и выдам за царя Унешек другую свою дочь? Даже не мечтай об этом! Мне известно о твоём увлечении колдовством, которое, признаться, изрядно беспокоит всех моих жен и наложниц. Что бы ни случилось во дворце, они всякий раз бегут ко мне с жалобами на происки «злой колдуньи» Асо – что это, дескать, ты навела очередную порчу. Неужели ты действительно настолько преуспела в колдовстве, что тебя нужно опасаться? – с издёвкой в голосе поинтересовался Маджесут.

– Я всего лишь владею знанием трав, и только, – ровно ответила женщина. – Вряд ли это можно назвать колдовством – твои женщины преувеличивают мои способности. Однако какое значение имеют мои увлечения, если речь сейчас идет о судьбе нашей дочери?

– Ты всегда славилась непокорным характером, – неодобрительно изрек Маджесут. – Не удивлюсь, что и Хапшет обучилась твоему ремеслу у того старого колдуна, что живёт в пустыне. – Поскольку Асо ничего не ответила в оправдание, царь разъярился: – Что ты молчишь? Выходит, я прав?! Что, Хапшет – тоже колдунья? Впрочем, это уже не имеет никакого значения: послы царя Унешека видели её, одобрили, и вопрос о замужестве решён окончательно. Думаю, будущий муж быстро выбьет из неё всю дурь! А, если ты ещё раз дерзнёшь явиться предо мной с глупыми просьбами, то я не посмотрю на то, что много лет назад ты была моей любимой наложницей! Время твоё прошло! Я подарю тебя первому попавшемуся погонщику скота!! И всё, наш разговор окончен: свадьба состоится ровно через месяц! Подготовь Хапшет к этому знаменательному событию.

Асо побледнела, её трясло от гнева и обиды. Как она ненавидела Маджесута! Да время её прошло, увы… Но её гордость и достоинство не сломлены! Хапшет никогда не станет женой старого царя!

* * *

Хапшет с нетерпением ожидала возвращения матери в её скромных покоях.

– Ну что, мама? – тотчас бросилась она навстречу Асо. Заметив же, что мать виновато опустила глаза, сдавленно произнесла: – Не говори ничего, мама… Я всё поняла… – Отступив, девушка рухнула на материнское ложе и забилась в рыданиях.

Асо присела рядом и ласково погладила пышные непослушные волосы дочери.

– Да поможет нам твоя красота, Хапшет, – тихо проговорила женщина.

Девушка оторвала от хлопкового покрывала заплаканное лицо.

– Зачем мне эта красота, мама, если вскоре ею будет пользоваться безобразный старик? У него же плоский нос и вывернутые губы! У него нет зубов! Зачем ему вообще потребовалась ещё одна жена?! Ведь у него их и так не менее десяти, не считая наложниц… Можно подумать, он с ними справляется!.. – всхлипывая, возмущалась Хапшет.

– Я недаром упомянула о твоей красоте, дочь моя, – понизив голос, вкрадчиво произнесла Ассо.

Девушка встрепенулась и с удивлением воззрилась на мать.

– Ты что-то задумала, мама? Тебе известно какое-то колдовское заклятье, которое поможет мне избежать замужества?

Асо улыбнулась:

– Как же ты ещё глупа!.. Разве можно тратить колдовские способности на подобные мелочи? Нет, дорогая моя, они нам понадобятся для более серьёзного дела…

Хапшет с замиранием сердца спросила:

– Ты поделишься со мной своими планами, мама?

– Непременно, Хапшет. Но – при одном условии…

– Я согласна на любые условия! – торопливо заверила девушка.

– А я и не сомневалась, дорогая моя. Условие же достаточно простое: ты просто во всём должна слушаться меня и не предпринимать никаких самостоятельных действий.

Хапшет прильнула к матери:

– Обещаю!..

– Вот и умница, – Асо снова погладила дочь по голове, после чего перешла на шепот: – Отправляйся сейчас к себе и поплачь подольше и погромче: твое «отчаяние» должно выглядеть как можно правдоподобнее. А примерно через пару дней сделай вид, что успокоилась и смирилась со своей участью, и как бы, невзначай, обмолвись при служанке, что ты даже рада выйти замуж за царя Унешека, поскольку в силу возраста он всё равно долго не проживет. Уверяю тебя: в тот же день об этот узнает весь нубийский двор. А для нас сейчас главное – усыпить бдительность Маджесута. После чего… – Асо прильнула к уху дочери, и глаза девушки расширились от удивления.

* * *

Хапшет проснулась от чьего-то прикосновения к её руке.

– Поднимайся, Хапшет, – услышала она шепот матери.

Девушка открыла глаза: бледный свет наполненной кунжутным маслом лампы выхватил из полумрака фигуру склонившейся над ней матери.

– Быстро вставай и одевайся! – всё так же шепотом повторила Асо. – И не задавай лишних вопросов!..

Сон как рукой сняло. Мельком взглянув на крепко спящую служанку (видимо, сказалось действие одного из материнских зелий), Хапшет быстро скинула ночную тунику и торопливо облачилась в повседневную, расшитую цветными нитями. Затем машинально всунула ноги в стоявшие на полу сандалии, нагнулась и застегнула кожаные ремешки.

Асо протянула дочери шерстяной плащ:

– Ночь выдалась прохладная… Накинь его и следуй за мной…

Женщины бесшумно покинули покои и, крадучись, направились по одному из длинных коридоров в сторону кухни. Хапшет, плотно закутавшись в плащ, послушно шла за матерью, но когда увидела сидевших, прислонившись к стене, двух стражников, вздрогнула и невольно схватила мать за руку.

Асо повернулась к ней и приложила палец к губам:

– Не бойся, они спят…

Беглянки осторожно вошли в кухонное помещение: кухарки и слуги беспробудно спали вповалку прямо на полу.

Аккуратно перешагнув через несколько неподвижных тел, Асо подошла к двери, ведущей на задний двор, приоткрыла её и выглянула наружу. Не заметив ничего подозрительного, она махнула дочери рукой, и та, так же аккуратно переступив через спящих кухарок, приблизилась…

Когда беглянки достигли дворцовой стены, Хапшет заволновалась: как же они выберутся из дворца, если ворота совершенно в другой стороне? И к тому же тщательно охраняются! Вряд ли дворцовые стражники польстились накануне на дармовую выпивку – их просто так не усыпишь!..

Асо между тем уверенно шла вдоль стены, и Хапшет различила, наконец, в скудном мерцании луны, груду беспорядочно наваленных и явно уже не пригодных к использованию корзин.

– Здесь, – тихо произнесла Асо. – Помоги мне убрать корзины…

Хапшет послушно принялась откидывать полусгнившие корзины в сторону, и вскоре её взору открылась, прямо под стеной, зияющая чернотой пустота.

– Следуй за мной, – коротко приказала Асо и, присев на корточки, первой исчезла в темноте тайного лаза.

Хапшет почувствовала, что от страха у неё дрожат колени, но, взяв себя в руки, торопливо последовала за матерью. Однако стоило ей окунуться в непроглядный мрак, как страх вновь сковал душу, и нестерпимо захотелось вернуться обратно. Но в этот момент она услышала призывный голос матери:

– Хапшет, скорее! У нас мало времени… Скоро рассветет…

Слова матери придали девушке уверенности, и она, перебирая руками и ногами, словно крот, добралась вскоре до противоположной стороны стены.

Асо подхватила дочь под руки, помогая подняться.

– Идём, – вновь коротко скомандовала она и, не мешкая, направилась к старому заброшенному колодцу, расположенному неподалеку от стены.

Подойдя к полуразрушенной кладке колодца вплотную, Асо пошарила в нём рукой и, словно придворный фокусник, вытянула на поверхность увесистый кожаный мешок.

– Что это? – не удержалась от вопроса Хапшет.

– Здесь золотые и серебряные украшения, золотые монеты и… словом, много других полезных вещей.

По интонации и уклончивому ответу девушка догадалась, что под «полезными вещами» мать подразумевает свои колдовские зелья.

Асо оглянулась, бросив прощальный взгляд на дворец, контуры которого едва различались за каменной стеной.

– Вот и всё… – выдохнула она. – Прощай, Куббан[78]… Прощай, Маджесут…

Готовясь к побегу, мудрая женщина всё предусмотрела и обо всём позаботилась: около реки их ждала лодка. Асо бросила в неё кожаный мешок и отдала дочери краткую команду:

– Садись! К рассвету достигнем западного берега… – с этими словами она решительно взялась за весла.

* * *

Измученные пережитыми волнениями и изнурительной дорогой, Асо и Хапшет добрались наконец до Омбоса. Дабы отдохнуть и привести себя в порядок, они остановились в одном из постоялых дворов на окраине города.

На следующий день, решив не скупиться, Асо приобрела для дочери у одного из лучших портных Омбоса новую тунику, а у обувщика – сандалии из дорогой мягкой кожи с позолоченной отделкой. Когда Хапшет примерила обновки, Асо убедилась, что не зря сделала ставку на красоту дочери: та была прекрасна. Затем, оставив дочь в снятой ими комнате на постоялом дворе, женщина отправилась во дворец Сета. Почтительно раскланявшись со стражами, охранявшими ворота, и подкрепив свою вежливость несколькими серебряными монетами, она вскоре выяснила всё, что хотела. Теперь оставалось только ждать…

По-прошествии десяти дней из дворцовых ворот вышел придворный глашатай и огласил, наконец, дату следующего приёмного дня у царя Сета. Это означало, что каждый житель Омбоса, равно как и всего Верхнего царства, может прийти в этот день к повелителю с какой-либо жалобой или просьбой.

В назначенный день Асо вместе с дочерью поспешила к воротам дворца. Несмотря на раннее утро, просителей там столпилось уже немало, поэтому женщины смиренно пристроились в конец образовавшейся очереди.

Ближе к полудню, когда солнце почти уже достигло зенита и нещадно сушило землю, из ворот вышел дворцовый распорядитель. Смерив огромную очередь просителей оценивающим взглядом, он отдал краткий приказ стражникам, и те, тотчас выдернув из толпы нескольких человек, отправили их восвояси.

Хапшет испуганно прижалась к матери, но та её успокоила:

– Не бойся! Распорядитель всего лишь повелел прогнать всех оборванцев и тех, кто не внушил ему доверия…

В этот момент верный служитель Сета, решивший лично пройтись вдоль очереди, поравнялся с Асо и Хапшет и в задумчивости остановился. Асо лучезарно ему улыбнулась и протянула золотой дебен. Распорядитель хмыкнул, однако монета мгновенно исчезла в его пухлом напоясном кошельке.

– Кто такие? Откуда? – поинтересовался он.

– Из Нубии мы… – ответила с поклоном Асо.

– Стало быть, вы не подданные нашего божественного царя?

– Нет, о, почтенный сегер, но очень хотели бы ими стать, – снова поклонилась Асо.

– Твоя дочь? – спросил он, указав глазами на Хапшет. Асо кивнула. – Хм, красавица… Ладно, думаю, что смогу помочь вам. Благо на простолюдинов вы не похожи.

– Благодарю за проницательность, о, почтенный сегер, – вместе с очередным поклоном Асо протянула распорядителю ещё одну золотую монетку.

– Следуйте за мной: я провожу вас в приёмный зал, – сказал распорядитель, перехватив монетку из руки Асо. – У тебя нежные руки… – не без удовольствия произнёс он, после чего рывком привлек женщину к себе и жарко зашептал ей на ухо: – Ты очень красива!.. Мне нравятся нубийские женщины: они страстны и знают толк в любви…

Асо попыталась вырваться из цепких объятий распорядителя, но ей это не удалось. Тогда, глядя ему прямо в глаза, она деловито осведомилась:

– Чего ты хочешь?

– А ты не догадываешься?.. – многозначительно ответил он вопросом на вопрос.

– Хорошо, ты получишь от меня всё, что пожелаешь, но сначала помоги нам попасть на приём к Сету и… и обрести достойное пристанище в вашем городе.

– О, насчет жилья можешь не беспокоиться: помимо отличных покоев во дворце у меня есть ещё и просторный дом в Омбосе. Жена моя недавно скончалась, а молодые наложницы так бестолковы и утомительны! – лукаво подмигнул ей распорядитель.

* * *

Как только распорядитель привел женщин в приёмный зал, где восседал правитель Верхнего царства, Асо, хорошо знакомая с правилами дворцового этикета, подала знак дочери, и они одновременно распластались на полу подле золоченого царского кресла. Смерив женщин заинтересованным взглядом, Сет протянул им правую ногу. Асо тотчас принялась осыпать поцелуями его золотую сандалию. Распорядитель меж тем что-то нашептывал своему господину.

– Можете встать, – обратился он вскоре к просительницам, – и изложить суть своего дела.

Когда женщины поднялись с мозаичного пола, Сет сразу же обратил внимание на Хапшет и подумал, что не отказался бы от молодой нубийской наложницы.

– Говори! – кивнул распорядитель Асо.

– О, божественный! – воскликнула она с чувством, обращаясь к Сету. – Обстоятельства заставили нас с дочерью бежать из Нубии, из дворца царя Маджесута…

Искусно подкрашенные глаза царя удивлённо округлились:

– Так ты – царского рода?

– Я – бывшая наложница царя Маджесута, меня зовут Асо. А это моя дочь – Хапшет…

Сет перевел взгляд на юную красавицу:

– Отец твоей дочери – царь Нубии?

– О да, божественный! – ответила вместо дочери Асо, опускаясь на колени. – И мы просим твоей защиты и покровительства!..

Сет пристально посмотрел на распорядителя. В ответ тот пожал плечами: он и сам не ожидал, что красивые нубийки, волею случая выдернутые им из толпы, окажутся столь знатного происхождения.

* * *

Внимательно выслушав историю беглянок, правитель Верхнего царства особо посочувствовал нежной, как цветок лотоса, Хапшет. Такой прелестнице – и ублажать старика Унешека?! Мало того, что тот безобразен и отвратителен, так ведь ещё жесток и кровожаден, раз без устали устраивает набеги на соседние племена Шуа и Уауат!..

Когда же Асо поведала царю, что Маджесут намеревается заключить союз с Унешеком, чтобы совместно напасть на Верхнее царство и захватить Омбос, Сет, мгновенно забыв о должном соблюдении царственно-божественного величия, вскочил и в гневе вскричал:

– Покорить Омбос?! Да они, видно, забыли, что я – потомок богов?!

Асо в очередной раз опустилась на колени.

– Увы, о, повелитель, они не верят в твоё божественное происхождение. Я сама слышала, как Маджесут называл Ра, Шу и Тефнут простыми смертными. И что якобы, когда их земной путь прервался, они были захоронены недалеко от Бехдеда.

Сет изменился в лице.

– Это ложь! – с ещё большей яростью в голосе воскликнул он. – Каждый египтянин знает, что Ра, Шу и Тефнут вознеслись на Золотом диске на свою прародину – в Та-Урсу!

Асо, прижав руки к груди, постаралась придать голосу как можно больше искренности и убедительности:

– О, божественный, большинство нубийцев так же, как и египтяне, не сомневаются, что всё было именно так, как ты говоришь! Но Маджесут считает, что Ра не пережил мятежа, возглавленного Сипиллумом, и вскоре умер. За ним последовали его сын и дочь… Прости меня за дерзость, о божественный…

Сета захлестнули эмоции, но он усилием воли подавил их. «Увы, Маджесут прав, – с горечью подумал он, – мои предки не вознеслись в небеса на Золотом диске: урны с их прахом погребены в усыпальнице Базальтового дворца в соответствии с традициями Та-Урсы… Значит, этого факта утаить не удалось. В историю, сочинённую придворным предсказателем, поверили, видимо, только в Та-Кемете, но не за его пределами. И это несмотря даже на то, что я воздвиг храмы Ипет-Сут и Ипет-Рес и всячески поддерживаю и развиваю культы Ра и Атума. Да и Осирис превратил свой Ону в город божественного Ра… Что ж, надо будет расстроить планы Маджесута – напасть на Куббан первым. Причем в самое ближайшее время, пока он не успел заключить союз с Унешеком».

Немного успокоившись и вновь обратив взор на просительниц, Сет объявил им о своем решении:

– Вы обе останетесь во дворце. Придворный распорядитель позаботится о вас…

Асо и Хапшет низко поклонились в знак благодарности.

Распорядитель отвел женщин в свои покои и приказал слугам окружить их заботой и вниманием. В душе он не сомневался, что юная Хапшет станет вскоре наложницей Сета и заменит на царском супружеском ложе поблекшую с годами Нефтиду.

* * *

На следующий же день Сет отдал приказ начать подготовку к походу и настолько увлекся разработкой предстоящих военных действий, что напрочь забыл о прелестной Хапшет. Сие обстоятельство, разумеется, весьма обеспокоило Асо. Поэтому однажды она, воспользовавшись отъездом придворного распорядителя, любовницей которого стала, в его городской дом, поздно вечером покинула дворец и отправилась в пустыню.

Как только землю Верхнего царства окутала ночь, Асо развязала свой заветный кожаный мешок, который прихватила из Куббана, достала из него надлежащие атрибуты колдовства и начала призывать змея-демона Апофиса, считавшегося у нубийцев покровителем тёмных сил.

…Хапшет мирно спала на своём новом ложе. В ногах у неё, прямо на полу, свернулась клубочком, словно котёнок, девочка-служанка.

Хапшет привиделось во сне лицо матери. Та приказала:

– Проснись! С этого момента ты – единое целое с Апофисом! Отправляйся в покои Сета – сегодня он там один, без Нефтиды и без наложниц…

Девушка мгновенно очнулась и, как сомнамбула, поднялась с ложа. Глазами, горящими странным зелёным огнем, она медленно обвела комнату. Служанка спала, сладко посапывая и причмокивая во сне.

Хапшет скинула с себя ночную тунику и, обнаженная, отправилась по дворцовым коридорам в сторону покоев Сета.

Стражники, охранявшие вход к царю, пытались преградить путь нежданной ночной гостье, но стоило ей взглянуть на них, как сверкавший в её глазах зеленый огонь заставил их замереть на месте.

Очутившись в спальне Сета, Хапшет приблизилась к царскому ложу и резко откинула свисающий сверху белоснежный полог, хорошо различимый в ночном полумраке. Сет очнулся…

– Кто здесь? – сонно пробормотал он. – Нефтида, ты?..

– Нет. Это я – Хапшет. Я пришла подарить тебе ночь любви…

Мгновенно проснувшись и открыв глаза, Сет увидел стоявшую у его ложа обнаженную нубийку. На молодом теле цвета бронзы играли отблески огня, распространяемого единственным зажжённым в спальне светильником.

– Как ты попала сюда? Как тебе удалось миновать стражу?! – воскликнул в недоумении царь.

– Для истинного желания не существует преград, – ответила гостья, присаживаясь на царское ложе ближе к Сету. Заметив же его явную растерянность, вкрадчиво поинтересовалась: – Разве я не красива и не соблазнительна? Разве ты не желаешь лишить меня девственности?

За Сета ответил его напрягшийся тау.

Глава 6

XXXV до н. э. Земли Нубии и Верхнего Египта

Ступив на землю Нубии и уничтожив все приграничные гарнизоны, войска Сета достигли вскоре Небехта, и весть о вторжении египтян, наконец, достигла Куббана. Маджесут впал в отчаяние, ибо понимал, что проиграл битву, даже не начав её.

Он выслал навстречу армии Сета послов с наказом склонить завоевателей к миру любым путём и на любых условиях. На самом деле Маджесут хотел просто таким способом выиграть время, рассчитывая привлечь на помощь Унешека. Но он и предположить не мог, что одним из условий, выдвинутых Сетом, станет его безоговорочное отречение от власти. Выслушав от послов столь неутешительную новость, Маджесут призвал нубийских сегеров и их воинов на защиту Куббана. Правда, многие из бывших «верных» соратников успели уже благоразумно переметнуться к Сету, поскольку не сомневались, что в случае победы правитель Верхнего царства никогда не простит их царю насмешек над его якобы не божественным происхождением.

…Вошедший в покои Маджесута визирь доложил, что разведчики предупредили об активном продвижении вражеской армии. Царь Нубии попрощался на всякий случай с женами, дочерьми и наложницами, после чего в сопровождении пяти сыновей проследовал на крепостную стену, дабы лично командовать предстоящем сражением. В душе Маджесута теплилась надежда на высоту и прочность городских крепостных стен, но более всего – на помощь Унешека. Тот же, увы, так своих воинов прислать и не соизволил. Лишившись союзника, Маджесут вынужден был оказывать сопротивление правителю, над которым ещё совсем недавно насмехался, в одиночку.

На рассвете, когда первые лучи солнца коснулись земли, защитники Куббана с ужасом увидели, что город не только окружен плотным кольцом египтян, но и что те вооружены какими-то странными деревянными приспособлениями, назначения которых нубийцы, сколько ни старались, так и не поняли.

Маджесут вызвал визиря и саркастически поинтересовался:

– Царь Сет владеет новым оружием? Это что – дар тех самых богов, которых он выдает за своих прародителей?

Визирь предпочел промолчать. Ничего подобного он не видел, но до него дошли слухи от людей, бежавших из Небехта, что враги при помощи этих приспособлений забросали город глыбами камней и, пробив в крепостной стене брешь, и в считанные часы захватили город.

Маджесуту молчание визиря не понравилось. Однако едва он задумался над дилеммой, казнить визиря сейчас или позднее, как снаружи раздался настолько мощный удар, что от него содрогнулись даже перекрытия дозорной башни.

– Что это?! – вскричал он, испуганно пригнувшись.

Визирь, не в силах более безмолвствовать, рухнул перед ним на колени и в отчаянии возопил:

– Мы погибли, о, великий Маджесут! Потомок богов уничтожит наши крепостные стены в считанные минуты, как он сделал это в Небехте!

– Значит, Сет действительно обладает божественным оружием, – обреченно проговорил Маджесут. – А я-то, глупец, мечтал покорить его царство и уничтожить Омбос…

* * *

Куббан пал. Когда Маджесута, царя покоренной Нубии, пленили, Анубис, сражавшийся плечом к плечу с сегерами отца, собственноручно его обезглавил.

Некогда процветающий город был полностью разграблен и превратился в руины, а все оставшиеся в живых его жители стали рабами.

Сет, отныне повелитель Верхнего царства Та-Кемет и Нубии, принял решение восстановить из всех разрушенных нубийских городов только Небехт. После чего объявить его центром новой провинции, поручив правление в оной одному из своих доверенных сегеров. Узнав об этом, Анубис затаил на отца обиду: разве он не сражался наравне со всеми? Разве он не смог бы управлять Нубией?

…Омбос встретил победителей пышными празднествами. Нефтида была безмерно рада благополучному возвращению мужа и сына из военного похода, но почти сразу заметила, что Анубис стал отчего-то избегать отца, предпочитая теперь всё своё свободное время проводить в городе, развлекаясь с друзьями. А вскоре догадалась и о причинах его столь, мягко говоря, странного поведения: военный поход попросту не оправдал юношеских надежд, поскольку Анубис искренне рассчитывал на получение должности правителя новой провинции.

Все попытки Нефтиды поговорить с Сетом о сыне, в том числе о его женитьбе и государственной службе, ни к чему, увы, не привели: муж демонстративно избегал каких бы то ни было с ней разговоров, ссылаясь на постоянную занятость. Нефтиду подобное отношение мужа чрезвычайно обижало, ввергая порой в состояние растерянности и полного отчаяния. Конечно же, от её внимания не укрылось, что с некоторых пор супруг сильно переменился, но почему? С чем это могло быть связано?..

* * *

Поначалу Нефтида не обращала на Хапшет и Асо особого внимания: мало ли во дворце женщин? Разве их всех упомнишь?

Затем до неё дошли слухи, что в покоях придворного распорядителя живёт некая нубийка, она красива, несмотря на свой зрелый возраст, а её дочь – прекраснее лотоса. Нефтида про себя подумала: не успело супружеское ложе придворного распорядителя остыть после смерти жены, как у него появились две наложницы, причём мать и дочь.

Тем обиднее стало царице, когда она вскоре узнала, сколь сильно заблуждалась: Хапшет действительно оказалась наложницей, но только не придворного распорядителя, а, увы, её законного супруга Сета. Теперь Нефтида не сомневалась: именно благодаря этому «прекрасному цветку лотоса», как все во дворце называли Хапшет, Сет и потерял к ней всякий интерес. Женщина почувствовала себя глубоко оскорбленной и… одинокой.

Хапшет же тем временем окончательно завладела всеми помыслами Сета: он буквально потерял голову от любви.

Но осторожная Асо, на собственном опыте убедившаяся, сколь непостоянна любовь мужчины, особенно – облеченного властью, решила ещё более упрочить союз Хапшет и Сета, прибегнув, как обычно, к колдовству. Вернее – к помощи всё того же Апофиса. Женщина мечтала, чтобы Хапшет стала – рано или поздно – законной женой Сета, а он, в свою очередь, покорил со временем все земли Та-Кемета.

Под покровом очередной «свободной» от любовника ночи, Асо посетила потаённое место в пустыне, где, призвав на помощь Апофиса, приготовила особый напиток, способный воплотить все её мечты в жизнь. Вернувшись с рассветом в Омбос, женщина вручила колдовское снадобье дочери, и той, разумеется, не составило никакого труда опоить им Сета. После этого царь окончательно лишился воли, превратившись в послушную игрушку, умело направляемую и используемую в своих целях коварными нубийками.

Постепенно в Омбосе стали появляться нубийцы, которые получали при дворе влиятельные должности, не без помощи Асо и Хапшет. Все же сторонники Сета таинственным образом исчезли…

Нефтида подозревала, что Хапшет и её мать что-то замышляют. Она пыталась поговорить с мужем, но, увы, её усилия ни к чему не привели. Тогда Нефтида решила прибегнуть к помощи Анубиса, который окончательно поселился в городе и почти не появлялся во дворце.

Она села в паланкин, покинула дворец и отправилась к Анубису, дом которого располагался на южной окраине Омбоса. Когда Нефтида прибыла, Анубис только пробудился после очередной ночной оргии, но тотчас привёл себя в порядок и почтительно принял мать. Она поделилась с сыном своими опасениями:

– Поведение нашего повелителя, твоего отца и моего мужа, крайне беспокоит меня, Анубис. По отношению ко мне он стал груб и невнимателен, зато по отношению к новой наложнице – на редкость любезен и предупредителен.

– Ты имеешь в виду Хапшет? Говорят, она прекрасна, как распустившийся лотос, – спокойно произнёс Анубис.

Нефтида, поражённая осведомленностью сына, удивленно вскинула брови:

– Ты уже наслышан о ней?! Впрочем, слухи в Омбосе всегда распространялись очень быстро…

– Я наслышан не только об этом, – задумчиво произнес Анубис, придвигая резной табурет ближе к матери.

В этот момент вошла служанка – принесла две чаши холодного пенистого пива. Поскольку царица отказалась от угощения, Анубис с удовольствием осушил обе.

Когда прислужница скрылась за дверью, Нефтида вернулась к прерванному разговору:

– Что ещё тебе известно, сын мой?

– Что дворец наводнен нубийцами и что отец не только полностью сменил дворцовую охрану, но и сформировал отряд личных телохранителей исключительно из нубийцев-маджаев! – с негодованием воскликнул Анубис.

Нефтида горестно кивнула:

– Увы, сын мой, так оно всё и есть… – И тут же с жаром воскликнула: – Прошу тебя, поговори с отцом!

Анубис равнодушно пожал плечами:

– Вряд ли это поможет… Но раз ты этого хочешь, я, так и быть, попробую.

…Юноша сдержал своё обещание: в тот же день он явился во дворец и посетил покои отца. Повелитель Верхнего царства Та-Кемет и Нубии принял, однако, сына весьма сдержанно, если не сказать – холодно.

Анубис, с некоторых пор тяготившийся обществом отца, едва ли не с порога поспешил задать ему наболевший вопрос:

– Что происходит во дворце, отец? Где все твои бывшие сегеры? Я вижу одних только нубийцев!..

Сет неприязненно взглянул на сына и надменно отрезал:

– Пока я хозяин в собственном дворце, я вправе делать всё, что хочу! Не тебе учить меня!

Услышав столь грубый ответ, Анубис до крови прикусил нижнюю губу, дабы не вспылить.

– Безусловно, отец, – заговорил он по возможности рассудительным и спокойным тоном, – ты волен поступать так, как считаешь нужным. Но поскольку дворец наводнен чужаками, в Омбосе зреют недовольства. Горожане считают твоё чрезмерное расположение к нубийцам неоправданным. Получается, что ещё совсем недавно ты покорял их города с оружием в руках, а теперь они покоряют Верхнее царство на твоём ложе? – Анубис как не сдерживался, всё-таки не удержался от язвительного укора.

Сет с неприкрытой ненавистью во взгляде и голосе возопил:

– Я понял: тебя подослала твоя мать! Её иссушает ревность! Но я – царь и мужчина, и выбор наложницы – моё законное право! Так что ступай и передай ей, что всё останется по-прежнему!..

Анубис дерзко вскинул подбородок и рассмеялся отцу прямо в лицо:

– По-прежнему?! Но «по-прежнему» должно означать, что ты, забыв о наложнице-нубийке, вернёшься к моей матери – твоей законной жене и, между прочим, родной сестре!

Терпение Сета лопнуло.

– Пошёл прочь! – гневно вскричал он. – Я не желаю тебя видеть! Убирайся немедленно, иначе я прикажу маджаям вывести тебя силой!

Анубис, сдвинув брови, обнажил меч:

– Путь только попробуют приблизиться ко мне! Я убью любого маджая! Этот клинок уже не раз обагряла нубийская кровь!

Сет, не ожидавший от сына подобной решимости, растерянно умолк. Юноша, увидев замешательство отца, гордо покинул дворец.

…Анубис пребывал в тяжёлом расположении духа. Ему предстояла встреча с матерью. Что он ей скажет? Признаться ей в том, что отец сошёл с ума? Что он потерял голову и последний разум в объятиях наложницы? Он не знал, как поступить… Но в одном Анубис был уверен: ему и матери грозит опасность и исходит она от Хапшет.

Между матерью и сыном состоялся, отнюдь, не лёгкий разговор, после которого Нефтида осознала, что Сет больше не принадлежит ей. Его душой и помыслами полностью завладела коварная нубийка. Не в силах смириться с таким поворотом событий, она разрыдалась.

– Нам лучше покинуть Омбос, – решительно объявил Анубис, не зная, как успокоить мать.

Та, утерев слезы, покорно согласилась:

– Наверное, ты прав, сын мой. Мне уж точно здесь нечего делать.

Анубис порадовался столь неожиданной податливости матери, ибо мысленно уже готовился к долгим и утомительным уговорам.

– Я знаю, что практически все бывшие сегеры отца перебрались в Уасет, что на восточном берегу Нила, – сказал он. – Думаю, нам следует отправиться именно туда.

Нефтида тщательно промокнула заплаканные глаза – на белом лоскуте хлопка остались следы чёрной сурьмы.

– Уасет… – машинально повторила она, ещё не улавливая смысла того, что сказал Анубис. Наконец, она полностью пришла в себя. – Сегеры не довольны засильем нубийцев… Они поддержат нас, если мы решим изменить существующие порядки.

Юноша одобрительно улыбнулся:

– Я знал, мама, что ты поймёшь и поддержишь меня.

– Прикажи служанке принести сурьмы – мне нужно подкрасить глаза. Я должна вернуться во дворец, как ни в чём не бывало, дабы у Сета не зародились подозрения.

* * *

Спустя несколько дней Нефтида решилась покинуть Омбос. Она приказала верным служанкам собрать всё необходимое и отправилась в путь. На окраине города Нефтида, как и условилась, встретила Анубиса в сопровождении двух его верных друзей и немногочисленной прислуги.

Стражники, охранявшие тракты, идущие из города, могли бы поклясться перед статуей Ра, что царица и наследник отправились в Эдфу, дабы поклониться богам-прародителям. Действительно, немногочисленный кортеж Нефтиды и Анубиса некоторое время последовал по тракту, ведущему в Эдфу, но затем резко свернул к Нилу.

Благополучно переправившись через реку, царские особы оказались вскоре на восточном берегу Нила, а к заходу солнца, уставшие и голодные, достигли, наконец, и предместий Уасета.

…Панезий, номарх Уасета, пребывал в тревоге: солнце, по воле Атума, уже садилось, а Нефтиды с Анубисом, о чьём приезде его заблаговременно предупредили, так до сих пор и не прибыли. В душу сегера закрался страх: «А что, если Сет узнал о планах жены и сына и приказал схватить их? После того как он попал под власть этой юной нубийки, от него всего теперь можно ожидать…»

К Панезию, расположившемуся на окружавшей его дом террасе, присоединились вскоре, также томимые ожиданием, ещё несколько сегеров из числа недавно покинувших Омбос. А спустя ещё какое-то время к дому номарха подбежал серый от пыли гонец и, задыхаясь от быстрого бега, сообщил:

– О, почтенный Панезий! Кортеж, прибытия которого ты ожидаешь, благополучно переправился через реку и приближается к Уасету!..

– Слава Ра! – воскликнул Панезий. А мысленно добавил: «Ну, теперь всё встанет на свои места. Анубис – законный наследник трона. Надо только его поддержать и… направить. Иначе верхние земли Та-Кемета приберут к рукам эти проклятые нубийцы во главе с бесстыжей Хапшет, одурманившей нашего повелителя своей красотой и молодостью».

* * *

Последние несколько дней Асо предчувствовала неладное, ей казалось, что над Сетом и Хапшет нависла опасность.

Она была почти уверена: зреет заговор! Но где? Во дворце? Не может быть! При помощи дочери она давно устранила всех недовольных сегеров.

«Да, но куда отправились Анубис и Нефтида, покинув Омбос? – размышляла она. – Рядом только Эдфу и Уасет… В Уасете правит номарх Панезий… Я слышала, что он умён и богат…»

Подумав, Асо пришла к выводу, что если заговор и назревает, то, скорее всего, в Уасете. Она опасалась, что Панезий и опальные сегеры могут начать переговоры с правителем Эритреи, дабы вступить с ним в военный союз, или просить помощи у Осириса… Второе было бы гораздо хуже, потому что Сет пока не готов к войне с таким сильным противником, как Осирис.

Когда Асо узнала, что Нефтида покинула дворец, она поначалу облегченно вздохнула. Однако когда до неё дошло известие, что царицу вместе с сыном видели направлявшимися Эдфу, Асо окончательно уверилась: заговор зреет в Уасете. Посещение же Эдфу было придумано всего лишь для отвода глаз.

Дабы не беспокоить Сета своими подозрениями раньше времени, Асо решила отправиться в Уасет под видом нищенки и всё разузнать на месте. Она обрядилась в грязные лохмотья, с помощью свежего мяса сымитировала на коже язвы, зачернила сажей зубы, а волосы, для придания им надлежащей седины, обильно припудрила мелом, растертым в порошок. В таком виде она и переправилась на восточный берег Нила.

Опасения колдуньи подтвердились почти сразу же, когда она увидела, что въезд в Уасет бдительно охраняется вооруженными заслонами. Всякого, кто намеревался проследовать в город, пристрастно допрашивали, а торговцев с товаром, перевозимым в повозках, тщательно обыскивали. Асо порадовалась мысленно своей сообразительности: на сгорбленную нищенку, опиравшуюся на кривую клюку, внимания никто не обратил, благодаря чему она беспрепятственно миновала все посты и благополучно проникла в город.

Почти за десять дней, проведенные в Уасете, «лазутчица» успела выяснить многое.

Например, то, что Анубис лично отравился в Эритрею для переговоров с её правителем. Нефтида же настаивала на помощи Геба и Нут, своих родителей, дабы те вразумили Сета. Но Анубис и сегеры были категорически против, считая, что Сет сильно изменился и вмешательство Бехдеда может привести к братоубийственной войне. Под влиянием таких убедительных доводов Нефтида согласилась, и Анубис с небольшой свитой незамедлительно направился в Эритрею.

Вернувшись в Омбос, Асо подробно поведала Сету обо всём, что узнала. Тот пришел в бешенство.

– Нефтида! Змея! – Сет заметался по покоям, словно разъяренный лев в клетке. – Я уверен, что это она – вдохновительница заговора! Задумала, значит, договориться с Эритреей, чтобы с помощью её правителя сбросить меня с трона?! Она поплатится за свое коварство! Схватить её! Сейчас же! И казнить! Немедленно!..

Хапшет, исподволь наблюдая за метаниями Сета, решила вмешаться. Медленно приблизившись к нему и нежно обвив руками, украшенными многочисленными браслетами, за шею, она вкрадчиво произнесла:

– О, мой господин, если ты прикажешь сейчас схватить Нефтиду и разгромить Уасет, то упустишь Анубиса. А уж он-то договорится не только с Эритреей, но и с самим Осирисом…

– Пусть! Я уничтожу их всех! И сына, и брата! – выкрикнул в запале Сет.

– Мне, конечно, до твоего визиря далеко, о, мой повелитель, – продолжала ворковать Хапшет, – но даже я знаю, что эритрейцы – превосходные воины. Да и, к тому же, время для объединения Египта ещё не пришло, положись на мою интуицию! Сейчас ты должен успокоиться и хорошо все обдумать – тогда Чертог богов непременно станет твоим.

Сет крепко обнял наложницу и страстно поцеловал.

– Но прежде я провозглашу тебя царицей Нижних земель Та-Кемета и Нубии! – пылко пообещал он.

Хапшет возликовала: похоже, она добилась того, чего хотела!

* * *

Сет по наущению Асо отправил своих шпионов в логово заговорщиков. И стал терпеливо дожидаться известия о возвращении Анубиса из Эритреи.

В это время корабль Анубиса «Тефнут» благополучно преодолел первый порог Великой реки и приблизился к Небу[79]. Кораблю предстояло пройти ещё несколько порогов, миновать разграбленный Куббан и Ибрим. И лишь тогда «Тефнут» достигнет Напаты – цели путешествия, столицы Эритреи, расположенной на слиянии Голубого Нила и реки Амбары.

…Анубису удалось быстро договориться с правителем Эритреи, совсем недавно вступившим на трон. Он, не раздумывая, предложил молодому царю южную Нубию, прилегающую к Эритрее, как плату за своё восшествие на трон Омбоса.

Проведя несколько дней во дворце правителя Эритреи, потому как не мог отвергнуть его гостеприимство, Анубис взошёл на «Тефнут» в окружении свиты и благополучно отбыл в Уасет.

Нефтида ждала сына с нетерпением. Панезий и сегеры также проявляли волнение: удастся ли Анубису договориться о помощи и заключить союз с Эритреей?

Не успел Анубис сойти на берег и добраться до дома номарха, как встречавшие его сегеры буквально засыпали вопросами, получив на них долгожданный положительный ответ.

Тотчас же по прибытии сына, Нефтида уединилась с ним в своих покоях, они разговаривали долго, покуда Атум не вступил в свои права, и солнечный диск не исчез с небосвода.

Практически в то же самое время один из шпионов Сета покинул Уасет и переправился на западный берег Великой реки под видом простого рыбака, не вызвав, таким образом, никаких подозрений у постов, бдительно охранявших не только сам город, но и основные переправы.

Получив сообщение о возвращении Анубиса в Уасет, Сет тотчас приказал своему новому визирю (естественно, нубийцу по происхождению) отправиться вместе с отрядом маджаев в логово заговорщиков и расправиться с мятежными сегерами на месте, а Нефтиду и Анубиса доставить в Омбос живыми или мёртвыми.

…Едва забрезжил рассвет, нубийцы, под покровом лёгкой утренней дымки, переправились на многочисленных лодках на восточный берег Нила.

По счастью, мудрый Панезий догадался загодя расставить дозоры вдоль побережья реки именно там, где, по его мнению, могли переправиться лазутчики Сета. Поэтому дозорные, заметив движение на реке, тотчас отправили к номарху гонца. Получив от гонца тревожное донесение, Панезий в сердцах воскликнул:

– Нас предали!

– Не думаю, – возразил Анубис. – Я доверяю своим сегерам. Вероятнее всего, отец просто наводнил Уасет и Эдфу шпионами и каким-то образом узнал о наших планах.

– Надо бежать! И немедленно! – воскликнула Нефтида, и без того почти всю ночь не смыкавшая глаз.

– Мой сын Шеду выведет вас из города, – принял решение номарх.

– А как же ты? – заволновалась Нефтида. – Тебе тоже опасно здесь оставаться!

– За меня не волнуйтесь. Нубийцы не могут знать меня в лицо, так же как и бывших сегеров царя. Мы растворимся в огромном городе… Для этого у меня всё предусмотрено.

* * *

Шеду оказался на редкость смышленым юношей: окольными путями он довел Нефтиду и Анубиса до восточной части города, занимаемой домами ремесленников, и все трое мгновенно затерялись в узких улочках. А к полудню, преодолев невысокую горную гряду, беглецы достигли Ипет-Сута – огромного храмового комплекса, возведённого некогда Сетом. Там Шеду оставил царицу с наследником на попечение знакомого жреца, который, в свою очередь, пообещал переправить их в Нижнее царство, передав, таким образом, под покровительство Осириса.

…Узнав от визиря, что Нефтиде и Анубису удалось бежать из Уасета и что место их пребывания теперь неизвестно, Сет пришел в бешенство, после чего отдал очередной приказ: немедленно обыскать Ипет-Сут, Ипет-Рес и Эдфу.

– Они не могли далеко уйти! – вопил Сет, раздосадованный неудачей.

Нубиец испуганно попятился к выходу:

– Мы найдем их, о, повелитель! Даже если нам придется сразиться для этого с самим Апофисом!..

Оставшись один, Сет принялся лихорадочно размышлять: «Если визирь не найдет подлых заговорщиков ни в Ипет-Суте, ни в Ипет-Ресе, ни в Эдфу, значит, придётся смириться с тем, что они перехитрили меня. А отправились они, скорее всего, в Бехдед… И, поскольку, отец никогда не простит мне унижения Нефтиды, следует готовиться к визиту гостей… Впрочем, вряд ли отец захочет прибегнуть к силе – вероятнее всего, они с матерью просто постараются примирить меня с Нефтидой. Но как мне им объяснить, что это уже невозможно?! Тогда остается только действовать по правилу: лучшая оборона – нападение. А почему бы и нет? Обвиню жену в заговоре: дескать, приревновав к наложнице, она хотела убить меня и возвести на трон Анубиса…»

…Визирю Сета так и не суждено было найти беглецов: покинув с помощью жреца храмовый комплекс Ипет-Сут, Нефтида и Анубис приближались уже к Абидосу, имевшему статус приграничного города. За Абидосом же простирались принадлежавшие Осирису земли Нижнего царства, где беглецы могли себя чувствовать в полной безопасности.

Глава 7

Бехдед, Нижнее царство, XXXV век до н. э.

Стражники, охранявшие вход в Базальтовый дворец Бехдеда, приняли измученных долгой дорогой Нефтиду и Анубиса за нищих оборванцев и велели им убираться прочь.

Анубис вскипел от обиды, но сдержался, понимая, что меч в данном случае не поможет.

– Пошлите человека к Гебу! – сказал он. – Пусть передаст, что из Омбоса прибыли его дочь Нефтида и внук Анубис.

Стражники громко расхохотались.

– Так ты, оборванец, мнишь себя Анубисом? Сыном Сета, правителя Верхнего царства? – с издевкой поинтересовался один из них.

Нефтида, взяв сына за руку, тяжело вздохнула. Её некогда позолоченные сандалии облупились и потрескались, одежда была грязной, а местами и порванной, некогда прекрасные волосы поседели от пережитых волнений и растрепались. Анубис выглядел не лучше…

Почти всю дорогу от Ипет-Сута до границы с Нижним царством беглецы проделали пешком. Затем Анубис приобрел молодого ослика, расплатившись с торговцем снятым с руки золотым браслетом. На этом-то ослике Нефтида и проделала остаток пути от Амарны до Бехдеда. Все прочие свои украшения царица с наследником тратили на приобретение пищи и получение временного крова.

Нефтида решительно сняла с шеи последний оставшийся у неё предмет былой роскоши – золотой медальон, выполненный в виде Золотого диска, на котором Ра некогда спустился на землю. На обратной стороне медальона были выгравированы несколько иероглифов.

– Кто из вас обучен грамоте? – устало поинтересовалась она у стражников.

– Ну, я… – нехотя протянул один из них.

– Тогда прочти эту надпись на медальоне, – женщина вложила в его ладонь украшение.

Недоверчиво покрутив его в руках, стражник прочел:

– Нефтида, возлюбленная дочь Геба и Нут, царица Верхнего царства… – Глаза его тотчас округлились от страха, и он пролепетал, заикаясь: – П-простите нас, госпожа…

Медальон стражник возвращал, уже стоя на коленях. Другие стражники тоже немедленно последовали его примеру. Анубис гневно взглянул на них, но мать жестом остановила его:

– Идем, Анубис. Я очень устала…

* * *

Увидев дочь и внука измученными и перепачканными дорожной пылью, Геб и Нут поначалу буквально потеряли дар речи.

Первой пришла в себя Нут. Всплеснув руками, она воскликнула:

– Нефтида, дочь моя, что произошло?! Почему вы с Анубисом не предупредили нас, что прибудете в Бехдед?

Но тут Геб, вышедший, наконец, из состояния оцепенения, тоном, не терпящим возражений, объявил:

– В первую очередь им обоим необходима ванная с розмарином, длительный отдых и хорошая еда! Все вопросы – потом…

Присутствовавший здесь же Осирис меж тем и без вопросов догадался, что в Омбосе произошло нечто страшное, заставившее сестру и племянника спешно покинуть дворец и проделать столь длительный путь почти через все земли Та-Кемета.

Подошедшая в этот момент Исида поспешила обнять сестру.

– Мои покои в твоём распоряжении, Нефтида, – ласково сказала она.

Нефтида отвела взор, чтобы не расплакаться.

Анубиса же разместили в покоях Гора, и молодые мужчины, будучи примерно одного возраста, быстро поладили.

…Нефтида приняла ванную, и служанка, насухо обтерев всё ещё стройное тело царицы мягкой тканью, помогла возлечь ей на травертиновое ложе, подле которого на низком резном столике стояли всевозможные благовония и притирания. Когда ловкие руки массажистки коснулись спины Нефтиды, та испытала давно забытое блаженство, и грустные мысли на какое-то время покинули её…

Тем временем Анубис, лежа в ванной, эмоционально рассказывал собравшимся возле него Гору и Осирису обо всем, что произошло в Омбосе и затем – в Уасете. О своих переговорах с правителем Эритреи он решил на всякий случай пока умолчать.

Выслушав рассказ юноши, Осирис и Гор пришли в негодование.

– Изжить свою жену из дворца?! – возмутился Гор. – Променять Нефтиду на какую-то нубийку?!

– Ну, иметь наложниц волен каждый мужчина, тем более царь, – резонно заметил Осирис, – однако, я уверен, не следует пренебрегать при этом женой! Да ещё и сыном, который, кстати, является прямым наследником трона Верхнего царства!

…В то же самое время Геб и Нут, посоветовавшись, пришли к единодушному мнению: им необходимо незамедлительно отправиться в Омбос, дабы с глазу на глаз обсудить с сыном дальнейшую судьбу Нефтиды и Анубиса.

* * *

Омбос, Верхний Египет

Геба и Нут, сошедших с ладьи на причал, встретила пёстро разодетая толпа горожан и придворных. Высокие стройные юноши держали наготове опахала из белых страусиных перьев, музыканты воодушевленно играли на флейтах, арфах и систрах.

Не увидев среди встречающих Сета, Геб и Нут удивленно переглянулись.

– Неужели сын не пожелал встретить нас даже после столь долгой разлуки?! – не удержалась от восклицания Нут.

Геб нахмурился: подобное поведение сына явно задевало его самолюбие.

– Надеюсь, всё прояснится при личной встрече, – холодно изрек он.

Божественных гостей подвели к паланкину, украшенному ярко-красными перьями птиц. Геб и Нут снова переглянулись, на сей раз выражая недовольство – паланкин был изготовлен на нубийский манер. Оба мысленно истолковали это как дурное предзнаменование.

Всё время, пока кортеж следовал от причала к царскому дворцу, Геб внимательно рассматривал город. Удовлетворившись увиденным, он поделился своим впечатлением с женой:

– Судя по всему, Сет не терял времени даром. Когда-то на месте Омбоса простиралась пустыня…

Нут натянуто улыбнулась. В это время их паланкин приблизился к дворцовым воротам, и она успела заметить, что охрана состоит сплошь из нубийцев.

Свиту, сопровождавшую Геба и Нут, придворный распорядитель приказал отвести в специально приготовленные покои, а самих божественных гостей – в зал, где за столом, щедро уставленным яствами, величественно восседал Сет. При виде родителей он, как гостеприимный хозяин и почтительный сын, поспешил им навстречу.

– Я рад, что вы решили навестить меня! – искренне воскликнул Сет.

Напряжение, всю дорогу сопровождавшее Нут, улетучилось. Тем более что перед ней стоял уже не тщедушный юнец, коему вверена была когда-то Белая корона Южных земель[80], а зрелый и солидный мужчина. Она приблизилась к сыну и тепло обняла его:

– Ты возмужал… И стал настоящим правителем.

Сет довольно заулыбался.

Геб между тем не разделял восторгов жены: его тяготило неприятное чувство тревоги, возникшее сразу после того, как он заметил, что дворец сына населён практически одними нубийцами. Это его насторожило и мешало теперь испытать подлинную радость от встречи с сыном.

– Присаживайтесь и угощайтесь, дорогие мои! – Сет радушным жестом указал родителям на почётные места во главе стола.

