Прудникова Елена, Чигирин Иван

КАТЫНЬ. ЛОЖЬ, СТАВШАЯ ИСТОРИЕЙ

Авторы благодарят за помощь петербургского журналиста Юрия Нерсесова, начальника пресс-службы петербургского Управления УФСБ Дмитрия Кочеткова, интернет-сообщество «На берегах Шантары», ВИФ2, форум интернет-портала диакона Андрея Кураева и всех тех многочисленных людей, которые помогали в работе над этой книгой.

Десятилетиями циничной ложью пытались замарать правду о катынских расстрелах.

Владимир Путин

Не барское это дело, горшки за соседями выносить. В том смысле, что это заинтересованные поляки должны доказывать, кто и к чему причастен. А до тех пор можно считать, что офицеров Речи Посполитой расстрелял взвод марсиан.

Из обсуждения катынской темы в Интернете

Эта книга, дамы и господа, наверное, преизрядно вас удивит. Но не очередным покушением на мифы или разоблачением исторической правды. Катынь давно уже есть «старый спор славян между собою», по поводу которого существуют две точки зрения: «убили немцы» и «убили наши». Что нового можно тут сказать? Или — или…

Удивить она может другим. А именно: самим фактом возникновения этого спора и тем, что длится он уже без малого семьдесят лет. Для этого, правда, многим людям пришлось очень постараться, но всё равно — удивительно.

Во-первых, то, что эти несколько тысяч человек вообще были замечены в кровавом месиве той войны. Только в Смоленске гитлеровцы уничтожили 135 тысяч мирных жителей и военнопленных — о них кто-нибудь кричит?

Впрочем, с какой стати это делать? В современной западной истории войны этих людей как бы и нет вовсе. Единственные её зверства — изнасилованные советскими солдатами немки да уничтоженные гитлеровцами евреи. Ну, и ещё поляки в катынских могилах…

«Польша теперь принадлежала немцам целиком, — пишет французский историк Ален Деко. — То, что происходило там в это время, относится к самым чудовищным страницам истории последней войны. Наверное, ни одна оккупированная страна не страдала от оккупантов так, как Польша».

Что, в самом деле? Или г-н Деко, как многие западные историки, бессознательно ограничивает театр Второй мировой войны советской границей? А что за ней? Ну… как в известном анекдоте: «дальше — тундра». Вот ещё из Деко:

«Гитлеровские войска дошли почти до Москвы, и там… их парализовала суровая русская зима».

Воистину: «по тундре, по широкой дороге» шла немецкая армия, пока не упёрлась в сугроб, да так и осталась.

Да уж, редко когда европейская цивилизация[1] так откровенно являла свою расистскую сущность.

Во-вторых, есть ещё и этическая составляющая. Давайте вспомним: а кто избавил поляков от Гитлера? Сколько успели истребить немцы в Польше — четверть населения?

Но господа поляки ведут себя так, как будто именно мы должны были спасать их от Гитлера, получили за это полновесным золотом, обязательств своих не выполнили, да ещё и офицеров перестреляли. Откроем вам страшную тайну: ни на что Советский Союз не подряжался. Не было этого! Имелся лишь пакт о ненападении, который, кстати, даже и не был нарушен. Тем не менее русским позволено только покаянно головами кивать, ибо поляки хоть худые, да европейцы, а эти, за восточной границей — Азия, звери…

Впрочем, существует ещё и принятый в мировой науке так называемый объективный подход — но, положенный на европейскую психологию, он тоже даёт любопытные плоды…

Википедия гласит:

«Объективность — один из основных принципов журналистского ремесла. Подразумевается не столько научная точность, сколько такое освещение фактов, которое исключает эмоции и отделяет факты от мнений».

В общем-то правильно. Кстати, именно так и поступали советские исследователи, начиная с комиссии Бурденко и по сей день. Это Геббельс и его последователи стонут и завывают, стараясь скрыть за шумом катастрофический недостаток улик.

Но есть и ещё один вид объективности — когда факты отделяют от фактов. Ближние — от «фактов вообще».

Уже упомянутый нами Ален Деко, автор книги «Великие тайны XX века», куда входит глава «Катынь: Сталин или Гитлер?» — человек вполне приличный, доброжелательный, объективно пытающийся понять, что же произошло в Катыни. Предельно объективно. Абстрагируясь от всего внешнего. Факты, только факты и ничего, кроме фактов…

В чём же заключается то внешнее, от которого абстрагируется Ален Деко? В первую очередь — в том, что Гитлер ещё с 1939 года декларировал и проводил политику геноцида. Занимался он истреблением людей на землях, лежащих к востоку от Германии, но и в современной Деко Европе об этом было прекрасно известно. Нюрнбергский процесс и весь сопутствующий ему поток информации не заметить технически невозможно. И получается у нас, что в той исторической реальности, в которой существует «катынское дело», политики геноцида не было вовсе. Ибо если она была, если бесноватый фюрер уничтожил шесть миллионов поляков, то чтобы даже предположить, что в Катыни стреляли наши, немецкие доказательства должны быть в 1000 раз весомее, чем советские. Ну ладно, хотя бы в десять… Так ли это или нет — мы скоро увидим…

Тем не менее для объективных западных исследователей наличие шести миллионов убитых гитлеровцами поляков не означало ничего. Рассказывая об одной из западных комиссий, которые приезжали в тот роковой лес в 1944 году, Деко пишет, ссылаясь на американского журналиста Александра Уэрса:

«Разумеется, всех членов экспедиции мучил один и тот же вопрос: немцы или русские, осенью 1941-го или весной 1940 года, расстреляли поляков».

Надо же, какие вопросы их мучили. Странно, что они не терзались великой загадкой — кто начал Вторую мировую войну. А то вдруг это СССР напал на Польшу, а Гитлер просто сбоку стоял…

«Позиция русских по этому вопросу выяснилась сразу. Возможность участия России в этом преступлении абсолютно исключена. „Сама мысль об этом была оскорбительна, — замечает А. Уэрс, — и они даже не рассматривали те вещи, которые могли бы истолковать в свою пользу. Главным было — обвинить немцев, обелить русских не входило в задачи расследования“…

Типичная позиция оскорблённой невинности. Вряд ли это был ловкий ход».

О том, что такое подозрение могло на самом деле быть оскорбительным для советского правительства, ни американец, ни француз почему-то не догадываются.

Знаете, что напоминает подобная объективность? Тяжёлые размышления мужика, обнаружившего у себя сифилис и пытающегося понять, кому он обязан этим прискорбным фактом. В последний месяц он имел дело с двумя женщинами: собственной супругой и, по пьяни, с вокзальной проституткой. Вроде бы вопрос «откуда» ясен, но объективность требует разбирательства — бывает ведь, что и замужние женщины имеют любовников, вон мужики за пивом только такие анекдоты и рассказывают! Получив от обиженной супруги, которой он высказал своё предположение, по морде и заявление о разводе, он теперь чешет репу и тяжело размышляет: «Позиция оскорблённой невинности… Что-то тут не то…»

Действительно, ловким ходом действия жены не назовёшь. Обиженный муж теперь и вправду решит, что получил сифилис в семейной постели. Тем более, какой уважающий себя мужчина признается в «опасном» сексе с вокзальной проституткой? А там, глядишь, сам подаст на развод, да ещё и отсудит половину имущества, при том, что у супруги зарплата вдвое больше. И пусть скажет спасибо, что не посадил её в тюрьму за намеренное заражение сифилисом!

С Катынью именно так и вышло. Геббельс делал возмущённое лицо, как Манька Облигация: «Да что же это такое — я с мальчиком на музыку иду! И не было этого, а тот мужик сам меня изнасиловал, да ещё и сифилисом заразил, теперь вот лечусь!» Если бы Катынь находилась, скажем, на территории Франции, и в злодейском умерщвлении поляков министр пропаганды Третьего Рейха обвинял французское правительство, тут не то что невинность бы не оскорбилась — его бы просто слушать не стали! Но ведь обвиняли русских, которые с точки зрения «европейского бессознательного» не совсем люди[2], а уж большевики — и вовсе звери.

Правда, к 1943 году нацисты успели доказать политику геноцида по отношению к полякам не только в теории, но и на практике. В такой ситуации отнестись всерьёз к заявлениям Геббельса может либо клинический идиот, либо безнадёжный интеллигент. Впрочем, есть ещё один вариант — супруг, который хочет развода.

К тому времени антигитлеровская коалиция уже получила от СССР всё, что хотела. Русские сломали хребет Гитлеру, а для освобождения Европы они были нежелательны, да и о новом «санитарном кордоне» следовало задуматься. И тогда на свет появилась пресловутая объективность, которая по мере развития «холодной войны» превратилась в непреложный факт. Куда-то незаметно слился Гитлер вместе с геноцидом, зато всё больше росли и ширились «зверства НКВД».

XX съезд дал теме «большевистских зверств» новую пищу, «перестройка» же окончательно перекосила мозги населению. Но это не главное. Главное в другом: при новом правительстве Советский Союз, а потом Россию стало можно доить.

Подобные акции никогда не проводятся бескорыстно — хотя бы потому, что сами по себе стоят немалых денег. Массовые убийства — отменные козыри в международной политической игре, но козыри пускают в ход не просто так, а когда того требует развитие партии. Призы же могут быть разные — земли, деньги, союзники — но это всегда некие ценности. Посмотрите для интереса западные фильмы о Второй мировой войне. В каждом из них вы услышите многое об уничтожении евреев (приз — выплаты за Холокост), реже — о геноциде поляков (приз — перетягивание Польши в западноевропейский лагерь), и практически никогда — об уничтожении советских людей (нет приза, а стало быть, нет и интереса). Пусть эти фильмы — только мышка в команде по вытягиванию репки, но и от мышки польза бывает, а, значит, и эта хвостатая мелочь должна прилагать усилия в определённом направлении.

А теперь о «бабках». Едва переменился восточный ветер, и уже в 1988 году поляки предъявили Горбачёву претензии по Катыни с требованием компенсаций. Из Германии уже много не выжмешь, а русский медведь в то время казался готовым ко всем услугам.

Вы скажете, что о деньгах речи нет? Это в данный конкретный момент нет. Тогда, в 80-е, как раз с них и началось, и по ходу разборок куда-то испарился польский национальный долг Советскому Союзу (5,4 млрд. рублей или 8,4 млрд. долларов). Потом утихло, когда Москва признала убийство поляков, но не факт геноцида, и свалила всё на Сталина. Но вот увидите, как только Россия окончательно признается не только в расстреле, но и в геноциде польского народа, о «бабках» тут же заговорят. Без «бабок» вся эта свистопляска и вполовину не была бы так темпераментна.

Да, впрочем, и говорят уже. Родственники погибших в Катыни, по примеру американской еврейской диаспоры, массово предъявившей Германии индивидуальные иски за Холокост, уже начали направлять в Европейский Суд по правам человека в Страсбурге индивидуальные иски к России. Польское издание Gazeta Wyborcza обнародовало возможную сумму выплат — 660 миллионов евро[3]. Но это пока. Аппетит приходит во время еды — теперь поляки считают, что НКВД расстрелял не четыре и не десять, а 22 тысячи их сограждан. Ну и, как всегда бывает в таких случаях, у каждого из погибших образовалось множество близких и дальних родственников, так что, по оценкам экспертов, сумма исков может превысить 100 миллиардов долларов. А вы говорите — патриотизм…

Нормальная, в общем-то, международная любовь — если бы по ходу этого танца из-под сапог пляшущих не раздавался хруст костей тех мертвецов, которым вот уже скоро семьдесят лет не дают покоя: выкапывают, закапывают, торгуют их смертью на всех углах. А ведь они-то знают своих убийц. И Господь Бог тоже их знает.

Бывший польский президент Лех Валенса уж на что антисоветчик, и то по горячим следам катастрофы самолёта под Смоленском сказанул, что Бог им, мол, пальцем погрозил. По этому поводу некто в интернете усмехнулся: если это называется «погрозить пальчиком» — то что же будет, когда Он кулаком двинет?

Часть 1

Гробокопатели от доктора Геббельса

Убийцы ловят себя сами. Бегают постепенно сужающимися кругами. Никогда из них не вырываются.

Роберт ван Гулик. Поэты и убийство

Как и положено раскрученной, распиаренной истории, катынское дело имеет вид как бы расширяющейся воронки, состоящей из нескольких кругов. Первый, самый узкий — это собственно расстрел в местности под названием «Козьи Горы» и сопутствующее ему первичное расследование. Затем идут расходящиеся круги всемирного резонанса, какие-то там правительственные признания или непризнания, книги и фильмы, гонимые ветром обрывки цитат — и документов — в общем, чисто пиаровская информационная возня, под которой давно уже не видно первоначальных фактов. Она если и будет нас в какой-то мере интересовать, то только в смысле исследования грязных политических технологий, поскольку основной вопрос, который в связи с «катынским делом» мучает сейчас российскую аудиторию, — это не в каких словах президент России выразил соболезнование полякам, а кто же всё-таки убил польских офицеров. А стало быть, этим и займёмся.

Сейчас мы начнём долго и вдумчиво читать архивы. Кому неинтересно — извиняйте! Это детектив разворачивается как тугая пружина, а реальное следствие состоит из мелочей, в которых следователь кропотливо ищет увязки и неувязки, чтобы в конце сего упорного труда кусочки рассыпанной мозаики сошлись единственно возможным образом. Что, где и когда произошло, мотив преступления, возможность его совершить — всё это должно быть выяснено и лишено разночтений.

Итак, мы имеем две версии одного и того же преступления. Кто, когда и при каких обстоятельствах уничтожил неустановленное число польских офицеров (называют цифры от 3 до 22 тысяч человек)? Первая — это сделали немцы осенью 1941 года. Вторая — НКВД весной 1940-го. И та, и другая версии подкрепляются какими-то вещественными доказательствами, уликами, документами, свидетельскими показаниями.

Обе следственные бригады, как советская, так и немецкая, работали около шести месяцев. То есть время у них было. Давайте посмотрим, как они этим временем распорядились и что в итоге смогли предъявить…

Глава 1

Чёрные начинают, и…

Гамильтон Бергер поднялся и начал говорить лицемерно умильным голосом, демонстративно приняв безучастный вид, что обычно производило большое впечатление на присяжных.

Эрл Стенли Гарднер. Кокетка в разводе

13 апреля 1943 года, в 9 часов 15 минут берлинское радио передало следующий текст:

«Из Смоленска сообщают, что местное население указало немецким властям место тайных массовых экзекуций, проведённых большевиками, где ГПУ уничтожило 10 000 польских офицеров. Немецкие власти отправились в Косогоры — советскую здравницу, расположенную в 16 км на запад от Смоленска, где и произошло страшное открытие. Ими обнаружена яма длиной 28 метров и шириной 16 метров, в которой находились уложенные в 12 слоёв трупы польских офицеров в количестве 3000. На трупах была полная военная форма, часть из них связаны и у всех раны от револьверных выстрелов в затылок. Не составит труда идентифицировать трупы, так как они находятся в состоянии мумификации из-за особенностей грунта и поскольку большевики оставили при телах личные документы. В настоящее время уже установлено, что среди убитых обнаружено, в частности, тело генерала Сморавинского из Люблина. Офицеры сначала находились в Козельске под Орлом, откуда в феврале и марте 1940 г. были переправлены в вагонах для скота в Смоленск, а оттуда на грузовиках перевезены в Косогоры, где большевики всех их уничтожили. Продолжаются поиски и открытие новых ям. Под уже открытыми слоями обнаружены новые слои. Общее число убитых офицеров оценивается в 10 000, что соответствует примерно полному польскому офицерскому корпусу, взятому большевиками в плен. Корреспонденты норвежских изданий, которые присутствовали на месте и могли лично воочию убедиться в истинности этого преступления, сообщили о нём в свои издания в Осло».

С самого начала всему, что делали немцы, присуще слегка небрежное художническое эстетство. Вот, например, почему первыми пригласили именно норвежцев, а не датчан, голландцев, финнов, французов?

«А почему бы и не норвежцев? — ответит художник, нанося на холст очередной мазок. — Есть в них эдакое очарование викингов».

А может, и просто бумажки из шляпы тянули…

Гитлер потребовал придать катынской находке общемировую огласку, используя все доступные пропагандистские средства, так что возня с сенсацией естественным образом легла на плечи доктора Геббельса. Тот предложил МИДу обратиться к Международному Красному Кресту, чтобы он провёл идентификацию трупов.

15 апреля 1943 года, в ответ на сообщение берлинского радио, последовало заявление Совинформбюро под заголовком «Гнусные измышления немецко-фашистских палачей».

«Геббельсовские клеветники в течение последних двух-трёх дней распространяют гнусные клеветнические измышления о якобы имевших место весной 1940 г. в районе Смоленска массовом расстреле советскими органами польских офицеров. Немецко-фашистские мерзавцы в этой своей новой чудовищной выдумке не останавливаются перед самой беззастенчивой и подлой ложью, которой они пытаются прикрыть неслыханные преступления, совершённые, как это теперь очевидно, ими самими.

Немецко-фашистские сообщения по этому поводу не оставляют никакого сомнения в трагической судьбе бывших польских военнопленных, находившихся в 1941 году в районах западнее Смоленска на строительных работах и попавших вместе с многими советскими людьми, жителями Смоленской области, в руки немецко-фашистских палачей летом 1941 года, после отхода советских войск из района Смоленска.

Не подлежит никакому сомнению, что геббельсовские клеветники ложью и клеветой пытаются теперь замазать кровавые преступления гитлеровских разбойников. В своей неуклюже состряпанной брехне о многочисленных могилах, якобы открытых немцами около Смоленска, геббельсовские лжецы упоминают деревню Гнездовую, но они жульнически умалчивают о том, что именно близ деревни Гнездовой находятся археологические раскопки исторического „Гнездовского могильника“. Гитлеровские сих дел мастера пускаются на самую грубую подделку и подтасовку фактов, распространяя клеветнические вымыслы о каких-то советских зверствах весной 1940 г. И стараясь, таким образом, отвести от себя ответственность за совершённые гитлеровцами зверские преступления.

Патентованным немецко-фашистским убийцам, обагрившим свои руки в крови сотен тысяч невинных жертв, систематически истребляющим население оккупированных ими стран, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков, истребившим в самой Польше многие сотни тысяч граждан, никого не удастся обмануть своей подлой ложью и клеветой. Гитлеровские убийцы не уйдут от справедливого и неминуемого возмездия за свои кровавые преступления».

Не совсем понятно, при чём тут археологические раскопки, но в целом написано вполне разумно — может быть, за исключением лексики. Лучше бы, конечно, поспокойней, пообъективней… Впрочем, если посмотреть на сообщение ТАСС объективно — то разве в эпитетах, которыми советская печать награждала немцев, есть хоть малейшее несоответствие исторической правде? Или фашисты не убийцы и не мерзавцы? Или Геббельс не неуклюжий брехун? А может, гитлеровцы не истребляли сотнями тысяч «расово неполноценное» население оккупированных стран?

В общем, стороны обменялись взаимными обвинениями, и теперь дело было за доказательствами. До освобождения Смоленска оставалось чуть больше пяти месяцев, так что время, чтобы провести расследование, у немцев было. Равно как и преимущество во времени: ведь до сентября 1943 года наши могли только гадать, что произошло в катынском лесу, а немцы творили там что хотели.

Противопоставить доктору Геббельсу что-либо, кроме заверений в том, что это провокация, советская сторона не могла. Заверения же плохо убеждали «мировое сообщество», которому маленький рейхсминистр собирался скормить приготовленное им блюдо — не русских же он намеревался убеждать, в самом-то деле! «Великие кампании» Геббельса, будь то статья «Крит как образец» или катынские могилы, была рассчитана на западные средства массовой информации, а мировое журналистское сообщество не очень-то склонно верить на слово. До войны они практически не видели разницы между большевизмом и фашизмом, и то, что два крокодила сцепились между собой, не означало, что один из них лучше другого. Западная отстранённая объективность требовала доказательств. Доказательств у наших не было.

Зато немцы быстро выложили свои улики на стол. В 1943 году в Берлине был издан «Официальный материал о массовом катынском убийстве». Как значится на обложке, издание «по заданию Министерства иностранных дел на основании документального доказательного материала составлено, доработано и издано Германской Информационной службой».

Так родился параллельный «катынский» мир.

Слово и дело в параллельном мире

Я сказку про слёзы хочу рассказать:

Собачка щенят повела погулять.

Нильский большой крокодил,

Подкравшись, собачку схватил

И, пообедав отлично,

Ударился в слёзы привычно.

Щенята заметили слёзы злодея

И пискнули разом: «Он маму жалеет!»

Джанни Родари. Почему? Отчего? Зачем?

И вот он перед нами, основной документ, излагающий немецкую версию того, что имело место в неустановленный промежуток от марта 1940-го до сентября 1941 года, в 15 километрах от Смоленска, в лесу с забавным названием Козьи Горы. Говорят, что это имя произошло от банального «Косогоры», поскольку местность там холмистая. Возможны, впрочем, и другие топонимические варианты.

Итак, начнём со вступления немецкой книги. Оно не менее эмоционально, чем сообщение ТАСС, но на свой лад…

«Катынь обозначает не только место, где нашёл свой страшный конец путь страданий попавших в советские руки офицеров… Вернее, Катынь служит предостережением для Европы в настоящем и будущем: бесспорно доказанная варварская ликвидация тысяч польских офицеров советскими палачами ясно показывает, что московские власть имущие в своём большевистском государстве не находят ни применения, ни места для всего того, что обладает достоинством и чином.

Массовые могилы бесчисленных людей из других территорий, занятых Советской Россией, например Балтийских стран или Бессарабии, могут быть лучше замаскированы; судя по трагедии польских офицеров в Катынском лесу, нельзя сомневаться в том, что для этих несчастных выстрел в затылок обозначает конец их страданиям».

Ну, кто как, а мы уже плачем. Потому что аж за сердце берёт, когда ныряешь в параллельный мир.

А теперь вынырнем в реальный. Допустим, немцы правы в данном конкретном вопросе, и эти десять тысяч поляков действительно на счету НКВД. Но это не значит, что парни из ведомства рейхспропаганды имеют право изображать себя совестью человечества и оценивать эту историю с точки зрения морали. Их корова на этом поле должна помалкивать. Почему?

Из акта судебно-медицинской экспертизы. Орловская область. 19 августа 1943 г.

«Из показания ряда граждан, проживающих на территории хутора „Малая гать“… устанавливается, что немецкие палачи на двух грузовых автомашинах привезли в лес — урочище Курган около 70 человек мирных жителей, среди которых были дети, женщины и старики. Привезённых партиями подводили к старым окопам, оставшимся ещё от частей Красной Армии, и расстреливали из автоматов. При этом были слышны плач детей и крики о пощаде. 25 или 27 августа 1942 года на автомашине были доставлены 28 человек мужчин, которые также были расстреляны и зарыты в старых окопах. Массовые расстрелы продолжались в течение ноября и декабря 1942 года и производились одинаковым способом: жертвы партиями подводились или сталкивались в старые окопы и расстреливались из автоматов. Дети иногда закапывались живыми, так же как и оставшиеся недобитыми взрослые… Это… подтверждается показаниями некоторых колхозников… Они видели в окопах трупы расстрелянных в таком положении, которое свидетельствует, что отдельные жертвы, оставаясь некоторое время живыми после расстрела, сумели частично выбраться из-под насыпанной на них земли…

…В кустарнике, в 500 метрах от хутора „Малая гать“ что в 5 километрах южнее города Орёл, в 8 траншеях были откопаны трупы расстрелянных фашистами советских граждан… Трупы были навалены бесформенной грудой и в разных положениях: полусидячем, вниз головой, на боку и т. п. Около женщин были дети; одна из женщин была обнаружена с прижатым к груди двухгодовалым ребёнком…

Из 8 траншей всего было извлечено 185 трупов; из них мужских — 68, женских 81, подростков — 15 и детских — 21 144 трупа были одеты, притом характер одежды указывал на принадлежность расстрелянных к гражданскому, городскому населению… В 41 случае трупы оказались совершенно раздетыми. На некоторых наиболее сохранившихся трупах отмечается наличие характерных черт еврейского лица…»

Ладно, это штатские, тем более евреи, которые, как записал в своём дневнике один образцовый немецкий юноша в военной форме, «свиньи, и уничтожать их — проявление культуры». А как там у наших морализаторов с «достоинством и чином»? Как они относились к солдатам той армии, с которой воевали?

Из Справки о результатах расследования злодеяний, совершённых немецко-фашистскими захватчиками в так называемом «гросс-лазарете» для советских военнопленных в г. Славуты Каменец-Подольской области.

«После освобождения Красной Армией 18 января 1944 года города Славуты от немецких оккупантов Чрезвычайная Государственная комиссия в период с 27 января по 15 мая 1944 года произвела расследование фактов преднамеренного истребления гитлеровцами раненых и больных военнопленных…

…Осенью 1941 года немецко-фашистские захватчики оккупировали город Славуту и создали в нём для раненых и больных советских военнопленных лазарет… В „гросс-лазарете“ Славута постоянно содержались 15–18 тысяч раненых и больных советских военнопленных. Для них в „лазарете“ искусственно создавалась невероятная скученность. Люди были вынуждены стоять, тесно прижавшись друг к другу; и, изнемогая от усталости, а также от истощения, падали и умирали…

Гитлеровцы принуждали раненых советских военнопленных к непосильному труду. На пленных, впряжённых в телеги, перевозились тяжести, вывозились трупы умерщвленных. Изнемогающих и падающих людей конвоиры убивали на месте.

Путь на работу и с работы был устлан трупами погибших советских людей. За малейшие провинности военнопленных жестоко избивали, применяя самые изощрённые пытки и истязания. Больных и слабых людей гитлеровские палачи, с целью истощения, заставляли бегать вокруг здания казармы, и тех, кто не мог бегать, пороли до полусмерти.

Охрана „лазарета“ убивала советских военнопленных ради потехи. Например, гитлеровцы бросали на проволочные заграждения внутренности павших животных и когда обезумевшие от голода военнопленные подбегали к заграждениям, охрана открывала по ним стрельбу из автоматов.

Больные и раненые офицеры и бойцы Красной Армии, находившиеся в „лазарете“, не получали никакой медицинской помощи… Больные за всё время пребывания в „лазарете“ оставались в том же белье, в котором попадали в плен. В зимнее время, несмотря на отсутствие стёкол в рамах, помещения не отапливались, примитивные печи, сделанные самими военнопленными, — разрушались. Санитарная обработка советских военнопленных не производилась. Воды для умывания и питья не было…

…Расследованием установлено, что немецкое военное командование для истребления советских военнопленных организовало в Славуте так называемый „гросс-лазарет“. В этом „лазарете“ немецкие врачи истребили до 150 тысяч раненых и больных бойцов и офицеров Красной Армии».

Сомнений в том, что приведённые нами примеры подлинные, надеемся, ни у кого не возникло? Можно обвинить советское правительство в убийстве 12 тысяч польских офицеров[4], но взвалить на него все 20 миллионов погубленных Гитлером советских людей едва ли удастся даже нашим «демократам».

К чему мы об этом заговорили? А к тому, что обе стороны кроме убийства обвиняются в крайне циничной, беспардонной и фантастической лжи. И то, что немецкая сторона способна на цинизм такого размаха, мы только что продемонстрировали — разговор о чести и доблести на фоне миллионов людей, убитых в попрание всех и всяческих конвенций. Если проводить художественные аналогии — ничего лучше той же Маньки Облигации на допросе у Жеглова всё равно не придумаешь. Правда, там собеседники прекрасно друг друга понимали, и Жеглов по ходу действия разъяснял новичку Шарапову особенности разговора. Ну а если бы Жеглова там не оказалось, а вместо Шарапова сидел современный правозащитник? Мамаши, прячьте сыновей — Маня выходит на свободу со свидетельством о честности и целомудрии…

…Впрочем, это лишь один из возможных подходов к теме. Существуют и другие. Это ведь с нашей точки зрения действия доктора Геббельса циничны и лживы — потому что мы стоим на позициях христианской морали, объявляющей всех людей равными перед Богом. Но разве Маня считала целомудрие достоинством? И разве Геббельс придерживался христианской морали? Исповедуя учение, разделяющее людей на категории, он имел все основания, вслед за своим фюрером, ставить убийство русских на одну доску с уничтожением расплодившихся насекомых[5].

Поляки же, к которым по сравнению с прочими европейцами немцы относились не слишком хорошо, по этой логике, должны были считать себя польщёнными: германское министерство пропаганды во всеуслышание объявило их людьми! И даже применительно к их офицерам заговорило о достоинстве. Ликуйте, панове!

Ликуют панове не очень, однако доктора Геббельса понимают хорошо, поскольку и сами не без того же греха. Но другие, не польские современные историки, ратующие за права человека до полной политкорректности и вместе с тем принимающие созданный Геббельсом «катынский» мир, — осознают ли они, что в этом мире убийство миллионов людей приравнено к дезинсекции? Иначе вообще непонятно, на каком основании предполагать, что в Смоленской области, где немцы истребили почти полмиллиона человек[6], существует массовая могила, лежащих в которой уничтожил кто-то ещё. С какой стати? Ах, об этом Геббельс заявил? Да-да, конечно, это великий авторитет и символ незамутнённой объективности!

Если составить простую пропорцию, из неё следует: чтобы предположить, что убийцами были не гитлеровцы, доказательства немецкой стороны должны быть в 11–13 раз весомее, чем советские. Так это или нет, мы скоро увидим.

Тем не менее в параллельном «катынском» мире немецкие доказательства не обсуждаются вовсе, а факта уничтожения десятков тысяч неполяков не существует вообще — так, словно бы это и вправду не люди.

Преступление: место и обстоятельства

«Если идти по шоссе от Смоленска к Витебску; то на расстоянии 14 км от Смоленска расположена деревня и железнодорожная станция Гнездово… Не доходя 2 км до населённого пункта Катынь, слева, между дорогой и Днепром, расположен сосновый лесок с деревьями 10–20 см толщиной, через который проходит немного зигзагообразная дорога длиной приблизительно 300 м, заканчивающаяся на конце леска, у дачи над Днепром. У дачи стоит гараж и один жилой дом.

В удалении приблизительно 100 м от шоссе, с правой стороны от указанной дороги, было отрыто 7 общих могил, расположенных близко одна от другой, и 4 могилы с левой стороны. В 7 могилах с правой стороны были трупы польских офицеров, в 3 могилах с левой стороны были трупы гражданских лиц и в последней — тоже польские офицеры»[7].

Это общее описание места преступления дал привезённый немцами в Катынь чешский судмедэксперт Франтишек Гаек. Теперь об обстоятельствах.

В 114-й описи фонда Р-7021 — под этим номером в ГАРФе значится «катынское дело» — есть и подлинные первичные немецкие документы, но, к сожалению, на языке оригинала. Впрочем, в «официальном материале» достаточно сведений для анализа.

Из «Официального материала о массовом катынском убийстве».

«Летом 1942 года до некоторых польских рабочих дошли слухи, что их соотечественники привезены русскими в район Катыни и там убиты (см. докум. 8) (непременно посмотрим! — Авт.). Они на свой страх и риск произвели раскопки и действительно нашли трупы, отметили место находки деревянным крестом, но не уделили найденному дальнейшего внимания. Во всяком случае, они не сделали немедленно сообщения. Только в феврале 1943 года тайной полевой полиции стало известно, что в Катынском лесу находится массовая могила. Немедленно произведённым расследованием подозрение подтвердилось».

Имена таинственных поляков и их организационная принадлежность не названы — то ли их привезли в Смоленск на работы, то ли они на свой страх и риск приехали на заработки откуда-нибудь из Варшавы или Лодзи, неведомо как перемещаясь по оккупированной стране. Самих их тоже не разыскали, хотя препятствий к тому никаких не имелось. Ай-ай-ай, какая небрежность! Ведь любой недоброжелательный читатель теперь имеет полное право спросить: а не являются ли «некоторые поляки» родными братьями «старых большевиков», которые кочуют неназванными по российским историческим книжкам, разбрасываясь умопомрачительными сенсациями?

«Но только в начале апреля, насколько позволяла погода, можно было приступить к большим раскопкам, обнаружившим преступление, равное которому можно найти только у монгольских завоевателей мира[8]. До июля месяца, когда наступил перерыв в производстве раскопок в связи с летней жарой (надо же, какие трепетные! Наши патологоанатомы, разрывавшие оставленные немцами по всей стране могильные рвы, работали круглый год! — Авт.), можно было извлечь и похоронить 4143 жертвы. Из них бесспорно идентифицированы 2805… Для определения общего количества жертв надо выждать окончательных результатов этого ужасного исследования и подсчёта: осторожный подсчёт позволяет определить по крайней мере 10–12 тысяч жертв большевистской жадности к убийству. Дело идёт о целом ряде массовых могил, большего и меньшего размера, частью русских, преимущественно поляков и до 90 % польских офицеров».

Исходя из этих данных, в Козьих Горах похоронено 9–10 тысяч польских офицеров. Правда, остальных так и не нашли — но когда доктора Геббельса смущали такие пустяки?

«В самой большой польской могиле, длиной 28 м и шириной 16 м, в верхнем слое было найдено 250 трупов, ниже — 11 слоёв трупов, стало быть, только одна эта могила содержит приблизительно 3000 жертв…

Трупы лежали лицом вниз и, по имеющимся до сих пор данным, все они обнаруживали признаки выстрела в затылок. У одной части офицеров, найденных в могиле на расстоянии нескольких метров, руки были связаны на спине; у некоторых на голове был завязан мешок или мундир…

Итак, речь идёт о массовом убийстве польских офицеров всех рангов, от лейтенанта до генерала, причём у поразительно большой части их — традиционные петлицы полка Пилсудского[9]. Среди остальных жертв — целый ряд лиц духовного звания».

Дальше идёт длинный рассказ о советско-польских отношениях, о том, как офицеры попали в плен — в своё время мы к нему обратимся, но пока пропустим, поскольку всему своё время. Нам нужна конкретика: что, где и когда произошло, какие есть доказательства и улики?

Итак, после вводной части перед нами первый документ — рапорт секретаря полевой полиции (ГФП) Фосса, 31 года, служащего группы тайной полиции 570.

Из рапорта Фосса, группа ГФП 570, 26 апреля 1943 г.

«В начале февраля 1943 г. впервые были получены сведения из окружающих местностей о том, что в Катынском лесу (дорога Смоленск — Витебск, между Гнездово и Катынью) находятся массовые могилы убитых польских офицеров от 1940 года. Следствие установило правильность заявлений.

В лесистой местности к северо-востоку от Катыни было несколько насыпанных холмов, протяжением от 15 до 30 м. По растительности было видно, что холмы насыпаны человеческой рукой и засажены молодыми соснами. Пробные раскопки одного из холмов во время мороза в феврале 1943 г. подтвердили наличие массовой могилы. На глубине 2 метров были найдены трупы, тесно прилегавшие друг к другу. Состояние гниения этих изолированных трупов доказывало, что к тому моменту они уже лежали под холмом в течение нескольких лет. Странное положение трупов позволило заключить, что они не были похоронены обычным образом, а зарыты как трупы животных. По одежде было видно, что это поляки; так, например, была найдена пуговица с изображением польского орла.

Из-за промерзания почвы нельзя было тут же предпринять раскопки большого масштаба, так что судить о количестве лежащих здесь трупов не представлялось возможным».

Раскопки начались чуть позже.

«По приказу главного командования, 29 марта 1943 г. была начата изоляция холма, первого из известных к тому времени, размерами 8 х 28 м. На глубине 2 м были заметны первые трупы. Все они без исключения лежали лицом вниз. Погребение было беспорядочным, напротив, с первого взгляда можно было определить, что эти жертвы были брошены в массовую могилу без разбора.

По одежде и бывшим в карманах документам были точно установлены национальность трупов и бывшая должность…

Так, на сегодняшний день изолировано около 600 трупов, большая часть их идентифицированы.

Все трупы обнаруживают в качестве причины смерти выстрел в затылок: входное отверстие расположено под затылочным бугром, выходное — под носом или левым глазом.

В одной из массовых могил, позднее обнаруженной и сегодня частью изолированной, были исключительно связанные трупы. Руки у них связаны шнурком за спиной, в отдельных случаях над головой был завязан собственный мундир».

И наконец, о месте преступления:

Из рапорта Фосса, группа ГФП 570, 26 апреля 1943 г.

«Для выяснения деталей были допрошены жители соседних мест. Так, русский, 72 лет, показал, что в этой лесистой местности примерно лет десять как был санаторий для высших должностных лиц НВКД. Доступ без разрешения был запрещён, лес был окружён колючей проволокой и охранялся часовыми».

Возможно, в 1943 году в Европе это и катило, ибо представление европейцев об СССР было сформировано бульварной прессой, а ей чем страшнее, тем выше тираж. Но в реальном Советском Союзе так не охранялась даже сталинская дача, а не то что какой-то там санаторий областного управления НКВД. Максимум, могли обнести дом отдыха забором и не пускать никого на территорию, отдавая дань секретности, окружавшей данную контору. И то не факт — отдыхающие в подобных домах, как правило, вступали в отношения с местным населением на предмет молока, яиц, мёда, смородины, так что КПП здесь неуместен. Не будет же жена офицера госбезопасности по часу торчать в лесу перед воротами, ожидая, пока местная крестьянка принесёт ей кринку молока…

Трудно даже представить себе, что должно было располагаться в лесу, чтобы его обнесли по периметру (!) дефицитной и дорогостоящей колючей проволокой, да ещё поставили часовых. Атомных объектов тогда не существовало… Артиллерийский полигон? Но и то, судя по рассказу Гайдара «Четвёртый блиндаж», охрана полигона обеспечивалась оцеплением в день стрельб, и только.

Это не говоря уже о такой мелочи, что для русского человека наличие ограды уже само по себе является причиной для того, чтобы за оную ограду пролезть. И таки что — часовые НКВД стреляли на поражение в деревенских мальчишек?

Кстати, имея полную возможность, немцы почему-то не опросили несколько десятков окрестных крестьян, охранялись ли «Козьи Горы» в 1940 году, упустив очень важное косвенное доказательство. Точнее, спрашивать-то они спрашивали, но ответов получили очень мало, и сами ответы странные…

«Русские могилы»

В ходе следствия немцы выяснили один очень интересный факт — в массовых катынских могилах лежали не только немцы.

Из рапорта Фосса, группа ГФП 570, 26 апреля 1943 г.

«Следует упомянуть, что весь лес годами служил местом казни исполнительного органа коммунистической партии, „Тройки НКВД“, имевшей своим местопребыванием Смоленск. Прошлые раскопки в разных точках этой лесистой местности показали, что кроме изолированных польских офицерских могил имеются и массовые русские могилы».

Как видим, всё ещё больше запутывается. По логике вещей «тридцать седьмой год» не должен был обойти Смоленск, но как-то с этим городом всё странно. В нём почему-то нет отделения общества «Мемориал». Запрос во всероссийский «Мемориал» дал лишь отсылку на сайт «Памятники жертвам политических репрессий», где говорится, что в катынском лесу похоронено около 10 тысяч человек, репрессированных в 1930–1940 гг. Откуда такая уверенность в количестве и датах смерти, если могилы эти никто не изучал?

А вот по данным исследователей репрессий Юнге и Биннера, работавших с московскими архивами, в 1937–1938 гг. в Смоленской области было расстреляно 4300 человек, а не 10 тысяч[10]. Это не говоря уже о том, что в тридцать седьмом году старались выбирать для приведения приговоров в исполнение глухие места, а не дачную местность возле шоссе, да ещё в двух шагах от собственного дома отдыха. Что за извращение — проводить массовые расстрелы рядом с местом семейного досуга?

Конечно, самое простое объяснение — что русские могилы наполнили трупами сами немцы, но мы пока об этом не говорим…

Из промежуточного рапорта полевой полиции. 10 апреля 1943 г.

«В ходе дознания были выявлены деревенские жители, подтвердившие, что действительно уже за год до войны лесистая местность Козьих Гор служила большевикам местом казни; здесь посредством выстрела в затылок уничтожались свои собственные деревенские жители, подозрительные в политическом отношении… Остатки одежды с несомненностью доказывают их русское происхождение. Свидетельские показания… не оставляют в этом никаких сомнений. Русские трупы частично связаны, т. е. руки связаны у них за спиной. У одного трупа на голове был мундир, наполненный опилками, завязанный на шее; и здесь можно было установить обычный выстрел в затылок. Степень гнилостных изменений на трупах и свойства растительности на этой почве доказывают, что эти массовые могилы закопаны уже за несколько лет до войны. Число загубленных здесь русских не поддаётся даже приблизительному подсчёту. Однако следует с уверенностью допустить, что эта местность, ограниченная тремя дорогами, служила исключительно местом казни русских».

Запомните этот мундир, наполненный опилками, он ещё появится.

Исследовали немцы русские могилы или нет — непонятно. Вроде раскапывали, но ходу этих раскопок во всём материале уделено всего несколько строчек… в разделе исследования почвы. Это что — демонстративное приравнивание русских к насекомым или просто авторам лень было сочинять подробности?

Ладно, обратимся к деревенским жителям, подтвердившим, что лес Козьи Горы ещё до войны использовался для приведения приговоров в исполнение. Они-то должны знать если не кто и кого стрелял, то хотя бы когда в том лесу стреляли…

Из протокола допроса Кузьмы Годонова, 1877 г. р. жителя дер. Ново-Батеки.

«С 1918 года я был конюхом в Ново-Батеки. Всем окружающим жителям было известно, что Козьи Горы служили местом казни Чека. Я вспоминаю, что в Козьих Горах были расстреляны двое сыновей Ивана Курчанова из деревни Сатылки, Касплянского округа, в конце мая или начале июня 1921 года. Когда я в этот день вышел из дому около 3 часов, чтобы покормить лошадей, я встретил на железной дороге открытый грузовик, с 10–15 мужчинами. Проезжая мимо, двое из мужчин крикнули мне: „Прощай, дядя“. Я тут же узнал обоих сыновей Ивана Курчанова. Когда спустя около 2 недель я встретил родителей расстрелянных, моё предположение подтвердилось. Они сообщили, что им известно о расстреле их обоих сыновей в Козьих Горах.

Приблизительно в середине июня 1921 года в деревне Зарубинки Касплянского округа также был арестован Чека Фёдор Иванченков и в Смоленске приговорён „тройкой“ к смертной казни. Как рассказали мне родители Иванченкова, их сын также был расстрелян в Козьих Горах.

Почему они были расстреляны, мне неизвестно. По словам родителей и знакомых, расстрелянные были настроены антикоммунистически.

До 1931 года лесистая местность Козьи Горы была доступна для всех. Дети, ходившие туда за грибами, потом рассказывали о свежих могильных холмах».

Они бы ещё 1610 год вспомнили — тогда разнообразные правоохранительные органы в окрестностях Смоленска тоже много кого порешили…

Из протокола допроса Ивана Кривозерцева, 1915 г. р.

«От своих родителей… я слыхал, что местность Козьи Горы используется с 1918 года в качестве места казни Чека, позднее ГПУ, ОГПУ и, наконец, НКВД.

До 1931 года нам, деревенским жителям, можно было ходить в эту местность за грибами и ягодами, и я мальчиком ходил за грибами в Козьи Горы. При этом родители нередко указывали мне на свежие могилы.

В 1931 году местность Козьи Горы была огорожена, доступ в неё воспрещён путём предостережения на досках, подписанных ОГПУ. В 1934 г., как я слышал, в этой местности был построен дом отдыха для работников НКВД. В Козьих Горах исполнялись приговоры в 1918–1929 гг. и в 1940 г., в промежуточные годы не было видно перевозок в эту местность».

Всё хорошо, но опять же есть проблемы. Во-первых, чем, кроме деревенского забора из жердей, могли огородить лес в 1931 году? Во-вторых, ОГПУ могло сколько угодно писать и подписывать свои доски — толку от них при более чем наполовину неграмотном населении? В 1931 году программа под названием «ликбез» ещё только набирала ход. Не говоря уже о той незначительной мелочи, что после окончания войны и до 1937 года в СССР не производилось массовых казней, а стало быть, не могло появиться и массовых могил. Отдельные смертные приговоры, конечно, были, и их где-то приводили в исполнение, но ради этого огораживать лес? А про тридцать седьмой год свидетель не упоминает.

Из показаний Михаила Жигулева, 1915 г. р., крестьянина дер. Ново-Батеки.

«Ещё будучи ребёнком, я слышал, что из тюрьмы в Смоленске людей отправляют в лес при Козьих Горах и там расстреливают.

Однажды в 1927 году я стерёг лошадей вместе с другими мальчиками из деревни вблизи Козьих Гор. Мы увидели грузовую машину, прибывшую по направлению из Смоленска и остановившуюся на железной дороге у Козьих Гор. Из машины вышло 11 человек, которых отвели в лесистую местность. Вскоре после этого мы услыхали выстрелы. Через некоторое время охрана вернулась обратно, и автомобиль поехал по направлению к Смоленску. Мы из любопытства побежали в лес, чтобы ближе увидеть место, где люди были расстреляны. Я испугался и вернулся обратно. Остальные мне рассказали, что они нашли могилу. На краю могилы были совершенно свежие следы крови, кроме того, трупы были слегка только покрыты землёй, так что они видели выступающие руки и ноги. Я хочу ещё заметить, что лесистая местность у Козьих Гор к тому времени ещё не была огорожена. Юноши, с которыми я был тогда, все призваны в Красную Армию».

Может быть, и так — почему бы в грозном 1927 году мальчишкам и не стать свидетелями расстрела? Хотя вовсе не факт, что это чекисты казнили свои жертвы — ровно с тем же успехом то могла быть и бандитская разборка, у них тоже имелись и грузовики, и наганы. Но при чём тут вообще всё это? Или немцы полагают, что казнь 11 человек в 1927 году служит доказательством расстрела 10 тысяч поляков в 1940-м?

И, кстати, каким образом из приведённых фрагментов следует, что «здесь посредством выстрела в затылок уничтожались свои собственные деревенские жители, подозрительные в политическом отношении»? Причём именно выстрелом в затылок и именно за политическую неблагонадёжность, а не, скажем, за то, что сожгли избу председателя сельсовета со всеми её обитателями?

Свидетели

Обнаружив могилы, ГФП, как и полагается по ходу следствия, занялась поисками свидетелей. По их словам, таковых нашлось целых двенадцать человек, притом в материале, авторы которого никоим образом не экономили на бумаге, представлены показания семерых из них, а вживую мировой общественности предъявили одного.

Из промежуточного рапорта полевой полиции. 10 апреля 1943 г.

«Этот свидетель сообщил под присягой, что весной 1940 года он видел ежедневно в течение нескольких недель подряд по три-четыре грузовика, на которых перевозили сюда со станции Гнездово впоследствии расстрелянных поляков. Каждый раз после перевозки он слышал в своей неподалёку расположенной квартире крики этих людей и выстрелы из Катынского леса…»

Прервёмся ненадолго и немного посчитаем. Советский грузовик образца 1940 года — это полуторка. Допустим, четыре грузовика по 20 человек в день (5 человек оставим на шофёра и охрану) — получится по 80 человек в день или по 560 в неделю (ладно, пусть по 600). Итого 2500 человек в месяц. Время расстрела, по Геббельсу — март-апрель 1940 года. То есть никак не больше 5 тысяч человек. Откуда взялись в могилах остальные 5 тысяч?

«Другой житель, работавший в своё время по разгрузке на железной дороге, сообщил под присягой, что в марте-апреле 1940 года на станцию Гнездово ежедневно присылали до 12 вагонов с пленными. Он узнал в пассажирах польских солдат, среди них были и некоторые штатские и духовные лица. Их отвозили в закрытых грузовиках по направлению к Катыни. В этом же и подобном смысле высказались до сих пор все свидетели».

Возьмём стандартный «столыпинский вагон» — в него, согласно правилам, помещалось 30 человек. 10 вагонов (для удобства счёта) — 300. Если экзекуция продолжалась в течение, допустим, месяца, то уже получим 9 тысяч. А если расстрелы продолжались больше месяца, или если в вагонзак запихнули заключённых выше норматива, то число ещё увеличится.

Так сколько поляков было привезено в Козьи Горы?

Из протокола допроса Ивана Кривозерцева, 1915 г. р., жителя дер. Ново-Батеки:

«В 1940 году я работал в колхозе в деревне Гнездово. Моё рабочее место было вблизи железной дороги, и в марте и в апреле месяцах 1940 г. я ежедневно замечал по 3–4 поезда, прибывавшие из Смоленска, в них по окнам с решётками я узнавал про 3–4 арестантских вагона.

Эти арестантские вагоны останавливались на станции Гнездово. Моя сестра Дарья рассказала мне, что сама видела, как на остановке из вагонов погрузили в закрытые грузовые автомашины польских солдат, штатских и духовных лиц. Вообще говорили, что грузовые машины направлялись в Козьи Горы в НКВД и там людей расстреливали. Я сам ничего этого не видел, и моя сестра больше ничего мне не рассказывала мне об этом.

Примечание: сестра Кривозерцева Ивана при вступлении немецких войск была насильно отправлена большевиками для сопровождения скота из колхоза, и местопребывание её сейчас неизвестно».

Кстати, чекисты, несколько позже расследовавшие эту историю, в таких случаях не забывали спросить: «А откуда вы знаете, что это были поляки?» И получали вполне удовлетворительный ответ. А в немецкой исторической реальности откуда неграмотный хуторянин Парфен Киселёв должен был знать, что перед ним именно поляки?

Из показаний Михаила Жигулёва, 1915 г. р., крестьянина дер. Ново-Батеки.

«Часто я видел открытые грузовики, на которых перевозили пленных под охраной, с железной дороги, идущей от Смоленска, по направлению к Козьим Горам».

Так открытые грузовики или «чёрные вороны»? Если открытые — то как это согласуется с предыдущими показаниями, а если закрытые — то откуда свидетель знал, что там именно пленные?

Из показания Матвея Захарова, 1893 г. р., старосты дер. Ново-Батеки:

«В 1937–1942 гг. я работал на железной дороге, между прочим и на сортировочной станции Смоленск. В марте 1940 г. прибывали из Тамбовской области товарные поезда с прицепленными к ним 5–6-ю большими пульмановскими арестантскими вагонами. Из них 2–3 вагона останавливались в Смоленске на погрузочной платформе, тогда как остальные направлялись дальше к месту назначения на станцию Гнездово. Из железнодорожных документов я мог узнать, что эти поезда или арестантские вагоны шли по Рязано-Уральской дороге через Козлов — Тамбов — Ельню в Смоленск. Как я узнал от проводников этих вагонов, арестованные происходили из Козельска. Там вроде был большой монастырь, где содержались ещё многие тысячи пленных.

В качестве составителя поездов я имел возможность стоять непосредственно тут же, когда людей из вагонов погрузили в грузовые машины, направлявшиеся затем по деревенской дороге в сторону Гнездово…

Я точно помню, что эти разгрузки продолжались 28 дней. Это я смог точно установить по моим служебным записям».

Из показаний Григория Сильвестрова, 1891 г. р., жителя дер. Ново-Батеки:

«В апреле и мае мес. 1940 г. я замечал, что на станции Гнездово, вблизи которой я жил тогда, останавливаются арестантские вагоны, из которых людей погружают в стоящие наготове грузовые автомашины и затем их увозят.

Вечером, возвращаясь домой с работы, я часто проходил вблизи места разгрузки и замечал, как под охраной работников НКВД людей отправляли из вагонов в заготовленные большие клетки-грузовики, известные под названием „чёрный ворон“. Всегда стояли 3 таких машины и один грузовик. У мужчин, выходивших из вагонов, отбирались ручные вещи и бросались в грузовик, тогда как их самих помещали в остальные машины — клетки. Когда они заполнялись, колонна из 3-х клеток, грузовика с поклажей под водительством впереди идущего грузовика, отправлялась от станции. Я видел, как повозки проезжали дорогу к железнодорожному пути, затем поворачивали влево и исчезали в направлении Катыни. Через 20–25 минут колонна возвращалась обратно и всё повторялось сначала. Когда они проезжали мимо, я мог заметить мужчин, сидевших во впереди идущей легковой автомашине, вероятно из НКВД, с типично еврейскими лицами[11]. Разгрузка проводилась большей частью в вечерние часы, а также ночью. Что эвакуация случалась и ночью, я мог установить потому, что моя тогдашняя квартира была расположена непосредственно по дороге от вокзала к железнодорожному пути. По-моему, эта колонна ездила раз десять в день, а в апреле и мае месяце приблизительно четыре недели подряд».

Похоже, данный свидетель и вправду что-то видел. В других показаниях не упоминается «челночный метод» перевозки — а ведь перевозить поляков должны были именно так, по причине жестокого дефицита автотранспорта. Другое дело — зачем их вообще везти на машинах? До Катынского леса всего 2,5 километра, к чему грузовики-то гонять? Разбегутся? Куда и зачем — без документов, в чужой стране, жители которой традиционно не испытывают к полякам ни малейшей симпатии? Есть смысл бежать, если точно знаешь, что ведут на расстрел — тут уж не до здравого смысла. Но ведь, согласно официальной версии, как немецкой, так и польско-российской, убитые офицеры не совершили ничего такого, за что их можно было расстрелять, а стало быть, не ожидали казни.

Советские этапы, куда более опасные по части побегов, на такие расстояния гоняли пешком — а полякам за что такой комфорт?

«Так как на самом месте разгрузки нельзя было останавливаться, я мог вести свои наблюдения с расстояния около 50 м. и видеть, что из вагонов выходили главным образом одетые в форму, вероятно, офицеры, также и штатские. Среди штатских были и пожилые люди, отдельные из них даже на костылях, женщин среди них я не установил. Форма была мне неизвестна, и я не мог определить национальность солдат. Ходившие слухи были разноречивы. Одни утверждали, что это были поляки, другие — что это финны. По слухам, пленных отправляли к дому отдыха приблизительно в 4 километрах отсюда и там расстреливали.

Я это тоже допускал, т. к. ко времени этой эвакуации был воспрещён обычный сбор грибов в районе этого дома. В общем, деревенские жители остерегались открыто высказывать свои предположения, даже зная о происходящем».

Что-то мы начинаем блуждать в двух датах. Если доступ в Козьи Горы уже запретили в 1931 году, то зачем в 1940-м было запрещать там сбор грибов? Тем более в апреле, когда они всё равно не растут?

Из показаний Ивана Андреева, 1917 г. р., жителя дер. Ново-Батеки.

«Приблизительно с середины марта до середины апреля 1940 г. на станции Гнездово прибывали ежедневно по 3–4 поезда с 2–3 арестантскими вагонами. Последние останавливались на станции. Пассажиров, большей частью польских солдат, которых я узнал про фуражке (а где он мог её раньше видеть? — Авт.), а также штатских погружали из вагонов в закрытые грузовые машины, направлявшиеся от станции к железной дороге; затем машины загибали влево по направлению к Катыни. Я тогда несколько раз замечал, что приблизительно в 2 1/2 километрах от железной дороги они сворачивали к Козьим Горам. Я сам того не видел, но много раз слышал, что этих людей расстреливал в Козьих Горах в НКВД».

Это — последнее из приведённых немцами русских показаний. Есть в деле ещё и свидетели с «польской» стороны. Первый из них — некий обер-лейтенант польского войска Глезер, который оказался в числе 25 этнических немцев, освобождённых из плена при посредничестве германского посольства. Он показал следующее:

«В период с 20 марта по 9 мая 1940 г. из обоих вышеупомянутых лагерей (Козельский монастырь и Skifrun) было отправлено около 30 эшелонов, по 80–120 человек в каждом. 9 мая 1940 г. был отправлен наш последний транспорт около 150 человек, после детального обследования в грузовых автомашинах на погрузочную станцию в Козельск. Здесь нас погрузили в тюремные (зелёные) вагоны (следует ли из этого, что все зелёные вагоны в СССР — тюремные? — Авт.). Эти вагоны — прочные, четырёхосные, с раздвижными стальными плитами и решётками — вмещали 120 человек, но они служили и для перевозки 300 человек. В клетке, в которой перевозили меня, было нацарапано ногтём следующее: „18 офицеров польского войска. Апрель 1940“».