Нут не сводила с него восторженных глаз, Геб же всё более мрачнел.

– А где же Нефтида? – как бы невзначай поинтересовался он, расположившись на предложенном ему высоком стуле.

Сет изменился в лице.

– Я не хочу говорить об этой предательнице! – воскликнул он, стараясь придать голосу неподдельное возмущение. – Она учинила против меня заговор, дабы поскорее посадить на трон Анубиса! И даже склонила на свою сторону всех моих сегеров!

– А разве ты не сам изгнал своих верных сегеров?! – не выдержал столь неприкрытой сыновней лжи отец. – Разве не сам заменил их нубийцами? – Геб бросил гневный взгляд на присоединившихся к застолью чужеземных сановников.

От неожиданности Сет сник и замолк, но, быстро взяв себя в руки, бросился в ответную атаку:

– А, теперь я понял: Нефтида скрывается у вас в Бехдеде! Когда я разгадал её коварные планы, они с Анубисом позорно бежали из Омбоса! И вы теперь прибыли сюда именно по её наущению!..

Геб, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, пригубил чашу с вином и, отставив её, степенно произнес:

– Мы прибыли сюда, дабы вразумить тебя, Сет. Вы с Нефтидой – наши дети, и нам не безразлична ваша судьба! К тому же Анубис, позволь тебе напомнить, – законный наследник трона!

– У меня нет больше сына! Он принял сторону своей матери! – огрызнулся Сет.

Нут, желая положить конец назревающему скандалу, предприняла попытку примирить мужчин:

– Геб! Сет! Мы не виделись уже много лет. Так зачем же начинать нашу встречу со ссор и взаимных упреков?! Давайте лучше выпьем вина, благо оно великолепно…

Геб внял совету жены и более не упоминал о Нефтиде, однако Сет понял, что отец затаил обиду.

* * *

На протяжении всего застолья Асо, освоившая изощренную науку шпионажа ещё во времена пребывания во дворце Маджесута, внимательно наблюдала за участниками трапезы из соседнего помещения, стараясь уловить каждое слово, произнесенное Нут и Гебом. К ее безмерной досаде, после эмоционального заявления Сета о нежелании знаться отныне ни с женой, ни с сыном, его родители сникли и стали на редкость немногословными. Поэтому, когда по окончании застолья божественная чета удалилась на отдых, Асо тотчас прильнула к двери, ведущей в отведённые им покои, и затаила дыхание.

– Думаю, примирение Сета с Нефтидой уже невозможно… – печально произнесла Нут.

– Боюсь, ты права… – со вздохом согласился Геб.

– И что же нам теперь делать? – в голосе Нут прозвучали нотки отчаяния. – Неужели Нефтиде придется доживать свой век в Бехдеде в одиночестве, а нашему внуку Анубису – никогда не надеть Белую корону Верхнего царства?! – Увидев, что в ответ муж лишь беспомощно пожал плечами, женщина робко предложила: – А может, предоставим Анубису полную свободу действий?

Геб возмутился:

– Ты забыла, что Сет – твой сын и, несмотря ни на что, по-прежнему царь?! Ты хочешь подтолкнуть внука к свержению законной царской власти?!

– Да, хочу! – с непривычной для неё дерзостью вдруг ответила мужу Нут. – Ибо Нефтида дорога мне не меньше, чем Анубис! А наш сын Сет явно сошёл с ума, раз окружил себя нубийцами, вместе с которыми поклоняется теперь Апофису!

– А мне кажется, что это сейчас ты сошла с ума! – прикрикнул на неё Геб. – И думать забудь о потворстве Анубису!

…У Асо внутри всё похолодело. «Свергнуть Сета и посадить на трон Анубиса?! Вот, значит, к какому решению склоняется госпожа Нут… А вдруг ей удастся убедить в этом мужа? И что тогда ждет нас с дочерью? Поиски счастья в каком-нибудь захудалом номе? Ну, уж нет!..»

Асо поспешила рассказать о подслушанном разговоре дочери.

Хапшет не на шутку переполошилась:

– Что же делать, мама?! Я совсем не хочу закончить жизнь в гареме какого-нибудь провинциального престарелого номарха!

Асо, с любовью глядя на дочь, торжественно заверила её:

– Ты непременно станешь царицей, Хапшет! Я обещаю! Сама видишь: пока ты слушаешь меня, мы способны достичь многого!..

– Я готова и впредь делать всё, что ты прикажешь, мама!

Колдунья, бросив на дочь испытующий взгляд и выдержав необходимую паузу, многозначительно произнесла:

– Геб и Нут, эти чванливые отпрыски, так называемых Верховных египетских богов, должны… умереть!

– Ты хочешь, чтобы я убила их?! – в ужасе отпрянула от матери Хапшет.

– О, нет, дорогая! Это должен будет сделать Сет!

– Но мне страшно даже заговорить с ним на подобную тему, мама! Вдруг он тотчас прикажет казнить меня?!

– Не прикажет, – сухо рассмеялась Асо. – Он теперь слишком привязан к тебе.

– Допустим… Но если Геб и Нут не вернутся в Бехдед, что нас ждёт, скажем, через месяц? – продолжала волноваться Хапшет.

– Война, – спокойно ответила ей Асо. – Но не переживай… Сет непременно одержит в ней победу, ибо на то – воля Апофиса.

– Но ты же сама говорила, что Сет не готов к войне! – в полном недоумении воскликнула молодая женщина.

– Если помнишь, я говорила это давно, – усмехнулась колдунья. – А теперь Сет готов не только к войне, но и к тому, чтобы убить своих родителей. А чуть позже, кстати, и единокровного брата Осириса…

У Хапшет сжалось сердце: одно дело – соблазнить царя, и совсем другое – подтолкнуть его к убийству родственников и… к войне.

* * *

В объятиях Сета Хапшет была столь страстной, что в эти мгновения он забывал обо всём: в буквальном смысле слова терял голову, существовал как бы вне времени…

Сейчас, пресытившись друг другом, обнажённые любовники просто возлежали рядом, предаваясь блаженной неге. Хапшет, утолив любовную жажду, испытала вдруг жажду иного рода, поэтому грациозно поднялась с ложа, подошла к столику и налила в чашу фруктовой воды из кувшина. Сет с неописуемым удовольствием любовался соблазнительной фигурой прелестницы…

– Как прошла встреча с гостями? – вкрадчиво поинтересовалась Хапшет, вернувшись на царское ложе.

– Лучше не спрашивай меня об этом, – нахмурился Сет.

– Неужели престарелые родители посмели огорчить тебя, могущественного повелителя Верхнего царства? – «наивно» распахнула она глаза. – Наверное, завели речь о предавших тебя Нефтиде и Анубисе?

Сет ещё более помрачнел:

– Да, организовавшая против меня заговор Нефтида заслуживает самого жестокого наказания! Но Анубис… Родители правы: он остается моим сыном и, следовательно, законным наследником.

– А если у тебя появится другой наследник, мой господин? – загадочно промурлыкала Хапшет, заглядывая любовнику в глаза.

Тот заинтересованно приподнялся на одном локте:

– Ты имеешь в виду регента?

Девушка улыбнулась:

– Ну, конечно же, нет! Я имею в виду твоего… младшего сына.

– Ты хочешь сказать, что ждёшь от меня ребенка?! – удивленно воззрился Сет на наложницу.

Хапшет сползла на пол и начала осыпать ноги царя поцелуями, приговаривая:

– О да, мой повелитель… Я ношу под сердцем ребёнка… Причём именно мальчика… Я уверена в этом…

Сет рывком поднял возлюбленную и привлек к себе.

– Ты не ошибаешься? – он всё ещё сомневался.

– На таком сроке нельзя ошибиться, о, мой повелитель! Скоро мой живот округлится и выставит плоды нашей любви на всеобщее обозрение…

Сет зашёлся в счастливом смехе:

– Это же прекрасно! Пусть! Пусть твой округлившийся живот видят все!

– Да, но как же быть с Нефтидой и Анубисом? – с лисьей вкрадчивостью вернула царя с небес в реальность Хапшет. – Мне кажется, твоя жена никогда не успокоится… Да и родители твои на её стороне…

– В этом ты, к сожалению, права, – вздохнул Сет. – Нефтида, наверняка, начнет настраивать против меня Осириса, а мой братец своего не упустит! Даже не сомневаюсь, что он мечтает примерить на свою голову сразу две короны!

– Ну, так избавься от них! – выпалила Хапшет и сама испугалась своих слов. Внутренне сжавшись от страха, она еле слышно добавила: – Никто ничего не узнает…

Сет в полном недоумении воззрился на наложницу:

– Ты предлагаешь мне убить собственных родителей?!

Поняв, что отступать уже поздно, Хапшет решительно вскинула подбородок:

– Да, именно так ты и должен поступить! Зато потом никто уже не сможет помешать нашей с тобой любви!

К безмерному удивлению девушки, царь не разгневался и не приказал сию же секунду казнить её. Он просто спокойно, взвешивая каждое слово, произнес:

– Я никогда не пойду на это. Да, война с братом, полагаю, неизбежна. И с ним я готов расправиться без сожаления. Но смерти собственным родителям никогда не пожелаю. Завтра же они покинут Омбос и с надлежащими почестями отбудут в Бехдед. – Помолчав, Сет всё тем же ровным тоном добавил: – И впредь не забывай, что ты всего лишь моя наложница. Следовательно, не вправе указывать, что я должен делать. Если только я сам не попрошу у тебя совета, если таковое когда-нибудь и случится.

Хапшет, крайне раздосадованная несговорчивостью возлюбленного, прикусила язычок.

* * *

На следующий день Геб и Нут, огорчённые и разочарованные поведением сына, взошли на ладью и отправились обратно в Бехдед.

Сет, провожая их, представил, как ненавистная Нефтида зальётся слезами, когда отец с матерью расскажут, что он не желает более видеть ее, и эта нарисованная в мыслях картинка доставила ему преогромное удовольствие. «В конце концов, она сама покинула Омбос – никто не гнал её из дворца, – успокаивал свою совесть повелитель Верхнего царства. – А от сына я, конечно, отрекаться не буду. Он просто сделал неправильный выбор, последовав за своей матерью…»

…Когда Геб и Нут прибыли в Бехдед, Нефтида и Анубис, ждавшие их возвращения с большим нетерпением, были сильно раздосадованы: надежды на примирение с Сетом не оправдались.

Маат и Тот, выслушав Геба и Нут, пришли в неподдельное возмущение.

– Увы, отныне бедной Нефтиде придется жить в изгнании, – со вздохом констатировала практичная Маат.

Тот задумчиво покачал головой:

– Нефтида – всего лишь женщина, а вот Анубис – мужчина и законный наследник трона Омбоса… Но если наложница Сета родит ему ребенка и, к тому же, сына…

– …тогда борьба за трон станет неизбежной! – закончила за него фразу Маат. И тотчас с жаром воскликнула: – Да, но Анубису принадлежит законное первенство наследования!

– Это уже не будет иметь значения. Если Анубис захочет восстановить свои права на трон Верхнего царства, он… – Тот осекся на полуслове.

– …Сможет получить их только с оружием в руках! – вновь завершила его мысль Маат.

Тот улыбнулся:

– Ты всегда умела читать мои мысли.

– Иногда я даже радуюсь, – улыбнулась ему в ответ Маат, – что наши дети – простые сегеры, а не наследники богов.

– Ты, верно, забыла, кто твой отец? – мягко пожурил её Тот. – В твоих жилах тоже ведь течет кровь богов!

Маат, решив не углубляться в эту тему, благоразумно промолчала. Ей почему-то реже всего думалось об отце, в прошлом – могущественном Ра: в воспоминаниях всплывала обычно мать – пусть одна из его многочисленных наложниц, зато красивая добрая земная женщина.

– Я отправлюсь в Омбос, – решительно заявила вдруг она.

– Зачем? – искренне удивился Тот. – Уж если у Геба и Нут не нашлось веских доводов, чтобы склонить Сета к примирению, то тебе это вряд ли удастся.

– Посмотрим… – упрямо склонила голову Маат.

Тот вздохнул. Ему как никому другому было известно: уж если жена что-то задумала, то не успокоится, пока не добьется своего.

– Я буду сопровождать тебя. И не один.

Маат удивленно вскинула брови.

– С кем же?

– Я слышал, Осирис тоже намеревается навестить и вразумить брата. Правда, прихватив с собой для верности отряд численностью в пятьдесят воинов.

Маат недовольно тряхнула головой, отчего её роскошные волосы рассыпались по плечам и страусиное перо, украшавшее золотой обруч, столь же недовольно колыхнулось.

– Не думаю, что это хорошая затея, – с сомнением в голосе произнесла она. – Сет может истолковать приезд Осириса не как «визит доброй воли», а как давление на него или, того хуже, угрозу его трону.

Тот пожал плечами:

– Переубедить Осириса столь же сложно, как и тебя.

* * *

Омбос, Верхний Египет

Сет встретил гостей с наигранной непринужденностью.

– Как самочувствие моей возлюбленной супруги? Как поживает мой дорогой сын?

– Сладок мед, что течёт из твоих уст! – сдержанно ответила Маат, прекрасно понимая, что Сетом руководят отнюдь не искренние чувства.

Повелитель Верхнего царства снисходительно улыбнулся:

– Полагаю, вы все изрядно устали – дорога наверняка выдалась тяжелой. А поскольку время уже позднее, прошу отужинать со мною и поскорее отправиться на отдых.

Ни Осирис, ни Тот, ни даже держащаяся настороженнее всех Маат не заподозрили в словах Сета никакого подвоха. Однако в ту же ночь «дыхание Апофиса» сделало своё коварное дело: все трое задохнулись во сне, и к утру их тела уже не подавали признаков жизни… Воинов из отряда Осириса, расположившихся на ночлег в шатрах близ дворца, всех до единого ночью перерезали нубийцы.

Наутро Сет собственноручно разрубил тело брата на куски и приказал слугам сбросить их в Нил на съедение крокодилам. Голову же Осириса повелел опустить в размягченный воск, после чего надеть на кол и выставить перед дворцовыми воротами на всеобщее обозрение.

Поскольку к Тоту и Маат Сет особой неприязни не испытывал, их тела он приказал кремировать, а затем, поместив прах в одну погребальную урну, предать земле за городом со всеми почестями..

…Слуги, превозмогая страх и отвращение, сложили останки Осириса в большую корзину. Самый пожилой из них, денно и нощно тоскующий по тем временам, когда полноправной хозяйкой дворца была Нефтида, вызвался отнести корзину к Нилу единолично. Возражений со стороны молодых слуг не последовало, ибо из корзины обильно сочилась кровь, и исходил тошнотворный запах смерти.

Добравшись до Нила, пожилой слуга печально посмотрел на его мутные воды. Затем, сняв свою страшную ношу с плеча и поставив на землю, приблизился к воде, дабы смыть кровь Осириса, просочившуюся сквозь прутья корзины на его рубаху.

В тот же момент на поверхность реки всплыл крокодил, привлеченный запахом крови и мертвечины.

– Прочь, Себек! – замахал на него руками слуга. – Сегодня ты не получишь желаемой трапезы!

Как ни странно, но крокодил тотчас послушно ушёл под воду. Старик же, омывшись, вновь взвалил корзину на правое плечо и, придерживая её обеими руками, решительно зашагал прочь от реки.

– Я похороню тебя под смоковницами на окраине города… – прошептал он, обращаясь к духу Осириса. – И больше никогда не вернусь в Омбос – там правит теперь Апофис. Лучше я доберусь до Бехдеда, упаду в ноги божественным Гебу и Нут и расскажу им о твоей смерти всю правду…

* * *

Бехдед, Нижний Египет

К золотым воротам Базальтового дворца приблизился изможденный старик и, не говоря ни слова, протянул что-то одному из стражников. Тот воззрился на старика с удивлением, однако всё же взял протянутый предмет. Разглядев его, он громко воскликнул:

– О, Великий Ра! Не может быть! – и тотчас позвал начальника стражи.

Явившийся на зов подчиненного начальник стражи, прекрасно осведомлённый об истории с медальоном Нефтиды, получил из рук стражника украшение в виде Золотого диска и, не мешкая, прочитал надпись на обороте:

– Осирис, возлюбленный сын Геба и Нут, повелитель Нижнего царства, увенчанный Красной короной.

Он в недоумении взглянул на стражника, и тот указал глазами на стоящего рядом измождённого путника.

– Откуда это у тебя, старик? – строго осведомился начальник стражи.

– Ох… От Осириса, бывшего повелителя Бехдеда… – с горестным вздохом ответил престарелый странник. И пояснил: – Я нашёл этот медальон рядом с его отрубленной головой и припрятал…

У начальника стражи перехватило дыхание: он прекрасно знал, что Осирис в сопровождении Тота, Маат и отряда воинов отправился в Омбос, дабы убедить Сета изгнать наложницу и вернуть во дворец Нефтиду и Анубиса. Неужели Сет пошёл на братоубийство?!

– Ты хочешь сказать, старик, что повелитель нашего царства мёртв? – переспросил потрясённый услышанным начальник стражи.

– Увы… Так же, как и госпожа Маат с её мужем, мудрейшим Тотом, – подтвердил старик.

Сердце начальника стражи сковал страх: что же теперь будет?! Приказав подчиненным позаботиться о старике, он в полном смятении отправился во внутренние дворцовые покои, горько сожалея на ходу о выпавшей ему участи вестника смерти.

…Последние годы Геб и Нут большую часть времени проводили в своих покоях. Старость очень сблизила их: они прожили долгую жизнь и прошли через все уготованные им испытания. Мирное течение дней и спокойствие божественных отпрысков Шу и Тефнут нарушились, когда в Бехдед прибыли Нефтида с Анубисом. А уж после посещения Омбоса они и вовсе пребывали в постоянной печали. Тяжело переживая размолвку сына и дочери, Геб и Нут почти ни с кем не разговаривали, предпочитая уединение в своих покоях.

Начальник стражи остановился перед дверью, ведущей в покои божественных особ, помялся, но, так и не решившись войти; развернулся и направился к Гору, который в отсутствие Осириса выполнял обязанности регента и занимался сейчас в его кабинете государственными делами. Войдя в кабинет, он, по-военному чеканя шаг, приблизился к сидевшему за столом Гору, сосредоточенно занятому оставлением важного документа. Регент оторвался от листа папируса и вопрошающе воззрился на визитера.

– Я принес… плохую весть, мой господин… – срывающимся от волнения голосом произнёс начальник стражи.

Гор напрягся, предчувствуя беду:

– Говори!

– Повелитель Нижнего царства мёртв. Тот и Маат тоже… – сказал он и протянул Гору медальон Осириса.

У Гора, как и у всех членов божественной семьи, был почти такой же стилизованный Золотой диск. Отличие же оставляла лишь надпись, которая кратко гласила: Гор, возлюбленный сын Ра и Мут-Нармер. Подлинность украшения не вызвала у него ни малейших сомнений.

Сраженный известием, Гор, сжав в кулаке медальон Осириса, в ужасе прошептал:

– Сет – предатель и убийца?! Как он смог посягнуть на жизнь родного брата?! Как посмел умертвить Маат и Тота?! Неужели Нижнее царство обезглавлено?.. – Он в растерянности посмотрел на начальника стражи: – Что я скажу Гебу и Нут? Смогут ли они пережить смерть сына? А Исида? А Сешат? Что будет с ними?!

Начальник стражи безмолвствовал: он не знал, чем помочь и что ответить своему господину.

Неожиданно Гор резко поднялся и решительно произнес:

– Я сам сообщу Гебу и Нут о смерти Осириса.

…Геб и Нут наслаждались прохладой в одном из многочисленных садовых портиков, густо увитых разнообразной растительностью. Кусты жасмина источали дивный аромат.

Приблизившись к портику, Гор оказался невольным свидетелем беседы Геба и Нут.

– Думаю, Сет потерян для нас навсегда. Проклятая нубийка отняла у меня сына, – печально произнесла Нут.

– Ты, как обычно, сгущаешь краски, дорогая, – мягко упрекнул её Геб. – Мне кажется, пройдет время, и всё встанет на свои места. Вот увидишь: рано или поздно Нефтида вернется в Омбос, и о нубийке все быстро забудут.

– Ты сам не веришь в то, что говоришь… От твоих слов веет холодом… – тихо сказала Нут.

Тяжело вздохнув, Гор шагнул в тень портика.

– А вот и наш племянник! – воскликнул Геб, радуясь возможности отвлечься от тягостных мыслей. – Принёс какие-нибудь новости?

Гор, молча, протянул ему медальон Осириса.

Нут, мгновенно догадавшись, что её старшего сына больше нет в живых, лишилась чувств…

На следующий день Геб и Нут не вышли из своих покоев, и Нефтида забеспокоилась. Её вообще постоянно преследовало чувство вины перед обитателями Чертога за доставленные им треволнения.

Лишь Анубис старался держаться и успокаивал мать:

– Мы не виноваты в том, что Сет, твой муж и мой отец, предательски убил Осириса.

– Ах, сын мой, не говори ничего… Материнское сердце Нут разбито… А Исида? Вчера вечером она не проронила не слезинки, уединившись в своих покоях. Зато всю ночь провела в молельне перед изваянием Атума вместе с Сешат. Бедняжки… Сегодня Исида отказалась от завтрака и не пожелала принять придворного врачевателя. Она так умрёт от тоски… – сокрушалась Нефтида. – А Гор? За один день он стал на десять лет старше. Утром я заметила, что у него на висках появилась седина.

– Да, теперь нелегкое бремя ляжет на его плечи, – согласился Анубис. – Ведь именно ему придется унаследовать трон Бехдеда.

Нефтида кивнула и смахнула навернувшуюся слезу:

– Надо бы проведать Геба и Нут. Хотя слова утешения мало что изменят, но всё же…

У Анубиса неприятно сжалось сердце.

– Я пойду с тобой, мама. Не знаю, готовы ли Геб и Нут видеть меня, своего внука и сына убийцы?..

Нефтида не выдержала и разрыдалась.

– Ты же сам говорил, что мы ни в чём не виноваты… – произнесла она сквозь слёзы. – Ах, если бы у Осириса был сын… – сокрушалась она.

Анубис тяжело вздохнул: увы, в Чертоге все знали, что Осирис и Исида не могут иметь детей.

Нефтида и Анубис подошли к двери, ведущей в покои убитых горем родителей. Около неё стоял стражник.

– Входил ли кто-нибудь в покои божественной четы? – поинтересовался у него Анубис.

– Нет, мой господин. С утра в покоях тихо… Даже слишком…

Страшная догадка пронзила Анубиса. Он резко отворил дверь, быстро миновал извилистый коридор. Нефтида едва ли успевала за ним. Прислуги видно не было, Геб и Нут ещё вчера пожелали остаться наедине со своим горем.

Перед Анубисом и Нефтидой предстала страшная картина: на супружеском ложе, застеленным белоснежным покрывалом, неподвижно, скрестив руки на груди, рядом лежали Геб и Нут.

Нефтида вскрикнула и бросилась к ним…

– Оставь их, мама. Они мертвы… – констатировал Анубис.

Рядом с ложем на туалетном столике стояли две серебряные чаши, украшенные извивающимися уреями. Анубис взял одну из чаш: в ней плескалось недопитое вино. Но он тотчас уловил странный запах, исходящий от напитка.

– Это яд. Они отравились… Не захотели больше жить и ушли навсегда. – Печально сказал Анубис и позвал: – Стража!

В спальне тотчас появился стражник.

– Передайте нашему повелителю, что божественные Геб и Нут покинули нас. Их души приближаются к Та-Урсе…

Стражник замешкался.

– Простите меня господин… А кого вы называете повелителем? – решил на всякий случай уточнить он.

– Гора! – последовал краткий ответ.

* * *

Воспользовавшись тем, что Нижнее царство фактически лишилось власти, Сет предпринял против него военный поход. Продвигаясь быстрым маршем, его войска разорили уже Аварис и Ону и теперь приближались к Бехдеду. Армия Сета была весьма многочисленной, поскольку к ней примкнули отряды наемников из Ливии, Нубии и Унешека. На протяжении всего пути от Омбоса до Бехдеда воины Сета буквально сметали с лица земли всё живое: грабили, насиловали, убивали, мужчин и женщин уводили в плен, стариков и детей безжалостно уничтожали.

…Подходы к Бехдеду охранялись передовыми отрядами Унуата, его младшего брата Татенена, Анубиса и Нефертума. Когда лазутчики доложили Унуату, что к городу стремительно приближаются полчища неприятельской армии, он сразу же отправил гонцов к командирам остальных отрядов. Сегеры приготовились принять последний бой и, если суждено, умереть достойно.

Анубис поправил свой шлем, изготовленный из электрона[81] в виде головы шакала, и призывно воскликнул:

– Не допустим врага к Чертогу! Умри, Сет – исчадие Апофиса!

Воины поддержали своего командира одобрительными возгласами.

…Гор, Птах, Сехмет и Сешат, жаждавшая отмщения за предательски убитых родителей, Тота и Маат, с немногочисленным отрядом воинов заняли позиции на подступах к Чертогу. Когда же враг окружил город плотным кольцом и начал теснить защитников Чертога, Птах настоял, чтобы Гор увел женщин во дворец.

Сехмет поначалу категорически отказалась оставить мужа, но Птах взревел:

– Уходи! Моя участь предрешена! Подумай о себе и о женщинах, находящихся во дворце! Кто защитит их, если не ты? Они же не умеют сражаться! Воины Сета сначала изнасилуют их, а потом превратят в рабынь!..

Последние доводы мужа заставили Сехмет повиноваться его приказу.

Едва она успела скрыться во дворце, как стрела, пущенная из ливийского лука, поразила Птаха в левое плечо. Но он всё равно продолжал сражаться…

…Сехмет, с окровавленным мечом в руке и в покрасневшем от крови хитоне, вбежала в дворцовый зал с криком:

– Спасайтесь! Нубийцы вот-вот ворвутся в Чертог!

Гор увлёк перепуганных женщин в молельню Ра.

– Пусть она станет нашим последним прибежищем, – обреченно промолвил он. – Теперь нам остаётся рассчитывать только на милость Атума…

Женщины укрылись за мощной дверью молельни и тотчас опустились на колени перед изображением творца Атума, прожившего долгую жизнь и превратившегося на Та-Урсе в золотую пыль. Теперь они молили своего прародителя, дабы он укрепил их дух перед неизбежной смертью.

За дверью молельни послышались крики и бряцание оружия. Гор старался не обращать на них внимания, он внимательно смотрел на небольшую статую Атума. Демиург, прародитель Ра, мастерски изготовленный из бежевого травертина, восседал на кресле. Его грудь украшал золотой нагрудник со вставками из двенадцати камней.

Неожиданно в голове Гора пронеслось: «Первый ряд – рубин, топаз, изумруд. Второй ряд – карбункул, сапфир и алмаз. Третий ряд – яхонт, агат, аметист. Четвертый ряд – хризолит, оникс и яспис». Он вспомнил, сколь часто, будучи ребенком, восхищался красотой этих камней.

В ногах Атума стоял небольшой ковчег[82], на крышке которого были изображены два крылатых хамметета[83]. Между ними, прямо из крышки, возвышалась голова кобры. Той самой, что некогда украшала корону Великого Ра.

Исида и Нефтида стояли на коленях перед изображением пращура, увы, они не были воительницами; за ними – Сатис, Сешат, Хатхор и Баст, приготовившись к смерти. Сехмет с обнажённым окровавленным клинком готовилась к своей последней земной битве и также произносила молитву Атуму. Дверь молельни содрогалась от ударов, ещё немного – она сорвётся с петель и всё будет кончено…

Неожиданно в памяти Гора всплыли воспоминания…

…Ра умирал, призвав Гора на смертном ложе, потому как он был самым младшим и любимым сыном от прекрасной Мут-Нармер.

– Ты помнишь свою мать? – неожиданно спросил Ра у сына.

– Да, отец. Она была очень красива и умна.

– Ты помнишь, как я подарил Мут-Нармер двенадцать драгоценных камней?

– Конечно, она часто перебирала камни… И давала мне поиграть ими… – признался Гор.

– Если будет трудно, найди их… Но будь осторожен…

Гор удивлённо вскинул брови, пытаясь понять смысл слов сказанных Ра.

– Разве они спрятаны?

Ра оставил вопрос без ответа.

– Почитайте Атума, нашего прародителя… Не забывайте молиться ему… – произнёс солнечный Ра, сделал последний вздох, и его душа отправилась на прародину Та-Урсу.

…Гор очнулся от воспоминаний и огляделся: вот он, прародитель Атум, на его груди – золотой нагрудник из двенадцати драгоценных камней. Увы, но он и его сестры и братья пренебрегли советом Ра и не почитали Атума. А ведь всё это время нагрудник с драгоценными камнями хранился на изваянии пращура, в молельне.

– Это подсказка! – догадался он. – Но что же дальше?

– Пока ты будешь думать, двери слетят с петель! – воскликнула Сехмет, держа меч на изготовке. От неимоверного напряжения по её телу струился пот.

Гор ещё раз взглянул на Атума.

– Нагрудник… Камни… – его взгляд снова упал на кобру-урею, видневшуюся из крышки ковчега, украшенного золотыми хаммететами. – Несомненно, это та самая урея, уничтожившая мятежников много лет назад. Но почему она – в ковчеге?

Гор подхватил ковчег за деревянные ручки, тот легко подался, снял с постамента и поставил на пол перед собой.

– И что дальше?.. Отец, отчего ты оставил мне лишь загадки?

Гор дотронулся до головы кобры, припоминая, как Ра нажал пальцами на её глаза, и змея метнула смертоносные лучи. Он предусмотрительно направил «смертельный взгляд» кобры на стену. Но, увы, ничего не произошло.

– Почему кобра – в ковчеге?.. Я сойду с ума… – недоумевал он.

Дверь сотрясалась под ударами. Сехмет не выдержала и воскликнула:

– Идите сюда, жалкие черви! Я разрублю вас на тысячу частей и скормлю гиенам!

За дверью послышался голос одного из военачальников Сета:

– Открывай, я и дарую тебе жизнь!

Сехмет посмотрела на Гора взором полным смятения. Женщины по-прежнему стояли на коленях перед статуей Атума, уже не рассчитывая на спасение.

Гор пребывал в отчаянии.

– Сехмет помоги! Что мне делать?!

Воительница разразилась чудовищным смехом, скорее похожим на рык львицы.

– Надень золотой нагрудник! И защищай женщин!

Гор поднялся на постамент и приблизился к Атуму… Неожиданно на его правой щеке изваяния он заметил несколько рисунков: человек надевает нагрудник, затем наклоняется и дотрагивается до кобры… Из неё вырывается луч…

– Прости меня, отец! Прости за то, что должным образом не почитал Атума! – воскликнул Гор, осознав, наконец, смысл рисунков и предназначение ковчега.

Он быстро надел нагрудник, подхватил ковчег и поставил его напротив содрогавшейся от ударов двери.

– Что ты задумал? – удивилась Сехмет. – Нагрудник – это понятно… А ковчег? Зачем он тебе?

Гор промолчал. Он развернул кобру так, чтобы она смотрела на дверь.

– Отойди, Сехмет…

Воительница возмутилась.

– Дверь того гляди рухнет! А ты просишь меня отойти?

– Отойди, прошу тебя! Отойди к алтарю!

Сехмет недовольно фыркнула.

– Ты всегда считался любимчиком отца… И оттого позволяешь себя слишком много… – проворчала она, не удержавшись.

Гор нажал на глаза кобры. Неожиданно из хаммететов появились два тонких голубых луча. Они тотчас «нащупали» Гора и скользнули по нагруднику, поочерёдно останавливаясь на каждом из драгоценных камней.

Гор замер от страха… Сехмет – от неожиданности. Даже Нефтида и Исида перестали плакать и молиться.

– Что же дальше?.. – едва слышно произнесла Сехмет.

– Не знаю… – признался Гор. – Либо мы уничтожим врагов, либо умрём.

Нефтида не выдержав напряжения, лишилась чувств. Исида не стала хлопотать над ней. Если им суждено умереть, пусть сестра ничего не видит и не ощущает.

Исида поднялась с колен.

– Несомненно, это оружие. И не каждый может им воспользоваться.

Гор замер в ожидании, не зная, что делать дальше.

– Дотронься ещё раз до глаз кобры, – посоветовала Сехмет.

Гор последовал её совету. Неожиданно кобра раздула «капюшон», из её глаз вырвались «золотые стрелы» и мгновенно разнесли двери… Запахло обугленным деревом и жареной человеческой плотью…

Уцелевшие воины Сета в страхе бежали и оставили Бехдед. Сет в окружении верных маджаев-нубийцев вернулся в Омбос, дабы накопить новые силы и уничтожить Гора.

Глава 8

Путешествие сквозь «Книгу Врат» закончилось. Очнувшись и дождавшись, пока сознание постепенно вернется в реальность, Тутмос обнаружил, что находится среди развалин Базальтового дворца, в котором ещё мгновение назад кипели нешуточные страсти.

– Что же случилось дальше? Почему дворец был разрушен? Я должен узнать всё до конца! – с нетерпением воскликнул он.

– О, нет, эрпатор! – с жаром возразил Хафра. – Нельзя пройти через Врата дважды! Ты не вернешься обратно!

Тутмос сник.

– И что же мне теперь делать? – сокрушался он. – Я ведь так и не успел узнать, кто разрушил Базальтовый дворец!

Хафра поднялся со скамьи, стоявшей на базальтовой плите, которая даже за истекшие почти два тысячелетия не утратила первоначального блеска.

– Базальтовый дворец – Чертог богов, – произнес он многозначительно. – И людям не дано узнать о богах всё. Путешествие твоего Ба в прошлое закончилось. Смирись с этим, эрпатор.

Тутмос нехотя поднялся.

Путешествие в прошлое потрясло воображение молодого эрпатора. Он долго ещё пребывал в смятении: «Неужели боги подобны людям? Или это люди – подобны богам? Я видел богов и беспомощными, и сомневающимися… Я видел их страх и отчаяние… Я видел то, чего не видели и не знают другие смертные. Я видел иную историю богов!»

* * *

Эрпатор в окружении свиты вернулся в Ону. События, которые он увидел по воле бога времена Татенена, не давали ему покоя.

Нитоприс сразу же заметила, что её супруг чем-то опечален.

– Что с тобой, Тутмос? – не выдержав, полюбопытствовала она. – О чем ты всё время думаешь?

– Я был в Бехдеде… – признался эрпатор.

Молодая женщина удивлённо вскинула брови:

– Но там же одни развалины! И сплошной раскаленный песок…

– Я посетил настоящий Бехдед – прошёл через Врата, – пояснил Тутмос.

Нитоприс издала протяжный стон:

– О-о-о… Ты хочешь сказать, что пользовался «Книгой Врат»?!

– Да.

– О, боги! – воздела руки к небу жена. – Тутмос, зачем ты это сделал?! Разве ты не знаешь, что человек, единожды шагнувший за Врата, уже никогда более не будет принадлежать себе?!

Настал черед удивиться эрпатору:

– С чего ты взяла? Хафра мне ничего об этом не говорил…

– Я много читала. В Инебу-Хедже у нас прекрасная домашняя библиотека, которую начал собирать ещё мой прадед. Ну почему ты не посоветовался со мной, Тутмос?!

– Что ещё известно тебе о Вратах? – ответил он вопросом на вопрос.

– Немногое, к сожалению. Хотя… – Нитоприс умолкла на полуслове.

– Говори, прошу тебя! – не выдержав, Тутмос схватил жену за плечи и начал энергично тормошить ее.

От парика супруги в воздухе тотчас распространилась сладкая волна утонченных благовоний.

– Пусти! Мне больно! – недовольно воскликнула она.

– Прости, – Тутмос покорно отстранился от жены.

Нитоприс поправила парик и массивное золотое ожерелье, украшавшее шею, и примирительно улыбнулась.

– Привык считать, что меня интересуют только благовония, украшения, наряды да сплетни! И даже и не допускаешь мысли, что твоя жена ко всему прочему ещё и умна, – с лёгкой укоризной в голосе произнесла она.

– Я не хотел обидеть тебя, поверь, – извиняющимся тоном произнёс эрпатор. – Просто я должен знать, какие последствия меня ожидают…

– Твоё Ба может покинуть тебя в любой момент! – выпалила, собравшись с духом, Нитоприс.

Душу Тутмоса охватил леденящий страх.

– Каким образом? Ты можешь объяснить подробнее?

– Точно я, к сожалению, не помню. Но, кажется, оно сможет отныне пересекать Врата самостоятельно, независимо от твоего желания…

– Другими словами, моё тело будет оставаться здесь, а Ба в это время – путешествовать по прошлому?.. – в ужасе прошептал он.

– Да… Но точно я не могу утверждать.

Эрпатор почувтвовал нахлынувшую слабость. Он, не раздеваясь, упал на ложе.

– Что с тобой? Может быть, пригласить придворного врачевателя? – предложила Нитоприс.

– Нет-нет… Не стоит, Нитоприс… Я просто немного отдохну. Обратный путь из Бехдеда был слишком изнурительным.

* * *

На следующий день эрпатор, дабы отвлечься от тягостных мыслей, отправился, в сопровождении Камоса, в мастерскую художника Сезофриса, где тот в окружении помощников занимался разработкой эскизов для будущего царского дворца. Сезофрис представил на суд эрпатора и его друга несколько папирусов с набросками цветных композиций, которым, возможно, предстояло украсить стены одного из дворцовых залов.

Особенно Тутмосу понравился набросок, предназначенный для стен трапезной: перед обедающим семейством, уютно разместившимся на высоких стульях, стоял украшенный цветами стол с овощами и фруктами, выпечкой и сладостями, мясными блюдами и жареной птицей. Рядом, на специальных подставках, возвышались сосуды с вином и пивом. Пирующих развлекали женский хор и музыканты.

– Я хочу передать в своих работах, как счастливо живут египтяне! – рассказывал жизнерадостный Сезофрис. – Как милостивый бог Шу приносит нам дождевые тучи и как благородная богиня Тефнут поливает из них наши пашни. Как щедрый Хапи удобряет поля, а великий Ра согревает землю своими золотыми лучами. Глядя на мои росписи, египтяне должны беспрестанно благодарить богов за богатые урожаи, воспевать в их честь гимны в храмах, украшать статуи богов цветами и поливать жертвенники пальмовым вином и благовонными маслами!..

С этими словами художник развернул перед эрпатором свою очередную композицию: здесь была изображена группа людей славящих Ра, воздевших руки к солнцу. В правом углу папируса Тутмос прочёл строки гимна:

«Великий Ра!

Ты сотворил птиц, зверей и растения.

Мы воздаём тебе хвалу!

Мы услаждаем твой слух

Мелодичным пением…»

– Что ж, прекрасно, – похвалил художника эрпатор. – Пожалуй, этой композицией можно будет украсить один из приёмных залов.

Сезофрис, не скрывая радости, низко поклонился.

* * *

В сопровождении Камоса, художника Пента и зодчего Паренефера Тутмос посетил ещё не завершённый дом первого советника Мемеса, своего тестя. Ещё не просохли росписи на стенах, как вовсю трудились подмастерья Пента. Совсем юные ученики смешивали краски, юноши постарше – расписывали стены и фризы.

Тутмос и Камос внимательно наблюдали, как подмастерья делали разметку на стенах, дабы затем легче написать задуманную композицию. Сначала они рассчитали, где пройдут поперечные и продольные линии, и поставили на краях стен точки специальной краской. Затем, обмакнув длинную веревку в красную краску и, натянув как можно туже, двое подмастерьев щёлкнули ею по стене. На стене появилась красная отметина. Затем подмастерья повторили свои действия, покуда вся стена не была размечена ровными продольными и поперечными линями.

Тутмос уже знал: это делалось для того, чтобы облегчить труд художника. Он сможет смотреть на образец и рассчитывать: сколько клеток приходится на всю человеческую фигуру… Сколько на ногу… На голову… И так далее…

Стены в будущем жилище Мемеса получились высокими. Подмастерье, худощавый юркий мальчишка, ловко забрался по лестнице, приставленной к стене, прихватив с собой верёвку, смоченную в разметке. Его помощник, стоя внизу, натянул её и щёлкнул верёвкой по стене…

Работа спорилась; Тутмос не без удовольствия наблюдал за подмастерьями.

В это время ученики Паренефера укладывали на полу мозаику.

Затем эрпатор, удовлетворённый увиденным, изъявил желание направиться в мастерскую скульптора Юти.

* * *

Абсолютно всё пространство мастерской Юти было залито ярким светом: и расписной потолок, и стены, и разложенные по полу циновки, и даже суетливо бегающие туда-сюда люди.

Тутмос обратил внимание на огромное множество расставленных по полочкам и специальным подставкам светильников. Особо притягивали взор три светильника, выполненные из желтовато-золотистого оникса в виде распустившихся цветов лотоса. Не удержавшись, он дотронулся до одного из них и тотчас ощутил приятную прохладу камня.

– Великолепное исполнение, – вполголоса обронил эрпатор, не сводя со светильника завороженного взгляда.

Стоявший рядом Юти, благодарно поклонился и пояснил:

– В каждый такой каменный цветок будет наливаться кунжутное масло, и опускаться специальный жгут. В свете пламени прожилки ценного камня проступят ещё отчетливее, благодаря чему будет хорошо видна и тонкая резьба на цветах.

Затем Юти представил на суд эрпатора и его спутников светильники, которые, по его замыслу, должны будут украшать спальни будущего дворца. Один из светильников имел вид нераскрывшегося голубого лотоса, обрамлённого тремя нежно-зелёными листочками. Второй же состоял из двух полупрозрачных алебастровых чаш, вставленных одна в другую. Предполагалось, что при поджигании фитиля, плавающего в масле верхней чаши, вспыхнувший огонь будет освещать всю сложную композицию, подчеркивая и выгодно оттеняя её многослойность.

Эрпатор выразил искреннее восхищение мастерством Юти, и тот в ответ преподнес ему шкатулку, крышку которой украшала прекрасно выполненная травертиновая фигурка льва, всем своим видом выражавшего готовность бдительно охранять её будущее содержимое.

* * *

Вернувшись во дворец Анеджети, Тутмос возжелал уединения, поэтому, отказавшись от ужина, заперся в своём кабинете. Развернул на столе свиток чистого папируса, обмакнул кисточку в чёрную краску и задумался: «С чего же начать?»

Неожиданно для себя он вывел несколько четких иероглифов: «Шумят по берегам тенистые рощи финиковых пальм…»

Эрпатор придирчиво посмотрел на ещё не просохшие значки и продолжил:

«…Колосятся хлеба на полях, по водной глади плывут ослепительно-белые и нежно-розовые лотосы. В прибрежных зарослях вьет гнезда водоплавающая дичь. Воздух наполнен птичьим многоголосием.

Бурлит жизнь в Та-Кемет. Ломятся переполненные зерном амбары, тучнеет скот, наливаются соком плоды во фруктовых рощах.

Девушки прославляют Великую реку песней-гимном:

"Привет тебе, о Нил!

Священная река, явившаяся с миром на землю, чтобы наполнить жизнью земли Та-Кемета. Ороситель лугов и садов, напитавший влагой землю! О, творец пшеницы, родитель ячменя! Ты даешь отдых натруженным рукам и вечную нерушимость храмам…"».

Тутмос прервался и вновь задумался: «А что же дальше? Какими словами передать переполняющие меня чувства?..»

…Дверь кабинета распахнулась, вошла Нитоприс.

– Прости меня за вторжение, – мягко произнесла она и, обезоруживающе улыбнувшись, прошла в кабинет. – Просто прислуга доложила, что ты уже вернулся из города, а мы так редко бываем теперь вместе! Ты устал, Тутмос, тебе следует отдохнуть. Может, отправимся в паломничество? Скажем, в Уасет? Или Ростау[84]… Или Абидос…

Тутмос помолчал, обдумывая предложение жены, а потом кивнул:

– Ты права, Нитоприс. А что, если действительно отправиться в Абидос? Я был там много лет назад, ещё ребёнком. Кто знает, какие тайны теперь откроет мне храм «Миллионов лет»?

Нитоприс изменилась в лице.

– Неужели ты хочешь проникнуть в сокровенные тайны храма?

– Хочу, – признался Тутмос. – Я должен разобраться во всём…

Нитоприс не выдержала и в негодовании всплеснула руками.

– Ты снова хочешь вызвать видения? Ты хочешь пережить то, что случилось в Бехдеде? Зачем?

– Да… Потому, что я намерен постичь все тайны богов.

Нитоприс, глядя на него расширившимися от ужаса глазами, прошептала:

– В тебя вселился демон!.. Может, вместо поездки в Абидос нам лучше обратиться к жрецам Уаб Сехмета[85], дабы они совершили надлежащий обряд и изгнали его из тебя? Ну, почему ты отказываешься понять, что никому не дано постичь тайны богов?!

– А, если я расскажу тебе обо всём, что видел в прошлом! Уверяю, тогда ты поймёшь меня!

Нитоприс, в страхе отпрянув от мужа, бросилась к двери, восклицая на ходу:

– Нет! Нет! Я не желаю ничего слушать! Я боюсь гнева богов!..

Тутмос остался один в кабине, его охватило смятение.

«Может быть, Нитоприс права: нельзя постичь тайны богов… – размышлял он. – Но я уже преступил запретную черту и прошёл через Врата… Я многое видел, многое узнал, многое понял… Но я не хочу потерять свою душу… Я не хочу потерять бессмертие… Но в Абидос я всё же отправлюсь…»

ЧАСТЬ 4

Тайны богов

Глава 1

Несколько дней эрпатор пребывал в раздумьях. Наконец, он приказал явиться главному писцу и продиктовал ему письмо, предназначенное Эйе, Верховному жрецу Инебу-Хеджа.

В своём послании Тутмос обстоятельно изложил, что хочет посвятить себя служению богам – стать жрецом Авариса (разумеется, верховным жрецом в виду своего положения), города который он фактически возрождал заново, подняв из небытия после двухвекового забвения.

Эйе не замедлил прислать ответное письмо, в котором всецело одобрил решение эрпатора. Поскольку, по его мнению, сан Верховного жреца Авариса лишь укрепит власть и влияние Тутмоса как наследника трона, причём не только в самом городе, но и во всем Египте. При этом отнюдь не лишит эрпатора никаких светских привилегий, ведь жрец, особенно Верховный, имеет право и жениться, и иметь детей, и принимать активное участие в управлении государством. Другими словами, не лишать себя никаких земных радостей.

Тутмос мысленно поблагодарил Эйе за поддержку и понимание: он давно видел в Верховном жреце Инебу-Хеджа надёжного и преданного трону человека, на которого можно положиться в трудную минуту без опаски.

А вечером, когда дневная осенняя жара спала, и с щедро питаемых водами Нила многочисленных каналов, пронизывающих Ону подобно кровеносным сосудам, повеяло прохладой, эрпатор призвал к себе Хафру, коего тоже посвятил в свои планы. Жрец, внимательно выслушав Тутмоса и догадавшись, что именно подтолкнуло его к решению посвятить себя служению богам, осторожно произнес:

– Я ни разу не спросил тебя, око солнца, о том, что ты видел, пройдя через Врата… – осторожно заметил жрец.

– Не знаю, право, стоит ли об этом рассказывать… – смущенно ответил эрпатор.

– Я никогда не отважился бы отправить своё Ба в столь опасное путешествие, – признался жрец. – Но, не скрою, когда изучал «Книгу Врат», меня не единожды одолевал подобный соблазн. Просто я тогда испугался не только того, что душа моя может заплутать в лабиринтах времени и не вернуться, но и того, что она может там увидеть, – сделав ударение на последней фразе, он многозначительно воззрился на собеседника. – Поведай же, око солнца, что ты видел? Поверь, для меня, как для жреца, это очень важно…

– Дело в том, что… – начал было говорить Тутмос, но тотчас вновь умолк.

– Ты увидел то, чего не ведают жрецы? – догадался Хафра.

Тутмос кивнул, но поспешил добавить:

– Полагаю, некоторым жрецам кое-что известно. Особенно тем, которые охраняют тайны богов в Абидосе, в храме «Миллионов лет».

– Увы, от старой плеяды уже никого не осталось. Ранеб всех уничтожил, – с горечью в глоссе заметил жрец.

– Но кто-то ведь мог остаться в живых? – выразил надежду Тутмос.

Хафра пожал плечами:

– Возможно, кто-то и выжил, хотя я не уверен. Так ты мне расскажешь, око солнца, что видела твоя душа?

Тутмос печально улыбнулся:

– А ты уверен, что действительно хочешь знать это, жрец?

– Если бы ты, око солнца, задал мне такой вопрос там, в Бехдеде, я бы ответил – нет. Но сейчас я искренне говорю – да! Ибо жажда знания буквально сжигает меня изнутри!

…На всём протяжении рассказа эрпатора Хафра пребывал в оцепенении, почти не моргая и не дыша. Даже когда Тутмос произнёс последнюю фразу, он ещё долго не мог прийти в себя.

– Что скажешь, Хафра? – не выдержав, нарушил тягостную тишину эрпатор.

Жрец встрепенулся, посмотрел на него расширенными от потрясения глазами и умоляюще произнес:

– Прошу тебя, око солнца, никому больше не рассказывай о том, что видел…

– Я же предупреждал тебя, жрец: мои видения не соответствует общепринятым представлениям о богах.

– Я верю тебе, эрпатор! И теперь убедился в этом сам…

– И что же, теперь ты откажешься сопровождать меня в Абидос?

– Я этого не говорил, око солнца. Так, когда ты собираешься покинуть Ону?

– В самое ближайшее время. Эйе, Верховный жрец Инебу-Хеджа и доверенное лицо моего отца, уже одобрил моё решение принять священный сан. Мне осталось только решить, кого взять с собой в Абидос в качестве сопровождения.

– Несомненно, в твою свиту, эрпатор, должны войти только сегеры из самого ближнего окружения…

* * *

Тем же вечером Тутмос посвятил в свои планы жену. Та долго смотрела на мужа, храня молчание; он же не торопил её с ответом…

– Я не стану сопровождать тебя в Абидос, – со вздохом произнесла она, наконец.

– Почему?! – удивился Тутмос.

– Ты сам прекрасно знаешь. Хочешь принять обряд Посвящения лишь в надежде на то, что в священных стенах древнего храма к тебе вернуться видения. Не так ли?..

Тутмос отвернулся от жены, скрывая волнение.

Заметив, смятение мужа, женщина снова вздохнула:

– Значит, я права…

– Ты не понимаешь меня, – с печалью в голосе произнес эрпатор.

– Я – твоя жена, и хочу всего лишь предостеречь тебя от необдуманных действий. Ты пытаешься постичь запретное, а это опасно. Скажи, неужели ты не боишься гнева богов?

– Каких-то несколько дней назад боялся, а теперь…

– Прошу тебя, молчи! – прервала его Нитоприс. – Не говори, как вероотступник, мне становится страшно! Впрочем… Делай, что считаешь нужным. В конце концов, я – всего лишь женщина и потому не вправе указывать тебе, как поступать. В любом случае я в Абидос не поеду – останусь в Ону. Хотя… Нет, пожалуй, лучше уж я вернусь в Инебу-Хедж. Прошло уже несколько месяцев, как я не виделась с детьми… Неужели ты сам не соскучился по нашим детям?

Эрпатор по-прежнему старательно избегал взгляда жены.

– К чему этот разговор, Нитоприс? Ты прекрасно знаешь, что наши дети окружены всяческой заботой и ни в чём не нуждаются.

– Хорошо… Значит, решено: ты отправляешься в Абидос принимать Посвящение, а я… я же одна возвращаюсь в Инебу-Хедж, – холодно произнесла Нитоприс.

* * *

Спустя несколько дней Нитоприс, сдержанно попрощавшись с мужем, и впрямь отбыла в Инебу-Хедж. Почти следом за ней и Тутмос – в окружении немногочисленной свиты, куда, естественно, вошли Хафра и Камос, – взошёл на корабль с божественным названием «Маат», которой предстояло подняться вверх по течению Великой реки, дабы достигнуть священного Абидоса.

…При первом взгляде на Абидос эрпатор испытал некоторое разочарование. Когда-то, много лет назад, сей город показался юному Тутмосу едва ли не самым крупным и древним в Та-Кемете. Теперь же, когда «Маат» причалила к пристани, и он в окружении спутников спустился по сходням на берег, Абидос показался ему обыденным городом, ничем не отличавшимся от Ону или Инебу-Хеджа.

Хафра, уловив настроение эрпатора, успокаивающе произнес:

– Это всего лишь окраина города, око солнца. Нужный же нам храм «Миллионов лет» находится несколько южнее по течению Нила. Завтра мы непременно посетим его и переговорим с верховным жрецом.

Тутмос признательно улыбнулся.

Высоких гостей с корабля «Маат» встречал на пристани, в окружении пышно разодетой свиты, номарх Абидоса – высокий плотный мужчина лет сорока пяти. Из-за спин местных сегеров выглядывали девушки, державшие в руках серебряные чаши, наполненные благоухающими лепестками роз. Стоило эрпатору со спутниками приблизиться, как номарх и его свита тотчас расступились, музыканты заиграли на систрах, а девушки усыпали лепестками роз дорогу перед гостями.

Наследник фараона милостиво улыбался толпе встречающих, хотя на самом деле его единственным желанием было поскорее принять ванную и уединиться.

…Ночь, душная и жаркая, прошла как в бреду. Тутмос не спал, пребывая в забытьи. Утомлённое дорогой сознание вновь и вновь рисовало ему образы Ра, Осириса, Сета, Гора…

Поднявшись с рассветом, он сам разбудил прислугу и приказал немедленно готовить паланкины: ему не терпелось добраться до храма «Миллионов лет».

Раннее утро не спасало от жары, потому как за ночь земля совсем не успела остыть. Хепри меж тем уже медленно выкатывал Золотой солнечный диск на небосвод.

Тутмос вышел на террасу дома номарха, в коем остановился на ночь вместе со свитою, и вдохнул полной грудью сухой воздух. Мраморный пол был усеян красными песчинками, принесёнными ветром из аравийской пустыни. Невольно эрпатору подумалось: «Может быть, стоило дождаться, когда закончится ахет[86], и отправиться в Абидос месяцем позже? Ведь мехир, конец осени, – наиболее благоприятное время для путешествий. Да, но разве смог бы я выдержать ещё целый месяц? Говоря словами Хафры, жажда познания сжигает меня изнутри…»

Хранитель гардероба помог эрпатору облачиться в новую тунику, расшитую золотым нитями, и подпоясать её мягким кожаным поясом, украшенным золотыми бляхами со вставками из цветной эмали. Затем достал из алебастровой шкатулки массивное золотое ожерелье, надел его Тутмосу на шею и аккуратно застегнул сзади.

– Теперь можешь идти, – сказал ему Тутмос.

Хранитель поклонился и исчез за дверью, отделявшей покои эрпатора от комнаты, в коей разместились Камос и Хафра. Они уже пробудились и в данный момент совершали утреннее омовение.

Эрпатор открыл алебастровую шкатулку и извлек из неё браслет в виде извивающейся уреи – тот самый, который подарил ему перед смертью дед, фараон Тутмос IV. Он погладил змею по голове, и вдруг её зеленые изумрудные глаза, поймав солнечный блик из расположенного почти под потолком окна, сверкнули зловещим огнем.

Покрутив браслет в руках, Тутмос надел его, как обычно, чуть выше локтя.

* * *

Кортеж эрпатора, состоявший из нескольких паланкинов и отряда телохранителей-маджаев, выехал за пределы города. Дорога, ведущая к храму «Миллионов лет», какое-то время извивалась среди песков, а затем безлюдный пустынный тракт плавно перешёл в тенистую аллею тамариндов, посаженных, вероятно, очень давно, ибо их кроны сильно разрослись и ветви теперь хаотично переплелись между собой.

Ворота храма отворились, едва кортеж ступил в тень аллеи: будучи заранее извещен о визите эрпатора, Неферхеб, Верховный жрец храма, уже ожидал его прибытия.

Неферхеб был одним из немногих служителей культа, переживших гонения Ранеба. Заняв пост Верховного жреца, несмотря на весьма преклонный возраст, сравнительно недавно, он теперь подбирал преемника, которому смог бы передать свои знания. Пока же, увы, ни в Абидосе, ни в его окрестностях он ни одного достойного претендента на столь ответственную должность не нашел. Возможно, потому, что предъявлял к будущему Верховному жрецу слишком высокие требования.

Когда гонец доставил ему из Ону послание, гласящее о желании божественного отпрыска принять Посвящение, первым чувством, которое испытал Неферхеб, было раздражение. Конечно же, слухи об успехах эрпатора в деле возрождения Авариса давно уже достигли Абидоса, так что не обошли они стороной и жреца. Но он знал также, что эрпатор перевёз в Аварис древние изваяния Ра, Шу и Тефнут из храма Ипет-Сут, а подобные действия категорически не одобрял. Ибо был твердо убежден, что изваяния богов должны стоять там, где их воздвигли.

Кроме того, Неферхеб считал желание эрпатора посвятить себя служению богам не более чем блажью избалованного царского отпрыска. Даже когда ему доложили, что сам Эйе, правая рука фараона, одобрил решение Тутмоса пройти Посвящение и принять священный сан, он не поверил в серьёзность намерений наследника трона. Жрец по-прежнему считал, что эрпатором в данном случае руководит лишь желание укрепить собственное влияние в Аварисе и обрести дополнительную популярность у народа. Однако, несмотря на все сомнения и подозрения в искренности намерений наследника, встретить и принять его надлежало со всеми надлежащими статусу почестями.

Правда, незадолго до прибытия эрпатора храмовый прорицатель Маа, не спавший накануне несколько ночей подряд, ибо изучал расположение ночных светил, продиктовал жрецу Хери Сешат, храмовому летописцу таинств, весьма странное предзнаменование, им составленное: якобы среди них вскоре появится человек, постигший тайны богов. Хери Сешат, решив, что прорицатель выжил из ума, ужаснулся: мыслимое ли дело, чтобы кому-то из смертных удалось постичь сокровенные тайны богов?! Летописец поспешил к Неферхебу и вручил ему записи, сделанные со слов храмового порицателя. Тот, прочитав строки «летописи таинств», тоже пришел в крайнее изумление…

Между тем кортеж наследника трона миновал храмовые ворота.

На центральной храмовой площади возвышался хрустальный джед[87], увенчанный отлитой из золота головой Осириса. Остальные части тела бывшего правителя Нижнего царства, были, согласно преданиям, разбросаны по приказу Сета по всей территории Верхнего царства, однако Тутмос теперь знал наверняка, что они захоронены под смоковницей на окраине Омбоса. Он приблизился к джеду и почтительно склонил голову.

Неферхеб, напустив на себя, как и подобает Верховному жрецу, величественный вид, поспешил навстречу знатному гостю.

Глава 2

Неферхеб и Тутмос обменялись принятыми в подобных случаях приветствиями. Верховный жрец смерил эрпатора придирчивым взглядом: перед ним стоял отнюдь не избалованный юнец, каким он его себе представлял, но – мужчина. «Складка дум», пролегшая между бровями наследника, свидетельствовала о его серьезности и склонности к долгим размышлениям. Мужественный внешний вид и уверенный, открытый взгляд эрпатора пришлись по душе Неферхебу. «Что ж, пожалуй, он и впрямь достоин Посвящения», – подумал жрец, а вслух сказал:

– Я провожу тебя в специальную комнату, эрпатор. Там ты проведешь три дня, питаясь одними лишь фруктами и овощами. После ритуала Очищения тебя проведут в святая святых, где ты и примешь Посвящение.

Тутмос поклонился:

– Благодарю тебя, жрец.

* * *

По истечении положенного срока в келью Тутмоса вошли два жреца, облачённые в белоснежные одежды. Они помогли эрпатору совершить омовение тела, после чего надели на него такую же тунику и с ног до головы окурили благовониями.

Затем в сопровождении Верховного жреца Тутмос проделал долгий путь по извилистым коридорам, ведущим, как он полагал, к специальному подземному святилищу. Однако неожиданно прямо под его ногами разверзлась тёмная бездна каменного колодца.

– Ты должен спуститься вниз, – назидательно произнес Неферхеб. – Один, без провожатых. Будь внимателен: росписи на стенах расскажут тебе о многом. И да поможет тебе Осирис! – с этими словами он отступил в сторону.

Тутмосу стало страшно. Отчего-то показалось, что ему предстоит сейчас спуститься в царство Осириса, где его встретит, увы, не божественный помощник Тот, перевозящий на барке души умерших через реку Смерти, а сам Апофис.

Неферхеб, стоя за спиной эрпатора и заметив его замешательство, холодно заметил:

– Ещё не поздно отступиться. И Посвящение на этом закончится.

– Нет-нет! – с жаром воскликнул Тутмос. – Я готов!

Неферхеб снял с прикрепленного к стене бронзового держателя факел и протянул его неофиту[88]. Тутмос, осветив им тёмную бездну колодца в надежде увидеть дно, но так ничего и не увидев, начал спускаться по узкой винтовой лестнице в неизвестность. Достигнув дна, он увидел перед собою две двери: обе были чуть приоткрыты.

«И в какую из них входить? – растерялся эрпатор. – Неужели это тоже часть Посвящения и я сам должен определиться с выбором?»

На какое-то время он замер, прислушиваясь к тому, что происходит за дверями. Увы, вокруг царили полная тишина и кромешная темнота.

– Что ж, видимо, боги ждут от меня выбора… Так пусть же он свершится по их воле! – вслух произнес Тутмос, после чего закрыл глаза, несколько раз обернулся вокруг собственной оси и, вытянув вперед правую руку, ибо в левой был зажат факел, и двинулся наугад.

Войдя в выбранную таким образом дверь, он увидел перед собой извилистую галерею. Дверь между тем захлопнулась за его спиной с оглушительным грохотом, гулким эхом, отозвавшимся от сводчатого потолка и высоких стен. На одной из стен Тутмос различил иероглифы, выполненные иератическим письмом. Он приблизился и поднес к ним факел, дабы прочесть. Надпись гласила:

«Кто пройдет по этому пути один и, не оглядываясь, тот будет очищен огнем, водою и воздухом и, восторжествовав над страхом смерти, выйдет из недр земли на свет дневной».

Почувствовав, что от напряжения по лбу заструился пот, Тутмос отёр его тыльной стороной ладони и продолжил путь. Пройдя вперед ещё немного, он достиг очередной двери – на сей раз охраняемой… Анубисом, Осирисом и Гором. На их шлемах, изготовленных из электрона, зловеще мерцали отблески огня.

От неожиданности Тутмос замер, сердце его сжалось от страха. В этот момент Анубис – с головой шакала – отошёл от двери. За ним последовал Осирис, и на мгновение эрпатору почудилось, что сейчас его «соколиный клюв» издаст протяжный крик. Гор же, в обличье ибиса, отворил перед неофитом дверь и жестом повелел следовать дальше. Тутмос уже собрался повиноваться, как вдруг раздался голос Осириса:

– Здесь ты, о, смертный, должен принять решение: либо продолжить обряд Посвящения, либо… вернуться! Впереди же, знай, тебя ждут тяжкие испытания, коим подвергнутся и твоё тело, и твоя душа!

– Я готов пройти Посвящение до конца! – решительно заявил эрпатор.

«Боги» одобрительно кивнули, и Тутмос уверенно шагнул в дверь, указанную ему Гором.

За дверью оказалось небольшое помещение, где эрпатора прямо с порога обдало раскаленным воздухом. От неожиданности он едва не задохнулся, ритуальные одежды мгновенно взмокли от пота. Присмотревшись, Тутмос увидел, что пол помещения раскален докрасна и устлан железными полосами, под которыми устроена своего рода жаровня. Мысленно он сравнил это душное и тесное помещение с обиталищем злых демонов, но, по счастью, в противоположной от входа стене заметил тёмный проём, служащий, видимо, спасительным выходом из сего «демонического царства».

– Что ж, раз я решился идти до конца, то дойду, чего бы мне это ни стоило… – прошептал эрпатор и двинулся вперед.

Уже через пару шагов он почувствовал едкий запах горелой кожи: его сандалии начали поджариваться, словно птица на вертеле, а через пару шагов и вовсе развалились. Не дожидаясь, пока чудовищный жар оближет ступни его ног, Тутмос стремительно рванул вперед и, сделав несколько размашистых прыжков, достиг, наконец, выхода. Почувствовав, что кожа на ступнях покрылась волдырями, он машинально обратился к изображению Осириса, величественно взиравшему на него со стенной росписи:

– Как же я пойду дальше?!

– Превозмогая боль и отчаяние, – раздался вдруг откуда-то сверху суровый голос.

Тутмос вздрогнул: неужели всемогущий повелитель Подземного мира услышал его?! «Нет, вряд ли… Вероятно традиционные уловки жрецов, – успокоил он себя. – Мне ли не знать, как ловко они умеют подстраиваться под богов и общаться потом со смертными от их имени с помощью медных трубок, встроенных в стену?..»

Ноги нещадно саднило, но эрпатор, расправив плечи, дабы придать своему облику героической решимости, согласно произнес в ответ:

– О да, великий, я готов превозмочь любую боль, дабы пройти обряд Посвящения до конца!

– Тогда – вперёд! – приказал тот же голос.

…Тутмос долго шёл по узкому извилистому коридору, пока путь ему не преградил широкий канал, доверху заполненный тёмной водой. «Пожалуй, испытание водой лучше, нежели огнем, – подумал он. – А плавать я, слава богам, умею. Главное, не столкнуться в этом канале с разверзнувшейся пастью Себека».

Тутмос решительно вошёл в воду, и её прохлада приятно остудила обожжённые ступни. Насладившись этим ощущением в течение нескольких секунд, он поднял высоко над головой левую руку с зажатым в ней факелом и, помогая себе свободной рукой, стремительно поплыл к противоположному берегу.

Выйдя из воды, эрпатор очутился на небольшой платформе, примыкавшей к двери, окружённой с четырех сторон медными стенами. Каждую из стен «украшали» громадные колеса, изготовленные из того же металла, сама же дверь была богато отделана золотом и слоновой костью. Заметив два железных кольца вмонтированных в дверь, Тутмос потянул за одно них, и в тот же миг платформа начала постепенно уходить у него из-под ног, а медные колеса на стенах стали вдруг быстро вращаться, издавая при этом оглушающие стук и скрежет. Выронив от неожиданности факел, Тутмос крепко ухватился обеими руками за спасительные дверные кольца и… повис над разверзнувшейся под ногами пропастью.

…Когда эрпатор потерял чувство времени (ему казалось, что он висит здесь уже целую вечность) и силы начали оставлять его, он в отчаянии выкрикнул в темноту:

– И это – Посвящение?! Тогда оно больше похоже на изощренное убийство! Неферхеб, ты поплатишься за это!..

Затем, вознеся мысленно молитвы Ра, Осирису и Анубису, Тутмос приготовился к смерти, более всего сожалея о том, что его Ба никогда уже не возродится, ибо он не будет погребен сообразно египетским обычаям…

Неожиданно он ощутил под ногами опору: платформа, неслышно поднявшись, встала на свое место. В тот же момент дверь из слоновой кости, инкрустированная золотом, озарилась ярким светом и отворилась. Взору эрпатора открылся великолепный, ярко освещенный храм, а прямо перед ним стоял Неферхеб, которого ещё мгновение назад он подозревал во всех смертных грехах, в окружении нескольких доверенных жрецов.

– Ты прошёл обряд Посвящения, эрпатор, – спокойно молвил Верховный жрец. – Осталось последнее…

– Ещё немного повисеть над бездной или побегать босиком по раскаленным углям? – саркастически усмехнувшись, перебил его Тутмос. – Все эти штучки – для глупцов, Неферхеб! Во время прохождения обряда я не открыл для себя ничего важного!..

– Зато я убедился в твоей готовности идти до конца, – заверил его престарелый жрец. – По правде говоря, эрпатор, не ожидал я от тебя такого упорства. Но оно будет вознаграждено сполна, поверь мне! – с этими словами он отступил чуть в сторону, предоставляя неофиту возможность осмотреться.

– Где я? – спросил Тутмос.

– В Осирионе[89]! – торжественно объявил Неферхеб. – В храме, где покоятся останки Осириса!

Эрпатор замер: вот он, момент, ради которого стоило преодолеть все испытания!

– Ты готов следовать за мной? – спросил жрец.

– Да!

Верховный жрец двинулся вглубь храма, Тутмос поспешил за ним.

– Перед тобой – останки Осириса, – остановился вскоре Неферхеб возле саркофага из чёрного базальта.

Эрпатор тотчас опустился перед саркофагом на колени.

Жрец испытующе взглянул на него и поинтересовался:

– Тебя это не удивляет?

– Нет, – ответил, поднимаясь, Тутмос. – Согласно преданию, Исида собрала тело мужа, расчленённое Сетом на сорок две части, соединила их, мумифицировала и чудесным образом зачала Гора.

– Ты веришь в это предание? – вкрадчиво осведомился Верховный жрец.

Тутмос умолк, не желая посвящать собеседника в тайну своего путешествия сквозь Врата Времени.

– Раз молчишь, значит, не веришь, – догадался старик. – Признайся, что тебе известно, и в ответ я тоже приоткрою перед тобой завесу веков…

– Ты на редкость проницателен, жрец. Да, меня посещали видения… Я видел, как погиб Осирис: его тело погребли в простой корзине под смоковницей на окраине Омбоса. О последующих же событиях могу только догадываться: после торжества Гора над Сетом останки Осириса поместили в саркофаг и перевезли сюда, в Осирион. Исида же в действительности так никогда и не познала радость материнства. Гор – сын Ра и земной женщины по имени Мут-Нармер. Скажу больше: боги Ра, Шу, Тефнут, Геб и Нут не покинули землю на Золотом диске и не вернулись на Та-Урсу, а прожили долгую – по земным меркам – жизнь и умерли, подобно всем смертным. Их прах погребён в специальной усыпальнице неподалеку от Бехдеда.

Неферхеб испустил вздох облегчения:

– Значит, прорицатель Маа оказался прав…

Тутмос воззрился на него с недоумением:

– Ты о чём, жрец?

– О том, что именно ты – тот, кто постиг тайны богов! И должен узнать ещё больше!.. Однако, эрпатор, несмотря на уже состоявшееся Посвящение, ты должен поклясться перед тройной статуей Атума-Ра-Осириса никогда и нигде не обнародовать того, что увидишь и услышишь в Осирионе!..

Когда Тутмос приблизился к триаде богов, взгляд его невольно упал на стоящую между Атумом и Осирисом статую Ра: правая рука Ра сжимала жезл-урею, показавшуюся эрпатору до боли знакомой.

– Клянусь эннадой богов не разглашать тайн Осириона! Пусть мою душу поглотит Апофис, если я нарушу её, – торжественно произнес он.

Неферхеб удовлетворенно кивнул:

– Хорошо, следуй за мной.

Верховный жрец провёл неофита в самую сокровенную часть священного здания. Стены здесь были испещрены рисунками, подробно отражающими историю войны Гора с Сетом. Согласно преданию, именно в Бехдеде Гор основал кузницу, где из «божественного железа», тайну которого открыл ему некий мидиец, ковалось потом оружие для созданной и обученной армии Шемсу – «Железных Людей». На стенах Осириона они были изображены с обритыми головами, в коротких туниках, с широкими обручами на шее и странным оружием в руках – чем-то вроде длинных копий с преувеличенно утолщенными наконечниками. Подобного оружия Тутмос никогда прежде не видел и потому не удержался от вопроса:

– Такие копья тоже хранятся в Осирионе?

– Увы, нет. Какая судьба постигла арсенал Гора, так и осталось неизвестным. Возможно, дабы избежать распрей среди сыновей, он приказал, либо уничтожить его, либо надежно спрятать…

Затем Верховный жрец поведал жадно ловившему каждое его слово Тутмосу, что когда у Гора появилась хорошо вооруженная и обученная армия «Железных людей», он вместе с Шемсу-Гор (ближайшими помощниками) и войском двинулся в Омбос, где и одержал победу над ненавистным Сетом. Когда Неферхеб упомянул в своём рассказе о неком Удиму, спасшем жизнь Гору, эрпатор тотчас вспомнил Ранеба (бывшего Верховного жреца Инебу-Хеджа), считавшего себя его прямым потомком. Не сдержав любопытства, он спросил об этом у Неферхеба. Жрец подтвердил, что Ранеб действительно завладел свитком, в котором содержались сведения об Удиму: именно тогда многие жрецы храма «Миллионов лет» и поплатились жизнью за попытку противостоять столь дерзкому неприглядному поступку.

– Вероятно, ты хочешь знать, эрпатор, каким образом мне удалось избежать гнева Ранеба и остаться в живых? – задал вопрос напрямую Неферхеб.

– Признаться, меня это и впрямь удивляет…

– Я просто не чинил ему препятствий, ибо для меня это было единственной возможностью выжить…

Тутмос ничего не ответил, в конце концов, если бы Неферхеб выбрал в своё время другую линию поведения, кто бы ему сейчас поведал о войне Сета и Гора?.. Дабы сменить тему, он кивнул в сторону настенных росписей и спросил:

– Скажи, жрец, почему я не вижу на этих рисунках ковчега? Неужели Гор не воспользовался им в борьбе за единую корону Египта?

Брови старика медленно поползли вверх.

– Откуда тебе известно про Ковчег, эрпатор? – он пристально воззрился на Тутмоса.

– У меня тоже есть свои тайны, Неферхеб…

– Это все из твоих видений? – не унимался жрец. – Как часто они посещают тебя?..

Твердо решив умолчать о «Книге Врат», Тутмос уклончиво ответил:

– Недавно я был в Бехдеде, вернее, на его развалинах – это недалеко от Авариса и Ону, – и меня чрезвычайно заинтересовала история Базальтового дворца…

– Чертог богов… – заворожено произнёс старец. – Значит, самим богам было угодно, чтобы ты узнал их тайны! Хорошо, эрпатор, я расскажу тебе о ковчеге. Здесь, в святилище, ты не найдешь о нём ни малейшего упоминания. Идём…

Верховный жрец и эрпатор вернулись в зал Осириона, и Неферхеб приблизился к божественной триаде.

– Гор выиграл битву с Сетом благодаря не только отменно обученной и вооруженной армии, – продолжил он свой рассказ, – но и, во многом, – Ковчегу Могущества. По окончании же войны он отделил урею, извергавшую смертоносные лучи, от Ковчега и приказал хранить их раздельно. Урею он разместил в только что воздвигнутом храме «Миллионов лет», здесь в Абидосе, Ковчег – в одном из храмов в Нубии, а Золотой доспех – на острове Элефантина. И с тех пор многие поколения жрецов, потомки тех самых легендарных Шемсу-Гор, охраняли вверенные им тайны. Считается, что лишь тот, кто соберёт все три священных предмета воедино, обретёт божественную силу власти.

– Так значит, ты – из числа потомков того самого Удиму, что спас жизнь Гору?! – воскликнул удивленно Тутмос.

Неферхеб кивнул:

– Именно так, эрпатор. Когда Ранеб начал уничтожать жрецов нашего храма, дабы завладеть заветным свитком, я… словом, я подделал записи в свитке, чтобы из них следовало, будто бы Ранеб – прямой потомок одного из Шемсу. Собственно, лишь благодаря этому подлогу я и остался жив, сохранив для потомков древние знания. Я долго искал преемника, долго сомневался… Теперь же я нашел его – это ты, эрпатор! – Неферхеб взглядом указал Тутмосу на урею, зажатую в руке статуи Ра. – Возьми! Отныне она твоя по праву. Сумей лишь правильно распорядиться ею…

Тутмос переводил потрясенный взгляд то на статую Ра, то на Неферхеба.

– Такова воля богов, эрпатор! И я не вправе противиться ей. Урея – твоя… – повторил жрец.

Тутмос приблизился к изваянию Ра, имевшему рост чуть выше человеческого, и решительно обхватил урею правой рукой. Божественное наследие показалось ему обжигающе холодным…

Глава 3

По окончании обряда Посвящения и доверительных бесед с Неферхебом эрпатора отвели в специально отведённые для него покои, дабы предоставить возможность отдыха. К нему тотчас присоединились, обещав не беспокоить, верные Хафра и Камос. Оба уже знали, что их господин успешно прошёл ритуал Посвящения и провозглашён жрецом, но, конечно же, ничего не знали, ни о подробностях прохождения обряда, ни о тайных знаниях, полученных Тутмосом в Осирионе.

Хафра, украдкой поглядывая на задремавшего эрпатора, с трудом подавлял волнение и любопытство. После того, как Тутмос совершил путешествие через Врата, молодой служитель культа Ра неоднократно пытался разобраться в себе, привести мысли в порядок, но, увы, чем больше он думал над словами эрпатора, тем большее смятение его охватывало.

Теперь же он смотрел на Тутмоса, новоявленного жреца, с нескрываемым интересом, восхищением и… завистью. Хафра был умён и весьма начитан, несмотря на свои молодые годы. Он прекрасно знал, что в библиотеке храма «Миллионов лет» храниться второй экземпляр «Книги Врат» и множество других документов, не менее достойных внимания человека, жаждущего познания.

В последнее время, особенно во время путешествия в Абидос по водам Нила на корабле с божественным названием «Маат», он всё чаще задавался вопросом: а чего он хочет в действительности? Отчего его душу сжигает необъяснимое чувство? В нём было всё: и жажда познания, и жажда власти, и преклонение перед личностью эрпатора… Для чего он стремиться проникнуть в сокровенные тайны богов? Так уж из-за простого познания? Или всё же в надежде обрести дальнейшую власть?

Душа Камоса пребывала в покое, отнюдь, не была раздираема противоречиями. Напротив, он гордился эрпатором, своим наперсником и господином, сумевшим пройти сложные испытания и доказать, что он достоин служить богам.

Тутмос возлежал на ложе, задремав на какое-то время. Наконец, он открыл глаза и посмотрел на своих сегеров.

– Я хочу отправиться на Элефантину, дабы совершить паломничество в храм Гора…

Сегеры тотчас откликнулись на желание своего господина.

– Мы последуем за тобой, куда пожелаешь, – заверил Камос.

Тутмос не сомневался в искренности его слов.

* * *

Хранители гардероба и драгоценностей со знанием дела упаковывали имущество эрпатора. Неожиданно Хранитель драгоценностей наткнулся на продолговатый футляр длиною примерно в полтора локтя, изготовленный из эбенового дерева и инкрустированный золотом. Хранитель удивился: в силу многолетнего исполнения вверенных ему обязанностей он прекрасно помнил, что прежде среди драгоценностей наследника фараона подобного футляра не было.

Ведомый любопытством, Хранитель драгоценностей попытался открыть футляр, но, увы, попытка оказалась тщетной: в крышку был искусно вмонтирован небольшой, но явно хитроумный замочек, с какими он прежде никогда не сталкивался. Оставив надежду справиться со столь странным устройством, Хранитель аккуратно уложил футляр в сундук поверх остальных драгоценностей.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, эрпатор в сопровождении свиты поднялся на борт «Маат», дабы отправиться по Нилу на Элефантину: от Абидоса до острова было примерно два дня пути.

…Хафра стоял на носу корабля, украшенном изображением Богини порядка, и его снова одолевали душевные муки и противоречивые чуствства. «Отчего эрпатор вдруг изъявил желание посетить храм Гора на Элефантине? – озабоченно размышлял он. – Узнал что-то важное от Неферхеба? Это старая хитрая обезьяна, пережившая Ранеба, несомненно, владеет тайными знаниями… Интересно, кому он их оставит? Неужели Тутмосу?! А что, если наше нынешнее путешествие и есть следствие того, что эрпатор уже посвящен в некую древнюю тайну?.. Нет-нет, меня это никоим образом не должно волновать!.. Зачем я вообще согласился тогда помогать Тутмосу там, в Бехдеде?! Теперь вот не могу жить спокойно… Да, но что, если это – воля богов и я не должен сопротивляться ей?..»

Хепри медленно катил солнечный диск по небу, поднимая его всё выше и выше. Хафра равнодушно взирал на отражавшую отблески солнца гладь бескрайней Великой реки. Неожиданно за его спиной раздался вкрадчивый голос:

– Приветствую тебя, жрец…

Хафра резко обернулся – перед ним стоял Хранитель драгоценностей эрпатора. Молодой жрец ещё накануне отбытия из Ону на всякий случай подкупил Хранителя, дабы тот сообщал ему обо всём, что происходит в покоях Тутмоса.

– И тебе хорошего дня, – настороженно ответил он. – Чем в данный момент занят наш господин?

– Отдыхает в своём шатре, – с готовностью доложил соглядатай. – Скоро солнце достигнет зенита и тогда от жары не спасет даже Великая река: воды её станут подобны парному молоку…

Хранитель умолк. Хафра понял, что тот хочет что-то сообщить, но не решается, потому и не торопил его.

Наконец Хранитель драгоценностей осторожно проговорил:

– Среди драгоценностей эрпатора, о, жрец, невесть откуда появился футляр эбенового дерева, инкрустированный золотом. Футляр небольшой, примерно в полтора локтя длиной. Более же всего меня поразил его замок, – перешёл он на шепот.

– Ты не смог открыть футляр и увидеть его содержимое? – удивился жрец.

– В том-то и дело, что не смог, – виновато опустил глаза Хранитель. – Замок больно уж хитрый! Изготовлен из желтого металла, но точно не из золота… Столь искусной и тонкой работы я ещё не видел…

– Ты в любом случае заслужил награду. Получишь, когда вернемся в Ону. Я умею быть щедрым, не сомневайся.

Хранитель услужливо кивнул и поспешил удалиться в шатер для слуг, дающий хоть какую-то защиту от набирающего силу солнца.

* * *

«Маат», несомый глубокими водами Нила, миновал Долину царей, когда день уже клонился к вечеру и Хепри скатывал солнечный диск с небосвода к горизонту. В храмах Ипет-Сут и Ипет-Рес, высившихся на восточном берегу Нила, жрецы уже готовились славить демиурга Атума. До слуха эрпатора и его свиты донеслись нежное позвякивание систр и пение местных жителей: вероятно, они решили исполнить священный гимн во славу бога-прародителя прямо на берегу реки.

С наступлением ночи Великую реку окутала долгожданная прохлада, над водной поверхностью заклубился лёгкий туман. Уасет и Эдфу «поприветствовали» корабль эрпатора огнями костров, разведённых стражниками подле городских стен и ворот. К полудню следующего дня путешественникам предстояло достичь Элефантины – острова, расположенного перед первым порогом Нила. Далее простирались уже Неб и Небехт – владения Мермоса, наместника Нубии.

…Тутмос прекрасно выспался, несмотря на то, что ожидал встречи с Верховным жрецом храма Гора с большим нетерпением. Он рано поднялся, совершил омовение, испил миндального молока, разбавленного гранатовым соком, и вышел на открытую палубу. Стоя на носу корабля и подставив лицу ветру, эрпатор пристально вглядывался в линию горизонта, ожидая, что вот-вот увидит очертания Элефантины, а вместе с нею – и крепости военного гарнизона, возведенной здесь ещё во времена правления его деда, Тутмоса IV. Поднявшийся после него на трон Та-Кемета отец, Аменхотеп III, памятуя о трёх нубийских мятежах, последовавших друг за другом с разницей всего в несколько лет, приказал не только обновить крепостные сооружения, но и укрепить военный гарнизон. За годы правления отца численность гарнизона достигла двух тысяч воинов, и, возможно, именно поэтому нубийцы заметно приутихли. Во всяком случае, депеши, регулярно присылаемые в Инебу-Хедж наместником Мермосом, вот уже много лет содержали исключительно отчёты о сумме взимаемых налогов, да о благополучии и процветании вверенных ему земель.

Тутмос тяжело вздохнул: ему, как наследнику трона непременно придётся устраивать военный смотр, после которого воины, томимые скукой, уж который год находившиеся без дела на небольшом острове, непременно пожелают устроить состязания в честь высокого гостя, дабы блеснуть меткостью стрельбы из лука, метанием копья, силой и ловкостью рукопашного боя.

Эрпатор попытался припомнить имя начальника гарнизона, но, увы, безуспешно. Имена командиров гарнизонов в силу своих обязанностей помнил только чати Хану. Но тот находился в Инебу-Хедже подле фараона.

Тутмос решил, что сразу же по прибытии на Элефантину покончит со всеми формальностями, а уж затем посетит храм Гора и переговорит с его Верховным жрецом.

* * *

И вот, наконец, на горизонте появилась долгожданная Элефантина. По мере приближения Тутмос успел оценить выгодное стратегическое положение острова: высокие скалистые берега делали внезапный его захват неприятелем практически невозможным. Затем цепкий взор эрпатора выхватил и небольшую бухту, в которой, покачиваясь на воде, стояли пришвартованные к берегу пять небольших военных кораблей[90] – с их помощью переброска гарнизона на территорию Нубии, если таковая вдруг потребуется, может осуществиться почти молниеносно.

Воины, несущие дозор в бухте на пристани, увидели приближавшийся корабль ещё издали, и опытный глаз командира, стоявшего на дозорной вышке, безошибочно определил, что судно принадлежит наследнику трона. Поэтому пока «Маат» причаливал к пристани, и с неё спускали сходни, Нахмин, командующий гарнизоном, при полной амуниции и в новом парике, недавно приобретённом в Небехте, повторял мысленно слова приветствия.

Стоило эрпатору, облачённому по-походному, спуститься в окружении свиты на берег, как Нахмин и его помощник поспешили навстречу, дабы поприветствовать и выразить высокому гостю своё глубокое почтение. Тутмос в ответ милостиво улыбнулся: ему хотелось поскорее покончить со всеми формальностями, дабы отправиться в храм Гора. Но не тут-то было…

Нахмин, мужчина средних лет, был честным воином, всецело преданным трону. Он принялся охотно и излишне подробно рассказывать эрпатору о жизни гарнизона, после чего Тутмосу пришлось ещё и лично осмотреть казармы, арсенал и учебные плацы. Правда, увиденным он остался доволен: всюду царил военный порядок.

Заверив, что наутро следующего дня воины гарнизона почтут за честь продемонстрировать наследнику военные навыки, Нахмин проводил гостя в соседнее селение, где обосновались воины, успевшие обзавестись за время службы семьями. Там, к своему вящему удивлению, Тутмос узнал, что ещё его дед выслал сюда множество ивримов, приказав им не только организовать поселение, но и обучиться всяческим ремеслам и наладить торговлю с Нубией и Эритреей. Судя по добротному виду домов, сложенных из камня, переселенцы весьма преуспели и в том, и в другом.

Посчитав, что на сегодня знакомство с Элефантиной можно уже закончить, эрпатор выказал желание отдохнуть и утолить голод. Его тотчас проводили в лучший на острове дом, принадлежащий самому богатому купцу: тот не только ссужал Нахмина при необходимости деньгами, но и помогал ему поддерживать в селении порядок, благо имел личный небольшой вооруженный отряд.

Купеческий дом был, по местным меркам, просторным, добротным и благоустроенным. Тутмос же, утомленный двухдневным путешествием по реке и длительной прогулкой по острову, постарался не обращать внимания на отдельные недостатки в обстановке и отделке помещений: в конце концов, посчитал он, остров расположен слишком далеко от столичного законодателя мод Инебу-Хеджа.

Приняв ванную и умастившись благовониями, эрпатор с удовольствием отобедал принесенными слугой жареной курицей с острым соусом и тушеными овощами и запил их кувшином отменного нубийского пива. После чего поспешил к застеленному свежим хлопковым покрывалом ложу.

* * *

Солнце клонилось к закату. Тутмос, немного отдохнув после активного дня, выразил желание посетить храм Гора, расположенный на северной оконечности острова. Купец, хозяин дома, почёл за честь проводить знатного гостя и его верных сегеров, Камоса и Хафру, в обиталище Неч-атефа[91] лично.

Храм Гора на Элефантине практически ничем не отличался от подобных сооружений в других номах Та-Кемета, однако Тутмос приближался к нему с замиранием сердца. Сопровождавшие его Камос и Хафра, даже не подозревали, что именно в этом храме вот уже на протяжении многих веков хранится доспех самого Гора – тот самый, в котором он сражался против Сета и благодаря которому одержал победу.

Позади эрпатора, его друзей и купца семенил Хранитель драгоценностей, прижимая к груди футляр эбенового дерева. Хафра теперь уже не сомневался: раз Тутмос приказал взять загадочный футляр с собой, значит, его содержимое каким-то образом связано с храмом Гора и, следовательно, может иметь отношение к очередной тайне богов. Но какой именно?..

Храм оказался небольшим. Проследовав через храмовые ворота, эрпатор и его немногочисленная свита оказались во внутреннем дворе, заставленном средних размеров изваяниями Ра, Осириса, Исиды, Нефтиды, Маат и Тота, искусно выполненными из черного нубийского диорита.

Когда эрпатор в сопровождении спутников вошёл в храмовый зал, Верховный жрец как раз окуривал благовониями ритуальные подношения, лежавшие на алтаре перед изваянием Гора. Несколько совсем юных жрецов звонкими голосами исполняли гимн, вознося вечную хвалу Гору, победителю Зла, а ещё несколько, постарше, – аккомпанировали им на систрах.

Зная слова исполняемого гимна наизусть, Тутмос невольно присоединился к хору. Его примеру тотчас последовал Хафра, красивый и сильный голос которого даже заставил Верховного жреца на мгновение оглянуться.

На протяжении всего времени, пока исполнялся гимн, эрпатор не сводил глаз с изваяния Гора: торс бога был украшен Золотым доспехом со вставками из двенадцати драгоценных камней. Сердце Тутмоса бешено колотилось: доспех напомнил ему Золотой нагрудник, виденный им в Чертоге богов во время путешествия в прошлое.

Наконец жрецы произнесли последние слова гимна, Верховный жрец опустил кадильницу, и вечерняя служба завершилась.

* * *

Верховный жрец храма подошёл к сегерам и слегка поклонился, он и представить себе не мог, что перед ним – сам наследник трона.

Камос тотчас уладил все формальности:

– О, верховный жрец, наш эрпатор, прибывший сегодня на Элефантину, пожелал посетить вечернюю молитву. Голоса молодых певцов столь прекрасны, что доставили нам всем немалое удовольствие.

Верховный жрец был немало удивлён. Ещё мальчиком, попав на Элефантину и став служителем Гора, он видел столь важную персону, а именно Тутмоса IV, много лет назад, когда тот с очередной победой возвращался из Нубии.

С тех пор никто из фараонов и их наследников никогда не посещал забытый богами остров, служивший своеобразным форпостом между Та-Кеметом и Нубией. Даже наместник Мермос предпочитал останавливаться в Эдфу, а не на затерянном вдали от мира каменистом острове.

Верховный жрец, не отрывая взора, смотрел на эрпатора. Тот же глазами указал на статую Гора, приведя тем самым священнослужителя в некоторое замешательство.

– Я хочу поговорить с тобой, жрец, – коротко сказал Тутмос.

От этих слов священнослужителю стало не по себе: неужели наследнику не понравилась вечерняя служба? Вроде бы его сегер рассыпался в похвалах…

– Разумеется, эрпатор…

– Где мы можем уединиться? – поинтересовался Тутмос, жестом подозвал Хранителя драгоценностей и принял у него из рук футляр.

– Прошу тебя, следуй за мной… – сказал верховный жрец храма и направился к небольшой двери, сокрытой за массивной колонной, украшенной орнаментальным рисунком.

Уединившись со жрецом, Тутмос тотчас перешёл к делу.

– Скажи жрец: доспех, украшающий изваяние Гора – тот самый, в котором он сражался с Сетом?

Жрец загадочно улыбнулся.

– О нет, эрпатор. Это всего лишь копия… Никто не знает: где истинный доспех бога.

– Жаль… – притворно сказал Тутмос. – Я прошёл Посвящение в храме «Миллионов лет» и Неферхеб, открыл мне некую тайну…

Жрец замер. На его высоком лбу проступила пульсирующая от напряжения жилка.

– Неферхеб – один из тех, кто посвящён в тайны богов… – наконец, уклончиво сказал он. – Но никто не знает: являются ли они истиной или вымыслом жрецов, желающих сохранить своё влияние на фараона.

– Возможно, ты прав… – согласился эрпатор. – Но что ты скажешь, когда увидишь вот это?.. – он снял с шеи цепочку, на ней висел миниатюрный ключ из жёлтого металла. При виде этого ключа жрец изменился в лице.

– Позволь, око солнца, посмотреть ключ… – попросил он. Эрпатор спокойно протянул его жрецу.

– Металл богов… – прошептал он. – В этом нет сомнений.

Поражённый этим открытием пожилой жрец покачнулся. Тутмос подхватил его под руку и усадил в деревянное кресло.

– Открывай футляр… Я догадываюсь, что в нём… – едва слышно, с придыханием произнёс поражённый жрец.

Тутмос вставил ключ в замок и повернул три раза вправо и затем один раз влево. Футляр открылся. Тутмос откинул его крышку, перед взором жреца предстал божественный жезл в виде кобры.

Жрец протянул к нему руки…

– Откуда он у тебя?.. – спросил он, всё ещё не веря своим глазам. – Неужели Неферхеб?..

Тутмос кивнул.

– Я тот, кто постиг тайну богов, – спокойно и уверенно ответил он.

– Хорошо… Такое возможно… Но я должен проверить… – жрец с трудом поднялся и добавил: – Следуй за мной, эрпатор.

Тутмос шёл за жрецом по узким извилистым коридорам, освещённым скудным светом масляных ламп. Наконец, они остановились перед невысокой дверью, обитой металлом. На ней виднелся замок внушительных размеров.

– Здесь… – коротко сказал жрец, снял с пояса длинный ключ, вставил в замок, повернул несколько раз и толкнул дверь вперёд. Она скрипнула и отворилась. Перед Тутмосом разверзлась кромешная тьма.

Жрец взял одну из масляных ламп и, освещая ею путь, вошёл в просторное помещение. Эрпатор, оглядевшись по сторонам, проследовал за священнослужителем. Жрец поставил лампу на каменный пол и запер дверь изнутри.

– Сюда могут входить только я и…тот, кто постиг тайны богов, – пояснил он и выразительно посмотрел на Тутмоса. – Идём, доспех хранится здесь…

Жрец сделал несколько шагов вперёд, держа лампу на вытянутой правой руке. На эрпатора смотрела статуя Гора, высотой в человеческий рост, выполненная из золотистого оникса, её торс украшал доспех, точно такой же, как в видениях. И точно такой же он видел в храме.

– Это и есть божественный доспех, – ещё раз подтвердил жрец. – В храме ты видел искусную копию.

Тутмос извлёк жезл из эбенового футляра и протянул жрецу. Он отпрянул…

– Нет-нет! Ты должен проверить сам! – воскликнул жрец, пытаясь подавить волнение и… сомнение.

– Хорошо. Что я должен делать? – Поинтересовался эрпатор и сам же ответил: – Вероятно, надеть доспех?

Жрец кивнул.

– Я вижу, ты неплохо осведомлён… – сказал он и отстранился, предоставляя эрпатору полную свободу действий.

Тутмос подошёл к статуе и аккуратно снял с неё доспех. На вид достаточно увесистый, он оказался почти невесомым. Тутмос, не раздумывая, облачился в него, ощутив приятную прохладу металла через тунику. Буквально через мгновение холод металла исчез и эрпатор практически не ощущал доспеха на теле.

– Ещё не хватает Ковчега. Куда я помещу жезл? – спросил он.

Жрец какое-то время стоял неподвижно, взирая на Тутмоса.

– Ты, действительно, посвящён… Теперь у меня нет сомнений. Ковчег хранится в другом месте. Я дам тебе его копию. Она годится для ритуала проверки, но не приведёт в действие божественное оружие, – пояснил он.

Жрец скрылся в полумраке помещения и вскоре появился с небольшим Ковчегом в руках.

– Вот возьми…

Тутмос перехватил деревянный Ковчег, тот был достаточно лёгким и выглядел точно таким же, как в видениях.

Он установил его перед статуей Гора, поместил жезл в специальное отверстие в крышке между золотыми хаммететами и замер в ожидании. Какое-то время ничего не происходило, эрпатор и жрец уже подумали, что жезл – поздняя копия, никогда не принадлежавшая Гору.

Неожиданно из хаммететов появились лучи, он устремились прямо на Тутмоса и поочередно стали нащупывать один за другим камни, украшавшие доспех. Первый ряд – рубин, топаз, изумруд. Второй ряд – карбункул, сапфир и алмаз. Третий ряд – яхонт, агат, аметист. Четвёртый ряд – хризолит, оникс и яспис.

Эрпатор замер… Наконец, «прочитав» камни, лучи исчезли…

Верховный жрец храма опустился на колени перед эрпатором и сказал:

– Истинный Ковчег Гора хранится в Нубии… Это всё, что я знаю. Тайна Ковчега Могущества была разделена на три части ещё в давние времена, когда Та-Кеметом правили потомки великого Гора.

Тутмос помог жрецу подняться с колен.

– Нубия слишком большая… Где мне искать Ковчег?

– Надейся на помощь богов, – посоветовал жрец. Эрпатор же подумал: это единственное, что остаётся делать.

Неожиданно сознание Тутмоса помутилось. Сначала он провалился в чёрную бездну, затем увидел коридор, в конце его – яркий ослепительный свет.

«Неужели моё Ба отделяется от тела? Неужели Нитоприс была права, говоря о том, что оно может возвращаться в прошлое, не зависимо от моего желания?..» – успел подумать эрпатор, покуда его душа не достигла Врат.

Бог времени Татенен, узнав эрпатора, без лишних вопросов, распахнул пред ним священные Врата… Тутмос, вернее его душа, снова переместилась в прошлое.

* * *

Плато Гиза-Ростау, XXXV век до н. э.

Гор сосредоточенно изучал чертежи, предоставленные ему самыми именитыми зодчими Та-Кемета. Его походный шатер, разбитый на плато, расположенном неподалеку от Инебу-Хеджа, слабо освещался последними лучами солнца, поэтому явившийся на его зов слуга наполнил светильники кунжутным маслом и зажёг фитили. В шатре стало заметно светлее.

Гор ещё раз бегло просмотрел выполненные на папирусе чертежи и недовольно воззрился на зодчих.

– Всё, что вы мне здесь предлагаете, никуда не годится, – сурово произнёс он. – Я же предупреждал, что хочу увековечить память Ра и его великих потомков именно на этом месте, на этом плато! Но будущее сооружение должно стать не только храмом, где египтяне будут возносить кекх[92] моим предкам и почитать моих соратников, павших в борьбе с ненавистным Сетом, – оно ещё должно вызывать у них, простых смертных, священный трепет или, если хотите, восторг. Это сооружение должно пережить века! Дабы наглядно показать потомкам, какие великие правители и великие мастера жили в наше время в Та-Кемете!..

Неожиданно из рядов растерянно переглядывающихся зодчих вышел, сжимая в руке свиток, совсем ещё молодой мужчина.