Что-то не очень понятное получается у него с вагонами. Вагонзак, или столыпинский вагон, состоит, кроме помещений для охраны и кухни, из 5 купе для заключённых. Каждое вмещает по 6–8 человек, при необходимости, конечно, и больше — но не по 24 человека и уж тем более не по 60. Кроме того, если на станцию прибывали 3–4 таких вагона, то число казнимых военнопленных вырастает до тысячи человек в день, а за полтора-два месяца… В польской армии вообще-то столько офицеров было?

Есть ещё найденный на трупе майора Сольского дневник.

«8.4. 3.30 выезд со станции Козельск на запад 9.45 станция Ельня. С 12 мы стоим на запасном пути.

9.4. За несколько минут до 3 ч. утра нас разбудили и разделили для погрузки в автомобили, на которых нас должны увезти. Что дальше?

9.4. Около 5 часов утра. С рассвета день плохо начинается. Нас погрузили в тюремные автомашины. В отделениях — стража. Мы приехали в лес — вроде дачи. Основательный обыск около …. часов, на которых обозначено врем 6.30 или 8.30. Они спрашивают про обручальные кольца. Отнимают рубль, паспорт, карманный нож».

Можно размышлять на тему, позволено или нет военнопленному в советском лагере иметь карманный нож. Но каким образом у него мог оказаться паспорт? Да и какой вообще паспорт у военного — вроде бы ему положено иметь удостоверение офицера, которое, естественно, не могло лежать у пленного в кармане…

…И на этом — всё. Как видим, из заявленных русских свидетелей германская сторона предъявила только шесть, а также одного немца, которого везли в Козьи Горы, но почему-то туда не привезли. Русские тоже видели тот совершенно не криминальный с точки зрения международных конвенций факт, что пленных поляков привозили на станцию Гнездово, а потом куда-то увозили. Выстрелов они сами не слышали, могил не видели, во времени оцепления леса и его характере путаются — один говорит про десять лет и часовых с овчарками, а другой про запрет сбора грибов в районе дачи НКВД весной 1940 года. А если кого в том лесу и расстреливали в 20-е годы — то какое это имеет отношение к пленным полякам?

Так что, как видим, со свидетелями у германской стороны очень кисло…

В начале мая 1943 года немцы расклеили по городу и напечатали в смоленской газете «Новый путь» следующее объявление:

«Кто может дать данные про массовое убийство, совершённое большевиками в 1940 году над пленными польскими офицерами и священниками в лесу Козьи Горы около шоссе Гнездово — Катынь?

Кто наблюдал автотранспорт от Гнездово в Козьи Горы или кто видел или слышал расстрелы? Кто знает жителей, которые могут рассказать об этом?

Каждое сообщение вознаграждается.

Сообщения направлять в Смоленск в немецкую полицию, Музейная ул. 6, в Гнездово в немецкую полицию, дом № 105 у вокзала.

Фосс, лейтенант полевой полиции. 3 мая 1943 года».

Но, как признаёт сам Фосс в одном из своих рапортов, акция оказалась безрезультатной. Свидетелей, видевших машины и слышавших выстрелы, как выяснилось впоследствии, было множество, но открылись они почему-то только НКВД.

Документ № 8

И вот, наконец, тот самый «документ 8», или показания главного и единственного реального свидетеля немецкой стороны. Согласно версии ведомства Геббельса, человеком, нашедшим могилы поляков, был местный житель, хуторянин Парфён Киселёв. Именно он весной или летом 1942 года показал эти могилы «некоторым полякам», которые поставили кресты. 28 февраля 1943 г. Киселёв дал показания немецкой секретной полевой полиции (ГФП).

Показания Парфёна Киселёва, 1882 г.р., хуторянина из Козьих Гор.

«Я живу в Козьих Горах с 1907 года. Приблизительно лет десять как дворец в лесу служит в качестве санатория для высших должностных лиц НКВД. Вся лесистая местность была огорожена колючей проволокой на высоте до 2 метров. Кроме того, всё охранялось вооружёнными постами. Из служащих я никого не знал, кроме дворника, Романа Сергеевича, он же был и сторожем, якобы из Вязьмы. Весной 1940 г. ежедневно, в течение 4–5 недель, в лес доставлялись 3–4 грузовых машины, нагруженных людьми, которых якобы расстреливали работники НКВД. Машины были закрыты, и что было внутри, нельзя было видеть. Однажды, когда я был на станции Гнездово, я видел, как выходили из железнодорожных вагонов мужчины и знакомые мне грузовые машины увозили их по направлению к лесу. Что с ними делали, не могу сказать, так как близко подойти нельзя было. Выстрелы и крики мужчин я слышал до самой своей квартиры. Можно допустить, что мужчин расстреливали. В окрестностях не скрывали того, что здесь работники НКВД расстреливали поляков. Местные жители рассказывали, что речь шла приблизительно о 10 000 поляков».

Здесь тоже есть мелкие несообразности, вроде той, что в четыре тогдашних советских машины поместится максимум 100 человек. Стало быть, если предположить, что расстрельные команды работали без выходных пять недель подряд, всё равно получается не больше 3500 человек — а где остальные 6500? И откуда местные жители могли знать про «10 000 поляков» — кто-то из них сидел за кустом со счётными палочками?

«Когда немецкие войска заняли лес, я пошёл туда, чтобы убедиться. Я думал, что найду ещё трупы, но я нашёл только несколько насыпанных холмов. Для меня было несомненно, что трупы могут лежать только под холмами. Летом 1942 года поляки работали в одной немецкой войсковой части в Гнездове. Однажды ко мне пришли 10 поляков и просили меня показать, где лежат их соотечественники, расстрелянные работниками НКВД. Я повёл их в лес и показал им холмы. Затем они просили меня одолжить им кирку и лопату, что я и сделал. Приблизительно через час они вернулись обратно, ругая НКВД. Поляки сообщили, что в одном из холмов они нашли трупы. В этом месте для опознания они установили два деревянных креста, стоящие там и поныне».

Ещё одна версия: это не Киселёв показал полякам могилы, а, наоборот, поляки откуда-то про них узнали. Интересно, откуда?

Не ограничившись подписанным протоколом, Киселёв ещё и выступал перед приезжавшими на раскопки иностранными делегациями. И всё было бы хорошо, но 73-летний Парфён Гаврилович Киселёв, проживавший на хуторе неподалёку от дачи НКВД, едва в Смоленск пришла Красная Армия, начал говорить совершенно другое…

Глава 2

Тёмные дела в Катынском лесу

Молчалин: Нет-с, свой талант у всех…

Чацкий: У вас?

Молчалин: Два-с: умеренность и аккуратность.

Чацкий: Чудеснейшие два! И стоят наших всех.

А. Грибоедов. Горе от ума

Уже по первому прикосновению к германскому документу видно, что считающиеся традиционными немецкими качествами методичность и пунктуальность были катынской следственной бригаде отнюдь не свойственны. Неумеренность в благородном негодовании и неаккуратность в обращении с фактами привели к тому, что из их материала во все стороны торчат хвосты, усы, уши и когти (и то ли ещё будет!). Чего не скажешь о советской бригаде — она сработала не в пример грамотнее.

С самого начала войны, с первого её дня, советская сторона тщательно собирала и документировала сведения о зверствах немцев в оккупированных областях (хотя за что, собственно, обижать зверей?).

2 ноября 1942 г., чтобы собрать воедино всю эту массу разрозненных свидетельств, Указом Президиума Верховного Совета была создана организация с очень длинным названием: «Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР». Председателем её стал секретарь ВЦСПС Н. М. Шверник, членами — первый секретарь Ленинградского обкома А. А. Жданов, митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич), писатель Алексей Толстой, историк Е. В. Тарле, нейрохирург Н. Н. Бурденко, гидроэнергетик Б. Е. Веденеев, биолог Т. Д. Лысенко, юрист И. П. Трайнин (последние шестеро — академики АН СССР), лётчица, Герой Советского Союза В. С. Гризодубова.

Комиссия тщательно и скрупулёзно собирала свидетельства обо всём, что выходило за рамки правил ведения войны, определённых международными соглашениями.

Судя по её материалам, это орган не пропаганды, а скорее следствия, хотя и несколько «облегчённого». Занималась комиссия в основном установлением и документацией фактов, хотя и не доказывала их так, как это положено делать в милиции или госбезопасности. Впрочем, на сбор формальных доказательств не хватило бы никаких человеческих сил. Мы, сегодняшние, думаем, что знаем, как «гуляли» гитлеровцы на нашей земле? Ага, конечно! Не так уж много мы знаем, оказывается… Если нам суждено будет написать планируемую книгу «Изыски геноцида», вы тоже в этом убедитесь…

Основная работа комиссии — это могилы, могилы… Иные на десятки, а иные на тысячи человек. А ещё — немецкие «фабрики смерти», бесконечные в своей изобретательности по части уничтожения и мучительства. Трудно сказать, как действовала на патологоанатомов повторяющаяся констатация факта «дети были закопаны живыми» (как часто случалось при массовых расстрелах), но рискнём предположить, что едва ли до войны академик Бурденко способен был написать фразу: «Я собрал коллекцию из 25 черепов казнённых немцами русских граждан» — в своё время мы будем читать этот документ.

Итоги работы Чрезвычайной комиссии собраны в особом архиве. Материалы эти открыты и доступны любому исследователю. Именно благодаря их открытости и доступности никто в мире сейчас не оспаривает чудовищных злодеяний нацистов в СССР. Да, в написанных на Западе книгах и исследованиях они замалчиваются, выносятся за скобки — но, по крайней мере, не отрицаются. При таком количестве доказательств это было бы сложно сделать. Можно подделать обстоятельства одной-двух казней, показания пары десятков свидетелей, но совершенно не в человеческих силах наполнить фальшивыми документами целый архив с тысячами и тысячами свидетельств, это не решится утверждать даже самый упёртый антисоветчик. Так что массовое уничтожение на территории СССР военнопленных, коммунистов, комсомольцев, евреев, семей офицеров Красной Армии, цыган, инвалидов, заложников, просто мирных жителей никем в мире не оспаривается.

А говорят, польза от чиновничьих бумажек только при растопке печей! Да не будь их, давно бы уже официально и во всём мире было признано, что зверства Красной Армии в Германии не идут ни в какое сравнение с культурной германской оккупацией дикой большевистской России. Единственное препятствие тому — архив ЧГК, доступ в который не решились (или забыли) закрыть в годы «перестройки», а теперь уже поздно. «Катынские» папки в них, кстати, одни из самых умеренных и нестрашных, а есть ведь такие документики, что от одного чтения кровь стынет…

Русские начинают расследование

Леди и джентльмены, прошу вас иметь в виду, что все доказательства, о которых говорил прокурор, являются косвенными. Мы собираемся показать, что все они могут иметь иное объяснение.

Эрл Стенли Гарднер. Тень стройной женщины

26 сентября 1943 года в Смоленск прибыл член ЧГК Бурденко вместе с сотрудниками комиссии и судебно-медицинскими экспертами. Правда, всерьёз к изучению польских захоронений они приступили три с половиной месяца спустя — но, право же, у них была на то уважительная причина. На состоявшейся 22 января 1944 г. пресс-конференции по катынскому вопросу нарком просвещения РСФСР Потёмкин ответил, может быть, несколько грубо, но вполне убедительно:

«Почему не сразу после занятия Смоленска началось расследование катынского злодеяния? Вам уже тут докладывалось, что при участии академика Бурденко и специалистов-экспертов было раскрыто в самом Смоленске 87 могил. Смоленск стоит на костях. Так почему же надо было сразу приняться за могилы, которые находятся на расстоянии 15 километров от города? В самом городе нужно было раскрывать могилы».

Мы ни в коем случае не должны перемещаться в специфическую катынскую реальность, в которой расстрел нескольких тысяч польских офицеров является из ряда вон выходящим событием. Только в Смоленске и его окрестностях немцы истребили 135 тысяч человек, как военнопленных, так и мирных жителей, а всего в области, по далеко не полным данным, были расстреляны, сожжены, повешены, закопаны живыми в землю или убиты иными способами 433 тысячи человек. В городе, где до войны проживало 185 тысяч населения, осталось 30 тысяч, из 7900 домов уцелело 300. Для советского правительства это были не насекомые, как по умолчанию принято в «катынском» мире, а люди, и ничем не хуже европейцев. Всё это — как могилы расстрелянных, так и материальный ущерб — подлежало ведению комиссии. И есть у нас такое смутное подозрение, переходящее в уверенность, что Потёмкин ни в коей мере не кривил душой — ЧГК было попросту не до поляков, она имела свою программу, по ней и работала. Поставьте себя на место членов комиссии, и вы легко это поймёте.

Но существовали в СССР другие организации, в должностные функции которых расследование дел, служивших основой для международных провокаций, входило напрямую. Одновременно с ЧГК в Смоленске работали и представители «соответствующих органов», т. е. НКГБ — НКВД. За три месяца чекисты допросили 96 свидетелей (которых перед тем надо было ещё разыскать), проверили 17 заявлений, изучили множество документов, провели экспертизы. Результатом этой работы стал совершенно секретный отчёт под названием «Справка о результатах предварительного расследования так называемого „Катынского дела“», которая и легла в основу всей работы.

Саму справку мы прочитаем чуть позже. А пока обратите внимание на первую логическую неувязку официальной версии, а именно — секретный характер чекистского документа. В таких докладах, не предназначенных для посторонних глаз, врать не принято. Исключение может иметь место только в двух случаях:

а) если НКВД расстрелял поляков по собственной инициативе, втайне от правительства, и теперь заметает следы;

б) если расстрел производился по тайной санкции правительства, и это дело надлежит скрыть от общественности, каковой является ЧГК.

Первый вариант никогда не рассматривался — не будем трогать его и мы. Тем более что ни о какой самодеятельности НКВД в 1940 году не было и речи. Жестоко обжёгшись в тридцать седьмом, правительство предпочитало снег студить — и, даже при абсолютно надёжном наркоме, расстрельные списки согласовывались с Политбюро поимённо. То есть НКВД должен был не только получить санкцию на расстрел польских военнопленных, но и представить полные списки с кратким указанием преступления каждого приговорённого к ВМН.

Что же касается второго варианта — то ведь сформированная ЧГК Специальная Комиссия в ходе работы провела и своё расследование, а также допросила основных свидетелей, которых разыскали чекисты — и ни один из них, даже самый неграмотный крестьянин, ни разу не сбился в показаниях (в материалах Специальной Комиссии представлены неправленые стенограммы). Может ли такое быть? Выходит, члены СК тоже были посвящены в тайну и искусно фальсифицировали записи своей работы? Тогда зачем «органам» врать в совершенно секретном документе — надо было либо вообще не заниматься расследованием, либо уж говорить подельникам правду…

Естественно, сторонники версии Геббельса придумают зачем — им не привыкать выкручиваться из логических тупиков.

Судя по её форме, «Справка» является, скорее всего, отчётом по заданию Сталина: «Товарищ Берия, товарищ Меркулов, проверьте, пожалуйста, могут ли быть какие-нибудь реальные основания обвинить нас в этом злодеянии?» Товарищи наркомы проверили и отчитались.

12 января 1944 г., рассмотрев предварительные данные, добытые чекистами, ЧГК постановила: «Создать специальную комиссию по расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу (близ Смоленска) военнопленных польских офицеров». В состав комиссии вошли: члены Чрезвычайной комиссии академик Н. Н. Бурденко, ставший её председателем, митрополит Киевский и Галицкий Николай; писатель Алексей Толстой, председатель Всеславянского комитета генерал-лейтенант А. С. Гундоров; председатель исполкома совета обществ Красного Креста и Красного Полумесяца С. А. Колесников; нарком просвещения РСФСР академик В. П. Потёмкин; начальник главного военно-санитарного управления Красной Армии, генерал-полковник Е. И. Смирнов; председатель Смоленского облисполкома Р. Е. Мельников. 18 января члены Специальной Комиссии прибыли в Смоленск (кроме Мельникова, который находился там) и занялись расследованием и проверкой тех сведений, что добыли для них чекисты.

Из Сообщения Специальной Комиссии по установлению и расследованию… 24 января 1944 г. Смоленск.

«Специальная Комиссия проверила и установила на месте, что на 15-м километре от города Смоленска по Витебскому шоссе в районе Катынского леса, именуемом „Козьи Горы“, в 200-х метрах от шоссе на юго-запад по направлению к Днепру, находятся могилы, в которых зарыты военнопленные поляки, расстрелянные немецкими оккупантами.

По распоряжению Специальной Комиссии и в присутствии членов Специальной Комиссии и судебно-медицинских экспертов могилы были вскрыты. В могилах обнаружено большое количество трупов в польском военном обмундировании. Общее количество трупов, по подсчёту судебно-медицинских экспертов, достигает 11 000.

Судебно-медицинские эксперты произвели подробное исследование извлечённых трупов и тех документов и вещественных доказательств, которые были обнаружены на трупах и в могилах.

Одновременно со вскрытием могил и исследованием трупов СК произвела опрос многочисленных свидетелей из местного населения, показаниями которых точно устанавливаются время и обстоятельства преступлений, совершённых немецкими оккупантами».

Это, впрочем, тоже всё слова — как и у немцев. А что у нас с фактами?

Место преступления

Чекисты начали, как и положено в нормальном уголовном деле, с осмотра места преступления.

Из справки о результатах предварительного расследования так называемого «Катынского дела».

«Местность „Козьи Горы“ расположена в 15 км от Смоленска по шоссе Смоленск — Витебск. С севера она примыкает к шоссе, с юга — подходит вплотную к реке Днепр. Ширина участка от шоссе до Днепра около одного километра. „Козьи Горы“ входят в состав лесного массива, называющегося Катынским лесом и простирающегося от „Козьих Гор“ к западу и востоку. В двух с половиной километрах от „Козьих Гор“ по шоссе к востоку расположена железнодорожная станция Западной железной дороги Гнездово. Далее на восток расположена дачная местность Красный Бор».

Этот факт устанавливается показаниями не шести, как у немцев, а нескольких десятков свидетелей. Как чекисты, так и СК, допрашивая их, совершенно автоматически интересовались: был ли до войны свободный доступ в Козьи Горы? И каждый раз получали один и тот же ответ: да, был, в этом лесу постоянно устраивали гуляния, собирали хворост, грибы, пасли скот, через него ходили на Днепр купаться. Даже территория дачи НКВД, невзирая на «страшную» аббревиатуру, не являлась запретной зоной. (Что, кстати, заставляет усомниться и в том, что здесь проводились расстрелы тридцать седьмого года.)

Одному из участников проводившегося в 2010 году «круглого стола» по катынской проблеме, доктору исторических наук, профессору А. Ю. Плотникову попал в руки путеводитель по Смоленской области 1933 года. Там написано, что это ещё и место отдыха горожан, куда можно доехать аж по целым двум железнодорожным веткам или на автобусе. Более того, недалеко от дачи НКВД на берегу Днепра имелась пристань, куда приходили из Смоленска пассажирские пароходики[12].

Получается, что Смоленское УНКВД в мирное время ухитрилось тайно провести массовые расстрелы в двухстах метрах от шоссе, между станцией и домом отдыха, в окружении множества деревень и хуторов, при постоянно гуляющем по лесу местном населении. Это ведь Смоленская область, а не Кольский полуостров, где можно увести в лес не то что десять, а и все сто тысяч человек, и никто ничего не заметит.

Тем более никто из окрестных жителей не видел ни машин с приговорёнными, ни свежих могил, не слышал выстрелов. Допустим, можно заставить молчать чекистов из дома отдыха — ну а их жёны и дети? Да и крестьяне окрестных деревень, а также следующие по шоссе люди загадочным образом сумели не услышать пальбы в двухстах метрах от дороги и не заметить перекопанных полян. Даже свидетели немецкой стороны ничего не слышали сами, а ссылаются на какие-то гуляющие по деревням слухи.

Если же придерживаться той версии, что поляков казнили в подвале УНКВД — то никто не замечал колонн грузовиков, ежедневно навещавших лес. В один тогдашний грузовичок-полуторку можно было поместить человек 20–25 (на то она и полуторка), стало быть, для захоронения 11 тысяч человек требовалось 450–550 рейсов. Между тем такое паломничество автотранспорта осталось совершенно незамеченным окрестным населением, и столь же незамеченным осталось невыразимое состояние леса после того, как там несколько недель топтались грузовики.

Не говоря уже о том, что и машины надо было откуда-то брать. Даже если расстрелы длились месяц — всё равно получается по двадцать рейсов в день. Живых можно погрузить и выгрузить за 10 минут, но с трупами — возня долгая, тем более что окрестных колхозников на погрузку-разгрузку не привлечёшь, ибо не дрова возят… Кроме того, всё дело надо было обстряпать ночью, потому что днём таскать трупы из подвала в грузовики на виду у всего оперсостава тоже не вполне грамотно, оперсостав же в то время работал не с девяти до пяти, а сколько надо. Стало быть, в распоряжении расстрельщиков оставалось лишь несколько предрассветных часов, так что все эти двадцать машин приходилось задействовать не «челноком», а единовременно. У НКВД, естественно, такого количества грузовиков не было — зачем им столько? — а значит, должна была проводиться мобилизация автотранспорта. У каждой же мобилизованной машины был водитель, которому рот не замажешь, был возмущённый председатель колхоза или завгар — лишних машин в то время в народном хозяйстве не водилось, и мобилизация ни у кого восторга не вызывала. Кстати, в этом случае в лесу надо было вырыть могилы на 11 тысяч человек — а это очень немаленькие ямы. Не чекисты же работали землекопами — на них и так, помимо повседневных дел (а избытка кадров в НКВД в то время как-то не наблюдается), взвалили эту возню с расстрелами.

И ни фига себе секретная операция!

Но и это еще не всё!

Из справки о результатах предварительного расследования так называемого «Катынского дела».

«Ученик ремесленного училища связи Устинов Е. Ф. показал:

„Перед войной в Катынском лесу… находился пионерлагерь Облпромкассы, и я был в этом пионерском лагере до 20 июня 1941 года… Я хорошо помню, что до прихода немцев никаких ограждений в этом районе не было и всем доступ в лес и в то место, где впоследствии немцами демонстрировались раскопки, был совершенно свободный“».

…

В официальной справке от 3 января 1944 г. за № 17 Смоленский Городской Совет депутатов трудящихся удостоверяет, что:

«…Район Козьих Гор и прилегающих к нему Катынского леса и Красного Бора являлся местом отдыха трудящихся города Смоленска. Местом маёвок и общественных гуляний и никогда, вплоть до захвата города Смоленска немцами (16 июля 1941 г.), не подвергался никаким ограничениям и запретам в смысле передвижения населения по всей указанной территории».

Смоленская областная промстрахкасса в своей справке за № 5 от 5 января 1944 года удостоверяет, что район Козьих Гор и прилегающей к нему местности

«…является местом организации пионерских лагерей, принадлежавших системе Промстрахкассы по Смоленской области».

Как видим, маразм ещё сгущается. Летом 1940 года приехавшие в лагерь детишки совершенно не поинтересовались, что это за длинные холмики выросли неподалёку. И землю не ковыряли, чтобы найти закопанный клад, и не бегали в самоволку посмотреть на покойников. И санитарные врачи, буквально обнюхивавшие каждый метр вокруг мест детского отдыха на предмет возможных увечий и отравлений, не обратили внимания на холмы, под которыми незнамо что зарыто. А может, их всех тоже… того?!

Как на самом деле НКВД проводил расстрелы в густонаселённых районах СССР, описано в книге, изданной ещё в начале 90-х годов: «Куропаты: следствие продолжается»[13]. Там говорится, что для казней выбрали участок леса гектаров 10–15, недалеко от города, но в не слишком населённом месте, огородили его дощатым забором, обтянутым сверху колючей проволокой. За забором была охрана с собаками. Ничего подобного «катынские» свидетели немцам не рассказывали. Кстати, в Куропатах свидетелей казней нашли не то что спустя пять лет, а даже в 70-е и ещё позднее, в 90-е годы. Все они были в тридцать седьмом ребятишками и, естественно, бегали к этому забору, подглядывали в щёлки, даже пробирались внутрь. Энкаведешники их гоняли — но что толку? Вот рассказ одного из таких свидетелей, Ивана Церлюкевича:

«Днём мы пасли в этом лесу коров, бывало, что ходили около самого забора, но никто нас не прогонял. Любому мальчишке любопытно посмотреть, что там, за забором. Однажды, когда мы пасли с пацанами коров в лесу, я подошёл и вытащил доску из-под ворот, а через образовавшуюся щель влез на территорию… Там увидел, что территория присыпана свежим жёлтым песком, деревьев в этом месте почти не было, рос мелкий кустарник.

Немного поодаль, на горке, я увидел деревянную будку и пошёл к ней. Она была открыта, и я зашёл в неё. Там стоял стол, скамейка. На столе лежала начатая пачка папирос „Эпоха“, на стене висело обмундирование работника НКВД. Больше ничего в будке я не видел. Я вышел из будки на территорию, хотел пойти ещё вглубь, но вдруг откуда-то появился работник НКВД в форме. Он меня поймал, накрутил мне уши и пригрозил, что если ещё раз приду, то убьёт. Когда он меня отпустил, я побежал к воротам и вылез через щель под ними. Больше за забор я лазить не решался, всё-таки страшно было…»

Этот не решался — а другие?

Вот ещё свидетельства из той же книги:

Из воспоминаний С. А. Козич, 1925 г. р.

«С полной уверенностью я не могу назвать время, когда начали расстреливать людей в нашем лесу — может, с 1937 года, может, позже, но хорошо знаю, что было это до войны. Сначала их возили просто в лес, а потом поставили высокий забор. За ним находилась охрана. Я лично видела одного охранника с собакой. Был он в военной форме, на боку — пистолет в кобуре. Я его запомнила, потому что он часто ходил с чайником к нашим соседям, у которых во дворе был колодец…

…Не могу сейчас вспомнить, в каком году это было, но в летнее время, мы… пасли коров возле дороги-гравейки, которая вела на Заславль. Со стороны этой дороги как раз и находились ворота в заборе. Мы не досмотрели и, видимо, несколько наших коров зашли через открытые ворота за забор. Мы долго не решались подойти к ограде, боялись, но потом оттуда вышел знакомый охранник, тот, что ходил к соседям за водой. Мы стали плакать, просить, чтобы он отдал наших коров. Охранник нас послушался, но предупредил, что если мы не будем смотреть за коровами, то сами останемся за этим забором. Пока мы говорили, я видела засыпанные свежим песком ямы не очень далеко от входа…»

Из воспоминаний жительницы того же села Н. В. Нехайчик.

«Мой сын Николай, когда ему было лет семь (он с тридцатого года), пошёл с детьми в лес за ягодами. Я очень волновалась, так как узнала, что они направились туда, где расстреливают людей. Ждала сына, всё прислушивалась, а потом услышала выстрел и увидела, как мой сын бежит к дому, голосит, а за ним гонится работник НКВД с пистолетом.

Откуда-то примчался мой муж, схватил за руку энкаведешника и стал спрашивать, зачем он стрелял в мальчика. Тот начал извиняться, но было видно, что он сильно пьяный. Всё повторял, что принял нашего сына за взрослого, думал, кто-то из-за забора убежал».

Эти свидетельства были найдены, повторяем, спустя 30–50 лет. Немцы не нашли ничего.

Одно из двух: либо НКВД проводил расстрелы в Козьих Горах таким загадочным образом, что об этом никто не слышал, не видел свежевыкопанных могил, и детки из пионерлагеря не рассказывали родителям позаимствованных от местной пацанвы страшных историй о стрельбе и «канавах», либо там не было ни станций, ни деревень, ни шоссе… Но ведь они были!

Ответ, снимающий все вопросы, может быть только один: чекисты и их жертвы, подъезжая к станции Гнездово, перемещались в параллельное пространство, там приводили в исполнение приговоры, закапывали свои жертвы и возвращались обратно. А потом, по чьему-то недосмотру, могилы расстрелянных вернулись обратно в наш мир. Но произошло это не ранее лета 1941 года, потому что именно тогда немцы взяли катынский лес под охрану. Явно для того, чтобы изучить внезапно возникшую почвенную аномалию.

Из справки о результатах предварительного расследования так называемого «Катынского дела».

«Свидетельскими показаниями устанавливается, что… немцы вскоре после своего прихода в этот район установили в Катынском лесу строжайшую охрану, никого не подпуская близко к этому месту под угрозой расстрела.

На бывшей даче УНКВД в Козьих Горах разместился штаб какого-то немецкого учреждения. Работавшая на кухне в этом штабе Алексеева А. М., 1916 года рождения… показала:

„Дача в Козьих Горах осенью 1941 года усиленно охранялась вооружёнными немецкими солдатами, вход в дачу со стороны леса был строго воспрещён, всюду были повешены таблички о запрете прохода в лес и предупреждения о расстреле на месте за нарушение. Специальный пост был и у Днепра, с тыловой стороны дачи. Нам, русским, работавшим на даче в Козьих Горах, разрешаюсь проходить только по основной дороге, шедшей от шоссе Смоленск — Витебск. Мы даже не имели права самостоятельно возвращаться с работы. Когда мы уходили с дачи домой, до шоссе нас обычно сопровождали один-два немца“.

Проживающий на хуторе в Катынском лесу Киселёв П. Г. на допросе от 9 октября 1943 года показал:

„Через некоторое время после прихода немцев Катынский лес вблизи Козьих Гор был взят под охрану. Местное население было оповещено, что каждый человек, появившийся в лесу, будет расстрелян. Я лично читал одно из таких объявлений, вывешенное на столбике на шоссе. В этом объявлении было написано: „Кто сойдёт с шоссе в сторону леса на сто шагов, будет расстрелян без окрика““».

Охрану, по многочисленным показаниям местных жителей (это был второй «дежурный» вопрос следствия), установили в июле 1941-го и сняли в марте 1943 года.

А вот интересно: чем немцы в этом охраняемом лесу занимались? Германские гарнизоны из страха перед партизанами жались к населённым пунктам, да покрупнее. Чтобы заставить их сидеть посреди леса, нужна была очень серьёзная причина. Между тем, после того как доступ в Козьи Горы был открыт, никаких следов своей деятельности, кроме массовых захоронений, они не предъявили.

Не иначе как и вправду аномалию изучали: только что были цветущие полянки — и вдруг ископаны, истоптаны… Откуда же им знать про параллельные миры!

Поляки

Согласно данным НКВД, неподалёку от Смоленска и вправду находились три лагеря, в которых содержались пленные поляки. В справке они значатся как лагеря №№ 1-ОН, 2-ОН и 3-ОН (ОН — «особого назначения»). Это не значит, что у них на самом деле были именно такие номера во внутриведомственной документации — НКВД был одержим манией всё засекречивать (кстати, нельзя сказать, что необоснованной). Неясно также, в чём заключалась «особость» их назначения — может быть, там содержались те, кому были отмерены уголовные сроки за прежние и новые преступления (какие именно — о том речь впереди), а может быть, наоборот, из этих людей предполагалось вербовать кандидатов в польскую армию, создание которой началось уже в 1940 году? Сие неведомо. Зато расположение их названо в точности: 1-ОН — на 408-м км от Москвы и на 23-м км от Смоленска по шоссе Москва — Минск, 2-ОН — в 25 км на запад от Смоленска по шоссе Смоленск — Витебск и 3-ОН — в 45 км на запад от Смоленска, в Красненском районе Смоленской области.

Для современной «мировой общественности» польские военнопленные, содержавшиеся в лагерях под Смоленском, бесследно исчезли в марте 1940 года, поскольку не писали писем домой. Это заявили ещё в 1943 году немцы, ссылаясь на польских эмигрантов. Правда, неизвестно, проверял ли кто-нибудь: действительно ли пленные писем не писали? По-видимому, в этом вопросе Геббельсу поверили на слово…

Но вот для местных жителей существование по соседству поляков не было секретом (третий «дежурный» вопрос следствия) — вся округа знала, что польские военнопленные занимаются ремонтом дорог. Как говорил на заседании СК замнаркома внутренних дел Круглов: «Об этом говорят многочисленные свидетели. Кого ни спросите, все видели поляков осенью 1941 года».

О том же говорил на допросе в комиссии и бывший комендант лагеря ОН-1, тогда лейтенант, а теперь майор ГБ В. М. Ветошников.

Из стенограммы заседания СК. 23 января 1944 г.

«…Потёмкин. Какое количество находилось в трёх названных лагерях?

Ответ. У меня в лагере было 2932 человека, в лагере № 3 — более 3 тысяч, в лагере № 2 — примерно полторы, максимум 2000.

Толстой. Какое настроение было у военнопленных поляков?

Ответ. Старшее офицерство было замкнуто, подофицерство и средняя часть с началом военных действий были настроены так, что хоть вооружай их сегодня, и они пойдут против Германии. Средние слои придерживались того, что как бы ни сложились обстоятельства, Польша не сгинет. Они ориентировались на правительство Сикорского.

Толстой. Высшее офицерство тоже работало?

Ответ. Начиная от подполковников и выше военнопленные на работах не использовались. Свободно общались между собой, питание было хорошее. Связь была ограничена только с населением…

Гундоров. Была ли у вас в лагере библиотека?

Ответ. В лагере были книги на польском языке, была и наша политическая литература, которой пользовались свободно, была радиотрансляция.

Потёмкин. На работах поляки были в своём обмундировании?

Ответ. Да, они находились в своём обмундировании. Обмундирование и обувь у офицерского состава были в порядке. Они очень аккуратно и бережно относились к нему. Можно было заметить, что в сырую погоду они надевали на сапоги самодельные деревянные колодки или же летом ходили в одних колодках с целью сохранения обуви.

Потёмкин. В предъявленном нам… общем деле переписки с лагерем особого назначения № 1 имеются документы, относящиеся уже к периоду начала войны. В частности, последний документ имеет дату — 25 июня 1941 года».

Комиссию представленные показания и документы убедили. Нас тоже убеждают. Ежели кто предпочитает верить семи свидетелям немецкой стороны — то в вопросы веры мы, согласно конституционной статье о свободе совести, не вмешиваемся.

Тот же майор Ветошников рассказал, каким образом население лагеря попало в руки немцев.

Из стенограммы заседания Специальной Комиссии. 23 января 1944 г.

«Потёмкин. Вы обращались к начальнику Смоленского участка тов. Иванову с просьбой о даче вам вагонов для эвакуации военнопленных поляков. Расскажите, как это было.

Ответ. 10-го числа[14] я провёл совещание с административным составом об эвакуации лагеря. Я ожидал приказа о ликвидации лагеря, но связь со Смоленском прервалась. Тогда я сам с несколькими сотрудниками выехал в Смоленск для выяснения обстановки. В Смоленске я застал напряжённое положение. Я обратился к начальнику движения Смоленского участка Западной ж. д. т. Иванову с просьбой обеспечить лагерь вагонами для вывоза военнопленных поляков. Но т. Иванов ответил, что рассчитывать на получение вагонов не могу. Я пытался связаться также с Москвой для получения разрешения двинуться пешим порядком, но мне это не удалось.

К этому времени Смоленск уже был отрезан немцами от лагеря, и что стало с военнопленными поляками и оставшейся в лагере охраной — я не знаю.

Потёмкин. О каком количестве вагонов шла речь?

Ответ. Мне нужно было 75 вагонов, но я просил любое количество, лишь бы только как-нибудь погрузиться и выехать. К этому времени с Москвой связь была нарушен, и связаться с Москвой мне не удалось.

13 июля я выехал для того, чтобы попасть в лагерь, но на Витебском шоссе застава меня не пропустила. Я возвратился обратно в Смоленск и хотел по Минскому шоссе попасть в лагерь, но и здесь застава меня не пропустила. Я попробовал связаться с комендатурой охраны тыла, но этого мне не удалось. Таким образом в лагерь я не попал…»

Может быть, это было не совсем так, а может, и совсем не так. Например, к тому же времени относятся воспоминания Константина Симонова, как он блуждал на грузовике в окрестностях Смоленска и не видел там вообще никаких застав — впрочем, это не значит, что их не было, а просто ему не попались.

Сотрудники НКВД были такими же людьми, как и все остальные, и тем летом поступали по-разному. Одни выводили под огнём людей и вывозили архивы, положив на папки с документами канистру с бензином и зажав в руке гранату. Другие бросали заключённых в тюрьмах и бумаги в шкафах, на радость зондеркомандам. Третьи, отпустив неопасных преступников и расстреляв «врагов народа», запирались в горящих зданиях управлений, не подпуская немцев, пока огонь уничтожал секретную документацию. Четвёртые расстреливали заключенных на марше на том же основании, на каком жгли хлеб и взрывали заводы — чтобы не достались врагу.

Начальник лагеря мог поддаться панике и двинуть из Смоленска на восток — бывало и такое. Впрочем, он не только остался жив и на свободе, но и вырос до майора — а стало быть, в его действиях, по меркам его ведомства, не было состава преступления.

Не удовлетворившись показаниями чекиста, комиссия отыскала инженера С. В. Иванова, который в июле 1941 года замещал пост начальника движения Смоленского участка Западной железной дороги.

Из допроса Специальной Комиссией С. В. Иванова.

«Потёмкин. Вы сами видели, как прибывали на станцию Гнездово эшелоны с поляками. Когда это было?

Иванов. Это было весной 1940 года. Этих военнопленных направляли в лагеря. Потом они работали на дорожном строительстве.

Потёмкин. На железнодорожном строительстве или на шоссейном?

Иванов. На шоссейном.

Потёмкин. Большое количество?

Иванов. Они прибывали вагонами.

Потёмкин. А когда происходила эвакуация Смоленской области, они оставались здесь?

Иванов. Да, оставались.

Потёмкин. Вам известно о причинах, которые их задержали здесь?

Иванов. Я работал инженером, и ко мне в отделение обращалась лагерная администрация, чтобы получить вагоны для отправки этих поляков, но свободных вагонов у нас не было.

Потёмкин. Где находились эти лагеря для военнопленных поляков?

Иванов. Точно я не знаю, но где-то на трассе Гусино.

Гундаров. Гусино далеко находится от Гнездово?

Иванов. Примерно километров сорок. Подать мы туда вагоны не могли, так как та дорога находилась под обстрелом. Потому мы просьбы лагерной администрации не выполнили.

Потёмкин. Значит, они оставались там?

Иванов. Да, оставались.

Потёмкин. При немцах они ещё долго вам попадались на глаза?

Иванов. В конце июля или начале августа они стали разбегаться в лес. Немцы их ловили и сгоняли в Козьи Горы.

Потёмкин. А где они могли там помещаться? Ведь их же много было?

Иванов. Лес был огорожен проволокой. Люди туда не ходили. Среди населения ходили слухи о том, что из леса были слышны выстрелы, особенно ночью. О том, что в лес Козьи Горы сгоняли военнопленных поляков.

Потёмкин. Большими партиями их туда направляли?

Иванов. Партии были порядочные.

Колесников. Вы сам видели?

Иванов. Да, видел.

Потёмкин. И офицеры, и солдаты были?

Иванов. Да, и офицеры, и солдаты.

Потёмкин. Они в своём обмундировании были?

Иванов. Да, в своём».

Как видим, наши следователи вопрос о том, откуда человек знал, что перед ним поляки, не забыли. Само расследование тоже проводилось по всем правилам, с проверкой и перепроверкой фактов. К сожалению, в распоряжении комиссии не было архива Смоленского УНКВД, который достался немцам. Но, с другой стороны, уж немцы-то имели полную возможность подтвердить свои обвинения документами о расстреле поляков, назвав статьи и сроки, начальников и исполнителей. Но возможность эту почему-то не использовали. Почему бы, а?

Однако вернёмся к свидетелям — тем, по выражению Глеба Жеглова, «человечкам, которые что-то видели, что-то знают» и которые в каждом деле непременно находятся. В своё время, когда наши кинематографисты ещё не ставили мордобой превыше интеллекта, у нас сняли множество хороших детективов по реальным уголовным делам, где досконально и грамотно был показан процесс расследования и в том числе опрос населения.

Из справки о результатах предварительного расследования так называемого «Катынского дела».

«Присутствие в указанных выше районах польских военнопленных подтверждено многочисленными показаниями свидетелей, наблюдавших военнопленных поляков на протяжении 1940–1941 гг. как до оккупации Смоленска немцами, так и в первые месяцы после оккупации, до сентября месяца 1941 г. включительно.

После этого срока никто военнопленных поляков в этом районе не видел.

Так, например, дежурный на ст. Гнездово Савватеев И. В. на допросе от 16 октября 1943 года показал:

„Мне известно, что польские военнопленные, следовавшие в 1940 году через станцию Гнездово, использовались на дорожных работах в нашем районе. Я лично несколько раз в 1940 и 1941 гг. видел, как работали на шоссе польские военнопленные…

После прихода немцев в Смоленский район я встречал группы польских военнопленных в августе-сентябре 1941 года, под конвоем направлявшихся к лесу Козьи Горы“.

Священник Городецкий В. П. на допросе от 30 ноября 1943 г. показал:

„Я лично видел осенью 1941 года, как немцы гнали по шоссе группы военнопленных поляков, их сопровождал усиленный конвой“.

Свидетельница Базекина А. Т., бухгалтер отделения Госбанка. В Смоленске на допросе от 21 ноября 1943 года показала:

„Вскоре после занятия Смоленска немцами я видела польских солдат и офицеров, которые работали по очистке и ремонту дорог. Они были одеты в польскую форму, и их охраняли немецкие солдаты. Я их видела партиями человек по 30. Это относится к периоду осени 1940 года. И потом я их не встречала“».

Это три свидетельства, а было их много больше.

А кроме того, поляки ведь ещё и бегали! И, естественно, пытались искать помощи у местного населения. Учительница начальной школы деревни Зеньково в августе 1941 года встретила такого беглеца.

Из показаний М. А. Сашневой, учительницы.

«Поляк был в польской военной форме, которую я сразу узнала, так как в течение 1940–41 гг. видела на шоссе группы военнопленных поляков, которые под конвоем вели какие-то работы на шоссе… Поляк меня заинтересовал потому, что, как выяснилось, он до призыва на военную службу был в Польше учителем начальной школы. Так как я сама окончила Педтехникум и готовилась быть учительницей, то потому и завела с ним разговор. Он рассказал мне, что окончил в Польше учительскую семинарию, а затем учился в какой-то военной школе и был подпоручиком запаса. С начала военных действий Польши с Германией он был призван на действительную службу, находился в Брест-Литовске, где и попал в плен к частям Красной Армии… Больше года он находился в лагере под Смоленском.

Когда пришли немцы, они захватили польский лагерь, установили в нём жёсткий режим. Немцы не считали поляков за людей, всячески притесняли и издевались над ними. Были случаи расстрела поляков ни за что. Тогда он решил бежать. Рассказывая о себе, он сказал, что жена его также учительница, что у него есть два брата и две сестры…»

На следующий день, перед уходом, поляк назвал свою фамилию, которую Сашнева записала в книге Ягодовского «Практические занятия по естествознанию». Книгу эту она представила комиссии — в ней на последней странице и вправду имелась запись:

«Лоек Юзеф и Софья. Город Замостье, улица Огородная, дом № 25».

В опубликованных немцами списках расстрелянных весной 1940 года поляков под № 3796 значится Лоек Юзеф, лейтенант…

Среди вещественных доказательств НКГБ представил блокнот смоленского бургомистра Меньшагина, который после освобождения был обнаружен в делах городской управы. Содержал он 17 страниц и был заполнен различными служебными заметками, датированными от первых дней августа до ноября 1941 года. Среди этих заметок, по-видимому, сделанных на каком-то совещании у немецкого начальства, вслед за указаниями относительно евреев, большевиков, лиц немецкого происхождения и пр. вдруг проскальзывает:

«…всех бежавших поляков военнопленных задерживать и доставлять в комендатуру».

Эта фраза найдена на странице 10 и датирована 15 августа 1941 года.

Специальная Комиссия в своих документах говорила о многочисленных облавах на поляков, которые проводились по деревням.

«Свидетель Картошкин И. М., плотник, показал:

„Военнопленных поляков осенью 1941 года немцы искали не только в лесах, но и привлекалась полиция для ночных обысков в деревнях“.

Бывший староста деревни Новые Батеки Захаров М. Д. показал, что осенью 1941 года немцы усиленно „прочёсывали“ деревни и леса в поисках польских военнопленных.

Свидетель Даниленков Н. В., крестьянин колхоза „Красная Заря“, показал:

„У нас производились специальные облавы по розыску бежавших из-под стражи военнопленных поляков. Такие обыски два или три раза были в моём доме. После одного обыска я спросил старосту Сергеева Константина — кого ищут в нашей деревне. Сергеев сказал, что прибыл приказ из немецкой комендатуры, по которому во всех без исключения домах должен быть произведён обыск, так как в нашей деревне скрываются военнопленные поляки, бежавшие из лагеря. Через некоторое время обыски прекратились“.

Свидетель Фатьков Т. Е., колхозник, показал:

„Облавы по розыску пленных поляков производились несколько раз. Это было в августе-сентябре 1941 года. После сентября 1941 года такие облавы прекратились, и больше никто польских военнопленных не видел“».

В блокноте смоленского бургомистра чуть ниже первой записи о поляках была вторая:

«Ходят ли среди населения слухи о расстреле польских военнопленных в Коз. Гор. (Умнову)».

(Умнов был начальником русской полиции Смоленска.)

Здесь, правда, не указано время и место расстрела. Но если поляков убили чекисты в марте 1940 года, то на кого тогда устраивали облавы немцы по смоленским деревням? Для борьбы с призраками, кажется, принято обращаться не к полиции, а совсем в другие структуры?

Расстрел

Чекисты установили, что в августе 1941 года на даче УНКВД разместилась какая-то немецкая воинская часть. К январю 1944-го удалось, исходя из свидетельских показаний, более-менее конкретизировать: это был так называемый «Штаб 537-го строительного батальона» (на самом деле, как выяснилось впоследствии, это был 537-й полк связи — по крайней мере, он так назывался). Где помещался сам батальон — неизвестно, и следов его строительной деятельности отыскать не удалось (равно как и понять, зачем связисты сидели в лесу). Работа этого подразделения была по-настоящему секретной — и лес оцепили, и доступ туда запретили под угрозой расстрела. Но без услуг местных жителей новые господа всё-таки обойтись не могли. Для таких прозаических вещей, как стирка белья, уборка, чёрная работа во дворе и на кухне, они использовали русских женщин.

В середине августа староста деревни Борок, что находилась в четырёх километрах от Козьих Гор, направил на дачу для работы на кухне трёх молодых жительниц деревни: А. М Алексееву, 1916 г. р., О. А. Михайлову, 1924 г. р., и 3. П. Конаховскую, 1926 г. р.

Им было запрещено уходить от дачи в лес, без вызова заходить в комнаты, оставаться на ночь. Приходили и уходили они по одной и той же дорожке под конвоем. Однако наблюдательные девушки многое замечали, а кое-что и выведывали. Ни привидений, ни изучения параллельных миров они не заметили — а вот стрельбу слышали. И часто.

Из показаний А. М. Алексеевой:

«На даче в Козьих Горах постоянно находилось около 30 немцев, старшим у них был оберст-лейтенант Арнес, его адъютантом являлся обер-лейтенант Рекст (дальше девушка называет имена ещё нескольких немцев. — Авт.). Переводчик Иоганн, от имени Арнеса, нас несколько раз предупреждал о том, что мы должны „держать язык за зубами“ и не болтать о том, что видим и слышим на даче. Кроме того, я по целому ряду моментов догадывалась, что на этой даче немцы творят какие-то тёмные дела…

В конце августа и большую часть сентября месяца 1941 года на дачу в Козьих Горах почти ежедневно приезжало несколько грузовых машин.

Сначала я не обратила на это внимания, но потом заметила, что всякий раз, когда на территорию дачи заезжали эти машины, они предварительно на полчаса, а то и на целый час, останавливались где-то на просёлочной дороге, ведущей от шоссе к даче.

Я сделала такой вывод потому, что шум машин через некоторое время после заезда их на территорию дачи, утихал. Одновременно с прекращением шума машин начиналась одиночная стрельба. Выстрелы следовали один за другим через короткие, но примерно одинаковые промежутки времени. Затем стрельба стихала, и машины подъезжали к самой даче.

Из машин выходили немецкие солдаты и унтер-офицеры. Шумно разговаривая между собой, они шли мыться в баню. После чего пьянствовали. Баня в эти дни всегда топилась.

В дни приезда машин на дачу прибывали дополнительные солдаты из какой-то немецкой воинской части. Для них специально ставились койки в помещении солдатского казино, организованного в одной из зал дачи. В эти дни на кухне готовилось большое количество обедов, а к столу подавалась удвоенная порция спиртных напитков.

Незадолго до прибытия машин на дачу эти солдаты с оружием уходили в лес, очевидно, к месту остановки машин, так как через полчаса или через час возвращались на этих машинах вместе с солдатами, постоянно жившими на даче.

Я, вероятно, не стала бы наблюдать и не заметила бы, как затихает и возобновляется шум прибывающих на дачу машин, если бы каждый раз, когда приезжали машины, нас (меня, Конаховскую и Михайлову) не загоняли на кухню, если мы находились в это время на дворе у дачи, или же не выпускали из кухни, если мы находились на кухне.

Это обстоятельство, а также то, что я несколько раз замечала следы свежей крови на одежде двух ефрейторов, заставило меня внимательно присмотреться за тем, что происходило на даче. Тогда я заметила странные перерывы в движении машин, их остановки в лесу. Я заметила также, что следы крови были на одежде одних и тех же людей — двух ефрейторов. Один из них был высокий, рыжий, другой — среднего роста, блондин.

Из всего этого я заключила, что немцы на машине привозили на дачу людей и их расстреливали. Я даже приблизительно догадывалась, где это происходило, так как, приходя и уходя с дачи, я замечала недалеко от дороги в нескольких местах свеженабросанную землю. Площадь, занятая этой свеженабросанной землей, ежедневно увеличивалась в длину. С течением времени земля в этих местах приняла свой обычный вид.

Вопрос. Кого же, по вашему мнению, немцы расстреливали на даче?

Ответ. Я твёрдо убеждена в том, что немцы расстреливали военнопленных поляков. Это убеждение сложилось у меня ещё тогда же, осенью 1941 года, и основывалось на следующих моих наблюдениях:

Были дни, когда машины на дачу не прибывали, а тем не менее солдаты уходили с дачи в лес, оттуда слышалась частая одиночная стрельба. По возвращении солдаты обязательно шли в баню и затем пьянствовали.

И вот был ещё такой случай. Я как-то задержалась на даче несколько позже обычного времени. Михайлова и Конаковская уже ушли. Я ещё не успела закончить своей работы, ради которой осталась, как неожиданно пришёл солдат и сказал, что я могу уходить. Он при этом сослался на распоряжение Розе. Он же проводил меня до шоссе.

Когда я отошла по шоссе от поворота на дачу метров 150–200, я увидела, как по шоссе шла группа военнопленных поляков, человек 30, под усиленным конвоем немцев.

То, что это были поляки, я знала потому, что ещё до начала войны, а также и некоторое время после прихода немцев, я встречала на шоссе военнопленных поляков, одетых в такую же форму, с характерными для них четырёхугольными фуражками.

Я остановилась у края дороги, желая посмотреть, куда их ведут, и увидела, как они свернули у поворота к нам на дачу в Козьи Горы.

Так как к этому времени я уже внимательно наблюдала за всем происходящим на даче, я заинтересовалась этим обстоятельством, вернулась по шоссе несколько назад и, укрывшись в кустах у обочины дороги, стала ждать. Примерно через минут 20 или 30 я услышала характерные, мне уже знакомые, одиночные выстрелы.

Тогда мне стало всё ясно, и я быстро пошла домой.

Из этого факта я также заключила, что немцы расстреливали поляков, очевидно, не только днём, когда мы работали на даче, но и ночью в наше отсутствие. Мне это тогда стало понятно ещё и потому, что я вспомнила случай, когда весь живший на даче состав офицеров и солдат, за исключением часовых, просыпался поздно, часам к 12 дня.

Несколько раз о прибытии поляков в Козьи Горы мы догадывались по напряжённой обстановке, которая царила в это время на даче…

Весь офицерский состав уходил из дачи, в здании оставалось только несколько караульных, а вахмистр беспрерывно проверял посты по телефону…»

Из показаний О. А. Михайловой:

«В сентябре месяце 1941 года в лесу Козьи Горы очень часто раздавалась стрельба. Сначала я не обращала внимания на подъезжавшие к нашей даче грузовые автомашины, крытые с боков и сверху, окрашенные в зелёный цвет, всегда сопровождавшиеся унтер-офицерами. Затем я заметила, что эти машины никогда не заходит в наш гараж и в то же время не разгружаются. Эти грузовые автомашины приезжали очень часто, особенно в сентябре 1941 года.

Среди унтер-офицеров, которые всегда ездили в кабинах рядом с шофёрами, я стала замечать одного высокого, с бледным лицом и рыжими волосами. Когда эти машины подъезжали к даче, то все унтер-офицеры, как по команде, шли в баню и долго в ней мылись, а потом сильно пьянствовали на даче.

Однажды этот высокий рыжий немец, выйдя из машины, направился в кухню и попросил воды. Когда он пил из стакана воду, я увидела кровь на обшлаге правого рукава его мундира.

Замечала я и такую вещь: пока унтер-офицеры мылись в бане, их шофёра постоянно чистили и смазывали оружие. Особенно бросалось в глаза то, что закрытые грузовые автомобили приезжали к даче всегда вскоре по окончании стрельбы в лесу на Козьих Горах».

Третья работница, Конаховская, дала примерно такие же показания.

Михайлова и Конаховская однажды видели, как на дачу провезли двоих пленных поляков — против обыкновения, доставив их к самому дому. По-видимому, это были схваченные беглецы.

Из показаний О. А. Михайловой:

«Однажды, как обычно, я и Конаховская работали на кухне и услышали недалеко от дачи шум. Выйдя за дверь, мы увидели двух военнопленных поляков, окружённых немецкими солдатами, что-то разъяснявшими унтер-офицеру Розе, затем к ним подошёл оберст-лейтенант Арнес и что-то сказал Розе. Мы спрятались в сторону, так как боялись, что за проявленное любопытство Розе нас изобьёт. Но нас всё-таки заметили, и механик Глиневский, по знаку Розе, загнал нас на кухню, а поляков повёл в сторону от дачи. Через несколько минут мы услышали выстрелы. Я и Конаховская, желая выяснить, как поступили немцы с задержанными поляками, снова вышли на улицу. Одновременно с нами вышедший через главный вход дачи адъютант Арнеса по-немецки что-то спросил Розе, на что последний также по-немецки ответил: „Всё в порядке“. Эти слова я поняла, так как их немцы часто употребляли в разговорах между собой. Из всего происшедшего я заключила, что эти два поляка расстреляны».

Тот самый староста, который послал девушек работать на кухню, однажды спросил, как им там работается, на что получил от Михайловой ответ краткий и выразительный: «Провались она, эта работа!»

Перепуганные девушки решили любой ценой выбраться из этого жуткого места. Воспользовавшись тем, что немцы снизили им зарплату с 9 до 3 марок в месяц, они не вышли на работу. За ними приехали, привезли на дачу и в наказание посадили в холодную, но потом, к их великой радости, уволили. Лишь сидя под арестом, они решились заговорить друг с другом о том, что видели и слышали — до тех пор девушки держали свои наблюдения при себе. Молчали они и после, по-видимому понимая, что чудом остались живы — лишь Алексеева рассказала о виденном своему отцу.