– Позволь, о, великий Гор, ознакомить тебя с моими задумками, – сказал он, почтительно поклонившись.

Гор удивленно взглянул на него.

– Уж если уважаемые и почтенные мужи не смогли заинтересовать меня своими предложениями, так неужели ты, будучи никому не известным и столь молодым, на что-то надеешься? – скептически вопросил он.

– И, тем не менее, нижайше прошу выслушать меня, о, повелитель, – ещё раз поклонился мужчина. И, дождавшись милостивого кивка Гора, начал воодушевленно излагать свою мысль:

– Поскольку божественный Ра спустился на землю на Золотом диске из туманности Та-Урса, находящейся в созвездии Царя звезд, я побеседовал со жрецами, владеющими большими познаниями по части небесных светил. Так вот, Царь звезд, или, как его теперь называют, созвездие Ориона, имеет воображаемый пояс из трех ночных светил – Кушака, Жемчужного пояса и просто Пояса. И расположены три эти звезды в созвездии вот таким образом… – с этими словами он развернул на столе, за которым сидел Гор, свиток папируса. Пока тот разглядывал рисунок, молодой зодчий продолжил: – Именно поэтому я и хочу предложить вам возвести вместо одного храма сразу три! Один из них посвятить Великому Ра, другой – Осирису и его супруге Исиде, а третий – тебе, о, великий повелитель! Причем расположить их здесь, на плато, сообразно расположению всех трех звезд в созвездии пояса Ориона[93]…

Гор, оторвавшись от свитка, перебил оратора удивленным вопросом:

– Я не ослышался? Ты сказал, что третий храм следует посвятить мне?!

– Совершенно верно, о, повелитель! Ведь именно ты, обладатель гордого прозвища Неч-атеф и наш мудрый правитель, избавил нас, твоих подданных, от коварного и подлого Сета! Народ Та-Кемета чтит тебя как сына солнечного Ра и искренне предан тебе, о, повелитель!..

Зодчие, успевшие окружить стол Гора плотным кольцом, дружно закивали в знак согласия и поддержали предложение молодого коллеги одобрительными возгласами.

– А вокруг трёх основных храмов можно будет построить так называемые «второстепенные» – посвященные Гебу, Нут и сегерам, отдавших жизнь за них и за тебя, повелитель, – добавил оратор в заключение.

– Что ж, мне нравится твое предложение, зодчий, – подытожил Гор. – Назови свое имя.

– Меня зовут Ростау[94], о, божественный…

* * *

– О, великие боги! Что с тобой, эрпатор?! – восклицал испуганно жрец, пытаясь привести наследника фараона в чувство.

Перед взором Тутмоса промелькнули Врата, ослепительный свет, длинный коридор и… он открыл глаза. Он вернулся в реальный мир…

– Я только что видел Гора, Бога света, и зодчего Ростау, – произнес он потрясенно. – Того самого, что построил пирамиды в Гизе…

Жрец помог эрпатору подняться.

– Твои видения, око солнца, происходят по воле богов, даже не сомневайся, – заключил он уверенно. – А это, в свою очередь, ещё раз подтверждает, что ты – живое воплощение Гора на земле.

Тутмос прикоснулся к Золотому доспеху на груди и с сожалением произнес:

– Я не могу вынести доспех из храма: это не жезл – его утаить невозможно…

– Так и не надо утаивать! – убежденно воскликнул Верховный жрец. – Ты достоин его, поэтому смело можешь предстать в нём перед своей свитой. Я же готов прилюдно подтвердить, что ты – избранник богов и живое воплощение Гора на земле!..

Глава 4

Появление Тутмоса в Золотом доспехе произвело на его спутников ошеломляющее впечатление. Большинство сегеров, в том числе Хранитель драгоценностей, рухнули на колени как подкошенные, буквально лишившись дара речи. Хафра же впал в состояние оцепенения и застыл, подобно храмовым изваяниям богов, уставившись на эрпатора немигающим взором. Наконец, в голове пронеслось: «Который из двух Золотых доспехов подлинный? Тот, что на эрпаторе, или тот, что на статуе Гора?..»

Камос также воспринял появление своего господина в новой ипостаси не однозначно. Придя в себя, он приблизился к нему и спросил:

– Что это значит, око солнца? Почему на тебе этот нагрудник?..

Теперь настал черёд Верховного жреца. Он подошёл к алтарю, простёр руки к статуе Гора и произнёс:

– Богам было угодно причислить нашего эрпатора к избранным и посвятить в свои тайны! Он – воплощение на земле самого Гора!.. – голос жреца звучал уверенно, каждое слово отчетливо разносилось по всему храмовому залу.

Камос, испытав внезапно прилив неведомых ему доселе возвышенных чувств и повинуясь им, опустился перед эрпатором на колени и не менее торжественно, чем жрец, провозгласил:

– Да будет так!

– Мы навек – твои верные слуги, о, божественный! – последовал его примеру и Хафра. Про себя же подумал: «Так можно объявить воплощением бога кого угодно… А где доказательства? Что, если Золотой нагрудник на эрпаторе – всего лишь искусная подделка? Или наследник и впрямь решил заполучить все реликвии, дабы обрести безграничную власть? Но зачем? Неужели для того, чтобы свергнуть фараона, родного отца?! А почему бы, кстати, и нет?.. Любой египтянин, узнав, что эрпатор – земное воплощение Гора, пойдет за ним слепо и беспрекословно… И смена правителя в Та-Кемете произойдет, таким образом, без излишнего кровопролития…»

* * *

Представив на мгновение удивленные и потрясенные лица Нахмина и его воинов в момент, когда он предстанет перед ними в Золотом доспехе, Тутмос почувствовал себя отчего-то неловко и, поразмыслив, решил доспех пока снять. Сегеров же, весьма растрогавших его проявлением верности и преданности, он попросил сохранить услышанное от жреца в тайне хотя бы до утра, дабы не будоражить сей ошеломляющей новостью воинов гарнизона Элефантины. О местном населении он не беспокоился: ивримы исповедовали единобожие.

Ночь у эрпатора выдалась бессонной. Он почти не сомкнул глаз, пытаясь разобраться в себе, своих чувствах, желаниях и стремлениях. «Я владею жезлом и доспехом, но что же дальше? – мысленно вопрошал себя Тутмос. – Отправляться на поиски Ковчега в Нубию? Однако ни один из верховных жрецов не в состоянии указать мне его местонахождение даже приблизительно… А что, если Ковчег вообще утрачен навсегда? Погиб, например, в огне или варварски уничтожен невеждами?.. Хорошо, предположим, что я всё-таки найду его… И как же мне надлежит поступить с реликвиями далее? Воплощением бога Гора меня здесь, на Элефантине, уже объявили, значит, скоро молва об этом достигнет и Инебу-Хеджа. Как, интересно, отреагирует по сему поводу отец? Не воспримет ли своеобразным покушением на его трон? Но я ни в коем случае не хочу узурпировать власть! Я всего-навсего хочу стать хранителем Ковчега Могущества!.. Надо будет постараться объяснить отцу, что я желаю лишь одного – служить богам и охранять реликвии… Он должен поверить мне…»

С этой мыслью Тутмос и заснул, когда за окном уже забрезжил рассвет.

* * *

Недолгий сон эрпатора был прерван поутру шумным вторжением в его покои Камоса: лишь ему, по старой дружбе, дозволялась подобная дерзость.

– Прости, око солнца, что разбудил, но у меня плохие новости: в Нубии – восстание! – срывающимся от волнения голосом сообщил сегер. – Наместник Мермос прислал на Элефантину гонца с депешей, в которой умоляет начальника гарнизона о помощи. Нахмин просит принять его…

Тутмос мгновенно поднялся:

– Прикажи позвать Хранителя гардероба…

Эрпатор умел приводить себя в порядок по-военному быстро, поэтому уже очень скоро принял Нахмина, и тот подробно доложил ему о событиях, произошедших в Нубии.

Сначала мятеж охватил южные области, примыкающие к землям Унешек и Шуа, а затем распространился практически по всей стране: местные феодалы, заручившись поддержкой племенных царей, вознамерились отделиться от подвластной Та-Кемету Нубии, дабы править своими территориями самостоятельно. Разрастаясь неслыханными темпами, восстание охватило вскоре Напату и теперь стремительно приближалось к северным областям Нубии, угрожая Куббану, Ибриму и, возможно, даже уже Небехту – резиденции самого наместника.

Для противостояния мятежникам наместник Мермос в срочном порядке сформировал временную армию, навербовав жителей из северных земель Нубии: лишь там египетское влияние укоренилось столь сильно, что местное население не только не поддержало мятежных единоплеменников, но даже и само требовало жестокого их наказания. Мермос лично произвел смотр наёмников и пришел к выводу, что в целом новоиспеченное войско должно отлично справиться с возложенной на него вспомогательной функцией: поддерживать продвижение профессиональных армейских частей вглубь южных территорий.

Однако людей, увы, по-прежнему не хватало, а оголять территории, прилегающие к Небехту, Мермос категорически не хотел – из опасения, что ливийские племена, воспользовавшись ситуацией, могут нанести по резиденции наместника неожиданный и сокрушительный удар. Потому, собственно, и отправил гонца на Элефантину с просьбой о помощи.

В заключение Нахмин подчеркнул, что вверенный ему гарнизон находится в боевой готовности, поэтому он может отдать приказ о погрузке на корабли и отправке в Нубию в любой момент.

Выслушав начальника гарнизона Элефантины до конца, эрпатор похвалил его за верную службу, после чего изъявил желание принять личное участие в предстоящих военных действиях.

…Отправляясь в Абидос с целью прохождения обряда Посвящения в храме «Миллионов лет», Тутмос и предположить не мог, что ему придется выступать с военным походом в Нубию, поэтому и о соответствующем боевом облачении, разумеется, не позаботился: прихватил в дорогу лишь меч. И вот теперь он стоял перед выбором: облачиться ему в Золотой доспех Гора или же воспользоваться амуницией арсенала местного гарнизона?

Сомнения наследника разрешил вездесущий Камос, который явился в покои эрпатора вместе с Хранителем гардероба, благоговейно несущим на вытянутых руках священный доспех.

– Надень его, око солнца, и произнеси в нём для воинов напутственную речь, – посоветовал Камос. Заметив же, что Тутмос колеблется, «участливо» осведомился: – Ты сомневаешься, что достоин доверия богов?

Эрпатор вздохнул: чего греха таить, сомнения действительно терзали его. Однако было и желание облачиться в нагрудник, повести за собой войско и разгромить мятежников, дабы снискать, хотя бы толику военной славы деда, Тутмоса IV.

В силу относительно малых размеров острова до Нахмина уже докатился слух, что накануне Верховный жрец храма Гора вручил эрпатору Золотой доспех и объявил его земным воплощением бога. Будучи же человеком глубоко верующим, начальник гарнизона, естественно, ни на минуту не сомневался, что так оно и есть.

Поэтому когда Тутмос предстал перед выстроившимся на центральной площади гарнизоном в Золотом доспехе, выступать с напутственной речью ему не пришлось: воины гарнизона, в большинстве своем египтяне по происхождению, все как один пали перед ним на колени. Нахмин же, от природы не славившийся красноречием, приблизился к эрпатору и коротко, но вдохновенно произнес:

– О, божественный, я и мои воины приносим тебе клятву верности! Веди же нас вперед, на войну с мятежниками!

Сразу после этого воины гарнизона поднялись с колен и дружно ударили мечами о щиты, выразив тем самым единодушное согласие со словами командира. Коротко, но с чувством поблагодарив всех, Тутмос отдал приказ подниматься на корабли и отправляться в Небехт, дабы объединиться там с силами наместника.

Добравшись до места, эрпатор в окружении свиты отправился во дворец Мермоса, дабы засвидетельствовать тому своё почтение как номарху, преданному короне Та-Кемета. Наместник, никак не ожидавший увидеть эрпатора, ибо вообще не знал о его путешествии из Нижнего Египта на Элефантину, был безмерно потрясен прибытием наследника в Небехт, да ещё в качестве командующего гарнизоном. Несколько растерявшись, он, тем не менее, поспешил навстречу с самым радостным выражением лица, какое только смог изобразить. Заметив же на том военную экипировку, дополненную Золотым доспехом, Мермос вновь растерялся и даже стушевался.

Будучи человеком умным, проницательным и деликатным, эрпатор, видя замешательство номарха, решил избавить его от лишних речей.

– Фараон не единожды рассказывал мне, – доброжелательно проговорил он, – что Небехт процветает и богатеет с каждым годом. И теперь я, видимо, смогу убедиться в том воочию. Правда, мне было бы намного приятнее посетить твою резиденцию, Мермос, в мирное время, а не в период мятежей и военных действий, но так уж получилось. Я прибыл на остров Элефантина с целью посещения древних святынь накануне получения Нахмином твоей депеши с просьбой о помощи.

Мермос догадался, какую именно из святынь острова возжелал посетить эрпатор: любому египтянину было известно, что на Элефантине расположен храм Гора, возраст которого насчитывает уже более тысячи лет, и что тамошние жрецы из поколения в поколение чтут и славят Бога света.

– Око солнца, я тоже несказанно рад видеть тебя, тем паче в ипостаси военачальника, – поспешил он заверить наследника. – Мне, к сожалению, никто не сообщил о твоем визите на Элефантину, иначе я непременно отправил бы туда своего советника, дабы он умолил тебя посетить Небехт. Тем не менее, в силу сложившейся ситуации ты всё равно прибыл, и, повторяю, я безмерно рад, что именно сын фараона возглавит войско. Уверен: сие обстоятельство необычайно укрепит боевой дух воинов, и они быстро уничтожат мятежников.

Тутмос сдержанно кивнул и перешел к делу:

– Я хотел бы, Мермос, учинить смотр сформированной тобой армии, а затем обговорить план действий с военачальниками.

– Всенепременно, око солнца! Но прежде я прошу тебя отужинать со мной. Да и отдохнуть тебе не помешало бы. А делами займемся завтра с утра.

Резонно рассудив, что наместник прав, эрпатор согласился с его предложением.

Пока эрпатор принимал ванну с плавающими лепестками роз, Мермос пригласил к себе Нахмина, к коему за двадцать лет знакомства успел проникнуться безграничным доверием.

– Что это значит, Нахмин? – набросился он на начальника гарнизона с вопросами, едва тот перешагнул порог его покоев. – Как ты оказался в одной компании с эрпатором? Это что – уловка фараона? Аменхотеп перестал доверять мне?..

Нахмин добродушно рассмеялся:

– Ах, вот, что тебя беспокоит, Мермос?! Не волнуйся: думаю, фараон по-прежнему доверяет тебе. Для него важно, что налоги в казну Инебу-Хедж поступают исправно… Остальные же дела, такие, как скажем, мятеж, его будут интересовать и волновать только тогда, когда нубийцы начнут опустошать земли Та-Кемет. А этого не произойдёт… Не так ли? Иначе, зачем я здесь?!

– Да-да, ты, как всегда, прав, – облегченно вздохнул наместник. – А я ведь, кстати, не отправлял пока гонца в столицу с донесением о мятеже…

– И правильно сделал, – вновь успокоил его Нахмин. – Не стоит беспокоить солнцеподобного подобными мелочами. Надеюсь, мы тут быстро управимся…

Последнее замечание старого вояки и вовсе привело наместника в прекрасное расположение духа. На радостях он даже решил угостить приятеля дорогим вином, привезенным по случаю из царства хеттов.

– Отличное вино, – одобрил Нахмин, отведав хмельного напитка из золотистой ониксовой чаши. – Давно не пил такого! Наверно, не меньше пятидесяти серебряных дебенов за бочку стоит?

Мермос небрежно кивнул, после чего, тоже пригубив немного вина, заговорщически понизил голос:

– А теперь расскажи мне правду: зачем эрпатор пожаловал на Элефантину?..

– Да я, признаться, и сам толком не понял, – развел руками Нахмин. – Он прибыл с малочисленной свитой на корабле «Маат». Кажется, из Абидоса… Я поселил его в доме богатого купца. А в тот же день вечером он посетил со своими спутниками храм Гора, и наутро предстал передо мной и гарнизоном в золотом нагруднике. Причем, я заметил, точно в таком же, каким украшена статуя Гора в храме…

– Что значит – точно в таком же? – удивленно перебил собеседника наместник. – Он что же, заранее заказал копию божественного доспеха?!

– Вряд ли… Думаю, наоборот: копия – это в храме, на статуе. А настоящий нагрудник Гора жрецы наверняка прятали в одном из своих тайных хранилищ и…

– …И теперь решили отдать Тутмосу, – закончил за Нахмина фразу Мермос. – Интересно вот только, почему?!

– Этого я не знаю, – вновь развел руками начальник гарнизона. – Я – воин и не привык задавать лишних вопросов. Моё дело – получать приказы и исполнять их. И если Верховный жрец Элефантины объявил Тутмоса земным воплощением Гора, я не собираюсь подвергать его слова сомнению.

– Что ж… На завтра по желанию эрпатора у нас назначен армейский смотр, – подытожил беседу Мермос, – и, думаю, моим воинам и наёмникам будет полезно узнать, что их новый главнокомандующий – живое воплощение бога Гора.

Глава 5

Первое столкновение с восставшими нубийцами произошло на подступах к третьим порогам Великой реки, что недалеко от Куббана, и дружной мощной атакой египтяне быстро рассеяли ряды неприятеля. Благо сражавшийся на колеснице в Золотом доспехе Гора предводитель привел их в неописуемый восторг и вселил уверенность в победе. К тому же ещё перед началом сражения эрпатор, дабы укрепить боевой дух вверенной ему армии, произнес перед воинами весьма проникновенную речь, в которой не забыл упомянуть и о своей новой ипостаси – о причислении к живому воплощению на земле Бога света.

По результатам первого боевого столкновения египтяне понесли потери совсем незначительные, мятежники же потеряли тысячу человек пленными и триста – убитыми. Окрыленный успехом, эрпатор тотчас распорядился воздвигнуть в районе вторых порогов Нила триумфальную стелу с победной реляцией в честь сего знаменательного события.

Не остановившись на достигнутом, египтяне, под предводительством Тутмоса, Нахмином и Мермосом, продолжили продвижение на юг – к сердцу Нубии. По пути следования военачальники рассылали небольшие отряды для подчинения окрестных селений, а на излучине Голубого Нила и Амбары, в Напате, египтянам удалось даже захватить в качестве трофея огромное количество золота. Спустя месяц войско эрпатора достигло южной оконечности Нубии – далее простирались дикие земли Унешека и высоты Шуа, куда доселе ещё не ступала нога ни одного египетского воина.[95]

* * *

Тутмос крепко спал в походном шатре. В некотором отдалении от его скромного ложа прямо на расстеленных на земле шкурах сладко почивали несколько слуг и молодая нубийка, призванная удовлетворять плотские желания эрпатора.

Неожиданно Тутмос почувствовал сквозь сон лёгкое дуновение ветра, а вслед за ним – осторожное прикосновение к плечу чьей-то руки. Решив, что его осмелилась побеспокоить наложница, возжелавшая вдруг любовных утех в столь неподходящее время, он, недовольно промычав и не открывая глаз, перевернулся на другой бок, ибо имел намерение как следует выспаться перед очередным тяжёлым днем. Однако в тот же момент ощутил повторное прикосновение – на сей раз более требовательное и настойчивое.

Поскольку на поведение наложницы это было не похоже, эрпатор, успевший получить в нубийском походе должную боевую закалку, среагировал мгновенно: молниеносно вскочив с ложа, он, подобно дикому зверю, бросился на предполагаемого противника с мечом, который всегда держал поблизости. Увы, но его тотчас приняли чьи-то более сильные руки, после чего он услышал отчетливо прозвучавший в ночной тишине шепот:

– Если хочешь постичь тайну Ковчега, доверься мне…

При упоминании заветного слова эрпатор невольно расслабился и теперь силился рассмотреть в кромешной темноте таинственного ночного визитера. Убедившись в бесплодности своих усилий, строго осведомился:

– Кто ты? И почему я должен доверять тебе?!

– Тише – разбудишь прислугу!.. Идём…

Влекомый незнакомцем, Тутмос вышел из шатра и в скудном свете луны разглядел, что все его телохранители беспробудно спят. Перед ним же стоял человек, облаченный в длинный плащ с глубоко надвинутым на лицо капюшоном.

– Я повторяю свой вопрос: кто ты? Как пробрался в лагерь и с какой целью? – угрожающе вскинулся на него эрпатор.

В ответ незнакомец снял капюшон, и Тутмос увидел лицо пожилого, но телом крепкого ещё мужчины.

– Меня зовут Семерхет, – представился ночной гость. – Я – жрец храма Птаха, что находится в горах Шуа. И пришел сюда не для того, чтобы убить тебя, эрпатор. Если бы я хотел это сделать, то, поверь, ты давно уже был бы мертв. Нет, я пришел к тебе с совершенно иной целью…

– И какою же? – нетерпеливо перебил Тутмос, крайне раздосадованный в душе несвоевременным пробуждением и небрежным отношением к своим обязанностям телохранителей.

– Передать тебе… Ковчег.

– Откуда тебе известно, что я… – от захлестнувшего вдруг чувства волнения голос эрпатора предательски дрогнул.

– О том, что ты – земное воплощение Гора, известно уже всей Нубии. Я давно наблюдаю за тобой – с того самого дня, как твое войско вошло в Напату.

– Вот, видимо, почему последнее время меня не покидало ощущение, будто бы за мной постоянно наблюдает чьё-то око, – усмехнулся Тутмос.

– Спорить не буду: возможно, это было именно моё око. А может, и око кого-нибудь из богов… – миролюбиво произнес Семерхет, после чего неожиданно спросил: – Эрпатор, а ты вовсе не снимаешь Золотой доспех? Даже спишь в нём?

Тутмос машинально вскинул руки к груди, словно пытаясь оградить безупречно отшлифованные драгоценные камни от взгляда чужака.

– А почему тебя это интересует, Семерхет? – настороженно задал он встречный вопрос. – Если ты вознамерился завладеть Золотым доспехом…

Жрец остановил его тираду успокаивающим жестом.

– Я не причиню тебе никакого вреда, эрпатор, можешь мне верить, – сказал он. – Просто хотел узнать, ощущаешь ты нагрудник на своем теле или нет.

– Нет. Он настолько невесом, что, кажется, просто слился с моим телом…

Удовлетворенно кивнув, жрец неожиданно попросил:

– Позволь мне ещё раз прикоснуться к нему, эрпатор.

Тутмос воззрился на него с недоумением:

– Ещё раз?! Ты хочешь сказать, что уже держал когда-то в руках Золотой доспех?

Семерхет улыбнулся:

– Конечно. Буквально несколько мгновений назад, в шатре, когда ты пытался совладать со мной. Так ты позволишь? – Он откинул полы плаща: – Смотри, я не вооружен. Повторяю: тебе не стоит опасаться меня, эрпатор…

Тутмос отчего-то и впрямь успокоился: волнение и страх разом покинули его. Он решительно приблизился к жрецу, и тот осторожно прикоснулся к доспеху.

– Безусловно, это божественный металл, – со знанием дела уверенно произнёс Семерхет.

– Почему ты так считаешь?

– Я не считаю – я знаю. Не забывай, что я служу в храме Птаха, где хранится не только Ковчег, но и…

Эрпатор невольно подался вперед:

– Что ещё?!

– Прошу тебя, говори тише, эрпатор! – укоризненно произнес жрец. И пояснил: – Мои способности, увы, далеко не безграничны, так что телохранители могут в любой момент проснуться. Лучше идем со мной, если хочешь постичь тайны богов. – Заметив, что Тутмос колеблется, он поспешил добавить: – Ты вернешься назад к рассвету, когда все ещё будут спать. До храма – рукой подать, просто непосвященному не дано отыскать его в горах.

* * *

Семерхет и Тутмос покинули военный лагерь, беспрепятственно миновав все посты: жрец умел быть осторожным и незаметным. Эрпатор, молча, следовал за своим новоявленным проводником и на всякий случай крепко сжимал правой рукой навершие меча, дабы быть готовым в любой момент извлечь оружие из ножен.

На протяжении всего времени, пока они петляли по горным тропам, эрпатор не переставал удивляться способности жреца безошибочно ориентироваться в темноте. «Неужели совсем не боится сбиться с пути? – думал он. – Вероятно, ходил здесь под покровом темноты уже не раз…»

Когда до слуха Тутмоса донеслись отдаленные вой шакала и крик гиены, он испытал настоящий страх. Никогда еще ему не доводилось вот так – ночью, при свете одной лишь бледной луны – блуждать по горам в компании с человеком, которого он видел впервые жизни. Едва различая в темноте спину шедшего впереди жреца, Тутмос мысленно молил богов о ниспослании ему их помощи и защиты.

Неожиданно Семерхет остановился.

– Мы пришли, – сказал он и юркнул в неширокую горную расселину.

Ещё раз помолившись Гору, своему покровителю, Тутмос, превозмогая страх, последовал за жрецом.

К своему вящему удивлению, он очутился в подземном тоннеле, освещённом светом факелов, – пусть скудным, но вполне достаточным для того, чтобы различить проложенный в горной породе извилистый проход и украшавшие его стены росписи, посвященные теме строительства. В голове Тутмоса пронеслось: «Ах, да, бог Птах ведь покровительствовал зодчим и ремесленникам!.. Кажется, именно он построил Бехдед, Базальтовый дворец и Инебу-Хедж…»

Поскольку Семерхет следовал по тоннелю неспешно, эрпатор, не отставая от него, успевал разглядеть встречавшиеся по пути настенные рисунки. Один из них особенно поразил его воображение и он, остановившись, окликнул жреца:

– Семерхет, постой! Объясни, что здесь изображено!

Жрец оглянулся. Присмотревшись к рисунку, охотно пояснил:

– Строительство Чертога богов. Птах был очень искусным зодчим!

– Но почему блоки базальта висят в воздухе? И что это за странные изогнутые трубы в руках строителей?

– При помощи этих изогнутых труб и был построен Чертог богов, – назидательно произнес жрец. – Люди извлекали из них звуки, заставляющие огромные базальтовые плиты подниматься в воздух и опускаться потом в нужное место[96]. Вот так строили боги! – добавил он гордо.

Потрясенный ответом жреца, Тутмос последовал за ним далее, стараясь не обращать более внимания на настенные росписи.

Наконец спутники достигли высеченного в горной породе просторного храмового зала, освещаемого многочисленными светильниками. В конце зала возвышалось искусно выполненное из нубийского диорита изваяние богов Ра, Птаха и Гора. Эрпатор тотчас устремился к божественной триаде, дабы вознести надлежащую молитву, однако едва приблизился к алтарю, как услышал зловещее шипение. Повинуясь инстинкту самосохранения, он в ужасе отпрянул, а уже в следующее мгновение разглядел на алтаре двух кобр, угрожающе раздувавших капюшоны и готовых в любое мгновение совершить молниеносный смертельный бросок на жертву. Эрпатор оцепенел: никогда прежде не приходилось ему стоять в столь непосредственной близости от этих опасных и одновременно священных созданий, послуживших прообразом уреи, украшавшей жезл Ра и царский клафт…

– Не бойся! – услышал он вдруг приятный женский голос, а вслед за ним – звон погремушки, от которого кобры мгновенно замерли. – А теперь медленно отойди от алтаря, – приказала обладательница приятного голоса.

Тутмос, затаив дыхание, повиновался.

– Фарбис! – укоризненно воскликнул Семерхет. – Опять ты выпустила своих питомцев на ночную прогулку?

– Прости, отец. Просто на время твоей отлучки из храма они помогали мне охранять его от непрошеных гостей.

– Это моя дочь Фарбис, она служит богине Уаджет[97], – пояснил Тутмосу подошедший Семерхет. И повернулся к дочери: – А это…

– Не говори, отец, я уже догадалась! Это эрпатор Тутмос, сын фараона Египта и воплощение Бога света на земле! – с этими словами девушка поочередно сняла с алтаря кобр, поместила их в плетеную корзину и плотно накрыла крышкой. – Вот и всё, теперь они не опасны, – пояснила она, с улыбкой глядя на гостя.

Наконец Тутмос смог разглядеть обладательницу приятного голоса вблизи. Перед ним стояла молодая стройная женщина, облачённая в длинный ярко-жёлтый хитон с вышивкой в виде двух переплетающихся кобр. Пышные и длинные, достигавшие колен волосы отливали медью: судя по всему, она подкрашивала их хной на манер хеттских модниц. При этом девушка обладала той необычайной красотой, которую дает, как правило, только смешение египетской и нубийской кровей. Благодаря сочетанию смуглой, бронзового оттенка кожи с медного цвета густыми волосами, перехваченными золотой тесьмой, она показалась Тутмосу сошедшей с рисунков древних папирусов. Он даже тотчас вспомнил, что читал в юности свиток, повествующий о древнейшем культе Уаджет, или, как её ещё называли, кобре Гора. В том свитке Уаджет была изображена яркими, не утратившими даже в связи с многовековой давностью своей сочности красками в окружении нескольких ручных кобр. И вот сейчас он узрел в Фарбис необычайное сходство с тем полузабытым изображением жрицы Уаджет.

– Отец, я нужна тебе? – вежливо поинтересовалась Фарбис.

– Нет-нет, дочь моя, можешь идти отдыхать, – ответил Семерхет.

И Тутмос вновь последовал за своим новым знакомым по узкому пещерному тоннелю, надеясь поскорее увидеть заветный Ковчег. Он думал, что впереди их ждет еще один храмовый зал, однако жрец неожиданно начал спускаться по крутым, выдолбленным в горной породе ступеням куда-то вниз, словно к самому чреву земли. Тутмосу стало не по себе: ему почудилось, что он попал в царство демонов и навстречу вот-вот выползет самый главный из них – Апофис…

По счастью, змей-демон так и не появился. Зато Семерхет остановился подле небольшой двери и нажал на вмонтированное в неё потайное устройство. Дверь почти бесшумно сдвинулась и, покинув свое привычное место, скрылась в едва различимой боковой расселине.

Стоило Тутмосу следом за жрецом шагнуть внутрь, как в глаза, привыкшие к полумраку, ударил ослепительно яркий свет, заставив интуитивно зажмуриться.

– Что это? – испуганно вопросил он.

– Божественный свет Ра! – гордо ответил жрец.

– Но я ничего не вижу, он ослепил меня!..

– А ты прикрой глаза рукой, словно от солнца, – посоветовал спутник.

– Семерхет, – раздался рядом женский голос, – ты привел наследника фараона Египта? Земного наместника бога Гора?

– Да, Мут, перед тобой – воплощение Бога света.

Любопытство эрпатора взяло верх, и он приоткрыл глаза, одновременно прикрыв их сверху рукой, словно козырьком.

Перед ним стояла женщина точно в таком же одеянии, что и Фарбис, но старше: судя по виду, ей было лет пятьдесят. При этом она столь откровенно его разглядывала, что он испытал чувство неловкости.

– Отзови кобр своей погремушкой, – попросил её между тем Семерхет.

– Не волнуйся, они уже в корзине, – заверила его жрица.

Когда глаза Тутмоса привыкли к ослепительному свету, он обнаружил, что посреди просторной пещеры, в коей сейчас находился, установлено сооружение, напоминающее своей формой громадную двустворчатую раковину моллюска и выполненное, вероятнее всего, из чистого золота. А поскольку «двустворчатую раковину» плотным кольцом окружали горящие факелы, она, отражая их пламя и многократно усиливая, и освещала пещеру столь ярко.

Заметив, что Тутмос пристально рассматривает находящееся в центре зала сооружение, Семерхет торжественно изрек:

– Пред тобою – Золотой диск, эрпатор! Тот самый, на котором Ра, Шу и Тефнут спустились с Та-Урсу на землю.

Тутмос почувствовал легкое головокружение.

– Но как он попал сюда?! Нет, это невозможно, – недоверчиво проговорил он.

– Для богов нет ничего невозможного, эрпатор! Опасаясь, что Золотой диск послужит когда-нибудь причиной раздора среди его многочисленных потомков, Ра приказал Птаху спрятать его как можно надежнее. Вот Птах и построил тайное хранилище здесь, в горах Шуа, после чего укрыл в нём божественный Золотой диск.

– Но как Птах смог поместить его сюда?! Мы же – в чреве горы! – продолжал недоумевать Тутмос.

– Он воспользовался руслом подземной реки, берущей начало в среднем течении Белого Нила. Именно по воде диск и был переправлен сюда.

Тутмос, как завороженный, направился к диску:

– Вы открывали его?

Последовавший за ним Семерхет сокрушенно покачал головой:

– Пробовали. Увы, никому это не удалось… Разве что тебе окажется под силу…

Тутмос послушно приблизился к диску вплотную и дотронулся до него. Желтый металл «отозвался» обжигающим холодом, и он тотчас вспомнил, что испытал подобное ощущение, когда впервые сжал в руке жезл-урею. Сознание неожиданно помутилось. «Неужели меня опять ждут Врата?..» – только и успел он подумать.

* * *

Тутмос очнулся. Над ним хлопотали Мут и Фарбис. Семерхет стоял рядом, явно пребывая в растерянности.

– Слава богам! Ты в порядке! – воскликнула молодая жрица. – Неужели это вид Золотого диска потряс тебя столь сильно?!

Не желая посвящать свидетелей своего беспамятства в подробности очередного видения, Тутмос ограничился уклончивым кивком. Он всё еще не мог прийти в себя, ибо только что видел разорённую межклановой войной Та-Урсу, видел смерть и горе её обитателей. Видел, как Атум призвал Ра, последнего своего оставшегося в живых сына, и приказал ему вместе с детьми и верными соратниками покинуть родную планету, дабы спасти остатки рода от неминуемого истребления. Конечно же, Ра повиновался, и Тутмос видел, сколь долго Золотой диск блуждал в небесном пространстве, пока не обрел, наконец, пристанища на Земле…

– Скоро рассвет, эрпатор, надо торопиться, – проговорил взволнованно жрец. – Сейчас я передам тебе Ковчег и пора отправляться в обратный путь. – Он повернулся к дочери: – Фарбис, ты готова?

– Да, отец, я успела собрать все необходимое, – подтвердила та.

Тутмос в недоумении воззрился на Семерхета.

– Я понимаю твоё состояние, эрпатор, – начал издалека жрец, – сегодня тебе выдалась нелегкая ночь… Однако, прежде чем вложить Ковчег в твои руки, я хотел бы попросить тебя об одной милости. Видишь ли, эрпатор, у нас с Мут нет сыновей – одна только дочь Фарбис. Когда я окончательно состарюсь и не смогу уже охранять храм Птаха надлежащим образом, то, согласно воле богов, должен буду привести в действие специальный механизм, который вызовет обвал горной породы и уничтожит все подземные ходы в тайное святилище. Я и моя жена Мут не боимся смерти – мы достаточно уже пожили на этом свете. Но вот Фарбис… Словом, эрпатор, я не хочу, чтобы она оказалась здесь погребенной заживо вместе со мной и Мут…

– Ты хочешь, чтобы я забрал твою дочь с собой? – догадался Тутмос.

– Да, эрпатор. Это и есть та милость, о которой я хотел тебя просить…

Тутмос взглянул на Фарбис. Девушка, смутившись, потупила на мгновение взор, но тотчас взяла себя в руки и с жаром произнесла:

– Я буду охранять и тебя, и Ковчег, эрпатор! Не сомневайся, мне это по силам, ведь я – жрица Уаджет!

Взвесив мысленно все за и против, Тутмос после непродолжительной паузы задумчиво произнес:

– Я согласен взять тебя с собою, Фарбис, но… при одном условии: ты должна будешь стать моей наложницей. Это не возбудит подозрений и лишних разговоров. Все подумают, что я привёз тебя из Нубии и приблизил за юность и красоту.

Девушка в замешательстве взглянула на родителей. Те в унисон благосклонно кивнули.

– Хорошо, эрпатор, я согласна стать твоей наложницей, – кротко молвила она.

Мут крепко обняла дочь, словно они уже расставались навсегда. На глазах Семерхета невольно выступили слезы.

– Ну, вот теперь я с легкой душой выполню волю богов и передам тебе Ковчег, эрпатор, – сказал он растроганно.

Глава 6

Хафра пробудился, едва забрезжил рассвет. В походном шатре, переполненном сегерами и юными нубийками, почти всю ночь напролет предававшимися безумным любовным утехам, было темно и душно. Жрец попытался подняться, но не смог: поперек груди расположились и сладко посапывали две юных прелестницы. После его нежных поглаживаний одна из них, томно вздохнув во сне, бесшумно соскользнула на пол, застеленный толстым шерстяным одеялом, где благополучно и отдалась вновь объятиям Морфея. Вторая девушка, так и не пробудившись, что-то пробормотала сквозь сон по-нубийски.

Несмотря на свои весьма скудные познания в местном диалекте Хафра догадался, что она просит пить, и, приподнявшись на локте, огляделся в поисках кувшина с вином. Увы, разглядеть что-либо в царящей в шатре темноте оказалось делом невыполнимым: плотная ткань хорошо охраняла от шерда – песчаного ветра, свирепствовавшего в Нубии в это время года, но практически не пропускала робких лучей восходящего солнца. Жрец ласково погладил девушку по голове и осторожно выбрался из-под неё.

– Спи, сейчас я попытаюсь раздобыть воды, – заверил он шепотом нубийку, после чего крадучись, на ощупь, протиснулся к выходу и, не обращая внимания на чьё-то недовольное ворчание, откинул меховой – из шкуры шакала – полог.

Жадно вдыхая свежий воздух и превозмогая головную боль, жрец попытался вспомнить, удалось ли ему минувшей ночью ублажить сразу двух нубиек. Странно, что он вообще, по отношению к женщинам обычно довольно сдержанный, пошел на такой подвиг… Хафра энергично потряс головой, прогоняя остатки сна, и огляделся. Лагерь с трудом, но начал-таки пробуждаться.

Окрылённые военными победами и изрядно уже утомленные двухмесячным походом египтяне и наёмники все последние дни предавались разгульной жизни: без меры пили и набивали свои чрева жареным мясом, после чего устремлялись в окрестные селения на поиски плотских наслаждений. Впрочем, из желания продать свои услуги как можно дороже, темнокожие красавицы с удовольствием сами наведывались в лагерь, благо египетские воины, разжившиеся богатыми трофеями, были на редкость щедры.

Однако более всего и египтяне, и наёмники мечтали поскорее вернуться домой: кто – на север Нубии, кто – на Элефантину. Все с нетерпением ожидали соответствующего приказа эрпатора, но тот отчего-то медлил.

Наместник Мермос, тоже изрядно удивленный поведением Тутмоса, буквально накануне жаловался старому приятелю:

– Чего ему еще надо, Нахмин? Восстание подавлено, мятежники разгромлены, местные вожди, думаю, нескоро теперь оправятся от поражения и вряд ли в ближайшее время захотят добиваться желанной независимости от фараона… И, тем не менее, эрпатор не торопится вернуться домой. Почему? Впереди у нас – только горы Шуа да неизведанные земли Унешека? Неужели эрпатор решил завоевать и их?!

В ответ начальник гарнизона с сомнением покачал головой:

– Вряд ли… Если бы эрпатор рвался в Унешек, нам о том давно стало бы известно… Лично у меня, например, создалось впечатление, что он попросту чего-то ждёт. Но вот чего именно – не могу понять…

– Вот-вот! И такое впечатление, Нахмин, создалось не только у тебя, заметь! – многозначительно произнес наместник.

Поняв, что хитрый Мермос специально подбрасывает ему наживку, дабы он, подобно речному сому, заглотнул её, старый вояка спросил, будто рубанул секирой, напрямую:

– И что, много уже в лагере недовольных?

– Да уж, думаю, с лихвой наберётся, – охотно поддакнул Мермос. И, придав лицу выражение загадочности, добавил: – Я вот тут разговаривал на днях с приближенным жрецом эрпатора Хафрой, так он, оказывается, тоже крайне озабочен тем, что наш главнокомандующий медлит с возвращением в Та-Кемет. Вероятно, пришли мы со жрецом к выводу, эрпатора удерживают здесь какие-то очень веские причины…

Нахмин нарочно поспешил сменить тему, ибо чутье подсказало ему, что Мермос с Хафрой запросто могли замыслить что-то недоброе. Излишнее же любопытство, как он был искренне убежден, влечет за собой, как правило, одни только сплошные проблемы. Поэтому ответил сдержанно:

– Просто эрпатор молод, вот и продлевает, насколько возможно, наслаждение победой. Ведь победа, как известно, это всегда власть, золото, вино и женщины…

На самом деле оба – и Мермос, и Нахмин – были правы: Тутмоса действительно не покидало чувство томительного ожидания. Просто он и сам не знал, чего именно ждет. Возможно, знака свыше, указывающего на точное местонахождение Ковчега… И это состояние продолжалось вплоть до того момента, пока под покровом ночи в его шатре не объявился жрец Семерхет.

* * *

Тутмос и Фарбис, бережно сжимая в руках ценную поклажу (эрпатор нес завернутый в хлопковое покрывало Ковчег, а девушка – плетёную корзину с двумя священными кобрами), достигли наконец территории военного лагеря. Посты охраны они миновали беспрепятственно (да и кто бы осмелился чинить препятствия самому военачальнику и воплощению бога Гора?!). Изредка встречавшиеся на пути следования к шатру воины не до конца еще протрезвели и потому не обратили на эрпатора и его спутницу ровно никакого внимания. Те же маджаи, что охраняли шатёр Тутмоса и уже успели избавиться от чар Семерхета, при появлении повелителя в обществе незнакомой женщины постарались скрыть удивление, ибо были уверены, что он до сих пор спит в объятиях вчерашней юной нубийки.

Зато их удивление не ускользнуло от цепкого взгляда Хафры, стоявшего подле соседнего шатра. Пожелав остаться не замеченным эрпатором, он вжался в стенки шатра как можно плотнее и затаился. «Странно… Эрпатор без охраны в сопровождении какой-то женщины… Откуда он идёт? Где он провёл ночь? Неужели с ней? Почему её не привели к нему в шатёр? А что он несёт? С виду весьма увесистое… – размышлял Хафра. – Неужели мы торчим в этой глуши только из-за этой женщины? Но почему он не сделал её наложницей? Раньше я её не видел… Может быть, она – дочь одного из местных мятежных царьков, лишившихся влияния и богатства? И эрпатор не желал огласки своим интересам?.. Но всякий поверженный феодал с радостью отдал бы дочь в наложницы самому наследнику трона…А, если он что-то замышляет?.. Но что?»

… Тем же вечером наместнику доложили, что эрпатор пребывает в прекрасном расположении духа в объятиях новой наложницы, вероятно, одной из дочерей поверженных феодалов.

Мермос едва ли смог скрыть удивление.

– Неужели эрпатор держал здесь войско только из-за этой нубийки? Почему он не взял её силой? И я давно бы вернулся в Небехт, а он – в Инебу-Хедж или Аварис. Что-то здесь не то…

Наместник послал верного человека за Нахмином и поделился с ним своими догадками.

– Возможно… – уклончиво ответил старый воин. – А, возможно, и – нет. Всех знатных красоток давно растащили по шатрам сегеры, менее знатных – воины. Эта женщина – не просто наложница…

– Но кто же она?! – воскликнул удивлённый Мермос.

– Не знаю. Да и не стоит нам этого знать. Лучше готовьтесь к возвращению в Небехт, наместник, – посоветовал Нахмин.

– Я давно готов. Меня утомили местные дикари и их порядки. Я хочу вернуться, наконец, к светской жизни! К своим утончённым женам и наложницам. Я пресытился любовью местных темнокожих красоток! Но дело в эрпаторе. Без его одобрения я не могу отдать приказ войску возвращаться в Небехт… Он же – воплощение Гора! А я – всего лишь его смиренный слуга.

* * *

Утром следующего дня эрпатор отдал долгожданный приказ: выдвигаться в Небехт! Походные шатры были в срочном порядке свернуты, повозки, гружённые богатой добычей, – подготовлены к длительной транспортировке. Поход против мятежных нубийских феодалов завершился полным и безоговорочным триумфом египтян.

Просторный паланкин, в котором восседали Тутмос и Фарбис, сопровождали телохранители-маджаи и мальчишка-нубиец, несший принадлежавшую новой наложнице плетёную корзину и даже не подозревавший о её смертельном содержимом.

Эрпатор в последний раз оглянулся на горы Шуа, таящие в своём чреве тайну Золотого диска. Он прекрасно понимал, что время неизбежно возьмет своё: Семерхет и Мут превратятся скоро в немощных стариков, и тогда жрец, повинуясь клятве, данной однажды богу Птаху, приведёт разрушительный механизм в действие. И больше ни один египтянин – ни фараон, ни жрец, ни тем более крестьянин – не увидит никогда, увы, священного диска, коему жители Та-Кемета поклоняются, прославляя в молитвах и олицетворяя с солнцем, вот уже на протяжении двух тысяч лет.

Горько вздохнув и плотно задвинув полог паланкина, он взглянул на Фарбис. Девушка отстраненно смотрела прямо перед собой и выглядела опечаленной и поникшей.

– Не печалься, – ласково обратился он к ней, желая хоть как-то подбодрить. – В конце концов, ты – наложница самого эрпатора! Я даже вправе жениться на тебе, если вдруг пожелаю.

Фарбис натянуто улыбнулась и призналась:

– Я не боюсь ни кобр, ни тяжелой жизни, ни одиночества, мой господин. Но я… я очень боюсь людей! Мне слишком редко приходилось встречаться с ними…

– Ты будешь жить в отдельных покоях, если захочешь.

– Боюсь, это невозможно, – возразила жрица. – Как же в таком случае я смогу охранять священные реликвии? – она указала глазами на лежащий в углу паланкина сверток.

Эрпатор вдруг впервые задумался, что стал обладателем целого арсенала божественного оружия. Ему стало страшно: вдруг кто-нибудь попытается завладеть им?! А о степени разрушительной силы того же, например, Ковчега Тутмос знал не понаслышке – сам наблюдал его действие в Базальтовом дворце во время одного из путешествий через Врата Времени…

* * *

Египетское войско долго двигалось вдоль русла Белого Нила и, наконец, миновало омфалит[98], указывающий направление на Куббан.

Новый номарх, назначенный наместником Мермосом из числа приближенных сегеров, уже прочно обосновался в городе и жестоко подавлял теперь малейшие проявления недовольства со стороны местного населения.

Тутмос и Фарбис разместились в богатом доме, принадлежавшем некогда одному из мятежных феодалов, а ныне – одному из соратников Мермоса.

…Фарбис, подавляя волнение и неловкость и стыдясь своей неопытности в любовных делах, впервые разделила ложе с эрпатором. Он, догадываясь о её чувствах, постарался быть неторопливым и нежным. Даже сполна насладившись друг другом, они продолжали лежать, не размыкая объятий. Внезапно Тутмосу захотелось выговориться.

– Я проник в тайны богов, – начал он вполголоса откровенничать с наложницей. – О чём ещё может мечтать смертный?! Верховный жрец Элефантины прилюдно назвал меня воплощением бога Гора на земле… Но как воспримет столь ошеломляющее известие Верховный жрец Эйе? Не сочтет ли сие провозглашение святотатством, раз оно состоялось без его ведома?! И неизвестно ещё, как отнесется к моей новой ипостаси отец, фараон Та-Кемета… – вздохнув и ещё крепче прижав к себе Фарбис, Тутмос заглянул ей в глаза. – Моя жена Нитоприс вообще считает, что я одержим демонами. Мне тяжело, Фарбис!.. Признаться, внутренне я раздавлен… Слишком много событий произошло со мной за последнее время…

Девушка молчала. Увы, имена Эйе и Нитоприс были для неё пока пустым звуком, ведь большую часть жизнь она провела в горной пещере и почти не общалась с внешним миром: всё необходимое для существования доставлял в храм отец.

– Я владею теперь ещё и Ковчегом, – продолжил после паузы Тутмос, – а он, как известно, даёт своему обладателю безграничное могущество. Но вряд ли мне придется им когда-нибудь воспользоваться… И что же тогда остается делать с Ковчегом? Просто хранить? Но кому передать его, когда я состарюсь и придет пора покинуть этот мир?..

– Одному из своих сыновей, – вымолвила, наконец, наложница.

Эрпатор сокрушенно посетовал:

– Конечно же, ты права, Фарбис. Но, боюсь, на детей, рожденных Нитоприс, мне рассчитывать не приходится…

– Я рожу тебе сына, мой господин! Истинного Хранителя Ковчега! – пылко пообещала вдруг наложница.

Эрпатор взглянул на нее с неподдельной нежностью, и любовники вновь слились в страстных объятиях.

* * *

На следующий день Тутмос изъявил желание поохотиться в предместье Куббана на диких кабанов. У Мермоса вновь сложилось впечатление, что эрпатор не торопится возвращаться ни в Инебу-Хедж, ни в своё детище Аварис. Но поскольку разочаровывать наследника фараона не следовало – кто знает, как скоро он взойдет на трон и станет полноправным властителем государства? – наместнику пришлось организовать охоту наилучшим образом, оставив на время мечты о своих утончённых женах и наложницах, умащённых благовониями.

Мермос в то же время испытывал непреходящее чувство страха перед грядущим объяснением с Верховным жрецом Эйе и самим фараоном, ведь статусом «живого воплощения бога Света» Тутмоса наделил никому не ведомый жрец с далёкой Элефантины, пусть даже и обладающий определенными полномочиями. И это при жизни фараона, считавшегося преемником самого Ра?! Оправданием наместнику в сложившейся ситуации могло служить лишь то, что он узнал о случившемся слишком поздно – когда наследник предстал перед ним в Небехте уже в Золотом нагруднике.