Эти три свидетельницы попали в самый эпицентр, но и другие местные жители что-то видели, замечали, делали какие-то выводы.

Из показаний Ветровой Е. Н., учительницы школы в посёлке Катынь:

«Осенью 1941 года, когда нас принудительно выгнали для работы на шоссе Смоленск — Витебск, мне приходилось видеть, как на грузовых машинах провозили военнопленных поляков. Их форма совпадала с формой виденных мною расстрелянных поляков в Козьих Горах».

Из показаний М. Г. Кривозерцева, 1904 г. р., плотника:

«Осенью 1941 года… я был мобилизован на дровозаготовки, по крайней мере так мне было объявлено. На самом деле с группой крестьян из разных деревень… я в течение шести дней работал по очистке леса Козьи Горы. Лес вырубался со стороны шоссе, и нам было ясно, что немцы вырубают лес, боясь партизанских налётов на шоссе. Все мы, работавшие в лесу, были зарегистрированы у немцев, и часовые пропускали нас в лес после того, как сверят по документам нашу личность.

Однажды лесник Суриков повёл меня лесом показать новую делянку, и нам пришлось проходить с ним по дороге, ведущей с шоссе к лесной даче Козьи Горы. Примерно в 300 метрах от шоссе я увидел поляну шагов сорок в длину и столько же в ширину, обсыпанную песком. Никогда ранее её на этом месте не было, она резко выделялась от общего тона земли. Видно было, что эта поляна, обсыпанная по поверхности песком, была устроена руками человека. Я спросил Сурикова, откуда и каким образом появилась на Козьих Горах эта поляна. Суриков сказал мне, что здесь зарыты люди, и как я ни допытывался, он мне больше ничего не сказал и велел молчать, если я не желаю себе зла. Здесь же Суриков мне сказал, чтобы вокруг этой поляны я не вырезал лес. Этот разговор относится, как я теперь вспоминаю, к середине октября 1941 года.

Поскольку эта поляна действительно производила впечатление свежевырытой и засыпанной немцами большой ямы, которой никогда до прихода немцев в Смоленск я ранее не видел, я поверил Сурикову. Но так как Суриков не стал мне говорить, кто погребён в этой яме, то для меня стало ясным, что усиленная охрана немцами Козьих Гор не случайна, а здесь действительно закапываются трупы замученных немцами людей».

Из показаний П. Г. Киселёва, хуторянина, проживавшего неподалёку от леса:

«В конце августа или начале сентября 1941 года в район Козьих Гор стали прибывать на грузовых автомашинах, под охраной, группы польских военных. Кроме того, иногда в это место гнали поляков пешком группами по 30–40 человек… После прибытия машин в Козьи Горы я в разное время суток слышал из леса стрельбу».

Стрельбу слышали многие крестьяне, причём, как они вспоминают, это были не очереди, а одиночные негромкие выстрелы, по всей видимости пистолетные.

Есть и ещё один свидетель с другой, «немецкой» стороны — директор смоленской обсерватории, профессор астрономии Б. В. Базилевский. 25 июля 1941 г. немцы назначили его заместителем бургомистра, в каковой должности он и пребывал до 1 октября 1942 г. Бургомистром же был адвокат Меньшагин, который пользовался особым доверием у немцев и при отступлении ушёл с ними.

В августе 1941 года в Смоленске немцы устроили лагерь для военнопленных с обычными для лагерей того времени нечеловеческими условиями. Базилевскому удалось убедить бургомистра походатайствовать перед немецким командованием о разгрузке лагеря и создании там более сносных условий. Однако комендант Смоленска фон Швец отказал наотрез.

Из показаний Б. В. Базилевского:

«Он (Меньшагин. — Авт.) объяснил мне, что получена директива из Берлина, предписывающая неукоснительно проводить самый жесткий режим в отношении военнопленных, не допуская никаких послаблений в этом вопросе.

Я невольно возразил: „Что же может быть жёстче существующего в лагере режима?“

Меньшагин странно посмотрел на меня и, наклонясь ко мне, тихо ответил: „Может быть! Русские, по крайней мере, сами будут умирать, а вот военнопленных поляков предложено просто уничтожить“.

„Как так? Как это надо понимать?“ — воскликнул я.

„Понимать надо в буквальном смысле. Есть такая директива из Берлина“, — ответил Меньшагин и тут же попросил меня „ради всего святого“ никому об этом не говорить. Я заверил его, что сохраню этот разговор в тайне.

Вопрос. Вам известна дальнейшая судьба военнопленных поляков?

Ответ. Да, известна. Вопрос о поляках, признаюсь, меня очень мучил и я никак не мог отвязаться от мысли о них. Недели через две после описанного выше разговора с Меньшагиным я, будучи снова у него на приёме, не удержался и спросил: „Что слышно о поляках?“

Меньшагин помедлил, а потом всё же ответил: „С ними уже покончено, фон Швец сказал мне, что они расстреляны где-то недалеко от Смоленска“.

Видя мою растерянность, Меньшагин снова предупредил меня о необходимости держать это дело в строжайшем секрете и затем стал объяснять мне линию поведения немцев в этом вопросе. Он сказал, что расстрел поляков является звеном в общей цепи проводимой Германией антипольской политики, особенно обострившейся в связи с заключением русско-польского договора».

Германскую политику в польском вопросе раскрыл перед астрономом зондерфюрер 7-го отдела немецкой комендатуры Гиршфельд, прибалтийский немец, хорошо говоривший по-русски:

«Гиршфельд с циничной откровенностью заявил мне, что исторически доказана вредность поляков и их неполноценность, а потому уменьшение населения Польши послужит удобрением почвы и создаст возможность для расширения жизненного пространства Германии. В этой связи Гиршфельд с бахвальством рассказал, что в Польше интеллигенции не осталось совершенно, так как она повешена, расстреляна и заключена в лагеря».

Тут надо отрешиться от нашего послезнания и увидеть один очень простой момент: ни наши люди, ни поляки не понимали происходящего! Они мерили ту войну мерками войн предыдущих, а это было нашествие совсем иного рода, не имеющее ничего общего с отношениями между собой людей христианского мира. Мы с этим знанием родились, выросли, впитали его с книгами и фильмами — а им даже в страшном сне не могло присниться, что на самом деле происходит и будет происходить в ближайшее время, и когда всё это началось, шок был колоссальный. Они ведь думали, что имеют дело с подобными себе людьми — и далеко не сразу поняли, что это не так[15], что перед ними существа, одержимые демонами языческого мира…

Внезапное осознание этого факта вогнало профессора астрономии в тяжёлый душевный кризис.

Из показаний профессора физики И. Е. Ефимова, проживавшего в одном доме с Базилевским:

«Осенью 1941 года однажды, когда я встретил Базилевского в садике нашего дома, он был очень расстроен, задумчив и, как я заметил, чем-то озабочен. Полагая, что у него произошли какие-то неприятности по службе, я спросил его о причинах такого подавленного настроения.

Тогда он с волнением ответил мне, что в связи с полученными им сведениями он крайне озабочен судьбой русского народа, что теперь ему совершенно ясно, что все зверства, совершенные немцами в Смоленске, не являются результатом своеволия отдельных немецких офицеров-садистов, пользующихся военным временем и творящих самоуправство, а что вопрос стоит о планомерном массовом истреблении славянского народа и всех народов, не относящихся к „арийской“ расе, и что этот чудовищный план разработан и претворяется в жизнь по прямому указанию Гитлера и его клики. Все те зверства, которые нам пришлось увидеть с приходом немцев… это только начало планомерного истребления населения, которое намерены провести немцы со свойственной им педантичностью. Теперь мне ясно, продолжат он, что „жизненное пространство“, о котором твердят немцы, необходимо им для заселения их „арийцами“, и во имя этого они проводят неслыханное в истории массовое, почти поголовное истребление других народов, оставляя лишь часть населения, необходимую им в качестве рабов…»

Дальше он рассказывал о поляках — но о поляках мы уже говорили…

Как видим, в отличие от советской, в немецкой расстрельной операции нет никаких параллельных миров. В ней всё на месте: и охрана, и автомашины, и польские пленные, и множество свидетелей. Как и следовало ожидать, в густонаселённой дачной местности близ областного центра операция являлась лишь условно секретной.

Впрочем, а кого им в то время было бояться?

Как немцы искали свидетелей

Помните «документ № 8» немецкого официального материала? Их главного свидетеля — хуторянина Киселёва, выступавшего перед делегациями с рассказами о «зверствах большевиков»? Несмотря на столь выдающуюся роль в деятельности министерства рейхспропаганды, с немцами на запад он не ушёл и осенью уже давал показания следователям НКВД.

Из показаний П. Г. Киселёва:

«Осенью 1942 года ко мне домой пришли два полицейских и предложили явиться в гестапо на станцию Гнездово. В тот же день я пошёл в гестапо, которое помещалось в двухэтажном доме рядом с железнодорожной станцией. В комнате, куда я зашёл, находились немецкий офицер и переводчик. Немецкий офицер через переводчика стал расспрашивать меня — давно ли я проживаю в этом районе, чем занимаюсь и каково моё материальное положение.

Я рассказал ему, что проживаю на хуторе в районе Козьих Гор с 1907 года и работаю в своём хозяйстве. О своём материальном положении я сказал, что приходится испытывать трудности, так как сам я в преклонном возрасте, а сыновья на войне.

После непродолжительного разговора на эту тему офицер заявил, что, по имеющимся в гестапо сведениям, сотрудники НКВД в 1940 году в Катынском лесу на участке Козьих Гор расстреляли польских офицеров и спросил меня — какие я могу дать по этому вопросу показания. Я ответил, что вообще никогда не слыхал, чтобы НКВД производило расстрелы в Козьих Горах, да и вряд ли это возможно, объяснил я офицеру, так как Козьи Горы совершенно открытое многолюдное место, и, если бы там расстреливали, то об этом бы знало всё население близлежащих деревень.

Офицер ответил мне, что я всё же должен дать такие показания, так как это, якобы, имело место. За эти показания мне было обещано большое вознаграждение.

Я снова заявил офицеру, что ничего о расстрелах не знаю и что этого вообще не могло быть до войны в нашей местности. Несмотря на это, офицер упорно настаивал, чтобы я дал ложные показания. Офицер убеждал меня, заявляя: „Германия ведёт борьбу с большевизмом, и мы должна показать русскому народу, какие большевики звери“.

Я решительно отказался сделать это, заявив: „Ищите себе для этого дела другого человека“. Тогда офицер сказал, что германское командование настаивает на том, чтобы именно я дал такие показания, так как моё долголетнее проживание в этом районе, рядом с дачей НКВД, делает мои показания убедительными.

Вопрос. Вы дали показания, требуемые от вас гестапо?

Ответ. Нет, я таких показаний не дал и категорически заявил офицеру, что не могу показывать ложь. Офицер, предложив подумать, отпустил меня домой…

После первого разговора, о котором я уже показал, я был вторично вызван в гестапо лишь в феврале 1943 года. К этому времени мне было известно о том, что в гестапо вызывались и другие жители окрестных деревень и что от них также требовали такие показания, как и от меня.

В гестапо тот же офицер и переводчик, у которых я был на первом допросе, опять требовали от меня, чтобы я дал показания о том, что являлся очевидцем расстрела польских офицеров, произведённого якобы НКВД в 1940 г. Я снова заявил офицеру гестапо, что это ложь, так как до войны ни о каких расстрелах ничего не слышал, и что ложных показаний давать не стану. Но переводчик не стал меня слушать. Взял со стола написанный от руки документ и прочитал его. В нём было сказано, что я, Киселёв, проживая на хуторе в районе Козьих Гор, сам видел, как в 1940 году сотрудники НКВД расстреливали польских офицеров. Прочитав этот документ, переводчик предложил мне его подписать. Я отказался это сделать. Тогда переводчик стал понуждать меня к этому бранью и угрозами. Под конец он заявил: „Или вы сейчас же подпишете, или мы вас уничтожим. Выбирайте!“

Испугавшись угроз, я подписал этот документ, решив, что на этом дело кончится».

Но, как и следовало ожидать, всё только начиналось.

«В действительности получилось не так. Весной 1943 года немцы оповестили о том, что ими в Катынском лесу в районе Козьих Гор обнаружены могилы польских офицеров, якобы расстрелянных органами НКВД в 1940 году.

Вскоре после этого ко мне в дом пришёл переводчик гестапо и повёл меня в район Козьих Гор.

Когда мы вышли из дома и остались вдвоём, переводчик предупредил меня, что я должен сейчас рассказать присутствующим в лесу людям всё в точности, как было изложено в подписанном мной в гестапо документе.

Придя в лес, я увидел разрытые могилы и группу неизвестных мне лиц. Переводчик сказал мне, что это „польские делегаты“, прибывшие для осмотра могил.

Когда мы подошли к могилам, „делегаты“ на русском языке стали задавать мне различные вопросы по поводу расстрела поляков. Но так как со времени моего вызова в гестапо прошло более месяца, я забыл всё, что было в подписанном мною документе, и стал путаться, а под конец сказал, что ничего о расстреле польских офицеров не знаю.

Немецкий офицер очень разозлился, а переводчик грубо оттащил меня от „делегации“ и прогнал.

На следующий день, утром, к моему двору подъехала машина, в которой был офицер гестапо. Разыскав меня во дворе, он объявил, что я арестован, посадил в машину и увёз в смоленскую тюрьму…

Вопрос. О чём вас в этот раз допрашивало гестапо?

Ответ. После моего ареста я много раз вызывался на допросы, но меня больше били, чем допрашивали. Первый раз вызвали, сильно избили и обругали, заявляя, что я их подвёл, и потом отправили в камеру.

При следующем вызове мне сказали, что я должен публично заявлять о том, что являюсь очевидцем расстрела польских офицеров большевиками, и что до тех пор, пока гестапо не убедится, что я это буду добросовестно делать, я не буду освобождён из тюрьмы. Я заявил офицеру, что лучше буду сидеть в тюрьме, чем говорить людям в глаза ложь. После этого меня сильно избили.

Таких допросов, сопровождавшихся побоями, было несколько, в результате я совершенно обессилел, стал плохо слышать и не мог двигать правой рукой.

Примерно через месяц после моего ареста немецкий офицер вызвал меня и сказал: „Вот видите, Киселёв, к чему привело ваше упрямство. Мы решили казнить вас. Утром привезём в катынский лес и повесим“. Я просил офицера не делать этого, стал убеждать его, что я не подхожу для роли „очевидца“ расстрела, так как вообще врать не умею и поэтому снова что-нибудь напутаю. Через несколько минут в кабинет вошли солдаты и стали избивать меня резиновыми дубинками.

Не выдержав побоев и истязаний, я дал согласие выступать публично с вымышленным рассказом о расстреле поляков большевиками. После этого я был освобождён из тюрьмы с условием — по первому требованию немцев выступать перед „делегациями“ в Катынском лесу…

В каждом случае перед тем, как вести меня в лес к раскопкам могил, переводчик приходил ко мне домой, вызывал во двор, отводил в сторону, чтобы никто не слышал, и в течение получаса заставлял заучивать наизусть всё, что мне нужно будет говорить о якобы имевшем место расстреле НКВД польских офицеров в 1940 году.

Вопрос. Уточните, что именно вам нужно было рассказывать?

Ответ. Я вспоминаю, что переводчик говорил мне примерно следующее: „Я живу на хуторе в районе Козьих Гор, недалеко от дачи НКВД. Весной 1940 г. я видел, как свозили в лес поляков и по ночам их там расстреливали“. И обязательно нужно было дословно заявить, что „это дело рук НКВД“.

После того, как я заучивал то, что мне говорил переводчик, он отводил меня в лес к разрытым могилам и заставлял повторять всё это в присутствии прибывших „делегаций“. Мои рассказы строго контролировались и направлялись переводчиком гестапо.

Однажды я выступал перед какой-то „делегацией“ и мне задали вопрос: видел ли я лично этих поляков до расстрела их большевиками. Я не был подготовлен к такому вопросу и ответил как было в действительности, т. е., что видел польских военнопленных до начала войны, как они работали на дорогах. Тогда переводчик грубо оттащил меня в сторону и прогнал домой.

Прошу мне верить, что меня всё время мучила совесть, так как я знал, что в действительности расстрел польских офицеров производился немцами в 1941 году, но у меня другого выхода не было, так как я постоянно находился под страхом повторного ареста и пыток».

Показания Киселёва подтвердила его семья — жена, сын с невесткой, а также квартирант. Медицинское обследование, проведённое 25 декабря 1943 года, подтвердило увечья, которые он получил в гестапо — повреждение плеча и значительную потерю слуха. Кстати, «немецкие» показания хуторянина семья не подтверждала, хотя они жили на том же хуторе. Забыли спросить?

Конечно, НКВД мог ровно в такой же степени запугать старого крестьянина, как и гестапо (на самом деле, по-видимому, отделение ГФП). Удивительно другое — почему гестапо не сумело запугать сотню свидетелей, а у НКВД это получилось. Почему к немцам за вознаграждение не шли добровольцы-заявители, а к чекистам, едва те появились в Смоленске, таковые побежали без всяких наград?

Кстати, а как немцы вообще могли допустить, чтобы их главный свидетель попал в руки русских?

Как выяснилось, они и не собирались этого допускать. Незадолго перед отступлением Киселёва искали — по-видимому, хотели взять с собой. Однако тот, как только его оставили в покое, тут же ушёл в лес. Чем косвенно подтвердил советскую версию — ежели бы поляки на самом деле были расстреляны НКВД, едва ли он рискнул бы попасть в руки чекистов после такой явной измены. Немцы со злости сожгли его дом, но это было уже махание после драки кулаками…

Удалось установить и судьбу других свидетелей — хоть они и не показали ничего ценного, однако ведь что-то у немцев подписывали… Первые двое, Годезов и Сильвестров, умерли в 1943 году, трое — Андреев, Жигулёв и Кривозерцев — либо ушли с немцами, либо же были уведены насильно, и след их затерялся. Матвей Захаров, бывший сцепщик на станции Смоленск, работавший при немцах старостой деревни Новые Батеки, оказался предусмотрительнее и, как и Киселёв, успел скрыться — уходить с новыми хозяевами он явно не желал, хотя не имел никаких гарантий, что не придётся отвечать за сотрудничество с оккупантами.

Из показаний М. Захарова:

«В начале марта 1943 года ко мне на квартиру пришёл сотрудник Гнездовского гестапо, фамилии его я не знаю, и сказал, что меня вызывает офицер.

Когда я пришёл в гестапо, немецкий офицер через переводчика заявил мне: „Нам известно, что вы работали сцепщиком на станции Смоленск-Центральная и должны показать, что в 1940 году через Смоленск направлялись вагоны с военнопленными поляками на станцию Гнездово, после чего поляки были расстреляны в лесу у Козьих Гор“.

В ответ на это я заявил, что вагоны с поляками в 1940 году действительно проходили через Смоленск по направлению на запад, но где была станция назначения — я не знаю…

Офицер сказал мне, что если я по-хорошему не желаю дать показания, то он заставит сделать это по принуждению. После этих слов он взял резиновую дубинку и начал меня избивать. Затем меня положили на скамейку, и офицер вместе с переводчиком били меня. Сколько было нанесено ударов, я не помню, т. к. вскоре потерял сознание.

Когда я пришёл в себя, офицер потребовал от меня подписать протокол допроса, и я смалодушничал, под воздействием побоев и угроз расстрела, дал ложные показания и подписал протокол. После подписания протокола я был из гестапо отпущен…

Через несколько дней после моего вызова в гестапо, примерно в середине марта 1943 года, ко мне на квартиру пришёл переводчик и сказал, что я должен пойти к немецкому генералу и подтвердить там свои показания.

Когда мы пришли к генералу, он спросил у меня, подтверждаю ли я свои показания. Я сказал, что подтверждаю, т. к. ещё в пути был предупреждён переводчиком, что если я откажусь подтвердить показания, то испытаю ещё гораздо худшее, чем испытал в первый раз в гестапо.

Боясь повторения пыток, я ответил, что свои показания подтверждаю. Потом переводчик приказал мне поднять вверх правую руку и сказал мне, что я принял присягу и могу идти домой».

Впрочем, нельзя сказать, что немцы не пытались расширить круг своих свидетелей. Но почему-то получалось всё время одно и то же… Ну не хотели люди говорить правду, и всё тут!

Из показаний С. В. Иванова, 1882 г. р., бывшего начальника станции Гнездово:

«Это было в марте 1943 года. Меня допрашивал немецкий офицер в присутствии переводчика. Расспросив меня, кто я такой и какую должность занимал на станции Гнездово до оккупации района немцами, офицер спросил меня, известно ли мне о том, что весной 1940 года на станцию Гнездово в нескольких поездах, большими партиями, прибыли военнопленные польские офицеры.

Я сказал, что об этом я знаю.

Тогда офицер спросил меня, известно ли мне, что большевики той же весной 1940 года, вскоре после прибытия польских офицеров, всех их расстреляли в Катынском лесу.

Я ответил, что об этом мне ничего не известно, и что этого не может быть потому; что прибывших весной 1940 года на станцию Гнездово военнопленных польских офицеров я встречал на протяжении 1940–1941 гг., вплоть до занятия немцами Смоленска, на дорожно-строительных работах.

Офицер тогда заявил мне, что если германский офицер утверждает, что поляки были расстреляны большевиками, это значит, так было на самом деле. „Поэтому, — продолжал офицер, — вам нечего бояться и вы можете со спокойной совестью подписать протокол, что военнопленные польские офицеры были расстреляны большевиками, и что вы являлись очевидцем этого“.

Я ответил ему, что я старик, мне уже 61 год и на старости лет я не хочу брать греха на душу. Я могу только показать, что военнопленные поляки действительно прибыли на станцию Гнездово весной 1940 года.

Тогда германский офицер стал уговаривать меня дать требуемые показания, обещая в положительном случае перевести меня с должности сторожа на должность начальника станции Гнездово, которую я занимал при советской власти, и обеспечить меня материально.

Переводчик подчеркнул, что мои показания, как бывшего железнодорожного служащего станции Гнездово, расположенной ближе всего к Катынскому лесу, чрезвычайно важны для германского командования, и что я жалеть не буду, если дам такие показания.

После этого офицер стал на меня кричать, угрожать избиением и расстрелом, заявляя, что я не понимаю собственной выгоды. Однако я твёрдо стоял на своём.

Тогда переводчик составил короткий протокол на немецком языке на одной странице и рассказал своими словами его содержание.

В том протоколе был записан, как мне рассказал переводчик, только факт прибытия польских военнопленных на станцию Гнездово. Когда я стал просить, чтобы мои показания были записаны не только на немецком, но и на русском языке, то офицер окончательно вышел из себя, избил меня резиновой палкой и выгнал из помещения…»

Подобных показаний пытались добиться и от других железнодорожников — с тем же результатом. Конечно, возможно, что если бы их тоже, как и Киселёва, по месяцу обрабатывали в гестапо, то правдолюбцев оказалось бы больше, но, с другой стороны, дрессировка Киселёва потребовала от немцев столько усилий, что с другими, по-видимому, предпочли не связываться.

Случайно к немцам попал бывший рабочий гаража Смоленского УНКВД Е. Л. Игнатюк. То была перспективная добыча.

Из показаний Е. Л. Игнатюка, 1903 г. р.:

«Когда я был в первый раз на допросе у начальника полиции Алферчика, он, обвинив меня в агитации против немецких властей, спросил, кем я работал в НКВД. Я ему ответил, что я работал в гараже Управления НКВД Смоленской области в качестве рабочего. А на том допросе он стал от меня добиваться, чтобы я ему дал показания о том, что я работал в Управлении НКВД не рабочим гаража, а шофёром.

Алферчик, не получив от меня нужных показаний, был сильно раздражён и вместе со свои адъютантом, которого он называл Жорж, завязали мне голову и рот какой-то тряпкой, сняли с меня брюки, положили на стол и начали бить резиновыми палками.

После того меня опять вызвали на допрос, и Алферчик требовал от меня, чтобы я дал ему ложные показания о том, что польских офицеров в Катынском лесу расстреляли органы НКВД в 1940 году, о чём мне, как шофёру, участвовавшему в перевозке польских офицеров в Катынский лес и присутствовавшему при их расстреле, известно. При моём согласии дать такие показания Алферчик обещал освободить меня из тюрьмы и устроить на работу в полицию, где мне будут созданы хорошие условия жизни, в противном же случае они меня расстреляют…»

Потом Игнатюка передали другому следователю, затем отправили в гестапо — но и с этим «свидетелем» тоже ничего не вышло. Немцы пытались получить такие же показания от бывшего помощника начальника смоленской тюрьмы Н. С. Каверзнева, бывшего работника той же тюрьмы В. Г. Ковалёва — с тем же результатом.

Как видим, со свидетелями у немцев не то чтобы плохо, а вообще никак. Пятеро из них либо умерли, либо куда-то пропали, а двое оставшихся, едва пришли советские, тут же от своих показаний отказались. Даже с учётом рассказов об НКВД, великом и ужасном, как-то не очень убедительно выглядит.

Странно, ведь в распоряжении оккупантов было достаточно коллаборационистов, сотрудничавших с ними по доброй воле, сочинивших и подмахнувших бы любые показания. Почему их не использовали? Что это — высокая честность или банальное разгильдяйство?

Впрочем… следствие вела ГФП, армейская структура, которая известно где видела ведомство пропаганды. А с учётом того, что в деле было, как мы увидим впоследствии, замешано ещё и РСХА, структура Гиммлера, которую военные любили, как обычно любят особистов… Кроме того, без пяти минут фронтовые офицеры (а с учётом партизан — фактически фронтовые) вовсе не горели желанием делать грязную работу для тыловых крыс из Берлина. Задание они вроде бы выполнили, но пупок не рвали. Русская пословица говорит по этому поводу: «Как-нибудь сделаешь, как-нибудь и выйдет».

Или всё же то была чистая любовь к правде?

Но, как бы то ни было, а свидетелей у немецкой стороны нет. Вся их версия держится только на актах экспертизы, к которым мы и перейдём.

Глава 3

Маленькие хитрости доктора Бутца

Вождь был мудрым эльфом, он сумел дожить до старости, ни разу не нарушив закон и не пойдя против совести. Это ведь так просто — надо всего лишь не проявлять излишнего любопытства…

Елена Прудникова. Там, за западным морем

Если основным документом в работе «комиссии Бурденко» являлась добротно сделанная справка НКВД-НКГБ, то немецкая тайная полевая полиция сработала поверхностно и халтурно. Основой немецкого «официального материала», кроме страстных придыханий ведомства пропаганды, стало «Сообщение о катынских раскопках» председателя немецкой комиссии по расследованию катынского расстрела доктора Герхарда Бутца. Этот видный судебно-медицинский эксперт, директор института судебной медицины и криминалистики Бреслауского университета, во время войны был начальником судебно-медицинской лаборатории группы армий «Центр» и главой «Специальной команды ОКВ по расследованию большевистских зверств и действий, нарушающих международное право»[16].

Итак, 28 февраля 1943 года Киселёв, как утверждается в документах ГФП, дал показания тайной полевой полиции. После чего немцы вдруг начинают проявлять фантастическую оперативность — уже 1 марта донесение направлено Бутцу, который тут же отправился на место.

Профессор Виленского университета и самый авторитетный в Польше специалист по судебной медицине доктор Сингалевич дал следующую характеристику д-ру Бутцу[17]: «Во-первых, в этой области он учёный европейского масштаба, а во-вторых, человек безусловно порядочный, который ни в коем случае не поставит свою подпись под фальшивой экспертизой».

Фальшивой эта экспертиза и не была, а просто… своеобразной. Во-первых, из неё явственно видно, как относился немецкий учёный к этой своей работе — с восторгом, который ему очень плохо удавалось скрыть. Только не надо думать о нём худо — восторг был чисто научного свойства и происходил от возможности заняться изучением совершенно нового вопроса, а именно процессов, происходящих в трупах в условиях массового захоронения. А то, что предмет исследования, как бы это сказать… — так у патологоанатомов работа такая. Академик Бурденко тоже писал о составленной им «коллекции черепов русских граждан». Более существенно то, что Бутцу не с чем было сравнивать свои наблюдения — тема-то новая! Чем он совершенно беззастенчиво пользовался, когда надо было увильнуть от конкретных заключений и ответственности за них.

Приведённое в немецком материале сообщение доктора Бутца, по сути, является кратким отчётом о научной работе с некоторыми описательно-криминалистическими моментами, к которым, в отличие от состояния трупов, автор относится без всякого интереса. Большая часть текста посвящена специфическим научным вещам, которые нам ни к чему и только окончательно портят аппетит. Соответственно, цитирование получится несколько отрывочным, но это не потому, что авторы, стремясь доказать свою точку зрения, выдёргивают фразы из контекста, а потому, что интересующие нас моменты подчас приходится вылавливать в потоке научной информации. Кто не верит, может пойти в ГАРФ, взять дело № 22 описи 114-й фонда Р-7021 и убедиться самолично.

А во-вторых, по-видимому, репутация д-ра Бутца в мировом научном сообществе была и вправду достаточно высока. И если Геббельсу надо было прикрыться его авторитетом, то надо ли Бутцу, чтобы им в своих делах прикрывался министр пропаганды? Достаточно с него и той явно пропагандистской «спецкоманды», которую доктор возглавляет. Так что он весьма старательно печётся о своей репутации. Как именно — мы увидим чуть позже.

Братское кладбище

Как пишет д-р Бутц в своём сообщении,

«…совместно с тайной полевой полицией я убедился с помощью пробных раскопок в правильности полученных свидетельских показаний русских жителей из соседних деревень. Вследствие промерзания почвы не могли быть начаты немедленно изоляция трупов и их исследование, представилось возможным спокойно приступить к приготовлениям к предстоящим работам…

Для защиты от влияния погоды во время работ был снесён с помощью русских граждан отапливаемый деревянный дом в ближайшей деревне и вновь построен вблизи массовых могил в Катынском лесу. Четыре проделанных в крыше окна обеспечили достаточное освещение сверху…»

Дальше идёт описание оборудования и список помощников, это нам не нужно… Существенно то, что Бутц получил задание 1 марта, а раскопки начались только 29-го.

Слабо верится, что этот весьма занятой человек так и торчал в лесу целый месяц. Наверняка дал указания, как подготовить рабочее место, оставил ассистента и уехал. Для того чтобы перенести и оборудовать готовый дом, тоже требовалось всего несколько дней, так что и ассистент, надо полагать, в зимнем русском лесу не задержался — зачем ему?

Молчаливо предполагается, что с 1 марта до 29 апреля в Козьих Горах царила тишина. Так ли это — доктор, естественно, не проверял.

Начнём с описания самого места раскопок. В этом вопросе немцам, в принципе, можно доверять, поскольку у них не было особых причин врать. Геббельс — он врёт, как дышит, но не доктор Бутц. У доктора — репутация.

Из сообщения д-ра Бутца о катынских раскопках:

«До 1 июня 1943 г. было исследовано 7 массовых могил, где лежали исключительно убитые военнослужащие бывшей польской армии. Эти могилы были расположены близко друг к другу в большом редком лесу, спадающем к юго-западу, и были усажены очень молодыми соснами.

Могила 1-я, по её форме обозначенная как L-могила, была наибольшей из всех массовых могил, до сих пор обнаруженных в Катыни. Своей длинной ножкой, больше 26 м, она простиралась в северо-восточном — юго-западном направлении, тогда как более короткая часть (16 м) была отклонена к северо-западу. В конце северо-западной ножки ширина могилы равнялась 5,5 м, тогда как юго-западный конец был шириной до 8 м. Площадь могилы равнялась приблизительно 252 кв. м.

Могила 2-я была расположена на расстоянии около 20 м, юго-восточнее L-могилы. Она простиралась в северо-западном — юго-восточном направлении, размерами 20 х 5 м, так что площадь могилы равнялась 100 кв. м.

Могила 3-я, находившаяся к юго-западу от 2-й могилы, размерами 3,5 х 6 м (21 кв. м).

Могилы 4-я и 5-я прилегали к могиле 3-й с юго-запада в спадающей местности, могила 4-я была тех же размеров, что и 3-я.

Могила 5-я, размером 3 х 4,5 м (13,5 кв. м площадью) замыкала могильное поле с юго-запада у болотистой низменности. При вскрытии этой могилы тотчас же выступили почвенные воды, наполнившие её до уровня 0,8 м ниже края. Следовательно, к моменту погребения должно было быть низкое стояние почвенных вод».

Безусловно, это так. Однако, проведя тщательнейшее исследование почвы, изучить сезонные колебания уровня грунтовых вод профессор почему-то забыл. И в самом деле, нельзя же объять необъятное! Впрочем, любой человек, хотя бы одно лето проживший на даче без водопровода, отлично знает, что самая низкая вода в колодцах стоит летом, в жару и вплоть до начала осенних дождей, а отнюдь не в марте или в апреле.

Но это всё впечатления дачников — а что скажет специалист? По этой теме нас согласился проконсультировать инженер-геолог из Москвы Иван Красин.

— Согласно описанию, грунт могилы — супесь (песчано-глинистая осадочная горная порода, содержащая 10–20 % глинистых частиц). Суглинок не даёт быстрого наполнения водой, а при водонасыщенном песке «почвенные воды» не выступали бы, а просто стояли там. Копать котлован в обводненной супеси крайне затруднительно (грунт плывёт, стенки обваливаются), до такой степени, что при неожиданной встрече с таким грунтом работы иногда прекращают и меняют проект.

Д-р Бутц предполагает, что захоронения производились при отсутствии вод. Из текста отчёта можно сделать вывод, что грунтовые воды совмещены с водами болотистой низменности, т. е. их режим зависит от режима наполнения — осушения болота. Наиболее низкое стояние вод называется меженью. В наших климатических условиях межени две: летняя и зимняя. Летняя — примерно с начала лета до начала (или первой недели) осенних дождей, зимняя — со второго месяца зимы до начала половодья (март для Смоленска). Весной 1940 года после начала половодья (т. е. с марта) и до начала лета болотистая низменность была обводнена. Лето 1941 года выдалось жаркое, вода в болоте стояла низко вплоть до начала осенних дождей (причём наиболее высокий уровень вод должен был подняться только к концу ноября).

— Следует ли из Ваших слов, что Вы исключаете возможность того, что могила № 5 была вырыта весной 1940 года и допускаете, что она могла быть вырыта в сентябре — октябре 1941-го?

— Да, я допускаю, что эта могила могла быть вырыта в сентябре-октябре 1941 года. Условия (низкое стояние грунтовых вод) для этого были. Что же касается весны 1940 года — то я бы ответил вопросом на вопрос. Допускает ли здравомыслящий человек, чтобы для рытья могилы в конкретном месте были проведены следующие работы: пробурить несколько скважин глубиной до 10 м, опустить в скважины обсадные трубы с фильтрами и оголовниками, засыпать фильтры гравием, установить насосы, пригнать перевозную электростанцию и запитать насосы, провести шланги от насосов к месту сброса воды, провести осушение, выкопать могилу и бросить туда трупы, зарыть могилу, убрать электростанцию, шланги, насосы, выдернуть обсадные трубы и фильтры, затампонировать скважины. И всё это вместо того, чтобы сместиться на несколько десятков метров вверх по склону и без всяких проблем выкопать там могилу.

Мы, конечно, знаем, что советский человек просто обожал героически преодолевать препятствия. Но чтобы до такой степени?!

Читаем дальше:

«К юго-востоку рядом с могилой 4-й были могилы 6-я и 7-я, размерами 4 х 12 м и 3,5 х 9 м — 48 и 32,5 кв. м площадью соответственно.

Площадь этих семи массовых могил равнялась 478 кв. м. Глубина отдельных массовых могил — от края могилы до дна — колебалась между 1,85–3,30 м. Наибольшая глубина — 3,30 м, установлена в средней части длинной ножки L-могилы. Неодинаковая глубина могил объясняется тем, что дно, как правило, представляло неровности и, прежде всего, дно в могилах 1, 5, 6, и 7, принимая во внимание преимущественно ступенеобразно спускающуюся местность в её юго-западных частях. Так, например, глубина могилы 6-й достигала в северо-восточной части 2,10 м, напротив в юго-западной — 1,74 м. Средняя глубина могил, измеренная от поверхности до дна, равнялась приблизительно 2,30 м. Отдельные могилы были, как правило, наполнены жертвами до глубины 1,50 м ниже поверхности земли.

Польская могила 8-я, обнаруженная 1 июня 1943 года к юго-западу (с той стороны) болотистой низменности, на расстоянии около 100 м от первого комплекса могил, также расположена внутри поверхностного песчаного холма; была вскрыта вначале только на протяжении 5,5 х 2,5 м. Эта пробная раскопка произведена в северо-западном направлении. Приблизительно на глубине 2 метров наткнулись на первые трупы. С северо-запада на дне могилы был короткий террасовидный уступ, отделявший построенное из молодых сосен отграничение, наподобие фашины, от штабеля трупов — находка, не наблюдавшаяся при исследовании могил 1–7. Какова была цель этого отграничения, увешанного и обёрнутого шинелями жертв, нельзя сказать пока ничего окончательного. Возможно, что речь идёт об опорном приспособлении, часто устраиваемом в песчаной почве во избежание обвалов при проведении шахт. Это отграничение нельзя сравнить с естественными поперечными перегородками в могиле 2-й, по которым можно заключить, судя по их симметричному расположению, числу и аналогичной ширине (1–1,40 м), что могилу копали и наполняли в три приёма, очевидно, в соответствии с текущими потребностями.

К северо-востоку от могильного поля (могил 1–7), по ту сторону дороги, ведущей в лес ко дворцу НКВД, и к юго-востоку от могилы 8-й в лесистой местности были проведены пробные раскопки, приведшие к обнаружению многочисленных русских могил; наличие их подтверждает повторно высказанное мнение, что район Катынского леса уже годами служил местом казни для Чека, ГПУ, ОГПУ и недавно НКВД.

3 июня 1943 года необходимо было пока прервать раскопки из санитарно-полицейских соображений, ввиду летней жары и большого скопления мух».

И снова эти загадочные «русские могилы», которые фиксировались, но не исследовались и д-ром Бутцем тоже. Почему-то добросовестность учёного куда-то девается, едва речь заходит об этих таинственных захоронениях.

Единственное упоминание об их вскрытии приводятся в… разделе исследования почвы и состоит из одного абзаца.

«Эти русские могилы, давностью в 15–20 лет, в Катынском лесу, являющемся старым местом казни русских со времени революции 1917 г., как уже упомянуто, были найдены при пробных раскопках, во многих местах массовых могил русских граждан. Две из этих русских могил были подробно исследованы для целей сравнения, они лежали к юго-западу от… болота на холме, на расстоянии около 120 м от могилы 1-й, почти на одной с ней высоте. Одна из этих могил была вскрыта до самого верхнего слоя трупов, другая до дна».

Вы что-нибудь понимаете? Каким образом можно изучать почерк НКВД, исследуя захоронения времён Гражданской войны? Впрочем, профессора просили изучать «русские могилы»? Не просили! А на нет, как известно, и суда нет.

Зато польские захоронения исследовались тщательно.

«Расположение трупов было общим и в каждой отдельной массовой могиле отнюдь не однородным. Высота слоя (пласта) трупов в каждой могиле также варьировала.

В могиле 5-й, ближайшей к болотистой низменности, после удаления самого верхнего слоя трупов, уже выступили почвенные воды, что сделало невозможным точно определить расположение и напластование покойных. Всё же потом можно было установить, что в этой могиле было всего три слоя трупов…»

Эксгумация

Далее следует описание производимых работ, названное в русском переводе «уборкой трупов», хотя правильнее было бы употребить слово «эксгумация».

Из сообщения д-ра Бутца о катынских раскопках:

«Уборка трупов производилась вначале немецким специально обученным персоналом при помощи русских граждан, позднее была передана состоящему в обществе польского Красного Креста доктору медицины Водзинскому (Краков) и проведена польским Красным Крестом под надзором полевой полиции и в теснейшем согласии с немецкими органами дознания и следствия».

Ну, это-то понятно. Доктор Бутц был защищён своей арийской кровью, видным положением в Рейхе и службой в вермахте, так что ребята доктора Геббельса зубами на него щёлкать могли, а всёрьез укусить слабо. А поляки были никто, звать их никак — что им оставалось, кроме «теснейшего согласия» с надзирающей над ними полевой полицией?

«Затруднения при уборке были различны. Например, когда необходимо было извлечь трупы из могилы 5-й из-под выступающих почвенных вод. С другой стороны, в нижних слоях, вследствие прогрессировавшего разложения, трупы были плотно спаяны друг с другом, так что разделение их плохо удавалось. Во всех случаях, где не было правильного расположения слоями, а трупы были перепутаны друг с другом, изъятие неповреждённых трупов уже заранее стояло под вопросом, т. к. конечности, как правило, проникали в другие слои и отделялись от тела уже при лёгком потягивании из-за лябильности от мацерации. Всё было направлено к тому; чтобы извлечение трупов производилось со всей мыслимой тщательностью, осторожностью и осмотрительностью, несмотря ни на что…

…Каждый отдельный труп после его изоляции поднимали на деревянные носилки, на них выносили из могилы и клали на поляне в стороне от могил. Каждый труп непосредственно вслед за уборкой отмечался текущим номером, причём круглая жестяная марка со штампом соответствующего номера по опознании прикреплялась к шинели или мундиру жертвы…

…Убедившись в характере одежды, её сохранности и в методике связывания при его наличии, обеспечивали сохранность орденов, почётных знаков, отчасти погонов, форменной пуговицы, опознавательного жетона, а также производили повторную проверку и опорожнение всех карманов. Полученный таким образом доказательный материал (документы), после первой информационной проверки и осмотра на месте, сохранялся в бумажных воронках для окончательного исследования и заключения. Воронки снабжались тем же номером, что и соответствующий труп. Работы по идентификации документов входили в обязанность тайной полевой полиции и К. T. J. В других случаях… необходимые исследования были произведены под моим руководством».

Обратите внимание: доктор особо оговаривает, что документами он не занимался, его область — медицинская экспертиза. Занимались документами ГФП, которая вела всё дело, и некая малопонятная К. T. J. — оказавшаяся при ближайшем рассмотрении очень любопытной конторой[18].

Судя по всему, доктор имеет в виду Kriminaltechnisches Institut der Sicherheitspolizei (KTI[19]), в русском переводе «Институт криминалистики полиции безопасности». Его создал в апреле 1938 года инженер-химик и по совместительству функционер НСДАП Вальтер Хесс. Напомним, что немецкая криминальная полиция являлась V Управлением РСХА, или Главного управления имперской безопасности — по существу, эсэсовской структуры и, соответственно, тоже замыкалась на СС.

Очень специфичной конторой был этот институт. Именно он занимался «техническим обеспечением действий айнзатцкоманд» на оккупированных территориях — то есть отработкой методов массового уничтожения людей. Известно, что он проводил сравнительный анализ эффективности использования взрывчатки и газов, в том числе «Циклона Б», устраивая при этом опыты на людях. Он же устраивал испытания отравляющих и разрывных снарядов на заключённых концлагерей.

Согласно простой логике, институт должен был заниматься как криптографией, так и изготовлением фальшивых документов, а уж в каком качестве его представители присутствовали в Катыни… Но едва ли этот институт, от которого за версту несёт «чёрным орденом» СС, удовлетворился ролью эксперта — для служебных целей в Рейхе существовали менее навороченные организации.

Впрочем, доктор Бутц сам сказал, что документами не занимался. Его дело — медицинская экспертиза.

«В преобладающем большинстве случаев огнестрельных повреждений они тут же проверялись путём… вскрытия черепа и записывались. Если по ходу этих исследований или вообще на трупе обнаруживались особые данные, то тут же производилось полное исследование трупа.

По окончании описанного хода исследования каждый труп в отдельности относился обратно на деревянных носилках для нового погребения. Все извлечённые из 7 могил трупы, кроме обоих бригадных генералов Богатыревича и Сморавинского, похороненных в отдельных могилах, были похоронены по правилам во вновь вырытых массовых могилах к северо-западу от первоначального могильного поля. Наконец, изъятые из могилы 8 для исследования 13 трупов польских военнослужащих после проверки, вскрытия и обеспечения необходимого доказательного материала покамест были захоронены опять в первоначальной могиле».

То есть, надо понимать, «польских могил» в Козьих Горах стало больше — в дополнение в старым появились новые. И, кстати, что понимается под словами «похоронены по правилам»? В гробах? Или ксендза привели?

«Все трупы из могил 1–7 были в зимней одежде, в частности в шинелях, меховых и кожаных куртках, а также фуражках и шалях. Напротив того, только два трупа из вскрытых 1 июня 1943 г. польской могилы 8 были в шинелях без нижней тёплой одежды, остальные — в летнем обмундировании (между прочим, в офицерских кителях).

Эта бросавшаяся в глаза находка позволила заключить, что существовала известная разница во временах года, когда приговоры приводились в исполнение. Это подтвердилось обнаружением среди документов жертв многочисленных газет и их частей, напечатанных на русском и польском языках. В то время как газеты, извлечённые из могил 1–7, относились к марту месяцу до середины апреля 1940 г., газеты из могилы 8-й — к концу апреля или началу мая 1940 г. В качестве вещественных доказательств фигурировали части выходившей на польском языке газеты „Голос Советов“ от 26 и 28 апреля 1940 г. (Киев) с передовой статьёй „Лозунги к 1 мая“, равно и русские газеты от 1 мая и 6 мая 1940 г.

Достоверно характерной для бывшей польской армии была форменная одежда вырытых трупов, судя по изображению на пуговицах (польский орёл или якорь), по знакам различия, орденам, почётным знакам, обозначению полка или рода оружия, по форме сапог (офицерские сапоги с высокими носками), по полевым фуражкам офицерского и рядового состава, по портупеям и наплечным ремням, по флягам и алюминиевым кружкам, по меткам на белье. Особое историческое значение должен иметь тот факт, что в числе жертв насчитывались многие из 1-го кавалерийского полка Иосифа Пилсудского…

На форменной одежде убитых офицеров были также польские высшие знаки отличия за храбрость, так, например, орден „virtuti militari“… равноценный немецкому рыцарскому кресту… польский крест за военные заслуги, крест за мужество и т. д.

Форменная одежда сплошь представлялась хорошо сидящей, соответствующей всем размерам тела, частично с личными монограммами на предметах обмундирования; сапоги были впору, все пуговицы верхнего и нижнего обмундирования были застёгнуты, подтяжки и пояса в порядке. За исключением некоторых случаев, обнаруживших наличие колотых повреждений, всё остальное обмундирование было в сохранности и не представляло никаких следов борьбы.

Отсюда вытекает полная уверенность в том, что жертвы были зарыты в своей первоначальной форменной одежде, в которой они были в плену и до самой смерти, и лежали неприкосновенно до вскрытия могил.

Таким образом, распространённое противником мнение, что дело идёт о трупах, только впоследствии одетых в форму польских офицеров, является беспредметным и бесспорно опровергается объективными данными…

На трупах не было ни часов, ни колец, хотя часы должны были быть, судя по точным указаниям времени в записях в различных дневниках до последних дней и часов. На одном трупе было найдено в укромном месте ценное кольцо со смарагдом, на немногих других — изделия из благородных металлов (между прочим, серебряные портсигары), также в укромных местах. Так как иным расследованием в Орле доказано, что НКВД отбирал у своих арестованных соотечественников наряду с предметами повседневного обихода и ценные вещи (ручные часы и т. д.) в обмен на квитанцию, то следует считаться с подобными же методами обращения и при ограблении катынских жертв (следует ли из этого, что немцы оставляли ценные вещи в распоряжении своих заключённых и военнопленных? — Авт.). Напротив, многочисленные золотые зубные протезы не были удалены. На многих трупах — во всяком случае, под нательным бельём — были ценные амулеты, золотые цепочки и т. д.

Убитые имели при себе, как правило, наряду с мелкими суммами разменной монеты (польские банкноты, твёрдую валюту преимущественно польского, русского, между прочим французского, бельгийского, немецкого происхождения) и более крупные денежные купюры в связках, чуть истёртых, сложенных польских банкнотов… В этой связи имеет значение то обстоятельство, что эти банкноты в России не имели хождения и уже с 1 марта 1940 г. потеряли свою ценность на территории генерал-губернаторства, и признавались в качестве платёжного средства поляков только лишь за границей (между прочим, в Швейцарии, Румынии, Франции), так как золотое обеспечение бывшей польской валюты было сдано на хранение во Францию и в Англию.

Нередко у жертв бывали найдены ручной резьбы табакерки, частью ещё наполненные, портсигары, мундштуки, на которых наряду с вырезанной монограммой указаны год „1939“ или „1940“, название „Козельск“, т. е. лагеря для пленных…

Обнаруженные при трупах документы (удостоверения личности, но не военные паспорта, дневники, письма, открытки, календари, фотоснимки, рисунки) являются ценнейшим средством для установления фамилии, возраста, рода занятий, положения, происхождения и семейного положения отдельных жертв. Имеющие важное значение для воспроизведения картины происшедшего, в своём роде потрясающие записи в дневниках — красноречивые свидетели действий НКВД. Письма и открытки близких из Верхней Силезии, генерал-губернаторства и из района русских интересов в Польше к востоку от Буга относятся, судя по немецким и русским почтовым штемпелям, по времени от осени 1939 года до марта — апреля 1940 года и замыкают круг криминалистических сведений о моменте катынского происшествия (весна 1940 г.)».

И снова акцент на документах — что именно с их помощью устанавливалось время расстрела, именно они были решающим фактором. По идее, сейчас д-р Бутц должен бы снова оговорить, что он не занимается документами — и точно, вот оно!

«Хотя в мою задачу и не входила идентификация и оценка огромного количества документов в целом, в необходимых случаях мои исследования простирались и на эту область. Находились ли документы в бумажниках или лежали кучей в карманах обмундирования, во всяком случае материал был плотно склеен, большей частью с корками по краям… Ввиду этого, как правило, не удавалось отделять листки друг от друга механическим способом без повреждения…»

То есть учёные готовят поле для работы, а саму работу проводят ГФП и KTJ. Мы поняли…

Дальше идёт подробное описание методов разделения листочков, затем список находок у некоторых убитых. И вот снова:

«Найденные многочисленные письма в связи с датами газет не оставляют никаких сомнений в том, что казни польских офицеров после их эвакуации из тюрем в Козельске в Катынский лес происходили весной 1940 г. Эти данные совпадают с тем, что близкие польских офицеров, поддерживавшие с ними регулярную переписку, не получали от них никаких вестей с весны 1940 г».

О том, что этих близких разыскивали и опрашивали, не сказано ни слова, равно как не приведено ни одного примера. Кто это делал, как именно, с каким количеством людей говорили, их имена?

А ведь это интереснейший вопрос!

«До перерыва в исследованиях 3 июня 1943 г. было извлечено из массовых могил и вновь похоронено всего 4143 жертвы. Проведённые с величайшей тщательностью работы по идентификации… дали возможность установить личности 2815 жертв (т. е. 67,9 %)».

Кстати, какой процент покойных был исследован до прекращения работ, не сказано даже приблизительно. А надо бы — ведь немецкие оценки гуляют от 10 до 12 тысяч, кому их и откорректировать, если не ведущему судебному медику группы «Центр»?

Но — не сделано!

«Среди убитых, личность которых установлена, 2 бригадных генерала, 12 полковников, 50 подполковников, 165 майоров, 440 капитанов, 552 старших лейтенанта, 960 лейтенантов, 101 офицер, ранг которых точно не установлен, 406 других состоящих в польской армии… 146 врачей, в том числе домашний врач маршала Пилсудского доктор Калицинский, 10 ветеринаров и одно лицо из полевого духовенства».

То есть пассаж из вступительной части: «среди остальных жертв — целый ряд лиц духовного звания» — содержит в себе некоторое преувеличение. Весьма, кстати, характерный случай для министерства пропаганды Рейха.

К вопросу об «опытной руке»

Из сообщения д-ра Бутца о катынских раскопках:

«Ни при микроскопическом исследовании, ни при микроскопическом контроле не доказано заболеваний, могущих объяснить наступление смерти. Без исключения причиной смерти был выстрел в затылок… Многократно отмечались выстрелы в упор… В отдельных случаях наблюдались два выстрела в затылок. Только в двух случаях отмечалось три выстрела в затылок. В одном случае, кроме выстрела в упор в затылок, наблюдался ещё выстрел в упор в висок.

Из этого следует, что почти без исключения достаточно было выстрела в затылок, чтобы покончить с жертвой, что служит указанием на действия опытной руки…»

Впрочем, странно было бы в этом сомневаться. После нескольких десятков убийств руку набьёт даже новичок, тем более что технология расстрела была предельно проста: прижал пистолет к затылку жертвы и нажал на курок.

«Поразительная однородность локализации входного огнестрельного отверстия в одной вполне ограниченной области затылка, направления огнестрельного канала и тем самым положения выходного отверстия у жертв, принимая во внимание огромное число казнённых посредством выстрела в затылок, с самого начала не оставляет никакого сомнения в том, что расстрелы проводились планомерно, сериями, опытной рукой.

Найденные у края L-могилы патронные гильзы указывают на то, что жертвы были расстреляны, по всей вероятности, преимущественно вне могил.

Что касается часто задаваемого вопроса, особенно со стороны иностранцев, могли ли быть пленные расстреляны и в самой могиле, в стоячем или лежачем положении, с обращённой к земле головой… в одном случае жертва была убита выстрелом в затылок, лёжа ничком в могиле… В стенках могилы, несмотря на дополнительную проверку, нигде не было найдено входных огнестрельных отверстий.

Поэтому нельзя доказать, что исполнение приговоров имело место в самих могилах в стоячем положении…

Также не найдено указаний на расстрелы жертв из пулемёта или пистолета-пулемёта.

Остаётся ещё проверить, получили ли жертвы выстрелы в затылок стоя или на коленях, а если стоя, то при нормально поднятой или в опущенном положении головой… Огнестрельный канал даёт указания на то, что оружие при выстреле в затылок должно было быть приставлено косо сзади снизу. Таким образом и прежде всего, принимая во внимание положение выходного отверстия, уже заранее кажется невероятным, что жертвы могли быть расстреляны в коленопреклоненном положении с опущенной головой.

Если восстановить ход выстрела по входному и выходному отверстиям, то оказывается, что направление выстрела — сзади наперёд под углом в 45° при вертикальном положении головы. Вернее всего заключить, что жертвы получили выстрел в затылок стоя, в нормальном или чуть наклонённом положении головы. Падения назад или в стороны после выстрела можно было избежать, придерживая жертву за оба плеча…»

То есть почерк из исследований д-ра Бутца встаёт вполне характерный: двое держат приговорённого за плечи, третий стреляет в упор в затылок через воротник шинели — последнее для того, чтобы не замараться кровью. Вроде бы никем не описано, какой способ применяли при казнях чекисты — они не любили фотографироваться за такой работой. А вот немцы — любили, и существует даже никем не оспариваемая фотография, на которой два немца приставили пистолеты к затылку стоящего на коленях советского военнопленного.

Насчёт «опытной руки» и того, что подобный способ казни характерен для НКВД, немцы заявили практически сразу, и ещё до освобождения Смоленска академик Бурденко написал Молотову следующее письмо:

«Читая сообщения немецкого правительства о расстреле в Катынском лесу польских офицеров и заключение „международной комиссии“, я тщательно изучил текст. Несмотря на широковещательное заглавие сообщения — „Виновники, изобличённые судебно-медицинскими экспертами“, немцы приводят довольно своеобразную аргументацию о виновности советских органов — это, главным образом, способ расстрела.

Я, в бытность мою в Орле как член правительственной комиссии, раскопал почти 1000 трупов и нашёл, что 200 расстрелянных советских граждан имеют те же самые ранения, что и польские офицеры.

Достаточно тщательно сопоставить описания немецких протоколов и протоколы наших вскрытий, чтобы убедиться в тождестве способа и обнаружить „умелую руку“ (дальше идёт сравнительная таблица „катынского“ (немецкого) и „орловского“ (советского) протоколов. — Авт.).

Осмотр черепов расстрелянных немцами показывает тождество методов убийства в Орле и в Катынском лесу. Говоря словами протокола немецких „специалистов“, исследовавших трупы в Катынском лесу, — орловские жертвы убиты „выстрелом в затылок… выстрел проходит глубоко в затылок и идёт в затылочную кость… пуля калибра ниже 8 миллиметров… при неизменно повторяющейся локализации выстрела, причём направление пути выстрела повсюду одинаково и представляет лишь небольшие отклонения“.

Слова и термины немецких экспертов вполне приложимы и в отношении немецких орловских жертв — „удивительное однообразие ранений и локализация выстрела в очень ограниченной части затылочной кости позволяет заключить, что выстрел производился умелой рукой“.

Таким образом, установленное тождество „метода“ убийств в Орле и убийств в Катынском лесу является знаменательным и даёт несомненное доказательство, что „умелая рука“ была одна и та же и обличает немцев как виновников Катынской трагедии.

В надежде скоро иметь возможность поехать в окрестности Смоленска и иметь возможность вновь вырыть трупы польских офицеров, я составил коллекцию из 25 черепов казнённых немцами русских граждан для установления несомненного тождества ран и, в случае нужды, предварительно предъявить их представителям наших союзников…»

Из акта патологоанатамической экспертизы трупов, найденных в урочище «Курган» Орловского района Орловской области. 19 августа 1943 г.

«При осмотре трупов в 95 случаях обнаружены огнестрельные ранения. Эти ранения распределяются следующим образом: череп — 79, шея — 15, грудь — 1. Ранения в череп в 77 случаях были сквозными и в 2 случаях — слепыми. В большинстве случаев ранения были одиночными, в 2-х случаях — двойными и в 1 случае — множественными (5 входных отверстий).

Во всех случаях, кроме двух, входные отверстия располагались в области затылочной кости, выше или ниже наружного затылочного бугра, выходные отверстия находились в лобнолицевых отделах черепа.

В 15 случаях ранений в области шеи входные отверстия были найдены в шейном отделе позвоночника (на уровне 1–4-го шейных позвонков); выходные же — на костях черепной крышки или лицевого скелета…

…Описанные ранения являются типичными и для чаще всего применяемых немцами расстрелов в затылок, что также подтверждается наличием трещин на костях черепа и расхождением отдельных черепных швов — вследствие того, что подобные расстрелы производятся с близкого расстояния или почти в упор. Повреждения причинены автоматически оружием с диаметром пули около 0,8 см».

Это и на самом деле так — протокол почти дословно повторяет отчёт д-ра Бутца.

13 января 1943 года на заседании СК академик Бурденко говорил:

«В Орле, проводя расследование, один свидетель мне рассказал, как немцы клали на землю советских граждан и стреляли из револьвера в затылок, они моментально умирали. При раскрытии их могил я убедился, что это показание правильно, и обратил внимание на входные и выходные отверстия в области лба. Случайно в Орле оказался один гражданин, у которого я нашёл в архиве разные газеты. Среди этих газет я обнаружил протокол немецкой комиссии о работе в Катынском лесу. И когда я прочитал этот протокол и сравнил его с материалом Чрезвычайной Государственной Комиссии, то я убедился, что и жертвы Катынского леса были умерщвлены такими же способами. После этого я решил протокол не показывать никому и заставил наших патологоанатомов при вскрытиях трупов жертв немецко-фашистских захватчиков сосредоточить внимание на ранениях. И они описали метод расстрела, не зная текста немецкого протокола, буквально слово в слово. Я из этого сделал вывод, что расстрел был произведён немцами. И одна вещь, которая меня смущала — это то, что польские офицеры имели связанные руки, а в Орле и в Смоленске не было обнаружено связанных руку трупов. По счастливой случайности, „Красная звезда“ в одном из номеров опубликовала немецкие фото, найденные у немецкого военнослужащего, на которых видно, что советских граждан расстреливали со связанными руками… Кроме того, у меня есть данные об убийстве психических больных в Воронеже в количестве 700 человек. Психические больные были уничтожены в течение 5 часов таким же методом».

Немцы обнаруживали большое разнообразие способов казни, но это легко объяснимо. Едва освоившись на оккупированной территории, они старались поручить массовое уничтожение советских людей карательным отрядам, составленным из местных жителей, особенно из националистически настроенных представителей нацменьшинств. Давно и много рассказывалось про зверства украинских националистов над евреями, менее известно, что именно украинские отряды устраивали белорусские гари — уничтожение деревень вместе с жителями. В Ленинградской области печальную известность снискали карательные отряды, составленные из эстонцев и финнов, по некоторым данным, к уничтожению населения здесь приложили руку даже голландцы. Во многом именно это было причиной большого разнобоя в способах казни — расстреливали из пулемётов, автоматов, винтовок на расстоянии или из пистолетов в упор, иногда жертвы раздевали перед смертью, иногда — нет, в одних случаях раненых добивали, в других — закапывали живыми. Но всё это относится к более позднему времени. Летом и осенью 1941 года карательные отряды из местных жителей ещё не были сформированы — по крайней мере, в Белоруссии и на северо-западе РСФСР, и расстрелы производили зондер- и айнзатцкоманды.

Это были весьма специфические подразделения, двигавшиеся вместе с армией, но ей не подчинявшиеся. После начала Великой Отечественной войны в находившихся под армейской юрисдикцией районах СССР были образованы оперативные области во главе с высшими руководителями СС и полиции, подчинявшимися лично рейхсфюреру СС Гиммлеру. В их подчинении находились такие структуры, как полиция безопасности, охранная полиция и командиры специальных подвижных подразделений — айнзатцгрупп, которым, в свою очередь, подчинялись зондеркоманды, действовавшие на фронте, и айнзатцкоманды в армейском тылу.

Задачей этих структур была полная зачистка территории: захват зданий партийных и административных органов, учреждений РККА и НКВД, где могли находиться архивы и секретные документы; розыск, арест и ликвидация советских и партийных работников, командиров и комиссаров РККА, евреев; выявление коммунистов и подпольщиков, борьба с любыми враждебными проявлениями, информирование вышестоящих органов об обстановке на местах. В районе Смоленска летом — осенью 1941 года действовала айнзатцгруппа «В». Хотя это совершенно не означает, что расстрелами не могли заниматься ещё какие-то структуры, в том числе и маскирующиеся под обычные части вермахта. Впрочем, и полк связи вполне мог принимать на доставшейся ему даче НКВД расстрельщиков из айнзанткоманд.

Чекисты, судя по расследованию в Куропатах, применяли сходный способ — оно и неудивительно, это вариант самый надёжный и, кстати, самый безболезненный для жертвы. Кто не верит — пусть перечитает одну из любимых книг советской молодёжи под названием «Овод»…

Из рассказа М. И Дэвидсона, бывшего шофера гаража НКВД. 1990-е годы:

«Когда мы въехали в лес, я увидел большую прямоугольную яму. По ширине она была примерно как длина вашей комнаты, а по длине раза в два больше. Я остановил машину, сижу в кабине. Мне сказали включить свет, так как время было ночное. Я включил свет и увидел, что сзади, из кузова, выводят людей. Часть из них уже сидела по краям ямы, ноги свешивались вниз, а руки были связаны за спиной. Когда полностью края ямы были заполнены людьми, их начали расстреливать.

Расстреливал только один работник комендатуры, стрелял из пистолета в затылок, и люди падали в яму. Когда все были убиты, он сам прыгнул в яму и стал втаптывать людей, я слышал хруст костей…

На место расстрела, кроме моего, приехал ещё один грузовик. В нём, видимо, также были люди. Всего расстреляли тогда более 20 человек, в моей машине столько вместиться не могло…

Место, где расстреляли людей, было без ограждения… Во время расстрела никаких процессуальных форм не соблюдалось. Никто с этими людьми не разговаривал, никаких вопросов им не задавал. По моим подсчётам, это происходило где-то в конце 1934-го — начале 1935 года, но после смерти Кирова. Полагаю, что эти люди расстреляны в связи с убийством Кирова…»

…Так что по этому пункту мы имеем нулевой результат — как немцы, так и чекисты применяли именно этот способ.

Главный вопрос

Вы видели следы автомашины на мокрой земле, вам сообщили, в какое время прошла гроза, и вы установили время наступления смерти в основном по этим факторам. А теперь, когда вас вызвали для дачи показаний, вы пытаетесь как-то обосновать своё заключение, основанное на посторонней информации, подкрепляя его профессиональным жаргоном.

Эрл Стенли Гарднер. Тень стройной женщины

И вот наконец д-р Бутц дошёл до собственно научных вопросов, главный из которых, со всех точек зрения — определение того, сколько времени пролежали трупы в земле. Это область его научных интересов, и тут он невыносимо подробен, а отчёт принимает вид лекции, где популярно и со многими примерами рассказывается, что происходит с мёртвым телом вообще и в данном конкретном случае массового захоронения — то есть в условиях большого давления и нехватки кислорода. Мы полагаем, что от большинства подробностей как авторов, так и читателей можно избавить без малейшего ущерба для дела, поэтому из всей массы информации будем выбирать только то, что касается непосредственно нашего вопроса. Первый факт, о котором можно подозревать, но который, вообще-то, не широко известен — это то, что состояние трупа после смерти не является чем-то единообразным.

«Различие гниения по существу зависит от внешних и внутренних (в самом трупе лежащих) условий. Внешние условия суть: воздух, влажность, теплота; внутренние — возраст, свойства тела и рода смерти. При обычном погребении явления разложения замедляются между прочим и под влиянием прохладной могилы… В зависимости от рода почвы, её проветривания, условий влажности, а также глубины могилы, промежуток времени, в течение которого труп разлагается, очень различен…

Если доступ воздуха к трупу очень затруднён или быстро и полностью удалена вода из трупа, то химические процессы прекращаются. Развиваются модифицированные продукты, в первом случае жировоск, в последнем наступает мумификация.

Какого же рода трупные явления представляли жертвы катынского убийства? Если бросить ретроспективный взгляд на состояние, которое представляли с большой последовательностью тысячи эксгумированных трупов, то надо сказать, что, смотря по обстоятельствам, они были в стадии более или менее развитого образования жировоска. Выражение „трупный воск“ (или также „жировоск“) обозначает продукт постепенного превращения нормального жира в организме в массу, внешне имеющую свойства жира или воска…

…Решающее значение имеет определение давности смерти по трупным явлениям и другим судебно-медицинским, естественнонаучным и криминалистическим данным.

Что касается „трупных явлений“, то, как уже сказано, подавляющее большинство трупов было в состоянии омыления, в зависимости от условий окружающей среды.

Нельзя дать точных указаний на период времени, в течение которого могли произойти вышеописанные, единственные в своём роде процессы превращения, принимая во внимание единичность известных до сих пор случаев, особенно отсутствие научных исследований такого рода массовых могил, где трупы были бы как бы скованы в массивный блок. В существующих до настоящего времени публикациях по гражданской и военной судебной медицине дело идёт повсюду об единичных трупах».

Отметив таким образом, что научной базы для исследования не существует, профессор приводит соответствующие теме отдельные изыскания и делает вывод, исходя от работ одного-единственного своего коллеги — профессора Орсоса из Будапешта, и одного-единственного показателя — специфических изменений мозга, открытых профессором и имевших место у нескольких трупов в польских могилах. Какого именно количества — непонятно, поскольку он называет один-единственный случай, а затем прибавляет к нему магическую формулировку «и другие», не уточняя, сколько их, этих «других». Как мы увидим впоследствии, такой финт он применяет постоянно.

Конечно, всё очень по-учёному и впечатляет — если не знать, что основным критерием результата в нормальной (не гуманитарной) науке считается воспроизводимость, а тут о ней речи нет, поскольку массовых могил такой величины никто из немцев ещё не исследовал, а русские едва ли стали бы делиться с доктором Орсосом своими данными. Да и климат и почва под Смоленском тоже, естественно, были не такими, как в Венгрии. Более того, в одном из комментариев к работам о Катыни мелькнула информация, что метод профессора Орсоса, за спину которого прячется Бутц в данном случае, в дальнейшем не подтвердился.

Впрочем, некоторые свидетельские показания советского расследования дают основания полагать, что в могилах могли оказаться и более старые трупы, а уж подсунуть именно их профессору для исследования — дело техники. Ловкость рук — и никаких сделок с совестью!

«Таким образом, чисто научные положения указывают на то, что трупы были зарыты уже годами, про крайней мере уже в течение трёх лет („научные положения“ — то самое единственное исследование венгерского учёного, мягко переведённое во множественное число. — Авт.)»

Впрочем, сделав такой вывод, д-р Бутц тут же даёт задний ход.

«Так как трупные изменения зависят в высокой степени от положения, рода, состава и свойств почвы, а также от вида её увлажнения, то пока ещё нельзя точно высказаться о продолжительности пребывания трупов в земле, в особенности за отсутствием возможности сравнения, как и всегда, при оценке подлежащего исследованию комплекса. Особенно при решении вопроса о давности смерти, необходимо принять во внимание и обстоятельства дела. В этой связи возобновляется значение найденных при трупах документов и газет, главным образом постольку, поскольку из их дат неопровержимо оказывается моментом казни весна 1940 г.».

Оценили, как изящно доктор сделал вывод и одновременно ушёл от ответственности за него? В своей области он вроде бы заявил, что трупы пролежали в земле более трёх лет — и тут же мягко извинился, мол, наука ничего определённого по этому поводу сказать не может, и перевёл стрелки на даты документов, исследованием которых, как он дважды подчеркнул, он не занимался…

Ёлочки, сосёночки зелёные, колючие…

Есть, кроме документов, и ещё косвенные данные, позволяющие уточнить, когда было совершено убийство. Например, состояние оказавшихся в могиле предметов и т. п.

«Не удались попытки получить указания на длительность пребывания трупов в могиле, судя по степени и виду коррозии металлических предметов (пуговицы, знаки различия, фляги, опознавательные жетоны и т. д.). Полученные результаты нельзя было классифицировать вследствие их многогранности. Так, например, у одного и того же трупа поверхность алюминиевой фляги была совершенно не изменена, а сюда же относящийся опознавательный жетон был глубоко изъеден… что очевидно стоит в связи с относительным расположением этих предметов».

Трудно поверить, что эксперты-металловеды не могли решить эту головоломку — простой анализ состава металла дал бы исчерпывающую картину. Однако не соизволили. Зато много внимания немецкие эксперты уделили занимательному естествознанию.

«В противоположность этому, точным вспомогательным указанием служило то, что посаженные только лишь для маскировки на уравненных массовых могилах молодые сосновые деревца представляли собой лесные насаждения, по крайней мере, пятилетней давности, только плохо развившиеся на плохой почве и в тени старых сосен. При микроскопическом исследовании поперечного среза этих стволиков видны были равномерно развитые три наружные годовые круга. Между ними и сердцевиной во всех случаях отмечалось наличие тёмной пограничной линии, позволявшей заключить, что деревья были пересажены три года назад. Так как соответствующие методы маскировки применялись и на гораздо более старых могилах в Катынском лесу, где лежали расстрелянные русские (посадка молодых берёзовых насаждений, втыкание спиленных и искусственно заострённых сосен в землю), то можно было тут же распознать принцип, устранявший всякое сомнение в моменте казни польских офицеров и одновременно указывавший на тех же виновников, что и в случае более старых русских могил в Катынском лесу…»

Неужели профессор является ещё и специалистом по годовым кольцам — или этим, единственным более-менее определённым вопросом, занимался тоже не он? Ищем, ищем… о, есть! Правда, не в этом документе, а в следующем — в протоколе международной комиссии:

«Деревца: на взгляд членов комиссии и по словам привлечённого в качестве эксперта учёного-лесовода фон Герфф, дело идёт о сосновых растениях…» и т. д.

Д-р Бутц не оговаривает специально, что изучением деревьев он не занимается — и так ясно, он ведь патологоанатом, а не лесовод. Естественно, проверить эти наблюдения «комиссия Бурденко» уже не могла, поскольку при раскопках молодые деревца были вырваны и нашли применение в печках и кострах. Но все необходимые сведения можно взять из приведённого отрывка.

Первый пункт: совершенно очаровательная вариация на тему «болел в детстве», призванная скрыть тот факт, что фальсификаторы в очередной раз крупно лопухнулись — не сообразили, что весной 1940 года чекисты должны были посадить не сосновые семечки, а деревца, которые как минимум есть за что ухватить. Вот и пришлось выкручиваться, объяснять, что деревца, мол, на самом деле старше, а виноваты «тёмный лес до небес» да скудный песок. Хотя на самом деле сосновый лес — светлый, молодняк там от недостатка света не страдает. Тем более могила была вырыта на поляне — какие там могут быть старые сосны? Поляна — это по определению место, свободное от деревьев. Что же касается почвы… то, глядя на роскошные сосны, растущие по берегам озёр в Ленинградской области, совершенно невозможно понять, чем здешний песок лучше смоленского.

Пункт второй: годовые кольца. Если малый рост сосенок ещё можно было как-то объяснить, то что делать с кольцами, которых оказалось только три? Пришлось использовать «пограничную линию». Но если оная свидетельствует о том, что деревца были пересажены, то внутри неё тоже должны находиться кольца. Об этом речи нет, в сообщении сказано совершенно определённо: три годовых кольца и тёмная линия, отделяющая их от сердцевины. Куда ещё как минимум два кольца делись?

Более того, любезно согласившаяся нас проконсультировать кандидат биологических наук Татьяна Фёдорова, старший преподаватель кафедры высших растений биологического факультета МГУ, обратила наше внимание ещё на один нюанс. Дело в том, что определить на глаз возраст дерева невозможно, да и едва ли те, кто их там сажал, были так уж сильно этим озабочены. Если деревца брали из окружающего леса (как, вне всякого сомнения, поступили бы чекисты, закончившие «работу» в мае), то они непременно должны были оказаться разновозрастными и к 1943 году насчитывать от четырёх до шести, семи, а то и восьми лет. Между тем экспертам почему-то, как по заказу, попадались именно трёхлетние деревца. В связи с этим Татьяна Анатольевна сделала интересное предположение: саженцы были взяты из какого-то питомника. Зачем понадобилось чекистам гонять машину в питомник, совершенно непонятно. Или в окрестном лесу мало сосновых сеянцев? Да их там сотни!

А вот если расстрел производили и следы прятали немцы — то сразу всё становится на свои места. Они могли посадить деревца либо сразу после расстрела, осенью 1941 года, либо в марте 1943-го. Однако деревья можно пересаживать только весной — иначе не приживутся. То есть их однозначно не сажали осенью 1941 года — они попросту не дожили бы до весны 1943-го. Остаётся время с 1 по 29 марта 1943 года, до начала официальных раскопок. В это время, согласно воспоминаниям, в лесу ещё лежал снег, и немцев совершенно не тянуло на такой экстрим — разыскивать под слежавшимися сугробами мелкие сосны. Куда проще было привезти их из какого-нибудь питомника — что и сделали. При этом, не подумав, заказали трёхлетние саженцы — так что потом экспертизе пришлось изворачиваться.

И наконец, пункт третий, весьма и весьма удивительный, а именно — применение для маскировки спиленных и воткнутых в землю деревьев. Любому хотя бы изредка бывающему в лесу человеку ясно, что это маскировка всего лишь на неделю-другую, а потом — наоборот, демаскировка, поскольку хвоя или листва высыхает, и первая же попытка срубить сухое деревце на дрова раскрывает весь замысел. Те, кто втыкал деревья в землю, естественно, это прекрасно знали, ибо жителей пустыни среди них не было. И вот вопрос: кому и зачем могло понадобиться маскировать место расстрелов на такой короткий срок?

На поверхности лежит только один ответ: если единовременно проводилась большая кампания массовых расстрелов, то имело смысл замаскировать прежние могилы, чтобы следующие партии обречённых не догадались, куда и зачем их ведут. Конечно, с женщинами и детьми можно было не церемониться, но мужчины могли создать палачам немало проблем. Потом деревца высохнут, но дело уже будет сделано.

Последние массовые расстрелы в СССР имели место в 1938 году. И даже если они и вправду проводились в Козьих Горах, то потом доступ в лес был открыт (немецкие свидетельские показания по этой части не выдерживают не то что критики, но даже лёгкого прикосновения), а значит, эти ёлки-палки неминуемо бы из земли вытащили, если не чекисты для ликвидации демаскировки, то население на дрова. Так что «русские могилы» (если они и вправду существовали) никак не могли быть созданы до войны. А вот после её начала — легко! Созданием и наполнением «русских могил» немцы активно занимались в Смоленской области все два года оккупации.

Ещё один биологический фактор — обитатели леса, интересующиеся трупами в качестве пищи, в первую очередь насекомые.

«Нигде на трупах или на их одежде не было следов насекомых, которые могли бы относиться к моменту захоронения. Относительно часто встречавшиеся при извлечении трупов жуки-жужелицы, питающиеся личинками насекомых, появились только после уборки трупов, следовательно, вторично.

Отсюда видно, что расстрелы и зарывание в землю должны были происходить в холодное время года, в отсутствие насекомых…»

Впрочем, это ни о чём не говорит. Судя по тому, что снег выпал и морозы начались уже в октябре 1941-го, осень в том году была ранняя. А в сентябрьском лесу точно так же нет никаких насекомых, как и в мартовском.

«…Хотя нельзя упускать из виду и той роли, которую могли играть жжёная и хлорная известь, обнаруженная в могиле 1-й».

Немая сцена.

Итак, оказывается, что судебная медицина в установлении давности смерти катынских жертв помочь не может, и вывод судебного медика основывается на газетах, сосенках и всё тех же загадочных «русских могилах», которые не исследовались, но почему-то автор свято уверен, что они являются более давними.

Затем снова идёт крутой вираж с разворотом — после о-о-чень длинного анализа почвы автор отчёта делает неожиданный вывод:

«В итоге, из сравнения свойств почвы и разложения трупов, оказывается, что относительно хорошая сохранность трупов в массовых могилах польских офицеров отнюдь не говорят за кратковременность их пребывания в могиле, а даже принципиально подтверждает результаты судебно-медицинских и криминалистических исследований и официальные данные».

То есть тела были настолько свежими, что это прямо-таки бросалось в глаза. Правда, д-р Бутц ну очень много рассказывал, что катынские трупы только с виду кажутся относительно свежими, а судя по состоянию внутренних органов, это не так…

Есть такая восточная поговорка: «Во-первых, я не брал твоего горшка, во-вторых, я взял его уже с трещиной, а в-третьих, вернул его целым…»

Вещественные доказательства

Кроме самих тел, в могилах было обнаружено и кое-что, принадлежавшее убийцам. В первую очередь это стреляные гильзы и пули, которые оказались… немецкими. Учитывая их количество и то, что гильзы могли попасть в самые разные руки, немцы скрывать этот факт не рискнули и попытались его как-то объяснить. Д-р Бутц, естественно, спецом по оружию не является, так что в отчёте он явно приводит мнение каких-то очередных экспертов.

«Удалось даже доказать, что калибр применявшегося оружия был точно равен 7,65 мм. В могиле 2-й при уборке трупов был найден оригинальный патрон — пистолетный патрон со штампом на основании гильзы „Геко, 7,65 Д“ (Geco 7,65 D). Этот патрон был окрашен с поверхности в черновато-зелёный цвет, под влиянием гнилостных жидкостей; у основания гильзы отмечалось наличие жирных продуктов разложения трупа и ярь-медянки, что указывало на пребывании данного объекта внутри штабеля трупов с самого начала… Далее, можно было установить и проверить пули от выстрелов в упор у большого числа трупов».

Правда, пуль было найдено подозрительно мало — по несколько на каждую могилу, (хотя по идее их число должно было превышать число расстрелянных), но у большинства из них был калибр 7,65 мм.

«Тот факт, что при казнях преимущественно применялись пистолетные патроны калибра 7,65 мм, подтверждается обнаружением многочисленных сюда относящихся гильз (с отпечатками от ударника). На основании гильз отмечался штамп „Geco 7,65 D“ в соответствии с найденным цельным патроном…

Применявшиеся в Катыни пистолетные патроны Геко, калибра 7,65 мм, сходны с патронами, производимыми в течение многих лет на фабрике боеприпасов „Густав Геншов и К°“ в Дурлахе под Карлсруэ (Баден). В привлечённой фирмой экспертизе стали известны изменения в штамповке на основании гильз, применяемые в последние десятилетия для пистолетных патронов. Штампы на основании гильз, найденных в Катыни, позволяют, основываясь на экспертных выводах, прийти к твёрдому заключению, что патроны, применявшиеся в Катыни для расстрелов, были изготовлены в Дурлахе, и именно в 1922–1932 гг.

Так как в Германии по Версальскому договору вряд ли возможен был сбыт, то пистолетные патроны калибра 7,65 мм поставлялись фирмой „Геншов“ во многие другие страны, например, в Польшу, Балтийские государства и специально до 1928 г. в Советский Союз, в большем, затем в меньшем объёме. Таким образом, отнюдь не удивительно, что на месте убийства в Катынском лесу были найдены происходящие от исполнения приговоров гильзы и пули известной немецкой фабрики боеприпасов. Отсюда следует, что немецкие боеприпасы могли происходить не только от прямых немецких поставок в Россию, но и от трофейного имущества после оккупации восточной Польши в 1939 г.».

Дальше, проводя химическое исследование пороховых пятен на одежде, доктор ещё уточняет дату выпуска:

«Положительный результат пробы на свинец… объясняется последующим подтверждением, сделанным фирмой „Геншов“, поставщиком применявшихся боеприпасов, что с марта 1930 г. началось производство пистолетных патронов, заключающих в себе синокоид, содержащий свинец в качестве начальной составной части получаемой из него гремучей ртути….

Отсюда явствует, в связи с прежними выводами о штампах на основании гильзы „Geco 7,65 D“, что пистолетные патроны, применявшиеся для расстрелов в Катынском лесу, должны были быть изготовлены в 1930 или 1931 г.».

Но в 1930 году поставки в СССР давно уже прекратились. Существует, правда, вариант, что наши захватили эти патроны в Польше и пристроили к делу. Вполне может быть, но почему-то за кадром остался вопрос: а какое использовалось оружие? Между тем он не представляет неразрешимой проблемы для криминалистической экспертизы — каждый тип оружия оставляет на гильзе вполне различимые следы.

Табельное оружие в НКВД было введено в 1939 году — это производившиеся в СССР револьверы «наган» и пистолеты ТТ, хотя в реальности и в 1941 году чекисты стреляли из чего попало. Склады в ведомстве были богатые, одни вещдоки чего стоили! Но всё же поговорим сначала о табельном оружии.

Наган имел калибр 7,62 мм, ТТ — калибр 7,63 мм. Дело, конечно, не в сотых долях миллиметра, а в ширине и форме гильз, из-за которых патроны фирмы «Геншов» 7,65 мм нашим стволам категорически не подходили[20]. Правда, было в России одно подходящее по калибру оружие — браунинг, состоявший на вооружении офицеров императорской армии в Первую мировую войну и сохранившийся в достаточном количестве вплоть до начала Великой Отечественной. Им даже вооружали чекистов — правда, таких, которым стрелять приходилось только в тире на обязательных занятиях, вроде следователей и экспертов.

Массовый расстрел из антикварного оружия десять лет валявшимися на складах импортными патронами — это что, особенности национальной казни?

Впрочем, были и марки, для которых патроны фирмы «Геншов» подходили идеально. Это, в первую очередь, знаменитый вальтер-ПП, один из самых популярных пистолетов вермахта. Нет, в НКВД тоже было полно «вальтеров», но… уже после войны. Трофейных.

Сейчас и этому странному факту нашли объяснение — дескать, специально для расстрела поляков в Калинин привезли ни больше ни меньше как чемодан «вальтеров», а стало быть, их могли привезти и в Смоленск — правда, совершенно непонятно зачем. Чем были плохи ТТ с наганами? По крайней мере, в Куропатах расстрельщики предпочитали именно их.

Из заключения судебно-медицинской и криминалистической экспертизы, исследовавшей захоронения в Куропатах. 90-е годы.

«Исследовано 177 гильз и 28 пуль, найденных в захоронениях… При микроскопическом исследовании установлено, что на донных частях гильз есть маркировочные обозначения завода-изготовителя: „38“, „Т“, „ПТЗ“. Цифры обозначают год выпуска продукции. Все гильзы и пули изготовлены заводским способом в СССР.

Судя по конструктивным особенностям и маркировочным обозначениям, 164 исследуемые гильзы и 21 пуля являются частями револьверных патронов, предназначенных для стрельбы из револьвера системы „Наган“. Одна гильза является частью патрона для пистолета „ТТ“ калибра 7,62 мм. Остальные гильзы и пули сильно коррозированы, и установить их характеристики не представляется возможным…»

В 1943 году парни доктора Геббельса до «чемодана вальтеров» не додумались и о пистолетах умолчали напрочь. Даже исследователи из KTJ не догадались провести экспертизу, чтобы выяснить, какой тип оружия использован при расстреле. А ведь им-то прекрасно было известно о существовании такой экспертизы!

Да, но почему немцы не могли привезти с мест боёв и накидать возле могил советские гильзы?

Версия первая: из любви к правде.

Версия вторая: на наших гильзах, в отличие от немецких, ставился год выпуска. Кроме того, их было не так просто найти. Тиры НКВД регулярно подметались. Рыться в снегу и земле на местах боёв?

Конечно, в руки немцев попало немало советских военных складов, так что можно было отстрелять достаточное количество патронов, привезти гильзы в Козьи Горы и высыпать возле могил… новенькие, блестящие! Не говоря уже о том, что гильзы всё-таки должны были соответствовать пулям. Так что тут фальсификаторы попали просто в безвыходное положение и были вынуждены выкручиваться.

…Более дотошные советские эксперты установили, что при расстреле применялось разнообразное оружие. В одном из промежуточных актов экспертизы приводится следующее соотношение диаметра входного отверстия пули: менее 7 мм — 98; от 7 до 8 мм — 325 и более 8 мм — 153 случая. Гильзы, как найденные на месте раскопок, так и утащенные в своё время местными жителями, тоже были разных калибров и фирм.

Из акта советской судебно-медицинской экспертизы:

«На могилах гр-н Кривозерцев нашёл гильзы от револьверных патронов немецкого образца… Гр-н Басов нашёл 5 штук стреляных гильз от револьверных патронов немецкого образца… Часть трупов имеет отверстия выше 9 миллиметров, но гильз этого калибра до сих пор найти не удалось… Фактор важный и доказательный, он указывает на виновников расстрела.

Но немцы в изданной в 1943 году в Берлине брошюре… говорят, что для расстрела употреблялись пули, изготовленные на заводе Густава Геншова… примерно между 1921–1931 годами, но в Германии ввиду условий версальского договора пистолетные патроны калибра 7,65 едва ли могли найти себе сбыт… (и т. д. — мы это всё читали. — Авт.)

Эта приведённая тирада вызывает при анализе полное недоумение. Разве немцы не имели патроны калибра 7,65, и разве они свято соблюдали версальский договор и, в частности, его статьи о калибре пистолетных пуль?».

Вот уж как немцы соблюдали Версальский договор — советское правительство знало очень хорошо. Сами в 20-е годы, ещё во времена дружбы между нашими странами, помогали его обходить…

«Эти основания, приводимые немцами, едва ли могут быть приняты в расчёт. На кого они рассчитаны, трудно сказать…

… Что же хотят немцы — они хотят утверждать, что они не имеют пуль калибра 7,65, а в ранениях советских граждан в орловской тюрьме и смоленской, где русских граждан расстреливали только немцы во время оккупации, имеются такие размеры входных отверстий, какие мы видели у катынских жертв. Именно 7,6–7,8 и 9 миллиметров».

Вообще трудно сказать, на какой уровень интеллекта рассчитан великий труд доктора Геббельса. Однако благодарную аудиторию он себе нашёл. Дело, впрочем, не в уровне интеллекта, а в уровне слепоты.

Второе вещественное доказательство — верёвки.

«Если у многих трупов, лежащих в отдельных могилах на животе, руки были только лишь сложены на спине, то с другой стороны, у не меньшего числа жертв можно было установить связывание скрещённых рук за спиной…

В то время, как приблизительно 5 % трупов из L-могилы, наибольшей из 8 массовых могил, и только немногие жертвы из могил 2-й и 5-й обнаруживали связывание рук, то, напротив, трупы из могил 4-й и 6-й были без исключения со связанными на спине руками; в том мероприятии, очевидно, не было надобности по отношению к трупам из могил 3-й, 7-й и 8-й.

По отношению к связанным дело шло преимущественно о более молодых офицерах или прапорщиках: в противоположность более пожилым, они, очевидно, до последнего мгновения оказывали сопротивление или делали попытку к бегству.

Техника этого связывания на сотнях примеров во всех случаях вполне однородна, как бы стереотипна, из чего можно заключить, что оно проведено было столь же верной и опытной рукой, как и та, что совершила тысячи строго локализованных выстрелов в затылок.

Связывание рук производилось постоянно с помощью шнура от гардины или занавески, толщиною в 3–4 мм, витого фабричного производства, бесцветного. Длина шнура колебалась в исследованных случаях между 1,75 и 1,95 м… Руки связаны так, что при попытке их освобождения шнур автоматически затягивается. Связывание рук первоначально производилось очень туго, на что каждый раз указывали борозды от шнура, глубоко внедрившегося в кожу…

Большинство изъятых из могилы 5-й трупов и отдельные случаи из других могил, наряду с обязательным связыванием рук, обнаруживали ещё и дополнительное связывание головы. Шинель, куртка или мундир, снятые с жертвы, были надеты на голову таким образом, что лицо было обращено к спине шинели или мундира. На затылке и спине одежда стягивалась и туго затягивалась на шее таким же шнуром, как и на руках…

Для связывания рук и головы употреблялись отдельные шнуры. Техника завязывания головы представляется следующей: натянутая на голову шинель сначала с помощью шнура, общей длиной в 1,50 м, крепко затягивалась петлёй на шее и завязывалась узлом. Диаметр этой петли равняется только 11 см!

Шнуры на голове и на руках связывались вместе таким образом, что один из их двух свободных концов, отходящих от петли на шее, обёртывался вокруг узла в области лучезапястных суставов и поворачивался обратно. На полпути связывался узлом с другим свободным концом шнура и замыкался петлёй.

Расстояние от узла на шее до шнура на руках равняется только 17,5 см. Таким образом, сначала связывались руки у жертв. После обёртывания головы накладывалась петля на шею, связанная свободными концами со шнуром на руках так, что каждая попытка освободить руку или голову должна была автоматически ещё туже затянуть петлю на шее или, наоборот, на руках.

В одном из исследованных случаев промежуток между шинелью и головой жертвы был заполнен опилками, слой которых достигал нескольких сантиметров… (а разве опилки — не в русской могиле? — Авт.)

При осторожном исследовании полости рта у этих трупов (каких „этих“, если был только один случай? — Авт.) опилки были найдены на дне полости, у корня языка, как и в промежутках между зубами, причём следует отметить, что рот был закрыт перед этим, а кожа щёк и губ была в полной сохранности.

Поэтому не подлежит ни малейшему сомнению, что завязывание головы производилось при жизни и должно было сильно ограничивать дыхание до расстрела…

Вполне аналогичные способы связывания (рук, обёртывание головы, заполнение опилками промежутка между шинелью и головой, зашнуровывание шеи, как и связывание между собою шнуров на голове и руках) можно было обнаружить у многих трупов расстрелянных русских, изолированных из уже вышеупомянутых более старых массовых могил в Катынском лесу, судя по состоянию разложения тела (панцирь из жировоска, скелетирование). Особенно выразительный пример такого рода представляет собой труп русского, голова которого при одновременном связывании рук была туго обёрнута овечьей меховой шкурой и зашнурована.

Из всего установленного видно, что методы, применявшиеся при убийстве польских офицеров, вполне соответствуют тем приёмам, в которых Советы упражнялись уже десятилетиями».

Тут снова мы упираемся в эти загадочные «русские могилы». Оказывается, какие-то из них всё же исследовали и даже определили давность по состоянию разложения тела (хотя этот способ и не сработал с поляками). А вот такая простая вещь, как экспертиза шнура, почему-то не была проведена. Почему, интересно? Забыли?

Но вот что любопытно — наши свидетели, побывавшие на могилах, почти единогласно говорят не о гардинном шнуре, а о бумажном шпагате немецкого производства, который советские эксперты не обнаружили.

Из допроса Специальной Комиссией свидетеля Зубкова:

«Толстой. Верёвку вы отчётливо видели?

Зубков. Да… Витая верёвка была распущена, и я видел такие ленточки…

Бурденко. Вы у нас работали эти дни, почему же вы не видели и нам не показали связанные руки, а немцы настаивают в своих актах, что у многих офицеров руки были связаны. Почему мы не находим этого? Я просмотрел сотни трупов и мало видел верёвок — одну, две верёвки в день. Почему?

Зубков. Руки у этих трупов, которые сейчас подвергаются исследованию, не у всех связаны. Но попадается довольно много.

Толстой. Эти верёвки, которые вы сейчас обнаруживаете, что они из себя представляют?

Зубков. Они представляют из себя белый шнур.

Бурденко. Вы говорите о верёвках, а я видел плетёный шнур нерусского происхождения…»

Впрочем, кое-кто из свидетелей вспоминает, что когда доставали тела из могил, верёвки с рук снимали. А как же шнур? Оставили для отчётности, когда хоронили поляков «по правилам»? Или дело в том, что шнур тоже поставлялся в СССР, в отличие от шпагата?

Оно, конечно, немецкий шнур или немецкий шпагат — разница невелика. Здесь германцев снова подвела цивилизованность: ну зачем вообще чекистам было связывать руки пленных дорогим и наверняка дефицитным шнуром? Трудно сказать о прочности германского бумажного шпагата, но советские пеньковые верёвки были дешёвыми, прочными и более удобными в обращении, поскольку, в отличие от гардинного шнура толщиной 3–4 мм, не резали руки расстрельщиков при затягивании узлов. Так что девять из десяти, что НКВД использовал бы традиционную советскую пеньковую верёвку.

Впрочем, всё это малые несообразности немецкой версии — а ведь есть ещё и большие…

Глава 4

Странности почерка

— Разве не аксиома, — заметила Делла Стрит, — что преступник всегда оставляет следы?

— Статистика это подтверждает, — сухо согласился Мейсон. — Но, как правило, специально усилий он для этого не предпринимает.

Гарднер. Тень стройной женщины

Итак, мы видим, что у советской комиссии была как минимум одна сильная сторона — многочисленные и согласованно показывающие свидетели. У немцев свидетелей нет вообще — то, что они называют свидетельскими показаниями, таковым не является. Зато у них было одно явное преимущество — они оказались на месте казни первыми, без какого бы то ни было контроля и могли, если бы пожелали, сфабриковать любые улики, чтобы представить их доктору Бутцу и не подвергать тяжёлым испытаниям его честность.

Тем не менее подготовились они плохо — гильзы фирмы «Геншов» ещё не самая большая неприятность для немцев. В самом отчёте д-ра Бутца, стоит лишь чуть-чуть задействовать логическое мышление, тут же начинают вылезать несообразности разного рода. О некоторых из них уже говорилось в прошлой главе — например, о несоответствии патронов и оружия, находящегося на вооружении НКВД, или о нарочитом игнорировании «русских могил» при постоянных ссылках на них. Но ведь это ещё далеко не всё…

Сколько было трупов и сколько расстрельных команд?

Четыре года Светику,

Он любит арифметику.

Агния Барто

Арифметику надо любить, это великая наука. Вот, например, самый простой вопрос: сколько поляков было расстреляно в Катынском лесу? Эта цифра разнится очень сильно. В «Официальном материале» говорится об 11 тысячах. А вот доктор Бутц почему-то вообще обходит этот вопрос. Помните, его комиссия, дотошно подсчитав эксгумированные трупы, не дала даже приблизительной оценки общего числа казнённых?!

Умолчание доктора — уже само по себе повод заинтересоваться остающимися в тени моментами. В данном случае достаточно взять в руки карандаш, и сразу становится видно, что это не простая забывчивость, а со смыслом.

В сообщении д-ра Бутца дотошно описаны все могилы, в том числе названа их площадь. Проведём простой арифметический подсчёт.

Согласно немецким данным, площадь первой могилы — 252 кв. метра, и она содержит около 3000 трупов. Проведя простую операцию сложения, мы получим суммарную площадь остальных могил — около 250 кв. метров. Если мы вынесем за скобки тот факт, что первая — самая глубокая из всех, предположим, что остальные могилы были такими же по глубине, то получим, что в них лежит ещё 3000 человек. Итак, согласно немецким данным, получается, что всего в Катынском лесу находится не более 6000 убитых поляков. А поскольку остальные могилы были значительно мельче первой, то у нас есть очень серьёзные основания полагать, что названные доктором 4143 трупа — это не эксгумированные до начала лета, а общее количество тел в катынских могилах, и прекратились работы не из-за жары, а по куда более весомой причине — закончились трупы. В таком случае неизбежен вопрос: где ещё 4 тысячи находившихся в Смоленской области польских офицеров?

Существует одна простая версия этого несоответствия и много сложных. Простая выглядит так. Захватив лагеря, немцы провели селекцию: трудоспособных и относительно послушных отправили на работы, пожилых, больных и слабых, а также евреев и нарушителей порядка — в яму. Таковых оказалось чуть больше трети общего числа поляков (не зря же в первой, самой большой, могиле почти не было связанных заключенных — они не оказывали сопротивления). Остальные могилы пополнялись по мере того, как работоспособные заключённые теряли силы, что в немецких лагерях происходило очень быстро, а также за счёт беглецов, которых вылавливали по деревням. Куда делись ещё четыре тысячи пленных? Скорее всего, их отправили на работу в другое место, где они и нашли свой конец согласно приказу из Берлина.

Это если расстрелы производили немцы, которые брали жертвы из разбросанных по территории области лагерей. Куда дел половину военнопленных поляков НКВД, который привозил заключённых прямо на станцию Гнездово и прямым ходом отправлял их в яму, неведомо…

Конечно, десять тысяч или четыре — не очень важное расхождение, и вполне понятное. В принципе, германское министерство пропаганды могло извиниться и сообщить, что находившиеся в состоянии душевного потрясения от большевистских зверств парни из ГФП завысили число убитых. Но ведомство Геббельса презрело указание своего министра насчёт большой лжи и принялось врать по мелочам — а от такой лжи не только ничего не остаётся, но она при соприкосновении ещё и разъедает большую, как ведро кипятка выедает дырку в ледяной глыбе. Одна дырка, другая… а где льдина-то?

Но есть и несообразности, которые никаким образом не проистекают из небрежности министерства пропаганды. Например, следующее интереснейшее наблюдение д-ра Бутца, опять же никак им не прокомментированное, хотя обращать внимание на подобные вещи — первейшая обязанность криминалиста. Напомним его:

«С одной стороны, выяснилось, что трупы лежали в могилах вдоль и поперёк, без всякой тенденции к расположению слоями (могила 4-я), с другой стороны, можно было определить при проверке могилы 7-й, что в северо-восточной её половине жертвы лежали ничком, слоями, в поперечном направлении, напротив того, в юго-западной части они были набросаны безо всякого плана друг на друга и в этом положении похоронены…

…В других могилах трупы по сторонам лежали вытянутыми и отчётливо расположенными слоями, в середине же частью беспорядочно набросанными друг на друга. В могиле 2-й в северо-западной её части можно было наблюдать систематическое расположение трупов и их наслаивание. Все трупы лежали ничком, частью со связанными на спине руками. Если у северо-восточного края могилы 2-й трупы лежали продольно, ногами внутрь могилы, то в средней её части жертвы располагались напротив друг друга, следовательно, ноги были обращены к ногам, или одни над другими.

Подобное же расположение и наслаивание плотно сжатых трупов наблюдалось и в северной части L-могилы, но в поперечном к длиннику её направлении, друг против друга. В изгибе этой могилы в её центральных частях трупы лежали ничком таким образом, что ноги вышележащих жертв располагались на голове нижележащих, чем достигалось планирование при наполнении могилы. В длинной ножке L-могилы (юго-западная часть) трупы были расположены террасовидно, соответственно спускающемуся в юго-западном направлении дну могилы и лежали ступенчатыми штабелями. То же наблюдалось в могилах 3-й, 4-й, 5-й.

В длинной ножке могилы 1-й была найдена сломанная лестница, служившая или для подъёма наверх, или для переноски трупов…»

Верный себе, доктор упоминает, что имело место как упорядоченное, так и хаотическое расположение, но не указывает, сколько процентов трупов лежали так и этак. Однако несколько раньше, при общем описании могилы, авторы «Официального материала» указывают:

«29 марта была начата изоляция холма, первого из известных к тому времени, размерами 8 x 28 м (судя по размерам, это могила № 1, самая крупная из всех. — Авт.). На глубине 2 м были заметны первые трупы. Все они без исключения лежали лицом вниз. Погребение было беспорядочным, с первого взгляда можно было определить, что эти жертвы были брошены в массовую могилу без разбора».

В рапорте полевой полиции от 10 апреля картина ещё несколько уточняется: в могилах 2–7 трупы сложены рядами, а в 1-й они лежат как попало. Впрочем, тогда могилы были ещё не вскрыты полностью, позднее д-р Бутц обнаружил и в 1-й могиле правильное расположение. Но, как бы то ни было, налицо два типа захоронения, и сразу же напрашивается вопрос: а почему такое странное изменение почерка?

Между тем картину расстрела доктор восстановил уверенно: человека подводили к краю рва живым, убивали, и он падал вниз. Что же получается — потом расстрельщики лезли в могилу и аккуратными рядами складывали трупы? А зачем? Из любви к правильным построениям?

Рядами складывают покойников, когда их опускают в могилы уже мёртвыми, и то не всегда, а при наличии минимального к ним уважения, в противном случае тела просто сбрасывают в яму. Скорее всего, первой заполнялась могила № 1, та, что содержит 3 тысячи трупов, остальные появлялись по мере прибытия других, более мелких партий приговорённых. Почему же изменился почерк палачей?

Ответов два. Первый — это были разные захоронения и разные расстрельные команды… Нет, не сходится, ведь первая могила является «комбинированной», а стало быть, заполнялась она в течение нескольких дней, максимум пары недель, иначе аромат разошёлся бы по всей округе.

Вторая версия — трупы зачем-то вытаскивали из могил, а потом помещали обратно, причём те, кто этим занимался, имели сочувствие к жертвам. Если это делал НКВД, он опять же мистическим образом сумел не оставить свидетелей возни с трупами в непосредственной близости от пионерлагеря или же смог остаться незамеченным солдатами немецкого полка связи. Если же немцы — то ответ проще, ведь Катынский лес во время оккупации был оцеплен, и делать там можно было всё, что угодно…

Но немцы не сами возились с трупами, а имели барскую привычку привлекать для грязной и тяжёлой работы местное население или военнопленных. Что бы ни твердили нынешние мастера культуры, отношения местного населения и оккупантов были далеко не безоблачными, а пленные содержались в жутких условиях, любви к своим тюремщикам не испытывали ни малейшей и могли выразить свой протест и свою ненависть хотя бы таким способом.

Впрочем, есть и ещё одно прозаичное соображение: при правильном расположении повышается вместимость могил. Если их для усиления масштаба зверств решили пополнить, то должны были укладывать покойников очень аккуратно. Зачем НКВД нужны такие драматические эффекты, опять же неясно. А немцам? Сие вполне понятно: именно для драматического эффекта.

Кстати, к чему в могиле лестница? Кто и зачем туда лазал и что этот «кто-то» там забыл?

Немцы просто проигнорировали проблему изменения почерка убийц. Наши тоже на ней не останавливались, хотя внимание обратили.

Из протокола допроса Специальной Комиссией свидетеля Зубкова:

«Потёмкин. Можно было из обозрения могил вынести такое решение, что немцы предварительно производили какие-то работы над трупами, что производили складывание трупов в определённом порядке?

Зубков. В левой могиле наблюдалась симметричность. Там видно было несколько рядов. А в правой все трупы лежали со связанными руками, лежали в полном беспорядке.

Потёмкин. А в большой могиле трупы лежали по порядку?

Зубков. Да».

Впрочем, достаточно быстро отыскались хоть и косвенные, но свидетельства того, что трупы действительно вытаскивали из могил ещё до их официального вскрытия.

Как готовилась катынская сенсация

…В начале марта 1943 года немецкие власти отобрали в лагере № 126, находившемся в Смоленске, 500 наиболее здоровых военнопленных, якобы на окопные работы. Никто из них больше в лагерь не вернулся, хотя обычно взятые для работ люди возвращались. Чекисты превзошли в занудстве самих себя: даже этот факт устанавливают не менее десятка свидетелей.

Куда же делись эти пятьсот человек?

Александра Московская, 1922 г. р., во время оккупации работала на кухне немецкой воинской части. 5 октября 1943 г. она по своей инициативе обратилась к представителям ЧГК и рассказала, что в марте 1943 года утром, перед тем как отправиться на работу, пошла в сарай за дровами и обнаружила там бежавшего военнопленного.

Из показаний А. М. Московской:

«Его фамилия Егоров, зовут Николай, ленинградец. С конца 1941 года он всё время содержался в лагере для военнопленных № 126 в городе Смоленске. В начале марта 1943 года он с колонной военнопленных в несколько сот человек был направлен из лагеря в Катынский лес. Там их… заставляли раскапывать могилы, в которых были трупы в форме польских офицеров, вытаскивать эти трупы из ям и выбирать из их карманов документы, письма, фотокарточки и все другие вещи. Со стороны немцев был строжайший приказ, чтобы в карманах трупов ничего не оставлять. Два военнопленных был расстреляны за то, что после того, как они обыскали трупы, немецкий офицер обнаружил у трупов какие-то бумаги.

Извлечённые из одежды, в которую были одеты трупы, вещи, документы и письма просматривали немецкие офицеры, затем заставляли пленных часть бумаг класть обратно в карманы трупов, остальные бросали в кучу изъятых таким образом вещей и документов.

Кроме того, в карманы трупов польских офицеров немцы заставляли вкладывать какие-то бумаги, которые они доставали из привезённых с собой ящиков или чемоданов…

Часть военнопленных была занята тем, что откуда-то по ночам возила сотни трупов, которые складывались в могилы вместе с ранее выкопанными трупами. Для этой цели ямы расширялись.

Все военнопленные жили на территории Катынского леса в ужасных условиях, под открытым небом и усиленно охранялись. Кормили плохо.

Егоров говорил о своих переживаниях, об ужасных ощущениях, когда возишься с трупами, дышишь их запахом. Он с ужасом думал, что не выдержит и сойдёт с ума, и твёрдо решил при первом удобном случае бежать, о чём договорился с другими военнопленными, близкими товарищами по лагерю. Их было вместе с ним пять человек. Они тщательно присматривались к обстановке, пытаясь найти возможность использовать какой-нибудь промах охраны и бежать. Однако это не удавалось.

Лишь в самую последнюю, в самую страшную ночь он бежал один. Дело было так:

В начале апреля месяца 1943 года все работы, намеченные немцами, видимо, были закончены, так как три дня никого из военнопленных не заставляли работать. Обессиленные, изголодавшиеся, они лежали группами на земле возле того места, которое было отведено им в Катынском лесу „для отдыха“.

Вдруг ночью их всех без исключения подняли и куда-то повели. Охрана была усилена. Егоров заподозрил что-то неладное и стал с особым вниманием следить за всем тем, что происходило. Шли они часа 3–4 в неизвестном направлении. Остановились в лесу на какой-то полянке у ямы. Он увидел, как группу военнопленных отделили от общей массы, погнали к яме, а затем стали расстреливать.

Создалась крайне напряжённая обстановка, военнопленные заволновались, зашумели, задвигались. Недалеко от Егорова несколько человек военнопленных набросились на охрану, другие охранники побежали к этому месту. Егоров воспользовался этим моментом замешательства и бросился бежать в темноту леса, слыша за собой крики и выстрелы. Напрягая силы, ему удалось скрыться от преследования.

Два или три дня Егоров скрывался в лесу. Видел неподалёку деревню, но не решился туда зайти, учитывая, что в окрестных селениях его будут особенно усиленно разыскивать. Потом ночью вышел из леса и пробрался в Смоленск.

После этого страшного рассказа, который врезался в мою память на всю жизнь, мне Егорова стало очень жаль, и я просила его зайти ко мне в комнату отогреться и скрываться у меня до тех пор, пока он не наберётся сил. Но Егоров не согласился, сказав, что ему нельзя задерживаться и что он не хочет подвергать меня опасности, так как немцы, обнаружив его у меня на квартире, могут меня также расстрелять. Он сказал, что во что бы то ни стало сегодня ночью уйдёт и постарается пробраться через линию фронта к частям Красной Армии или уйти к партизанам.

На прощанье Егоров сказал, что никогда не забудет меня и после войны, если будет жив, обязательно приедет в гости.

Но в этот вечер Егоров не ушёл. Наутро, когда я пришла проверить, он оказался в сарае. Как выяснилось, ночью он пытался уйти, но после того, как прошёл шагов пятьдесят, почувствовал такую слабость, что вынужден был возвратиться. Видимо, сказалась длительная голодовка в лагере и голод последних дней. Мы решили, что он ещё день-два побудет у меня с тем, чтобы окрепнуть.

Накормив Егорова, я ушла на работу.

Когда вечером я возвратилась домой, мои соседи… сообщили мне, что днём во время облавы немецкими полицейскими в моём сарае был обнаружен пленный красноармеец, которого они увели с собой».

По этому поводу девушку тоже забрали в гестапо, но ей удалось отбиться от обвинений, утверждая, что она ничего не знала о пленном. Тот её тоже не выдал, и Московскую выпустили.

Существуют и другие показания о том, что немцы возили по Смоленской области трупы. П. Ф. Сухачев, 1912 г. р., — инженер, бывший военнопленный лагеря № 126. Как специалист, он был направлен немцами на работу — механиком на смоленскую городскую мельницу. Он тоже обратился в Комиссию по своей инициативе 8 октября 1943 года.

Из показаний П. Ф. Сухачева:

«Как-то раз на мельнице во 2-й половине марта месяца 1943 года я заговорил с немецким шофёром, слабо владевшим русским языком. Выяснив у него, что он везёт муку в деревню Савенки для воинской части и на другой день возвращается в Смоленск, я попросил его захватить меня с собой, дабы иметь возможность купить в деревне жировые продукты. При этом я учитывал, что проезд на немецкой машине для меня исключал риск быть задержанным на пропускном пункте. Немецкий шофёр согласился за плату. В тот же день, в десятом часу вечера мы выехали на шоссе Смоленск — Витебск. Нас в машине было двое — я и немец-шофёр. Ночь была светлая, лунная, однако устилавший дорогу туман несколько снижал видимость. Примерно на 22–23 километре от Смоленска, у разрушенного мостика на шоссе, был устроен объезд с довольно крутым спуском. Мы стали уже спускаться с шоссе на объезд, как нам навстречу из тумана внезапно показалась грузовая машина. То ли оттого, что тормоза у нашей машины были не в порядке, то ли от неопытности шофёра, но мы не сумели затормозить нашу машину и вследствие того, что объезд был довольно узкий, столкнулись с шедшей навстречу машиной. Столкновение было не сильным, так как шофёр встречной машины успел взять в сторону, вследствие чего произошёл скользящий удар боковых сторон машин. Однако встречная машина, попав правым колесом в канаву, скатилась одним боком на косогор. Наша машина осталась на колёсах, и я шофёр немедленно выскочили из кабины и подошли к свалившейся машине. Ещё не доходя до неё, меня поразил сильный трупный запах, очевидно, шедший от машины. Подойдя ближе, я увидел, что машина была заполнена грузом, покрытым сверху брезентом, затянутым верёвками. От удара верёвки лопнули и часть груза вывалилась на косогор. Это был страшный груз. То были трупы людей, одетых в военную форму. Трупы были, видимо, основательно разложившимися, так как они издавали, как я уже сказал, сильный специфический запах.