…Охота прошла на редкость удачно. С помощью копья и длинного кинжала Тутмос собственноручно завалил крупного кабана-трёхлетку, а сегеры из его свиты и свиты наместника с диким азартом выследили затем все кабанье семейство, с которым хладнокровно и расправились.

Вскоре по лагерю разнесся запах жареного мяса, а еще чуть позже, отужинав кабаниной, запив её изрядным количеством вина и вдоволь набалагурившись, утомлённые охотники начали разбредаться по своим шатрам.

Фарбис весь день провела в одиночестве – если не считать кобр, зорко охранявших Ковчег Могущества. Но вот, наконец, мужские голоса, разгоряченные вином, смолкли, и эрпатор, откинув полог, шагнул в шатер. Кобры тотчас развернулись в его сторону и угрожающе раздули «капюшоны», однако стоило Фарбис тряхнуть своей чудесной погремушкой, как они тотчас переключили внимание на хозяйку, после чего она ловко загнала верных «стражей» в корзину.

– Ты готова? – спросил Тутмос наложницу вполголоса.

– Да, мой повелитель…

– Придется подождать, пока все уснут. Днём, на охоте, я заметил южнее лагеря сложенную из обожжённых кирпичей пирамиду – думаю, она вполне сгодится…

Лагерь постепенно затихал: обитатели шатров отходили ко сну. Маджаи, охранявшие шатёр эрпатора, пока еще бодрствовали, но, судя по их виду, это давалось им с большим трудом. Они и не подозревали, что в самый разгар охотничьего веселья Фарбис, умевшая не только укрощать змей, но и готовить всевозможные зелья, угостила их вином, в которое подмешала предусмотрительно захваченный из храма Птаха порошок, обладавший снотворным действием.

… Хафра также участвовал в охоте, хотя не проявил себя должным образом. На самом деле он боялся кабанов, предпочитая в Ону охотиться на многочисленную птицу, что гнездится в зарослях папируса. Но желание эрпатора не оспоришь и жрец, вопреки своему желанию, последовал за сегерами. Хафра почти не употреблял вина, находясь в компании сегеров, запивая жареное мясо простой водой.

Когда же вино и усталость окончательно сморили сегеров, и они разошлись по шатрам, Хафра, отнюдь, не последовал их примеру. В последнее время он окончательно потерял покой, подозревая эрпатора в том, что он намеревается совершить государственный переворот в свою пользу. Жрец также считал, что поход в Нубию для наследника лишь повод, дабы приобрести популярность, прикрываясь вымыслом о своей богоизбранности, а Фарбис же – нубийская колдунья. Иначе, почему она таким странным образом объявилась и была обличена доверием эрпатора?

Хафру мучило множество вопросов.

Однажды Хафра осторожно поделился терзающими его душу подозрениями с наместником Мермосом и неожиданно обрёл в том если не союзника, то, по крайней мере, человека понимающего и искренне разделявшего опасения, как за будущее египетской короны, так и за своё собственное. Оба пришли к выводу, что если вовремя не сообщат фараону о предполагаемом заговоре, то станут тем самым соучастниками эрпатора. И всё же хитрый осторожный Мермос посоветовал Хафре с донесением пока не торопиться, а лучше внимательнее понаблюдать за эрпатором и его наложницей, не скупиться на подачки Хранителю драгоценностей и обо всём подозрительном докладывать ему лично. Пообещав, в свою очередь, что непременно разберётся со сложившейся ситуацией, а с начальником гарнизона Нахмином делиться своими соображениями более не станет: уж слишком тот не любит, когда разговоры касаются фараона и членов его семьи. Догадливый жрец намек понял и с тех пор стал стараться избегать общества Камоса, коего считал в душе – в силу его непонятной привязанности к Тутмосу – причастным к назревавшему заговору.

Памятуя об уговоре с наместником Мермосом и дождавшись, когда разморенные обильной выпивкой сегеры-охотники разбредутся восвояси, Хафра крадучись приблизился к шатру эрпатора и с удивлением обнаружил, что маджаи-телохранители беспробудно спят прямо на посту, а из самого шатра раздаются непонятные шорохи, сопровождаемые приглушенными голосами. Он осторожно присел на корточки подле растущего рядом чахлого кустарника, постаравшись слиться с ним в единое целое, и затаил дыхание. Вскоре его терпение было вознаграждено с лихвой: сначала из шатра вышел Тутмос, облачённый в длинный тёмный плащ и с объёмным, завернутым в льняную ткань предметом в руках, а вслед за ним – Фарбис. Под просторной шерстяной накидкой нубийки явно что-то скрывалось.

Соблюдая меры предосторожности, заинтригованный жрец последовал за ними…

ЧАСТЬ 5

Моисей

Глава 1

Удалившись от лагеря на довольно приличное расстояние, Тутмос и его спутница остановились, наконец, перед древней нубийской пирамидой, служившей, вероятно, усыпальницей одному из местных вождей. Хафра спешно укрылся в зарослях кустарника, раскинувшихся буквально в нескольких шагах от заговорщиков, и замер.

Эрпатор освободил свою ношу от льняной ткани, и в лунном свете блеснули две золотые фигурки. «Великий Ра, это же хаммететы! – от волнения жрец, несмотря на то, что ночи на нубийской земле были далеко не жаркими, мгновенно покрылся липким потом. Будучи человеком образованным и перечитавшим не одну сотню хранящихся в храмах Ону и Авариса свитков, он, конечно же, без труда догадался, что Тутмос держит в руках Ковчег, некогда принадлежавший Гору, первому фараону Та-Кемета. – Вот, значит, для чего эрпатору понадобилось Посвящение! Выходит, Золотой доспех был лишь одним из шагов к заполучению Ковчега?! Но как ему удалось его разыскать? Ковчег Могущества считался безвозвратно утерянным, ибо после войны Гора и Сета о нём не упоминалось ни в одном из древних свитков…»

Меж тем Тутмос установил Ковчег на камень, лежавший на земле примерно в пятидесяти локтях от нубийской пирамиды[99], после чего открыл эбеновый футляр и извлек из него жезл-урею.

– Позволь мне прикоснуться к нему, господин, – заворожено попросила Фарбис. – Я впервые вижу его воочию, да к тому же так близко…

Тутмос, молча, протянул женщине жезл, и она с благоговением приняла его.

– В центре крышки Ковчега есть специальное отверстие, – подбодрил эрпатор наложницу, – можешь сама вставить в него жезл…

Фарбис, благодарно взглянув на повелителя, приблизилась к Ковчегу и аккуратно поместила жезл между хаммететами.

– Что ж, кажется, все готово, – проговорил эрпатор взволнованно, ибо настал момент, ради которого он прошел в свое время тяжкий обряд Посвящения.

Решительно скинув с себя плащ, Тутмос остался в короткой тунике и надетом поверх неё Золотом нагруднике. Затем, охваченный душевным трепетом, он коснулся глаз уреи, и мгновением позже хаммететы «исторгли» из себя два голубых луча, которые тотчас принялись скользить по украшавшим божественный доспех драгоценным камням.

Фарбис замерла от изумления: ради одного только этого зрелища стоило покинуть родные стены храма Птаха!

Когда лучи достигли последнего камня и вернулись в «недра» хаммететов, эрпатор, восстановив в памяти «подсмотренные» в Чертоге богов события вековой давности, нажал на «глаза» уреи повторно. И почти в тот же миг из них низвергся мощный луч света, устремившийся в сторону стоящей напротив пирамиды. Раздался гулкий звук, земля под ногами содрогнулась, и стены кирпичного сооружения покрылись сначала, подобно паутине, сетью светящихся трещин, а затем, издав словно бы «последний стон», рухнули прямо на глазах, превратившись в груду бесформенных камней.

От страха Фарбис прижалась к Тутмосу, и он крепко обнял ее.

– Теперь я понимаю, почему Гора называли Богом света, – потрясенно промолвила женщина, когда стихли последние звуки рассыпавшихся в прах осколков кирпичей. – Потому что он умел управлять им!..

Хафра, все это время наблюдавший за действиями эрпатора из своего укрытия, с ужасом вдруг почувствовал, что глаза его застилает пелена. Из опасения потерять сознание и обнаружить тем самым своё присутствие, он, собрав последние силы, поспешил неслышно ретироваться.

* * *

Разумеется, уснуть той ночью Хафра уже не смог. Какие только мысли не рождались в его голове! И что эрпатор, обладая божественной силой, теперь-то уж точно свергнет отца-фараона. И что благодаря этому Та-Кемет завоюет вскоре весь мир и ни одно из государств уже не посмеет никогда более посягать на египтян. И что ему, простому жрецу храма Ра, посчастливилось воочию увидеть оружие бога Гора – то самое, с помощью которого он победил Сета…

В свете подобных размышлений жреца начали одолевать сомнения: а стоит ли в таком случае чинить препятствия эрпатору? Вдруг Тутмос никогда и не помышлял об узурпации власти и никакого заговора на самом деле не существует? «Да, но если оставить всё как есть, – возражал сам себе Хафра, – к чему может привести наследника та сила, которою он теперь владеет? И осознает ли он сам, какая ответственность лежит на нём отныне?»

Хафра вспомнил, что с тех самых пор, как эрпатор появился перед ним и сегерами в Золотом доспехе, он постоянно задавался вопросом: почему верховный жрец элефантинского храма провозгласил его тогда живым воплощением бога Гора? Теперь ответ был ясен: значит, в абидосском храме «Миллионов лет» эрпатор не только прошёл ритуал Посвящения, но и получил в дар божественный жезл Ра-Гора. Вот жрец с Элефантины, увидев сей символ божественной власти в руках Тутмоса, и уверовал, что перед ним – истинное воплощение Бога света на земле.

Постепенно мысли Хафры обрели относительную стройность; по крайней мере, он нашёл объяснение многим вопросам, терзавшим его в течение достаточно уже долгого периода времени. Теперь оставалось только понять, чего хочет он сам: примкнуть к эрпатору или остаться верноподданным фараона?

Едва дождавшись утра, жрец поспешил к наместнику Мермосу. Однако поскольку тот ещё спал, а приближенные не пожелали его беспокоить, у Хафры созрел другой план: покинув со всеми предосторожностями лагерь, он отправился к разрушенной пирамиде. Достигнув знакомого по минувшей ночи места, жрец решительно приблизился к тому, что осталось от бывшей усыпальницы. Картина его взору предстала впечатляющая: камни, некогда лежавшие перед пирамидой, оплавились, а обожжённый кирпич, из которого она была сложена, рассыпался в прах. Хафра присел на корточки и провел кончиками пальцев по одному из камней.

– Сила Ковчега необычайно сильна… – прошептал он в смятении. – Но и чрезвычайно опасна! Необходимо как можно скорее встретиться с Мермосом и всё ему рассказать. Даже если он решит, что мой разум похитили демоны…

Хафра вернулся в лагерь. Наместник и эрпатор уже бодрствовали – готовились к возвращению в Куббан. Жрец поприветствовал их, внешне изо всех сил стараясь сохранить спокойствие и невозмутимость.

* * *

Из-за сборов и возвращения в Куббан Хафре пришлось отложить визит к наместнику до второй половины дня. К тому времени Мермос успел уже насладиться и прохладной водой бассейна, и сытной трапезой, поэтому в силу охватившего его состояния некоторой расслабленности слушал гостя поначалу рассеянно. Однако когда жрец, перейдя едва ли не на шепот, начал рассказывать о событиях минувшей ночи, непосредственным очевидцем коих ему довелось стать, наместник застыл буквально с открытым ртом.

– Ты хочешь сказать, что эрпатор владеет божественным оружием? – обескуражено спросил Мермос, когда Хафра умолк.

В ответ собеседник с ноткой раздражения процедил:

– Именно это я и пытаюсь донести до тебя, Мермос. Да, Тутмос действительно владеет Ковчегом Могущества! Тем самым, которым Гор испепелил город Омбос.

Почувствовав, что по лбу обильно заструился пот, наместник машинально отёр его тыльной стороной ладони и приказал подать холодного пива. Лишь отпив холодного терпкого напитка, сваренного в пивоварнях Куббана, он вернулся к теме разговора:

– Почему ты решил рассказать о Ковчеге мне, жрец?

Хафра недоуменно вскинул брови:

– А не ты ли, Мермос, просил меня глаз не спускать с Тутмоса и докладывать тебе обо всём подозрительном? И не ты ли намекал мне, что эрпатор, уподобившись Гору, может представлять собою опасность? – Видя, что собеседник сконфуженно опустил глаза, он многозначительно добавил: – Ты, конечно, можешь забыть как о всех наших прежних разговорах, так и о нынешнем. Главное, чтобы они не аукнулись тебе впоследствии – когда Тутмос свергнет отца-фараона и займёт его трон.

Наместник в душе уже горько сожалел, что делился некогда с Хафрой и Нахмином своими опасениями по поводу новой ипостаси наследника. Поэтому миролюбиво произнес:

– Да не все ли нам равно, жрец, кто будет стоять у кормила власти – фараон или его сын?..

Хафра, с удовольствием глотнув холодного пива, снисходительно заметил:

– В этом отношении ты, безусловно, прав, Мермос. Но разве тебе всё равно, кем бы мог стать при каждом из них ты сам? – Заметив явную заинтересованность собеседника, он тем же тоном продолжил: – Думаю, если мы с тобой своевременно сообщим фараону о готовящемся против него заговоре, он непременно осыплет нас милостями. Я, к примеру, не прочь получить должность Верховного жреца Авариса, а со временем и вовсе сместить Эйе. А чего бы ты пожелал себе, Мермос? Откровенность, как говорится, за откровенность…

Правая рука наместника, крепко сжимающая ониксовую чашу с тёмным пивом, застыла на полпути ко рту. «Действительно, а чего хотелось бы достичь в этой жизни мне? – задумался он. – Практически единолично править Нубией – это, конечно, почётно и выгодно, но вот усмирять мятежников, как выяснилось, – дело хлопотное и беспокойное…» Мермос на мгновение представил себя Первым советником или Главным казначеем Аменхотепа и тяжело вздохнул: эти должности, несомненно, куда выгоднее и приятнее… Наконец, приняв мысленно нелёгкое решение, он осушил чашу и со значением изрёк:

– По возвращении в Небехт я намереваюсь отправить часть трофеев в Инебу-Хедж. Было бы неплохо, жрец, если бы сопроводительное послание фараону доставил лично ты.

Хафра, мгновенно догадавшись о содержании будущего письма, благосклонно кивнул, но сразу вслед за этим посетовал:

– Боюсь, что мне не удастся отправиться в столицу, поскольку я принадлежу к свите эрпатора.

– Не волнуйся, жрец: решение этой проблемы я беру на себя. Скажу, например, Тутмосу, что готов доверить сопровождение даров в Инебу-Хедж только тебе. Заодно, мол, он и подготовит царский двор к прибытию молодого Гора. Эрпатора же попытаюсь задержать в Небехте до тех пор, пока в столице не созреет «благодатная почва» для приёма.

На том и порешили, рассудив, что Солнечный Гор вряд ли потерпит рядом с собой ещё одного Гора. Пусть даже и собственного сына, снискавшего немалую военную славу в Нубии. Гораздо важнее, что тот владеет теперь очень опасным оружием.

* * *

Сразу после ночного похода к пирамиде в душе Фарбис поселилось чувство тревоги.

– Что с тобой? Ты в последнее время сама не своя! – обеспокоился Тутмос, заметив подавленное состояние наложницы.

– Не знаю, как тебе это объяснить, господин, но меня снедают нехорошие предчувствия… – призналась она.

– Отчего же? Разве мятежные нубийцы не побеждены? Разве я не владею могущественным Ковчегом?

– Всё так, но… Господин, прикажи изготовить копию Золотого доспеха! – выпалила вдруг женщина. – И для визита в Инебу-Хедж используй именно её!

– Почему?! – удивился эрпатор. – Кто посмеет отнять у меня доспех Гора?

– Как ты не понимаешь?! В твоих руках сосредоточена сейчас огромная власть!..

– Но я не собираюсь злоупотреблять ею, Фарбис! Став Верховным жрецом Авариса, я первым делом прикажу воздвигнуть храм Ра-Гора, где, собственно, и намерен хранить все три реликвии – жезл, доспех и Ковчег.

– Но это не означает, что воспользоваться божественным оружием не возжелают другие!

Тутмос привлек женщину к себе и заглянул ей в глаза:

– Тебе что-то известно? Ты подозреваешь в коварных намерениях кого-то конкретно?

Фарбис расплакалась:

– Я просто боюсь за тебя…

Эрпатор осушил лицо наложницы горячими поцелуями.

– Мне кажется, – продолжила она, несколько успокоившись, – что Хранитель драгоценностей следит за тобой. Во всяком случае, я не единожды заставала его у входа в твой шатер либо в твои покои явно подслушивающим…

– Да, я тоже замечал, – озабоченно проговорил Тутмос, – но не придавал этому особого значения… Неужели Хранитель драгоценностей – шпион моего отца?

– Возможно. А может быть, и чей-то ещё… Поэтому не важно, что ты не замышляешь против фараона ничего дурного: просто будь на всякий случай осторожен, прошу тебя! – умоляюще вскинула руки к груди жрица.

Эрпатор поднялся с ложа и подошел к окну, задрапированному лёгкой тканью.

– Хорошо, Фарбис, обещаю. Сразу по прибытии в Небехт я попрошу Камоса найти там искусного ювелира, коему и закажу копию доспеха. Но что прикажешь делать с Ковчегом и жезлом? Боюсь, на изготовление их копий уйдет слишком много времени…

– Об остальном не волнуйся, мой господин! – живо откликнулась наложница. – Отправляйся со спокойной душой в Инебу-Хедж и, представ перед отцом в копии доспеха Гора, постарайся убедить его в своих исключительно благих намерениях. Я же тем временем отправлюсь в Аварис, где и сберегу Ковчег и жезл до твоего прибытия в целости и сохранности…

– Но ты же совершенно не знаешь города! – воскликнул Тутмос, резко обернувшись.

– Вот ты мне обо всем подробно и расскажешь, пока у нас есть время, – кротко улыбнулась Фарбис. – Кажется, ты говорил, что в Аварисе полным ходом идёт строительство новых домов и храмов?.. – Тутмос автоматически кивнул, совершенно не понимая, к чему она клонит. – Значит, в окрестностях города найдутся каменоломни… – продолжила развивать свою мысль женщина.

Эрпатор тотчас вспомнил, что приказал в свое время отправить всех жителей Пер-Атума на работу в каменоломни, а тех, кто населял Питум[100], – на строительство печей и обжиг кирпичей. Помнится, он даже сам тогда установил для последних норму: шестьдесят пять кирпичей в день на человека…

– Ты хочешь укрыться в одной из каменоломен?! – в изумлении спросил он наложницу.

– Нет, нет, мой господин, – поспешила успокоить его она, – я остановлюсь на каком-нибудь постоялом дворе близ города, где и буду ждать тебя. Ковчег же спрячу в одной из заброшенных каменоломен. И не волнуйся: мои кобры сумеют сохранить божественное наследие!..

Глава 2

Вернувшись в Небехт, Мермос первым делом поделил военную добычу: по одной четверти оставил себе и Нахмину, а половину, как и полагается, отправил на двух торговых кораблях в Инебу-Хедж, в Казначейское ведомство. Каждый из кораблей, трюмы которых были доверху наполнены золотом, серебром, драгоценными камнями, коврами, тканями, дорогой посудой, пряностями, благовониями и предметами роскоши из оникса, травертина и алебастра, сопровождался вооруженным отрядом, специально выделенным с целью их охраны все тем же Мермосом. На одной из торговых судов в столицу отправился и Хафра – с надежно укрытым на груди плотно свернутым листком папируса, скрепленным личной печатью наместника Нубии и помещенным для верности в крепкий кожаный чехол.

Отбытие Хафры в столицу и ходатайство за него Мермоса не вызвало у эрпатора ни беспокойства, ни подозрений. Несмотря даже на то, что накануне, перед отплытием к месту дислокации своего гарнизона, его навестил Нахмин.

Старого вояку, проявившего себя в нубийском походе с самой лучшей стороны, Тутмос принял радушно. Впоследствии он даже намеревался хлопотать перед отцом о его награждении, ибо не сомневался, что верных и отважных людей следует поощрять.

По окончании светских формальностей начальник гарнизона, не умевший юлить и ходить вокруг да около, сразу же озвучил цель своего визита:

– Прости меня, око солнца, но я хочу предупредить тебя…

– О чем же? – насторожился эрпатор.

– Я не умею говорить столь складно, как придворные сановники…

– Говори, как умеешь, Нахмин! – перебил его Тутмос, сгорая от любопытства, граничащего с беспокойством.

– Просто вся эта история с твоим Посвящением и провозглашением твоей божественной сущности… Словом, око солнца, многим эти обстоятельства не дают покоя, вот. Посему и прошу тебя: будь осторожен!..

«Видимо, Фарбис не зря одолевают дурные предчувствия», – подумал эрпатор. Вслух же спросил:

– А сам-то ты, что думаешь о моей новой ипостаси, Нахмин?

– Я верю, око солнца, что ты – новый Гор! – не задумываясь, ответил начальник гарнизона. – Верховный жрец Элефантины не мог ошибиться. Только дело-то не во мне, а в том, как эту новость воспримут при царском дворе!..

«Вероятно, кто-то возрадуется, кто-то испугается, а кто-то, несомненно, испытает и жгучую зависть», – пронеслось в голове Тутмоса. Помолчав, он снял с запястья массивный золотой браслет и протянул его гостю:

– Возьми, Нахмин! Это тебе за преданность и верную службу.

* * *

На изготовление копии Золотого нагрудника ушло около десяти дней, и все это время Тутмос терпеливо ждал, пока ювелир закончит своё дело. Наконец в один из вечеров фаменота[101], когда жара перестала уже докучать обитателям Небехта, он посетил, в сопровождении верного Камоса, ювелирную мастерскую. Придирчиво осмотрев доспех, представленный искусным мастером, эрпатор остался доволен: тот практически не отличался от оригинала (правда, был чуть тяжелее, но непосвященный, никогда не державший в руках настоящий доспех, ничего бы не заподозрил).

Ювелир в накладе не остался: Тутмос щедро заплатил ему и за работу, и за молчание, которое в данной ситуации было ему жизненно необходимо. Впрочем, сам небехтский ювелир нисколько и не подозревал об истинной цели заказа наследника: он полагал, что копия божественного доспеха потребовалась эрпатору для украшения одной из статуй великого Гора.

* * *

Фарбис решила покинуть Небехт вслед за Нахмином – на одном из торговых судов, курсировавших между Напатой и Аварисом. По настоянию эрпатора она облачилась в Золотой доспех, надев поверх него просторный хитон из плотного хлопка. Теперь, в несколько «располневшем» виде, женщина выглядела дородной матроной, произведшей на свет не менее двух-трёх детей. Роскошные пышные волосы Фарбис собрала на затылке в пучок, закрепила его множеством шпилек и водрузила сверху нубийский женский тюрбан из яркой ткани, преобразив тем самым себя почти до неузнаваемости.

Ковчег же и эбеновый футляр с жезлом-уреей Тутмос собственноручно уложил на самое дно дорожного сундука, после чего закидал многочисленными отрезами тканей и предметами женского туалета.

Эрпатора по-прежнему чрезвычайно беспокоило, сможет ли Фарбис добраться до Авариса одна, без какого бы то ни было сопровождения? Однако женщина заверила, что как только сойдет с корабля, непременно первым делом наймет себе носильщика, а затем и служанку.

В завершении сборов, утром следующего дня, эрпатор застегнул на «располневшей» талии жрицы пояс, отяжелённый кошельком, полным серебряных и медных дебенов и женщина покинула их временное совместное пристанище. На улице её ждали два провожатых нубийца с осликом, нанятые за умеренную плату, чтобы помочь почтенной матроне погрузиться со своим скарбом на торговый корабль.

Проводив Фарбис, эрпатор испытал тягостные минуты. Его охватил страх, неуверенность в завтрашнем дне и даже… сожаление о том, что он осмелился пройти через Врата. Ибо все последующие события были именно расплатой за содеянную дерзость. Никто не смеет безнаказанно проникать в тайны богов…

После отъезда Фарбис, эрпатор почти не покидал своих покоев.

Камос же находился подле своего господина, не смея удовлетворить мучавшее его любопытство на протяжении последних дней: куда же делась Фарбис? Неужели эрпатор пресытился ею и отправил обратно в нубийскую глушь? В глубине души Камос сожалел: молодая женщина была на редкость красива и вполне могла бы стать жемчужиной Инебу-Хеджа.

Тутмос, казалось, не вспоминал про Фарбис, столь внезапно появившуюся в его жизни и столь же внезапно исчезнувшую. Но это было далеко не так…

Посовещавшись с другом детства, эрпатор решил более не задерживаться в Небехте, а в самое же ближайшее время отбыть со свитою на корабле «Маат» в Инебу-Хедж, где и предстать пред очами солнцеподобного родителя. А заодно и поведать ему о своём жгучем желании возвести в Аварисе грандиозный храм в часть Ра– Гора, где потом и возложить на себя обязанности Хранителя божественных реликвий.

* * *

Хафра, как умный и дальновидный человек, умевший просчитать все «за и против» сошёл с корабля, доставившего военную добычу в столицу. Чиновник наместника с сопроводительным письмом направился в Казначейское ведомство, дабы отчитаться о прибытии нубийских ценностей.

Хафра же, хорошо постигший в Ону и Аварисе бюрократические тонкости, направился в храм Осириса, где Эйе некогда был верховным жрецом до своего возвышения, как доверенного лица самого фараона и служителя Ра – Атума.

При встрече с пожилым жрецом, служителем культа Осириса, Хафра намекнул ему, что желает встретиться с достопочтенным Эйе по весьма важному делу, но, увы, не знает, как это сделать. И в подтверждении своих слов Хафра «пожертвовал» храму несколько серебряных дебенов. При виде серебра, служитель Осириса оживился.

– По всему видно, ты – приличный человек, – поклонился он. – И, судя по одеянию, такой же жрец, как и я.

– Я служу культу Ра в Ону, – коротко ответил Хафра.

– Я помогу тебе встретиться с достопочтенным Эйе, – благосклонно кивнул жрец, опуская серебряные монетки в добротный напоясный кошель. – Идем, я провожу тебя в приёмную, к первому писцу…

– Прости меня великодушно, почтеннейший, – перебил его Хафра, – но дело, по которому я прибыл к Верховному жрецу Инебу-Хеджа, не позволяет мне тратить время на бессмысленное ожидание в приёмной. – В подтверждение своих слов он предъявил служителю свиток, увенчанный печатью наместника Нубии.

Вряд ли тому доводилось когда-нибудь видеть как самого наместника, так и оттиск его печати, однако наличие столь солидного документа у нежданного и весьма назойливого посетителя возымело своё действие.

– Хорошо, я замолвлю за тебя словечко перед Первым писцом. Его приёмной, к сожалению, избежать не удастся, но… У тебя найдется для него три серебряных дебена? – осведомился жрец на всякий случай.

– Об этом можешь не беспокоиться, – Хафра недвусмысленно похлопал рукой по своему увесистому напоясному кошелю.

Несмотря на ходатайство услужливого жреца и три серебряных дебена, незаметно перекочевавших на стол первого писца, тот оказался не очень сговорчивым.

– Прежде чем пропустить вас к Верховному жрецу, я должен ознакомиться с целью вашего визита, – важно произнес он, обращаясь к Хафре.

– Прости меня, первый писец, но дело, по которому я прибыл, касается слишком важных государственных особ. Если Верховный жрец Эйе прочтёт мой папирус, то вскоре ты сможешь подняться по служебной лестнице ещё выше.

Первый писец непритворно вздохнул: визитёр затронул его сокровенные чаяния – он давно уже мечтал занять место Хранителя печати при Верховном жреце Инебу-Хеджа. Да и соперник-то, чего греха таить, довольно стар – пора бы уже, как говорится, уйти на покой и освободить дорогу молодым и более дееспособным.

В этот момент престарелый жрец Осириса шепнул писцу на ухо:

– Проситель имеет при себе свиток, скрепленный печатью самого наместника Нубии. Я видел собственными глазами…

– Хорошо, – «сдался» бюрократ, – я постараюсь сделать всё, что в моих силах, но… это будет стоить вам десять серебряных дебенов, – изрек он, обращаясь к визитёру.

Хафра, не раздумывая, извлёк из кошеля и передал первому писцу требуемую сумму. Служитель Осириса проводил монетки жадным взглядом.

* * *

Первый писец сдержал обещание: незамедлительно передал свиток просителя могущественному, успевшему распространить своё влияние на всю столицу Верховному жрецу. Ознакомившись посланием Мермоса, Эйе охватили противоречивые чувства, смешавшие в себе и гнев, и страх, и божественный трепет. «Неужели то, о чём пишет наместник Нубии, – правда?! А, с другой стороны, зачем ему лгать? Дабы выслужиться перед фараоном и, опорочив эрпатора, заполучить новые милости? Что ж, возможен и такой вариант…»

Когда Эйе приказал позвать человека, доставившего свиток от Мермоса, Хафра смиренно вошёл в его кабинет и преклонил колена.

– Известно ли тебе содержание послания наместника Нубии? – сурово вопросил Верховный жрец.

– Не читал, но догадываюсь, о, могущественный! И в подтверждении своих слов могу рассказать, как воочию видел действие Ковчега Могущества, – подобострастно ответил Хафра.

– Правда ли, что все подданные Верхнего царства считают отныне эрпатора земным воплощением Гора? – не унимался Эйе.

– Истинная правда, о, могущественный…

Верховный жрец жестом указал на выход:

– Останешься пока под охраной моих стражников. Возможно, ты мне ещё понадобишься.

– В полном твоём распоряжении, о, могущественный, – поклонился Хафра. И добавил пылко: – Моя цель – верой и правдой служить фараону во благо Та-Кемета!

– Я учту это, – милостиво кивнул Эйе.

Когда визитёр удалился, он еще раз бегло прочитал послание Мермоса и погрузился в тревожные размышления: «О, великие боги! Что творится на земле Та-Кемета?! Разве мог я подумать, что желание эрпатора принять священный сан заведёт его столь далеко? Что, если он, воспользовавшись своим новым статусом, попросту заставил жреца Элефантины провозгласить себя Гором? Но тогда объяснение сему поступку может быть только одно: жажда популярности и… власти. И что же я теперь должен предпринять в связи с открывшимися мне обстоятельствами? Доложить обо всём фараону? Но он и без того уже пережил один заговор – стоит ли беспокоить его раньше времени?.. А может, мне просто самому допросить Тутмоса? Но что, если я ошибаюсь, и он и впрямь намерен занять трон отца? Что тогда? Кем я стану при нём? Сумею ли сохранить своё нынешнее влияние? Завистников-то вокруг предостаточно… Вдруг Тутмос пожелает окружить себя сплошь молодыми соратниками?..»

Эйе долго еще колебался, не зная, как поступить: доложить ли обо всём фараону? Или всё же пока умолчать? И попытаться переговорить с эрпатором лично… Однако вскоре в душу закрались сомнения: а захочет ли Тутмос, наследник трона, отвечать на его вопросы? Если нет, тогда он бессилен: пока эрпатор не обвинён в измене действующей власти официально, Верховный жрец Инебу-Хеджа не вправе допрашивать его как государственного преступника.

Эйе тяжело вздохнул: письмо наместника Нубии окончательно вывело его из душевного равновесия. Правда, лично он с Мермосом знаком не был, однако рассказов о непревзойденном умении наместника плести интриги был премного наслышан. Недаром, видно, тот сумел получить практически в безраздельное владение столь огромную провинцию, как Нубия! С золотоносной Эритреей Нубии, конечно, не сравниться, но и оскудевшей Ливии она не чета.

Да и Аменхотеп, как известно, всегда доволен положением дел в южных землях: изворотливый Мермос умел вовремя не только отчислять в казну положенные налоги, но и присылать фараону и его семейству редкостные по щедрости дары.

После долгих размышлений Эйе всё же пришел к выводу, что у наместника нет причин клеветать на эрпатора. «Но где и каким образом эрпатор смог завладеть Ковчегом? – задумался он, наполняя золотую чашу вином. – Вряд ли тот хранился в абидосском храме «Миллионов лет» – эрпатор не первый, кто прошел там ритуал Посвящения. Вероятно, он разыскал и присвоил его в Нубии… – Несколько глотков хмельного напитка перевели мысли Верховного жреца в иное русло: – А этот Хафра, судя по всему, умен и, что важнее, предан фараону. Если изложенные в послании наместника сведения подтвердятся, следует, пожалуй, наградить его и приблизить…»

Осушив две чаши вина подряд, Эйе пришел к выводу, что выход у него сейчас только один: обвинить эрпатора в заговоре и лишить тем самым возможности использовать Ковчег во вред существующей власти.

* * *

Старания Эйе сохранить суть послания наместника Нубии в тайне не увенчались успехом. Стражники Мермоса, сопровождавшие корабли с военной добычей, в первый же день прибытия в Инебу-Хедж посетили несколько столичных увеселительных заведений, где и поведали в красках всем оказавшимся поблизости горожанам и о нубийском мятеже, и о новоявленном Горе.

Именно поэтому о причислении эрпатора верховным жрецом Элефантины к земному воплощению бога Гора судачил уже – по прошествии суток – весь Инебу-Хедж от мала до велика. И именно поэтому Тутмоса, спускавшегося в окружении свиты по сходням «Маат», встречала на пристани огромная толпа любопытных, жаждавших воочию лицезреть на нём Золотой доспех самого Гора.

Знатные девушки, разодетые в пух и прах, собрались на пристани в сопровождении компаньонок задолго до прибытия «Маат», лелея в душе надежду, что могущественный наследник обратит на них своё божественное внимание. А почтенные столичные матроны, возмечтавшие пристроить своих дочерей в гарем эрпатора, щедро осыпали его путь лепестками роз вплоть до тех пор, пока он не сел в специально присланный за ним паланкин и не отбыл в окружении свиты и маджаев-телохранителей во дворец.

Польщенный столь многолюдной и доброжелательной встречей соотечественников, Тутмос и предположить не мог, сколь противоположный приём ожидает его во дворце.

* * *

Едва эрпатор покинул паланкин, пересекший дворцовые ворота, дабы размяться и пройтись пешком, как его недавняя эйфория сменилась чувством безмерного удивления. В главной дворцовой галерее, обычно переполненной в это время дня придворными сановниками, царили непривычные тишина и пустота. Прошествовав в приёмный зал дворца, Тутмос уже насторожился: здесь тоже было пугающе тихо и безлюдно.

– Что случилось?! – громко крикнул он, нарочито демонстративно нарушая давящую тишину. – Если во дворце траур, то кто же тогда, позвольте узнать, ушёл в царство Осириса, покинув сей бренный мир? И почему отсутствует на посту Главный дворцовый распорядитель?

Надеясь услышать хоть что-то вразумительное объяснение от следовавшего за ним Камоса, эрпатор оглянулся и замер в изумлении: доверенный сегер таинственным образом куда-то исчез. В тот же момент из-за стилизованных под лотосы колонн приёмного зала раздались приглушенная возня и слабый вскрик, и четыре подоспевших телохранителя плотно окружили эрпатора, готовясь отразить любое возможное нападение. Не успел Тутмос осознать, что происходит, как в зале появился отряд дворцовой стражи, возглавляемый Джером.

– Наконец-то, Джер! – воскликнул эрпатор с радостью, ибо всегда испытывал к начальнику стражи добрые чувства. – Может быть, хоть ты объяснишь мне, что здесь случилось? Куда все подевались – я не вижу даже прислуги?! И что я должен думать о странном исчезновении Камоса?..

Неожиданно Джер, на лице которого не дрогнул ни один мускул, холодно и жёстко отчеканил:

– Прости, эрпатор, но я должен разоружить тебя. Таков приказ фараона!

– Разоружают преступников! – вскипел Тутмос. – В чем, интересно, обвиняет меня фараон?! Я хочу видеть его немедленно!

Обнажив меч, он решительно шагнул вперед, однако дворцовые маджаи – по знаку начальника – тут же бросились на эрпатора и его свиту и, пользуясь численным превосходством, разоружили их в считанные секунды.

– Я лишь выполняю приказ солнцеподобного правителя, – отвел глаза в сторону Джер. – Следуй за мной, эрпатор!

Тяжело дыша, усилием воли подавляя гнев, Тутмос повиновался.

Несмотря на то, что мысли в голове нещадно путались, проследовав через нескольких залов и галерей, наследник трона понял, что Джер направляется к его покоям. Забрезжила слабая надежда: сейчас он увидит Нитоприс и получит от неё хоть какие-то объяснения происходящему кошмару. Однако супруга, вопреки ожиданиям Тутмоса, отнюдь не бросилась к нему с жаркими объятиями – напротив, поспешила укрыться в своих покоях. Суровые дворцовые стражники, храня молчание, ввели эрпатора в его покои и плотно затворили за ним дверь.

«О, великий Ра! Что все это значит?! – мысленно воскликнул Тутмос в смятении. – Неужели Фарбис оказалась права, и козни завистников опередили меня?..»

Слегка отдышавшись, он огляделся: стол был заставлен изысканными яствами, небольшой бассейн наполнен свежей ароматической водой, туалетная комната сияла чистотой, поперек ложа лежали две чистые туники тончайшего хлопка. Судя по всему, это означало, что ему уготовано провести здесь, в полной изоляции, довольно длительный период времени.

Есть не хотелось – аппетит от подобного приёма пропал напрочь. Сняв Золотой доспех и скинув несвежую дорожную тунику, Тутмос погрузился в бассейн, и аромат исходящих от воды благовоний постепенно успокоил его. Сосредоточившись, эрпатор пришёл к выводу, что остается только ждать, когда отец пожелает принять его.

С этими мыслями эрпатор вышел из бассейна, завернулся в чистую простыню и, усевшись за стол, осушил с горя целую чашу вина. Затем попытался припомнить череду событий, начиная с момента «прохождения» через Врата. Обо всех его мыслях и чаяниях знали только Камос с Хафрой и – частично – Нитоприс. Но жена не сопровождала его ни в Абидосе, ни на Элефантине, ни тем более в Нубии, так что ей вряд ли известно что-либо о Ковчеге. Разве что до неё дошли слухи о провозглашении супруга земным воплощением Гора…

Далее эрпатор принялся анализировать поведение Камоса и Хафры. С Камосом он дружил с детства, поэтому поверить в его предательство разум категорически отказывался. Тогда, методом исключения, под подозрением оставался лишь Хафра… А почему бы и нет? Хафра – единственный, кто был свидетелем путешествия Тутмоса в прошлое и, к тому же, был прекрасно осведомлен о его Посвящении в храме «Миллионов лет». Возможно, молодой жрец догадался и о том, что Неферхеб вручил там эрпатору жезл-урею…

Тутмос залпом осушил вторую чашу. «Видимо, именно Хафра и подкупил Хранителя драгоценностей, чтобы тот шпионил за мной! – осенило его внезапно. – А я-то, слепец, позволил ему отправиться в Инебу-Хедж заблаговременно! Но если за него хлопотал сам Мермос, тогда, выходит, они в сговоре… Однако почему Хафра решился на предательство? Только лишь из страха перед богами? Или всё же преследуя цель, оклеветав меня, снискать себе милости Эйе и фараона?..»

– Хафра не может знать всё наверняка – он может только догадываться, – забормотал Тутмос вслух под воздействием ударившего в голову хмеля. – Если бы знать, что конкретно наговорил он обо мне Эйе и отцу?! Можно было бы, конечно, попытаться опровергнуть все его обвинения, но Верховный жрец слишком умен и проницателен – от него ничего не утаишь. Лучше рассказать ему всю правду… Пусть фараон поймёт, что помыслы мои чисты… И что земным воплощением Гора меня провозгласили по воле богов…

Неожиданно мысли начали путаться, речь становилась все медленнее и бессвязнее. «Мне подмешали в вино сонное снадобье…» – вяло пронеслось в последнем проблеске уходящего сознания, и Тутмос провалился в темноту, уронив голову прямо на стол.

Почти тотчас в покои эрпатора вошли Эйе и его доверенные жрецы. Бросив беглый взгляд на спящего наследника и мысленно поблагодарив своего лекаря, изготовившего по его просьбе столь действенное снадобье, Верховный жрец неспешно приблизился к лежавшему у кромки бассейна Золотому доспеху.

– Неужели это и есть доспех самого Гора, Бога света?! – не удержался он от восклицания, подняв доспех.

В этот момент к нему подошли два жреца, успевшие заглянуть в каждый уголок покоев, и доложили:

– Ничего подозрительного и необычного не обнаружили, о, досточтимый Эйе!

Верховный жрец досадливо поморщился: в дорожных сундуках эрпатора тоже не нашлось ни одного из тех предметов, коими он рассчитывал завладеть. «Жаль, – подумал он, – это всё усложняет… Видимо, эрпатор спрятал жезл и Ковчег в другом месте, а без них Золотой доспех – всего лишь красивая игрушка…»

…Очнувшись по истечении довольно продолжительного периода времени ото сна, эрпатор тотчас обнаружил пропажу доспеха. Однако поскольку ещё почти двое суток пребывал под домашним арестом, предпринять, разумеется, ничего не мог.

На третий день его вынужденного заключения входная дверь, наконец, распахнулась, и в покои вошёл Мемес – первый советник фараона и тесть эрпатора – в сопровождении двух мускулистых маджаев из дворцовой стражи.

– Мемес, может, хоть ты соизволишь объяснить мне, почему меня держат взаперти в собственных покоях?

– Увы, я не уполномочен отвечать на твои вопросы, эрпатор, – холодно ответил тот. – Следуй за мной, и вскоре сам всё узнаешь…

Глава 3

Мемес сопроводил эрпатора в один из отдаленных залов дворца, где величественно восседал на золотом кресле Аменхотеп III, солнцеподобный потомок великого Ра, «вооруженный» царскими регалиями – уреей и плетью. Справа от трона возвышалось изваяние богини Маат, выполненное из алебастра, слева – статуя бога Тота, высеченная из нубийского диорита. Чуть поодаль от фараона в напряжённых позах застыли Эйе, Мемес и Хану.

Тутмос с удивлением отметил отсутствие среди прочих Носителя царского опахала, Хранителя царской печати и доверенного писца фараона: вместо последнего за небольшим круглым столиком сидел незнакомый жрец. «Вероятно, один из доверенных жрецов Эйе», – заключил эрпатор мысленно.

Высокие советники, равно как и сам фараон, встретили Тутмоса холодными и настороженными взглядами. Приблизившись к трону отца на почтительное расстояние, эрпатор выжидающе преклонил колена.

Выдержав паузу, Аменхотеп, наконец, громко и отчетливо отчеканил:

– Сегодня, в последний день месяца фаменота 1831[102] года от правления Гора, я, Небмаатра Менес Аменхотеп III Гехеммут, объявляю своего сына и наследника Тутмоса изменником и обвиняю его в стремлении захватить власть незаконным путем! – каждое слово прозвучало в полупустом зале подобно удару свинцового набалдашника плети.

Тутмос неимоверным усилием воли взял себя в руки, дабы ничем не выдать охватившего его страха и отчаяния.

– Позволь узнать, солнцеподобный, на каком основании ты предъявляешь мне столь серьёзное обвинение? – обратился он к отцу, постаравшись придать голосу как можно больше твёрдости.

В ответ Аменхотеп разразился гневной тирадой:

– И ты ещё смеешь задавать мне подобный вопрос?! Ты, самовольно провозгласивший себя живым воплощением Гора! В моём царстве лишь я имею право называться Солнечным Гором! И пока я жив, двум Горам в государстве не бывать!

– Но в том нет моей вины – так сложились обстоятельства… – предпринял попытку возразить Тутмос.

В очередной раз, гневно сверкнув на сына глазами, фараон повернулся в сторону Эйе и взмахом плети подал ему условный знак. Тот, почтительно поклонившись, немедленно принялся зачитывать вслух послание наместника Нубии и, по мере приближения к концу свитка, голос его приобретал всё более грозные интонации. Дочитав и снова скатав папирус в трубочку, Верховный жрец вкрадчиво осведомился:

– Ну и что ты скажешь на это, эрпатор?

– Всё, о чём написал Мермос, – плод его больного воображения! – отрезал Тутмос. – Я никогда не желал смерти отцу!

– Возможно… Но почему тогда ты позволил себе присвоить божественный Золотой доспех? Не для того ли, чтобы вселить в сердца окружающих трепет и заставить их почитать себя, как истинное воплощение Бога света? – не унимался Эйе.

– Это и есть измена! – прогремел голос фараона. – И наказанием за столь тяжкое преступление может служить только смерть!

Тутмос вздрогнул: он и предположить не мог, что отец будет настроен по отношению к нему столь враждебно.

– Раз уж меня обвиняют в государственной измене, тогда я вынужден требовать, чтобы меня судил Верховный судья Тхуту! – решительно произнес он.

– Ты – мой сын, и потому только я могу судить тебя! – разъярился фараон. – Я – твой Верховный судья!

– Пусть будет так, о, Верховный судья, – умерил пыл эрпатор. – Однако по закону, если ты помнишь, любой обвиняемый имеет право на защиту.

Фараон переглянулся с Верховным жрецом, и Эйе снисходительно кивнул:

– Что ж, мы готовы выслушать тебя, эрпатор. Но для начала ответь: разве все слова наместника Нубии являются ложью?

Тутмос невольно смутился: к сожалению, в послании Мермоса имелись и крупицы правды.

– Наместник не солгал лишь насчет Золотого доспеха, – коротко ответил он.

– А разве то, что ты вынудил Верховного жреца Элефантины совершить святотатство, – выдумки наместника?! – вновь возопил Аменхотеп.

– Совершенно верно, о, Верховный судья, это – чистейшей воды клевета! Я никоим образом не принуждал Верховного жреца Элефантины предоставлять в моё распоряжение доспех великого Гора….

Не дав эрпатору возможности договорить, Эйе трижды звонко хлопнул в ладоши, и из-за колоннады тотчас появился жрец с Золотым нагрудником в руках.

– Этот доспех украшал статую Гора в храме Элефантины с незапамятных времен! – прорычал Эйе. – Как посмел ты посягнуть на священную реликвию и присвоить её?!

Тутмоса так и подмывало сообщить присутствующим, что нагрудник, украшавший на протяжении веков статую Гора, был всего лишь искусной подделкой (равно как и тот, что держал сейчас в руках жрец), но усилием воли он заставил себя сдержаться. Возможно, потому, что дал в храме «Миллионов лет» клятву хранить тайны богов, а возможно, потому, что впервые вдруг усомнился сегодня в бескорыстии Верховного жреца Инебу-Хеджа…

В этот момент вновь раздался требовательный возглас Аменхотепа:

– Я хочу знать главное: где сейчас находятся урея и Ковчег?!

Тутмос гордо вскинул голову:

– Боги вверили свои тайны только мне, значит, мне и быть Хранителем божественных реликвий! И никому другому не суждено прикоснуться к ним!

Гнев буквально ослепил фараона.

– Я лишаю тебя титула наследника! – задыхаясь от ярости, вскричал он. – И носить славное имя Тутмоса[103] ты более не достоин! Станешь отныне просто Моссом, обычным простолюдином! И отправишься на самые грязные и тяжелые работы[104]!..

– Самые тяжелые работы сейчас – в Аварисе, – услужливо подсказал Эйе. – Насколько мне известно, ты, Мосс, будучи ещё эрпатором, приказал однажды отправить людей племени Иврим в каменоломни? Вот теперь и тебе среди них местечко найдется… – Он победоносно взглянул на униженного и растоптанного, лишенного всех прежних регалий и даже имени бывшего эрпатора, в мгновение ока превратившегося из наследника фараона в простолюдина Мосса. «Неужели и теперь он не признается в местонахождении Ковчега?» – алчно подумал Эйе.

Накануне «судилища» Эйе долго общался с Хафрой, и тот поделился с ним предположением, что нубийская наложница Тутмоса по имени Фарбис могла отправиться с Ковчегом именно в Аварис. Верховный жрец тотчас приказал придворному художнику написать со слов Хафры портрет женщины, после чего отправил верных людей в Аварис с наказом разыскать беглянку и завладеть хранящимися у неё священными реликвиями. На случай же, если женщина успела надежно затаиться, Эйе разработал запасной план: убедить фараона в виновности старшего сына, но уговорить сохранить тому жизнь, дабы использовать его в дальнейшем в качестве своеобразной приманки. «Рано или поздно, – рассудил Эйе, – наложница непременно пожелает встретиться со своим бывшим повелителем».

…Тутмосу начало казаться, будто мозаичный пол уходит у него из-под ног. Он держался из последних сил, не желая выказывать перед присутствующими охватившей его вдруг слабости.

Неожиданно от одной из колонн отделилась фигура, облачённая в богато расшитый золотом хитон и, приблизившись к нему почти вплотную, злорадно прошипела на ухо:

– Поскольку отныне ты – преступник, лишенный имени и всех привилегий, значит, уже не достоин носить знаки власти!

Почувствовав, что кто-то грубо пытается сорвать с его руки подаренный некогда дедом браслет в виде витой уреи, Тутмос вернулся к реальности: перед ним стоял его младший брат Эхнотеп, о существовании которого он, чего уж греха таить, порой напрочь забывал. Эхнотеп между тем буквально сиял от счастья – настало его время! – и продолжал стягивать с руки старшего брата змеевидный браслет, служивший предметом его многолетней зависти. Не в силах снести подобной дерзости, Тутмос цепко перехватил запястье наглеца, и Эхнотеп, взвившись от боли, разразился проклятиями:

– Ты – гнусный изменник! Твоё место в каменоломнях! И пусть поглотит там твою душу Апофис, а чрево – сожрут гиены!..