Около машины находилось, насколько я помню, человек 6–7, из них один немец-шофёр, два вооружённых автоматами немца, а остальные были русскими военнопленными, так как говорили по-русски и одеты были соответствующим образом.

Немцы с руганью набросились на моего шофёра, затем предприняли попытку поставить машину на колёса. Минуты через две к месту аварии подъехали ещё две грузовых машины и остановились. С этих машин к нам подошла группа немцев и русских военнопленных, всего человек 10, общими усилиями все стали поднимать машину. Воспользовавшись удобным моментом, я тихо спросил одного из русских военнопленных: „Что это такое?“ Тот так же тихо мне ответил: „Которую уж ночь возим трупы в Катынский лес“.

Свалившаяся машина ещё не была поднята, как ко мне и моему шофёру подошёл немецкий унтер-офицер и отдал приказание нам немедленно ехать дальше. Так как на нашей машине никаких серьёзных повреждений не было, то шофёр, отведя её немного в сторону, выбрался на шоссе, и мы поехали дальше.

Проезжая мимо подошедших позднее двух машин, крытых брезентом, я также почувствовал страшный трупный запах».

Бывший полицейский Егоров также показал, что, неся охрану моста на перекрёстке дорог Москва — Минск и Смоленск — Витебск, он в конце марта и начале апреля несколько раз видел, как к Смоленску проезжали большие крытые грузовики, от которых шёл сильный трупный запах.

Из допроса специальной Комиссией полицейского Егорова:

«Потёмкин. На какой трассе вы работали полицейским?

Егоров. На 11-м участке. Этот участок располагался на шоссе Москва — Минск и Москва — Смоленск. Моя служба заключалась в том, чтобы охранять мосты, дороги и казармы. Было это числа 27–29 марта 1943 года. Я дежурил на шоссе по направлению к Минску. Отойдя от моста метров 350–400, я увидел, как со стороны Минска шли машины. Когда они проходили мимо меня, я почувствовал сильный трупный запах. Это было около 3-х часов ночи.

Толстой. Сколько было машин?

Егоров. Три машины.

Толстой. Машины были закрытые?

Егоров. Машины были закрыты брезентом. Я посмотрел, куда пойдут эти машины. Они пошли в сторону Смоленска.

Числа 31 марта я шёл по Витебскому шоссе в сторону Смоленска. Время было два часа ночи, когда я дошёл до большого моста и остановился. Смотрю, от Минска идут машины.

Потемкин. Сколько машин?

Егоров. Пять штук. Эти машины также шли по направлению к Смоленску. Когда машины проходили мимо меня, я почувствовал опять сильный трупный запах. Машины были такие же — крытые брезентом.

Третий раз видел машины, когда шёл по Витебскому шоссе. Только отошёл от моста, вижу, со сторону Минска идут машины. Они стали сворачивать на Витебское шоссе в сторону Смоленска. Я подошёл к повороту, машины прошли мимо меня, обдав меня трупным запахом. Машин было две».

То же самое видел и начальник Катынского полицейского участка Яковлев-Соколов.

Это, в общем-то, не так уж и важно — возили откуда-то трупы или же нет. Уже одни странности почерка показывают, что тела вытаскивали из могил, что-то с ними проделывали, а потом укладывали обратно. Применение военнопленных для секретных работ с последующим расстрелом — тоже обычная немецкая практика. Можно даже назвать время, когда этим занимались — примерно начиная со второй недели марта, когда из лесу ушли доктор Бутц, его ассистенты и крестьяне, переносившие избу, и до 29 марта, когда начались раскопки. Доктор, естественно, всего этого не видел и в отчёт не включил.

Что увидели «экскурсанты»

Раскопав могилы, немцы решили показать их миру и начали устраивать экскурсии в Катынский лес. Главными тут были, конечно, заграничные делегации из других оккупированных и союзных стран, но и жителей Смоленска тоже водили на место «большевистских зверств».

Сотрудников немецких учреждений возили на эти экскурсии в обязательном порядке. Их доставляли на автомашине или же везли на поезде до станции Гнездово. Сперва показывали импровизированный «музей», где были выставлены документы — письма, фотографии — а также польские деньги, ордена и медали. Всё это, по словам устроителей выставки, было найдено в одежде расстрелянных в Катынском лесу. Затем, построив в колонны по 3–4 человека, показывали сами могилы. Сопровождающий «экскурсию» немецкий офицер через переводчика разъяснял, что в ямах лежат «замученные большевиками польские офицеры».

В общем-то, нормальный человек не склонен разглядывать трупы. Однако люди бывают разные, и побуждения тоже разные. Находились такие, что рассматривали и многое замечали, а опытный судмедксперт, разбирающийся в покойниках, способен вытянуть из такого свидетеля много подробностей.

Из показаний заведующего Смоленской водопроводной сетью И. 3. Купева:

«Сначала нас привезли к небольшому деревянному домику в Красном Бору, где немцами была организована выставка. На выставке были показаны якобы вырытые из катынских могил польский военный мундир, разные документы, письма, деньги, погоны, кресты, медали, фотокарточки и другие мелкие вещи. Даже при беглом осмотре, так как долго задерживаться у витрин, где под стеклом лежали вещи и документы, нам не давали, было видно, что всё это очень хорошо сохранилось. Мундир был совершенно цел и только в отдельных местах был покрыт плесенью. На погонах были отчётливо видны полностью сохранившиеся знаки различия.

Уже при осмотре этих вещей ряд ходивших вместе со мной людей начали высказывать удивление состоянием их и брать под сомнение немецкие утверждения о том, что вещи пролежали в массовых могилах три года.

После осмотра выставки нас на машинах доставили в Катынский лес и на шоссе. Высадив из машин под наблюдением немцев, повели к могилам. Когда я подошёл поближе, то увидел две больших раскопанных ямы, в которых лежало много трупов.

Так как и тут долго останавливаться не разрешали, то хорошо рассмотреть, во что именно были одеты эти трупы, я не смог. Те же трупы, которые были извлечены из могил и лежали на поверхности, были одеты в польское военное обмундирование.

Все трупы и одежда на них были в очень хорошем состоянии. У трупов сохранилась даже кожа на открытых частях тела (лицо, руки).

Этот осмотр ещё больше убедил меня в том, что трупы пролежали в земле значительно меньше того срока, о котором писали и говорили немцы.

О том, что расстрелы польских офицеров произведены самими немцами, подтверждало то обстоятельство, что у некоторых трупов руки были связаны немецкой бумажной бечёвкой, имевшей совершенно новый вид. Такие бумажные бечёвки я лично видел у немцев в Смоленске. Немцами они употреблялись для упаковки и завязывания мешков».

Так что это было — жёсткие бумажные бечёвки или мягкий гардинный шнур, как утверждает д-р Бутц? Вообще-то гардинный шнур — вещь достаточно дорогая. Но, как бы то ни было, данная криминалистическая пустота начинает заполняться.

Из показаний Е. Н. Ветровой, учительницы школы в посёлке Катынь:

«После того, как был открыт доступ к могилам, я в группе колхозников дер. Барсуки… возвращаясь из гор. Смоленска, куда я ездила на базар, посетила место раскопок.

В 15 километрах от гор. Смоленска по шоссе Смоленск — Витебск расположен лесной участок под названием Козьи Горы. Слева от шоссе, в 120–150 метрах от него по лесной дорожке, находилось несколько ям. Две из них были засыпаны землёй, с крестами и с дощечками с какими-то надписями на немецком языке. Невдалеке от этих двух ям была третья яма, раскрытая, где штабелями были уложены трупы людей. Судя по одежде, там находились не только офицеры, но и солдаты польской армии. Большинство трупов сохранило довольно свежий вид. А именно сохранился кожный покров, волосы, тела сохранили нормальную форму, то же самое и лица. Трупы никак не походили, как утверждала фашистская пропаганда, на людей, расстрелянных три — три с половиной года назад…

Звёзды на погонах некоторых лежавших в верхнем ряду трупов поблёскивали, хотя, казалось бы, от времени они должны были покрыться толстым слоем ржавчины. Верёвки, которыми были повязаны руки, имели вид новых, хотя, согласно немецкой версии, они должны были истлеть. Обувь на ногах трупов сохранилась полностью. Кроме того, мне бросилось в глаза, что у многих расстрелянных полностью сохранились гамаши, изготовленные из тёмно-зелёной материи. По обуви и одежде нетрудно было заключить, что в штабелях лежали не только офицеры, но и солдаты. Солдаты, в отличие от офицеров, были обуты в грубые башмаки. Всё вышеизложенное, как на меня лично, так и на сопровождающих меня лиц, произвело впечатление грубой фальшивки».

Из показаний телефонистки Смоленского отделения Н. Г. Щедровой:

«Нас построили в ряд и повели к раскопанным ямам. Я осмотрела две ямы. Причём немцы долго останавливаться не разрешали, а можно было смотреть трупы, проходя мимо ям. Трупы лежали в ямах рядами, на земле около ям и на стоявших неподалёку от ям столах. Я обратила внимание на то, что трупы хорошо сохранились. Одежда на них была военная, шинели, сапоги или ботинки, которые также хорошо сохранились и имели довольно прочный вид. Пуговицы и пряжки от ремней были слегка поржавевшие, однако сохраняли блеск. У некоторых трупов руки были перевязаны верёвкой, но какой, я рассмотреть не успела. После осмотра трупов у меня создалось твёрдое убеждение в том, что немцы сами расстреляли поляков и с целью опорочить советскую власть и скрыть свои преступления начали демонстрировать „катынские раскопки“».

Конечно, все эти люди не Бог весть какие специалисты по покойникам, и едва ли можно полагаться на их выводы — но отличить крепкую материю и обувь от сгнившей, разглядеть, сохранилась ли на трупах кожа и блестят ли звёздочки на погонах, они были вполне способны.

Впрочем, среди экскурсантов оказался и настоящий специалист.

Из показаний К. Н. Зубкова, 1908 г. р., судмедэксперта города Смоленска, врача-патологоанатома:

«Лежащие около ям на земле трупы были частично раздеты, без шинелей, в гимнастёрках, брюках и в обуви. Одежда трупов, особенно шинели, сапоги и ремни, была довольно хорошо сохранившейся, и даже местами серо-зелёный цвет шинели был отчётливым. В отдельных случаях сапоги, голенища которых были в виде лакированных, сохранили свой блеск. Металлические части одежды, пряжки ремней, пуговицы, крючки, шипы на ботинках, котелки и прочее имели не резко выраженную ржавчину и в некоторых случаях местами сохраняли блеск металла.

Верёвки, которыми были связаны руки, сохранились хорошо, были витые, светло-жёлтого цвета. Распустившийся конец одной из таких верёвок давал повод считать, что верёвка сделана из бумаги, по-видимому, немецкого происхождения, так как бумажные верёвки в Советском Союзе не делаются.

Ткани тела трупов, доступные осмотру, лица, шеи, рук имели преимущественно грязно-зеленоватый цвет, в отдельных случаях грязно-коричневый, но полного разрушения тканей гниением не было. В отдельных случаях был видны обнажённые сухожилия белесоватого цвета в части мышц. В ряде случаев в головах трупов в области затылка или лба были видны круглые отверстия, сходные с отверстиями пулевых ран и в тех случаях гниение тканей головы было выражено сильнее.

Во время моего пребывания на раскопках на дне большой ямы работали люди по разборке и извлечению трупов. Для этого они применяли лопаты или другие инструменты, а также брали трупы руками, перетаскивая их за руки, за ноги и одежду с места на место. Притом они действовали довольно грубо и решительно, но ни в одном случае не приходилось наблюдать, чтобы трупы распадались или отрывались их отдельные части, это указывало на сохранность и прочность тканей тела и одежды. Учитывая всё вышеизложенное, я пришёл к выводу, что давность пребывания трупов в земле не три года, как то утверждали немцы, а значительно меньше. Зная, что в массовых могилах гниение протекает быстрее, чем в одиночных, и тем более без гробов, что одежда и металлические части в таких случаях тоже менее устойчивы и сопоставляя „выставленный“ немцами срок давности события три года с тем, что удалось обнаружить на месте раскопок, я пришёл к выводу, что массовый расстрел был произведён около полутора лет тому назад и может относиться к периоду осени 1941 года или весны 1942 года.

В результате посещения раскопок я укрепил моё убеждение, что совершённое массовое злодеяние — дело рук немцев».

Немцев в этом вопросе подвели два момента. Первый фактор — климат. Формально, по календарю, весну 1940 года отделяет от весны 1943-го три года, а осень 1941-го — полтора. То есть вроде бы можно и перепутать. Но это формально, а фактически зимой у нас холодно, и на разложении тел это тоже сказывается, даже при том, что на глубине пяти-десяти метров зимой теплее, чем на поверхности (но какие зимы-то были!), а летом прохладнее. А если считать тёплые сезоны, то получается, соответственно, три и один, а это уже большая разница. Даже в январе 1944 года, когда проводила исследование группа советских судмедэкспертов, разница была четыре и два сезона, то есть вдвое больше, а не на 25 %, как было бы по календарю.

А во-вторых, германцев подвела расовая теория, недооценившая интеллектуальный уровень и характер «унтерменшей». Чего стоит хотя бы фраза, вырвавшаяся на допросе:

«Если германский офицер говорит, что это так — значит, так оно и есть».

Подвели нацистские теоретики со своими рассуждениями о «женственной природе славянской души», которая в своей глубине желает подчиниться мужскому германскому началу, их рекомендации о том, что с русскими надо разговаривать языком приказов, не вдаваясь в рассуждения и убеждения, и тогда они будут подчиняться и верить. Вот и поговорили…

В общем, население убедить не удалось — причём конкретно так не удалось. Лучше бы русских туда и не водили, ограничившись привозными делегациями. (Вообще ведомство Геббельса, неплохо работая на Запад, при соприкосновении с русской аудиторией поражало каким-то клиническим идиотизмом. Вроде бразильского сериала, где героини говорят всегда обратное тому, что сказала бы на их месте нормальная женщина.) По городу и окрестным деревням поползли слухи. Тогда немцы перешли к пресечению «антинемецкой агитации».

Из показаний бывшего начальника полиции Катынского участка Ф. М. Яковлева-Соколова, 1896 г: р.:

«…Посещение леса окружающими крестьянами дало не ожидавшийся немцами обратный результат (тут лучше всего это „не ожидавшийся“. — Авт.). Русские крестьяне выражали явное недоверие к сообщениям немцев и высказывали уверенность в провокации со стороны германских властей.

В связи с этим создалась обстановка, вызвавшая серьёзную тревогу в немецкой комендатуре… Полицейским аппаратам срочно были даны указания: во что бы то ни стало пресечь все вредные разговоры и репрессировать всех лиц, высказывавших недоверие к сообщениям немецкой печати по „катынскому“ делу…

Я созвал инструктивное совещание полицейских своего участка, на котором предложил задерживать и доставлять в полицию каждого высказывающего неверие и сомневающегося в правдоподобии сообщений немцев о расстреле большевиками польских военнопленных».

Кстати, и сам Яковлев-Соколов был уверен, что это дело — немецкая провокация, особенно после того, как побывал на раскопках.

Тех, кто позволял себе вслух усомниться, что расстрел поляков — дело рук большевиков, увольняли со службы, арестовывали, угрожали расстрелом. Два раза эти угрозы даже были приведены в исполнение: в отношении немецкого полицейского Загайнова и А. М. Егорова, работавшего на раскопках могил. Естественно, народ замолчал — пока не пришла Красная Армия. Ну, а потом заговорил…

Летом 1943 года, выжав из могил всё возможное или же из-за жары, немцы их закрыли. А отступая, они предприняли ряд очень интересных шагов. Например, дотла сожгли дачу НКВД, где осенью 1941 года размещался «штаб 537-го строительного батальона». (Впрочем, отступая, они вообще старались напакостить как можно больше, что заставляет всерьёз задуматься об истинных целях той войны — но это уже совсем другая история…) Что более интересно — они увели с собой троих свидетелей и разыскивали остальных, как реальных, так и неудавшихся. В первую очередь, конечно, Киселёва, но тот заблаговременно ушёл в лес вместе со всей семьёй — немцы со злости сожгли его дом, однако то была уже бессильная злость. Кроме Киселёва и Захарова, искали бывшего начальника станции Гнездово Иванова и других железнодорожников, отказавшихся в своё время быть свидетелями, профессоров Базилевского и Ефимова. Но все эти люди также заранее скрылись — кто куда мог, в основном тоже в лес, чтобы дождаться Красной Армии. НКВД они явно не боялись…

А что самое интересное — немцы послали людей в деревню Борок, чтобы захватить трёх работавших в 1941 году на даче девушек, которые тоже вовремя сообразили, что к чему, и были уже в лесу. И вот это совершенно непонятно. Что крамольного могли они видеть в работе обыкновенных немецких связистов, которым готовили еду осенью 1941 года?

А это точно одна и та же могила?

Из отчёта доктора Бутца

«В преобладающем большинстве случаев огнестрельных повреждений они тут же проверялись путём… вскрытия черепа и записывались. Если по ходу этих исследований или вообще на трупе обнаруживались особые данные, то тут же производилось полное исследование трупа.

По окончании описанного хода исследования каждый труп в отдельности относился обратно на деревянных носилках для нового погребения».

Если читатель помнит, после того как ЧГК приняла решение о создании Специальной Комиссии, её члены тут же выехали в Смоленск. Прибыли они туда 18 января в 10.45 и уже в 11.50 всем составом отправились на место раскопок. Там к тому времени работали судмедэксперты, которым помогали 200 солдат сапёрного подразделения — раскопки начались ещё 14 января. Никакого дома, о котором писал д-р Бутц, в наличии не имелось, так что экспертизы проводили в палатках.

Состав советской комиссии был более представительным, чем немецкой. В неё входили:

— главный судебно-медицинский эксперт Наркомздрава СССР, директор Государственного научно-исследовательского института судебной медицины Наркомздрава СССР В. И. Прозоровский;

— профессор судебной медицины 2-го Московского государственного медицинского института, доктор медицинских наук В. М. Смольянинов;

— профессор патологической анатомии, доктор медицинских наук Д. Н. Выропаев;

— старший научный сотрудник Танатологического отделения Государственного научно-исследовательского института судебной медицины Наркомздрава СССР, доктор П. С. Семеновский;

— старший научный сотрудник судебно-химического отделения Государственного научно-исследовательского института судебной медицины Наркомдрава СССР, доцент М. Д. Швайкова.

Им помогали:

— главный судебно-медицинский эксперт Западного фронта, майор медицинской службы Никольский;

— судебно-медицинский эксперт Н… армии, капитан медицинской службы Бусоедов;

— начальник патологоанатомической лаборатории № 92, майор медицинской службы Субботин;

— майор медицинской службы Оглоблин;

— врач-специалист, старший лейтенант медицинской службы Садыков;

— старший лейтенант медицинской службы Пушкарева.

Надо полагать, Прозоровский всё же будет покруче Бутца — по положению уж точно выше. Ему не надо было отвлекаться и на научную работу — уж что-что, а возможности изучения массовых захоронений гитлеровская Германия советским врачам предоставила в огромном количестве. Никто бы не возражал, если бы немцы оставили на нашей территории поменьше братских могил. Вскрывали быстро, смотрели хорошо знакомые признаки — привычная рутинная работа.

Из акта судебно-медицинской экспертизы (промежуточного)

«Трупы польских военнопленных были погребены в общей могиле размером 60 х 60 х 3 метра и, кроме того, в отдельной могиле размером около 7 х 6 х 3,5 метра…»

Теперь мы знаем, что значит «похоронить по правилам» — сложить всех в одну огромную неглубокую яму вместо семи глубоких. А кто лежит в маленькой могиле? Те, что не поместились в большой? Или та сотня трупов, которые, как писал кто-то из немцев, осталась неисследованной? Или это была грубая наживка для последующих экспертов — вот они, нетронутые покойники, проверяйте!

Но главное было не это. По ходу работы обнаружилось нечто очень странное. К 20 января недоумение экспертов выплеснулось на заседании комиссии — как раз тогда, когда там допрашивали смоленского судмедэксперта Зубкова.

Из стенограммы заседания СК. 20 января 1944 г.:

«Потёмкин. Академика Бурденко специально интересует вопрос — замечали ли вы там, где были, вскрытые немцами трупы. И второе, третьего дня вы лично мне говорили, что ещё есть могилы и приблизительно указывали по ту или другую сторону дороги… Вы должны мне сказать, где эти могилы были и вообще куда делись вскрытые немцами трупы. До сих пор ни одного вскрытого немцами трупа нам не удалось обнаружить.

Толстой. Академик Бурденко высказывает предположение, что, может быть, есть могилы, которые ещё не вскрыты, куда они сваливали эти трупы…

Зубков. В тот момент я видел, что только раскрывались карманы одежды, других манипуляций с трупами я не наблюдал.

Потёмкин. Некоторые свидетели говорили, что где-то в стороне люди в белых халатах производили какие-то манипуляции с трупами. Вы этого не заметили?

Зубков. Людей в белых халатах я видел, но чтобы они производили вскрытие, исследование — я не наблюдал.

Потёмкин. Ни одного вскрытого трупа вы не видели?

Зубков. Нет…

Потёмкин. Хотя бы задний покров кожи, затылочная часть была повреждена.

Зубков. Этого я не наблюдал.

Потёмкин. Как же, по-вашему, немцы измеряли входное отверстие? Как это можно произвести, не вскрывая трупа?

Зубков. Я считаю, что для того, чтобы установить размер отверстия, нужно распилить череп, произвести измерение и таким образом решить вопрос о размерах отверстия…»

Недоумение продолжалось и дальше. Вскрыв за десять дней около трети всех трупов, наши эксперты так и не обнаружили следов работы д-ра Бутца.

Из акта судебно-медицинской экспертизы (промежуточного):

«В апреле 1943 года немцы с целью демонстрации собрали 4 тысячи польских офицеров и захоронили в одной могиле площадью 60 х 60 метров и глубиной до 3-х метров. Трупы были собраны из 7-ми могил, расположенных на территории урочища Козьи Горы, как то указано в официальном немецком акте, опубликованном в 1943 году.

Могилы… были расположены по склону покатой местности и места могил для маскировки разрытой почвы были усажены ёлками. Извлечённые до 30 апреля 1943 года из семи могил трупы в числе 982 трупов были „отчасти вскрыты“, причём одна из могил содержала около 2500 трупов. Эти исследования немцы считали предварительными и продолжали раскопки до 16 июня 1943 года, когда были окончены все работы. Всего извлечено 4143 трупа. В 2815 случаях опознана личность.

Наши данные судебного исследования извлечённых из общей устроенной могилы трупов в количестве 800 с несомненностью устанавливают следующие факты:

Трупы положены правильными рядами в несколько слоёв… Отрытые трупы лежали с вытянутыми конечностями, лицом вверх…

…До настоящего времени не удалось встретить следов работы немецкой экспертной комиссии профессора Бутца.

…Трупы подвергались обработке в смысле разрезания карманов верхнего платья: мундиров, брюк, свитеров и жилеток. На платье и бельё нет никаких следов медицинского осмотра.

…Трупы, как правило, не имели связанных рук, о чём писали немцы. Показаниями установлено, что немцы верёвки и шнуры снимали с рук трупов. Но в единичных случаях найдены связанные руки, и материал для связывания представлял из себя тесьму или шнур германского изготовления.

…По всем правилам судебного исследования трупы обрабатывались, т. е. производился тщательный наружный осмотр и изъятие документов.

…Внутренний осмотр грудной полости и живота делается почти во всех случаях…

…Наши наблюдения над изъятыми трупами позволяют сделать заключение — до сих пор в 800 трупах мы не находим никаких следов медицинского исследования черепно-мозговых ранений. Поэтому мы описываем нетронутый материал…»

Так чем всё-таки занимался в Катынском лесу д-р Бутц, оставивший подробнейшее описание исследований, проведённых на трупах?

Итоги работы наших экспертов выглядят следующим образом:

Из отчёта о работе судебно-медицинской экспертной комиссии по эксгумации и исследованию трупов польских военнопленных в Катынском лесу:

«Судебно-медицинская и экспертная комиссия приступила к эксгумации и исследованию трупов польских военнопленных 16 января 1944 года и производила эту работу до 26 января включительно.

Работа экспертов заключалась в осмотре места погребения и трупов в раскрытых могилах, а также в осмотре одежды, для определения её характера и состояния, следов производившегося немцами в 1943 году обыска и возможного обнаружения каких-либо вещественных доказательств, оставшихся в одежде после этого обыска. Судебно-медицинское исследование трупов было направлено к разрешению вопросов: а) установления личности покойных; б) определения причины смерти и в) давности погребения. Части органов и тканей из трупов взяты для лабораторных исследований…

За период с 16 января 1944 года по 26 января 1944 г. включительно эксгумировано и исследовано 1380 трупов. Количество судебно-медицинских экспертов при эксгумациях и исследованиях трупов в связи с разновременным началом работы, с отдельными поручениями и болезнью экспертов колебалось от 3 до 9 человек».

Из акта судебно-медицинской экспертизы (итогового):

«Судебно-медицинская экспертная комиссия, основываясь на результатах судебно-медицинских исследований трупов, приходит к следующему заключению:

По раскрытии могил и извлечении трупов из них установлено:

а) среди массы трупов польских военнопленных находятся трупы в гражданской одежде, количество их по отношению к общему числу исследованных трупов незначительно (всего 2 из 925 извлеченных трупов); на трупах были надеты ботинки военного образца;

б) одежда на трупах военнопленных свидетельствует об их принадлежности к офицерскому и частично к рядовому составу польской армии;

в) обнаруженные при осмотре одежды разрезы карманов и сапог, вывороченные карманы и разрывы их показывают, что вся одежда на каждом трупе (шинель, брюки и др.), как правило, носит на себе следы обыска, произведённого на трупах;

г) в некоторых случаях при осмотре одежды отмечена целость карманов. В этих карманах, а также в разрезанных и разорванных карманах, под подкладкой мундиров, в поясах брюк, в портянках и носках найдены обрывки газет, брошюры, молитвенники, почтовые марки, открытые и закрытые письма, квитанции, записки и другие документы, а также ценности (слиток золота, золотые доллары), трубки, перочинные ножи, курительная бумага, носовые платки и др.;

д) на части документов (даже без специальных исследований) при осмотре их констатированы даты, относящиеся к периоду от 12 ноября 1940 г. до 20 июня 1941 г.;

е) ткань одежды, особенно шинелей, мундиров, брюк и верхних рубашек, хорошо сохранилась и с очень большим трудом поддаётся разрыву руками;

ж) у очень небольшой части трупов (20 из 925) руки оказались связанными позади туловища с помощью белых плетёных шнуров.

Состояние одежды на трупах, именно тот факт, что мундиры, рубашки, поясные ремни, брюки и кальсоны застёгнуты; сапоги или ботинки надеты; шарфы и галстуки повязаны вокруг шеи, помочи пристёгнуты, рубашки заправлены в брюки — свидетельствует, что наружного осмотра туловища и конечностей трупов ранее не производилось.

Сохранность кожных покровов головы и отсутствие на них, а также на покровах груди и живота (кроме трёх случаев из 925) каких бы то ни было надрезов, разрезов и других признаков экспертной деятельности указывает, что судебно-медицинского исследования трупов не производилось, судя по эксгумированным судебно-медицинской экспертной комиссией трупам.

Наружный и внутренний осмотры 925 трупов дают основания утверждать наличие огнестрельных ранений головы и шеи, в четырёх случаях сочетавшихся с повреждением костей свода черепа тупым, твёрдым, тяжёлым предметом (наверное, кого-то из особо сопротивлявшихся стукнули по голове. — Авт.). Кроме того, в незначительном количестве случаев обнаружено повреждение живота при одновременном ранении головы (что, скорее всего, свидетельствует, что кого-то перед расстрелом всё же ставили на колени. — Авт.).

Входные отверстия огнестрельных ранений, как правило, единичные, реже — двойные. Расположены в затылочной области головы вблизи от затылочного бугра, большого затылочного отверстия или на его краю. В небольшом числе случаев входные огнестрельные отверстия найдены на задней поверхности шеи, соответственно 1, 2, 3 шейным позвонкам.

Выходные отверстия обнаружены чаще всего в лобной области, реже — в теменных и височных областях, а также на лице и шее. В 27 случаях огнестрельные ранения оказались слепыми (без выходных отверстий) и в конце пулевых каналов под мягкими покровами черепа, в его костях, в оболочках и веществе мозга найдены деформированные, слабодеформированные и вовсе недеформированные оболочечные пули, применяемые при стрельбе из автоматических пистолетов, преимущественно калибра 7,65 мм.

Размеры входных отверстий на затылочной кости допускают вывод, что при расстрелах было употреблено огнестрельное оружие двух калибров: в подавляющем большинстве случаев — менее 8 мм, т. е. 7,65 мм и менее; в меньшем числе — свыше 8 мм, т. е. 9 мм».

А вот эту находку переоценить невозможно! Мы уже говорили об оружии. Немцы признали наличие в могилах гильз германского производства и очень долго объясняли, как они могли туда попасть. Но о том, что в расстрелах использовалось оружие более крупного калибра, они молчат насмерть! И, чуть-чуть порывшись в интернете, понимаешь почему.

Нам так и не удалось найти хотя бы более-менее распространённую модель советского пистолета или револьвера калибром больше 7,65 мм.

Зато в Германии их было целых две — и какие! Это люггер, он же парабеллум, бывший на вооружении германской армии с 1908 года, и вальтер П-38, принятый на вооружение вермахта в 1938 году. В СССР же оружия такого калибра просто не было. Парабеллум, как и браунинг, состоял на вооружении русской армии в Первую мировую войну и разделил судьбу браунинга — к концу 30-х годов эти стволы стали уже антикварными, тем более что существовали ещё и проблемы с боеприпасами. По крайней мере, когда в конце 20-х годов СССР закупил несколько сотен парабеллумов, их переделали под калибр 7,63, а значит, 9-мм патроны у нас просто не производились. Вальтер же появился в СССР только во время войны.

Нет, не зря немцы молчали об этих пулях. Признать их наличие значило уже не просто расписаться, кто тут стрелял, но и печать пришлёпнуть!

«Характер трещин костей черепа и обнаружение в некоторых случаях пороховых остатков у входного отверстия говорит о том, что выстрелы были произведены в упор или почти в упор.

Взаиморасположение входных и выходных отверстий показывает, что выстрелы производились сзади, при наклонённой вперёд голове. При этом пулевой канал проходил через жизненно важные отделы головного мозга или вблизи от них, и разрушение ткани мозга являлось причиной смерти».

Да, но если пленных, как утверждал д-р Бутц, расстреливали стоя, зачем было наклонять голову вперёд — ведь рука палача, если он не гигантского роста, и так приходится ниже затылка приговорённого. Ему бы пришлось поднимать локоть, что неудобно. Голову наклоняют вперёд, когда жертва стоит на коленях — о том же свидетельствуют и уже упоминавшиеся ранения живота, если человека сгибали совсем уже в три погибели.

«Обнаруженные на костях свода черепа повреждения тупым, твёрдым, тяжёлым предметом сопутствовали огнестрельным ранениям головы и сами по себе причиной смерти не служили.

Судебно-медицинские исследования трупов, произведённые в период с 16 по 23 января 1944 г., свидетельствуют о том, что совершенно не имеется трупов в состоянии гнилостного распада или разрушения и что все 925 трупов находятся в сохранности — в начальной стадии потери трупом влаги (что наиболее часто и резко было выражено в области груди и живота, иногда и на конечностях; в начальной стадии жировоска; в резкой степени жировоска у трупов, извлечённых со дна могил); в сочетании обезвоживания тканей трупа и образования жировоска.

Заслуживает особого внимания то обстоятельство, что мышцы туловища и конечностей совершенно сохранили свою макроскопическую структуру и свой почти обычный цвет; внутренние органы грудной и брюшной полости сохранили свою конфигурацию; в целом ряде случаев мышца сердца на разрезах имела ясно различимое строение и присущую ей окраску; а головной мозг представлял характерные структурные особенности с отчётливо выраженной границей серого и белого вещества. Кроме макроскопического исследования тканей и органов трупа, судебно-медицинской экспертизой изъят соответствующий материал для последующих микроскопических исследований в лабораторных условиях.

В сохранении тканей и органов трупов имели известное значение свойства почвы на месте обнаружения.

По раскрытии могил и изъятии трупов и пребывании их на воздухе они подвергались действию тепла и влаги в весенне-летнее время 1943 г. Это могло оказать влияние на резкое развитие процесса разложения трупов.

Однако степень обезвоживания трупов и образования в них жировоска, особо хорошая сохранность мышц и внутренних органов, а также и одежды дают основания утверждать, что трупы находились в почве недолгое время.

Сопоставляя же состояние трупов в могилах на территории Козьих Гор с состоянием трупов в других местах захоронения в г. Смоленске и его ближайших окрестностях — в Гедеоновке, Магаленщине, Рездовке, лагере № 126, Красном бору и т. д. (см. акт суд. мед. экспертизы от 22 октября 1943 г.) надлежит признать, что погребение трупов польских военнопленных на территории Козьих Гор произведено около 2-х лет тому назад, что находит своё подтверждение в обнаружении в одежде на трупах документов, исключающих более ранние сроки погребения…

Судебно-медицинская экспертиза на основе данных и результатов исследований:

считает установленным акт умерщвления путём расстрела военнопленных офицерского и частично рядового состава польской армии;

утверждает, что этот расстрел относится к периоду около 2-х лет тому назад, т. е. между сентябрём — декабрем 1941 г.;

усматривает в факте обнаружения судебно-медицинской экспертной комиссией в одежде трупов ценностей и документов, имеющих дату 1941 г., доказательство того, что немецко-фашистские власти, предпринявшие в весенне-летнее время 1943 г. обыск трупов, произвели его не тщательно. А обнаруженные документы свидетельствуют о том, что расстрел произведён после июня 1941 г.;

констатирует, что в 1943 г. немцами произведено крайне ничтожное число вскрытий трупов расстрелянных польских военнопленных;

…отмечает полную идентичность метода расстрела польских военнопленных со способом расстрелов мирных советских граждан и советских военнопленных, широко практиковавшимся немецко-фашистскими властями на временно оккупированной территории СССР, в том числе в городах — Смоленске, Орле, Харькове, Краснодаре, Воронеже».

О да, вот тут у наших был колоссальный материал для сравнения!

«Документы, обнаруженные на трупах.

Кроме данных, зафиксированных в акте судебно-медицинской экспертизы, время расстрела немцами военнопленных польских офицеров (осень 1941 г., а не весна 1940 г., как утверждают немцы) устанавливается также и обнаруженными при вскрытии могил документами, относящимися не только ко второй половине 1940 г., но и к весне и лету (март-июнь) 1941 г.

Из обнаруженных судебно-медицинскими экспертами документов заслуживают особого внимания следующие:

На трупе № 92:

Письмо из Варшавы, адресованное Красному Кресту в Центральное бюро военнопленных… Письмо написано на русском языке. В этом письме Софья Зигонь просит сообщить местопребывание её мужа Томаша Зигоня. Письмо датировано 12.IX.40 г. На конверте имеется немецкий почтовый штамп — „Варшава, IX-40“ и штамп „Москва, почтамт 9 экспедиция, 28.IX.40 года“ и резолюция красными чернилами на русском языке: „Уч. Установить лагерь, направить для вручения 15.XI. 40 г.“ (подпись неразборчива).

На трупе № 4:

Почтовая открытка, заказная № 112 из Тарнополя с почтовым штемпелем „Тарнополь 12.XI.40 г.“

Рукописный текст и адрес обесцвечены.

На трупе № 101:

Квитанция № 10293 от 19.XII.1939 г., выданная Козельским лагерем о приёме от Левандовского Эдуарда Адамовича золотых часов. На обороте квитанции имеется запись от 14 марта 1941 г. о продаже этих часов Ювелирторгу.

На трупе № 46:

Квитанция (№ неразборчив), выданная 16.XII.1939 г. Старобельским лагерем о приёме от Арашкевича Владимира Рудольфовича золотых часов. На обороте квитанции имеется отметка от 25 марта 1941 г. о том, что часы проданы Ювелирторгу.

На трупе № 71:

Бумажная иконка с изображением Христа, обнаруженная между 144 и 145 страницами католического молитвенника. На обороте иконки имеется надпись, из которой разборчива подпись — „Ядвиня“ и дата „4 апреля 1941 г.“ (т. е. и переписка была, а может быть, даже свидания? — Авт.).

На трупе № 46:

Квитанция от 6 апреля 1941 г., выданная лагерем № 1-ОН о приёме от Арашкевича денег в сумме 225 рублей.

На том же трупе № 46: квитанция от 5 мая 1941 г., выданная лагерем № 1-ОН о приёме от Арашкевича денег в сумме 102 рубля.

На трупе № 101:

Квитанция от 18 мая 1941 г., выданная лагерем № 1-ОН о приёме от Левандовского Э. денег в сумме 175 рублей.

На трупе № 53:

Неотправленная почтовая открытка на польском языке в адрес: Варшава, Багателя, 15 кв. 47 Ирене Кучинской. Датирована 20 июня 1941 г. Отправитель Станислав Кучинский».

Что ж, этого и следовало ожидать — когда надо проверить тысячи карманов и прочих возможных тайников, обязательно что-то зевнёшь. Наши это знали, искали и нашли. А поскольку единственным фактором, по которому немцы устанавливали время расстрела, было отсутствие у пленных документов с датами позднее марта 1940 года, то версию Геббельса можно считать похороненной.

Нет, конечно, и наши вполне могли подложить документы — но у «комиссии Бурденко» есть ещё и больше сотни свидетелей, вещественные доказательства, наконец повседневная германская практика геноцида. А что есть у немцев?

Да, но как же всё-таки быть с доктором Бутцем и его исследованием, включавшим, например, детальнейшее описание состояния внутренних органов покойных? Неужели он всё это выдумал из головы?

Не обязательно. Взглянем попристальнее на характерный стиль доктора. Вот, например, типичный для него пассаж:

«Не говоря уже о многочисленных других трупах, при исследовании польского лейтенанта Стефана Мейстера… можно было обнаружить на различных частях обмундирования уколы штыком, с четырьмя лучами, как это бывает от уколов советским штыком, наподобие стилета…»

Любой человек, когда-либо имевший дело с отчётом общественной организации о проделанной работе, легко разгадает загадку этой лукавой статистики. Скорее всего, данный пассаж означает, что доктор исследовал тело польского лейтенанта, которого кто-то подгонял к месту казни взятой в качестве трофея советской винтовкой с примкнутым штыком, а потом, подумав про себя: «Ну он же не один такой!» — добавил про «многочисленные другие трупы».

Тем более что Бутц нигде не упоминает, сколько тел они исследовали — лишь даёт понять, что все поголовно. Но сам характер этого исследования заставляет в том усомниться — уж больно оно дотошное.

Кстати, о дотошности. Д-р Бутц, описывая состояние трупов (уж позвольте не приводить его громадные цитаты), признавая хорошую внешнюю сохранность, утверждает, что состояние внутренних органов не соответствует внешности. И приведённые им чрезвычайно детальные акты вскрытия вроде бы это подтверждают. Что совершенно расходится с советским актом экспертизы.

Если бы немцы проводили вскрытия в массовом порядке, от этого факта нельзя было бы отмахнуться. А вот если их было мало, если немецкий патологоанатом исследовал ровно столько трупов, сколько требовалось для его научной работы — несколько десятков, может быть, пару сотен, тогда проблема поворачивается другой стороной и находит объяснение ещё одна неувязка.

Один из необъяснимых моментов данной истории — зачем понадобилось возить в Козьи Горы трупы? Много на трёх-пяти машинах всё равно не перевезёшь, а несколькими сотнями больше или меньше — какая разница? Не собирались же они привезти туда семь тысяч мертвецов, чтобы достичь заявленного в «Официальном материале» количества?

А вот если предположить, что трупы со стороны возили для экспертов — эти странные поездки получают объяснение. Вряд ли патологоанатомы сами ползали по раскопам — скорее всего, они удовлетворялись теми трупами, которые им приносили. И что мешало распоряжавшимся работой людям из ГФН предоставить им не катынские, а более старые тела?

Откуда немцы могли их взять? Например, с кладбищ при советских лагерях военнопленных. Если поляков не расстреливали в массовом порядке, то это отнюдь не значит, что никто из них не мог совершить преступления, караемого смертной казнью, умереть от болезни или несчастного случая. В конце концов, можно было предпринять поездку к местам боёв 1939 года и покопаться в воинских захоронениях, где полно мертвецов в польской военной форме. Что, собственно, мешало немцам это сделать? Да ровным счётом ничего!

…Как видим, акты экспертиз отличаются один от другого кардинально — и в описании могил, и в установлении сроков смерти. Кроме того, вторая экспертиза не нашла практически никаких следов первой. Либо это были какие-то совсем другие могилы (но где тогда те, что были описаны д-ром Бутцем?), либо одна из экспертиз, пардон, лукавит. Какая именно? Авторитет у доктора Прозоровского был ничуть не меньше, чем у доктора Бутца. И что теперь делать — с понимающим видом намекать, как бедный Прозоровский боялся НКВД или как бедный Бутц дрожал перед гестапо?

Впрочем, сам же немецкий доктор, попав в трудное положение, тут же предлагал воспользоваться всем комплексом доказательств, а не одними результатами экспертизы. И что нам мешает сделать то же самое? Перед вами два комплекса фактов и свидетельств — советский и немецкий. Какой весомее?

Весомее советский, но лишь потому, что чекисты были более умелыми мастерами провокаций.

Откуда сие известно?

Как откуда?! Ну вы, батенька, прямо с Луны свалились!! Весь сам Оруэлл подробнейшим образом описал в своём бессмертном романе министерство правды — он его из головы, что ли, выдумал?

Глава 5

От шоу «Катынь» к одноимённому сериалу

…Щенята заметили слёзы злодея

И пискнули разом: «Он маму жалеет!»

Обжора ответил, вздыхая:

«Причина печали другая.

Нет у вас больше родни,

Теперь вы на свете одни.

Я добрый…

Я съел бы и вас,

Но нет аппетита сейчас.

Каким я плохим оказался!» —

И тут крокодил разрыдался.

Джанни Родари. Почему? Отчего? Зачем?

Итак, вот они, факты, представленные так полно, как это возможно было сделать. Сопоставление массивов доказательств советской и немецкой стороны впечатляет, не правда ли? Конечно, если кому хочется верить, что поляков расстрелял НКВД, мы не претендуем на то, чтобы вмешиваться в вопросы веры, только просьба заранее уведомлять: я верю. А холодные наблюдения ума не оставляют сомнений, чьих это рук дело. Тут даже экспертов-криминалистов не требуется, настолько топорно сработали германцы. Фальсификации вообще легки только в политических детективах, а в реальности любой мальчишка, когда-либо подчищавший двойку в дневнике, знает, что даже в таком не самом трудном деле всегда вылезает множество хвостов, и в итоге родители обычно узнают правду.

Но правда стала очевидной позднее, по прошествии десятилетий, после комиссии Бурденко в частности и нюрнбергского процесса в целом. А в 1943 году советское расследование ещё не было проведено.

Наши могли судить о происшедшем в Катыни только из немецких источников да, может быть, некоторые неясные сведения доставляли зафронтовые разведчики и партизаны. А международная общественность знала только одну версию — немецкую. Немцы предъявили очень мало, однако у наших не было вообще ничего, кроме голословных заявлений. Правда, к 1943 году немцы уже показали себя мастерами геноцида, но…

…Но тут надо понимать особенности провокаций доктора Геббельса: они были рассчитаны в первую очередь на так называемую свободную прессу. А это среда, с которой рейхсминистр пропаганды работать умел и прекрасно знал, что, имея возможность выбора, журналист предпочтёт правде туго закрученную интригу. Ещё одним преступлением немцев читателя не удивишь и тираж не поднимешь. А драматическую коллизию: кто всё-таки убил польских офицеров — немцы или НКВД — газеты обсасывают по сей день. Стало быть, сработало.

Пока Красная Армия с боями освобождала Смоленск, пока чекисты среди остатков населения выискивали свидетелей, катынская провокация росла и развивалась в точном соответствии с законами шоу-бизнеса. Какая разница, кто на самом деле убил этих поляков, главное — привлечь и заинтриговать публику, и уж тогда, как ни опровергай ложь, от неё всяко что-нибудь да останется.

Предполагаемая аудитория провокации тоже прочитывается легко. Естественно, геббельсовское пропагандистское шоу предназначалось не для жителей Смоленска. Их везли на катынские могилы для массовки и чтобы получить практику проведения экскурсий — и это, кстати, стало одной из многочисленных ошибок германцев, ибо участники экскурсий потом охотно делились своими наблюдениями с чекистами. Но после того, что творили гитлеровцы на нашей земле, даже пропагандисты из Берлина вряд ли были настолько наивны, чтобы надеяться сагитировать русских.

А вот поляков можно было попытаться немножко обработать в духе традиционной ненависти к «москалям» — подтолкнуть, так сказать, по веками накатанной колее. Это будет не лишним, когда Красная Армия подойдёт к границам Польши. Да и других европейцев неплохо бы пугнуть: мы, немцы, вам не нравимся — так смотрите, какие звери придут нам на смену. Для Европы оккупация была совсем не такой, как для СССР, а репутация большевиков, мягко говоря, там не очень. У них могло и сработать.

Так что сцена была развернута рампой к западу. Первыми зрителями должны были стать некоторые нужные Германии народы СССР и поляки, затем покорённые страны Европы, а судя по дальнейшим событиям, не остались равнодушными и государства антигитлеровской коалиции. И в конце концов, подобно полвека пролежавшей в земле мине, катынская провокация сработала и в СССР.

Однако на самом деле Катынь — лишь одна операция в ряду многих подобных, призванных столкнуть друг с другом народы и натравить их на советское правительство. Самая раскрученная — да, но далеко не единственная. Провокации подобного рода начались, едва лишь немецкая армия вступила на территорию СССР.

В январе 1942 года в Германии вышла небольшая, в 60 страниц, книжица под названием: «Немецкие солдаты в Советском Союзе: письма с Востока». Книжка, как и следовало из названия, содержала отрывки из солдатских писем. Фрагменты этих писем и сейчас можно встретить в самых разных трудах, от вроде бы научных до пропагандистских — естественно, без указания первоисточника. Вот что там говорится о «зверствах большевиков» в городе Львове.

«Я был в Лемберге[21] вчера и увидел там море крови. Это было ужасно. Люди с ободранной кожей, кастрированные, с выколотыми глазами, отрубленными руками и ногами. Некоторые были прибиты гвоздями к стене, 30–40 человек заперты в маленькой комнате, где они задохнулись. Подобным образом умерщвлено около 650 человек… Большую часть этого сделали евреи…»

«Когда мы вошли во Львов, над городом стояли серые тучи. Вонь была едва выносимой. Русские оставили город после тяжёлых боёв. Большевики и евреи зверски убили 12 тысяч немцев и украинцев. Я видел беременную женщину, подвешенную за ноги в тюрьме ГПУ. У других женщин были выколоты глаза, отрезаны носы, уши, пальцы, руки, ноги, у некоторых вырваны сердца. 300 сирот от 2 до 17 лет были прибиты гвоздями к стене и зарезаны… После пыток они побросали людей, большинство которых были ещё живы, в трёхметровую груду в подвале, облили их бензином и подожгли. Это было ужасно!»[22]

Надеюсь, об уровне правдивости данных свидетельств говорить не надо? Или всё же следует объяснять, что у сотрудников НКВД были и другие дела, кроме как бегать по львовским улицам, ловить там детишек (дети в тюрьме не содержались, их отправляли к родственникам или в детские дома) и прибивать их гвоздями к стене.

В дальнейшем этот трюк повторялся неоднократно. Известно, например, что немцы попытались выдать свои зверства за «злодеяния большевиков» в Краснодаре, приписать нашим уничтоженных заключённых в Латвии. Одни «катынеподобные» провокации были более, другие менее успешны, некоторые превратились в анекдот, часть вообще не получила резонанса — но есть у нас такое подозрение, переходящее в уверенность, что если как следует покопаться в националистической пропаганде, скажем, наших прибалтийских соседей, то мы очень скоро придём к малоизвестным провокациям доктора Геббельса. Наверняка ведь «народные фронты» паслись на этой травке. Ну, а уж про бандеровцев и речи нет…

Чуть позже мы проиллюстрируем, как работают сегодня геббельсовские минные поля, когда есть определённый социальный заказ, а пока вернёмся к шоу под названием «Катынь».

Ваши главные враги — москали!

В немецкой национальной политике первыми союзниками на востоке считались украинские националисты. Конечно же, несмотря на горячую «любовь» украинцев к полякам, немцы не провели их мимо Катыни.

Арестованный в Нежине немецкий пособник, некто Симоненко, показал на допросе, что был членом украинской делегации, посетившей катынские раскопки. Там подошли к подбору кадров более серьёзно, чем в Смоленске — дорога длинная, ехать дорого. На экскурсию отправились только надёжные люди — старосты, бургомистры. Соответственно, и программа была иной. Она состояла из беглого осмотра могил и трёх трупов, а также включала в себя два банкета — в начале и в конце вояжа. А чтобы визитеры не потеряли в хмельном тумане информацию, куда они ездили и зачем, им выдали набор фотографий, посвящённых «зверствам большевиков», и в общих чертах рассказали, что нужно говорить. Преисполнились ли много претерпевшие от ближайшего соседа украинцы сочувствием по отношению к польским офицерам, история умалчивает.

Однако основной информационный удар пришёлся по Польше.

Из показаний Эдварда Потканского, поляка из строительного батальона в Красном Бору:

«В разгар Катынской кампании я был в Польше. Гитлеровская польская газета „Курьер Варшавский“ заполняла целые страницы фамилиями польских офицеров, будто бы замученных большевиками в Катыни. Из больших предприятий в Катынь посылались делегаты, которые по возвращении должны были рассказывать о зверствах большевиков. Таких же представителей немцы посылали даже из концлагерей. Это были польские офицеры.

Многие делегаты, возвратись из поездки, рассказывали обратное тому, что хотелось гитлеровцам. Вскоре эти делегаты были арестованы и пропали без вести.

На стенках домов появились надписи: „Катынь — дело рук гестапо“… На скамейках в Саском саду были приклеены записи, в которых сообщалось, что убийцами польских офицеров в Катыни являются немцы. Поляки говорили о Катыни как о новом злодеянии немецких разбойников».

Попав на улице в облаву, Потканский был отправлен в составе строительного батальона как раз в район Красного Бора. Когда немцы стали отступать, он и ещё один поляк спрятались до прихода Красной Армии. По поводу экскурсии в Козьи Горы он показал:

«13 июня 1943 года, в день нашего приезда в Красный Бор, нас спросили, кто хочет посмотреть могилы польских офицеров в Катыни. Согласились все вновь прибывшие, 20 человек. Нас посадили в машину и отвезли в Катынь. Могилы были закрыты, но там валялось много разных вещей, принадлежащих убитым офицерам, польские деньги (совсем новые) и другие вещи. Мы незаметно брали что-нибудь из этих вещей себе на память. Так, я нашёл медальон и 100-злотовую бумажку.

Возвратясь к себе в казармы, мы, поляки (а в строительном батальоне были только поляки), стали обсуждать, кто убил польских офицеров в Катыни. Разговор был оживлённый. Я тоже рассказал случай со знакомым офицером Марьяном Рудковским (о нём речь впереди. — Авт.). Тогда десятник этого батальона Виски Эдвард вызвал меня из дома и сказал, что я, не зная людей, поступаю неосторожно и что со мной может быть то же, что с шофёром-поляком этого же батальона по фамилии Лепянко, который сказал, что польских офицеров в Катыни расстреляли немцы, за что он был арестован и расстрелян».

Его товарищ, Роман Комальский, изложил ещё одну версию того, как были обнаружены трупы. Ни Аренса с его солдатами, ни Киселёва с польскими строителями в ней не имелось. Вариант для поляков выглядел совсем по-другому:

«Началось это так: несколько русских военнопленных под конвоем немецких солдат были посланы в Катынский лес за песком. Копали песок, а выкопали несколько трупов польских офицеров. Я думаю, что это было устроено нарочно, так как немцам нужно было, чтобы эти трупы обнаружили не сами немцы. Шофёр-поляк по имени Казик (фамилии его я не знаю), который был при этом открытии, возвратился в батальон и рассказан о случившемся. Потом, когда открыли могилы, поляков повезли показать трупы польских офицеров.

Трупы офицеров очень хорошо сохранились. Мы не верили, что они могли так долго пролежать в земле и не разложиться.

В одной могиле я увидел трупы офицеров, у которых руки были связаны бумажным немецким шпагатом. Меня подтолкнули сзади товарищи, которые этим хотели обратить внимание на то, что этот шпагат является вещественным доказательством злодейского убийства польских офицеров немецкими бандитами».

Да, вот теперь поневоле начинаешь верить, что в Германии производили товары исключительно высокого качества. Что же это был за шпагат, который все так хорошо знали и так накрепко запомнили?!

Известно из свидетельских показаний, что в Катынь привозили каких-то польских врачей. Правда, с ними у немцев вроде бы тоже не получилось.

Из показаний Д. И. Солдатенкова, старосты дер. Борок:

«Польские врачи, прибывшие для осмотра могил в Козьих Горах, останавливались в помещении школы на ст. Катынь. Эта школа была приписана к нашей деревне. В июле или августе 1943 года, проходя мимо школы, я заметил двух неизвестных. Я подошёл к ним, сказал, что являюсь старостой, и спросил, кто они такие. Один из них на чистом русском языке ответил мне, что в школе помещаются польские врачи, прибывшие для обследования трупов, обнаруженных в могилах в Козьих Горах, сам он и его товарищ также являются польскими врачами. Мы разговорились…

Из разговора с польскими врачами я понял, что они сами не верят в то, что польские офицеры будто бы расстреляны советскими органами. Один из них — широкоплечий, белокурый (другой был среднего роста и черноволосый, у обоих на рукавах пальто были повязки с красным крестом) сказал мне прямо, что не верит в то, что русские расстреляли поляков. Врач также добавил, что при раскопках могил в лесу Козьи Горы там найдены немецкие патроны. Вероятно, немцы сами расстреляли польских военнопленных офицеров, а вину хотят свалить на русских».

Как видим, польские поляки не так уж верили Геббельсу. Были, правда, ещё лондонские — но у тех свои расклады, и о них речь впереди.

В поисках «нейтральных экспертов»

Тщательнее всего немцы пиарили привезённые на раскопки иностранные делегации и комиссии. С самого начала они попытались заручиться поддержкой Международного Красного Креста. Формально, правда, с инициативой выступило польское эмигрантское правительство. Почему оно это сделало — отдельный и очень интересный вопрос. Впрочем, даже если бы оно этого не сделало, ничего бы не изменилось — с аналогичной просьбой 21 апреля обратился полностью подконтрольный оккупантам Польский Красный Крест. В телеграмме говорилось:

«В силу своего долга помочь, в рамках существующих возможностей, в объяснении прискорбного дела в Смоленске, Польский Красный Крест имеет честь донести до вашего сведения содержание рапорта нашего генерального секретаря, который отправился в Смоленск во главе технической комиссии нашего информационного бюро, по приглашению немецких властей. Господин Скажинский установил следующее (и дальше всё те же выводы о профессионально обученных палачах и датировке с помощью документов. — Авт.)… На основании содержащегося в вышеуказанном рапорте фактического положения дела… просим вас, господин президент, принять в соображение всю инициативу и все меры, предусмотренные уставом Международного комитета и международными конвенциями».

Полякам деваться было некуда — у оккупантов имелись убойные аргументы (не только в переносном смысле), чтобы заставить их играть по немецким правилам. Однако Международный Красный Крест сидел в Женеве, Гитлеру был неподконтролен и вовсе не горел желанием влезать в столь скользкую историю. Это было уже не первое обращение, и на все сия организация отвечала одинаково:

«Мы готовы принять на себя поручение под названием нейтральных экспертов при условии, что нас просят об этом все участвующие стороны».

Немцы заявили о желательности участия МКК в этом деле — впрочем, в весьма своеобразном качестве. Как гласила телеграмма президента немецкого Красного Креста фон Кобурга президенту МКК Губеру,

«…немецкий комитет Красного Креста ещё раз предлагает всю свою помощь в распоряжение Международного Комитета Красного Креста для идентифицирования тысяч убитых большевиками польских офицеров, трупы которых были обнаружены в массовых могилах в Катынском лесу несколько дней тому назад».

То есть «нейтральным экспертам» не давалось права расследования самого убийства, а лишь право участвовать в идентификации. С их помощью будут устанавливать имена жертв, а видимость окажется такая, что все немецкое расследование проводилось под эгидой МКК. Неудивительно, что Советский Союз выступил категорически против участия нейтральных организаций, да и сам МКК явно не хотел пачкаться о «катынское дело» — иначе приехали бы без всяких просьб.

Таким образом, с МКК у Геббельса не вышло. Но учёным и общественным деятелям из подвластных Германии стран противопоставить настойчивым приглашениям нацистов посетить Катынский лес было нечего.

Первой, ещё 17 апреля, туда приехала техническая комиссия польского Красного Креста. Как упоминалось в телеграмме ПКК в Женеву,

«…работы технической комиссии могут вестись дальше только в тесном взаимодействии с местными немецкими военными властями. Наша техническая комиссия пользуется на месте своей деятельности очень обязательной поддержкой и сотрудничеством со стороны немецких военных властей».

На практике это выглядело следующим образом:

«Вынесенные на носилках из рвов трупы укладывали в ряд и приступали к поиску документов таким образом, что каждый труп отдельно обыскивали двое рабочих в присутствии одного члена комиссии ПКК. Рабочие разрезали все карманы, извлекали содержимое, вручая все найденные предметы члену комиссии ПКК. Как документы, так и найденные предметы вкладывались в конверты, носящие очередной номер, причём тот же номер, выбитый на металлической пластинке, прикреплялся к трупу…

Члены комиссии, занятые поиском документов, не имели права их просмотра и сортировки. Они обязаны были только упаковывать следующие предметы:

а) бумажники со всем их содержимым,

б) всевозможные бумаги, найденные россыпью;

в) награды и памятные предметы;

г) медальоны, крестики и пр.;

д) погоны;

е) кошельки;

ж) всевозможные ценные предметы.

При этом они могли убирать отдельные банкноты, газеты, мелкие монеты, мешочки с табаком, бумагу для свёртывания сигарет, портсигары деревянные и жестяные. Такое распоряжение было дано немецкими властями с тем, чтобы не перегружать содержимое конвертов…»

Внимательный читатель, наверное, заметил уже, где тут хитрость? Ведь дату расстрела немцы устанавливали в основном именно по газетам. Письма — свидетельства менее надёжные. Заключённым могла быть запрещена переписка. Миллионы узников гитлеровских лагерей за всё время плена не отправили домой ни одного письма, но далеко не все из них погибли. А вот таскать с собой газеты годичной давности, когда можно без особого труда приобрести свежие, никто не станет. И немцы, «чтобы не перегружать конверты», велят складывать в них абсолютно ненужные погоны и кошельки, но при этом позволяют выбрасывать газеты — как целые, так и нарезанные в виде бумаги для самокруток, а также портсигары, где эта бумага хранилась.

Итак, вынутые членами комиссии, но не просмотренные ими бумаги помещались в конверты — и что потом?

«Наполненные таким образом конверты, перевязанные проволокой или бечёвкой (но не опечатанные! — Авт.) в порядке номеров укладывали на подвижном столе, специально предназначенным для этой цели, затем их принимали немецкие власти и отправляли мотоциклом два раза в день, то есть в полдень и вечером, в бюро секретариата тайной полиции… Предварительное изучение документов и установление фамилий проводилось при участии трёх немцев и представителей Технической комиссии ПКК. Вскрытие конвертов (неопечатанных, напоминаем! — Авт.) проводилось в присутствии поляков и немцев. Документы… тщательно деревянными палочками очищались от грязи, жира и гнили. В первую очередь делался упор на поиск тех документов, которые дали бы неопровержимую возможность установить фамилию и имя жертвы. Эти данные получались из документов, удостоверяющих личность, или из паспортов, служебных удостоверений, мобилизационных карточек либо свидетельств о прививках в Козельске…»

Это — очередной момент, после которого можно, в общем-то, прекращать работу над темой. Ибо лагеря для военнопленных, обитатели которых сохраняют при себе паспорта, служебные удостоверения и тому подобные документы, существуют только в специфическом катынском пространстве. В реальном мире Второй мировой войны таковые не встречаются.

…Да, тут есть множество моментов, после которых можно прекращать работу. Но мы продолжим, дабы окончательно убедиться, что «катынская тайна» есть вопрос не истории, а веры. Итак…

«При отсутствии такого рода документов исследовались другие… Бумажники и кошельки с банкнотами Польского Банка сжигались (тогда зачем брали? Чтобы не осталось места для газет и портсигаров? — Авт.), банкноты в иностранной валюте, кроме русской, так же как все монеты и золотые предметы, складывались в конверты…»

С этими деньгами и ценностями вообще получается какая-то петрушка. Несколько ранее в одном из документов было отмечено, что ни у кого из покойников не оказалось часов, но сохранились кольца и другие ценные предметы.

Часы в СССР действительно были дефицитом и показателем престижа, советские солдаты за ними охотились, о чём было прекрасно известно немцам. Однако есть у нас такое подозрение, что уж коль скоро дело дошло до конфискации ценностей, чекисты не позабыли бы и про ювелирные изделия, и про деньги, которые весной 1940 года всё ещё являлись платёжным средством. Откуда же всё это попало в могилы?

Есть одна версия, довольно смешная. Наши, то ли по раздолбайству, то ли ещё по какой иной причине, либо оставили пленным некоторые ценности вроде обручальных колец, либо не стали возиться с тщательным обыском. А немцам, в лагерях у которых такого произойти не могло по определению, подобная возможность в голову не пришла, и они расстреляли поляков вместе со всем, что те имели в карманах, обуви, на груди и на пальцах…

С польскими деньгами вышло ещё занятнее. Согласно немецкому «официальному материалу», они в большом количестве находились в карманах одежды и в бумажниках расстрелянных, сложенные в пачечки. Наши же свидетели вспоминают, что земля вокруг могил была буквально усыпана польскими деньгами.

Да, но откуда они там взялись?

Пленные имели право держать при себе небольшое количество денег — естественно, советских, ибо кому в СССР нужны были злотые? Правда, после сентября 1939 года они представляли собой ценность исключительно сувенирную, и теоретически их могли оставить заключённым на память — ну очень теоретически, ибо осенью 1939 года, когда этих офицеров взяли в плен, никто ещё не мог предсказать судьбу как Польши, так и польских денег. Вдруг Гитлер захочет сохранить как первую, так и вторые?

Тем не менее администрация лагерей почему-то позволила полякам держать при себе крупные суммы национальной валюты, а сами поляки почему-то хранили её не в вещмешках и чемоданах, а в карманах, вместе с предметами первой необходимости. Зачем? Что они собирались покупать на злотые в СССР?

А вот немцам ничего не стоило привезти из Польши пару чемоданов злотых, ставших к тому времени просто бумажками, и высыпать вокруг могил — для драматического эффекта. Почему нет? Дешёво и сердито!

Однако продолжим знакомство с процедурой катынских работ.

«Установленные фамилии, так же как и содержимое конверта, записывал на отдельном листе бумаги немец на немецком языке под тем же номером… Немецкие власти заявили, что списки с фамилиями будут немедленно отсылаться в польский Красный Крест, как и документы после их использования (какого? — Авт.). В связи с вышеизложенным у комиссии не было повода составлять второй список, тем более что в начальной фазе персонал Технической комиссии ПКК был очень малочисленным…

После записи на листе бумаги о содержимом конверта документы либо предметы вкладывались в новый конверт, снабжённый тем же номером, на конверте также перечислялось его содержимое. Эту операцию выполняли немцы. Таким образом, просмотренные, рассортированные и пронумерованные конверты складывались в порядке нумерации в ящики. Они оставались в исключительном распоряжении германских властей. Списки, напечатанные немцами на машинке на немецком языке, не могли быть сверены комиссией с черновиком, так как она уже не имела к ним доступа».

Пожалуй, этот отрывок лучше всего говорит о реальном положении польской комиссии. Им не только не дали никаких прав, ограничив чисто технической работой — они не имели даже возможности записать имена убитых соотечественников на родном языке. Вскоре, правда, кто-то объяснил немцам их неправоту, и списки стали составляться и на польском языке тоже. Они пересылались в управление ПКК, а также печатались в газетах. Естественно, как обычно бывает при операциях такого масштаба, не обошлось и без накладок. Вот, например, история, которую поведал уже знакомый нам пленный поляк из строительного батальона Эдвард Потканский:

«У моего брата Потканского Леона был приятель, польский офицер Марьян Рудковский, проживавший в Варшаве, в Праге. В 1942 году немцы арестовали его и заточили в концлагерь, в Освенциме. 5 недель спустя жена офицера Марьяна Рудковского получила из Освенцимского концлагеря одежду мужа и извещение о его смерти. Кроме того, ей предлагали, если она хочет иметь пепел своего мужа, выслать по указанному адресу 500 золотых.

Когда началось Катынское дело, жена Рудковского нашла имя своего мужа в списках польских офицеров, „замученных большевиками“. Тогда она отправилась в гестапо с тем, чтобы узнать, где же погиб её муж. В гестапо жена Рудковского задержана и домой больше не возвратилась».

Впоследствии отыскалось немало свидетелей того, что люди, которые попали в катынские списки, были живы и после весны 1940 года. Но это-то как раз нормально. А вот сунуть в карман вырытого из могилы покойника документы только что уничтоженного немцами польского офицера… Безотходная технология, как в Японии! Впрочем, что могло грозить гробокопателям, кроме перешёптывания по углам, за которое человек мог быть расстрелян, а мог и просто исчезнуть?

Случались накладки и похлеще. На странице 330 «официального материала» помещена фотография предельно странного польского документа, который называется «Свидетельство о гражданстве». На фото ничего толком не разобрать, зато подпись внизу гласит: «Фото 57. Капитан Козлинский Стефан Альфред из Варшавы, M.XII, жена Франциска Розали, Варшава, 20 октября 1941 г. Засвидетельствовано бургомистром Варшавы».

Как такое может быть?

Ещё один забавный нюанс отмечается в отчёте технической комиссии:

«По пулям, извлечённым из трупов офицеров, а также по гильзам, найденным в песке, можно констатировать, что выстрелы производились из пистолетов калибра 7,65 мм. Представляется, что они могут быть немецкого происхождения. Опасаясь, как бы большевики не использовали этого обстоятельства, германские власти бдительно следили за тем, чтобы ни одна пуля или гильза не были спрятаны членом комиссии ПКК. Это распоряжение было наивным, а контроль невыполним…»

Ну, раз уж даже подконтрольные германцам поляки такое пишут — стало быть, пёрли эти гильзы очень активно. Судя по тому, что немцам пришлось объясняться по поводу фирмы «Геншов», так оно и есть. Правда, комиссия отмечает, что «доверенные сотрудники НКВД, проводившие катынский расстрел, могли иметь пистолеты любого происхождения». Да, конечно… однако наличие у сотрудников областного управления оружия «любого происхождения» упиралось в некоторые маленькие противные проблемки. Такие, как появление этого оружия в стране при монополии внешней торговли; поиск боеприпасов, которые в магазине не купишь, а надо заказывать, каждый раз выбивая лимиты; наличие или отсутствие оружейного мастера; да и элементарная необходимость обосновать — почему сотруднику Пупкину вдруг понадобился вальтер. Чем ему наган-то плох? Что-что? Надо расстрелять поляков, а то через год немцы захватят Смоленск а через три разроют могилы, и будет неудобно отбиваться от обвинений?! Ах так?!! Сотрудники органов позволяют себе пораженческие настроения?!!!

Покупка для сотрудников НКВД в большом количестве дорогих и очень дефицитных вальтеров или люггеров — это апокриф из той же области, что сказка времён застоя о глобальном прослушивании телефонов. Технически возможно — но дорого, сложно, а главное — на фига? Сломается один наган, можно взять другой, делов-то…

Много шуму из никчемного протокола

Поляки из технической комиссии жаловались на то, что постоянно приезжающие на раскопки делегации мешают им работать. Делегаций и вправду было много — мы даже не знаем, сколько именно. Известно, что в Катынский лес возили пленных союзников СССР — на немецких фото зафиксированы англичане, американцы, канадцы. Однако самый большой пиар получила так называемая международная комиссия, которая посетила Катынский лес с 28 по 30 апреля. В неё входили представители судебной медицины европейских высших учебных медицинских учреждений. Д-р Спелир — ординарный профессор глазных болезней Гентского университета (Бельгия); Д-р Марков — ординарный доцент судебной медицины и криминалистики Софийского университета (Болгария); д-р Трамсен — прозектор института судебной медицины в Копенгагене (Дания); д-р Саксен — ординарный профессор патологической анатомии университета в Хельсинки; д-р Пальмиери — ординарный профессор судебной медицины и криминалистики Неаполитанского университета (Италия); д-р Мирославич, ординарный профессор судебной медицины и криминалистики Аграмского (Загребского) университета; д-р де Бюрле — ординарный профессор анатомии Гронингенского университета (Нидерланды); Франтишек Гаек — ординарный профессор судебной медицины и криминалистики Пражского университета (протекторат Богемии и Моравии); д-р Биркль, судебный врач румынского министерства юстиции и первый ассистент института судебной медицины и криминалистики в Бухаресте (Румыния); д-р Навиль, ординарный профессор судебной медицины Женевского университета (Швейцария); д-р Сурик, ординарный профессор патологии и анатомии Прессбургского университета, руководитель государственного здравоохранения в Словакии; д-р Орсос, ординарный профессор судебной медицины и криминалистики Будапештского университета (Венгрия).

Мы не можем сейчас сказать, что это за люди, какова их репутация и насколько велик вес в научном мире. Итогом их работы стал «протокол международной комиссии врачей» — если этот документ можно назвать таким солидным словом.

Мы знаем, как работали в Катынском лесу советские судмедэксперты. А чем занималась на раскопках гитлеровская «международная комиссия»? Она «допросила лично некоторых русских свидетелей» (а именно Киселёва, поскольку других к посетителям не выводили), познакомилась с уже полученными результатами и осмотрела вещественные доказательства — то есть, попросту говоря, посмотрела то, что продемонстрировали немцы. Кроме того, члены комиссии лично произвели исследование девяти трупов и, как сказано в немецком официальном материале, «осмотр многочисленных особо подобранных случаев». В чём заключалась данная «особость» и кто её подбирал — не указано.

Выводы комиссии кратко повторяют уже знакомое нам заключение доктора Бутца. Всё те же слова о выстреле в затылок как о причине смерти, об «опытной руке», о том, что «техника связывания соответствует установленной на трупах русских граждан, гораздо ранее зарытых и также извлечённых из могил в Катынском лесу».

Что же касается вскрытых членами комиссии девяти трупов — то немцы приводят протоколы вскрытия полностью, явно стараясь запутать между слов отсутствие результата. Почти все акты — это просто описания, без каких-либо определённых выводов. Несколько черепов, взятых с поверхности общей могилы, были исследованы по методу профессора Орсоса — учитывая, что сам он находился в составе комиссии, ему, наверное, было приятно, но, опять же, частое повторение его имени маскирует тот факт, что выводы о времени смерти основаны на одном-единственном непроверенном исследовании. Кстати, Орсос — единственный, кто заявил, что доставшийся ему мертвец пробыл в земле более трёх лет. Остальные не дерзнули. В целом и члены комиссии тоже переводят стрелки с состояния трупов на документы:

«Из свидетельских показаний, из найденных при трупах писем, дневников, газет и т. д. вытекает, что расстрелы имели место в марте и апреле месяце 1940 года. С этим вполне согласуются описанные в протоколе данные о массовых могилах и об отдельных трупах польских офицеров».

Правда, из приведённых данных что-то не бросается в глаза, что они согласуются. А с учётом того, что в Катынский лес в марте, т. е. ещё до появления там международной комиссии, привозили каких-то мертвецов, которых вполне могли подсунуть экспертам, ценность данного исследования для установления истины вообще приближается к нулю.

Впрочем, есть сведения, что эксперты не хотели подписывать даже такой протокол. На состоявшемся в 1945 году в Софии судебном процессе над обвинёнными в лжесвидетельстве коллаборационистами член комиссии доктор Марков рассказал, как происходило подписание. Протокол был составлен всё тем же доктором Орсосом — венгерским учёным, на единственной работе которого было основано свидетельство о дате смерти. Интересный момент, вы не находите? Человеку делают роскошную рекламу, на результатах его исследований основывают выводы судебной экспертизы, и он же является первым помощником немцев… Плата за пиар, или, может, господин профессор входил в геббельсовскую команду?

Подписан протокол был не в Смоленске, а на каком-то отдалённом аэродроме «Бяла Подляска», где зачем-то опустился перевозивший комиссию самолёт, в присутствии военных и полицейских. Как рассказывал Марков, подписание проходило «в тяжёлой обстановке», и им прямо не говорили, однако дали понять, что тот, кто не поставит автограф под протоколом, едва ли вернётся домой.

Доктор Марков бумажку подписал, но по прибытии в Болгарию замолчал наглухо: отказался делать заявления в печати и на радио, отклонил и приглашение немецкой миссии провести беседы с болгарскими врачами. Близким он рассказывал, что катынские раскопки являются инсценировкой и что поляков убили сами немцы.

Впрочем, с учётом содержания протокола, разницы от того, подписали его врачи или же нет, не было ни малейшей.

В 1946 году один из членов этой делегации, доктор Франтишек Гаек, прочитал на собрании чешских врачей (и позднее опубликовал в издании этого общества) свои впечатления от поездки в Смоленск. Выводы, которые он в то время обнародовал, были следующими (первый абзац цитаты предваряется длиннейшим описанием того, что происходит с мёртвым телом в могиле, которое мы опускаем):

«Когда надо провести эксгумацию с целью кремации трупов (или останков), меня вызывают на пражские кладбища, чтобы я их осмотрел, и я действительно видел изрядное количество трупов со всех пражских кладбищ по истечении различного времени после погребения, следовательно, обладаю большим опытом. Не могу, однако, сказать, чтобы мне когда-нибудь попадался даже двухлетний труп в таком состоянии, как те, что были в Катыни. Состояние трупов в Катыни указывало на то, что они лежали там самое большее 1,5 года…

…В соответствии с общим опытом, хлопчатобумажные и льняные ткани разлагаются в течение приблизительно 5-ти лет, шерстяные приблизительно за 10 лет. На польских офицерах мундиры сохранились полностью, не были даже истлевшими, их можно было легко снять с тела и расстегнуть пуговицы, металлические детали, такие, как пряжки на ремнях; крючки и обувные гвозди хотя и были немного ржавые, однако местами сохранили свой блеск. Табак в портсигарах тоже сохранил желтый цвет; сигаретная бумага хотя и отсырела, но не размокла и не истлела…

…Трудно согласиться с тем, что письма и газеты, пролежав в земле 3 года, где на них воздействовала вода и продукты разложения, могли бы быть целы и читаемы так, как действительно были. У нас (в Чехии. — Авт.) есть традиция класть в гроб с телом усопшего изображения святых, которые обычно изготовлены из очень хорошей бумаги, но всё-таки при эксгумации трёхлетних трупов я никогда никаких картинок не находил. У офицеров, как я видел, они лежали совершенно свободно в карманах, а не в каком-либо футляре, и поэтому невозможно поверить, что по истечении 3-х лет их целостность и читаемость была такая, в какой их действительно обнаружили. В процессе тления трупа на них воздействуют образующиеся кислоты — и они истлевают…

Как проистекает из вышеприведённых выводов, ни одно доказательство, на которое опирались немцы, не является настолько надёжным, чтобы выдержать критику, и не доказывает, что трупы лежали в Катынском лесу 3 года, а наоборот, все обстоятельства указывают на то, что они там лежали 1,5 года»[23].

Впрочем, нет никаких сомнений, что господин профессор грубо вводит коллег в заблуждение — из страха перед НКВД. Вот если бы он выступил с таким докладом в 1943 году — тогда было бы совсем другое дело…

Винница — расширение темы

…Перейдём теперь к обещанному вкладу доктора Геббельса в современную пропаганду. Лишь ознакомившись подробно с тем, что говорили немцы в 1943 году, видишь, сколь много нынешние разоблачители «большевистских зверств» оттуда почерпнули.

Итак, берём издание «Столичные новости» № 10 за март 2002 года, материал Сергея Вейгмана «Незабытые могилы», посвящённый тридцать седьмому году на Украине.

«Для большинства жителей Винницы массовые расстрелы в городе тайной не были — тем более что областное НКВД с непонятным рвением хоронило расстрелянных практически в центре города…».

Уже интересно. Наш журналист, конечно, любую фигню напишет, а читатель её проглотит, дело понятное — жёлтая пресса, стремительно летящий вниз уровень интеллекта населения… Но в реале рвение чекистов не имеет ни объяснения, ни оправдания, ибо, согласно инструкции, для массовых расстрелов тридцать седьмого года следовало выбирать глухие, малопосещаемые уголки. Производить массовые казни и закапывать трупы в центре города не то что запрещалось — такое попросту никому бы и в голову не пришло[24]. Заниматься сексом в залах Эрмитажа тоже, знаете ли, правилами музея не запрещается — ну и что?

Это даже если не вспоминать о такой великой и ужасной структуре, как санэпидслужба. В СССР 30-х годов, сотрясаемом постоянными вспышками тифа, кишечных инфекций и чёрт знает чего ещё, одна только мысль об эпидемии могла довести до паники руководство любого масштаба, а действия, которые, хотя бы гипотетически, способны её вызвать, шли по разряду вредительства, с применением ВМН. И если кто думает, что чекистов в тридцать седьмом не расстреливали…

Да и зачем им возиться с похоронами в центре города? Работникам НКВД не было нужды бояться бродящих по лесам окруженцев и партизан, они, в отличие от оккупантов, были свободны в выборе места, зато у них имелась куда большая нужда, чем у немцев, маскировать казни.

Откуда же взялись могилы в середине областного центра? На этот вопрос мы отвечать не будем, а лучше зададим другой: а откуда они взялись в Смоленске — 87 братских могил на 135 тысяч человек фактически в черте города. Тоже НКВД постарался?

…Дальнейшее чтение обрисовывает мучительно знакомую ситуацию.

«Уже весной 1942 года были выявлены первые массовые захоронения жертв сталинского террора. В районе внезапно огражденного забором фруктового сада на Литинском шоссе винничане обнаружили 19 траншей, переполненных трупами. 30 июня 1943 года новые останки были найдены на старом православном кладбище. Там в шести могилах глубиной более двух метров лежали останки людей, расстрелянных в затылок, со связанными за спиной руками. Последние жертвы энкаведистов были обнаружены в Винницком парке культуры и отдыха им. Горького, который расположен сразу же за зданием Винницкого областного управления НКВД».

Налицо, как видим, явное увеличение уровня маразма. Если в Катыни расстрелы производились на территории загородного пионерлагеря, то здесь — возле здания Управления НКВД, расположенного на пересечении двух главных улиц города, через дорогу от областного театра. Это примерно как если бы казни производились, скажем, в подвалах Русского музея, а хоронили казнённых в Летнем саду. Но у г-на Вейгмана расстрельщики вытаскивали трупы через забор прямо в ЦПКиО, и плевать, что утром пришедшие отдохнуть винничане увидят кровавые дорожки от забора УНКВД к свежим ямам по соседству с детскими площадками, а санэпидстанция уже дала предписание о строительстве ограждения и о санитарной зоне…

А кстати, где размещалось в Виннице гестапо? Они любили устраиваться в помещениях управлений НКВД. И вот ещё вопросы: когда был внезапно ограждён забором фруктовый сад, а также оставался ли при немцах вход в парк культуры свободным, или там стояли часовые и тянулась колючая проволока, чтобы партизаны не выкопали жертвы НКВД и не свалили на немцев преступления советской власти?

После «внезапного обнаружения трупов» пошли тоже хорошо знакомые вещи.

«С 12 июня по 7 сентября 1942 года Винница стала столицей смерти — за это время город увидел 15 похоронных процессий. Ежедневно жители города и области (в основном женщины) шли и ехали к местам раскопок с единственной надеждой — опознать одежду бесследно исчезнувшего мужа или годами не подававшего о себе известий отца.

Всего в Виннице было найдено 9439 трупов. После их перезахоронения в 1943 году над могилами был установлен крест с надписью: „Тут похоронены жертвы сталинизма“. Когда весной 1944-го года Винницу освободила Советская армия, на кресте сделали другую надпись: „Тут похоронены жертвы фашизма“. Впрочем, вскоре его и вовсе уничтожили».

Как видим, история на удивление напоминает катынскую (даже кресты есть), за исключением даты. Уж больно время какое-то странное для торжественных перезахоронений жертв НКВД. В 1942 году немцам ещё не было нужды сострадать убиенным в России (кто бы их ни убил) — они наступали и надеялись победить. Впрочем, недоумение разрешается просто: автор материала, как и положено достойному представителю второй древнейшей профессии, напутал. Любовь к правде проснулась у оккупационной администрации города Винница не в 1942-м, а в конце мая 1943 года, аккурат после Сталинграда и почти одновременно с Катынью.

Первыми начались раскопки в саду на Подлесной улице, где и на самом деле отыскали тела, поразительно похожие на катынские находки: всё казненные были убиты выстрелами из пистолета в затылок. С 4 по 7 июня некая украинская комиссия провела медицинскую экспертизу и определила дату смерти: 3–5 лет назад. Что за комиссия — непонятно, неясно даже, существовала ли она в реальности или только в пропагандистских отчётах.

А раскопки тем временем продолжались. До 16 июня было найдено 509 трупов, из которых один женский и один молодого мужчины (20–22 лет), остальные — мужчин старше сорока лет. 18 июня в Берлин ушло сообщение от представителя рейхскомиссариата Украины фон Зауккена, в котором тот сообщал, что предполагает найти 8–10 тысяч трупов. В общем-то, уже одной этой телеграммой немцы выдали себя с головой — ну откуда им могло быть известно, сколько человек расстрелял здесь НКВД? А вот масштабы собственных казней они знали отлично!

Дальше процесс шёл по уже накатанной колее. В том же июне в Виннице была создана так называемая «Международная комиссия по расследованию злодеяний большевистского режима». В неё входили врачи, юристы, священники и журналисты из Бельгии, Болгарии, Финляндии, Франции, Италии. Хорватии, Голландии, Румыни, Швеции. Словакии, Венгрии, Греции, Дании. Возглавлял работы назначенный ведомством Геббельса профессор Шрадер. И снова во главе расследования стоят не криминалисты, а пропагандисты!

В последних числах июня начались раскопки на православном кладбище и в парке культуры. 15 июля подписан протокол, где говорилось, что в саду на Подлесной улице обнаружили 37 могил с 5644 трупами, на кладбище — 42 могилы с 2405 трупами и в ЦПКиО — 24 могилы с 1390 трупами, а всего 9439 тел. Большей частью они были кинуты в ямы как попало, а сверху брошена одежда. Интересный нюанс — трудно представить себе чекистов, которые сперва приказывают приговорённым раздеться, потом, судя по всему, отбирают из вещей, что получше, а остальное бросают в яму. Это больше похоже на стиль бандеровцев из карательных подразделений, а сами казни — на «расовые чистки», в которых они активнейшим образом участвовали.

В 1944 году в Германии даже вышла соответствующая книга о винницких могилах и появился документальный фильм. Впрочем, широкой огласки история не получила — только что закончилась разборка по поводу Катыни, и советское правительство явно не горело желанием устраивать расследование ещё одной точно такой же провокации. Не стоило давать немцам повод начать клонирование разрытых могил с «жертвами чекистов» — учитывая масштабы гитлеровского террора, процесс этот мог стать поистине безбрежным. На Западе тему Винницы тоже обошли молчанием — надо полагать, сотрудники НКВД, тайком зарывающие трупы в парке культуры и отдыха, не вдохновили даже бульварную прессу. Купились на эту наживку только всеядные перестроечные журналисты.

Так что советских материалов по поводу «винницкой Катыни» немного. Однако в своё время эта тема, наряду с собственно катынской, всплыла на том самом процессе в Болгарии, где судили доктора Марко Маркова. На Украину от Болгарии ездила целая делегация: доктор Георгий Михайлов, архимандрит Стефан, архимандрит Николай, архимандрит Иосиф, руководитель Дирекции национальной пропаганды Борис Коцев. В ходе процесса и проявились некоторые любопытные подробности.

…7 августа 1943 г. в болгарской газете «Зора» появилась заметка «Страшные находки на Украине». Там говорилось:

«На пресс-конференции директор Дирекции национальной пропаганды г-н Борис Коцев поделился своими впечатлениями о виденном им в Виннице. Отличает случай в Виннице от случая в Катынском лесу то, что в то время как в Катыни были убиты польские офицеры, военнопленные, в Виннице жертвами являются русские — украинцы из среды самого местного населения. Специальная международная комиссия по расследованию, составленная из специалистов по судебной медицине, после множества вскрытий и исследований констатировала в протоколе как время, которым датируется убийство, так и способ, которым оно было совершено.

Местность, на территории которой были убиты и похоронены жертвы, находится непосредственно вблизи ст. Винница. Здесь, согласно показаниям местного населения, в 1938–1939 гг. был устроен лагерь, окружённый высоким и неприступным забором. В нём содержалось много украинцев, главным образом, рабочих и крестьян. Поводы для ареста были самые различные. Чаще всего таким поводом было нахождение во время массовых обысков различных религиозных предметов и книг или же писем, хотя и с самым невинным содержанием, исходящих из заграницы.

Вслед за этим арестованные исчезали, а их близким сообщалось, что они сосланы в Сибирь на 10 или 15 лет. По существу же их ликвидировали на месте самым жестоким способом. Как устанавливает судебно-медицинский протокол, им связывали руки за спину и убивали их двумя или тремя выстрелами в упор в затылочную область из мелкокалиберного, почти беззвучного пистолета. Убитых бросали и зарывали по 50–100 или 200 человек в огромные общие могилы, на поверхности которых впоследствии посеяли траву так, что после ликвидации лагеря спустя год на месте не оставалось никаких видимых следов совершенного массового преступления. На этом месте палачи устроили так называемый „Парк культуры и отдыха“. Были устроены детские качели, карусели и танцевальные площадки с тем, чтобы на могилах несчастных жертв забавлялись их собственные дети и родственники».

Да, конечно: сперва в центре города устроили лагерь, потом на этом месте открыли парк. По-видимому, заключённых в порядке особого извращения содержали в окружении зелени, потому что траву можно посеять и вырастить за несколько месяцев, но с прочей флорой уже труднее. А какой же парк без кустов и деревьев? И ну прямо-таки ничего не подозревавшие местные жители (напомним, речь идёт о зелёном массиве наподобие Таврического сада) бестрепетно резвились на братском кладбище. И санэпидслужба… впрочем, о ней мы уже говорили.

Нет, конечно, некоторые западные туристы до сих пор уверены, что в России медведи по улицам бегают, так что здесь в принципе может произойти всё что угодно. Ну, так то западники — а вот нам такой бред даже читать стыдно, не то что пересказывать…

Затем началось стандартное шоу «ещё одна Катынь».

«Массовые могилы разрываются постепенно в присутствии приглашённых комиссий из почти всех европейских стран. Обезображенные и разложившиеся трупы очищаются, после чего происходит опознание. Родственники жертв узнают их чаще всего по некоторым случайным приметам: особенное построение зубов, физический недостаток или ещё сохранившиеся части одежды. Нередко на жертве находят кое-какие документы — заметки, письма или самый приказ об аресте».

Приказ об аресте, обнаруженный на трупе, — это сильно! Даже сильнее, чем паспорт, найденный на теле военнопленного.

«Бесконечное множество женщин, детей и даже мужчин бродят по тому зловещему месту с надеждой узнать в ком-либо из извлечённых трупов своего близкого, которого до сих пор они считали сосланным в Сибирь. До сих пор извлечено более 5 тысяч трупов и, судя по открытым следам могил, считают, что на том месте будет найдено не менее 10 тысяч трупов».

А вот какие показания дал тот же Борис Коцев на следствии 16 сентября 1944 года:

«В июле 1943 года пришёл в Дирекцию пропаганды секретарь германской миссии Борман и сказал мне следующее: в г. Винница в России (Украина) были произведены германскими военными раскопки массовых могил людей, убитых большевиками… С германской стороны делегации из представителей разных общественных кругов всех европейских стран приглашались посетить Винницу и видеть эти раскопки… Предвиделись делегации 4-х видов. Одна из экспертов — судебных врачей, которые должны были сделать официальные констатации и составить соответствующий протокол, вторая — из журналистов, третья — из высших духовных лиц и четвёртая — из некоторых общественных и должностных лиц…

…Нас отвели на самое место раскопок. Это было недалеко от города в двух отдельных местах. Там мы увидели несколько глубоких ям, не вырытых до этого трупов, которые уже были похоронены, и рылись также новые ямы, из которых тоже вынимались трупы. Трупы были сильно разложившиеся и смешанные с грязью, таким образом, что ещё можно было узнать в них человеческие трупы. Двое германских врачей чистили трупы или их остатки. Они чистили главным образом черепа, чтоб показать присутствующим по две или три дыры от пуль в затылке. Лично я не врач и не могу констатировать и утверждать, ни какова давность трупов, ни отчего дыры в черепах. Германские врачи утверждали, что давность трупов приблизительно от 1938–1939 года и что дыры в черепах от мелкокалиберного пистолета. Пока мы были там, было вынуто в общем 30–40 трупов. Вокруг толкались люди из местного населения. Производило впечатление то, что некоторые женщины ходили вокруг трупов и плакали. Их плач, однако, был несколько профессиональным, и у меня сложилось впечатление, что они нарочно поставлены немцами, чтобы усилить впечатление у посетителей-иностранцев. Отсюда нас отвезли в город, в одну комнату, где был устроен музей из вещей, обнаруженных в одежде трупов».

Из показаний архимандрита Иосифа:

«После того, как мы осмотрели могилы в гор. Виннице и после того, как мы поняли, что город имел население около 100 000 жителей, из которых 30 000 украинцев и 70 000 евреев[25], мы с другими отцами архимандритами обменялись мыслями, что это — убитые немцами украинские евреи, так как трупы, которые мы видели, были в таком состоянии, что можно было заключить, что давность их несколько месяцев и ни в коем случае не от 1937–38–39 гг. Они едва начали разлагаться».

Так свежие они были или сильно разложившиеся? Свидетели точно видели одни и те же могилы?

Из показаний председателя болгарского союза врачей д-ра Ивана Койчева.

«Прибыли мы около 4-х часов и поместились в отеле. После краткого отдыха нас отвели в те места, которые мы должны были осмотреть. Вместе с нами ехали также двое датчан и двое или больше лиц, национальности которых я не мог узнать. Нам ещё в Берлине объяснили, что мы увидим…

…Мы увидели раскопанные ямы, одни пустые, другие наполовину разрытые, внутри одежду и под ней трупы. На поляну были вынесены трупы, около 30–40, другие были брошены во вновь вырытую яму. Один молодой человек осматривал трупы и объяснял, как они были убиты. Одежда убитых была развешена на верёвках. Кожа на трупах сохранилась, она была в состоянии мылофикации. Среди трупов бродили местные жители. Среди них на меня произвела впечатление одна женщина, которая как будто нарочно появлялась всё время перед нами, ломала руки и плакала. Очевидно, для того, чтобы убедить нас ещё больше, немцы разрешили нам расспросить некоторых из местных жителей о том, что произошло. Я спросил одну женщину, что она знает? Она объяснила мне на русском языке некоторые вещи, которые казались мне невероятными. Так, она рассказала мне, что ГПУ пришло в каком-то году (насколько я помню, в 1937-м), устроило лагерь в тех местах, где были могилы, а потом эти места заняло под парк и детский сад (маразм крепчает — ещё и детсад на могилах появился! Притом устроить детский сад УНКВД могло только для детей собственных сотрудников, так что налицо уже какой-то совершенно запредельный вид извращения. — Авт.). Теперь в этом парке немцы будто бы открыли могилы убитых.

Когда я сопоставлял время убийства, сказанное этой женщиной (1937 год) и время раскопок — 1943 год, то для такого периода трупы недостаточно разложились…

На следующий день утром нам показали какой-то музей — коллекцию найденных вещей в одежде, среди которых имелись сохранившиеся документы и бумаги, которые также возбуждали сомнения в том, что они долго находились в земле. Была отслужена панихида над вновь вырытой ямой, где были собраны вырытые трупы. Обратил внимание на то, что большая часть собравшегося местного населения следила за этой церемонией с безразличием…

…Когда мы были в Виннице, нам дали по одному конверту со снимками и протоколами обследователей. На этих снимках была та самая женщина, которая ломала себе руки и плакала. Снимки не были свежие, следовательно, эта женщина и раньше ходила здесь для того, чтобы вызвать жалость среди присутствующих».

Согласно показаниям свидетелей, документы, представленные в музее, тоже имели вид почти не тронутых тлением. Более того, среди вещей, обнаруженных на трупах, присутствовали портрет кабинетного формата и альбом художественных репродукций, что отдаёт уже совершеннейшим сюром. Заключённый тридцать седьмого года, идущий на казнь с портретом под мышкой…

Что дальше?

А дальше, как водится, бред сгущается и маразм крепчает…

Румынский вариант

Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй.

Поговорка

Как оно обычно и бывало в гитлеровском стане, самое замечательное началось тогда, когда за дело взялись румыны. Несмотря на всю свою комичность и сомнительную «арийскость», в истреблении советских людей эти ребята не отставали от «белокурых бестий» немецкого фюрера. За время оккупации в Одессе и области ими было уничтожено более 200 тысяч человек.

Румын благородное негодование по поводу «жертв большевиков» обуяло практически одновременно с немцами. Сочувствовали они обнаруженным в массовых могилах гражданам отобранных у Румынии в 1940 году Бессарабии и Буковины. За каким … людей оттуда потащили для казни в Одессу, разоблачители умолчали. Впрочем, известно ведь, что большевики — звери, а у зверей какая логика?

23 апреля 1943 года румынский бульварный листок «Одесса» поместил информацию о том, что вблизи Одессы «повторено великое преступление Катынского леса», и обещал вскоре опубликовать подробности, которые «произведут колоссальное впечатление на всю Европу».

И ожидание не было обмануто. Подробности румынского гробокопательства производят впечатление даже теперь. Не зря Гитлер редко находил для этих своих союзников цензурные слова.

Уже 23 апреля на месте «чудовищного большевистского преступления» под руководством военного протора Одессы полковника Никулеску и по инициативе ведомства военной пропаганды (опять!) начались раскопки, и 25 апреля тот же листок сообщил, что в семи километрах от Одессы «произошли расстрелы многих людей, насильно вывезенных большевиками из Бессарабии и Буковины», а также местных жителей.

Аппарат Геббельса тут же подхватил инициативу. В Одессу были командированы специалисты из Немецкого информационного бюро, вместе с которыми прибыли представители «Стефани» (итальянского телеграфного агентства). И принялись производить обещанное впечатление на Европу.

Из статьи в газете «Одесса»:

«Один из нас обращает внимание на большие жестяные коробки, пробитые пулями навылет… Сначала мы не обращаем внимания на эти коробки, но внезапно обнаруживается в одной из них вместе с глиной и зёмлей человеческий череп. Он глядит на нас широкими дырами глаз. Мысли теряются в догадках, и всплывает совершенно правдоподобное предположение — людей стреляли здесь, одевая им на головы эти жестяные маски. Встаёт полная ужаса картина. Убийцы боялись смотреть в глаза своим жертвам (стреляя в затылок! — Авт.)».

Какой убойной силой должна была обладать пуля, чтобы пробить оную коробку вместе с черепом (поскольку в затылок в данном случае попасть проблематично), откуда расстрельная команда взяла столько коробок, а также за каким хреном она вообще всё это делала, газета благоразумно умолчала.

Но это было только начало…

Из сообщения ЧГК:

«Расследованием установлено, что место, на котором румынские захватчики вели раскопки „жертв большевистских зверств“, находится в предместье Одессы, в районе Старой Свалки, расположенной на расстоянии 0,5 километра от Старого аэродрома, с одной стороны, и на расстоянии 0,3 километра от овидиопольской дороги по направлению села Татарки, с другой стороны. В этом районе обнаружены 24 ямы с человеческими останками. Поверхность и окружность ям свидетельствовали о недавних раскопках.

Свидетельница Никанорчук Александра Осиповна показала:

„Во время, когда я пасла коров около Свалки, я видела, что румынские солдаты производят раскопки трупов, по их словам, якобы „жертв большевиков“. Близко к производимым раскопкам нас не допускали, но нам было видно, что румынские солдаты таскали на носилках трупы и сваливали в канаву“».

Немцы собирали для своих раскопок международные комиссии, привозили врачей со всей Европы. Румыны поступили проще — поручили исследование трупов одесским судебно-медицинским экспертам, да и подготовкой фальсификации результатов себя не затрудняли.

Из сообщения ЧГК:

«Жмайлович Феликс Николаевич, профессор, зав. кафедрой судебной медицины, показал, что в апреле 1943 года румыны доставили ему черепа и предложили их исследовать.

„Часть черепов, — сообщил Жмайлович, — была женских и часть мужских. Возраст был молодой или средний, а причиной смерти служило огнестрельное ранение головы, входное отверстие которого располагалось в затылочной кости[26]. В одном из черепов была обнаружена небольшая свинцовая безоболочная пуля нерусского образца… Давность следует определить не более двух лет, о чём был составлен соответствующий акт, подписанный мною и доктором Федулевским. Акт был напечатан на машинке, и когда был прислан мне для подписи, то я, подписавши его, заметил, что слово „не“ при определении давности смерти не было помещено. Когда я спросил доктора Фидуловского[27]: „Кто изменил редакцию заключения?“ — он мне ответил, что это сделано по требованию румынской санитарной дирекции на том основании, что выражение „не более двух лет“ даёт основание заключить, что убийство этих лиц произведено румынами. Если же при установлении давности смерти мы напишем более двух лет, то расстрелы произведены большевиками…“

Ф. Н. Жмайлович приводит и другие факты мошенничества румын. „Очень много трупов расстрелянных было выброшено в море… Трупы, всплывшие в порту, доставлялись для вскрытия и исследования в морг. В местных газетах румыны сообщали, что всплывают трупы, якобы, убитых большевиками. Из сохранившихся при трупах документов можно было установить их личность. Родственники этих опознанных лиц указывали единогласно, что эти лица (трупы которых найдены в море) были арестованы румынами в последних числах октября 1941 года и домой не вернулись“.

Другой работник судебно-медицинской экспертизы — Малевич Евграф Александрович, в свою очередь, привлечённый румынами к участию в осмотре трупов, показал, что делом раскопок и экспертизы руководил румынский „доктор“ Биркнер (странная, однако, фамилия для румына. — Авт.) и что записи, производившиеся на месте румынскими офицерами, велись на румынском языке.

„По состоянию обнаруженной одежды, — сообщил Малевич, — можно было судить, что большинство принадлежало к гражданскому населению. По состоянию одежды и степени разложения трупов можно полагать, что смерть их могла наступить во второй половине 1941 года, т. е. с момента их смерти могло пройти не более 2-х лет“.

Третий участник медицинской экспертизы — Доминский Евгений Иванович, в свою очередь, показал: „Судя по сохранности одежды, состоянию трупов, а также на основании характера входных отверстий уверенно можно сказать, что многие осмотренные трупы… по давности своей могут быть причислены к трупам, пролежавшим в могиле не более 2-х лет“».

Можно подумать, в Одессе никто не помнил, что, захватив город, румыны по примеру «старшего брата» устроили в нём зачистку и что происходило это в октябре-ноябре 1941 года.

Из сообщения ЧГК:

«Материалы расследования показывают, что в район Старой Свалки румынско-немецкие палачи свозили трупы после массовых расстрелов в октябре 1941 года…

…Комиссия в составе председателя Ильичевского райсовета (в район которого входит место раскопок) тов. Святенко, секретаря Ильичевского райкома КП(б)У тов. Новикова, прокурора Ильичевского района тов. Агапова, врачей-экспертов Посоцкого Г. Г., Плохих А. В., Мацневской М. К установили, что

…во всех 24-х ямах было закопано более 5-ти тысяч человек. При осмотре остатков одежды установлено, что одежда советского образца, как то: комбинезоны, ватники, рабочие блузы. Тем самым устанавливается, что здесь были расстреляны мирные советские граждане. Тут же найдены детские черепа и детская обувь. Это подтверждает, что расстрелу подвергались вместе со взрослыми и дети. По вскрытии трупов… устанавливается, что время расстрела относится к концу 1941 года. На месте расстрела обнаружена пулемётная лента румынского образца с остатками неиспользованных патронов в количестве 15 штук выпуска 1941 года».

Может быть, румынские пулемёты тоже поставлялись в СССР? Или сотрудники НКВД злодейски выкрали ленту и подбросили её в могилу своих жертв, чтобы через год, когда начнётся война, свалить это убийство на румын?

Впрочем, румыны совершили фатальную ошибку, которой не позволили себе даже немцы при всей топорности своей работы. Речь идёт о детях. Если в могиле обнаружен хотя бы один детский труп, то тему НКВД можно закрывать, не затрудняя себя экспертизами — малолетних в СССР не расстреливали. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

«Ряд очевидцев свидетельствует также о том, как румыны гнали в сторону Татарки мирных советских граждан.

Так Марков Александр Михайлович — служащий, арестованный 20 октября 1941 года и содержавшийся в средней школе по улице Буденного, сообщил:

„23 октября 1941 года я из окна школы видел, как во дворе школы были выстроены более тысячи человек по четыре человека в ряд. Их окружили румынские солдаты, вооружённые винтовками, и погнали колонну по Будённого и Мельничной улице по направлению к селу Татарки. Из вышеуказанной колонны ни один человек обратно не вернулся“.

Каракунька Яков Собович, рабочий-слесарь депо-товарная Одесской железной дороги, подтверждает, что по направлению Татарки немецко-румынские захватчики гнали большие партии арестованных мирных жителей.

Сеченов Николай Васильевич также сообщил, что „сам видел, как румынские солдаты и офицеры угоняли по направлению села Татарки женщин, мужчин и детей“».

Но самые замечательные показания дал В. М. Ребров — одесский фотограф, которого румыны привлекли для съёмок своих раскопок.

Из сообщения ЧГК:

Фотограф сообщил, что в апреле месяце 1943 года ему предложили на машине поехать для заснятия некоторых объектов.

«По дороге к нам, — сообщил В. М. Ребров, — присоединились Георгий Писляру, редактор газет „Одесса“ и „Буг“, Мардаре, представитель отдела военной пропаганды, журналист, выступавший в печати под фамилией Урбану, и некоторые другие, фамилии которых не знаю.

Мы приехали в район Татарки за 11-й заставой. Там возле вырытых ям стояли румынские солдаты, не подпускавшие посторонних.

Меня заставили заснять скелет, находившийся на дне ямы. Из разговоров присутствующих я понял, что готовится инсценировка „большевистских зверств“ под названием якобы выходцев из Буковины и Бессарабии. Организаторы этой инсценировки искали вещественных доказательств, которые свидетельствовали о том, что скелет является следствием „большевистских зверств“.

Присутствующие вначале много внимания уделили кастрюле с дырками, которая, по их мнению, была надета на голову скелета в момент убийства[28]. Как видно, этот вариант считался не совсем убедительным, и организаторы инсценировки от него отказались. Начались поиски других вещественных доказательств. Невдалеке лежала галоша, о которой организаторы инсценировки говорили как о подходящем объекте для вещественного доказательства. Поцарапав галошу и очистив ее от грязи, инициаторы обнаружили фабричную марку „Красный треугольник“. (Запомните, пожалуйста, эту галошу. — Авт.)

Из разговоров выяснилось, что эту галошу неудобно присвоить выходцам из Бессарабии и Буковины. Инсценировка с вещественными доказательствами явно не удалась, и её организаторы на этот раз покончили свою работу.

Через дней десять за мной заехал румын, назвавший себя художником, и предложил мне в категорической форме вновь поехать с ним на место прежней инсценировки. По указанию художника, я должен был заснять скелеты мужские и женские, находившиеся в одной из ям. Румынский художник обратил моё внимание на один из скелетов. По указанию художника, румынский солдат начал приспосабливать рубашку с украинской вышивкой к скелету. Я заснял скелет с наложенной на него сверху рубашкой. В глаза бросалось то обстоятельство, что рубашка была положена сверх скелета. Естественно, что если бы она была принадлежностью скелета, то скелет был бы в неё одет. К тому же вряд ли рубашка могла бы сохраниться вместе со скелетом…

Работавшие в той же фотографии, где и Ребров, фотограф Власов Михаил Яковлевич и кассирша этой фотографии Крамаренко Валентина Ивановна, являвшиеся свидетелями его выездов на фотосъёмки, подтверждают показания Реброва».

Да уж, при таких союзничках враги могут расслабиться. В стрельбу в затылок через кастрюлю не поверили даже перестроечные журналисты. А зря — рассказ о том, как румыны на помойке царапали галошу, мог бы послужить украшением любого издания. Такое нарочно не придумаешь…

Бромбергская Катынь

Таких «катынеподобных» дел можно насчитать множество. Не каждое удостоивалось особой брошюры министерства пропаганды, но в целом работа велась широко и началась отнюдь не в 1941-м.

Так, например, ещё в 1940 году по распоряжению МИД германская информационная служба издала в Берлине брошюру: «Польские зверства в отношении немцев в Польше». Её авторы утверждали: в первые дни Второй мировой войны польские войска совершали массовые убийства мирного немецкого населения — ведь национальный состав вблизи границы был смешанный[29].

В брошюре говорится:

«По данным на 1 февраля 1940 г. число убитых и пропавших без вести немцев… достигает 58 000 человек, из которых до настоящего времени обнаружено и опознано 12 857 чел.».

Большая часть убийств приходится на дни между 31 августа и 6 сентября 1939 г. Особенно выделяется «кровавое воскресенье» в Бромберге, состоявшееся 3 сентября.

«Среди прочих убийств, 36 убийств имели место в посёлке Ейхдорф, 39 убийств в Йезуитерзее, 53 убийства в Клейн-Бартелъзее. В предместье Иегерхоф около Бромберга за один день было убито 63 немца. В массовой могиле у Слонека к юго-востоку от Торна было обнаружено 58 трупов немцев.

В самой большой массовой могиле, обнаруженной около Тарновы, к северу от Турека, 14 октября 1939 г. находилось 104 трупа немцев… которые были избиты до смерти или застрелены и изувечены. В массовой могиле, где находилось 40 трупов немцев… обнаруженной около Александрова, имелись так страшно изувеченные трупы, что лишь троих удалось опознать…»

По этим делам, как положено, проводилось расследование — опрос свидетелей, судебно-медицинская экспертиза.

Из доклада отдела судебной медицины германской военно-медицинской академии. 20 ноября 1939 г.

«Проведённое расследование охватывает 131 вскрытие и 11 случаев обследования трупов в Бромберге и его окрестностях, 51 вскрытие и 58 обследований трупов в Познани и её окрестностях… Таким образом, до сих пор произведено судебно-медицинское обследование примерно 250 трупов. Эта цифра не представляет собой даже малой доли совершённых убийств, число которых столь велико, что в настоящее время не представляется возможным его определить… Только в Бромберге речь идёт по крайней мере о 1000 трупов…

Заключение

… Убивались совершенно без разбора люди всякого возраста, начиная от 4 месяцев до 82 лет, не щадили и беременных женщин на последней стадии беременности.

Было установлено, что убийства проводились с величайшей жестокостью и что во многих случаях в отношении жертв применялись меры явно садистского характера…

Порядок, в котором проводились отдельные убийства, показывает высокую степень изобретательности в отношении пыток, которым подвергались жертвы, в частности следует особо выделить несколько случаев, где фактическое убийство продолжалось в течение ряда часов и где предсмертная агония жертв преднамеренно затягивалась.

Вероятно, самым важным из того, что установлено, является доказательство того, что лишь в исключительных случаях орудием убийства были вилы, дубинки и т. п. Как правило, убийцы имели в своём распоряжении современное эффективное оружие, т. е. военные винтовки и револьверы… Изучение даже самых незначительных подробностей показывает, что следует исключить мысль об официальной казни жертв».

Почему это «самое важное» из установленного? Да потому, что практически исключает самосуд местного населения. Массовое применение винтовок и револьверов означает, что расстреливали военные.

В отличие от собственно Катыни, в Бромберге полиция легко нашла свидетелей. В отличие от Винницы, их показания выглядели весьма убедительно.

Из документов имперского уголовного полицейского управления. Чрезвычайная комиссия в Бромберге. Осень 1939 г.

«Из показания свидетелей следует, что утром 4 сентября 1939 г. по обочине шоссе из Хоэнзальца гнали большую группу мужчин, женщин и детей. На лесной просеке в пяти милях южнее Бромберга женщины и дети были отделены от группы, а мужчины выстроены перед пулемётом для казни».

Однако там их расстреливать не стали. В это время по шоссе гнали вторую группу, связанную попарно. Мужчин объединили и погнали дальше, к озеру.

«Немцы в количестве 41 человека были поставлены в ряд лицом к озеру… Солдаты начали затем беспорядочно стрелять в немцев из винтовок и автоматических револьверов. Стрелки стояли… полукругом за своими жертвами, находясь от них местами на расстоянии пяти ярдов[30] местами на расстоянии более 20 ярдов…

Затем… те из немцев, которые ещё не умерли, но были тяжело ранены, были протащены по причалу, выдававшемуся на 60 ярдов в глубь озера, и брошены оттуда в озеро, причём… в них ещё стреляли с причала… Один немец, кроме огнестрельной раны, неопасной самой по себе, получил 33 удара штыком в затылок… Ряд жертв имели до 15 огнестрельных ран, из которых ни одна не была смертельной».

Вот ещё некоторые свидетельства:

«Массовые убийства в Йегерхерфе начались с убийства 45-летнего протестантского пастора Кутцера. Пастор был уведён в 1.30 дня 3 сентября из своей семьи… В 3 часа в пасторате был произведён новый обыск… были уведены 72-летний отец пастора Отто Кутцер, 14-летний беженец Герберт Шоллинберг, 17-летний беженец Ганс Нильбитц и три других беженца…

Эти немцы… были уведены к железнодорожной насыпи вблизи церкви и вместе с двенадцатью немцами и одной немкой фрау Кепке, которые также были вытащены из своих домов, поставлены там связанные в ряд. Затем 12 польских солдат, стоявших на расстоянии примерно 8 ярдов, расстреляли их одного за другим. После того, как упал первый человек, фрау Кепке… упала в обморок. Остальные из числа 18 связанных людей были расстреляны. Затем свидетельнице Кепке развязали руки, и после того, как она пришла в чувство, вынудили её, прежде чем отпустить, ещё раз посмотреть по очереди на убитых людей. За этим „развлечением“ наблюдало около 200 польских солдат, женщин и мужчин из гражданского населения».