Тутмос бросил умоляющий взгляд на тестя, но Мемес поспешно опустил глаза. На самом деле первый советник, хранивший на протяжении всего суда молчание, неоднократно порывался вступиться за своего зятя, однако из-за заключенной с Эйе сделки всякий раз был вынужден сдерживаться.

Камос так же побывал на «допросе» у Верховного жреца Инебу-Хеджа и даже поведал ему всё, что знал о Золотом доспехе, однако Эйе благосклонно счёл его непричастным к государственной измене.

* * *

По окончании «суда» Тутмоса – вернее, теперь уже Мосса, – препроводили в темницу. Новое его обиталище выглядело до крайности убого: соломенный тюфяк на полу в углу, колченогий табурет подле крошечного оконца да глиняная бадья для отправления естественных нужд. При виде столь угнетающей обстановки бывшему эрпатору стало дурно. Поэтому когда стражники гулко захлопнули массивную дверь темницы и мрак принял его в свои объятия, он упал на тюфяк как подкошенный, едва сдерживая крик отчаяния. Мысли отказывались повиноваться. Узнику казалось, что всё произошедшее с ним – всего лишь дурной сон, и что стоит ему проснуться, как он вновь окажется в обществе Нитоприс, Фарбис и верного Камоса…

К удивлению придворных, Нитоприс восприняла заключение бывшего супруга под стражу на редкость спокойно. Лишь однажды в разговоре с отцом она нехотя обмолвилась, что давно предупреждала Тутмоса, сколь опасно проникать в запретные тайные знания. А вскоре женщина и вовсе изъявила желание отправиться в Уасет якобы с целью посещения храмов Ипет-Сут и Ипет-Рес, где хочет, мол, помолиться о благополучии своих детей, на самом же деле рассчитывая там и остаться.

По наущению Эйе[105] фараон не торопился отправлять опального сына в каменоломни Авариса, ибо Верховный жрец с нетерпением ожидал известий от гонцов, посланных им в Аварис, Абидос и на Элефантину.

По счастью, осторожная от природы Фарбис предусмотрительно изменила свою внешность, перекрасив волосы из медного в чёрный и переодевшись в жрицу Хатхор. Божественные реликвии она успела спрятать в одной из заброшенных каменоломен, расположенных за чертой города, и теперь кобры денно и нощно их охраняли. Время от времени Фарбис приобретала у псилов[106] небольших змеек, которых и скармливала своим «верным стражам». Впрочем, её питомицы в состоянии были позаботиться о себе и сами[107], так что навещала она их – всё из тех же соображений предосторожности – нечасто. Возможно, именно по этим причинам поиски женщины людьми Верховного жреца оказались тщетными.

Известия из Абидоса крайне разочаровали Эйе: Неферхеб, верховный жрец храма «Миллионов лет», при виде его «посланников» успел скрыться, воспользовавшись тайной дверью, искусно закамуфлированной позади алтаря.

Аналогичная неудача ожидала гонцов Эйе и на Элефантине: Верховный жрец храма Гора, предупрежденный Неферхебом, просто-напросто укрылся в одном из бесчисленных подземных лабиринтов острова.

Поскольку все ниточки, за которые рассчитывал ухватиться Эйе, безнадёжно от него ускользнули, ему не осталось ничего другого, как прибегнуть к «запасному варианту»: использовать опального эрпатора в качестве приманки. Для воплощения своего коварного замысла Верховный жрец отправил в Аварис глашатаев, дабы те довели до сведения горожан волю фараона: эрпатор Тутмос замыслил, мол, заговор с целью захвата власти, в связи с чем осужден, лишен всех титулов и благородного имени и будет вскоре препровождён в местные каменоломни для искупления своих грехов тяжким трудом во благо царства. Жителям Авариса строжайше запрещалось проявлять к преступнику сострадание, равно как и оказывать ему ту или иную помощь.

* * *

Фарбис, сменившая наряд почтенной матроны на полупрозрачные одежды жрицы Хатхор и выкрасившая волосы в иссиня-черный цвет, незаметно смешалась с толпой горожан на одной из рыночных площадей Авариса. Толстый самодовольный глашатай с непомерным чувством важности и собственного превосходства громогласно зачитывал волю фараона относительно бывшего наследника трона.

Буквально после первых же слов оратора Фарбис охватило отчаяние. «Великие боги, простите меня! – взмолилась она мысленно. – Это я не уберегла его!.. Несомненно, Верховный жрец Инебу-Хеджа возжелал заполучить священные реликвии! Тутмос говорил, что тот имеет огромное влияние на фараона… Что же теперь будет?!» Вскоре, наравне с другими горожанами, Фарбис узнала: Тутмос лишен не только титула эрпатора, но даже своего имени – отныне его велено называть не иначе как Моссом, то есть именем обычного простолюдина. Узнала она и о том, что бывший возлюбленный уже отправлен в каменоломни Пер-Атума – добывать камень для строительства Авариса наравне с чернорабочими.

Догадываясь, что люди Верховного жреца рыщут в её поисках по всему городу и предместьям, Фарбис исподволь с опаской огляделась по сторонам и поспешила к снимаемому на окраине города жилищу. Добравшись до места, она быстро собрала всё, что могло пригодиться в дороге. Пожиток, по счастью, у неё было немного, ибо все более-менее ценные вещи женщина продала, предпочитая вырученные за них дебены носить всегда при себе: вдруг придется скоропалительно бежать из города и у неё не окажется времени заглянуть в своё временное пристанище?!

Покинув город, Фарбис торопливо зашагала в сторону Пер-Атума. Хепри вкатил солнечный диск на самую вершину неба, землю окутала нещадная жара, и ей вскоре пришлось накинуть на голову белое льняное покрывало, дабы хоть как-то защититься от палящего зноя. Женщина ещё и сама не знала, зачем направляется в Пер-Атум. Может быть, чтобы увидеть Тутмоса хотя бы издали?.. Ведь приблизившись к нему, она выдаст себя, стражники тотчас её схватят и передадут в руки номарху, а затем – ненавистному Эйе. А уж он-то сумеет получить у мнимой жрицы Хатхор ответы на интересующие его вопросы. И прежде всего: где она прячет Ковчег, урею и доспех?

Размышляя на ходу подобным образом, Фарбис неожиданно почувствовала сильное головокружение и лишилась чувств…

* * *

Дряхлая Сараим, заслышав донесшийся с улицы странный звук, выглянула из своей убогой хижины и увидела распластавшуюся прямо на дороге молодую женщину. Рядом с несчастной валялась плетёная корзина. С трудом передвигая ноги, старуха доковыляла до бедняги и запричитала:

– Великие боги! Что с тобой, дитя моё?! Ох, эта жара способна доконать кого угодно!.. – Попытка приподнять лежавшую на земле без чувств женщину потерпела неудачу, и Сараим беззлобно посетовала: – Эх, совсем я стара стала и немощна… – Оглядевшись и не заметив на дороге, ведущей в Пер-Атум, ни одного путника, она горестно вздохнула: – Ну подожди, дитя моё… Я скоро…

Вернувшись в хижину, Сараим зачерпнула в глиняную чашу воды из бадьи и, ковыляя пуще прежнего, поспешила обратно. Кряхтя и постанывая, она нагнулась над несчастной и смочила ей веки и губы водой. Та медленно открыла глаза.

– Где я?.. – едва слышно спросила незнакомка и, увидев над собой сморщенное старушечье лицо, вздрогнула: – Я умерла?.. Ты – злой демон?

Сараим коротко хохотнула:

– Кем только меня в жизни ни называли – и повитухой, и колдуньей, и старой мошенницей, – но вот злым демоном ещё ни разу!

– Значит, я жива, – облегченно вздохнула Фарбис и, чуть приподняв голову, попробовала оглядеться. – А это твоя хижина?..

Давно заметив на поясе девушки увесистый кошелек, Сараим согласно кивнула и услужливо предложила:

– Идём, тебе нужно хоть ненадолго укрыться от солнца. А если пожелаешь, могу даже погадать тебе на картах Тота[108]…

Фарбис осторожно поднялась: голова ещё слегка кружилась.

– Спасибо тебе, добрая женщина…

Старуха вновь разразилась коротким рассыпчатым смешком:

– А вот доброй женщиной меня не называли уже, почитай, лет сорок!

Подобрав с земли корзину, Фарбис вошла в дом старухи и с порога поразилась бедности обстановки.

– Неужели никто не спешит к вам узнать свою судьбу? – не удержалась она от вопроса.

Сараим хмыкнула.

– Отчего же… Картам Тота люди по-прежнему доверяют, только вот по этой дороге мало теперь кто путешествует. Всех зажиточных ивримов, пасших раньше стада на соседних пастбищах, согнали в каменоломни. Даже женщин – они занимаются там обжигом кирпичей и не вправе покидать селения, раскинувшегося близ места работы…

– Почему же? – искренне удивилась Фарбис.

Старуха скорбно поджала губы.

– Селение ивримов зорко охраняется стражниками номарха. Тамошние девушки и женщины давно перестали приходить ко мне, снабжая в обмен на гадание молоком, сыром, хлебом… Признаться, я и сегодня-то почти ничего не ела…

Сердце Фарбис сжалось от сострадания. Не раздумывая, она откинула крышку корзинки и извлекла из неё прихваченные в дорогу еду и питье.

– Вот, подкрепись…

– Я погадаю тебе бесплатно, доброе дитя, – пообещала Сараим, жадно набрасываясь на кусок запеченного мяса, хлеб с кунжутом и бурдюк с вином.

Насытившись, она обтерла руки о замусоленную домашнюю тунику и заковыляла к стоявшему в углу сундуку. Достав из него колоду карт Тота, вернулась к столу и с необычайной для скрюченных старческих пальцев ловкостью разложила её перед собою.

– Мда-а… – протянула она вскоре и пристально воззрилась на сидящую напротив гостью.

– Что ты увидела? – поинтересовалась та, невольно съёжившись под цепким старушечьим взглядом и затрепетав от волнения и страха.

– Давай условимся, дитя моё, – проговорила важно хозяйка, – что я буду рассказывать, а ты – слушать. А уж соглашаться с моими словами или нет – дело твоё.

Фарбис кивнула и замерла, сосредоточившись. Старая Сараим ещё раз пробежалась испытующим взглядом по изрядно потёртым от времени и частого использования картам, после чего неспешно приступила к их толкованию:

– Пришла ты издалека… И вынуждена от кого-то прятаться… Человек, за которого ты переживаешь, попал в беду… Но ты сможешь помочь ему, если сдержишь обещание… А дальше… Дальше я вижу вас вместе… Однако как-то странно… Вот эта карта, – ткнула она в одну из карт узловатым пальцем, – означает фараона… И отчего-то ты – рядом с ним… Неужто станешь возлюбленной самого фараона? – с сомнением покачала головой старуха. И вдруг, пронзённая страшной догадкой, вперила в гостью многозначительный, проникающий в самую душу взгляд: – Или….

Фарбис похолодела: ей совсем не хотелось причинять зла старой гадалке, но если та вздумает передать её в руки стражников…

– Не волнуйся, я не выдам тебя, дитя моё, – усмехнулась Сараим, словно прочитав мысли молодой женщины. – Ты была добра ко мне, и я отплачу тебе тем же. Тот, кого ты ищешь, находится сейчас в Пер-Атуме. Точнее, в Питуме…

– Я должна увидеть его! – с жаром воскликнула Фарбис.

– Увидишь, непременно увидишь. Но чуть позже… Сначала надо всё хорошо обдумать…

Глава 4

Биридия[109] нервно прохаживался по крытой галерее собственного дома, пытаясь собраться с мыслями. Но, увы, пока ни один из приходящих на ум возможных путей выхода из сложившейся ситуации его не устраивал. Вздохнув, он отправился в молельню, соединяемую с домом все той же крытой галереей, и, опустившись на колени перед изваяниями Тота и Маат, взмолился:

– О, великие боги! За какие грехи вы ниспослали мне столь тяжкое испытание?! Где это видано, чтобы сын фараона надрывался в каменоломне, не разгибая спины?.. Может быть, бывший эрпатор и виноват перед своим отцом, всесильным Аменхотепом III, но почему тот отправил его на исправительные работы именно в Питум?.. – Биридия тыльной стороной правой руки отёр взмокший лоб. – А тут еще вдобавок эта проклятая нестерпимая жара! Слишком уж рано свалилась она в этом году на наши головы… Ох, не к добру все это, ох, не к добру…

Так и не получив от богов ни ответа, ни совета, начальник каменоломен Пер-Атума и Питума сокрушенно поднялся с колен и, покинув молельню, вновь принялся мерить шагами галерею, окружавшую дом по всему периметру.

– Господин, – отвлек его от мучительных раздумий подошедший и согнувшийся в раболепном поклоне слуга, – ваша сиятельная супруга просит пожаловать к столу…

Всегда уверенный в себе Биридия, фактически единоправный хозяин здешних мест, вольный карать и миловать любого из подчиненных по своему усмотрению, на сей раз выглядел несколько растерянно. Он с недоумением взглянул на слугу и задумался, голоден или нет. Вспомнив, что вот уже почти трое суток не мог спокойно ни есть, ни спать, решил всё же принять приглашение любимой жены Интеми. К тому же, запоздало подумал Биридия, она зачастую давала ему весьма ценные советы.

Интеми уже перешагнула так называемый «рубеж женской зрелости»: недавно ей исполнилось двадцать восемь лет. Она была на десять лет моложе супруга и за годы совместной жизни успела родить ему двух сыновей. Конечно же, Биридия имел ещё и нескольких наложниц, но – исключительно для удовлетворения ненасытной своей мужской плоти. Жену же он не только любил, как женщину, но и уважал, как единомышленницу, и во всём доверял ей, как другу.

Будучи обедневшим отпрыском одного из знатных родов, когда-то он именно по совету жены, тогда еще совсем юной, покинул Финикию[110] и отправился на поиски удачи в богатый Египет. И не прогадал: новая родина не обманула ожиданий молодого финикийца. Осторожный, умный и образованный Биридия сумел с течением времени добиться должности сарей-мисима[111], благодаря чему вот уже долгие годы наслаждался и семейной жизнью, и высоким положением в обществе. И вдруг в один момент размеренному существованию пришел конец – сарей-мисим уже несколько дней не мог избавиться от дурного настроения.

Интеми уже спустилась в обеденный зал из расположенной на втором этаже дома спальни и, как всегда, выглядела ослепительно: шею и руки украшали со вкусом подобранные к тунике украшения, голову венчал новомодный парик. Поприветствовав жену вялой улыбкой, Биридия без обычного энтузиазма припал к серебряной чаше с вином.

– Ты чем-то озабочен, любимый? – обеспокоилась прозорливая Интеми.

Биридия оторвался от бессмысленного созерцания плещущегося в чаше вина и со вздохом признался:

– Меня терзают нехорошие предчувствия, дорогая…

– Уж не новый ли заключенный, коего доставили сюда на днях в сопровождении многочисленной охраны, послужил тому причиной? Кто он? – полюбопытствовала женщина в ответ на молчаливый кивок супруга.

– Бывший эрпатор, лишенный отцом-фараоном и благородного имени, и титула… – горестно развел руками Биридия.

Глаза Интеми округлились от удивления, и она застыла, держа наполненную смесью гранатового сока и миндаля чашу.

– Любимый, ты не шутишь? – потрясённо произнесла она, слегка придя в себя. – Ведь этого же не может быть! Насколько мне известно, Тутмос принял недавно священный сан и отправился в паломничество по святым местам…

– Отправился… – горько усмехнулся Биридия. – И даже принял вскоре участие в подавлении восстания в Нубии. Но вот именно там-то и стал якобы инициатором заговора против фараона.

– Невероятно! – воскликнула Интеми и, залпом допив гранатовый сок, решительно тряхнула красиво уложенными локонами парика. – Но если ты, любимый, не находишь себе места только из-за этого, то, поверь, совершенно напрасно. – К женщине явно вернулись присущие ей уверенность и деловой настрой.

– Я уповаю лишь на то, что ивримы, почти не покидающие Питума, до сих пор ещё не видели эрпатора, – кисло ответил начальник каменоломен, наполняя вином вторую чашу.

– Ты опасаешься, что поскольку именно Тутмос согнал их в своё время на работу в каменоломни, они могут теперь жестоко расправиться с ним? – высказала предположение Интеми.

– И этого тоже… – буркнул Биридия. – Но пугает и другое… Сама посуди: сегодня Тутмоса лишили титула и имени – его, кстати, велено величать отныне Моссом, – а завтра, возможно, фараон одумается и простит сына! Да мало ли что ещё может случиться?! Тот же Эхнотеп, к примеру, может в любой момент отправиться по воле богов в царство Осириса…

– …И тогда трон останется без наследника! – закончила за мужа фразу догадливая женщина. И добавила задумчиво: – Если, конечно, не считать малолетних принцев…

Биридия удрученно кивнул, за столом повисла гнетущая тишина.

– И, тем не менее, твои волнения совершенно напрасны! – вновь уверенно повторила после паузы Интеми. – Появление в твоих владениях Мосса-Тутмоса тебе только на руку, любимый!

Супруг воззрился на неё в изумлении:

– Что, интересно, я могу получить от опального сына фараона, кроме лишних проблем и возможных неприятностей?!

– Я обдумаю сложившуюся ситуацию, обещаю тебе!.. Хватит уже нам, в конце концов, прозябать на окраине царства, в этом забытом богами Питуме, и изо дня в день «любоваться» одними и теми же измученными и угрюмыми лицами! Я хочу нашим детям и нам с тобой достойной жизни в будущей новой столице!

– Ты предлагаешь бросить здесь уже нажитое и начать всё с нуля в Аварисе?! – воскликнул пораженный смелым предложением жены Биридия. – Денег, конечно, я скопил немало, однако в столице их хватит, думаю, только на приличный дом и прислугу. Не более…

– Вот я и подумаю об улучшении нашего будущего, любимый, – заговорщически произнесла Интеми, загадочно глядя на мужа.

* * *

Вот уже несколько дней Мосс томился в одной из темниц Питума. Правда, Биридия, стоит отдать ему должное, постарался обеспечить новому заключенному более-менее сносные условия: приказал оснастить его каморку набитым свежей соломой тюфяком, небольшим столом с табуретом и закрывающимся чаном для отходов. Кормить Мосса сарей-мисим и вовсе повелел со своего стола. Во всяком случае, на первых порах, пока не решит, что делать с именитым в прошлом узником дальше: отправить в каменоломни или все же рискнуть и, нарушив приказ фараона, оказать ему послабление – даровать должность писца либо учётчика.

После же разговора с женой мысли Биридии приняли совершенно иное направление, и буквально на следующий день он вызвал своего ближайшего помощника Мицраима. Несмотря на принадлежность к племени иврим, Мицраим довольно быстро снискал практически безграничное доверие начальника. И всё – благодаря природным уму, хитрости, предусмотрительности и изворотливости. Особенно же незаменимым Мицраим был во время визитов чиновников, ежегодно наведывавшихся в Питум из Ону с целью проверки текущих дел. Тогда Мицраим ловко и незаметно приводил всю отчетность в порядок, искусно скрывая факты наличия излишков средств, регулярно недополучаемых государственной казной. В итоге чиновники, осыпанные для усыпления бдительности всевозможными почестями и щедрыми подношениями, возвращались в Ону довольные и с прекрасными показателями в отчетах.

Биридию давно уже не смущала принадлежность Мицраима ни к чужому племени, ни к иному вероисповеданию. Порой ему даже, напротив, казалось, что по степени предприимчивости его подчиненный мог бы с успехом потягаться с родными соотечественниками-финикийцами…

– Как чувствует себя наш новый заключенный? – поинтересовался Биридия, едва доверенный помощник переступил порог его кабинета.

– Пребывает в полном здравии и ни в чем не нуждается, мой господин, так что не извольте беспокоиться, – ответил Мицраим, низко поклонившись. Заметив, что хозяин жестом приглашает его занять место напротив, он с готовностью подсел к столу и услужливо осведомился: – Господин сарей-мисим желает спросить о чём-то еще?

Сарей-мисим наградил сметливого помощника милостивой улыбкой:

– Ты, как обычно, сверх меры догадлив, Мицраим… – Однако тотчас осведомился: – Какие настроения царят на сегодняшний день в Питуме?

– Прежние, мой господин, прежние. Внешне всё выглядит вроде бы мирно и спокойно, но ивримы явно недовольны выпавшей на их долю участью…

– Всего лишь «недовольны»? – скептически усмехнулся Биридия. Встретив настороженный взгляд помощника, бесстрастно пояснил: – Я хочу, чтобы их не в меру затянувшееся «недовольство» усилилось многократно.

– Но это неминуемо приведёт к восстанию, мой господин! – воскликнул Мицраим, одновременно пытаясь сообразить, к чему именно клонит начальник. Не дождавшись же от того ни подсказки, ни хотя бы намека, отважился спросить: – Вероятно, у вас созрели относительно ивримов какие-то новые планы, мой господин?..

Биридия вновь усмехнулся, на этот раз – снисходительно.

– Возможно… Увеличь для начала норму выработки кирпича с шестидесяти пяти до восьмидесяти штук на человека, а тем, кто работает в каменоломнях, урежь суточные порции воды и хлеба.

– Но тогда максимум через месяц, мой господин, Питум ожидает кровопролитный бунт, – осторожно заметил Мицраим.

– Иди и выполняй, – отрезал Биридия, поднимаясь из-за стола и давая понять, что разговор окончен.

* * *

Достигнув в сопровождении телохранителей тюрьмы Питума, Биридия покинул носилки, и на какое-то время его охватили сомнения и страх. «Правильно ли я поступаю? – задумался он. – Вдруг последствия окажутся далеко не такими, как предсказывает Интеми? Конечно же, её дядя дослужился в финикийских войсках до определенных высот, но что, если он откажется помочь нам?! Нет, лучше не думать об этом!..»

В подвале Биридию обдало острым запахом человеческих нечистот, и он досадливо поморщился. Тюремщик же меж тем невозмутимо подвёл его к темнице Мосса и, со скрежетом отодвинув массивную задвижку, отворил дверь.

Биридия осторожно шагнул в крохотное помещение с низким потолком, и несколько минут его глаза привыкали к царившему здесь мраку: свет едва проникал через крошечное оконце, расположенное прямо под потолком.

Поднявшись с тюфяка, Мосс не без ехидства осведомился:

– Не означает ли ваш визит в моё убогое обиталище, что я прощён?

Биридия, наконец, освоился в полумраке и, разглядев бывшего эрпатора, с удивлением обнаружил, что тот сильно похудел и осунулся за несколько дней, проведённых в темнице.

– Хорошо ли тебя кормят? – ответил он вопросом на вопрос.

– Сносно…

– Жалобы имеются?

– Разве что, на Верховного жреца Эйе, – криво усмехнулся узник.

Биридия развел руками:

– Здесь я, увы, бессилен. Эйе очень близок к фараону…

– Не сомневаюсь, что это именно он, заручившись поддержкой Эхнотепа, настроил отца против меня! – гневно воскликнул Мосс.

– Возможно… – уклончиво ответил начальник каменоломен. – Власть – дело тонкое и опасное, однако все отчего-то рвутся к ней… – Помолчав, вкрадчиво поинтересовался: – Тебе самому-то хотелось бы вернуться к власти?

Мосс нервно дернулся:

– Кто вас подослал ко мне? Эйе? Фараон? Или мой ничтожный младший братец?

– Ты не угадал, Мосс, – укоризненно покачал головой Биридия.

– Зачем тогда вы провоцируете меня? Я и без того, как видите, уничтожен, раздавлен, низведен до скотского существования! Чем ещё вы собираетесь унизить меня? Пожалуй, у вас в запасе осталась только смерть…

Сарей-мисим дружелюбно улыбнулся и понизил голос:

– Я ни в коем случае не желаю твоей смерти, Мосс. Напротив, хочу предложить тебе союз…

Узник замер от удивления.

* * *

Принявший ванну, облачённый в новую тунику и досыта накормленный, Мосс предстал перед Биридией, и тот удовлетворенно крякнул:

– Ну вот, совсем другое дело! Сегодня ты выглядишь не в пример лучше, чем вчера Мосс. Присаживайся, нам надо многое обсудить… – Дождавшись, пока бывший эрпатор расположится напротив, он доверительно поведал: – Фараон приказал отправить тебя на работу в каменоломни… – от взгляда Биридии не укрылось, сколь нервно дёрнулись при этих словах губы собеседника, – но я решил его впервые в жизни ослушаться. Дело в том, что на днях я повелел увеличить суточную норму выработки кирпича, поэтому лишний писец для учета произведенной продукции мне не помешает. Ну что, устроит тебя должность писца, Мосс?

Мосс настороженно исподлобья взглянул на Биридию: чего ради этот человек печётся о нём, рискуя навлечь на себя гнев фараона? Словно прочитав его мысли, чиновник охотно пояснил:

– Мне понятны и твоё удивление, и твои сомнения, Мосс, но, тем не менее, я намерен помочь тебе вернуться к власти. Ты ведь хочешь этого? – Сердце Мосса-Тутмоса затрепетало, но он вновь предпочел промолчать, ибо всё ещё не доверял Биридии. – Хорошо, можешь продолжать упрямиться, – вздохнул сарей-мисим. – Тогда хотя бы просто выслушай меня… Как тебе наверняка известно, Мосс, Финикия испокон веков зарится на земли Египта. Так вот, я хочу помочь тебе снискать поддержку в Библе и сочувствие финикийского царя Или-Рабиха[112], после чего, возможно, ты станешь его соправителем на землях Нижнего Египта.

– С какой стати Или-Рабих согласится сделать меня своим соправителем? – подал, наконец, голос бывший эрпатор.

Биридия благосклонно улыбнулся:

– Ты же знаешь: территория Финикии весьма обширна, а внутри самого царства проблем накопилось предостаточно… Для того же, чтобы удерживать в подчинении ещё и новые земли, непременно потребуются дополнительные силы.

– Согласен, – со знанием дела ответил Мосс.

– Вот я и намерен сделать так, чтобы эти самые силы ты приобрел здесь…

– Мятеж против фараона? – догадался узник.

– Именно. Поверь, для тебя это – единственный выход. Разумеется, для начала ты должен под каким-нибудь благовидным предлогом бежать в Финикию, где и добиться встречи с царём Или-Рабихом. Я же тем временем подготовлю благодатную почву для мятежа, и когда ты вернёшься сюда во главе финикийского войска, египтяне, поверь, встретят и примут тебя как своего нового повелителя.

Мосс задумался: предложение начальника каменоломен выглядело заманчиво. К тому же в душе он искренне надеялся, что Фарбис удалось сохранить божественное оружие, которым он, в случае чего, мог бы воспользоваться. Но если Нижний Египет перейдет под власть Финикии, следовательно, он, бывший эрпатор и сын египетского фараона, станет всего лишь игрушкой в руках Или-Рабиха?.. Хочет ли он этого? А что, если предложение Биридии – не более чем приманка-ловушка? Вдруг он выполняет указание Эйе, не оставившего надежды завладеть священными реликвиями?..

– Я должен все хорошо обдумать, – изрек, наконец, Мосс после продолжительной паузы. – Принятие вашего предложения – очень серьезный шаг для меня…

Биридия понимающе кивнул:

– Думай, Мосс, думай. И выбирай: либо провести всю жизнь здесь, в Пер-Атуме, выполняя – при благоприятном стечении обстоятельств – обязанности писца, либо стать пусть не фараоном, а всего лишь сопредельным правителем Финикии, но вновь приобщиться к сильным мира сего.

– Почему вы решили помочь мне? – задал Мосс собеседнику давно мучавший его вопрос.

– В надежде, что когда ты вернешь себе былые величие и могущество, то не забудешь и обо мне, – не стал лукавить Биридия.

Глава 5

Поселившись у Сараим, Фарбис первым делом принялась с энтузиазмом наводить в убогом жилище гадалки чистоту и порядок. Однажды ей даже удалось подстеречь проезжавшего мимо торговца и прикупить у него кое-какие домашние принадлежности, а главное – крепкого и послушного ослика, чтобы Сараим легче было передвигаться по окрестностям.

Приобретение пришлось как нельзя кстати: старая женщина давно уже мечтала навестить семейство Левиев, проживающих неподалеку от Питума. Левии относились к тем немногочисленным ивримам, коим удалось откупиться от стражников номарха Ону и не очутиться тем самым, подобно большинству соотечественников, в каменоломнях. Однако их все равно принудили воздвигнуть во дворе печь, дабы они занимались изготовлением и обжигом кирпичей. Пасти же скот на близлежащих лугах приходилось теперь самым юным членам семьи – детям и подросткам. И поскольку объём работ многократно увеличился, со временем Левии тоже практически перестали покидать свои владения и навещать старую знахарку.

Вскарабкавшись с помощью Фарбис на ослика, Сараим на прощание пообещала:

– Постараюсь разузнать у Левиев последние новости о твоём… э-э-э… возлюбленном. Ты же пообещай мне, дитя моё, что при виде стражников немедленно спрячешься, воспользовавшись потайным лазом!

– Обещаю, – кивнула с улыбкой Фарбис. – И да поможет тебе Унуат!

Сараим ударила сухими пятками по упитанным бокам ослика и, натянув поводья, развернула его в сторону Питума.

* * *

Мириам, как обычно, пробудилась с рассветом: надо было успеть подоить многочисленных коз и корову, после чего разбудить мужа с сыном сына и накормить их. Вернувшись из хлева, женщина сноровисто извлекла из небольшой печи вчерашние пресные лепешки, из деревянной бадьи – домашний сыр, наполнила глиняные чаши коровьим парным молоком, и вскоре нехитрый завтрак стоял уже на столе.

Хецрон, муж Мириам, сильно сдал в последнее время: его стали мучить частые боли в пояснице. Вот и сейчас, при попытке подняться с циновки, всё тело пронзила нестерпимая боль.

– Всемогущий Яхве[113]! Помоги мне! – взвыл Хецрон.

Мириам поспешила к мужу на помощь и сокрушенно запричитала:

– Как жаль, что Сараим давно нас не навещала! Уж она-то непременно нашла бы способ исцелить тебя…

Хецрон молчал, мысленно проклиная свою тяжелую жизнь.

Тем временем их сын Ора, коему недавно минуло двенадцать лет, наскоро позавтракав, погнал скотину на выпас. Юноши постарше помогали, как правило, отцам изготавливать кирпичи или, как чаще говорили в Питуме, отбывать «фараонову повинность».

Мириам сильными натруженными пальцами принялась разминать больную поясницу мужа, дабы хоть как-то облегчить его страдания, но вскоре в сердцах воскликнула:

– Оставайся дома – я пойду на работу вместо тебя! Будь прокляты эти кирпичи! И будь проклят и фараон, и все его отродье! О, Яхве, помоги нам выжить! – воздела она руки к небу со слезами на глазах.

– Не выдумывай, Мириам… – закряхтел Хецрон. – Мне уже легче, сейчас поднимусь… У тебя и дома дел по горло, не хватало ещё всей семьей горбатиться на фараона. Вспомни хотя бы свою сестру Циппору, вздумавшую работать наравне с мужчинами! Знаешь ведь: долго не продержалась – умерла, бедняжка…

Мириам горько вздохнула, вспомнив всегда приветливую и трудолюбивую Циппору… Действительно: разве мог кто-нибудь подумать, что она умрёт в столь молодом возрасте?..

* * *

День занялся, Хепри поднимал солнечный диск всё выше и выше. Мириам подмела пол сначала на первом этаже дома, затем, поднявшись по старой шаткой лестнице на второй этаж, в спальное помещение, продолжила уборку там.

– Да прибудет Бэс в этом доме! – раздался снизу знакомый старческий голос.

Встрепенувшись, Мириам бросила все дела, быстро спустилась вниз и бросилась обнимать желанную гостью, приговаривая:

– Ах, Сараим, как же я рада видеть тебя! Буквально сегодня только о тебе вспоминала! Прости, что перестала навещать тебя…

– Не переживай из-за этого, Мириам, – перебила женщину старуха. – Я прекрасно понимаю, сколь не сладко приходится теперь всему вашему роду из-за этой треклятой «фараоновой повинности».

Мириам усадила гостью за стол и поставила перед ней чашу молока и блюдо с остатками лепешек. Старуха отказываться не стала – с удовольствием приняла угощение.

Насытившись, извлекла из своей холщовой сумы небольшой горшочек и протянула его хозяйке:

– Вот, возьми, это мазь для Хецрона…

Мириам, безмерно обрадовавшись, принялась долго и горячо благодарить знахарку. Затем подсела к ней совсем близко и, перейдя едва ли не на шепот, призналась:

– О, почтенная Сараим, меня недавно снова посетили странные видения!.. Я видела фараона молодым, с уреей на голове… А рядом с ним стояла красивая молодая женщина, но явно не из нашего племени и не из египтян! Скорее, похожая на нубийку… Затем я увидела луч яркого света, из которого вдруг раздался громовой голос. Я испугалась…

Сараим насторожилась:

– Продолжай!..

– Голос изрек, что некий Мосс скоро спасет наше племя и мы, ивримы, обретём наконец родину. Вот… Как думаешь, Сараим, что бы это могло означать?

Сараим задумалась: описание женщины из сна Мириам слишком уж явно напомнило её новую знакомую Фарбис. Пошамкав старческими губами, она ответила уклончиво:

– Я знаю тебя с детства, Мириам, и верю тебе. Ты довольно часто видишь странные сны и, как правило, почти все они сбываются. Возможно, тебе было озвучено будущее…

Мириам склонилась к старухе еще ближе:

– Мне страшно, Сараим! В Питуме с недавних пор увеличены нормы выработки кирпича и сокращены суточные нормы выдачи камнерубам еды и питья. Я боюсь, что наши мужчины, не выдержав подобных ужесточений, поднимут бунт. И тогда Биридия потопит нас в нашей же крови!..

– Этого нельзя допустить… – согласилась гостья, разделяя опасения хозяйки.

– Да, но… Бунт неизбежен, я чувствую… – призналась Мириам. – Может, ты раскинешь карты Тота? Хоть я и не верю в твоих богов, в том числе и Бэса, покровителя домашнего очага, твои карты порой говорят правду.

Сараим извлекла из холщёвой сумки замызганную колоду карт и начала её раскладывать…

– Ты уверена, что рассказала мне все новости? – спросила она.

Мириам встрепенулась.

– Ах, да… Забыла тебе сказать: недавно умерла моя сестра Циппора… Ах, бедняжка… Она была такой доброй. Сначала её муж покинул это несправедливый мир, затем дочь… И вот настал и её черёд. Не сомневаюсь, они воссоединяться на небесах.

– Возможно… – неопределённо ответила Сараим, рассматривая разложенные карты.

Мириам заметила её замешательство.

– Что ты видишь? Говори… Не томи душу!

Сараим оторвала взгляд от карт и внимательно воззрилась на Мириам.

– Право, не знаю, как и начать… Подобным образом карты не ложились ни разу…

* * *

Вот уже на протяжении двух лет мужчины из рода Левиев собирались на окраине Питума около печи для обжига кирпичей. Каждый день они смешивали глину, привезённую с ближайшего озера с мелко нарубленной соломой. Затем эту смесь выкладывали в специальную форму и обжигали в печи. Так производились кирпичи для строительства Авариса, а требовалось их немало.

Поля, что обрабатывали Левии постепенно пришли в упадок, ибо домашним хозяйством могли заниматься только женщины и дети. Мужчины же отбывали «фараонову повинность». Род беднел с каждым днём…

Женщины племени иврим, некогда считавшиеся плодовитыми, производили на свет всё меньше младенцев, да те часто не доживали и до двух-трёх месяцев – уж слишком были слабы.

Аарон, считавшийся главой рода, отличался терпением, мудростью и рассудительностью. Но в последнее время его сыновья: Надав, Авиуд, Елизар и младший Ифамар всё чаще слышали от отца опасные речи, призывающие покончить с надсмотрщиками и самим сарей-мисимом Биридией.

Средний Елизар не боялся возражать отцу:

– Мы поднимем мятеж против египтян – и что дальше, отец? Тем самым мы погубим наше племя! Фараон прикажет уничтожить нас!

– Не уничтожит… – отозвался старший Надав. – Кто же будет выполнять эту проклятую «фараонову повинность»?

Аарон соглашался с Елизаром и его вескими доводами, но в душе он жаждал мщения. И с каждым днём эта жажда разрушала разум главы рода.

…Надсмотрщик прибыл с новым писцом, дабы контролировать Левиев, как обычно, когда все иврим собрались на повинность и начали замес глины.

Новый писец по имени Мосс тщательно зафиксировал на папирусе имена тех, кто присутствовал на работах. По поводу остальных, больных и ленивых, надсмотрщик учинил допрос Аарону. Ленивых, по словам главы рода, не было, лишь двое занемогли: один надорвал спину, второй повредил правую руку.

– Что ж… Так и запиши! – приказал он Моссу. – Имена не забудь… А, что касается их нормы выработки – её разделим на всех. Да, совсем забыл… – Надсмотрщик протёр лысую голову тыльной стороной левой руки и продолжил: – По велению фараона дневная норма на человека увеличивается с шестидесяти пяти до восьмидесяти кирпичей… Плюс сто шестьдесят кирпичей за тех, кто не вышел на повинность… Посчитай Мосс: это сколько станется на каждого?

Мосс бегло посмотрел список: он насчитывал сорок мужчин – стало быть, каждый должен изготовить по четыре кирпича дополнительно. Он провёл расчёты и сообщил об этом надсмотрщику.

Он же громогласно объявил:

– Итак, сегодня каждый мужчина вашего рода должен изготовить восемьдесят четыре кирпича! – после чего развернулся, направляясь к натянутому пологу из плотной хлопковой ткани.

– Но… – попытался возразить Аарон.

Надсмотрщик резко обернулся.

– Что есть недовольные? Благодарите фараона, что он вообще позволяет вам жить на его земле!

Аарон глубоко вздохнул, дабы подавить подкатившую к горлу ненависть. Мужчины из его рода обступили надсмотрщика. Аарон, стараясь сохранять внешнее спокойствие, спросил:

– Я хотел бы узнать: почему норма увеличена? Ведь эрпатор, который в своё время приказал нам строить печи и обжигать кирпичи установил…

– Эрпатор!!! Ха-ха!!! – надсмотрщик перебил Аарона и закатился от смеха. Уж он-то знал, что новый писец, прибывший с ним, и есть бывший эрпатор. – Эрпатор – государственный преступник! Он хотел свергнуть солнцеподобного фараона!

Аарон и его родственники растерялись: они ничего об этом не слышали. Глашатаи фараона не сочли нужным читать государственный указ в Питуме.

– Не может быть! Значит, эрпатор был не настолько плох, если установил нам меньшую норму! – начали дружно высказываться Левии.

Надсмотрщик грозным взглядом обвёл толпу.

– Что работать не хотите? Или желаете посмотреть на своего возлюбленного эрпатора? – выкрикнул он и вновь разразился смехом. – Да смотрите: он перед вами!

Надсмотрщик плетью указал на Мосса, тот сжался от страха и стыда: что можно ожидать от людей, с которыми он когда-то поступил жестоко?

Левии замерли, молча воззрившись на нового писца

– Как твоё имя? – спросил Аарон.

– Мосс…

– Значит просто – сын. А как тебя звали раньше? По виду ты благородных кровей…

– Тутмос… – произнёс писец буквально на выдохе.

Левии, ошеломлённые услышанным, продолжали хранить молчание. Сколько раз они проклинали эрпатора, но сейчас – он стоял перед ними, лишенный даже имени.

– Это правда, что ты хотел свергнуть фараона? – спросил Аарон, с любопытством разглядывая Мосса.

Тот ничего не ответил.

– Все за работу! – приказал надсмотрщик.

Левии, нехотя, поплелись к формам для замеса глины.

* * *

Солнце стояло в зените. Надсмотрщик сытно поел, вдоволь напился вина и развалился тут же под пологом на циновке.

– Смотри, чтобы Левии лишнего не болтали, а трудились в поте лица… – сказал он, обращаясь к Моссу, и вскоре захрапел.

Моссу есть не хотелось. Он наполнил чашу водой из бурдюка и осушил её одним махом.

Вскоре из Питума к мужьям, братьям и сыновьям потянулись женщины, сжимая в руках корзины со снедью и водой.

Элишев, жена Аарона, и Аминадава, его дочь, несли две доверху нагруженные корзины лепёшками, сыром и питьём. За ними шла Мириам…

Мужчины, завидев жён и дочерей, побросали работу, дабы подкрепить истощённые силы.

Расположившись под сенью смоковниц, Аарон и его сыновья вознесли молитву Яхве и приступили к трапезе. Хецрон присоединился к ним…

– Сарей-мисим прислал нового писца… – произнёс Авиуд, надкусывая лепёшку.

Элишев протянула сыну бурдюк с пахтаньем[114].

– А куда делся прежний?.. – удивилась она. – Сколько сил было потрачено, дабы умаслить его… – сожалела Элишев.

– Неизвестно… Зато… – Авиуд замолк на полуслове и взглянул на отца. Аарон сосредоточенно ел и не обратил на сына внимания. Он же, увидев такую реакцию отца, продолжил: – Новый писец, никто иной, как сам эрпатор… Теперь уже бывший, так как обвиняется в заговоре против фараона.

Элишев всплеснула руками.

– Великий боже! Это что же творится на земле египетской?! Фараон избавляется от своих сыновей! Хотя все мы здесь возимся в грязи именно благодаря бывшему эрпатору, – с негодованием высказалась она.

– Уймись, Элишев! – сказал Аарон. – Бедняге несладко. Он лишён титула, имени, семьи… Оказался среди людей, которых ещё недавно презирал. Писец достаточно наказан…

– Благодарю тебя, великий боже! – снова воскликнула Элишев, возведя глаза к небу. – Один наказан. Осталось дело за фараоном…

– Да уж… – проворчал старший Надав, – к слову о фараоне: он приказал увеличить дневную норму кирпичей на человека до восьмидесяти.

Элишев побледнела.

– Ты слышишь, Мириам! – обратилась она к свояченице, сидевшей неподалёку в тени дерева. – Где это видано? Разве столько можно сделать? Фараон хочет извести всех иврим под корень! – негодовала она.

Мириам согласилась с ней. Но сейчас её мысли более занимал новый писец и предсказание Сараим, сделанное на картах Тота.

– Пойду пройдусь, посмотрю на нового писца… – сказала она, взяв несколько лепёшек и кусок сыра.

– Ты никак угощать его собралась? – возмутился Хецрон.

– Да.

– Пожалела беднягу! – продолжал негодовать он.

– Пожалела… – коротко ответила Мириам и направилась к пологу, под которым скрывались надсмотрщик и писец от палящего зноя.

Надсмотрщик по-прежнему спал, не утруждая себя непосредственными обязанностями. Это вполне устраивало Левиев. Они сами прекрасно знали, что следует делать – иначе сарей-мисим прикажет пороть всех мужчин рода и заберёт домашнюю скотину, которая давала и так скудное пропитание. После чего мужчин, начиная с двенадцати лет, отправят в каменоломни. А там долго не проживёшь…

Мосса разморила жара, но, несмотря на это, он резко ощутил голод. Обернувшись назад, он взглянул на надсмотрщика, рядом с тем лежал бурдюк с вином, недоеденный хлеб с кунжутом и фрукты. Мосс сглотнул – здесь его не собирались кормить со стола самого Биридии.

– Ты голоден… – произнесла Мириам, приблизившись к писцу. – Вот поешь… – она потянула ему пресные лепёшки и сыр.

Мосс растерялся…

Мириам подсела к нему, внимательно всматриваясь в лицо.

– Ты – сын фараона, не так ли? – спросила она.

– Бывший сын по имени Тутмос и бывший эрпатор… – уточнил Мосс.

– Да… Пути Господни неисповедимы… – заметила женщина. – Ты поешь, силы ещё тебе понадобятся.

Мосс послушно надкусил лепёшку, простая еда показалась ему очень вкусной.

– Почему ты так добра ко мне? – спросил он.

– Я видела тебя во сне… Рядом с тобой была красивая молодая женщина… Думаю, в ней наряду с египетской течёт и нубийская кровь.

Мосс замер.

– Кто ты на самом деле? Тебя подослал Эйе? Что ты хочешь от меня? – взволнованно спросил он.

Женщина удивлённо подняла брови.

– Ты сильно напуган… Я знаю: кто такой Эйе. И поверь мне, никто не посылал меня выведывать твои тайны. А они, по всей видимости, есть. Я же – Мириам-пророчица, сестра Аарона Левия – главы рода. Дело в том, что я вижу вещие сны. – Сказала она и снова стала вглядываться в лицо Мосса.

– И твои сны сбываются?

– Да, почти всегда… А почему ты не спрашиваешь: что я видела ещё во сне?

Мосс напрягся, понимая, что женщина задала этот вопрос не просто так.

– Я боюсь спрашивать… Я страшусь своего будущего.

Мириам улыбнулась.

– Напрасно. У тебя прекрасное будущее… Поверь мне.

Мосс замер, ошеломлённый словами женщины.

– Ты смеёшься надо мной? – наконец, вымолвил он.

– Нет. Просто я делаю то, что хочет Бог, – пояснила Мириам. – Да… Совсем забыла… Твоя возлюбленная Фарбис – в хижине знахарки Сараим. Она сегодня утром навещала меня и рассказала о молодой женщине, которую приютила.

Мосс почувствовал, как его охватила дрожь.

– Фарбис… Фарбис… – повторял он.

– С ней всё в порядке. – Заверила Мириам. – Если хочешь, то вы можете увидеться… Хотя Сараим предупредила меня, что Фарбис ищут стражники Авариса.

– Что же делать? Не сомневаюсь, Эйе приказал схватить её! Его соглядаи повсюду!

– Пожалуй ты прав… Я должна переговорить с Аароном… Возможно, я смогу помочь тебе.

* * *

Мицраим, полусогнувшись, стоял перед Биридией, выказывая тем самым свою покорность.

– Что ты узнал? – поинтересовался сарей-мисим.

– О, господин, моему верному человеку удалось подкрасться достаточно близко, спрятавшись за пологом от солнца, он подслушал разговор Мосса и Мириам из рода Левия. Эта женщина Мириам считается у иврим пророчицей. Они верят ей…

– Говори, наконец! Хватит предисловий! – не выдержал Биридия.

– Как вам угодно, мой господин… Словом, Мириам предвещала Моссу славное будущее…

– Ах, вот как?! – Биридия пришёл в неподдельное удивление. – Может она права? Как ты считаешь, Мицраим?

– Если вам удастся осуществить свой план, то предсказание пророчицы точно сбудется… – неопределённо ответил помощник.

– М-да… Что ещё она говорила?

– Обещала помочь Моссу…

Биридия, удивившись, приподнял брови.

– Помочь?.. Странные эти иврим… Эрпатор приказал согнать их на «фараонову повинность», те же собираются помогать ему…Не означает ли это, что племя Левиев не держит зла на бывшего эрпатора?

– Вы правы, мой господин. Надсмотрщик, как вы и приказали, громогласно признал, что новый писец и есть Тутмос. Те же застыли на месте, не выказывая ни гнева, ни презрения по отношению к нему.

Биридия задумался…

– Всё складывается очень удачно, Мицраим, – он взглянул на своего помощника, тот явно хотел ещё что-то сказать. – Ну что ещё?

– С вашего позволения, господин… Я нашёл ту женщину, которую разыскивают стражники Авариса.

У Биридия перехватило дыхание.

– Где она?

– В хижине одной старухи, что живёт около дороги, ведущей из Питума в Аварис. Кажется, её зовут Сараим, она – знахарка и гадалка. Мой человек видел её, она навещала Мириам.

Биридия заметно волновался.

– Эта женщина не должна попасть в руки стражников! Ты понимаешь меня, Мицраим?..

– Но, господин, – попытался возразить он. – Она обвиняется в том, что помогала Тутмосу!

– Её могут обвинять в чём угодно, даже в вероотступничестве. Эта женщина нужна мне живой и здоровой. Ты понял, Мицраим?

Биридия раздражённо воззрился на своего помощника. О, Мицраим очень хорошо знал этот взгляд хозяина!

– Да, мой господин. Я сделаю всё, что в моих силах, – поспешил заверить он.

– Иди и помни: я могу быть как щедрым, так и безжалостным.

От этих слов у Мицраима пробежал по спине холодок.

Глава 6

Интеми и Биридия возлежали на ложе, не размыкая объятий, после страстных любовных возлияний.

– Как подвигается наш хитроумный план? – поинтересовалась женщина.

Биридия усмехнулся.

– Он в полном разгаре. Пока всё идёт хорошо… Ты готова помогать мне?

Интеми встрепенулась.

– Разумеется! Ты же знаешь, как я предана тебе! Разве не я последовала за тобой из Финикии в Египет? Разве не я посоветовала тебе обосноваться в Пер-Атуме? Разве не я надоумила тебя использовать опального эрпатора, дабы подняться до высот власти?

Биридия крепко обнял жену и поцеловал в губы.

– Прости меня… Я мог и не спрашивать… Я всецело доверяю тебе.

– Говори, что надо делать? – Интеми сгорала от любопытства.

– Надо проговориться прислуге о том, что новый писец – бывший эрпатор Тутмос. И, что он пострадал от гнева фараона за то, что намеревался вступиться за племя иврим.

Интеми округлила глаза от удивления.

– Ты это серьёзно? Но зачем?

– Всё очень просто: то, что знает господская прислуга, будет знать весь Питум, а потом – и Пер-Атум. Причём, не забудь выказывать своё искреннее сочувствие, – пояснил Биридия.

– Хорошо, как пожелаешь. Если это поможет нашему плану, то я готова.

– Непременно поможет. Мосс приобретёт репутацию страдальца, а фараон – и без того укрепившуюся в Пер-Атуме – ненависть.

– Как ты умён, Биридия! – воскликнула Интеми, стараясь польстить самолюбию своего супруга. На самом деле она давно догадалась, что он намерен делать. Но, как всякая умная женщина и преданная жена, решила промолчать – нельзя слишком часто давать советы мужьям, особенно тем, кто обличён хоть какой-то толикой власти.

* * *

Мириам после долгих раздумий и сомнений, все же решила поговорить с братом. Поздно вечером, когда мужчины вернулись домой, отбыв тяжкую «фараонову повинность», а скотина уже была загнана в стойло, она отправилась в дом Аарона.

Семья Аарона к тому времени отужинала. Сыновья, в том числе и младший Ифамар, который был сверстником Оры, сына Мириам и Хецрона, занимались домашними делами. Элишев доила коров…

– Да пребудет счастье в твоём доме, Аарон! – произнесла Мириам, входя в дом.

Глава рода Левиев оторвался от рваной сандалии, которую пытался починить и усталым, почти сонным голосом ответил:

– Благодарю тебя, сестра… Ты всегда желанный гость в моём доме… Проходи, располагайся… Элишев скоро освободиться…

Мириам огляделась: в доме Аарона всё оставалось по-прежнему, та же бедность…

– Как здоровье Хецрона? – вежливо поинтересовался Надав. – Тяжело ему приходится с больной-то поясницей…

– Да, очень тяжело… Хорошо, что меня навестила Сараим и принесла целебную мазь. Без неё бы Хецрон и вовсе с постели не поднялся. Пришлось бы на повинность отправлять Ору… Хотя, впрочем, и так скоро придётся, он уже почти взрослый.

Аарон тяжело вздохнул и посмотрел на своих измученных работой сыновей и подрастающую дочь, уж он-то хорошо понимал свою сестру.

– Мы так долго не продержимся… А что делать, я не знаю… – посетовал он.

Мириам несколько замялась, но всё же призналась:

– Я пришла к тебе Аарон, а не к Элишев… Нам надо поговорить…

Аарон оторвался от своей работы и отложил почти развалившуюся сандалию в сторону.

– Говори, сестра… Я тебя слушаю… – сказал он и зевнул. – Прости… Устал очень…

– Я бы хотела переговорить с тобой наедине…

Аарон удивлённо воззрился на сестру: какие у неё могут быть секреты от его семьи? Но всё же, с трудом поднявшись с табурета, произнёс:

– Идём наверх… Там нас никто не потревожит.

Аарон и Мириам поднялись на второй этаж дома, задёрнув за собой выцветшую от времени занавеску.

– Что случилось, Мириам? Ты никогда не секретничала…

Та же приблизилась к брату и быстро, сбивчиво, заговорила:

– Мне было видение… В нём бывший эрпатор, ныне писец, и его возлюбленная Фарбис… Её разыскивают люди Эйе… Вероятно, она владеет какой-то тайной… Так вот, затем мне был голос, который сказал, что племя иврим спасёт Мосс…

Аарон с удивлением воззрился на сестру.

– Я всегда доверял твоим видениям и предсказаниям… Но то, что ты сейчас сказала просто ошеломляет…

– Поверь мне, я была не менее поражена, когда увидела нового писца… У меня внутри всё затрепетало… – призналась Мириам.

– Конечно, бывший эрпатор обижен на фараона… Лишен всего, даже имени… Но чем он сможет помочь нашему племени? – недоумевал Аарон.

Мириам пожала плечами.

– На всё – воля божья, – наставительно произнесла она. – Нам остаётся только ждать…

– Хорошо, я буду молиться, чтобы слова твои сбылись… – пообещал Аарон.

– Это не всё… – Мириам прервала брата. – Фарбис, возлюбленная Мосса – в опасности. Её надо спрятать…

– Но как?

– О смерти Циппоры знают только в роду Левиев. Моя сестра была довольно молода…

Аарон, ошеломлённый словами сестры, догадался, о чём она хочет попросить.

– Ты хочешь выдать Фарбис за Циппору?

– Да… И поселить в её доме… А потом, следуя нашим традициям, связать её брачными узами с Моссом. Так он станет одним из нас…

Смятение охватило Аарона.

– Да… но… это слишком дерзкий план… Мосс – египтянин, надо будет испросить дозволения сарей-мисима, дабы совершить этот брак.

– Думаю, это не составит труда. Биридия прислушивается к тебе…

– Да, но ему придётся подносить дары… – снова попытался возразить глава рода.

– Не беспокойся. По словам Сараим, у Фарбис полный кошель монет. Она даже купила знахарке ослика в подарок…

… В эту ночь Аарон плохо спал, постоянно ворочаясь. Элишев не выдержала и спросила мужа:

– Что происходит? Ты чем-то обеспокоен…

– Ох… Жена, если бы ты знала, как тяжело у меня на сердце… – отозвался Аарон.

– Расскажи мне, что тяготит тебя. Мы давали клятву верности перед Богом, людьми и раввином, что и в горести и в радости будем поддерживать друг друга.

Аарон не выдержал и шёпотом, дабы не разбудить детей, поведал Элишев о разговоре с сестрой.

– Хм… Мириам оказывается не только – пророчица, но ещё и умеет хитрить, когда требуется… Не ожидала от неё такого… – призналась она.

– Я тоже не ожидал… Но более всего, меня смущает этот писец, бывший эрпатор…

– Отчего? Я видела его, но правда издали, он не показался мне кровожадным чудовищем. Увы, власть – это взлёты и падения…

– А ещё, – добавил Аарон, – яд, смерть, интриги.

– Одно могу тебе сказать: я верю снам Мириам, также как и все члены нашего рода. Если они узнают о видениях твоей сестры…

– Ох, – перебил жену Аарон, – этого-то я и боюсь более всего…

– Напрасно… Значит, такова воля Всевышнего.

Аарон перевернулся на другой бок, ему показалось, что устами Элишев с ним говорит сама Мириам.

* * *

На следующий день рано утром Элишев и Мириам отправились к Сараим. Знахарка приняла их радушно, поинтересовавшись последними новостями в меллахе[115]. Женщины тяжело вздохнули и рассказали Сараим о том, что жить с каждым днём племени Иврим становится всё тяжелее и о том, что фараон решил извести их под корень.

– М-да… – протянула старуха. – Нелегка ваша судьба… Но, думаю, всё измениться…

Элишев и Мириам переглянулись.

– Ты опять гадала на картах Тота? Что они рассказали тебе? – не удержалась Мириам от вопроса.

– Право, не знаю, как и сказать…

– Говори! – в один голос воскликнули гостьи.

– Землю Та-Кемет ждут страшные испытания… Карты рассказали мне о смерти и разрушениях… – призналась Сараим.

– Что же делать? – всплеснула руками Элишев. – А мы собирались справить свадьбу!

Сараим цепким взглядом вперилась в женщин.

– А ну-ка, рассказывайте всё, как есть. Это кого вы собрались женить?

– Нового писца, – призналась Мириам.

– Ага… – старуха кивнула, рассмеялась и закашлялась. – И я даже могу назвать имя невесты: Фарбис. Не так ли?

Гостьи кивнули.

– Мы хотим выдать Фарбис за мою покойную сестру Циппору… И испросить дозволения сарей-мисима на это брак…

– Ага… – старуха снова кивнула. – Этому мошеннику и проходимцу Биридии, который прибрал к рукам весь Пер-Атум, надобны подарки…

– Да, – подтвердили Элишев и Мириам.

– Денег у вас, конечно, нет. Но вот у Фарбис имеются… Думаю, их хватит, чтобы купить в Аварисе отрез отменной ткани, золочёной тесьмы и благовоний. А уж свадьбу придётся справить скромно.

– А где же Фарбис? – наконец, спросила Мириам.

– Пошла за водой к старому колодцу, здесь недалеко… Скоро придёт.

Не успела Сараим закончить фразу, как в хижину вошла молодая красивая женщина, одетая в простую тунику. Голову её и плечи прикрывала накидка из тонкого хлопка. В руках она держала два кожаных ведра, доверху наполненных водой.

Фарбис сначала испугалась, но Сараим сразу же развеяла её страх:

– Это Мириам и Элишев из рода Левиев, что живут в меллахе недалеко от Питума.

Молодая женщина слегка поклонилась и, молча, наполнила водой глубокую глиняную бадью, стоявшую у входа.

– Я думаю, нам следует обсудить кое-что… – тоном заговорщицы сказала Мириам. Элишев её поддержала.

Фарбис растерялась…

– Не бойся, – приободрила её Сараим. – Эти женщины не желают тебе зла. Слушайся их и ты воссоединишься со своим возлюбленным…

* * *

Через несколько дней, Аарон собрал почтенных гвиров[116] у себя в доме и посвятил их в свои планы. После того, как Аарон закончил речь, гвиры не стали скрывать удивления и даже раздражения.

Их мнения разделились: кто-то считал, что Мириам не ошиблась, её видения ниспосланы Богом. Другие же – что это происки коварных демонов, дабы окончательно уничтожить Иврим. Противники недоумевали: как бывший эрпатор, которого они ещё недавно ненавидели, может спасти их племя?

Мириам решительно вышла вперёд, встав перед гвирами, сидевшими полукругом на табуретах.

– Не буду лгать: я не знаю, каким образом Мосс избавит нас от рабства. Этого не было в моём видении…

– Может быть, фараон простит опального сына, и он знак благодарности освободит нас от всех повинностей? И мы снова сможем пасти скот и обрабатывать землю? – предположил один из гвиров.

Гвиры снова зашумели, обсуждая эту мысль…

Элишев и Аминадава наблюдали за собранием со второго этажа, слегка отбросив занавеску. Сыновья же, стоявшие на улице, выполняли своего рода роль охранников, правда, улавливая отдельные слова почтенных гвиров через окна, едва прикрываемые лёгкими занавесками.

Уже давно стемнело, но гвиры так и не пришли к единому мнению.

Аарон устал, хотелось спать – времени для сна оставалось слишком мало, ибо с рассветом надо было подниматься и выполнять «фараонову повинность». И он решил воспользоваться своим правом, которое давал статус главы рода.

– Я внимательно выслушал вас, гвиры. Но, увы, мы не можем договориться: как поступить с Моссом? Поэтому, я как глава рода, считаю, что видение Мириам ниспослано нам самим Всевышним. Мосс должен стать одним из нас… Если я ошибаюсь, то по истечении трёх месяцев, я низложу с себя обязанности главы рода и вы изберёте достойную замену.

Противники Мосса, что не доверяли словам Мириам-пророчицы, притихли, немного посовещались и согласились с предложением Аарона.

* * *

Следующим утром Мицраим, склонившись, стоял перед сарей-мисимом.

– Ну, говори, что там ещё… – рассеянно приказал Биридия, пребывая в полудрёме после сытной трапезы.

– Мой человек сообщил… – Мицраим перешёл на шёпот, – в доме Аарона собирались гвиры…

– Так, так! – Биридия оживился. – Продолжай!

– Увы, ему не удалось, подслушать весь разговор целиком – сыновья Аарона постоянно шатались вокруг дома. А с крыши, куда он взобрался, было плохо слышно… – оправдывался Мицраим.

– Говори же! Не испытывай моего терпения! – начал раздражаться Биридия.

Мицраим смиренно поклонился.

– Так вот, Иврим решили просить вашего дозволения, господин, на свадьбу Мосса и некой Циппоры. И многие из гвиров уверовали, что Мосс спасёт их племя.

Биридия разразился смехом.

– Прекрасно, Мицраим! Твой человек принёс мне хорошую весть! Я непременно дам дозволение! Всё идёт по плану!

Глава 7

Аарон преподнёс богатые дары Биридии, получив столь желанное согласие на брак Циппоры и Мосса. Сарей-мисим даже не подозревал, что позволил объявить бывшего эрпатора супругом умершей женщины. Он ничего не знал об этом, ибо соглядаи Мицраима упустили этот момент из вида и не доложили своему хозяину.

Мосс же пребывал вот уже несколько дней в возбуждённом состоянии. Разумеется, ему не терпелось воссоединиться с Фарбис, пусть даже она станет Циппорой. Да кем угодно!!! Главное женщина, которую он любил и доверял – жива. Моссу было безразлично по обычаю какого племени их объявят мужем и женой. Ему было всё равно с благоволения каких богов это произойдёт – египетской эннады или единого Бога народа Иврим.

И ещё одно обстоятельство не давало Моссу покоя: удалось ли сохранить Фарбис Золотой доспех и Ковчег?

Теперь бывшему эрпатору казалось, что именно от этих священных реликвий зависит его будущее. Ибо он не намеревался участвовать в хитроумных интригах Биридия, лишь для вида соглашаясь на его заманчивое предложение: завоевать доверие Левиев, поднять мятеж против фараона и… бежать в Финикию к верному человеку, родственнику госпожи Интеми. Затем вернуться с войском, захватить Нижний Египет и править из Авариса под эгидой финикийской короны.

Поначалу это предложение действительно показалось Моссу заманчивым. Он прекрасно понимал, что фараон не простит его, наверняка, младший братец Эхнотеп, столь долгое время остававшийся в тени, подлил масла в огонь. Несомненно, Эхнотеп не выпустит удачу из рук. Теперь именно он – эрпатор, законный наследник трона.

Мосс намеревался выжить и получить свободу любым путём.

* * *

Приготовления к свадьбе были не долгими. Элишев и Мириам подготовили для невесты скромный наряд: новую рубаху, расшитую тесьмой и покрывало-талит[117], украшенное по углам тёмно-синими кистями.

Жених же должен предстать перед невестой и гостями в традиционной мужской рубахе, поверх которой надевался праздничный халат. Голова его также будет прикрыта покрывалом, окаймлённым чёрной полосой.

В это день Биридия позволил Левием пораньше закончить работу, ограничив норму выработки, как и ранее – шестьюдесятью пятью кирпичами на человека.

Мосс старательно всё зафиксировал на навощённой дощечке острым стилем… К горлу подкатил комок, от волнения затряслись руки. Ещё немного и он увидит Фарбис!

Невеста, пребывавшая в своём новом доме, некогда принадлежавшем Циппоре, также волновалась. Элишев и Мириам строго-настрого запретили ей выходить на улицу, разве, что по естественной надобности. И она вот уже два дня томилась в одиночестве.

Сараим по задумке Мириам не стала покидать своей хижины, дабы не привлекать лишнего внимания. Фарбис же перевезли в меллах под покровом ночи, дабы избежать любопытных взглядов стражников, охранявших порядок в Питуме.

Невеста с нетерпением ожидала появления своих новых подруг, которые намеревались причесать её и помочь правильно одеться в соответствии с традициями Иврим.

Но пока они не появились, она вот уже который раз разглядывала мизрах[118], украшавший стену. Фарбис казалось, что она до мелочей изучила прихотливую орнаментальную роспись.

И вот, наконец, в дом вошли Элишев, Мириам и Аминадава. Они выглядели усталыми, но довольными – ни каждый день в меллахе празднуют свадьбу.

* * *

Невеста, облачённая в праздничные одежды, с трепетом ожидала появления жениха и свидетелей, которые должны были в присутствии раввина, почтенных гвиров и гостей подтвердить свершившийся брак.

И вот во дворе дома послышались голоса. Фарбис, которую Элишев и Мириам уже называли не иначе, как Циппора, побледнела. Ноги отказывались идти…

– Не бойся. Всё пройдёт хорошо, – приободрила её Элишев. – Помню, когда я выходила замуж за Аарона, ещё совсем молоденькой девушкой, мне едва исполнилось пятнадцать лет, то чуть не лишилась чувств.

Невеста натянуто улыбнулась.

– Я не боюсь…

– Вот и хорошо! – подхватила Мириам. – Я видела сон намедни, в нём вы жили долго и счастливо.

От таких слов невеста приободрилась и направилась во двор, где её ожидала свадебная процессия.

Мосс, также облачённый в праздничные одежды, голову его и плечи прикрывал талит, с нетерпением ожидал появления своей возлюбленной. Когда Фарбис появилась на пороге дома, некогда принадлежавшего покойной ныне Циппоре, внутри его всё затрепетало от волнения и желания. Невеста была дивно хороша…

Аарон подошёл к Фарбис, взял её за руку и подвёл к жениху, стоявшему под ритуальным пологом из белоснежной ткани.

Жених и невеста обменялись многозначительными взглядами, полными любви и нетерпения. На мгновение Мосс забыл о том, что он – опальный сын фараона, лишённый всего. Оставались лишь – жизнь, любовь и переполняющее его счастье, неожиданно обретённое среди этих ещё недавно чужих людей.

… Свадебная процессия направилась на небольшую площадь, что в центре селения. Здесь, наскоро, была сооружена хупа, навес, под которым молодых ожидал раввин, дабы совершить обряд бракосочетания.

Раввин уже подготовил ктубу, брачный договор, в котором перечислялись такие обязанности мужа по отношению к жене как предоставление еды, одежды, исполнение супружеских обязанностей, а также обязанность выплатить определенную сумму денег в случае развода. После подписания ктуба передавалась молодой жене и вывешивалась на видном месте жилища, как напоминание молодым супругам об их взаимных обязанностях.

После подписания документа, раввин вознёс молитву, дабы Всевышний сделал новую супружескую пару такой же счастливой, какими были первые мужчина и женщина, Адам и Хава, в саду Эдема. Слова раввина напоминали молодой супружеской паре о том, во имя чего создается семья: муж и жена должны помогать друг другу и жить в любви и согласии.

После не продолжительной брачной церемонии жители селения накрыли столы, тут же на улице. Уже стемнело и потянуло вечерней долгожданной прохладой.

На столах виднелись простые угощения, приготовленное женщинами, каждая из них принесла то, что смогла приготовить: жареную рыбу, домашнюю птицу, разнообразную выпечку.

Отведав угощения, испив вина, купленного на деньги невесты, захмелевшие гости направились к костру, и завели традиционный хоровод. Кто-то из женщин затянул старинную свадебную песню. Несколько уверенных мужских голосов подхватили её…

Жених и невеста, в соответствии с обычаями, сидели во главе стола. Когда гостей обуяло безудержное веселье, Фарбис склонилась к уху возлюбленного и пошептала:

– Я всё сохранила… Он в безопасном месте…

Мосс понял, что хотела сказать его молодая жена: Золотой доспех и Ковчег – в целости и сохранности.

В ответ он улыбнулся и, немного помолчав, сказал:

– Главное ты со мной… Остальное мне кажется таким далёким, словно в другой жизни…

* * *

Фарбис хлопотала дома по хозяйству; Мосс исправно фиксировал на табличках количество изготовленных кирпичей; род Левиев продолжал выполнять ненавистную «фараонову повинность». Сил у людей оставалось всё меньше – с каждым днём назревало недовольство, особенно в каменоломнях. Измождённые непосильным трудом камнерубы, истощённые скудной едой, всё чаще падали замертво. Надсмотрщики исправно докладывали об этом Мицраиму, тот же в свою очередь – своему хозяину Биридию.

Сарей-мисим удовлетворённо выслушивал ежедневные доклады своего верного слуги, с нетерпением ожидая начала бунта. Сам же он рассчитывал беспрепятственно покинуть Питум, заранее приказав перевести семью и все ценности в новый дом в Аварисе.

Он несколько раз встречался с Моссом, пытаясь выявить настроения писца. Тот же, узнав о назревающем недовольстве, выказал готовность к побегу, но при одном условии: он заберёт с собой жену.

Биридия усмехнулся:

– Зачем тебе нужна эта иврим? В Финикии много красивых женщин. Да и потом, неужели ты считаешь действительным обряд, свершённый по обычаям этого рабского племени?

Мосс задумался, ему не хотелось вызвать недоверие Биридия.

– Разумеется, ты прав, сарей-мисим… Я успею бросить Циппору в любой момент. Но пока она нужна мне…

– Говорят, она молода и очень красива… Понимаю тебя… Что до женщины, то мне всё равно: покинет ли она земли Пер-Атума или нет. Она никому не нужна. Кто станет искать её?

Мосс осмелился взглянуть на своего господина: тот светился от сытости и самодовольства. Ему даже в голову не приходило, что Мосс не собирается искать прибежища в Финикии.

Бывшему эрпатору не хотелось проливать кровь своих соотечественников, он не собирался обогащать финикийского царя. В какой-то момент Моссу пришла в голову мысль, что для достижения власти можно применить Ковчег, который до сих пор хранился в заброшенных каменоломнях, и лишь после свадьбы Фарбис-Циппора переправила его в свой новый дом, а священных кобр выпустила на волю. Но потом он устыдился: «Разве я желал истреблять людей при помощи божественного оружия? Я просто хотел хранить его, быть Верховным жрецом Авариса и служить богам… Но что теперь?.. Всё изменилось… А, если действительно произойдёт бунт?.. Что тогда?.. Иврим погибнут от мечей стражников? Или напротив, разъярённая толпа рабов уничтожит охрану и чиновников… И что потом?.. Отчаявшиеся люди будут грабить и убивать египтян по всей округе, покуда не подоспеют войска…»

Мосс продолжал водить острым стилем по навощённой табличке, мысли же его были заняты отнюдь не «фараоновой повинностью».

«Куда я направлюсь?.. Где укроюсь вместе с Фарбис?.. Где спрячу Ковчег?..»

* * *

Мириам проснулась посреди ночи, сердце её учащённо билось, по лбу струился холодный пот.

– Яхве! Зачем ты посылаешь мне эти страшные сны? Я боюсь их… – с трудом вымолвила женщина, откинула лёгкое одеяло и поднялась с циновки.

Она спустилась со второго этажа, бесшумно минуя спящих сыновей, и вышла из дома на улицу.

Стояла звенящая тишина… Мириам посмотрела на небо цвета индиго, усыпанное холодными звёздами.

– О, Всемогущий! – снова взмолилась она, возведя руки к небу. – Почему я?.. Смогу ли я правильно истолковать то, что видела во сне? Поверят ли мне в меллахе?

Женщина сникла и разрыдалась…

Утром, когда пробудились Хецрон и Ора, она ничего не сказала им о своих ночных кошмарах, а как обычно, накормила завтраком. Наконец, оставшись одна, женщина попыталась сосредоточиться, досконально вспомнить сон и попытаться истолковать его правильно… После чего, в памяти всплыли карты Тота и слова Сараим… Только теперь она начала понимать их значение.

– Я должна поговорить с Аароном. Только он сможет понять меня…

С нетерпением она дожидалась полудня, дабы отправиться вместе с Элишев к мужьям. По дороге Мириам не проронила ни слова. Элишев заметила её озабоченность.

– Что случилось, Мириам? Что тяготит тебя?

Пророчица пожала плечами…

– Не знаю, Элишев… Что-то тяжело на сердце, словно в предвещании беды…

Свояченица всплеснула руками.

– Ох, не пугай меня! Ты что снова видела сон?

Мириам замялась…

– Право не знаю… Можно ли это назвать сном… У меня такое впечатление, что всё происходило наяву.

– Идём, быстрей. Надо всё рассказать Аарону. Уж он-то сумеет принять мудрое решение!

…Томимые нетерпением, женщины едва ли смогли дождаться, когда Аарон закончит свою скромную трапезу, и с видом заговорщиц отозвали его в сторону.

– У Мириам было видение нынешней ночью, – призналась Элишев мужу.

Тот же внимательно воззрился на сестру.

– А я-то думаю, что за тайны? Отчего вы не стали говорить при всех… Я слушаю тебя, Мириам.

Женщина виновато посмотрела на брата.

– Я… я боюсь рассказывать, Аарон. Это очень страшный сон, если не сказать – кошмар.

Аарон напрягся, почувствовав неладное.

– Всё равно, Мириам, говори… Не мучай меня неизвестностью.

Женщина тяжело вздохнула и с придыханием начала свой рассказ:

– Средь бела дня небо затянуло чёрными тучами… Затем из них обрушился смертельный дождь, скорее это было похоже на падающую золу. От него погибли все посевы и травы… Скотина пала… Вода в Ниле превратилась в кровь… Люди гнили заживо… Их тела покрывались страшными язвами, они кровоточили и гноились…

Аарон почувтвовал, что ему становиться дурно.

– Это кара небесная… – едва слышно произнёс он. – Когда это случиться?..

Мириам виновато призналась:

– Я не знаю точно… Но думаю, что скоро.

Аарон внимательно посмотрел на женщин.

– Ничего никому не рассказывайте. Я соберу гвиров сегодня же вечером, и мы решим, что предпринять.

Элишев всплеснула руками:

– Аарон, опомнись! Что ты сможешь сделать против кары небесной?!

– Пока не знаю… Но думаю, что эта кара направлена Всевышним прежде всего на египтян.

Женщины в растерянности переглянулись…

* * *

Аарон сдержал обещание, данное жене и сестре, и в тот же день, на закате солнца пригласил в свой дом гвиров. Когда же глава рода рассказал почтенным соплеменникам об очередном видении Мириам, некоторые из них пришли в неподдельное возбуждение и даже гнев.

– Тебя предупреждали Аарон! – выкрикнул один из собравшихся. – Эта кара за то, что мы приютили женщину и мужчину иной веры, и сочетали их браком по нашим древним традициям! От этого Мосса – одно зло! Надо избавиться от него и его жены! Тогда кара минует Питум!

– Убить его! – поддержали несколько голосов.

Аарон молчал, с трудом сохраняя спокойствие.

– За что ты призываешь убить писца! За то, что он – бывший наследник престола, от которого все отвернулись?! – пытался возразить другой гвир.

– Это он приказал согнать наших сородичей в каменоломни! Из-за него мы терпим лишения!

– Пора понять, что на этой земле к нам относятся, как к рабам! И власть предержащие всегда будут унижать нас!

Спор разгорался с новой силой и, когда он достиг своего апогея – разгорячённые гвиры были готовы впиться друг другу в седые бороды – Аарон поднял руку, пытаясь призвать их к порядку и спокойствию.

– Я внимательно выслушал вас… Послушайте и вы меня…

Гвиры стихли, недовольно поджав губы.

– Я считаю, что нужно прислушаться к словам Мириам. Мы точно не знаём на кого обрушится гнев Божий, могу лишь предположить, что на – египтян. Иначе, зачем бы Всевышний стал через Мириам предупреждать нас?

Гвиры задумались над словами Аарона.

Он же продолжил:

– Мосс виноват лишь в том, что он – не иврим, а египтянин. Разве можно лишить его за это жизни? А в чём виновата его молодая жена? Раз раввин сочетал их браком по нашим законам, мы в ответе за них…

По комнате пробежался шепот. Кто-то из гвиров согласился с Аароном, а кто-то – нет.

– Я хочу предложить следующее… – Аарон обвёл цепким взглядом собравшихся. – Скотину на выпас не отправлять… Из дома выходить в одежде с длинным рукавом и покрытой головой… А, если есть такая возможность, то брать с собой накидку или одеяло.

Гвиры дружно закивали.

– Надо отправить надёжных людей в соседние селения, дабы предупредить об опасности, – предложил один из них.

Глава 8

Ранним осенним утром правитель города Акротири[119], что на острове Строгила, проснулся от странного ощущения. Ему показалось, что его кровать покачнулась. Он сбросил покрывало и поднялся…

Пройдя немного по мозаичному полу спальни, ему показалось, что пол под ним начал шевелиться, а стены, расписанные прекрасным белыми лилиями, дрогнули и слегка накренились…

– Ко мне! Все сюда! – возопил правитель Акротири.

За двухстворчатой дверью послышались торопливые шаги; её створки из инкрустированного дерева с трудом распахнулись.

– Господин, господин! – кричал испуганный слуга. – Вулкан Санторини снова проснулся! Он начал дышать!

Правитель усмехнулся.

– Не может быть, вулкан спит более двухсот лет… Хотя…

Аристократ не успел закончить фразу, ощутив сильный подземный толчок, от которого обрушились две колонны, подпиравшие свод спальни.

– Надо спасаться, господин!!! – взвизгнул обезумевший от страха слуга.

– Куда? Стоять! – рявкнул правитель города. – Прикажи выносить на улицу всё ценное и грузить на корабль, что направляется в Финикию.

… Насмерть перепуганная прислуга выполняла волю своего господина, вынося всё ценное из виллы и аккуратно укладывая имущество на повозки. Лошади, ослы и мулы, особенно чувствительные к природным катаклизмам, вели себя беспокойно, раздували ноздри, переминаясь на месте. Лошадиное ржание сливалось с протяжными душераздирающими воплями, издаваемыми ослами и мулами. И эта безумная какофония сливалась с людскими криками.

Правитель Акротири уже усаживался в паланкин, когда увидел чёрный огромный столб вулканических выбросов, отчётливо различимый к северу от виллы. Столб быстро принимал форму шаровидного гриба…

– Вперёд, в порт! – приказал аристократ, понимая, что вот-вот и за мощным выбросом пепла последует сильнейший подземный толчок. И он, увы, не ошибся…

На его глазах, вилла рухнула, поднимая клубы разноцветной пыли. Слуги бросили паланкин и своего господина на произвол судьбы, гонимые страхом по направлению к порту, надеясь таким образом спасти свою жизнь.

Но единственное спасение, порт, где искали спасения жители Акротири и, в котором швартовались многочисленные финикийские суда, поглотили огромные волны…

* * *

Род Левиев, как обычно, исполнял «фараонову повинность». Кто-то из мужчин при помощи тесаков измельчал солому, смешивая её с глиной, кто-то – выкладывал смесь в формы для обжига.

Мосс, расположившийся под паланкином на деревянном табурете, водил стилем по навощённой табличке. Он, как и положено, переписал имена тех, кто явился на повинность, и тех, кто не смог этого сделать… Но таковых было немного.

Новый, молодой надсмотрщик несколько раз прошёлся между работниками, что-то ему показалось странным, но, увы, он не мог понять: что именно…

Он вернулся к писцу.

– Я слышал, что ты женился на женщине из рода Левиев… – начал он разговор с писцом. Тот, молча, кинул. – И как тебе живётся среди Иврим?

– Они такие же люди, как и мы. Только веруют в единого Бога. Вот и вся разница… – пояснил Мосс.

– М-да… Значит, и ты стал поклоняться их Богу? И отрёкся от наших древних богов? – спросил надсмотрщик, явно провоцируя Мосса.

– Нет, я не отрёкся от богов Та-Кемет. Меня воспитывали почитать их с самого детства.

Надсмотрщик хмыкнул.

– Значит, ты веришь и в Единого бога народа Иврим и в богов Та-Кемет? Так получается? – не унимался он.

Мосс не знал, что ответить. Египетские боги отвернулись от него, низринув с высот власти. А рабское племя Иврим приняло его как своего… Получается их Всевышний был более милосердным.

– Что ты молчишь? – надсмотрщик с наглой улыбкой воззрился на писца. Его самолюбие щекотало то обстоятельство, что бывший эрпатор не может ответить грубостью.

– Я не знаю, что ответить, – признался Мосс.

Надсмотрщик, довольный собой, громко рассмеялся. Хотя он и получил указание начальства не грубить и не задевать опального сына фараона, он не мог удержаться от представившейся возможности.

– Странно… Очень странно… – надсмотрщик перестал глумиться над писцом, его внимание снова переключилось на Левиев.

– Ничего странно, всё, как обычно. Мужчины работают, выполняют повинность… – пояснил Мосс.

– М-да?.. – надсмотрщик рассеяно взглянул на писца. – Выполнят… Это точно…

Мосс догадался, что именно привлекло внимание надсмотрщика – это одежда Левиев. Все мужчины, несмотря на жаркий день, были облачены в плотные рубахи с длинным рукавом, головы их были перевязаны платками. Недалеко под деревьями, где обычно обедали Левии, лежали свёрнутые одеяла.

…Время шло. Хепри всё выше поднимал солнечный диск, покуда тот не достиг зенита. Жара становилась изнурительной. Но Левии, хоть и были измучены работой, не роптали. Они терпеливо ждали, когда надсмотрщик позволит им отдохнуть. Но тот почему-то не спешил это сделать…

Наконец, на дороге, ведущей от меллаха, появились женщины, несущие еду в корзинах…

В этот момент горизонт резко потемнел.

Мужчины замерли, устремив на него всё внимание.

– Что это? – спрашивали они Аарона. – Неужели началось?..

Аарон не знал, что ответить. Чёрные тучи стремительно сгущались, словно перед проливным дождём, который в это время года крайняя редкость.

Надсмотрщик также воззрился вдаль, откуда надвигалась чернота.

– Этого ещё не хватало! – возмутился он. – Тучи? Дождь в середине осени? Теперь все заготовки размокнут…

Он направился к работникам и отдал короткий приказ переносить формы с сырцом под деревья и прикрыть их, да хоть одеялами. Левии повиновались…

После того, как кирпичи были укрыты, надсмотрщик позволил работникам отдохнуть.

Не успели они расположиться под деревьями, как небо над ними окончательно почернело. Среди мужчин пробежал шепоток волнения и… страха.

Мосс также наблюдал за небом. Он прекрасно знал, что в данный момент Циппора находится дома, запасов питья и еды у них достаточно, дабы продержаться несколько дней. А что потом? Он не знал…

«Так что же это?.. Дождь или приближение кары небесной, предсказанной Мириам?..»

* * *

Биридия вышел на террасу, наслаждаясь видом сада и ароматом цветов. За спиной послышалось робкое покашливание. Сарей-мисим резко обернулся.

– Это ты, Мицраим… Говори, не мнись…

Хитрый иврим откашлялся.

– Мой соглядай донёс, что в меллахе Левиев, да что скрывать – и в остальных, расположенных вокруг Питума, царят панические настроения…

– М-да?! – удивился Биридия, невольно приподняв брови «домиком». – А почему я узнаю об этом только сейчас? И что за настроения? Недовольство?.. Уж больно долго оно назревает… Эти Иврим – трёхжильные!

– Недовольство – это само собой, мой господин… Гораздо хуже… – признался Мицраим и потупился. – Вы же знаете, я тоже – иврим и верую в единого Бога.

– Ты – мой помощник, обличённый доверием, хоть и иврим, – уточнил Биридия. – И что же?

– Иврим верят, что приближается кара небесная. Она якобы погубит землю Та-Кемет…

Биридия рассмеялся.

– Глупости! Откуда они это взяли? Опять какая-нибудь пророчица нашептала?

Мицраим кивнул.

– Да, Мириам из рода Левиев… Я хорошо её знаю, женщина действительно наделана редким даром.

– Ну и что! – с жаром воскликнул Биридия. – Чего ты от меня хочешь?

Мицраим замялся.

– Я лишь докладываю, мой господин, – и только. Вы же сами решайте, что предпринять…

Биридия нервно прошёлся по террасе.

– Предпринять! Зачем? Пусть верят во что хотят! Мне нужен бунт! А где он?

Мицраим пожал плечами.

– Иврим очень терпеливы, мой господин.

– Прекрасно, тогда я снова ужесточу повинность!

Не успел Биридия произнести последнюю фразу, как тучи заволокли небо…

– Что такое? – удивился он. – Дождь в это время года?

Мицраим что-то зашептал. Биридия, не слыша его, спустился в сад.

– Кара небесная, кара небесная… – донеслось до слуха сарей-мисима.

* * *

Не успели Левии расположиться под сикоморами, дабы подкрепиться, как в воздухе повис резкий неприятный запах.

Женщины испугались и начали молиться.

– Надо возвращаться в меллах… – сказала Мириам, – сейчас начнётся…

Аарон не знал, как поступить правильно. Если он и его люди покинут работу самовольно – последуют серьёзные неприятности. А, если, действительно, просто надвигается ливень?

Надсмотрщик заметно нервничал.

– Что делать? Работу продолжать нельзя… День пропал даром. Мосс, пиши, что видишь, дабы сарей-мисим получил полный отчёт.

Писец беглым иератическим письмом записал на табличке: такого-то дня, в полдень, небо почернело в преддверии дождя; заготовки могут промокнуть, их укрыли под деревьями по приказу надсмотрщика…

Не успел он завершить последний иероглиф, как неприятный запах усилился, на землю окутал мрак, с неба посыпалось нечто, напоминающее серый порошок. Это был горячий пепел…

– Что за козни Апофиса?! – в недоумении воскликнул надсмотрщик. – Это не похоже на дождь…

Он вышел из-под паланкина, пепел тотчас покрыл его обнажённый торс… Надсмотрщик издал протяжный крик, схожий с ночным воем гиены, и, пытаясь стряхнуть с себя «козни Апофиса», укрылся под паланкином.

Мосс увидел, что кожа его покрылась красными пятнами и начала вздуваться, словно после ожога.

…Аарон почувствовал, что внутри него всё похолодело от страха… Язык онемел, отказываясь повиноваться. Элишев крепко обняла дочь, продолжая молить Всевышнего сохранить племени Иврим жизнь.

Мосс с ужасом наблюдал, как трава вянет прямо на глазах, листья на деревьях скручиваются в трубочку и опадают.

– Кара небесная… – прошептал он.

Надсмотрщик безумным взором смотрел на свои руки и живот, покрывшиеся волдырями.

– Писец!!! Что это?! – кричал он, мучаясь от нестерпимой боли.

– Это гибель земли Та-Кемет, – спокойно ответил тот. Взял циновку, прикрывшись ею, направился к сгрудившимся под деревьями Левиям, которые уже успели накинуть на себя заранее припасённые одеяла.

– Работа окончена, – сказал он. – Возвращаемся в селение. Это приказ надсмотрщика…

Люди, плотнее завернувшись в одеяла, устремились прочь. Мосс замыкал процессию, от его внимания не ускользнуло, что окрестность уже успела покрыться пеплом.

Когда Мосс достиг селения, в носу и горле нещадно саднило, хотелось пить. Два небольших водоёма, вокруг которых ещё вчера гнездились многочисленные птицы, казались вымершими. Мёртвые птички валялись повсюду… Высокая трава, в которой они вили гнёзда и высиживали птенцов, пожухла. От былой зелени не осталось и следа. Вода в водоёме приобрела красный оттенок.

«Хорошо, что колодцы в селении закрыли циновками и промасленными тряпками…» – подумал он.

* * *

Номарх Авариса, перепуганный до смерти, заперся в доме и приказал ни под каким видом не открывать ворота и не выходить на улицу. Все окна занавесили шерстяными одеялами. Экономили воду и продукты питания, словом, перешли на осадное положение. Так же поступила вся городская знать. Бедняков же не спасали жалкие хижины, кожа их покрывалась волдырями.

На улице можно было увидеть людей без сознания, дохлых собак и кошек, коз и даже ослов. Городской рынок опустел, торговцы побросали овощи, фрукты, зелень, ткани, обувь, спасаясь бегством от надвигающейся катастрофы. Брошенный товар покрыл толстый слой пепла.

Жрецы, обескураженные происходящим, возносили молитвы богам, но, увы, те ничего не желали слышать. Казалось, ещё немного и пепел полностью поглотит город…

Городская стража попряталась во дворце номарха и бывшего эрпатора, который теперь пустовал.

В Питуме, Ону и других окрестных городах происходило то же самое. Чиновники укрылись в своих домах, приказав слугам запереть все двери и занавесить окна; жрецы затворились в храмах. Но небеса продолжали изрыгать на землю пепел.

Биридия, обезумев от страха, спустился в подвал дома, сокрушаясь лишь об одном, что в своё время не перебрался в Аварис к жене и наложницам. Теперь план бегства Мосса и возвращение его с войском из Финикии казались ему безумством.

Мицраим не покидал своего хозяина, оставаясь рядом, словно верный пёс.

* * *

Мосс строго-настрого приказал жене не покидать жилища. Сам же, закутавшись в одеяло и прикрыв им наполовину лицо, так что оставались видны лишь одни глаза, направился к двери.

– Куда ты? – всполошилась женщина. – Оставайся в доме… Отравленный воздух погубит тебя…

– Твои волнения напрасны, Циппора, – ответил Мосс приглушённым голосом, стараясь называть жену новым именем. – Намочи тряпки в воде и развесь на окна, дабы неприятный запах и пепел не проникали в дом. И не жди моего скорого возвращения…

Мосс ушёл, оставив Циппору в растерянности и страхе. Он направился в дом Аарона, там уже собрались гвиры. Их лица выражали полное отчаяние…

– Я знаю, что делать! – прямо с порога произнёс Мосс, скидывая с себя одеяло, покрытое тонким слоем пепла.

Взоры присутствующих обратились е нему.

– Ты – не иврим!!! Что ты можешь знать?! – воскликнул в гневе один из гвиров.

– Дайте ему сказать! – возмутился Аарон.

Но гвир не унимался, и его раздражение выплеснулось на главу рода Левиев.

– Ты возлагал надежды на этого отступника! – не унимался он. – Помнишь наш разговор? Ты не можешь быть главой рода! Твоё место должен занять более достойный!

Гвиры зашумели, каждый желал высказаться.

Аарон пребывал в отчаянии, наблюдая за недостойным поведением почтенных соплеменников.

Наконец, Мосс не выдержал их склоки.

– Опомнитесь!!! Ещё немного и вы наброситесь друг на друга, подобно бешеным псам! Мне ясно лишь одно – боги отвернулись от моей земли. Теперь в Та-Кемет правит Сет, бог пустыни и разрушения! Всё погибло! Пепел и дожди, подобные яду кобры, уничтожат всё живое! – Мосс немного успокоился, переведя дыхание, продолжил: – Надо уходить. Помимо Пер-Атума есть и другие земли. Надо двигаться в Кадес…

От таких речей гвиры примолкли.

– Но почему именно в Кадес? – удивился Аарон.

– Через Кадес проходит Путь благовоний[120], непрерывно обогащая царскую казну Эдома. Эдомский царь слишком жаден до золота и серебра и ненавидит могущество Та-Кемет! Если мы соберём достойные дары, то сможем рассчитывать на его защиту …

– Но где взять достаточное количество золота и серебра? – недоумевали гвиры.

– Мы возьмём его силой. В Питуме хранится казна, а дом Биридия полон драгоценностей! – Решительно ответил Мосс. – Разве он не обворовывал вас?

Аарон и гвиры, охваченные смятением, воззрились на писца.

– Но мы не умеем сражаться… У нас нет даже оружия… – наконец, после длительного молчания, высказался один из гвиров.

– Мы не хотим покидать наши дома… Здесь жили наши отцы, деды и прадеды… – вторили ему другие.

– Поймите, земля Та-Кемет мертва! – убеждал Мосс. – Она не родит нового урожая. Ваши семьи умрут от голода.

Гвиры смоли и снова задумались…

Наконец Мосс, разочарованный их малодушием, решительно заявил:

– Я направляюсь в каменоломни и поведу камнерубов на Питум. Они с удовольствием завладеют городской казной.

И тут гвиры встрепенулись.

– Мужчины нашего рода пойдут с тобой!

Аарон, охваченный отчаянием, забыв о мести и ненависти по отношению к египетской власти, попытался вразумить Мосса.

– Что ты говоришь?! Опомнись, Мосс!!!

Писец решительно взглянул на главу рода.

– Пойми, это единственный шанс выжить!

Глава 9

Мосс в окружении отряда молодых и сильных мужчин из рода Левиев достиг каменоломен. Ни одного надсмотрщика или стражника он не увидел, те разбежались в страхе перед могуществом Сета. Иначе египтяне не могли дать объяснения происходящей катастрофе – великая эннада богов отвернулась от земли Та-Кемет. Коварный Сет всё же захватил вожделенную власть над Нижним царством. Поэтому охваченные паникой служители правопорядка поспешили укрыться в окрестных хижинах, принадлежавшим семьям камнерубов и в небольшой дозорной крепости.

Мосс обвёл взором окрестности каменоломен: невысокое плато казалось серым от пепла и производило зловещее впечатление.

Но рабов, что ещё вчера отваливали глыбы красного песчаника не было видно… Левии недоумевали: где же они могли укрыться? Но Мосс, памятуя о том, где его жена ещё недавно скрывала Золотой доспех и Ковчег, предположил:

– Люди могли найти прибежище в заброшенных каменоломнях, там есть несколько вместительных пещер.

И он не ошибся…

Достигнув пещер, что образовались от выработки камня, Мосс и его люди обнаружили в них несчастных камнерубов. Многие из них были крайне истощены, их наготу прикрывали лишь истрёпанные набедренные повязки. Кожа казалась воспалённо-красной от постоянной песчаной пыли. Но одно обстоятельство не ускользнуло от взора Мосса: многие из рабов держали в руках бронзовые кирки, которые могли бы стать действенным оружием при захвате казны Питума.

Камнерубы, доведённые тяжёлым трудом до изнеможения, признали своих соплеменников, удивившись их появлению.

Мосс понимал: надо действовать стремительно.

– Я – Мосс, писец. – Громогласно произнёс он, обращаясь к камнерубам. – И вот, что я хочу сказать вам: земля Та-Кемет погибает, дни её сочтены! Скоро здесь раскинется голая пустыня! У вас есть возможность поквитаться с ненавистным Биридией и его приспешниками, которые грабили вас и убивали непосильным трудом! Их дома полны золота и серебра! Захватим его! А затем покинем эту проклятую землю! Богатство позволит нам достигнуть Кадеса и выкупить у эдомского царя надёжное прибежище!

Опешившие от таких слов, камнерубы безмолвствовали. Слишком велик был страх перед власть предержащими египтянами.

И вот вперёд вышел жилистый мужчина невысокого роста. Волосы его побелели от пыли и оттого казались совершенно седыми.

– Кто бы ты ни был, – камнеруб кивнул в сторону Мосса, – ты прав… Мы все сдохнем в этих каменоломнях от голода и жажды! Я не хочу всю жизнь прожить в рабстве! Я не хочу, чтобы та же участь постигла моих детей! Я пойду с тобой! – мужчина яростно потрясал киркой. – Золото, что хранится в сундуках Биридия – наше по праву! Так вернём же его!

Мосс удивился произнесённой эмоционально речи, не ожидая обрести столь активную поддержку.

Камнерубы, словно очнулись от долгого сна, придя в оживление и обретя, наконец, надежду и цель – покинуть ненавистные каменоломни и обрести покой и достойную жизнь в эдомском царстве.

– Как тебя зовут? – поинтересовался Мосс у седого камнеруба.

– Авраам…

– Будешь помогать мне. – Сказал Мосс, к которому возвратилась уверенность, сила и решительность военачальника, принесшие ему некогда победу в Нубии. – Надо действовать организованно и слаженно, тогда мы достигнем успеха.

* * *

Рабы из каменоломен, ведомые Моссом и Авраамом, достигли Питума. Город выглядел безлюдным – всё живое попряталось от «кары небесной».

– Поместье Биридия – на севере города, рядом с казармами и арсеналом, – проявил осведомлённость Мосс. – Прежде нам следует захватить арсенал. – Он обвёл взором толпу камнерубов, сжимавших в руках кирки. Писец не сомневался, что доведённые до отчаяния люди, готовы применить своё допотопное оружие, дабы поквитаться с ненавистными стражниками и чиновниками.

– Мы сделаем это! – с жаром заверил Авраам, потрясая киркой. – Кто со мной?

К нему присоединилась значительная часть соплеменников.

– После чего мы захватим городскую казну, – продолжил Мосс тоном командующего.

Захват арсенала произошёл без стычек с городскими стражниками, покинувшими свои посты. Камнерубы взломали кирками замки на дверях и беспрепятственно проникли в арсенал.

Здесь хранились кожаные нагрудники и наручи, украшенные медными бляхами, сандалии на широкой воловьей подошве, пояса с пристёгнутыми к ним ножнами, короткие хеттские мечи, копья и луки со стрелами.

Мосс тотчас надел нагрудник поверх длинной туники, и широкий пояс. Затем со знанием дела он выбрал хеттский меч и вложил его в ножны. Его примеру последовали камнерубы, пытаясь облачиться, кто во что горазд.

Мосс попытался остановить их и навести порядок.

– Первыми облачаются командиры. Это Авраам и Надав, – решительно заявил он. Иврим не возражали. Далеко не каждый был готов нести такую ответственность, как командование людьми.

Мосс обвёл взглядом толпу камнерубов.

– Кто из вас владеет мечом?

Вперёд вышли несколько человек. Они явно не принадлежали к племени Иврим, и были отправлены судом Авариса в каменоломни за воровство, попытку убийства, мошенничество, неуплату налогов и другие преступления.

Мосс не стал расспрашивать об их бурном прошлом. По виду среди преступников были египтяне, хетт и мидиец.

– Пойдёте со мной в авангарде! – приказал он.

– Мы сделаем всё, что ты скажешь, командир, – с готовностью согласился хетт, взял один из мечей и сделал профессиональный выпад на воображаемого врага.

– Как твоё имя? – поинтересовался Мосс.

– В каменоломнях меня звали просто Хетт.

– И ты готов идти с племенем Иврим до конца?

– Готов! – не колеблясь, подтвердил Хетт.

– Тогда облачайся в нагрудник…

Примеру Хетта последовали его сотоварищи. Вскоре Мосс располагал авангардом из пяти человек, умевшим владеть оружием и двух отрядов под командованием Надава и Авраама.

Они устремились к поместью Биридии, окружённому высокой стеной. Мощные ворота, обшитые медью, казались непреступными – увы, но мятежники не располагали штурмовыми лестницами и осадными приспособлениями.