…

«За время между 4 и 5 сентября 1939 г. лицами, принадлежащими к польскому пехотному полку, номер которого установлен… было убито 38 немцев в возрасте от 3 до 82 лет, проживавших в двух находящихся на шоссе Бромберг-Лабишин приходах Ейхдорф и Нетцхейм.

Жертвы эти… как это явственно следует из врачебного вскрытия всех 38 трупов — были замучены самым зверским образом…

Жители Нетцфельда, которые прятались в ивовых кустах на краю деревни, свидетельствуют, что дети Эльза, Гертруда и Эрнст Жано, 12, 15 и 18 лет… были просто застрелены военным постовым…

Утром 5.9.39 г. на дворе Лео Ренца появилось польское военное подразделение. Маленькие Гизела и Гюнтер Ренц… убежали в лес… Через несколько дней родные нашли в лесу в 50 ярдах от дороги могилу, из которой торчали детская голова и детская ручка. Это были Гизела и Гюнтер Ренц, которые были зарыты вместе со своим отцом».

Выписка из протокола комиссии по расследованию при Верховном командовании…

«Курт Шульц отправился искать своего отца и десять других угнанных из Шулицалиц… Он нашёл трупы… убитые всё ещё были связаны, у всех у них были выколоты глаза и выбиты зубы. У некоторых было перерезано горло и вспорот живот…

На местном кладбище похоронены 26 человек, я видела эти трупы и могу показать следующее: „Часть людей была определённо расстреляна, часть убита до смерти или даже заколота… У одного трупа — это был Эмиль Конрад — лицо было разрублено на три части…

…На поле фермы Хромоволау Страшево мы нашли 10 непохороненных трупов. Я нашёл там пять членов семьи Рихарт из Страшево — трёх сыновей в возрасте от 16 до 19 лет, их мать и бабушку… Рядом с ними на поле лежали Якоб Блум и его 19-летний сын, а также фермер Иоганн Фейертаг со своей женой, молодой Поплау и фрау Лемпер… У фрау Рихерт были выколоты глаза… у Отто Рихерта отсутствовала правая половина лица…“»

Как видим, ведомство доктора Геббельса обвиняло и обличало не только «большевиков», но и самих поляков. После войны бромбергскую историю спустили на тормозах: ни нашим, нм американцам не было смысла поднимать шум по этому поводу. Бромберг вполне мог быть немецкой провокацией, и расстреливали немецких крестьян переодетые в польскую форму спецподразделения вермахта. Точно так же, как он мог и не быть провокацией — ещё со времён Гражданской войны польская армия приобрела солидный опыт зверских расправ с мирным населением.

Но уж коль скоро спрашивать с наших за Катынь, то почему бы не спросить с поляков за Бромберг?

Немецкое шоу в Катыни завершилось торжественными похоронами, описанными Технической комиссией ПКК следующим образом:

«Общее число эксгумированных трупов в количестве 4241 было захоронено в шести новых братских могилах, выкопанных вблизи от рвов, где производились расстрелы. Останки двух генералов захоронены в отдельных одиночных могилах. Могилы расположены на высоком сухом месте с песчаным грунтом… Дно всех могил совершенно сухое, и каждая могила в зависимости от длины, ширины и глубины заключает по нескольку рядов трупов, а каждый ряд — по нескольку слоёв… Все могилы имеют плоскую форму, одинаковую высоту, а их боковые откосы укреплены дёрном. Над каждой могилой установлен деревянный струганый крест высотой в два с половиной метра, а под крестом посажено немного полевых цветов. На поверхности братской могилы выложен большой крест из дёрна…

В день отъезда из Катыни последних членов Технической комиссии ПКК (то есть 9 июня 1943 года) ими был повешен на самом большом кресте IV могилы большой металлический венок, выполненный из жести и проволоки одним из членов комиссии… Он покрашен в чёрный цвет, в центре находится терновый венец из колючей проволоки, а в центре венца к деревянному кресту прибит крупный металлический польский орёл с офицерской фуражки. Возложив на могилу венок, члены комиссии почтили память расстрелянных минутой молчания и молитвой. Они простились с ними от имени Родины, семей и своего собственного…»

…и, вернувшись в Польшу, несмотря на оккупацию и смертельную опасность, написали такой отчёт, из которого совершенно ясно, как они работали и что именно там происходило — отчёт, обесценивший всё немецкое шоу. Прав классик: в жизни всегда есть место подвигу.

Часть 2

Синдром «Восьми Воеводств»

…После победы, при великой славе и работе рабов — мощное государство и расширение границ; мы не только в Европе стали бы могущественнее других народов, но наше имя сделалось бы грозным для Азии… А выше всего — расширение и соединение католической церкви и приобретение такого количества душ для Господа Бога.

Станислав Немоевский, польский дипломат. 1607 г.

Быть может, и не лукавит

Седой монах,

Но пришлый не будет править

В родных стенах!

Вы все, болея за Веру,

Пришли с Крестом.

А мы — воюем за вербу,

Что за мостом.

Алькор. Тулуза

Было ли разбившееся под Смоленском правительство Качиньского осведомлено обо всех этих обстоятельствах? А как же! По крайней мере им никто не мешал это сделать, если они хотели знать правду, только правду и ничего, кроме правды.

Другой вопрос, что едва ли истина имеет хоть малейшее отношение к поведению польского руководства — как при Сикорском, так и при Качиньском. Всем правит расчёт — не всегда умный, но это уж кому как повезёт с интеллектом и со спонсором. Господа с Запада любят чужими руками жар загребать — но и платят неплохо…

Впрочем, говорить о порядочности и совести в международных отношениях изначально не приходится. Однако и в этой области есть свои понятия. Например, когда несколько стран объединяются против общего врага, то на это время любые публичные счёты и разборки замораживаются. Вот самый близкий пример: как бы британцы ни относились к СССР, но враждебные выпады они позволили себе лишь после окончания Второй мировой войны.

Поляки же повели себя с запредельным, обескураживающим цинизмом, превосходившим, пожалуй, даже цинизм Геббельса: министр пропаганды Третьего Рейха позволял себе «маленькие шалости» только по отношению к врагам. У такого поведения, конечно же, есть причины, и не только в национальном характере — хотя и в национальном характере тоже. Возможно, именно особенности менталитета польской элиты объясняют тот непонятный факт, что в СССР офицеров польской армии продолжали держать в лагерях и после окончания германо-польской войны, хотя формально их могли бы и освободить. Ситуация там сложилась весьма двусмысленная… Впрочем, давайте по порядку.

Глава 6

Почему рассердился Сталин

— У тебя организм нормально реагирует на укус осы?

— Нет, он начинает ругаться матом.

Анекдот

Первыми на сообщение немецкого радио о Катыни откликнулись наши — и это закономерно: всё-таки немцы наезжали на советское правительство, а в Кремле точно знали, что оное правительство делало и чего оно не делало, Да и о беспределе, творившемся на оккупированных территориях, у нас было известно ещё с 1941 года. Так что для советского руководства это была задачка с одним неизвестным.

Вторыми, 16 апреля, откликнулись лондонские поляки — эмигрантское правительство Сикорского. Именно этим днём датировано коммюнике министра национальной обороны Мариана Кукеля. На следующий день, 17 апреля, последовало заявление польского правительства в изгнании и обращение к Международному Красному Кресту с просьбой расследовать дело о катынских трупах. А 25 апреля отношения СССР с эмигрантским правительством Польши были разорваны. Как Рузвельт, так и Черчилль пытались «успокоить» Сталина, но из этого ничего не вышло.

Почему такая неадекватная реакция — ведь от поляков поступила всего лишь просьба о расследовании?

И была ли эта реакция неадекватной?

К вопросу о количестве неизвестных

Коммюнике польского министра обороны обозначено в советском переводе немецкого «официального материала», где приводятся выдержки из него, словом «донос». Что-то в этом есть. Именно данный документ снабдил немцев ценными сведениями из области советско-польских отношений — не то чтобы секретных, но не подлежащих оглашению перед немцами — эти сведения помогли им сформулировать свою версию. Собственно, факты, полученные немцами от польских эмигрантов, — единственные непротиворечивые данные, имеющиеся в «официальном материале».

Итак, что же там говорится? И есть ли что-то такое, что могло всерьёз рассердить советское правительство?

Из коммюнике министра национальной обороны польского правительства в изгнании Кукеля. 16 апреля 1943 г.

«17 сентября 1940 года официальный орган Красной Армии, „Красная Звезда“, заявил, что во время боёв, имевших место после 17 сентября 1939 г., советской стороной была захвачена 181 тысяча польских военнопленных. Из них 10 тысяч были офицерами регулярной армии и запаса.

Согласно информации, которой обладает польское правительство, в СССР в ноябре 1939 г. были сформированы три лагеря польских военнопленных: 1) в Козельске, восточнее Смоленска, 2) в Старобельске, около Харькова и 3) в Осташкове, около Калинина, где концентрировались части военной полиции.

В начале 1940 г. администрация всех трёх лагерей информировала заключённых, что лагеря собираются расформировать, что военнопленным позволят вернуться к семьям и что якобы с этой целью были составлены списки мест, куда отдельные военнопленные могли вернуться после освобождения.

В это время в лагерях содержалось: 1) в Козельске — около 5000, из которых 4500 были офицерами; 2) в Старобельске — около 3970, в числе которых было 100 гражданских лиц, остальные были офицерами, причём некоторые военно-медицинской службы; 3) в Осташкове — около 6570, из которых 380 человек были офицерами»[31].

Уже по этим первым абзацам возникают вопросы. Например, каким образом 181 тысяча пленных превратилась в 16,5 тысячи? Куда делись остальные? Или каким образом можно было «позволить военнопленным вернуться к семьям», если то самое правительство Сикорского, которое оплакивало польских офицеров в своих документах, ещё осенью 1939 года заявляло, что находится в состоянии войны с СССР, тем самым препятствуя их освобождению? Чтобы распустить польских пленных по домам, Советский Союз должен был просто плюнуть на существование лондонского правительства — надо ли говорить, что с такой постановкой вопроса оно было категорически не согласно…

«5 апреля 1940 г. было начато расформирование лагерей, и группы людей от 60 до 300 человек каждые несколько дней перемещались из них до середины мая. Из Козельска их отсылали в направлении Смоленска. И только 400 человек из всех трёх лагерей были переведены в июне 1940 г. в Грязовец, в Вологодскую область.

Когда после заключения польско-советского договора 30 июля 1941 г. и подписания военного соглашения 14 августа того же года, польское правительство приступило к формированию в СССР польской армии, то ожидалось, что военнопленные из упомянутых выше лагерей сформируют младшие и старшие офицерские кадры в формирующейся армии. В конце августа 1941 г. группа польских офицеров из Грязовца прибыла в Бузулук, чтобы присоединиться к польским частям; однако не появился ни один офицер из депортированных в других направлениях из Козельска, Старобельска и Осташкова. В целом, следовательно, пропало около 8000 офицеров, не считая других 7000 полицейских, солдат и гражданских лиц, находившихся в этих лагерях, когда их расформировывали (а откуда известно, что эти солдаты не появились? И потом, разве полицейские и гражданские обязательно должны были вступить в польскую армию? — Авт.).

Посол Кот и генерал Андерс, обеспокоенные таким положением дел, обратились к компетентным советским органам с просьбой выяснить и сообщить о судьбе польских офицеров из вышеупомянутых лагерей.

В беседе с господином Вышинским, народным комиссаром иностранных дел[32], посол Кот 6 октября 1941 г. спросил, что случилось с пропавшими офицерами. Господин Вышинский ответил, что все военнопленные были освобождены из лагерей и, следовательно, в настоящее время свободны.

В октябре и ноябре в беседах с премьером Сталиным, господами Молотовым и Вышинским посол время от времени возвращался к вопросу о военнопленных и настаивал на предоставлении ему списков, которые велись советским правительством тщательно и детально».

Обратите внимание: господин Кукель не говорит, что ответили на запрос посла Сталин и Молотов, а также какой ответ был получен из «компетентных органов». Интересно, почему?

Естественно, списки им бы никто не предоставил. Польское правительство, даже помирившись с советским, любовью к нему не прониклось. Какие отношения между ними были до 22 июня, иллюстрирует вскользь брошенная советским вождём фраза на встрече с послом эмигрантского правительства Котом 18 ноября 1941 года.

«Тов. Сталин заявляет, что мы освободили всех поляков, даже тех, которые в качестве агентов Сикорского прибывали в СССР взрывать мосты и убивать советских людей».

Клевета, говорите? Однако посол отнюдь не отрицал эту клевету и лишь смущённо заметил, что

«…эти люди являются наиболее надёжными, и в данной обстановке на них тов. Сталин может больше всего рассчитывать».

Никто не смог бы предсказать, в какую сторону в следующий момент времени снесёт польское правительство. Кроме прочего, оно было тесно связано с британскими властями и, следовательно, с британской разведкой. Не говоря уже о том, что Гитлеру по наследству досталась изрядная часть мощной польской разведки, работники которой были связаны тысячами нитей с польскими эмигрантами. Нет, списков полякам никто бы не дал — облегчать работу вербовщикам иностранных спецслужб наше правительство не собиралось. Кто изъявит желание вступить в польскую армию — тот и изъявит, а остальные самим пригодятся.

Но списки списками — а Сталин и Молотов должны были как-то отреагировать на вопрос посла. Между тем об их реакции или отсутствии таковой в коммюнике не говорится ни слова.

Что касается «компетентных органов» — здесь та же история. Не ответить на письменный запрос, тем более из дипломатических кругов, они не могли. Что было в ответе из НКВД? Отписка? Тогда почему г-н Кукель её не приводит? Или там честно было сказано, что эти люди пропали без вести летом 1941 года в районе Смоленска? Тогда в чём причина обращения к Международному Красному Кресту? Ведь это только в специфическом катынском пространстве Германия и СССР были равно подозрительны по части геноцида, а в реальном мире практику геноцида по отношению к полякам проводила только одна сторона.

«3 декабря 1941 г. во время своего визита в Москву премьер-министр Сикорский в беседе с премьером Сталиным также сделал акцент на необходимости освобождения всех польских военнопленных и, не получив списки с ними от советских властей, вручил по этому поводу премьеру Сталину предварительный список из 3845 офицеров, который успели составить содержавшиеся вместе с ними военнопленные. Премьер Сталин заверил генерала Сикорского, что указ об амнистии носил всеобъемлющий характер, что он распространялся как на военных, так и на гражданских лиц, и что советское правительство освободило всех польских офицеров.

18 марта 1942 г. генерал Андерс вручил премьеру Сталину дополнительный список на 800 польских офицеров. Тем не менее, ни один из упомянутых офицеров не вернулся в польскую армию.

Ни польское правительство, ни польское консульство в Куйбышеве никогда не получало ответа о приблизительном местонахождении пропавших офицеров и других заключённых, которых депортировали из трёх упомянутых выше лагерей».

Кукель говорит правду: сообщить даже о приблизительном местонахождении пропавших офицеров советское правительство не могло, поскольку сведений таких не имело. Их просто не было нигде — ни в наших лагерях, ни в немецких. А потом их нашли мёртвыми на территории, занятой немцами, которые вот уже три с половиной года упражнялись в геноциде «расово неполноценных».

И какой же вывод делает из этого господин министр?

«Мы привыкли ко лжи германской пропаганды и понимаем цель её последних разоблачений. Однако ввиду обильной и детальной германской информации касательно обнаружения тел многих тысяч польских офицеров под Смоленском и категоричного утверждения, что они были убиты советскими властями весной 1940 г., возникла необходимость расследования обнаруженных массовых захоронений компетентным международным органом, таким, как Международный Красный Крест. Таким образом, польское правительство обратилось к Красному Кресту, чтобы он направил делегацию туда, где, как считается, были казнены польские военнопленные».

Говоря простым языком, тут сказано следующее: мы знаем, что Геббельс лжец, понимаем, что немцам надо отмазаться от массовых убийств тысяч людей, но поскольку они кричат очень громко и уверенно — то, может быть, это всё же русские, а?

Как видим, для поляков это была задачка с двумя неизвестными.

Сталин и поляки

Давайте займёмся теперь привычным и скучным делом — проверкой. Встречи Сталина и его разговоры дотошно записывались. Что там конкретно говорилось о пленных поляках?

Из записи встречи Сталина с послом польского эмигрантского правительства Котом. 14 ноября 1941 г.

«Посол просит исполнить текстуально указ об амнистии, автором которого является тов. Сталин, и освободить тех из поляков, кто ещё не освобождён. Не освобождены, главным образом, офицеры, а они необходимы для польских войск…

Тов. Сталин отвечает, что он разберёт это дело. Может быть, с этими офицерами произошёл такой же случай, как с бывшим комендантом Львова генералом Ландвером. Ещё недавно этот генерал приезжал в Москву, ему предлагали освободить его с тем, чтобы он жил в СССР. Он же исчез и, как оказалось, перешёл советскую границу и ушёл в Румынию. Тов. Сталин просит дать ему список поляков, которые, по мнению посла, ещё не освобождены.

Кот отвечает, что он дал уже тов. Вышинскому небольшой список Подробные списки есть у комендантов лагерей в Старобельске, Осташкове и Козельске, где находились польские офицеры…»[33]

После этого, а может быть, и перед этим, получив от Вышинского первый список, Сталин должен был дать НКВД поручение — предоставить информацию о поляках, находившихся в СССР. Известно, что такая справка была ему предоставлена 3 декабря 1941 года, а была ли она первой, второй или пятой — неясно. Но 3 декабря от начальника Управления по делам военнопленных Сопруненко на имя начальника 2-го отдела ГУГБ Федотова по ВЧ передаётся справка, где совершенно точно указано, сколько было военнопленных (кстати, не 181 тысяча, а 130 тысяч человек) и куда они делись. Пунктом пятым там идёт:

«…отправлено в распоряжение УНКВД в апреле-мае 1940 г. через 1-й спецотдел 15 131 чел».

К записке приложены три справки — по Козельскому, Старобельскому и Осташковскому лагерям. Учитывая, что в тот же день состоялась встреча Сталина с послом и командиром польской армии генералом Андерсом, ясно, для чего предназначалась информация.

Из записи разговора Сталина с Котом и Андерсом. 3 декабря 1941 г.

«…Тов. Сталин отвечает, что амнистия у нас была всеобщей. Возможно, что некоторые поляки, освобождённые из лагерей, не могли выехать из-за транспортных трудностей. В настоящее время ни в тюрьмах, ни в лагерях, ни в ссылке нет поляков, кроме, конечно, уголовных или связанных с немцами.

Генерал Андерс говорит, что в настоящее время в лагерях есть ещё неосвобождённые поляки. К нему приезжают всё время лица, освобождаемые из лагерей, которые рассказывают о том, что в лагерях ещё остаётся много поляков.

Тов. Молотов отвечает, что если эти поляки приезжают, значит, они освобождены.

Андерс говорит, что начальники лагерей постепенно освобождают поляков и много поляков ещё находится в заключении. Дело в том, что освобождение поляков сорвало бы выполнение тех планов работ, которые стоят перед начальниками лагерей. Поэтому начальники лагерей предпочитают не освобождать поляков. Андерс передает тов. Сталину список поляков, которые, по его сведениям, всё ещё находятся в лагерях.

Тов. Сталин обещает ещё раз проверить этот вопрос и уладить дело»[34].

Этот вопрос обсуждался как минимум до весны 1942 года, когда было принято решение о выводе армии Андерса в Иран. Кроме посреднических переговоров в Москве и Куйбышеве, судьба польских военнопленных была предметом нескольких дискуссий в Лондоне между министром Рачинским и послом Богомоловым. 28 января 1942 г. Рачинский от имени польского правительства вручил ноту советскому послу, привлекая его внимание к тому болезненному факту, что несколько тысяч польских офицеров ещё не найдены.

Из ноты МИД польской республики, врученной послу СССР при польском правительства в Лондоне А. Е. Богомолову. 28 января 1942 г.

«…Согласно сведениям, полученным польским правительством, освобождение польских граждан, находящихся на территории СССР в трудовых лагерях и других местах заключения, не было полностью осуществлено… По этому вопросу я имею честь упомянуть, в частности, прискорбный факт, что из общего количества офицеров и солдат[35], зарегистрированных в лагерях военнопленных в Козельске, Старобельске и Осташкове, до сего момента не были освобождены: 12 генералов, 94 полковника, 263 капитана и около 7800 офицеров низших рангов. Имеются основания подчеркнуть, что розыски, произведённые в Польше и в рейхе, позволили установить с уверенностью, что военные, о которых идёт речь, не находятся сейчас ни в оккупированной Польше, ни в лагерях военнопленных в Германии. Согласно дошедшим до нас отрывочным сведениям, часть пленных якобы находятся в очень тяжёлых жизненных условиях на островах Франца-Иосифа, Новой Земли и на территории Якутской Республики по берегам р. Колымы».

Последняя фраза — явный пересказ каких-то сплетен. А вот предпоследняя — очень интересна. С какой стали польское правительство вдруг принялось искать офицеров, находящихся в советском плену, в Польше и в немецких лагерях? Зачем это делать, если не имеешь оснований полагать, что они могли попасть в руки немцев?

Ещё раз этот вопрос всплыл 18 марта 1942 года на встрече Сталина с генералом Андерсом.

«Андерс заявляет, что он пополнил список офицеров, которых поляки не могут найти, и передаёт этот список тов. Молотову.

Приняв список, тов. Молотов говорит, что офицеры, указанные в предыдущем списке, на территории СССР не были обнаружены.

— Они ушли из СССР, — говорит тов. Сталин.

— Куда? — спрашивает Андерс.

— Неизвестно, — говорит тов. Сталин. — Вам лучше знать.

…

— Часть польских офицеров находилась в лагерях на Украине, — говорит тов. Сталин. — При наступлении немцев они разбежались. Много поляков в Венгрии, в Турции…»[36]

Знал ли Сталин о том, что на самом деле разыскиваемые офицеры пропали без вести в районе Смоленска? Ну не надо о нём так уж плохо думать — конечно знал! Знал ещё 3 декабря совершенно точно, а возможно, и раньше. Тем не менее делал вид, что ему ничего не известно. Почему? По-видимому, у него были какие-то соображения. Например, не дать повода для антисоветской кампании. Какие это были бы роскошные газетные заголовки: «Советы бросают пленных поляков на произвол судьбы!», «Большевики подарили десять тысяч польских офицеров Гитлеру!» А на нет, как говорится, и суда нет. Польское правительство через своих агентов перешерстит Польшу и немецкие лагеря, отыщет этих людей, и вопросы отпадут сами собой.

Кстати, любопытно, что в польской записи разговора этих строк почему-то нет…

Есть и более интересные вопросы. Например, о том, что пропавшие офицеры были отправлены в район Смоленска, Сталин знал от НКВД. А вот откуда об этом узнало польское правительство?

Принято думать, что это стало известно от других пленных офицеров, отправленных из тех же лагерей в Грязовецкий лагерь. Но едва ли так — к декабрю 1941 года эти офицеры были уже зачислены в армию Андерса и тщательно опрошены. Они сообщили фамилии своих товарищей по плену, но не район, куда их отправили — им не положено было это знать. Могли выяснить случайно? Могли. Но не выяснили.

Почему мы так в этом уверены? По очень простой причине. В этом случае генерал Андерс, передавая Сталину составленный список пропавших офицеров, просто обязан был упомянуть, что, по его сведениям, их вывезли в район Смоленска, и они могли оказаться у немцев, на оккупированной территории. Ничего подобного сказано не было — стало быть, не знал. Ибо если знал и не упомянул, то нам придётся предположить, что катынская провокация готовилась ещё осенью 1941 года — а это всё же маловероятно.

Не знали об этом поляки и в начале марта 1942 года — в связи с пропавшими офицерами упоминались самые фантастические места, вроде Земли Франца-Иосифа, но Смоленск опять не прозвучал.

А спустя год генерал Кукель назвал не только Смоленск, но и точную, на уровне десятков человек, численность военнопленных во всех трёх лагерях — Козельском, Старобельском и Осташковском. Опросом четырёхсот выживших офицеров поляки получить её не могли, поскольку в этом случае данная информация всплыла бы уже в ноябре 1941 года. Так откуда они узнали?

Этой информацией владело, естественно, советское правительство. А ещё ею могли владеть немцы, которые, имея в своём распоряжении восемь тысяч пленных, получили возможность путём опроса установить численность лагерей, откуда те прибыли, и ещё многое другое.

Вот и интересно: от кого про Смоленск узнал генерал Кукель — от наших или от немцев? Если от последних, то польское правительство становится прямым участником геббельсовской провокации. Если от первых, то господа лондонские поляки — просто запредельные подлецы.

Но мы всё же думаем, что «раскололись» наши. Почему? Дело в том, что есть один момент, который немцы отразили неправильно, а поляки — верно.

Германцы, исходя из каких-то своих источников, утверждают, что отправка пленных происходила в марте — апреле 1940 года (в первом сообщении назывались вообще февраль — март). Между тем в справке НКВД указаны другие сроки: апрель — май, их же называет и генерал Кукель.

Косвенно ошибка немцев служит ещё одним доказательством фальсификации — ну да доказательств и без того хватает. Ребята Геббельса, даже узнав из коммюнике Кукеля об этой неточности, ничего не могли исправить — бумаги были не только уже отсортированы и разложены по карманам покойников, но и вошли во множество протоколов. Да и к чему суетиться — ведь в то время нельзя было точно сказать, чья дата верна. А если гадать, кто именно ошибается, то ошибочными должны быть данные поляков — они ведь, по их утверждениям, получили их опросом уцелевших военнопленных, то есть основывались на ненадёжной человеческой памяти, а гитлеровцы — на документах. И лишь совсем недавно опубликованные документы НКВД показали, что правы всё же поляки.

Почему же немцы ошиблись? По-видимому, охрана захваченных лагерей сумела уничтожить документацию, и фашисты исходили из устных показаний пленных поляков. А дальше произошла самая обычная накладка. Едва ли пленные год спустя могли точно указать дату перевода. Скорее всего, они судили по погоде, а климат в России холоднее, чем в Польше. Вот вам и объяснение сдвига на месяц: наш апрель жители более тёплого климата вполне могли воспринимать как март.

А вот почему не ошибся генерал Кукель, если он ориентировался на те же показания пленных, которых к тому же было в 20 раз меньше? Кто сообщил польскому правительству верные данные?

Кто, если не Сталин?

Но если лондонские поляки знали, куда делись пропавшие офицеры, то заявление о том, что их могли расстрелять наши, было нестерпимо оскорбительно для советского правительства.

Разве не так?

Разрыв

Коммюнике Кукеля у нас напечатано, а вот датируемое 17 апреля заявление польского правительства найти на русском языке не удалось. Даже странно: это ведь более важный документ, чем коммюнике — а вот поди ж ты. Однако на английском языке оно существует, а стало быть, может быть переведено на русский[37].

Заявление польского правительства в изгнании. 17 апреля 1943 г.

«Нет поляка, который не был бы глубоко потрясён раскрытием под Смоленском братских могил польских офицеров, след которых затерялся в Советской России и которые пали жертвой массового убийства.

Польское правительство поручило польскому послу в Швейцарии обратиться в Международный Красный Крест в Женеве с просьбой направить делегацию, которая могла бы на месте установить истинное положение дел. Желательно, чтобы результаты расследования, произведённого учреждением, которому будет поручено рассмотреть дело и установить, на ком лежит ответственность, были немедленно обнародованы.

В то же самое время, однако, польское правительство отказывает немцам в любом праве использовать это преступление в собственную защиту. Глубоко лицемерное негодование немецкой пропаганды не скроет от мира много жестоких преступлений, которые продолжают совершаться против польских людей.

Польское правительство помнит такие факты, как: удаление польских офицеров из лагерей военнопленных в Рейхе и последующий расстрел их за якобы политические преступления, которые относились ещё к довоенному времени; массовые аресты офицеров запаса, высланных впоследствии в концентрационные лагеря… Из Кракова и одних только соседних с ним районов 6000 человек было выслано в июне 1942; обязательная вербовка в немецкую армию польских военнопленных с территорий, незаконно присоединённых к Рейху; насильственная воинская повинность приблизительно 200 000 поляков с тех же самых территорий, и расстрел семей тех, кому удалось убежать;

уничтожение полутора миллионов человек в концентрационных лагерях; недавнее заключение 80 000 человек военного возраста, чиновников и мужчин, и их пытки и убийства в лагерях Майданек и Треблинка.

Не для того чтобы дать возможность немцам заявить наглые претензии и изобразить из себя защитников христианства и европейской цивилизации, Польша приносит огромные жертвы, борясь и вынося страдания. Кровь польских солдат и польских граждан, везде, где она пролита, взывает об искуплении к совести свободных народов мира. Польское правительство осуждает все преступления против польских граждан, и не даёт сделать на них политический капитал тем, кто сам повинен в подобных преступлениях»[38].

Теперь понятно, почему за двадцать лет обсасывания катынской темы этот документ приводят только в цитатах. Из него совершенно недвусмысленно следует: польское правительство априори, без какого бы то ни было расследования, считает, что поляки в Катыни были уничтожены русскими. История катынского расстрела снова стала задачей с одним неизвестным.

Кого-то ещё удивляет, что Сталин почувствовал себя оскорблённым?

19 апреля в «Правде» появилась передовая статья, озаглавленная: «Польские сотрудники Гитлера». О её стиле и содержании любому, кто прочёл предыдущие страницы, догадаться нетрудно. Наши ругали немцев и поляков, ругали много и темпераментно. А вот сообщение ТАСС, опубликованное 21 апреля, было выдержано совсем в ином ключе:

«Появившееся 18 апреля заявление правительства г. Сикорского… не улучшает, а ухудшает дело, так как оно солидаризируется с вышеуказанным провокационным коммюнике польского министерства национальной обороны и помогает тем самым немецким оккупантам прикрывать свои преступления против русского и польского народов. Тот факт, что антисоветская кампания началась одновременно в немецкой и польской печати и проходит в одном и том же плане, — этот поразительный факт даёт возможность предположить, что упомянутая антисоветская кампания проводится по предварительному сговору немецких оккупантов с прогитлеровскими элементами министерских кругов г. Сикорского…»[39]

Надо сказать, что у нас возникло такое же впечатление, только в сообщении ТАСС эта мысль выражена более мягко. Мы бы сказали, что эти действия производят впечатление единой кампании, направленной… нет, пожалуй, не на раскол антигитлеровской коалиции, как утверждало советское правительство. Вклад горстки эмигрантов в борьбу с Гитлером был настолько микроскопическим, что ни о каком ослаблении коалиции речи не шло. Хуже от разрыва отношений пришлось только польскому народу: к оккупации добавились ещё начавшиеся с того времени кровавые разборки между подчинявшейся Лондону Армией Крайовой и просоветской Армией Людовой, а закончилось всё кровопролитным и бесполезным Варшавским восстанием.

А вот первым кирпичиком нового, уже послевоенного «санитарного кордона» вокруг СССР такие действия вполне могли быть. За эту гипотезу говорит то, что союзники провалили катынскую тему на трибунале в Нюрнберге, а потом усиленно раскручивали её в годы «холодной войны». И это ещё очень большой вопрос — кто стоял в те дни за правительством Сикорского: гитлеровская Германия или британское правительство.

Но, конечно, сказать этого вслух Сталин не мог.

В тот же день, 21 апреля 1943 г., советский вождь предупредил союзников о намерении прервать дипломатические отношения с правительством Сикорского и объяснил мотивы этого шага.

Из личного и секретного послания Сталина президенту США Франклину Д. Рузвельту [40]:

«Поведение польского правительства в отношении СССР в последнее время советское правительство считает совершенно ненормальным, нарушающим все правила и нормы во взаимоотношениях двух союзных государств.

Враждебная Советскому Союзу клеветническая кампания, начатая немецкими фашистами по поводу ими же убитых польских офицеров в районе Смоленска, на оккупированной германскими войсками территории, была сразу же подхвачена правительством г. Сикорского и всячески разжигается польской официальной печатью. Правительство г. Сикорского не только не дало отпора подлой фашистской клевете на СССР, но даже не сочло нужным обратиться к советскому правительству с какими-либо вопросами или за разъяснениями по этому поводу.

Гитлеровские власти, совершив чудовищное преступление над польскими офицерами, разыгрывают следственную комедию, в инсценировке которой они использовали некоторые подобранные ими же самими польские профашистские элементы из оккупированной Польши, где все находится под пятой Гитлера и где честный поляк не может открыто сказать своего слова.

Для „расследования“ привлечён как правительством г. Сикорского, так и гитлеровским правительством Международный Красный Крест, который вынужден в обстановке террористического режима с его виселицами и массовым истреблением мирного населения принять участие в этой следственной комедии, режиссёром которой является Гитлер. Понятно, что такое „расследование“, осуществляемое к тому же за спиной советского правительства, не может вызвать доверия у сколько-нибудь честных людей.

То обстоятельство, что враждебная кампания против Советского Союза начата одновременно в немецкой и польской печати и ведётся в одном и том же плане, — это обстоятельство не оставляет сомнения в том, что между врагом союзников — Гитлером и правительством г. Сикорского имеется контакт и сговор в проведении этой враждебной кампании.

В то время как народы Советского Союза, обливаясь кровью в тяжёлой борьбе с гитлеровской Германией, напрягают все свои силы для разгрома общего врага свободолюбивых демократических стран, правительство г. Сикорского в угоду тирании Гитлера наносит вероломный удар Советскому Союзу.

Все эти обстоятельства вынуждают советское правительство признать, что нынешнее правительство Польши, скатившись на путь сговора с гитлеровским правительством, прекратило на деле союзные отношения с СССР и стало на позицию враждебных отношений к Советскому Союзу.

На основании всего этого советское правительство пришло к выводу о необходимости прервать отношения с этим правительством…»[41]

Адресаты повели себя по-разному. Рузвельт ответил в стиле: «Ребята, давайте жить дружно!», выразив надежду, что Сталин имеет в виду лишь прекращение переговоров с правительством Сикорского, а не разрыв дипломатических отношений. Он заявил, что не верит в сотрудничество Сикорского (об окружении ни слова) с нацистами и считает его обращение к МКК ошибкой.

Черчилль был более конкретен.

Из личного и секретного послания от премьер-министра Великобритании У Черчилля Сталину:

«…Мы, конечно, будем энергично противиться какому-либо „расследованию“ Международным Красным Крестом или каким-либо другим органом на любой территории, находящейся под властью немцев. Подобное расследование было бы обманом, а его выводы были бы получены путём запугивания… Мы также никогда не одобрили бы каких-либо переговоров с немцами или какого-либо рода контакта с ними, и мы будем настаивать на этом перед нашими польскими союзниками (а что — они собирались вступить с Гитлером в переговоры? Интересно, о чём именно? — Авт.).

…Его (Сикорского. — Авт.) положение весьма трудное. Будучи далёким от прогерманских настроений или от сговора с немцами, он находится под угрозой свержения его поляками, которые считают, что он недостаточно защищал свой народ от Советов (запомните это высказывание хорошенько. — Авт.). Если он уйдёт, мы получим кого-либо похуже»[42].

Дальше идут уговоры не прерывать отношения с польским правительством.

Тем не менее уговоры не возымели действия. Сталин ответил, что прекращение дипломатических отношений — дело решённое, этого требуют как его товарищи, так и общественное мнение СССР[43]. Вот только интересно, кому были на самом деле адресованы эти гневные слова и поступки — полякам или более крупным членам антигитлеровской коалиции?

Нота о прекращении дипотношений практически полностью повторяет письма союзникам, за исключением одного абзаца:

«Советскому правительству известно, что эта враждебная кампания против Советского Союза предпринята польским правительством для того, чтобы путём использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счёт интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы»[44].

И эта фраза выводит нас на совершенно новый виток нашего расследования.

Глава 7

Старый спор славян

Преступление совершено определённо во время режима большевиков, оккупировавших Восточную Польшу 17 сентября 1939 г. и изгнанных оттуда благодаря немецкому наступлению во второй половине 1941 г.

Из немецкого «Официального материала»

Геббельс, как всегда, очарователен. Освободители, блин… Любопытно другое: сказочка о «большевистских зверствах», которыми назывались на самом деле абсолютно нормальные предвоенные действия советского правительства, перекочевала из материалов доктора Геббельса в современную «демократическую» пропаганду практически без изменения терминологии. Маленькому рейхсминистру и не снилось такое количество последователей, и где — в России!

Вот ещё образец весьма знакомого слога:

«Гарантии Польше были для Англии только предлогом в развязывании Второй мировой войны. Но тем самым для Англии роль Польши была сыграна; Польшу принесли в жертву другим интересам, в первую очередь большевикам и уже в то время, когда Москва формально ещё не вступила в войну с Германией (сама, сама вступила! — Авт.). Так с самого начала Англия старалась превратить в пустяк и прикрыть большевистские зверства в оккупированных в 1939 г. западных районах по соседству с Советским Союзом. Уже в 1940 г. британское правительство считало несвоевременной англо-французско-польскую декларацию о зверствах большевиков в Восточной Польше».

Знакомо? Забавно, что Геббельс между делом заталкивает в тень судьбу остальной страны. Куда делась «Западная Польша», из немецкого материала понять невозможно. Мелькнул, правда, между строк лёгкий укор погибшим: мол, не следовало оставаться на большевистской территории, надо было вернуться в генерал-губернаторство, и тогда… Что будет тогда — не уточнялось.

И кто-то ещё говорит о «мужском германском характере»? Так, как Геббельс, искренне и страстно, на голубейшем глазу, врёт только один представитель рода человеческого — баба-алкоголичка. Но… «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда» — тезис об «оккупации польской территории» пережёвывается до сих пор. В надежде, что читатель не заинтересуется — а что ж это за «Восточная Польша» такая?

Копьё Ватикана

Приходило добро с кулаками,

вышибало четыре ребра.

Ковыляю, подпёршись клюками,

в те края, где поменьше добра.

Евгений Лукин

Колония — это зависимая территория, находящаяся под властью иностранного государства (метрополии), без самостоятельной политической и экономической власти, управляемая на основе особого режима. Колониальный режим не предоставляет права граждан населению контролируемой территории, сравнимые с правами граждан метрополии. При этом граждане метрополии пользуются в колониальных территориях большей властью и привилегиями, по сравнению с коренным населением.

Википедия

…Если не залезать во времена совсем уже отдалённые и не разбираться в сложных различиях (или отсутствии оных) русских, литовских и польских племён, то история эта началась в XIV веке. К тому времени на интересующей нас части Восточной Европы существовали и вели между собой бесконечные разборки за территории, а внутри себя столь же бесконечные разборки за власть, три государства — Польское королевство, Великое княжество Московское и Великое княжество Литовское, Русское, Жемойтское и иных (сокращённо — великое княжество Литовское). Последнее включало в себя территорию современных Белоруссии, Литвы, часть Украины, Смоленской, Курской и Белгородской областей.

Этнический состав княжества, как видно уже из названия, был разнообразный. «Литовцы», или, точнее, «литвины» — это примерно нынешние белорусы и смоляне, «русские» — население современной Украины, а нынешние литовцы — потомки жмудских племён, живших на окраине великого княжества, тех самых, о которых ещё в XIX веке граф Шемет сказал:

«Среди людей, говорящих только по жмудски, вы не найдёте ни одного грамотного»[45].

Впрочем, кровь на общенациональном уровне в те времена значила мало: важен был род, но не народ. Государства являлись понятиями условными: если князь перемётывался к другому сюзерену, вслед за ним переходило и княжество — туда, обратно, и снова туда, и опять обратно. Во времена русской смуты XVII века таких вот, по много раз переходивших из лагеря в лагерь, называли перелётами. В Смутное время их принимали и даже жалованье авансом выплачивали, после чего перелёт летел в другой лагерь за новым авансом. А вот Иоанн Грозный, например, обходился без тонкой дипломатии — за шашни с Литвой отправлял в застенок и на эшафот, за что и был потомками репрессированной знати ославлен как душегуб.

По-настоящему принадлежность людей к той или иной общности решали язык и вера (не зря даже народы на Руси назывались «языками»). Поляки говорили по-польски и исповедовали католичество. Княжество Литовское в основном изъяснялось на разных диалектах западнорусского наречия (впоследствии ставшего белорусским). Вероисповедание большей части населения — православное, лишь на северо-западе жили… нет, не католики, а язычники, предки нынешних литовцев.

Русские племена — то есть говорившие по-русски и исповедовавшие православие, занимали более трёх четвертей территории Литовского княжества, а с присоединением в XIV веке земель Западной и Юго-Западной Руси русские стали составлять там около 90 % населения.

(В знаменитом Грюнвальдском сражении с Тевтонским орденом из 40 хоругвей (полков) литовской армии было 36 русских.)

До того как в восточноевропейские международные отношения вмешалась Польша, ни жить внутри княжества, ни воевать с Московией это не мешало.

Несмотря на то, что литовские князья всё время собачились с московскими за земли, к ним они стояли гораздо ближе, чем к полякам. Ибо язык и вера у них общие, а драки между князьями были в то время явлением постоянным, так сказать фоновым. Впрочем, как и заключение самых разнообразных союзов. Мелкие княжества всё время к кому-то присоединялись и от кого-то отсоединялись, князья постоянно перемётывались от одного сюзерена к другому, за что их попеременно то осыпали золотом, то рубили головы. Так, например, переход боярства на сторону Литвы был постоянной головной болью московских великих князей — впрочем, то же можно сказать и о литовских правителях.

Всё это дела сугубо житейские, феодальные. Обстановочка в этой части Европы (впрочем, как и везде) была весёлая — время такое. В остальной Европе дело обстояло не лучше.

Однако существовала на том поле и четвёртая сила. В отличие от хаотических движений князей, она действовала чрезвычайно целенаправленно, продвигаясь с запада на восток. Территориально её центр находился за сотни километров, но удалённость ему нисколько не мешала, ибо каждый солдат этой армии знал свой манёвр и неукоснительно выполнял его. Эта сила — Ватикан. В отличие от православной церкви, которая даже в Византии, а тем более в Литве и Московии, не была самостоятельным игроком на политической арене, католическая играла сама, и ещё как — веками папы и кардиналы вели спор с европейскими королями, кто из них главнее.

А ясно, что чем больше паствы, тем больше и золота, и силы, так что в ходу у католиков было миссионерство, причём чрезвычайно агрессивное. Перекрещивали интригами, обманом, государственным давлением, силой — как могли, так и перекрещивали, ничем не гнушаясь.

Граница между Западом и Востоком Европы пролегала не по языкам и не по рекам — она проходила между церковью и костелом. И по ходу укрепления могущества Ватикана взоры католических властителей всё чаще обращались на восток, к землям, которые, с точки зрения католических миссионеров, были целиной, ждущей своего пахаря. Все попытки примирения церквей они видели только одним образом: как подчинение восточной Церкви Риму.

И Польша, лежащая на границе католического и православного миров, естественным образом оказалась наконечником копья в руке Ватикана. И не только оказалась, но и согласилась им быть — что тоже немаловажно.

Знаменитый русский публицист Иван Солоневич задаёт резонный вопрос:

«Почему именно в Польше удержалось католичество, разгромленное и в северной Германии, и в Скандинавии и остановленное на пороге России?»[46]

Однако не только удержалось, но и соединилось неразрывно с польской шляхетской верхушкой в иррациональном, превыше всякой логики и здравого смысла, стремлении на восток.

На какие уловки шла католическая церковь, чтобы заполучить себе Московию, хорошо видно из истории Смутного времени. Лжедмитрий, например, купил помощь Ватикана обещанием после победы присоединить русскую церковь к римской — и получил всё, что хотел (правда, впоследствии он благодетелей самым банальным образом кинул). На какие уловки шли поляки, видно из той же истории Смутного времени: был момент, когда польский королевич Владислав едва не стал московским царём, но всё упёрлось в вопрос вероисповедания. Русские требовали, чтобы королевич принял православие, поляки увёртывались, как могли: мол, сперва коронация, потом крещение. Королевич верой не поступился, и русские стали насмерть: на примере Литвы они слишком хорошо знали, что бывает, когда в православной стране появляется монарх-католик. Собственно, с этого и началась растянувшаяся на четыре столетия гибель Литовского княжества.

…В 1385 году Польша и Литва вступили между собой в династический союз. Великий князь литовский Ягайло женился на наследнице польского престола Ядвиге и стал правителем обеих стран. Этот союз получил название Кревской унии. А поскольку политический союз в то время не значил ничего, то для закрепления унии Ягайло дал обязательство присоединить земли княжества к Польше и перейти в католичество вместе со своими братьями и всеми подданными. Католицизм был объявлен государственной религией Литвы — так князь расплатился за польскую корону.

Однако это обязательство натолкнулось на вполне предсказуемую преграду — нежелание подданных. Литва присоединялась к Польше о-очень долго, по пути теряя территории, и то, что от неё осталось, окончательно стало частью польского государства лишь в 1791 году, чтобы отойти к России уже в 1793-м. Что касается веры — то часть знати действительно её сменила[47], но большинство подданных переходить в католичество не захотели. Они слишком хорошо помнили упорное стремление завоевателей-католиков на восток, да и просто — с какой стати? И началась многовековая война польского центра с присоединенным православным населением.

Ягайло начал круто, сразу предоставив католикам огромные преимущества. Только они могли иметь гербы, заседать в сейме, занимать государственные должности. Казалось бы, и пусть себе — «блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»… но на совет многим хотелось. Не всё же сидеть филином в своём замке, надо и людей посмотреть, и себя показать.

20 февраля 1387 г. разгневанный непослушанием подданных король издаёт грамоту о привилегиях феодалам за переход в католическую веру. Там говорится:

«Каждый рыцарь или боярин, принявший католическую веру, и его потомки, законные наследники, имеют и будут иметь полную и всякую возможность владеть, держать, пользоваться, продавать, отчуждать, отменять, давать, дарить, согласно своей доброй воле и желанию, замки, волости, деревни и дома и всё, чем владел бы по отцовскому наследству, как владеют, пользуются и употребляют на основании одинаковых прав нобили в других землях нашего королевства Польского, чтобы не было различия в правах, поскольку единство делает то, что они подданные одной короны… Всякий, кто, приняв католическую веру, позорно от неё отойдёт или кто будет отказываться принимать её, не должен пользоваться никакими указанными правами» [48].

И если, ознакомившись с этой грамотой, литовские православные не вспомнили известного текста:

«…никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его…»[49]

и не утвердились в противостоянии ещё больше — то авторам впору менять русские фамилии на марсианские. Запрещено было строить новые православные храмы, не разрешались браки между католиками и православными — в общем, полный апартеид…

Многие рыцари и бояре, однако, полагали, что если Ягайло приобрёл жену и корону, то это его личный гешефт, и расплачиваться за приобретенное чужими крестами он не имеет права. И любой, кто знает характер восточных славян, легко догадается, что было потом. Трещина между церковью и костелом начала стремительно расширяться.

Попытка «нажать» на православных встретила такое сопротивление, что очень скоро польским королям пришлось снизить градус дискриминации, однако по-прежнему шляхетские привилегии и вольности могли получить только католики. Естественно, православным литовским магнатам не нравилось такое положение. А поскольку рядом лежало Московское княжество, то вопрос: «А нужен ли нам такой король?» для тех, кто, не будучи католиком, не имел права влиять на государственную политику, имел и другое решение. Начался переход пограничных земель под руку Москвы. Литовским князьям, чтобы не растерять подданных, поневоле пришлось прекратить преследование православных и дать им возможность свободно исповедовать свою веру. Пока Литва оставалась независимым государством, имевшим с Польшей лишь общего правителя, наступление католицизма было приостановлено. Однако конец литовской независимости маячил уже не за горами.

В середине XVI века в результате сложной интриги литовские князья один за другим начали склоняться к Польше. В 1569 году была заключена Люблинская уния, давшая начало Речи Посполитой (в переводе «общее дело»). Это государство — отнюдь не Польша, как почему-то думают многие наши граждане, а федерация — союз Польского королевства и Великого княжества Литовского, плюс Украина как автономная территория. В тексте унии нет даже упоминания о конфессиональных различиях народов, однако польский народ провозглашается главным, а подданные присягают «Короне Польской». Согласятся ли поляки признать «схизматиков» равными себе? Король, может статься, и согласился бы, если б мог решать единолично — но у Польши была ещё такая беда, как сейм, которому иноверцы внутри себя были совершенно не нужны…

Трудно сказать, какие общие дела могли быть у польских и литовских князей, а вот раздоры начались сразу. Когда последних уговаривали на союз с Польшей, их соблазняли правами и привилегиями дворянства, которые в этом государстве действительно были исключительными. А вот после заключения Люблинской унии оказалось, что права-то существуют — но не для всех. Началась теперь уже открытая полонизация украинских и белорусских земель, и равными себе польская шляхта признавала только тех, кто поддерживал эту политику.

Уже к концу XVI века значительная часть литовских земель оказалась под властью крупных польских либо ополяченных магнатов, которые не церемонились и с вероисповеданием своих подданных. Окатоличенная местная знать не отставала от шляхетства метрополии, так что вскоре все паны-католики стали восприниматься не только как угнетатели, но и как чужаки, оккупанты. Трещина превратилась в пропасть.

Самые активные из русских бежали от панов. Им было куда идти — по протоптанной дорожке к казакам. С казаками у Польши сохранялись отношения сложные: польский король то принимал их к себе на службу, даруя жалованье и вольности (если вёл войну), то притеснял (если войны не было). Соответственно вели себя и казаки (см. хотя бы «Тараса Бульбу»). В конце концов эта кадриль закончилась присоединением левобережной Украины к Московскому Царству.

Впрочем, оставшееся на месте население было настроено не лучше казаков. Особенно после того, как польские власти, обозлённые неудачной попыткой захвата Московии в начале XVII века, всерьёз занялись полонизацией зависимых территорий. В первую очередь начали, опять же, решать вопросы веры. Решали так, как привыкли — мечом и плетью.

Каждая победа поляков на пути к общему государству давала толчок новым преследованиям православия. Не стало исключением и такое крупное событие, как рождение Речи Посполитой. В новорождённом государстве духовенство двух конфессий было изначально поставлено в неравноправное положение. Так, например, католический священник приравнивался к шляхте, а православный относился к «тягловым людям». Власти, как центральные, так и местные, чинили постоянные препятствия и мелкие пакости в том, что касалось имущества. Магнаты-католики просто переводили подвластных им крестьян в латинскую веру. Результат? Результат предсказуем: всплеск антикатолических настроений. Пропасть всё расширялась, и тогда Ватикан пошёл, как ему показалось, на хорошую хитрость.

С момента разделения Церкви в XI веке не прекращались попытки объединить её снова. В Риме видели это объединение одним образом — как подчинение греческой церкви папе, православным же такое единство было совершенно не нужно. А когда центр Православия переместился в Москву, для которой католик являлся ещё и врагом-завоевателем, что куда хуже татарина (с пришельцами с запада боролись неизмеримо более ожесточённо, чем с восточными завоевателями), эти попытки отметались напрочь. Иерархов, которые подписывали соответствующие соглашения, карали как отступников.

Но если не удаётся объединить всю церковь, то почему бы не предпринять частную попытку где-нибудь на подконтрольной католическим королям территории? И вот, воспользовавшись очередными нестроениями в Киевской православной митрополии, иезуиты приступили к хорошо знакомому им делу тайных интриг. В результате в 1596 году была подписана так называемая Брестская уния, переподчинявшая православную церковь Украины и Белоруссии римскому папе. По условиям унии службы в храмах проводились по-прежнему на церковнославянском языке, за церковью сохранялись всё её имения, духовенство было полностью уравнено в правах с католическим, иерархи получили сенаторские звания. Церковную верхушку попросту купили, а народ… а что изменится для народа? Какие были службы, такие и останутся. Так думалось, да не так вышло…

Инициаторы унии, как официально говорилось, предприняли этот шаг «ради согласия в христианской Речи Посполитой». Верили ли они сами себе — вопрос, а больше им не верил никто. Следствием унии стал, как нетрудно догадаться любому, знакомому со славянским характером, церковный раскол. Чего, впрочем, и добивались католики, исходя из того соображения, что главное — оторвать как можно больше людей от православия, а там они уже никуда не денутся. Униатская церковь изначально рассматривалась ими как переходная ступень к католичеству, мостик, по которому потянутся те, кто не решается преодолеть пропасть одним прыжком.

В один и тот же день, 8 октября 1596 года, состоялись два церковных собора. Немногочисленный униатский, во главе с киевским митрополитом Рагозой, принял соборную грамоту о вступлении в союз с римской церковью, куда более многолюдный православный, по-прежнему подчинявшийся Константинопольскому патриарху, низложил Рагозу и поддержавших унию епископов. Церковный раскол стал фактом.

И тут в борьбу вступил польский король. Если бы он действовал поумнее, то униатская авантюра, может статься, и достигла бы какой-то цели. Но… он, как и Гитлер, решил воздействовать на русский народ силой — ещё один носитель мужского начала, однако… Не иначе ему не давало покоя крещение Руси.

Сигизмунд, не мучаясь поиском методов, попросту упразднил Киевскую православную митрополию, признав законной только униатскую церковь, и направил православному населению Литвы грамоту со строгим предупреждением: не чинить возмущений против митрополита Рагозы и его епископов, пригрозив в случае невыполнения строгими карами, вплоть до смертной казни.

…И снова запрещено было строить православные храмы, а существующие отдавались в опеку частным лицам с разрешением брать себе церковное имущество. Оставшиеся церкви передавались униатам. Церковников за неподчинение униатским епископам привлекали к королевскому суду. Православных притесняли где только было можно. Они, естественно, тут же ощутили себя первохристианами, брошенными ко львам, и укрепились в вере аж до самой смерти.

Вот показательный случай, приведённый преподавателем Российской академии правосудия О. Булатецким, о «бунте» населения города Могилёва:

«22 марта 1619 г. король Сигизмунд III принимает решение на заседании реляционного суда по делу об отказе жителей Могилёва подчиниться униатскому архиепископу Иоасафату Кунцевичу… Могилёвские мещане подняли бунт всем городом против Полоцкого архиепископа. Они заперли ворота, поставили на валах вооружённых людей, враждебно, с вооружёнными людьми и хоругвями встретили полоцкого владыку; преградив путь и не желая впустить его в город и в королевский замок, ругали, срамили, угрожали и хотели убить его».

Надо сказать, архиепископ Кунцевич был тот ещё персонаж. Он доходил до того, что приказывал раскапывать могилы православных, а останки бросать собакам. В 1623 году он нашёл-таки свой конец в Витебске, во время очередного восстания. Ватикан объявил сего достойного владыку святым мучеником.

«Как отмечает королевский суд, „этим они нанесли оскорбление не только полоцкому владыке, но и нашей королевской власти, за что подлежат наказаниям, предусмотренным законами“. Следовательно, униатская церковь данным документом отождествляется с государственной королевской властью. Выступления православных мещан против униатского архиепископа выводятся за рамки конфессионального конфликта и характеризуются как бунт, мятеж против государства. Поэтому санкция короля следующая: „нескольких наиболее видных и виновных бунтовщиков… казнить“…

Но этим король не ограничился. Он повелел, чтобы „отныне все могилёвские церкви, монастыри, монахи и попы должны находиться в подчинении и под юрисдикцией“ униатского владыки, т. е. Купцевича. Могилёвские мещане были обязаны „в 6-недельный срок после королевского решения передать архиепископу все церкви, монастыри с их оборудованием, пожертвованиями и доходами“. В дальнейшем могилёвские мещане не должны были вмешиваться в дела церквей, монастырей, попов и монахов»[50].