Отряд Авраама, вооружённый частично кирками, а частично – копьями, не растерялся: раз стены сделаны из камня, а тем более из местного песчаника, то им не устоять под ударами инструмента.

Вскоре в стене образовалась брешь, в которую, подобно ручью, устремились мятежники. Мосс пытался сдержать их, но, увы, напрасно. Их тотчас же встретили стрелы стражников, укрывшихся в галерее, опоясывающей дом сарей-мисима.

Остальных мятежников невольно охватил страх.

– Я и авангард, прикрывшись щитами, проникнем в поместье! – решительно сказал Мосс. – Мы завяжем стычку со стражниками. Затем, – он обратился к Аврааму и Надаву, – через брешь в стене войдут ваши отряды.

План Мосса удался. Стражников оказалось не много, вероятно, основная их часть покинула поместье, ведомая страхом и неизвестностью. Оставшиеся же не устояли перед напором и численностью мятежников.

Отряды Авраама и Надава смяли сопротивление защитников поместья и те молили о пощаде. Мосс приказал не проливать лишней крови, а попросту связать стражников.

Он, будучи уверенным, что казна надёжно припрятана, отдал приказ: найти самого Биридию и доставить на допрос.

Но, увы, дом и подвал были пусты. Да и добыча оказалась не богатой, ведь Биридия приказал отправить всё ценное в Аварис.

– Не может такого быть! – Мосса охватило смятение. – Наверняка, он здесь! Ищите!

Предводитель мятежников оказался прав. Хетт, в прошлом наёмник, угодивший в каменоломни за грабёж почтенного горожанина, сумел обнаружить замаскированную потайную дверь в подвале. Несомненно, за ней скрывался ненавистный сарей-мисим.

* * *

При первых же посторонних звуках, раздавшихся в подвале, Биридия приказал Мицраиму потушить лампу, наполненную кунжутовым маслом, дабы не выдать своего присутствия. Он вознёс молитву великой эннаде богов – шаги стали удаляться, возбуждённые голоса стихли.

– Хвала богам – они ушли… – шёпотом произнёс Биридия, поглаживая правой рукой крышку сундука, в котором хранилась городская казна.

– Не найдя поживы, они могут вернуться… – робко возразил Мицраим.

Биридия в этот момент пожалел, что отправил всё ценное в Аварис, надо было хоть что-то оставить… Да, но кто мог предположить, что доведённые до отчаяния рабы осмелятся ворваться в его поместье?! Да ещё внезапно обрушится «кара небесная»! Боги отвернулись от земли Та-Кемет! Хотя… они услышали молитву, ниспосланную Биридией, и мятежники не нашли его потайного убежища.

Мицраим облегчённо вздохнул, плеснул в лампу немного масла из глиняного кувшина, огонь занялся с новой силой.

Но, увы, надежда на спасение вскоре оставила Биридию и его верного помощника. За потайной дверью вновь послышались шаги, уверенные голоса и, затем… глухие удары.

Удары усиливались, дверь заходила ходуном и, не выдержав, рухнула с мощных петель.

Биридия закрыл глаза и пал ниц, приготовившись к смерти. Мицраим же не собирался так легко расставаться с жизнью, решив прибегнуть к крайнему и верному средству – предательству.

К своему вящему удивлению, увидев перед собой Мосса-писца, он не растерялся, а бросился прямо тому в ноги.

– Хвала богам! Вы пришли, о, господин! Биридия хотел убить меня! Он удерживал меня силой! Вот казна! – он метнулся к увесистому сундуку. – Она ваша по праву…

Мосса охватило отвращение к этому толстому коротышке, взмокшему от страха и волнения, ещё недавно служившему сарей-мисиму верой и правдой. Он приказал вынести сундук из потайной комнаты и воззрился на скорчившегося на полу Биридию.

Тот поднял голову и взмолился:

– О Мосс, пощади меня! Не я приказал лишить тебя славного имени и титула. Я лишь хотел сделать твоё наказание более-менее сносным… Разве не я желал тебе добра?

Мосс сразу же понял: куда клонит сарей-мисим.

– Я не собираюсь убивать тебя, Биридия… Живи… – спокойно сказал он, резко развернулся и ушёл прочь. На данный момент его более волновало содержимое сундука.

– Связать его! – приказал Хетт своим сподручным.

* * *

Вскоре весь город был охвачен грабежами. Вооружённые отряды мятежников врывались в дома богатых египтян, чиновников и забирали у них всё ценное. Если же те оказывали сопротивление, исход был один – смерть…

Но таковых оказалось не много, почти все богачи расставались со своими ценностями добровольно, в обмен на обещание даровать жизнь им и их семьям.

Мятежники, ощутив в руках столь желанные богатства, вели себя по-разному: кто-то припрятывал часть добычи за пазуху, кто-то тотчас же спешил отнести её в поместье Биридии, где вёлся тщательный подсчёт Мицраимом, уже забывшем о своём прежнем хозяине и благодетеле.

В одном из залов просторного дома стояли сундуки, с лихвой наполненные золотыми талантами, серебряными дебенами, драхмами, различными мужскими и женскими украшениями; кинжалами и мечами, усыпанными драгоценными камнями, золотой и серебряной посудой; флаконами для благовоний тончайшей работы – словом, всем, что представляло какую-либо ценность.

… Мосс с удовольствием осмотрел добычу – пожалуй, этого хватит, дабы получить покровительство правителя Кадеса. Он подошёл к одному из сундуков и прикоснулся к изящному женскому ожерелью, лежавшему сверху, некогда украшавшему шею богатой матроны, жены одного из местных чиновников.

– К нам присоединились почти все иврим, живущие в Пер-Атуме… – сообщил Надав, приблизившись к своему командиру. – Они ждут твоего появления на площади, Мосс.

– Моего появления? – удивился предводитель мятежников. – Но я – не фараон, не номарх и не эрпатор… Я – писец по имени Мосс…

– Они верят тебе. Ты – наш вождь! – без тени сомнения ответил Надав.

В зале появились разгорячённые Авраам и Хетт.

– Среди людей звучат призывы отправиться в Аварис и взять штурмом дворец номарха! – с жаром воскликнул Хетт.

Мосс оторвал взгляд от сундуков, наполненных драгоценностями, и внимательно воззрился на вошедших соратников.

– А что ты, Хетт, думаешь по этому поводу? Как бы поступил ты на моём месте? Отдал приказ идти на Аварис?

Бывший наёмник замялся… Но быстро собрался духом и ответил:

– Нет, Мосс, это затея слишком рискованная. В Аварисе много стражников, да и каждый богач имеет свой вооружённый отряд. Мы можем потерять всю добычу.

Моссу понравились слова Хетта. И, немного поразмыслив, он решил предстать перед мятежными Иврим на площади.

* * *

Почти две трети население Пер-Атума составляли иврим. И вот многотысячная толпа, жаждавшая обрести свободу, богатство и новую родину устремилась в Питум. Ведь именно там находился Мосс, ещё недавно – писец, а ныне – человек, вселивший в надежду в племя Иврим, обитавшего в дельте Нила.

Не успел Мосс покинуть пределы поместья, как к нему устремилась толпа людей. Все они хотели говорить с ним…

Хетт и небольшой отряд египтян, бывших камнерубов, осуждённых за различные преступления, а сейчас – верные сподвижники Мосса, несколько оттеснили толпу. Вождю мятежников удалось достигнуть центральной площади, на которой собрались гвиры.

Мосс ещё издали увидел Аарона и его сыновей, в том числе и старшего Надава. Надав что-то сказал отцу, тот возвёл руки к небу, затянутому серой пеленой, сокрывшей солнце, и воскликнул:

– Моисей! Моисей! Веди нас в Эдом!

Его тотчас поддержали гвиры и представители других кланов. Они дружно вторили Аарону:

– Моисей! Моисей!

Мосс поначалу не понял, что почтенные гвиры обращаются именно к нему, ибо уже смирился со своим именем, подобающим лишь для ремесленника или землепашца, но отнюдь – не для вождя.

Он приблизился к группе гвиров, возглавляемой Аароном.

– Почему именно Моисей?.. – удивился он.

– Это достойное имя! – ответил Аарон. – Теперь ты один из нас. Более того – ты наш вождь. Люди доверяют тебе… Разве вождь может носить имя Мосс?

Мосс лишь кивнул в ответ, оценив предприимчивость Аарона. Действительно, между Моссом-писцом и Моисеем-вождём – целая бездна.

Моисей поднялся на постамент, сооружённый из нескольких обработанных глыб местного песчаника. Обычно с него вещали глашатаи очередную волю фараона или сарей-мисима.

Толпа замерла в ожидании…

Моисей окинул взором площадь, вся она и прилегающие к ней улочки были заполнены народом. Он понимал, что эти люди взирают на него с надеждой, а молодые мужчины отчасти – с восторгом.

Он не мог обмануть их ожиданий и произнёс:

– В поместье хранится достаточное количество золота, серебра и драгоценностей. Это богатство принадлежит нам! – По толпе пробежался одобрительный шепот. Собравшиеся на площади люди, знали: Моисей – бывший наследник трона. Теперь же он причисляет себя к племени Иврим.

Моисей тем временем, окончательно войдя в роль, при этом сознавая всю ответственность, ложившуюся на его плечи, продолжил свою речь:

– Наши предки пришли на земли Пер-Атума, дабы искать у фараона защиты и покровительства. Но что мы получили взамен?! Непосильный труд, низведенный до рабства!

В какой-то момент Моисей поймал себя на мысли, что он так же причастен к рабскому положению Иврим. Но тотчас уверенно продолжил:

– Пора обрести свободу! Мы двинемся по Пути благовоний в Кадес! У нас есть всё: повозки, тягловая сила, провиант, оружие и, наконец, золото. У Исава VII, царя эдомского, обширные владения. Но некому пасти скот на его пастбищах[121]. Ибо почти все эдомитяне живут за счёт торговых караванов, а женщины их давно потеряли стыдливость. Мы заплатим Исаву за право спокойно и достойно жить! Мы заключим с ним договор!

Толпа на площади зашумела в знак одобрения.

– Веди нас! Веди нас! – восторженно кричали женщины, мужчины и даже дети.

Глава 10

Караван, растянувшийся от Питума почти до самого Этама[122], двигался медленно.

Бесчисленные повозки, запряжённые быками или ослами, в которых сидели женщины и дети, нагружённые домашним скарбом, поднимали серую едкую пыль на дороге.

Голодные коровы, козы, овцы, привязанные к повозкам, а также тягловые животные издавали безумную какофонию звуков, сливающуюся в единое целое…

Циппора правила повозкой, следуя за семейством Аарона. Моисей, как и остальные мужчины, шёл пешком, изредка бросая взор на жену и ценную поклажу, Ковчег и доспех, прикрытую сверху циновками и одеялами.

Последние несколько дней, мысли о Ковчеге не давали ему покоя. А в ночь, перед тем как иврим намеревались покинуть Пер-Атум и земли египетские, душа Моисея снова преодолела запретные Врата, и он увидел Гора.

Бог света умирал в своих покоях, расположенных в Базальтовом дворце. Его окружали многочисленные потомки, жёны и наложницы. Престарелый фараон выказывал старшему сыну и наследнику Ни-Гору свою последнюю волю.

– Обещай мне разрушить Базальтовый дворец… – произнёс он, задыхаясь.

Ни-Гор недоумевал:

– Но почему, о, великий?..

Гор собрал последние силы и произнёс:

– Потому, что в нём жили боги… А время богов закончилось… Для их почитания я приказал возвести храмы, сам же Чертог должен исчезнуть с лица земли. Пусть твоей резиденцией станет Аварис или Инебу-Хедж…

Ни-Гор не мог отказать умирающему правителю Та-Кемет.

– Я сделаю, как ты велишь, о, великий…

– Благодарю тебя, сын… Ты будешь достойным преемником… Помни, что наш род идёт от Солнечного Ра. И последнее… – Ни-Гор склонился над отцом, тот едва слышно зашептал: – Золотой доспех и Ковчег передай жрецам… Оружие слишком опасно…

Предсмертный хрип вырвался из груди Гора – его жизненная сила Ка иссякла. Первый фараон Та-Кемет оставил этот мир. Его душа направилась на прародину в Та-Урсу.

… Моисей старался понять: отчего боги ниспослали ему последнее видение? Может быть, это предупреждение? Ведь древнее оружие действительно слишком опасно, в чём он имел возможность убедиться, испепелив нубийскую пирамиду. Но он не намеревался без веской причины применять божественную силу Ковчега.

К Моисею приблизился Хетт, дабы узнать: как он намеревается миновать военный гарнизон, расположенный в Этаме? Ведь дорога ведёт именно туда. И это небезопасно – вряд ли воины приграничной крепости безропотно пропустят Иврим. Или Моисей намерен подкупить её командира?

Моисей усмехнулся.

– Не стоит тратить богатства Пер-Атума на подкуп мелких чиновников. Они нам ещё пригодятся. Мы обойдём крепость с юга. Там, где проходит недостроенный канал, которым фараон Сенусерт III[123] хотел связать Зелёное и Жемчужные моря воедино, дабы процветала торговля Та-Кемет с другими землями. Он никем не охраняется и служит своего рода приграничной чертой, отделяющей земли фараона Аменхотепа от Синая.

По мере удаления каравана от Пер-Атума небо постепенно прояснялось, безвозвратно утрачивая тяжёлый свинцовый оттенок.

На закате солнца племя Иврим, ведомое Моисеем, достигло канала Сенусерта. По ту сторону постирались земли Синая…

Караван, растянувшийся чуть ли не до горизонта, постепенно замедлял движение и, наконец, остановился. Моисей скомандовал привал, ибо устали и люди, и животные, которых следовало накормить и напоить, благо, что запасов провизии и зерна было достаточно. Мужчины, шедшие во главе каравана, тотчас заметили: приграничной земли почти не коснулась «кара небесная».

Покуда Иврим располагались на ночлег, Моисей и Аарон обследовали предполагаемую переправу.

Перед их взором предстал заброшенный канал шириной примерно в сто локтей, изрядно засыпанный песком, который приносил синайский пустынный ветер. Моисей и Аарон без труда спустились в него и, обследовав древнее русло, пришли к выводу, что предстоящая переправа пройдёт без осложнений.

– Всевышний явно благоволит к нам, – решил Аарон.

….Ранним утром, едва появился Хепри, поднимающий по небосводу солнечный диск, Моисей отдал приказ к переправе. Последним недостроенный канал преодолел Хетт, дабы убедиться, что все Иврим благополучно переправились и ступили на землю Синая.

Он в последний раз оглянулся на Та-Кемет, ибо прожил в Пер-Атуме, Аварисе и Ону почти пятнадцать лет, ещё юношей покинув царство Хеттов в поисках удачи и богатства.

Его сердце не испытывало ни тяжести, ни сожаления, чутьё опытного воина подсказывало ему, что надо следовать за Моисеем в Кадес.

Через три дня, миновав пески пустыни Сур, племя Иврим, ведомое Моисеем, достигло границы Эдомского царства.

Приграничные гарнизоны пришли в крайнее недоумение, увидев нескончаемый караван повозок, растянувшийся почти до горизонта. Военачальник, которому была вверена охрана данного участка границы, тотчас приказал своим подчинённым принять боевую готовность, и отправил в Кадес гонца самому царю Исаву VII.

Но нескончаемый поток пришельцев, не проявляя враждебности, встал лагерем недалеко от крепости, расположившись в оазисе. И вскоре к эдомскому военачальнику пришли двое мужчин: один по виду иврим, другой – египтянин.

Одарив его золотыми монетами, они испросили у командира крепости содействия, дабы добраться до Кадеса и увидеть царя Исава.

Эдомитянин при виде золота смягчился, но всё же, не скрывая недоумения, спросил:

– Зачем вам понадобился наш великий царь? Неужели вы думаете, что он примет представителей какого-то блуждающего по пустыне племени?!

– Возможно – нет, – резонно заметил Моисей. – Поэтому мы и просим у тебя помощи.

Эдомитянин задумался.

– Хорошо… Но я должен знать суть вашей просьбы… Тогда я смогу написать сопроводительную грамоту и выделить двух воинов в провожатые.

Моисей и Аарон посовещались и, придя к взаимному согласию, решили поведать эдомитянину о бедствиях, постигших нижние земли Та-Кемет.

Эдомитянин внимательно выслушал рассказ пришельцев…

– М-да… Земля Та-Кемет проклята… Думаю, это известие доставит царю немалое удовольствие.

… К полудню следующего дня Аарон и Моисей в сопровождении двух воинов достигли столицы Эдомского царства. Они беспрепятственно миновали городские ворота, предъявив сопроводительные грамоты, и сразу окунулись в пёстрый людской поток. В городе можно было увидеть хеттов, мидийцев, финикийцев, фракийцев, обитателей многочисленных остров Зелёного моря, и даже темнокожих нубийцев.

Многочисленные торговцы тканями, украшениями и благовониями, привезёнными с разных концов света, мастерски расхваливали свой товар, завлекая покупателей.

Эдомские женщины в полупрозрачных одеждах и таких же накидках, что скрывали голову, нижнюю часть лица и полуобнажённую грудь, с удовольствием делали покупки.

Жизнь в Кадесе шла своим чередом. Его обитатели даже не подозревали о том, какие бедствия постигли соседние земли Та-Кемет.

Моисей и Аарон приблизились к царскому дворцу, не уступающему роскошью и величием дворцу Аменхотепа III в Инебу-Хедж. Моисей, владевший языком эдомитян, попросил стражников отвести его к командиру, подкрепив свою просьбу парой серебряных монет.

Один из стражников тотчас сопроводили иврим к своему начальнику. Моисей доходчиво объяснил ему: кто они, откуда и зачем пожаловали в Кадес. Начальник стражи, поражённый словами пришельцев, не знал, как лучше поступить: сообщить об их прибытии дворцовому распорядителю, от коего немало зависело в подобном случае, или составить соствествующую бумагу и передать её в царскую канцелярию. В первом случае, дворцовый распорядитель, а его посредничество будет стоить немало золота, сможет замолвить словечко об иврим перед первым министром и царским советником – пройдёт несколько дней и их примут во дворце, возможно, не сам Исав, но его доверенное лицо. Второй же вариант может оказаться более длительным…

Начальник стражи пообещал Моисею свести его с дворцовым распорядителем при малейшей возможности, потребовав за это дополнительное вознаграждение. Пришельцам же он посоветовал разместиться на лучшем постоялом дворе города, что Моисей и Аарон не преминули сделать.

Через два дня дворцовый распорядитель принял иврим во дворце в специально отведённых по сему поводу покоях. Он внимательно выслушал просителей, выказав крайнее удивление их рассказу, принял щедрые дары, пообещав довести до сведения Исава VII их просьбу.

Три последующих дня Моисей и Аарон пребывали в томлении и ожидании. Примерно к полудню за ними явился слуга дворцового распорядителя и препроводил их во дворец.

… Посланники племени Иврим предстали перед взором Исава VII. Несмотря на свой зрелый возраст, царь Эдома выглядел величественно, по-прежнему сохраняя молодцеватую осанку и прекрасный лик, благодаря стараниям многочисленных дворцовых лекарей, массажистов и парикмахеров.

Его чёрные, как смоль волосы, тщательно завитые и умащённые, были украшены золотой диадемой с ослепительной россыпью драгоценных камней. Царское облачение – туника, расшитая золотом и серебром, отделанная по краям крупным жемчугом; сандалии, усыпанные драгоценными камнями в золотой оправе, несомненно, говорили о богатствах Эдома.

Моисей и Аарон преклонили колени перед могущественным владыкой. Тот взмахом небольшого жезла с набалдашником в виде коршуна, в глазах которого поблескивали нубийские изумруды, позволил просителям подняться.

– Первый советник доложил мне о несчастьях, постигших земли Та-Кемет. И волнениях, которые они вызвали…

Первым ответил Моисей:

– О, да владыка Эдома. Первый советник сказал истинную правду. Потому племя Иврим, низведённое до рабского положения, покинула земли Та-Кемет. Я от имени соплеменников молю тебя, великий царь, о покровительстве.

Исав погладил завитую бороду. Его многочисленные соглядаи под видом торговцев уже успели посетить стоянку иврим, разбитую подле границ царства и убедиться, что те пришли не с пустыми руками.

Исав прекрасно понимал: каким путём иврим добыли богатства, но это обстоятельство ничуть его не смущало.

– Что ты имеешь ввиду, говоря о покровительстве? – обратился Исав к Моисею.

Моисей и Аарон опустились на колени перед царём Эдома.

– Мы просим тебя дать убежище нашему племени на северо-восточных пастбищах царства, – произнёс Моисей. – И свою просьбу мы готовы подтвердить щедрыми дарами…

Исав удовлетворённо кивнул.

– Я хочу получить две трети всего золота, что вы вынесли из пределов Та-Кемет. Но предупреждаю: если под стенами Кадеса появятся войска Аменхотепа III, я не стану защищать ваше племя.

Моисей и Аарон переглянулись.

– Мы согласны, о, великий…

… Вскоре племя Иврим узнало, что Исав, царь эдомский, согласился предоставить в их распоряжение обширные пастбища на северо-восточной окраине своих владений. Но прежде, чем туда отправиться они получили дозволение отдохнуть и собраться с силами в долине, окружённой горной грядой Шара.

* * *

Миновав узкий каньон Сик, перед взором Моисея, Авраама, Надава и Хетта открылся естественный амфитеатр долины, окружённый со всех сторон высокой горной грядой.

Они тщательно обследовали долину, убедившись, что та вполне пригодна для жизни, а многочисленные естественные пещеры – для временного жилья.

После чего племя Иврим, подобно неиссякаемому ручью, через ущелье Сик, проникло в долину, обретя, наконец, передышку после длительного перехода от границ Эдома. Постепенно жизнь входило в нормальное русло. Моисей и его помощники осуществили тщательную перепись всех взрослых и детей, дабы правильно распределять продукты и воду.

Моисей понимал, что идти пока на северо-восточные пастбища нельзя, и ожидаемая с нетерпением передышка будет, вероятнее всего, длительной – покуда у людей не прекратиться кашель, вызванный едким пеплом и отравленным воздухом (последствиями «кары небесной»), и на теле не заживут язвы, вызванные попаданием горячего пепла.

Изучив несколько папирусов, предоставленных Аароном и его сыновьями, на которых фиксировались имена и род занятий иврим, Моисей насчитал их почти сто тысяч. Он поделился с ближайшим окружением опасениями: колодцы в долине слишком стары и почти обезвожены. Возникал естественный вопрос: где добыть воду?

Моисей и его помощники тщательно исследовали долину, и при входе в неё, в ущелье Сик обнаружили едва заметный источник. Вода еле-еле сочилась из-под огромных камней, вручную которые отодвинуть не представлялось невозможным, даже используя опыт камнерубов.

Моисей несколько дней пребывал в смятении, понимая, что в долине вскоре начнётся жажда. Недаром прежние её обитатели покинули насиженные места, оставив свои жилища-пещеры, в которых иврим нашли тому немало подтверждений. Причина была одна – нехватка воды. Ведь жажда мучает не только людей, но и домашних животных.

Моисей поделился своими мыслями с Циппорой. Та испугалась:

– Неужели ты решишься применить силу Ковчега?

– Да… Или жажда неизбежна… – подтвердил Моисей свои намерения.

– Думаю, тебе следует поговорить с Аароном. Он – мудрый человек.

Моисей согласился с женой и решил признаться Аарону, которому безмерно доверял, ведь тот не раз поддерживал его в трудную минуту и давал ценные советы, что владеет древней силой египетских богов.

…Аарон внимательно выслушал Моисея, ничуть не удивившись его словам.

– Ещё раз убеждаюсь в способностях своей сестры Мириам. Она была права с самого начала…

– В чём? – поинтересовался Моисей.

– В том, что ты ниспослан нам самим Всевышним. Но меня смущает одно обстоятельство… – признался Аарон.

– Какое?

– Внезапное появление у тебя Ковчега… Боюсь, это может вызвать неоднозначную реакцию у людей…

– И что же делать? Умереть от жажды? Или завтра же отправиться на северо-восточные пастбища? – недоумевал Моисей.

– Нет-нет… Не стоит торопиться… – заверил Аарон. – Надо посоветоваться с Мириам, она не только умна, но хитра, если того потребуют обстоятельства.

Мириам, наделённая незаурядным умом и природной хитростью, действительно дала Моисею ценный совет: тайно перенести Золотой доспех и Ковчег на гору Хорив и надёжно их спрятать. Затем под предлогом того, что Моисея призывает сам Всевышний, он взойдёт на Хорив, пробудет там несколько дней, а вернётся уже обладателем божественной силы, полученной свыше.

Мириам обещала Моисею содействие и поддержку, рассудив, что эта ложь во благо спасения – не является тяжким грехом, а будет лишь на пользу её племени.

Слух о том, что пророчицу посетило очередное видение, в котором Моисей взошёл на Хорив[124] по велению божьему, быстро облетела долину. Иврим не сомневались в правдивости слов Мириам.

…Моисея, сошедшего с Хорива, где он пробыл несколько дней, люди встречали с трепетом в сердце. Иврим с нетерпением ожидали божественного проявления, и оно не заставило себя ждать: Моисей объявил, что получил от Всевышнего Золотой доспех, Ковчег и скрижали Завета с перечнем законом, по которым они должны жить в дальнейшем. Затем он облачился в Золотой доспех, установил жезл-урею в Ковчег и вошёл в ущелье Сик в сопровождении Аарона, Надава, Авраама и Хетта.

Вскоре оттуда раздался грохот низвергнувшейся горной породы, затем всё стихло… Люди, столпившиеся около входа в ущелье, услышали журчание воды[125].

* * *

Стены Инебу-Хедж казались серыми от пепла, приносимого ветрами с дельты Великой реки. Номархи Авариса и Ону, спустя десять дней после появления «кары небесной» или как её теперь называли – «казней египетских», собравшись с духом, отписали донесения в столицу царства, подробно сообщив о тех бедствиях, постигших их некогда плодородный край.

Первый советник доложил фараону Аменхотепу о том, что произошло в нижних землях, не забыв упомянуть о донесении чиновника Биридия, управителя Пер-Атума.

– Иврим, проживавшие на вверенных ему землях, под предводительством некоего Мосса разграбили богатые дома. И, завладев казной, золотом и серебром, покинули Пер-Атум, направляясь к пограничной крепости Этам.

Мемес перевёл дух и, оторвавшись от папируса, взглянул на фараона. Лицо Аменхотепа было непроницаемым, оно не выражало никаких чувств.

– Продолжай, Мемес… – приказал солнцеподобный правитель.

Советник поклонился и снова со всем тщанием воззрился на папирус.

– Чиновник имеет смелость предположить, что мятежные Иврим решили покинуть Та-Кемет, дабы просить убежища у эдомского царя….

Аменхотеп прервал речь сегера.

– Правители Эдома ещё издревле ненавидели Та-Кемет, питая жгучую зависть к богатствам Инебу-Хедж. Теперь же Исав VII намерен дать прибежище моему злейшему врагу…

Мемес почувтвовал себя неловко, понимая, что злейший враг фараона – никто иной как его сын Тутмос, но всё нашёл в себе силы продолжить:

– Управитель Пер-Атума сообщает в своём послание, что примерно сто тысяч Иврим покинули Та-Кемет.

Аменхотеп прикрыл глаза.

– Бывший эрпатор становится слишком опасным. Исав VII может поддержать амбиции опального наследника, предоставив ему войско… Что сообщают наши верные люди из Кадеса?

Мемес взял со стола небольшой свиток, скорее напоминающий записку, а не послание фараону. Он в очередной раз бегло просмотрел его…

– Племя Иврим достигло границ Эдома, расположившись в одном из оазисов, что рядом с Дорогой благовоний. Все они прибыли семьями на повозках, гружёных скарбом. К повозкам же привязан многочисленный домашний скот… Иврим подобны морю, они заполонили не только оазис, но все его окрестности – кругом видны шатры; женщины устанавливают домашние очаги и готовят еду…

– И это всё?.. – удивился фараон.

– О нет, солнцеподобный! Есть ещё одно сообщение… В нём говорится, что Мосс, его теперь именуют не иначе, как Моисей, был вхож во дворец царя Исава. После чего Исав позволил Иврим расположиться на отдых в долине Шара… За это правитель Эдома потребовал немало золота.

– Моего золота! – воскликнул фараон в крайнем раздражении. – Золота, которым Иврим завладели в Пер-Атуме, принадлежит государственной казне.

Мемес поклонился в знак согласия.

Аменхотеп умерил ярость и неожиданно спросил:

– Как чувствует себя прекрасная Нитоприс, твоя дочь?

Первый советник часто заморгал от растерянности, не ожидая подобного вопроса в столь ответственный момент.

– Она в Уасете, солнцеподобный.

– Я не люблю этот город, он напоминает мне некрополь… – задумчиво произнёс фараон и добавил: – Нитоприс должна вернуться. Я желаю наслаждаться её красотой…

Мемес снова поклонился, понимая, что именно означают слова Аменхотепа: вероятнее всего, он пожелает сделать Нитоприс своей наложницей.

– Как угодно Золотому Гору… – с придыханием ответил первый советник. – Моя дочь будет рада вернуться в Инебу-Хедж из раскалённого солнцем Уасета.

Фараон небрежно махнул рукой, советник поспешил удалиться.

Спустя какое-то время в покои фараона вошёл чати Хану, как всегда полный жизни, энергии, готовый подобно льву броситься на любого неугодного короне великого царства.

– Я получил известия из Авариса, Ону и Эдома… – произнёс фараон. – Они обеспокоили меня…

Хану напрягся, предвкушая грядущую битву.

– Что прикажите, солнцеподобный?! – громогласно произнёс чати и прижал правую руку к сердцу, выражая тем самым преданность и готовность выполнить любой приказ фараона.

– Ты во главе войска отправишься в Эдом и потребуешь у Исава VII выдачи бывшего эрпатора. Доставь его в Инебу-Хедж живым или мёртвым…

Хану не удивился словам фараона, ибо первый советник уже успел поделиться с ним свежими новостями.

– Как угодно, Золотому Гору! – по-военному отчеканил чати.

* * *

Вскоре египетское войско под предводительством Хану выступило в поход и через три дня марша достигло пределов Эдомского царства. Пограничные гарнизоны, обеспокоенные скоплением египетского войска в северо-восточной части пустыни Сур, тотчас отрядили гонцов в Кадес с донесениями.

Исав VII не сомневался, что войско послано, дабы наказать Иврим – мало того, что они дерзнули ограбить Пер-Атум, в придачу Та-Кемет лишилась рабочей силы.

Получив послание чати Хану, увенчанное его личной печатью из красного воска, правитель Эдома, поспешил снять с себя ответственность за то, что дал приют беглым рабам. Он отписал ответ, в котором развязывал египтянам руки, с условием, что ни один эдомитянин не пострадает, и сообщал о точном местонахождении беглецов.

В то же время он отправил гонца Моисею…

Гонец из Кадеса принёс в долину Шары недобрую весть, в которой Исав напоминал, что не намерен защищать Иврим от надвигающегося войска египтян. Моисей в тайне надеялся, что фараон не станет преследовать его и беглых рабов, потому как земли Нижнего царства сильно пострадали от гнева богов. Увы, но его надежды не оправдались.

Моисей собрал совет, на котором присутствовали его верные соратники и гвиры, и зачитал им короткое послание, написанное царским писцом под диктовку Исава.

Собравшихся охватило смятение… Они – на чужой земле, рассчитывать на чью-либо помощь вряд ли возможно. Если только…

Первым после длительного молчания заговорил Надав, отличавшийся от братьев и миролюбивого Аарона, своего отца, бесстрашием и крутым нравом.

– Моисей обладает даром богов – Ковчегом, благодаря которому воды в долине стало с избытком. Почему бы его силу не применить против войска египтян?

Среди гвиров пробежала волна тревоги…

Моисей уже думал над тем, чтобы при помощи божественного силы Гора испепелить египтян, как над единственной возможностью обрести окончательную свободу от фараона и его всеобъемлющей власти. Он всегда ценил преданность Хану трону, его смелость, прямолинейность, отнюдь, не свойственную царедворцам. И Моисей не хотел лишать его жизни, впрочем, как и египетских воинов.

– Надо склонить египтян на переговоры, – предложил он.

Аарон одобрил его предложение. Надав, Авраам и Хетт выразили сомнения, что в данной ситуации переговорами можно что-либо достичь – войско, посланное фараоном, пришло с одной целью, дабы покарать беглецов. Мнения гвиров также разделились.

– И всё же я постараюсь убедить Хану отвести войска обратно в Инебу-Хедж, – окончательно решил Моисей.

… Египтяне достигли горной гряды Шара и встали лагерем напротив ущелья Сик. Хану, как опытный воин сразу же оценил преимущество положения Иврим – его воины не смогут незаметно проникнуть в долину, горы фактически служат естественным природным укрытием для беглецов. Единственное, что в данной ситуации имеет смысл: взять Иврим измором – когда-нибудь у них закончится провизия, и они будут вынуждены покинуть долину. Но сколько для этого понадобится времени? Возможно, не мало, так как в долине есть вода, а домашних животных можно зарезать в случае необходимости.

Когда в лагере египтян появился Хетт с предложением переговоров, Хану согласился, не раздумывая, в надежде убедить бывшего эрпатора вернуться на родину. Он даже решил прибегнуть ко лжи, пообещав ему от имени фараона прощение и свободу.

Встреча со слов Хетта должна была произойти в ущелье Сик.

В назначенный день и час Хану вошёл в ущелье, его обдало прохладой, пройдя немного, он услышал гулкое журчание воды, понимая, что рядом – источник.

«Наверняка, бывший эрпатор будет ждать меня около него…» – подумал чати и уверенно двинулся вперёд. За ним вереницей следовали телохранители.

Действительно, ущелье несколько расширилось, а затем перед взором Хану предстал природный амфитеатр, едва ли способный вместить два десятка человек. Из стены ущелья струилась вода, подобно маленькому водопаду, ниспадая с высоты шести локтей, образуя небольшой водоём, бережно обложенный камнями.

Чати сделал знак телохранителям, они скрылись в узком проходе каньона, затем приблизился к воде и освежил лицо…

– Рад видеть тебя, Хану… – прозвучал знакомый голос.

Чати резко обернулся и машинально схватился за навершие меча. Перед ним стоял человек в длинной тунике, подпоясанной тонким кожаным ремнём. С трудом Хану узнал в этом зрелом мужчине прежнего эрпатора.

– Тутмос… – удивлённо произнёс он.

– Теперь меня зовут Моисей, – поправил тот. – С Тутмосом покончено навсегда. Я пришёл к тебе без оружия.

На мгновение Хану обуяла предательская мысль: «Он один… Убить его…»

Моисей, словно прочитав сокровенные мысли египтянина, заметил:

– Мои люди поблизости…

– Мот тоже… – ответил чати и добавил: – Ты сильно изменился, выглядишь, как иврим.

– Всё меняется… – уклончиво заметил Моисей. – И земля, и люди… И расположение богов…

Хану усилием воли обрёл привычную уверенность и предложил:

– Оставь это мятежное племя рабов. Возвращайся со мной в Инебу-Хедж, и ты получишь прощение фараона.

– Это племя – мой народ и моя семья. Они научили меня многому. Я не нуждаюсь в прощении Аменхотепа.

Хану удивили слова Моисея.

– Подумай, пока у тебя есть такая возможность. Что ждёт тебя в будущем? У Иврим нет постоянного пристанища. Царь Исав отказался защищать вас…

– Я смогу защитить и себя, и свой народ… – спокойно ответил Моисей.

Хану удивлённо приподнял брови.

– И как же ты это сделаешь? Откуда такая уверенность?

Моисей подошёл к источнику и омыл лицо водой.

– Помнишь, как я прибыл из Нубии в Золотом доспехе Гора? Как фараон обвинил меня в том, что я умышленно назвался новым Гором, дабы захватить власть? Помнишь, как усердствовал Эйе, верховный жрец Инебу-Хедж? – засыпал он вопросами чати.

Хану несколько растерялся.

– Но разве ты не помышлял свергнуть Аменхотепа?! – искренне удивился он.

– Нет, никогда… Я хотел преданно служить богам и охранять Ковчег, которым впоследствии намеревался завладеть верховный жрец Эйе.

При упоминании ковчега Хану изменился в лице.

– Ты говоришь о легендарном Ковчеге Гора, не так ли?

– Разумеется… Ты же присутствовал на суде, когда меня лишили титула, имени и приговорили к работам в каменоломнях Авариса.

– Я помню этот суд и твои дерзкие ответы… – подтвердил Хану.

– Тогда ты услышишь ещё одну дерзость из моих уст: возвращайся в Та-Кемет. И передай фараону, дабы он не преследовал племя Иврим.

– А что, если я поступлю иначе? – не теряя самообладания, спросил Хану.

– Я уничтожу тебя и твоё войско…

Египтянин громко рассмеялся. Узкие стены каньона усилили его смех, отчего тот показался Моисею демоническим.

– Значит, ты не нуждаешься в прощении фараона… И намереваешься жить среди рабского племени… Не так ли? – подытожил Хану, немного успокоившись.

– Да, – коротко подтвердил Моисей.

– Что ж… Ты сам сделал свой выбор. Я прикажу воинам уничтожать любого человека, который вознамерится выйти из ущелья Сик. Посмотрим, насколько вас хватит! – гневно воскликнул Хану. – Прощай, Моисей – бывший эрпатор, бывший Тутмос, бывший муж красавицы Нитоприс…

Чати рассчитывал, что упоминание о Нитоприс всколыхнёт в сердце Моисея былые чувства, но просчитался. Моисей казался невозмутимым.

– Прощай, Хану. Да помогут тебе боги, если ты по-прежнему в них веруешь.

* * *

Моисей провел беспокойную ночь. Циппора, понимая состояние мужа, пыталась успокоить его, но безуспешно. Противоречивые чувства разрывали его сердце на части…

Рано утром, едва рассвет коснулся земли, Моисей надел Золотой доспех, извлёк из тайника Ковчег, футляр эбенового дерева, хранивший жезл, и, не говоря ни слова жене, покинул пещеру, служившую их временным пристанищем в долине.

Его уже ожидали Надав и Авраам. Они подхватили Ковчег за поручни и направились к ущелью Сик. Миновав его почти до конца, Моисей и его соратники остановились, проявляя не излишнюю предосторожность: возможно Хану выставил посты лучников, дабы поражать любого человека, вышедшего из ущелья.

Перед ними, словно из воздуха, появился Хетт.

– Лагерь египтян ещё спит. Кругом расставлены усиленные посты. Я видел отряд лучников…

Опасения Моисея оправдались полностью, теперь он не сомневался в решительных намерениях египетского военачальника.

– Возвращайтесь назад, – обратился он к сотоварищам. – Я справлюсь один…

Авраам и Надав, недавно убедившиеся в божественной силе Ковчега, когда Моисей добывал воду из скальной породы ущелья, переглянулись и в единодушном порыве отказались покидать Моисея в столь ответственный момент.

Хетт также не собирался оставлять предполагаемое «поле битвы», намереваясь находится подле Моисея покуда всё не закончиться, и он самолично не увидит обугленные трупы египтян.

Моисей установил Ковчег на выходе из ущелья, так чтобы без помех обозревать лагерь. Затем поместил жезл-урею в специальное отверстие в крышке между золотыми хаммететами и замер в ожидании, как когда-то впервые в храме Гора на острове Элефантина…

Из хаммететов появились лучи, устремившиеся прямо на него и поочередно стали нащупывать один за другим камни, украшавшие доспех. Первый ряд – рубин, топаз, изумруд. Второй ряд – карбункул, сапфир и алмаз. Третий ряд – яхонт, агат, аметист. Четвёртый ряд – хризолит, оникс и яспис…

Моисей, затаив дыхание, наблюдал за лучами, ожидая, когда они достигнут последнего камня. Затем он собрался духом и коснулся глаз кобры-уреи.

Через несколько мгновений глаза «кобра» раздула капюшон и низвергла мощный луч света, направленный в сторону египетского лагеря. Моисей и его люди увидели всю разрушительную мощь Ковчега. От луча вспыхнули шатры египтян, в пламени метались враги, не понимающие: что же происходит? И откуда пришла смерть? До слуха Моисея, Надава, Авраама и Хетта доносились предсмертные человеческие крики…

Моисей не хотел смерти своих бывших соплеменников, он не испытывал радости или удовлетворения содеянным. Но он понимал, если не уничтожить войско египтян, то его и Иврим ждёт неминуемая гибель. И потому, он снова и снова направлял испепеляющий луч на метавшихся в страхе воинов.

Многие воины Хану были уничтожены, хотя большая их часть спаслась постыдным бегством. Погиб и сам Хану. Моисей опознал его тело, сильно изуродованное огнём, и приказал похоронить с надлежащими почестями.

После этого Моисей поклялся, что никогда более не воспользуется силой божественного Гора[126].

Путь на северо-восточные пастбища Эдома был свободен…

Послесловие

Польский историк Косидовский Зенон[127] в книге «Библейские сказания» высказал мнение, что Моисей по рождению был египтянином, причём знатным, по каким-то причинам бежавший в мидийские земли. А затем, вернувшись из них в Египет, встал во главе нескольких еврейских родов и вывел их из Египта.

Причём Моисей не водил своё «племя» по пустыне в течение сорока лет. Ибо путь от Египта до Палестины можно пройти пешему человеку, даже с поклажей за три дня.

Просто временной промежуток между Исходом и вторжением евреев в Ханаан составляет сорок лет.

Косидовский также высказал предположение, что исход евреев под предводительством Моисея произошёл примерно в XIV веке до н. э. во времена правления фараона Аменхотепа III или, возможно, его приемника Аменхотепа IV/ Эхнатона.

Если брать во внимание вышеназванный исторический период, а это примерно 1380–1350 годы до н. э., то существуют свидетельства, подтверждающие, что у Аменхотепа III было два сына: старший Тутмос, который при правлении должен был стать Тутмосом V и младший – Эхнотеп, в итоге унаследовавший трон.

Невольно возникает вопрос: что же произошло? Почему власть перешла к младшему сыну фараона? Может быть, старший Тутмос умер?

На этот счёт нет документальных подтверждений, особенно главной: гробницы Тутмоса в Долине царей. Предполагаемый наследник трона бесследно исчез… И потому власть перешла к Эхнотепу, провозгласившему себя воплощением бога Атона (одной из ипостасей бога Ра) и принявшего новое имя Эхнатон (означает: Атон доволен).

В западной научно-популярной литературе, в частности книге Грэхема Филипса «Тамплиеры и Ковчег Завета», выказывается аналогичное мнение: исход произошёл как раз при правлении Аменхотепа III. И вопреки законам престолонаследия, если только Тутмос не попал в опалу и потому не захоронен в Долине царей в Фивах, по неизвестным причинам он устранился от власти. После смерти Аменхотепа III, уже при жизни тяготевшего к монотеизму, а именно культу Ра-Атона (воплощению Ра в золотом солнечном диске) на престол взошёл Эхнотеп. Тот самый, что построил новую столицу на месте небольшого городка Амарна, где правил в течение семнадцати лет, почитая Атона, отрекшись от древних египетских богов. И снова возникает вопрос: почему? Неужели тому виной «казни египетские», обрушившиеся на земли Нижнего Египта?

Так куда же делся Тутмос? Возможно, именно он и стал Моисеем. История не располагает фактами ни подтверждающими, ни опровергающими это предположение.

Внимательно изучая Книги Бытия и Исхода можно проследить, что исходов было несколько.

Вероятнее всего, первый исход, на который ссылается папирус Инувера, произошёл в 1730 году до н. э. почти одновременно с нашествием гиксосов.

Второй исход – примерно в 1500 году, когда землю Египта охватил голод (так называемые семь голодных египетских лет). В это время заканчивалось правление Аменхотепа I и, возможно, престол уже унаследовал его зять Тутмос I.

Третий исход, о котором говорится в последней части романа, произошёл, как уже указывалось выше, примерно в 1390–1350 годах.

О «казнях египетских» также написано много. Я же, как автор романа, придерживаюсь мнения, что экологические последствия, повлекшие за собой порчу воды, гибель урожая, отравление воздуха, падешь скота, язвы на теле египтян – вызвано пеплом вулканического происхождения и серными дождями.

Примерно в период предполагаемого третьего исхода произошло мощное землетрясение и извержение вулкана Санторини на одноимённом острове (архипелаг Киклада) в Средиземном море, повлекшее за собой его раскол. Вулканические выбросы достигли Египта и накрыли дельту Нила, где собственно и появились «казни египетские». Остальная же территория Египта не пострадала.

Поэтому смело можно предположить, что третий исход имел локальное значение, а именно: Египет покинули евреи, проживавшие в Аварисе и Ону, коих здешние власти использовали на тяжёлых работах.

И говорить, что Египет покинуло почти миллион евреев безосновательно. Представьте себе миллион человек с повозками, домашним скарбом, идущих по пустыне! – от оазиса к оазису… Ни один оазис не выдержит такого наплыва людей. Да и чем бы они питались? Чем кормили и поили домашнюю скотину?

Существуют факты, подтверждающие, что не все евреи присоединились к исходу и жили на земле египетской и после правления Аменхотепа III.

Что касается Ковчега Завета, в котором хранились Скрижали, то сейчас весьма распространено мнение: Ковчег – божественное оружие, данное Моисею свыше. И он никогда не изготавливал его, как описывает Пятикнижие. Вообще, вся эта история изготовления Ковчега на горе Синай (кстати, споры о её географическом положении до сих пор не затихают) с современной точки зрения кажется маловероятной. Не надо забывать о том факте, что Пятикнижие (Тора) передавалась в устной форме из поколения в поколение. И лишь в конце II и начале III веков от Р.Х. приобрело вид Мишны (первые письменные тексты ортодоксального иудаизма). И лишь затем появился Талмуд (многотомный свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма). Т. е. события третьего исхода были описаны почти полторы тысячи лет спустя.

Опять же, исходя из Пятикнижия, известно: к Ковчегу нельзя приближаться без Золотого нагрудника, украшенного драгоценными камнями, вероятно, выполнявшего роль защиты, а возможно, и идентификации объекта (как самого Моисея, затем первосвященника Аарона из рода Левия и, наконец, Иисуса Навина).

По всей видимости, Моисей уже владел божественным оружием, прежде, чем взойти на гору Синай (Хорив) и применил его по прямому назначению, дабы уничтожить египетское войско, преследовавшее его племя.

О применении Ковчега, как оружия упоминается:

В Книге Чисел. При помощи него истребляли врагов Израиля.

В Книге Иисуса Навина (уже после смерти Моисея).

Ковчег содействовал древним израильтянам в завоевании Земли Обетованной, Ханаана. Как раз после их сорокалетнего мнимого пребывания «в пустыне», вероятнее же всего, – на заиорданских пастбищах с позволения правителя Эдомского царства. Евреи вынесли из Египта достаточное количество золота и серебра, дабы выкупить себе хотя бы временный покой. Очевидно, что Моисей старался лишний раз не прибегать к разрушительной силе Ковчега. После его смерти Иисус Навин встал во главе израилева племени и, завладев Ковчегом, повёл его на Ханаан (т. е. решил заполучить Землю Обетованную силой при помощи божественного оружия).

В Иерихоне была явлена сокрушительная сила Ковчега, под действием которой обрушились его стены. Затем Ковчег был применён против могущественной армии хеттов, занимавших северную часть Ханаана.

Последней победой Иисуса Навина было взятие Асора (север Израиля). Фактически город исчез с лица земли.

В Книге Судей, спустя несколько веков, Ковчег применялся в гражданском конфликте против рода Вениамина.

Затем Ковчег упоминается в Первой и Второй книгах Самуила.

В Книге Царств говорится о том, что воздвигли храм для хранения Ковчега по приказу царя Соломона. С тех пор разрушительная сила Ковчега не проявлялась, возможно, она иссякла в силу каких-либо причин. Евреи же почитают Ковчег Завета как священную реликвию, которая помогла их предкам обрести новую родину.

О происхождении Ковчега можно много спорить. Но мне кажется, что такое «устройство», обладающее столь сокрушительной мощью – наследие древней египетской цивилизации, когда «Боги» (сошедшие с небес) и люди жили рядом на земле Та-Кемет.

* * *

Идее своего романа я обязана следующим произведениям:

Эдвиг Арзунян «Загадка воскрешения Иисуса Христа. Инопланетяне в Библии»

Герби Бреннан «Тайная история древнего Египта»

Андрей Скляров «Цивилизация богов древнего Египта»

Грэхем Филлипс «Тамплиеры и Ковчег Завета»

Захария Сичин «Войны богов и людей»

Эрнест Бадж «Египетская книга мёртвых»

Лишь прочитав эти книги, я поняла, что помимо общепринятой истории существуют ещё и различные гипотезы, причём основанные не на пустом месте, а на многочисленных фактах, заставляющих задуматься над происхождением и судьбой Тутмоса-Моисея, его божественном оружии Ковчеге Могущества и верности изложения событий в общепринятых источниках.

Content

Ольга Крючкова
Ковчег могущества
Историческое приключение

Предисловие

ЧАСТЬ 1 Наследник трона

Глава 1 1391 год до н. э., Инебу-Хедж

Глава 2 1386 год до н. э., дворец фараона в Инебу-Хедже

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ 2 Дыхание Апофиса

Глава 1 1380 год до н. э

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ 3 Базальтовый дворец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4 Бехдед, Нижний Египет, XXXV век до н. э. Правление Ра

Глава 5 Нубия, владения царя Маджесута, XXXV век до н. э

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ 4 Тайны богов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ 5 Моисей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Послесловие