Случай этот был далеко не единичным. Подобное происходило в Слуцке, Вильно, Львове, Минске, Перемышле… устанешь перечислять! Можно было заставить мещан города Могилёва не вмешиваться в дела церквей, но вот заставить их посещать униатские богослужения оказалось не в королевских силах. Униатские церкви стояли пустые, а православные общины переходили на нелегальное положение. Воистину нет ничего нового под луной: и обновленцы, и катакомбники — всё это уже безнадёжно было…

Однако Владимира Святого из Сигизмунда явно не получилось. Подкупленная вольностями и привилегиями знать постепенно переходила на сторону католиков и польского короля, а простому народу власть ничего предложить не могла, да и не хотела — ещё чего, с холопами заигрывать! В низах общества нарастало отторжение. Ну а поскольку и литовская шляхта далеко не вся перекрещивалась, то народный протест было кому возглавить.

Проявлялось неприятие католицизма по-разному. Православное население уходило в Московию — отдельные люди, селения и монастыри, а в 1654 году «ушла» Украина, весь левый берег Днепра, Смоленск и Чернигов отошли к России. В войнах между Московией и Речью Посполитой местное население помогало московскому войску и казакам. Пропасть между литвинами и поляками стала… Да-а… как говорят в народе: редкая птица долетит до середины Днепра — снимут влёт!

В XVIII веке давление усилилось. Это время было «золотым веком» шляхетских вольностей, и паны, полностью забыв о государственных интересах, с упоением давили «внутреннего врага». В 1717 году сейм Речи Посполитой разрабатывает проект ликвидации уже не только православия, но и униатства — хватит, побаловались! Население Польши должно иметь одну веру. В 1732 году были окончательно ликвидированы политические права православной шляхты (о «холопах» и речи нет). С 1766 года в сейме запрещено выступать в защиту православия. В ответ на эти притеснения стало разваливаться униатство — народ начал возвращаться в православную церковь. Тем более что восточный сосед Польши — Российская империя — усиливалась, и была надежда, что российские власти не станут терпеть такой беспредел по отношению к единоверцам, тем более единокровным.

Нынешние Соединённые Штаты в такой ситуации выбомбили бы соседа-беспредельщика до лунного пейзажа. Россия действовала мягче, но тоже принимала меры. После смерти польского короля Августа III на престол сел ставленник России и Пруссии Станислав Август Понятовский. Одним из условий его воцарения стало выдвинутое Екатериной II требование прекратить преследования православных. Сейм ещё какое-то время трепыхался, но всё же в 1768 году уравнял в правах католическое и православное население. Что отчасти послужило причиной раздела Речи Посполитой — впрочем, если бы не уравнял, то всё равно и это решение сейма послужило бы причиной развала, поскольку создать единое государство панам так и не удалось. Двести лет спустя Речь Посполитая была ещё менее единой, чем при её образовании, ибо польской верхушке удалось восстановить против себя все подвластные народы.

Итак, что же такое «Восточная Польша»? Это бывшие земли Великого княжества Литовского, в разное время отчасти силой, а больше политическими интригами присоединённые к Польскому королевству. Порядки в них полностью соответствовали определению колониальных. Всё это время их окатоличивали и ополячивали, но не сумели ни окатоличить, ни ополячить, а лишь вызвали у местного населения лютую ненависть как к полякам и Польше, так и к католической церкви. К концу XVIII века литовские земли были фактически польской колонией, население которой воспринимало поляков как оккупантов, а местных католиков как туземную администрацию.

Если разбираться по сути, то исторические права на эти земли имеют Украина и Белоруссия (или государство, в которое они входят), а Польша может претендовать на них на том же основании, на каком современная Германия может претендовать на «генерал-губернаторство» или Россия — на Варшавскую губернию.

Но попробуйте объяснить это полякам!

Сладкий яд «золотой вольности»

Нам демократия дала

свободу матерного слова.

Да и не надобно другого,

чтобы воспеть её дела.

Евгений Лукин

Воевать поляки не умеют. Но бунтовать!

Гуго Коллонтай, польский писатель

Различия в языке, религии, образе жизни — это один из факторов отторжения бывших земель Литвы от захватившей их Польши. Вторым основным фактором отторжения стал национальный характер польской шляхты и порождённые им государственные порядки, к которым ни один здоровый на голову человек не захочет быть причастным. Поддерживать теоретически — о да, сколько угодно! Лучше всего у врагов!! Но только не заводить такое в собственном доме!!!

У нас принято считать, что признаками польского шляхтича являются спесь, гонор, своеволие, пристрастие к силе, а также искреннее детское непонимание: как можно не любить его, такого умного и красивого? Впрочем, эти качества присущи любому боярину, барону, шевалье или кабальеро, чьи предки веками подвизались на военной службе. Однако служение сильному сюзерену заставляет даже самого безбашенного воина смирять свои инстинкты — иначе сюзерен удилами рот разорвёт, а то и вовсе голову снимет. Европейские короли бывали разными, но в целом управлялись со своими государствами довольно пристойно, русских царей и вовсе ославили деспотами — стало быть, порядок в державе они поддерживать умели. А польские?

Поляки настоящего сюзерена не имели как минимум с 1572 года. Зато у них была «золотая вольность». В Польше процветало то, о чём мечтало русское боярство при Иване Грозном и советские партбоссы при Сталине: «демократия аристократии», подчинение правителя верхушке общества, как бы они все ни назывались — боярская дума, сейм или Центральный Комитет, царь, король или генсек. Строй, который, по мнению историков и обществоведов, является самым справедливым и который непременно надо было установить в России — этот строй реализовался в Речи Посполитой и сформировал национальный характер польской элиты (есть ещё народный характер — это немного другое).

После того как в 1572 году умер последний король из династии Ягеллонов, в Польше установился обычай избирать короля на сейме. То есть монарх в этом государстве являлся условным — каким бы он ни был наделен умом и характером, а всё равно приходилось кланяться шляхте, которая и являлась подлинным хозяином Речи Посполитой.

Этот государственный порядок описывает Александр Бушков в своей книге «Россия, которой не было».

«В отличие от других европейских самодержцев, польский король не мог „повелевать“. Поскольку самодержцем не был вовсе, а был не более чем своеобразной парадной фигурой, содержавшейся для чистоты декорации. Шляхта, начиная от магнатов и кончая однодворцами, имела одну-единственную серьёзную заботу — следить, чтобы очередной король, чрезмерно о себе возомнив, не вздумал „повелевать“. В случае, если венценосец делал такие попытки, его усмиряли быстро и надёжно — поскольку в стране не существовало механизма, способного обеспечить выполнение королевской воли.

Тогдашних польских королей нельзя даже сравнивать с нынешней английской королевой — английская королева имеет право, к примеру, одним росчерком пера распустить парламент. Польский король не мог и этого…»

Именно ради создания механизма выполнения царской воли Иван Грозный в середине того же мятежного века создал опричнину и усмирил-таки собственную шляхту. Смуты и нестроения в трёх восточноевропейских государствах всегда были тесно взаимосвязаны, и, вполне возможно, именно пример русского соседа заставил польскую верхушку откачнуться в самую разнузданную демократию — чтобы дела царя Иоанна не вдохновили на что-то подобное их собственного короля.

Естественным следствием демократии стало максимальное увеличение прав и привилегий дворянства (в переводе — шляхетских вольностей), доходивших порой до абсурда.

«…Можно ещё вспомнить, что всякий шляхтич в те годы имел право самостоятельно отправлять посольства к иностранным государям, что твой король (правда, хватало ума этой привилегией не пользоваться, понимали, что при иностранных дворах таких выходок, мягко говоря, не поняли бы)»[51].

Ну, посольства — это сущая мелочь. А вот привилегии посущественнее: Польша являлась, наверное, единственным государством, где мятеж можно было устроить на законных основаниях — собрать конфедерацию (временный политический союз шляхты) и объявить «рокош» против короля (в переводе как раз мятеж), то есть открытое неподчинение королевской власти. Но это что — у них была ещё и такая вещь, как «либерум вето». Согласно польскому пониманию демократии, решение сейма считалось принятым только в том случае, если оно было единодушным, иначе нарушается основополагающий принцип политического равенства. Если даже один-единственный депутат считал, что какое-либо решение повредит интересам его воеводства (или его собственным, естественно), он мог это решение забаллотировать. «Либерум вето» активно применялось с 1652 по 1764 год, сорвав работу 48 из 55 сеймов, которые собирали в эти годы. С учётом того, что без согласия шляхты король не мог провести ни одного закона, принятие решений блокировалось намертво.

И сей пожар в борделе назывался государственным управлением!

Но, может быть, его хоть в какой-то мере уравновешивала сильная армия? Поляки — народ воинственный. Да, но насколько в этих войнах успешный?

И снова слово Александру Бушкову:

«Кстати, несколько слов о войске. Его в Жечи Посполитой тогда (в начале XVI века. — Авт.) практически не существовало, если не считать так называемого „квартового“. Оно было регулярным и содержалось на четвёртую часть доходов с королевских имений, „кварту“, но, во-первых, состояло лишь из пехоты, а во-вторых, не превышало четырёх тысяч. Магнаты вроде Вишневецких, Радзивиллов или Потоцких могли посадить на коней в три-четыре раза больше обученных головорезов… В случае особой опасности для государства собиралось „посполитое рушение“ — ополчение, состоявшее из шляхты…»

Впрочем, так была устроена не только армия Речи Посполитой. Ополчение собиралось везде. Однако существовала ма-а-аленькая разница: в том же Московском Царстве бояре и дворяне ходили под государём, а в Польше — над оным. Результат предсказуем.

«В 1454 г., во время войны с крестоносцами, „рушение“ заявило, что не сдвинется с места, не говоря уж о том, чтобы идти в бой, пока не получит добавочных привилегий. Король Казамир Ягеллончик был вынужден согласиться, и шляхетское ополчение нехотя тронулось-таки в поход, однако было вдребезги разбито крестоносцами под Хойницами. В 1537 г., в правление Сигизмунда Старого, история повторилась — „посполитое рушение“ собранное для того, чтобы идти в поход на Молдавию, вместо похода принялось осыпать короля упрёками касаемо его внутренней политики. И, не договорившись, попросту разбежалось по домам…»[52]

Конечно, и в русской истории всякое бывало. Но Россия всё же двигалась в сторону укрепления государственной власти, а Польша — в прямо противоположном, и государственной дисциплины в ней со временем не прибавлялось. На примере Польши видна справедливость обратного варианта известного афоризма про власть: «Демократия развращает. Абсолютная демократия развращает абсолютно».

Не стоит ещё забывать, что Речь Посполитая была государством составным, в неё входили Польша, Литва и Украина (не считая Жмуди) — и, соответственно, подданными были поляки, литвины, украинцы. Даже в Великую Отечественную войну (об этом не любят говорить, но иной раз глухо упоминают) костяком советской армии и залогом её боеспособности были русские (включая в это понятие украинцев и белорусов): часть, где их насчитывалось мало, слишком часто оказывалась небоеспособной. Похожая ситуация сложилась и в Речи Посполитой.

Почитаем снова Бушкова, который польскую тему знает!

«…Впоследствии, когда короля стали выбирать и прав у него практически не было никаких, а развращённая вольностями польская шляхта превратилась в толпу ни на что не способных гуляк, именно „литвины“ несли на своих плечах главную тяжесть войн за государство. Во второй половине XVII столетия, в эпоху польско-казацких войн, армия Жечи Посполитой упустила великолепный шанс полностью разгромить и взять в плен Хмельницкого исключительно из-за дурости собственно польской шляхты — после пары удачных сражений заскучавшей и отправившейся по домам прямо с поля боя. При польском короле остаюсь лишь одиннадцать тысяч литовцев[53] — именно они лихим ударом взяли Киев, но Хмельницкого догнать не успели.

Отголоски этой ситуации великолепно просматриваются в знаменитых книгах Генрика Сенкевича. Нужно заметить, что его трилогия „Огнём и мечом“, „Потоп“, „Пан Володыевский“ до сих пор пользуется в Польше неимоверным почитанием, именуясь в обиходе просто как „Трилогия“. Так вот, среди героев этих произведений, среди витязей, рубившихся во славу Польши, чьи имена заучивают дети ещё в младших классах… почти нет собственно поляков, „великополяков“. Все эти витязи — либо литвины, либо „русская шляхта“ (как именовали себя украинские дворяне-католики)! Самое пикантное — что это мало кто замечает даже теперь…»[54]

С отпадением бывших литовских земель под руку Москвы в Польше среди подданных и, соответственно, в войске уменьшалось количество литвинов (белорусов) и украинцев. Шляхтичи-землевладельцы, имения которых находились в отошедших к Москве землях, предпочитали остаться со своей землёй и своими людьми, а не с королём и католической церковью. Соответственно, уменьшалась и боеспособность польского войска.

К концу своего государственного существования Речь Посполитая не могла уже ни сражаться, ни принимать решения, и была просто обречена на то, чтобы её кто-нибудь завоевал. В таких случаях охотники находятся быстро.

Своего пика шляхетские вольности достигли в XVIII веке. Соответственно, страна стала практически неуправляемой, а притеснения православного населения достигли апогея. Не говоря уже о том, что ведомая воинственным панством Польша была головной болью всех соседей. Если бы эта страна усилилась, как усиливалась та же Россия — то мир, несомненно, ожидало бы весьма экстравагантное будущее. К счастью, государство, управляемое таким образом, сильным не может быть по определению.

Как мы уже писали, в 1764 году на польский престол сел ставленник России и Пруссии — Станислав Август Понятовский. Сел с непременным условием — прекратить религиозные преследования. А в 1766 году в сейме было запрещено выступать в защиту православных! Знай, монарх, своё место…

И лишь под очень жестким давлением восточного соседа (точнее, соседки) ещё через два года всё же состоялось уравнение в правах всех христиан королевства. Даже до польского сейма дошло, что не стоит дразнить немецкую герцогиню на российском престоле, ибо сочетание двух этих национальных доминант обещает ещё меньше хорошего, чем немецкая и русская по отдельности.

А дальше случилось то, что неизбежно должно было случиться при абсолютной демократии. Решение об уравнении в правах состоялось 28 февраля, а уже 29-го в городе Бар была созвана так называемая «Барская конференция», объявившая короля низложенным. Франция и Австрия поддержали мятежников, Понятовский же обратился за помощью к России. Европейские державы помогали оппозиционерам морально и на расстоянии — знакомо, правда? — Екатерина же не замедлила послать войска, которые чувствительно потрепали мятежников.

Затем в дело вмешалась Турция, объявившая войну России. Казалось бы, какое дело султану, презиравшему всех христиан, до их внутренних раздоров — а вот поди ж ты…

Ситуацию немного проясняет то, что в качестве приза мусульманским союзникам барские конфедераты обещали Киев, а себе скромненько решили взять Смоленск, Стародуб и Чернигов. Что напели поляки в уши султану, неведомо, поскольку союз был явно неравным — военной силы конфедераты практически не имели. Туркам предстояло завоёвывать Киев самостоятельно, при этом ещё добывая союзникам Смоленск.

Тут уж терпение императрицы лопнуло — и в Польшу с войсками отправился Суворов. Русско-турецкая война продолжала идти, но польским оппозиционерам от этого пользы уже не было — великий русский полководец не имел обыкновения проигрывать.

В 1772 году состоялся первый, частичный раздел Речи Посполитой. Участвовали в нём Россия, Пруссия и Австрия. Россия получила правый берег Западной Двины и Восточную Белоруссию — территории с преобладанием православного населения, Пруссия — часть польской земли с протестантским населением, отделявшую её от Восточной Пруссии. Польша практически лишилась выхода к морю — приморскими остались только северо-запад нынешней Литвы и крошечный кусочек побережья с городом Данциг, изолированный от основной территории. Австрия получила небольшие кусочки собственно польской земли и часть Галиции (примерно нынешняя Западная Украина).

Причины раздела Польши русская императрица изложила полно и всеобъемлюще:

«По непостоянству сего народа, по доказанной его злобе и ненависти к нашему; по изъявлявшейся в нём наклонности к разврату и неистовствам французским, мы в нём никогда не будем иметь ни спокойного, ни безопасного соседа, иначе как приведя его в сущее бессилие и немогущество».

Это называется: достали!

Причём не только Екатерину — то же самое могли сказать о поляках все их соседи.

Кто сильнее, тот и заказывает музыку. В 1773-м победители, практически насильно собрав сейм, заставили его утвердить раздел. Забавно, что все три державы подписали секретный протокол о неизменности законов Речи Посполитой. Нетрудно понять, что именно «вольности» стали условием сговорчивости шляхтичей, да и соседи были кровно заинтересованы в сохранении польского государственного бардака, до предела ослаблявшего страну. Получив гарантии прежних вольностей, доблестная шляхта согласилась с потерей территорий. Впрочем, утверждение всё же было вынужденным и силы в глазах многих шляхтичей не имело. Они только и ждали благоприятной минуты — и дождались.

В 1787 году снова вспыхнула русско-турецкая война, в 1788-м к ней прибавилась война России со Швецией. «Пора!» — решили паны. Польское правительство потребовало вывести с территории страны российские склады продовольствия и снаряжения, через которые снабжалась действовавшая против турок Дунайская армия, отплатив султану за помощь во время прошлой войны. Вновь начались преследования православных, и одновременно сейм обратился к Константинопольскому патриарху с просьбой… взять под свою руку православную церковь Речи Посполитой, находившуюся к тому времени под управлением Московской патриархии. (Забавно, ведь немногим более ста лет назад заставы по границам Речи Посполитой перехватывали гонцов греческих патриархов, чтобы вывести православных из-под власти Константинополя.) Самих православных снова забыли спросить.

То, что страна дошла до ручки, поняли даже шляхтичи. В 1788 году они собрали сейм, который, вместо обычных нескольких недель, проработал четыре года. Результатом столь выдающихся государственных усилий стал целый букет преобразований: отмена «либерум вето», рокоша, шляхетских конфедераций, решение о создании стотысячной регулярной армии, исключение из процесса принятия решений безземельной шляхты и уравнение в правах со шляхтой крупной буржуазии. А весной 1791 года поляки ввели у себя конституцию и одновременно установили наследственную монархию.

Что дальше? А то же, что и всегда, только с другим вектором. 14 мая 1792 года три магната… создали конфедерацию и обратились к Екатерине с просьбой помочь вернуть старые порядки. России эти порядки были выгодны, поскольку ослабляли Польшу, а чем слабее это государство, тем спокойнее спится его соседям. В ответ на просьбу (скорее всего, и выдвинутую-то с согласия Петербурга) царица двинула «миротворческий контингент», который через две недели контролировал всю территорию Речи Посполитой — храбрые паны в очередной раз оказались никудышными вояками. В июле, по требованию России, к конфедерации присоединился и король. Впрочем, как только конфедерация сыграла свою роль, её быстренько прикончили, и в 1793 году состоялся второй раздел Польши. В том разделе Россия получила Белоруссию и правобережную Украину — опять же бывшие земли Литвы с православным населением. Пруссии досталась часть собственно польских земель. Австрия, занятая войной с революционной Францией, этот раздел проворонила, зато отметилась в третьем.

Естественно, поляки ответили традиционно — восстанием. Предводителем его стал Тадеуш Костюшко, именем которого потом будет названа польская дивизия на германо-советском фронте (тоже, кстати, ополяченный литвин). В апреле 1794 года восставшие захватили Варшаву, попутно устроив резню русских. Закончилось всё традиционно — в августе в Польшу пришёл с войсками Суворов.

Через год состоялся новый раздел. Россия получила Западную Волынь, Западную Белоруссию, Виленский край и Курляндию — населённые украинцами, белорусами и прибалтами земли бывшего княжества Литовского. Австрия получила остаток Галиции и так называемую Лодомерию (бывшее Галицко-Владимирское княжество). Исконно польские земли достались опять же Пруссии.

Польша перестала существовать как суверенное государство. В свете вышеизложенного странно не то, что это произошло, а то, что она так долго продержалась…

Гордость и благоволение

На переговорах шли споры о послевоенных границах, и Черчилль сказал:

— Но Львов никогда не был русским городом!

— А Варшава была, — возразил Сталин.

Исторический анекдот

С момента раздела Польши самым больным вопросом для поляков стало её воссоздание — и это нормально. Но воссоздание они мыслили только с «возвращением восьми воеводств», то есть бывших литовских земель, несмотря на то, что это не польские земли и что поляков в этих землях и знать не хотели[55]. Отдайте — и всё тут!

Сын белорусского крестьянина, известнейший русский публицист Иван Солоневич в своей книге «Народная монархия» писал:

«История народа объясняется главным образом его характером. Но, с другой стороны, именно в истории виден народный характер. Всё второстепенное и наносное, всё преходящее и случайное — сглаживается и уравновешивается. Типы литературы и мечты поэзии, отсебятина философов и враньё демагогов подвергаются многовековой практической проверке. Отлетаёт шелуха и остаётся зерно — такое, каким создал его Господь Бог. Остаётся доминанта народного характера.

Эта доминанта… в исторической жизни народа реализуется инстинктивно. И для каждого данного народа она является чем-то само собой разумеющимся. Поляк и немец, еврей и цыган будут утверждать, что каждый из них действует нормально и разумно: их доминанты сами собою разумеются — для каждого из них»[56].

С этим пассажем трудно спорить, да и незачем. Естественно, у каждого народа есть свой национальный характер (или два, если имеет место разрыв между элитой и народом), который определяет его действия и через них — историю. Есть и доминанты, руководящие его историческим поведением. Именно благодаря им это поведение бывает более или менее разумным, более или менее реалистичным или же совсем неразумным и сюрреалистическим, вроде германского нацизма или польского комплекса «восьми воеводств».

…Итак, после третьего раздела всё утихло — до Наполеона.

В 1807 году, по условиям Тильзитского мира, из бывших польских земель, отошедших к Австрии и Пруссии, французский император создал Великое герцогство Варшавское. Александр I ему в том не препятствовал: сильная Пруссия не была нужна ни одному из монархов, да и Австрия, в общем, тоже… 28 июня 1812 года решением сейма было восстановлено польское королевство. Когда Бонапарт двинул войска на Россию, польский контингент его армии был вторым по численности после собственно французов — в 450-тысячной «великой армии», в коей французы составляли примерно половину, насчитывалось около 70 тысяч поляков. Оккупировав Литву и Белоруссию, Наполеон провозгласил эту территорию «Великим княжеством Литовским», где сформировал дополнительный 20-тысячный контингент из поляков и белорусов-католиков.

Благодаря усилиям Наполеона после войны произошло перераспределение бывших польских территорий. Россия, как главный победитель, получила большую часть «Герцогства Варшавского», на месте которого было учреждено Царство Польское в составе Российской империи.

В отличие от поляков на литовских землях, русский император не занялся насильственным искоренением польского языка, религии, культуры. Он короновался в Варшаве как польский король, а в остальном новое государство имело практически полную автономию. У него были конституция (в самой России конституция появилась только через сто лет!), сейм, собственное правительство, армия, свои деньги. Важнейшие правительственные должности замещались поляками. Собственно, единственным признаком того, что государство всё-таки не совсем свободно, кроме символической польской короны на голове русского царя, была необходимость сообразовывать законодательную деятельность с Петербургом. С учётом того, что поляки радостно поддержали Наполеона, обхождение просто роскошное, вы не находите?

Результат?

А надо ли говорить?

О невыносимом москальском гнёте, под который попал гордый и несчастный польский народ, и дальнейших событиях весело и колоритно рассказано в статье питерского журналиста Юрия Нерсесова «Светлейший юродивый». Ему и слово:

«Согласно решению Венского Конгресса и последующим указам Александра I, территория созданного Наполеоном Герцогства Варшавского была опрометчиво присоединена к Российской Империи как по существу самостоятельное государство, ставшее незаживающей язвой на теле державы. С Петербургом новообразованное Королевство Польское было связано, по существу; лишь личной унией. Российский император короновался в Варшаве как польский король, чья власть строго ограничивалась Конституцией и двухпалатным парламентом. Королевство располагало собственной 35-тысячной армией, состоявшей, главным образом, из наполеоновских ветеранов и участников восстания Костюшко. Едва ли не единственным человеком без польской крови оказался её главнокомандующий, которым в 1816 году царь и назначил Константина Павловича…»

Столь нежное отношение к мятежным полякам началось не с Александра. Помните предводителя восстания Тадеуша Костюшко? В ходе разгрома восстания он был ранен, взят в плен и живым достался в руки русским. Судьба поднявшего за двадцать лет до того восстание и захваченного правительственными войсками Пугачёва была жестокой. Суд приговорил: «Емельку Пугачёва четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по четырём частям города и положить на колёса, а после на тех местах сжечь».

По логике вещей, мятежного поляка ожидало если не четвертование, то хотя бы отсечение головы… Ничего подобного! Около двух дет он содержался в Петербурге, по одним данным, в Петропавловской крепости, по другим — и вовсе во дворце князя Орлова. После смерти Екатерины Павел I его освободил, дал на дорогу 12 тысяч рублей, соболью шубу, карету и столовое серебро.

Любопытна дальнейшая судьба оного деятеля. Когда Наполеон создал Герцогство Варшавское, он предложил Костюшко возглавить его. Тот, узнав, что Польша не будет восстановлена в границах 1772 года, гордо отказался. «Скажите ему, что он дурак», — ответил император министру полиции Фуше, ведущему переговоры с бывшим лидером польского восстания.

Но и это ещё не всё: в 1815 году получивший Герцогство Варшавское Александр I предложил Костюшко… возглавить администрацию Царства Польского. Тот отказался, когда узнал… что? Правильно: что Речь Посполитая не будет восстановлена в границах 1772 года. Реакции русского царя на этот отказ история не сохранила.

Умом логику царя понять невозможно. Предположить, что Александр, известный «западник», действовал по подсказке кого-то из Европы? Предположить-то можно, но кому в Европе нужна была независимая Польша? Разве что Франции, которая не имела с ней общей границы…

…Итак, в результате победы над Наполеоном Россия получила в полную власть территорию своего самого заклятого врага. Это был удобный случай разом покончить все счёты. И что же?

«По идее, царю, — продолжает Юрий Нерсесов, — следовало либо отказаться от Польши, передав её тем же австрийцам и пруссакам взамен чего-нибудь типа Закарпатской Украины, Мемеля и части Восточной Пруссии, либо прекратить все заигрывания и жестко русифицировать территорию, как это делали с Познанщиной те же пруссаки. Однако Александр не сделал ни того, ни другого, предоставив наследникам расхлебывать заваренную им кашу.

Константин Павлович вёл себя ещё хуже. Регулярно подчёркивая своё пренебрежение к дислоцирующемуся в Варшаве российскому контингенту, он столь же постоянно заявлял о своих симпатиях к аборигенам. Князь неоднократно заявлял, что в душе он совершенный поляк, и даже среди последних заслужил прозвище „матери польского войска и мачехи русского“. Если же особо наглые выходки ясновельможных панов вынуждали Константина принять к виновным дисциплинарные меры, в дело вступал его друг детства, брат по ложе[57] и начальник штаба генерал Курута. После чего уже готовящийся к разжалованию в рядовые или отправке в Сибирь пан, как правило, отделывался лёгким испугом. На официальных же смотрах и мероприятиях складывалось впечатление, что это бравшие Париж, Берлин и Варшаву российские войска находятся в Польше на положении бедных родственников, на побегушках у победоносных шляхтичей. Даже когда, уже после смерти Александра I, была выявлена связь части польской верхушки с декабристами, дело завершилось ничем, хотя в ходе следствия Константин неоднократно обещал Николаю I обратное…

Неудивительно, что когда в 1818 году на варшавских торжествах по поводу открытия сейма генерал Паскевич возмущённо спросил у графа Остермана, что из этого будет, тот, не задумываясь, ответил: „Через десять лет ты со своей дивизией будешь их штурмом брать!“ Будущее показало, что граф ошибся всего на три года».

Можно добавить ещё, что когда началась очередная русско-турецкая война, Константин добился для польской армии права не участвовать в ней. А с какой, собственно, стати? Подчинённым неудобно перед старым союзником, которому ещё полвека назад был обещан Киев?

Результатом всех этих танцев стало Варшавское восстание, которое началось 29 ноября 1830 года с нападения как раз на дворец Константина Павловича. Причём поведение самого князя заставляет задуматься над весьма обычным в русской истории вопросом: «Глупость или измена?» Потому что прихлопнуть восстание в первый день было проще простого, однако великий князь повёл себя чрезвычайно странно.

«И российские, и сохранившие верность присяге польские полки неожиданно стали покидать Варшаву. Заявив, что это польская свара, русским нечего в ней делать, а всякая пролитая капля крови только испортит дело, Константин Павлович вступил в переговоры с повстанцами. Приговорив нескольких российских солдат к смертной казни за чей-то разобранный ввиду холодов на дрова сарай, он категорически отказывался применять силу к взбунтовавшейся Варшаве.

Обалдевшие от такого чуда заговорщики предложили едва не зарезанному ими Великому князю королевскую корону, но тот решительно отказался. При всей противоестественной страсти к полякам, Константин Павлович не менее сильно любил царствующего брата, и никак не мог пойти на него войной. Однако на Россию в целом чувства потомка голштинского принца, очевидно, не распространялись. Посему он без боя покинул пределы Польши, напоследок заявив, что разрешает „польским войскам, которые остались мне верными до сего момента, присоединиться к их сотоварищам. Я выступаю в поход, с императорскими войсками, чтобы удалиться от столицы, и ожидаю от поляков лояльности, что войска эти не будут беспокоимы в их движении к границам Империи. Все учреждения, имущества и отдельные лица я поручаю покровительству польской нации и ставлю их под охрану священнейшего закона“. Помимо прочего в сданные учреждения князь включил крепости Модлин и Замостье со всеми пушками и боеприпасами»[58].

Следствием нежелания царского брата пролить «каплю крови» стала девятимесячная война с повстанцами, со всем количеством крови и смертей, положенных для военных действий. Но это будет чуть позже, а пока ещё повстанцы торжествуют. 30 ноября они захватили Варшаву, заодно устроив резню верных России поляков. 4 декабря польский сейм объявил о лишении Николая I польского престола и создал правительство во главе с Адамом Чарторыйским, которое тут же выставило русскому царю условия. Начиная со второго, это были обычные политические требования, вроде соблюдения конституции и пр. Обо всём этом можно было бы и поторговаться, если бы не условие первое — какое? Ну конечно же восстановление Польши в границах Речи Посполитой образца 1772 года.

Царь Николай отправил посланников восвояси, заявив, что ничего, кроме амнистии, обещать не может. Тогда 25 января 1831 года сейм торжественно низложил его и запретил представителям династии Романовых впредь занимать польский трон.

Кончилось всё обыкновенным образом: в Польшу пришли войска и, хоть и провозились до августа 1831 года, но всё же взяли Варшаву.

Результатом восстания стало то, что Польша потеряла конституцию, сейм, армию и до конца царствования Николая сидела смирно. Интересно, о чём говорит тот факт, что выпускникам военных училищ в Польше присваивают звания в день начала войны, окончившейся столь полным поражением?

Александр II, взойдя на престол, амнистировал участников восстания 1830 года.

Результат?

А надо ли говорить?

11 января 1863 года… правильно, вспыхнуло восстание. Мятежники создали временное национальное правительство. Восстание распространилось на украинские и белорусские земли — впрочем, там шумела ополяченная шляхта, а крестьяне, сначала ни к кому не примкнувшие, быстро разобрались в ситуации и поддержали русского царя. Чему, кстати, немало способствовал очень полезный в смысле усмирения указ о передаче крестьянам земель мятежных шляхтичей. Закончилось, как и всегда — войсками. Кстати, с повстанцами обошлись весьма гуманно: казнено было только 128 человек, 972 мятежника пошли на каторгу и 1427 — на поселение, обогатив сибирский фольклор гротескным образом поляка.

До Первой мировой войны всё было тихо. А потом Польша получила свободу. И чем занялся свободолюбивый польский народ?

Трудно ли догадаться?

Но вернёмся к Солоневичу и к доминантам. В чём он видит основу польского национального характера (вернее, характера верхушки общества, которую нынче модно называть «элитой», ибо простой народ был озабочен совсем другими вещами)? Естественно, в самой разнузданной демократии, всяческом урезывании центральной власти, в равнодушном отношении к морю и всему, что с ним связано. Нет, поляки вроде бы и ценили обладание выходом к морю, но не проявляли тут и десятой доли той страсти, которую вкладывали в тяжбу о «восьми воеводствах».

«Своё внимание Польша устремила на восток, — пишет Солоневич, — и в этом направлении её доминанта демонстрирует поистине незавидную настойчивость. Первое занятие Киева поляками случилось в 1069 году — в Киев ворвался князь Болеслав Храбрый и с трудом ушёл оттуда живьём: жители, по словам летописца, избивали поляков „отай“, т. е. организовали партизанскую войну. Столетия подряд такие же попытки повторяли Сапеги и Вишневецкие[59]. Почти девятьсот лет после Болеслава точно такую же попытку и с точно такими же результатами повторил — вероятно, уже в последний раз — Иосиф Пилсудский…

Польша… тянулась на восток в поисках крепостных душ для шляхты и католических душ — для ксендзов. И в Киеве, и в Риге, и в Вильне — Польша тысячу лет подряд — при Радзивиллах, Сапегах, Вишневецких и Пилсудских[60] вела всегда одну и ту же политику: подавление и закрепощение всего нешляхетского и некатолического. Польша, по крайней мере в течение последних лет пятисот, вела политику профессионального самоубийства и, как показала история, вела её довольно успешно. И совершенно очевидно, что как Вишневецкий в семнадцатом веке, так и Пилсудский в двадцатом — выражали не самих себя, со всеми своими личными качествами, а доминанту своей страны. Им всем, от Болеслава до Пилсудского, казалось, что они действуют вполне логично, разумно, патриотично…

…Ко всей трагической судьбе Польши и католичество приложило свою страшную руку: при Пилсудском, в сущности, совершенно так же, как и при Вишневецких: все иноверцы, диссиденты, в особенности православные, казнями и пытками загонялись в лоно католической церкви. Сжигались православные храмы (за два года перед Второй мировой войной их было сожжено около восьмисот), и в восточных окраинах возникала лютая ненависть против тройных насильников: насильников над нацией, экономикой и религией. И, создавая вот этакую психологическую атмосферу, Польша при Сапегах, Радзивиллах и Вишневецких пыталась опираться на казачьи войска. А в 1939 году послала против германской армии корпуса, сформированные из западно-украинского крестьянства: корпуса воевать не стали…

От Болеслава до Масьциского (последний президент Польши) страна вела всё одну и ту же политику упорно, настойчиво, фанатично и самоубийственно — безо всякой оглядки на здравый смысл…

Польская поговорка не без некоторой гордости утверждает, что Польша стоит беспорядком: „Polska nierzadem stoi“. Русская народная словесность снабжает существительное „поляк“ эпитетом „безмозглый“. Немецкая пословица говорит о „польском хозяйстве“ — „Polnishe Wirtschaft“, это битьё посуды на ярмарках за недорогую плату: вот посуда перебита, кажется, вся, — до последнего черепка.

Но похороненный под кучею окровавленных обломков, откуда-то из Англии, жалобно, но упорно стонет загробный голос эмигрантского правительства Польши: „Польша от моря до моря“, то есть Польша с Литвой, Латвией и Украиной. В Варшаве в январе 1940 года — когда в городе не было ни топлива, ни хлеба, местами не было и воды, когда немцы вылавливали польскую интеллигенцию, как зайцев на облаве, и отсылали её на гибель в концлагеря, когда над страной повисла угроза полного физического истребления — и когда безумные рестораны столицы были переполнены польским „цветом общества“, пропивавшим последнее своё достояние — цвет Польши всё-таки жил мечтой о политической, культурной и религиозной миссии Польши на варварском русском востоке. Вы скажете — сумасшествие! Я скажу — истерика поляков. Но Польша будет считать эти планы разумными, исполнимыми и само собою разумеющимися. Это есть польская доминанта. Это есть внутреннее „я“ страны, от которого страна отказаться не может…»

Доминанта — это не головной мозг, а спинной. Задача же мозга головного в данном случае — обосновывать могучие веления инстинкта. Иной раз это получается очень забавно.

Есть в Википедии статья о польском восстании 1830 года, и стоит перед ней предупреждение:

«Нейтральность этого раздела статьи поставлена под сомнение».

То есть она настолько пропольская, что это заметили даже составители «вики». И вот что там написано:

«…Нарушения конституции были не единственной и даже не главной причиной недовольства поляков, тем более что поляки в остальных областях бывшей Речи Посполитой, то есть Литве и Руси (так называемые „восемь воеводств“) не имели никаких конституционных прав и гарантий. Нарушения конституции накладывались на патриотические чувства, протестовавшие против чужеземной власти над Польшей вообще; кроме того, так называемая „конгрессовая Польша“, или „конгрессовка“, занимала лишь небольшую часть исторических земель Речи Посполитой, являющихся этнической Польшей. Поляки же (ополяченная шляхта Западной Руси, т. е. Беларуси и Украины, и Литвы), со своей стороны, продолжали воспринимать свою родину в границах 1772 года (до разделов) и мечтали о её восстановлении».

Итак, согласно логике данного пассажа, под этнической Польшей понимается вся Речь Посполитая. Причём на бывших литовских территориях поляки — это ополяченная украинская и литвинская шляхта. То, что там присутствует и неополяченная шляхта — к делу не относится, а спрашивать о простом народе и вовсе бессмысленно. Всё, что не соответствует польским интересам, даже не выносится за скобки, а попросту не существует.

Логика сия неизменна со времён Сигизмунда: любая земля, на которой поселился поляк, является Польшей, любая земля, часть жителей которой удалось научить польскому языку и перекрестить в католичество, тоже является Польшей. Например, Смоленск… ведь брали же! М-да, если точка зрения действительно такова, переговоры бесполезны — в Сибири тоже жили поляки, которых ссылали туда после восстаний, так что Варшава вполне может продлить свои притязания до самого Тихого океана.

По-видимому, это не единственная доминанта польской элиты — иначе с чего бы Гитлер взялся уничтожать польских офицеров, а не использовал в войне на востоке? Но нам интересна именно эта составляющая. Сталинское правительство не произносило слова «доминанта» — это термин Солоневича, — но, вне всякого сомнения, знало всё им изложенное. Стоит ли удивляться, что накануне страшной тотальной войны носителей этой «доминанты» не рискнули отпустить на свободу, вне зависимости от того, где находился их дом: на территории «Восточной Польши» или в генерал-губернаторстве?

Впрочем, к тому времени Польша уже была двадцать лет как свободна и смогла продемонстрировать свою новую политику, которая явилась точным продолжением старой.

Глава 8

Террорист во власти

Они хотели не свободы для себя, а рабства для других.

Александр Усовский. Проданная Польша

Быть может, наш граф и сволочь —

Но здесь рождён.

Ступайте к себе на полночь,

Мы вас не ждём…

Алькор. Тулуза

Итак, в начале XX века Польша по-прежнему была разделена между тремя государствами: Австро-Венгрией, Германией и Россией. Если бы Россия не ввязалась в мировую войну… Впрочем, если бы Россия не ввязалась, то, может статься, и самой мировой войны бы не было, а случилась бы очередная франко-германская заварушка. Альтернативная история — штука туманная, конечно… но вот что ни одно из этих трёх государств ни при каких обстоятельствах не было заинтересовано в существовании независимой Польши — сие есть медицинский факт.

Однако волею большой европейской политики три империи схлестнулись между собой в смертельной грызне — и именно польские земли оказались на линии противостояния. Соответственно, каждый из противников пытался склонить их население на свою сторону.

Николай II ещё в начале войны пообещал объединить все польские земли (как свои, так и те, которые Россия отнимет у Германии и Австро-Венгрии) в автономное государство в составе Российской империи. Однако гнусная реальность, как обычно, внесла коррективы в красивые планы. Отнять земли не удалось, наоборот — противники оккупировали и тот кусок Польши, что принадлежал России. Так что 5 ноября 1916 года именно Германия и Австро-Венгрия, повторив финт Наполеона, провозгласили Польское Королевство.

Занятное это было государственное образование: оно не имело ни границ, ни короля. За неимением монарха страной правил Регентский совет, в который входили: Александр Каковский, архиепископ Варшавы, князь Здислав Любомирский, мэр Варшавы с 1915 года, и Юзеф Островский, бывший глава польского представительства в Госдуме. Из кандидатов на польский престол наиболее вероятным считался австрийский эрцгерцог Карл Стефан, говорили даже, что и сам император был бы тоже не прочь — хотя зачем ему такая головная боль, постичь невозможно…

Итак, государство являлось условным, однако вывеска висела. Германцы разрешили польский язык в образовательных и государственных учреждениях — русский немцам всё равно был без надобности, а немецкий можно ввести и потом[61]. Позволили печатать собственные деньги и завести свою армию. Нетрудно догадаться, что именно в армии-то всё и дело — королевство должно было стать верным союзником Германии в войне.

Однако тут получилось не как у Наполеона. Мобилизация, которую проводил полковник польских легионов Владислав Сикорский (тот самый!) дала ничтожнейшие результаты: за всё время существования Королевства удалось поставить под ружьё лишь 5 тысяч человек.

Свои игры шли в Париже. 15 августа 1917 года представители ряда польских буржуазных партий (в первую очередь национал-демократической) образовали Польский национальный комитет. Целью его было создание с помощью Антанты независимого польского государства (естественно, в границах 1772 года). В сентябре-ноябре 1917 года правительства Франции, Великобритании, Италии и США признали ПНК официальным представительством польского народа.

Во главе комитета стояли председатель НДП публицист Роман Дмовский и Игнатий Падеревский, знаменитый пианист, решивший поиграть не только на рояле, но и в политику. Политические взгляды Падеревского загадочны — он известен как яркий борец за независимость Польши, и только. Что касается Дмовского, то до 1917 года он был настроен относительно прорусски (за неимением лучшего), а потом являлся сторонником создания мононационального польского государства — но, конечно, в границах 1772 года. Устранить же противоречие между мононациональностью и границами державы он предполагал с помощью насильственной полонизации украинцев и белорусов и депортации евреев. Как видим, ничего нового.

Все эти деятели увлечённо занимались формированием польских вооружённых сил на всех фронтах мировой войны. Это не было чем-то новым — начиная с самого раздела, на стороне государств, сражавшихся против Германии, Австрии или России, воевали польские добровольческие отряды. Первый польский легион появился ещё в годы русско-турецкой войны 1768 года. Затем поляки выступили на стороне Наполеона. В 1848 году легион в составе 500 человек появился в Риме, где итальянцы сражались против австрийского господства. В том же году два подобных формирования были созданы в Венгрии, выступив на стороне венгерской революции — опять же против Австрии. В 1877 году в Стамбуле турки сформировали два польских отряда, которые выставили против России.

Однако тут всё нормально, просто и понятно. А вот как поведут себя поляки, когда обе стороны конфликта в своё время участвовали в разделе их родины?

Повели себя все по-разному. Те, кто стоял больше на прорусских позициях, чем на каких-либо других, в 1914 году объединились в Пулавский и Люблинский легионы. Они воевали в районе Радоса и Полесья, потом претерпели несколько преобразований — сперва в дружины государственного ополчения, затем в бригаду польских стрелков — и в конце концов стали основой сформированного летом 1917 года польского корпуса под командованием генерала российской службы Довбор-Мусницкого. Что любопытно, в частях корпуса не было солдатского самоуправления, комитетов и пр., поступающие в него давали подписку, что обязуются соблюдать дисциплину. Что ещё более любопытно — генералу это позволили. (Как выяснилось впоследствии, командир корпуса имел свои далеко идущие планы, при реализации которых комитеты были совершенно ни к чему.)

…Набор в польские легионы австро-венгерской армии был объявлен уже 16 августа (при том, что Россия вступила в войну 1 августа). Предполагалось, что их будет два: Восточный во Львове и Западный в Кракове. Впрочем, первый просуществовал очень недолго. Русские войска заняли Восточную Галицию, и личный состав попросту разбежался.

На западе дело пошло успешнее. Три бригады легионеров, по 5–6 тысяч человек каждая, сражались на русском фронте аж до начала 1917 года, пока не были распущены по причинам, о которых скажем чуть позже.

Во Франции в 1917 году была сформирована так называемая «голубая армия». Основу её составили два крупных контингента. Первый — поляки, служившие во французской армии, а также пленные польской национальности (всего около 35 тысяч человек). Второй контингент — поляки из США (23 тысячи). Кроме того, подтянулись люди со всего мира — 300 человек приехали аж из Бразилии.

Сначала «голубой армией» командовал французский генерал Луи Арчинард, а 23 февраля 1918 года политический контроль над ней перешёл к Польскому национальному комитету. В июле 1918 года до Парижа добрался бежавший с Украины после заключения Брестского мира командир 2-й бригады польского легиона полковник Юзеф Халлер.

На фронтах Первой мировой войны «голубая армия» себя никак не проявила — но вот в дальнейших событиях участвовала весьма активно.

Тем временем в Германии, измотанной войной, назревал общий кризис. 3 октября 1918 года к власти пришло новое правительство во главе к канцлером Максом Баденским. 5 октября оно попросило страны Антанты о перемирии. А на следующий день Регентский совет объявил о создании независимого польского государства, возглавив парад суверенитетов на обломках Германской и Австро-Венгерской империй. Вскоре новорождённое государство получило неофициальное название «второй Речи Посполитой», а его лидер Юзеф Пилсудский выдвинул идею создания так называемого «Междуморья» — конфедеративного государства «от моря до моря», а которое вошли бы: Польша, Украина, Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония, Молдавия, Венгрия, Румыния, Югославия, Чехословакия, возможно, даже Финляндия. Поддержала Пилсудского в этом начинании одна лишь Франция. В 1926 году в Париже была основана организация «Прометей». В её состав вошли представители Азербайджана, донских казаков, Грузии, Идель-Урала, Ингрии, Карелии, Коми, Крыма, Кубани, Северного Кавказа, Туркестана и Украины. Цель всё та же — государство «от моря и до моря» под руководством Варшавы. Научное обеспечение проекта создавали Восточный институт в Варшаве и Научно-исследовательский институт Восточной Европы в Вильно.

Впрочем, правительства государств, включённых в список «второй Речи Посполитой», почему-то отнеслись к данной идее без малейшего восторга, а адептов «прометеизма» от Белоруссии и Литвы не удалось отыскать даже в эмигрантской среде. К тому времени они слишком хорошо знали, что собой представляет огонь, который несёт варшавский «Прометей».

Герой смутного времени

Перед вами — два человека. Оба они родом из-под Вильны, жили в нескольких километрах друг от друга, учились в одной гимназии. Вот попробуйте догадайтесь, кто из них станет большевиком, а кто — польским националистом?

Итак, первый родился в 1877 году. Сын мелкопоместного дворянина, владельца хутора. В детстве мечтал стать ксендзом. Осенью 1895 года вступил в Литовскую социал-демократическую организацию, через год арестован, бит розгами в тюрьме — однако на контакт со следствием не пошёл, был сослан, бежал и в итоге стал профессиональным революционером.

Второй — на десять лет старше, также дворянского рода. В 1886 году за участие в студенческих беспорядках исключён из Харьковского университета. В марте 1887 года за причастность к подготовке покушения на царя Александра III (по тому самому делу, по которому был повешен Александр Ульянов) сослан на 5 лет в Сибирь. Участвовал в тюремном бунте, за что получил дополнительно полгода тюрьмы. В 1892 году, вернувшись из ссылки, вступил в Польскую социалистическую партию. Стал профессиональным революционером.

Вот в чём тут принципиальная разница? И кто станет большевиком, а кто — националистом?

Воистину, загадочна душа человеческая…

Ладно, не будем напускать туману.

Первого юношу звали Феликс Дзержинской. Судьба его прямая, как полёт стрелы: подпольная работа — тюрьма — ссылка; подпольная работа — тюрьма — каторга и т. д.

Второго звали Юзеф Пилсудский. С ним всё сложнее…

…Итак, вернувшись из ссылки, Пилсудский вступил в только что созданную Польскую социалистическую партию. В отличие от РСДРП, главным пунктом её программы являлось создание независимого польского государства, а остальное — как получится. Практически сразу после создания из неё выделилось левое крыло — Социал-демократия королевства Польши и Литвы, для которой главной целью была социальная революция, а остальное — как получится. Здесь и разошлись пути Пилсудского и Дзержинского, выбравших разные ветви польского социалистического движения.

Дальше у польских социалистов всё было очень лихо. Первоначально они не признавали террора, но уже в 1904 году начали убивать. Работали в основном в Варшаве, стреляли в чиновников, военных, полицейских. Через несколько месяцев террор был включён в программу партии, создана боевая организация. В Галиции открылась школа террористов. Боевики организации совершали экспроприации, убийства полицейских и чиновников, террористические акты. Деньги на свою работу они добывали ограблениями банков, почтовых поездов и пр. Как говорится, найди три различия с российскими эсерами и другие три — с бандитами…

Пиком деятельности можно считать день, получивший название «кровавой среды». 2(15) августа 1906 г. боевики, нападая на полицейские и военные патрули, убили в Варшаве около 50 полицейских и солдат и ранили вдвое больше.

Одним из организаторов боевых групп как раз и являлся Пилсудский. Начальник Варшавского охранного отделения Заварзин считал его «исключительным специалистом по организации ограблений поездов, банков, почтовых отделений, а равно террористических актов». Вскоре, в дополнение к галицийской, Пилсудский организовал ещё и боевую школу в Кракове.

Милый персонаж, правда?

Впрочем, кроме кровавых, он занимался и смутными делами. Неизвестно, брал ли Ленин деньги у немцев — но никем не оспаривается тот факт, что с началом русско-японской войны Пилсудский, будучи российским подданным, предложил свои услуги японской разведке и даже предлагал создать легион из пленных солдат русской армии польского происхождения. Легион создавать японцы не стали, но вот Пилсудского завербовали с удовольствием и выделили ему на нужды шпионажа 20 тысяч фунтов стерлингов.

Как видим, человеком господин Пилсудский был весьма своеобразным. Сходство с Дзержинским закончилось очень быстро, зато появилось сходство с другим, также широко известным персонажем русской истории — эсеровским боевиком и видным деятелем Временного правительства Борисом Савинковым (который тоже, кстати, родом из Польши, сын товарища окружного прокурора в Варшаве, учился в варшавской гимназии). Их пути ещё пересекутся в послевоенной польской столице…

За несколько лет до мировой войны Пилсудский перебрался в Галицию. Поскольку его террористическая деятельность протекала на территории Российской империи, австрийские власти отнеслись к бомбисту благодушно. Тем более что он занялся формированием польских легионов, которые уж в любом случае на стороне России воевать не станут.

Своё участие в войне Пилсудский начал довольно изящно. 12 августа 1914 года он выпустил воззвание, в котором провозгласил себя комендантом польских войск созданного в Варшаве Национального правительства. На самом деле никакого правительства, конечно, не существовало — воззвание должно было распространяться на территории Царства Польского, чтобы вызвать восстание живущих там поляков против российских властей. Впрочем, не вышло.

В 1917 году немцы на оккупированной ими части Царства Польского создали Временный государственный совет, в котором Пилсудский являлся руководителем военной секции. Когда стало ясно, что Антанта выигрывает войну, он вышел из состава совета и призвал польских солдат не присягать Германии и Австро-Венгрии. Вот тут уж и у немцев лопнуло терпение. Они распустили легионы, интернировали большинство их бойцов, а Пилсудского посадили в крепость Магдебург.

Репрессия пошла на пользу, поскольку он тут же стал символом борьбы с оккупантами — то, что незадолго до того Пилсудский с этими же оккупантами успешнейшим образом сотрудничал, мгновенно было забыто. 8 ноября 1918 года он был освобождён и практически сразу провозглашён фактическим главой польского государства. 11 ноября Регентский совет передал ему военную власть в Польском Королевстве, а три дня спустя, 14 ноября, он взял себе ещё и гражданскую власть. Регентский совет и Временное народное правительство сделали Пилсудского временным начальником государства, и в январе 1919 года Учредительный сейм утвердил его в этом звании.

Впрочем, за военными делами террорист, разведчик и национальный герой не потерял и вкуса к тайной работе. Ещё в ноябре 1914 года он стал инициатором создания весьма интересной структуры — так называемой «Польской организации войсковой». Несмотря на название, то была не военная, а конспиративная организация, действовавшая на всех территориях бывшей Речи Посполитой, и не только на них. Формально она ставила целью «освобождение польских территорий»[62], а фактически занималась саботажем и разведкой в Российской империи в пользу Австро-Венгрии и Германии. Некоторые члены организации даже служили в армиях этих государств.

После ареста Пилсудского ПОВ стала работать против Германии и Австрии тоже. Осенью 1918 года она участвовала в разоружении немецких и австрийских солдат на всех территориях, которые поляки считали польскими и до которых могли дотянуться. В середине ноября она же блокировала австрийские гарнизоны в Галиции. Кстати, этой организацией руководил человек, который в будущем станет злым гением своей страны. Звали его Эдвард Рыдз-Смиглы.

Как видим, польские борцы за свободу сумели вовремя переметнуться на сторону победителя — и не были не только репрессированы, но и получили бонус: Пилсудский стал фактическим главой новорождённого польского государства. Трудно найти на ролях первых лиц того времени более колоритного человека. Даже Ленин рядом с ним проигрывает — Ильич всё-таки поездов не грабил, с японской разведкой шашни не крутил и не предавал тех, кому присягнул. Он и вообще никому не присягал — но это ведь совсем другое дело…

Впрочем, поддержавших кандидатуру Пилсудского французов это не волновало. В полном соответствии с известной истиной: «Да, это сукин сын — но это наш сукин сын». Странно, что их не волновало и другое. Данную фразу могли бы сказать по очереди японцы, австрийцы, теперь вот французы… Кто следующий?

Социалист ли он был или националист, но что касается «восьми воеводств» — тут Пилсудский являлся носителем всех национальных доминант, причём в превосходной степени — судя по идее «Междуморья». Тем более обстановка располагала. На территории бывшей Речи Посполитой творилось нечто невообразимое. Что неудивительно, ибо к тому времени она уже без малого два года вкушала прелести демократии.

Февраль 1917 года запустил на окраинах империи процессы, аналогичные тем, что происходили на советском пространстве в начале 90-х годов. Регионы, которым было чем торговать, первые потянули на сторону из общего дома. Раньше всех успела Украина, создавшая собственное правительство и провозгласившая независимость уже 4 марта 1917 года.

Следующей ступенью стал Декрет о мире, провозглашённый 26 октября на II съезде Советов, которым было декларировано право наций на самоопределение вплоть до отделения. Оно же вошло и в принятую 2(15) ноября «Декларацию прав народов России». Идея эта, строго говоря, либеральная, но в те времена чрезвычайно модная у всех, от центристов до самых левых. После этого процесс пошёл вразнос, вплоть до создания в отдельных случаях уездных «республик» со своими советами министров и денежным обращением («Бери, бери, я себе ещё нарисую!»).

Большевики, быстро осознав ошибку, начали заново собирать державу. Поэтому в большинстве отделившихся территорий события шли примерно одинаково. Так, на Украине 7 (20) ноября 1917 года была торжественно создана Украинская народная республика (УНР) — а 12 (25) декабря было провозглашено создание Украинской народной республики Советов в федерации с Советской Россией. Первое государство в своей борьбе за власть опиралось на всех, до кого могло дотянуться — сперва на Австрию и Германию, потом на Польшу. Второе тяготело к РСФСР, имело общие с Советской Россией вооружённые силы, и ясно было, что в случае победы красных она войдёт в состав нового большевистского государства.

Примерно то же самое происходило по всем отделившимся окраинам: одновременно образовывалось два государства — советское и, как тогда говорили, «буржуазное». Советское входило в федеративные или союзные отношения с РСФСР, после чего в её разборках участвовало уже не национальное войско, а Красная Армия.

В Белоруссии тоже 25 марта 1918 года была создана БНР. Вела она себя тихо и, когда ушли немцы, без особого сопротивления сдала территорию Красной Армии, после чего была провозглашена Советская Социалистическая Республика Белоруссия в составе РСФСР. Впрочем, уже 31 января 1919 г. она вышла из РСФСР, а 27 февраля объединилась с Литвой в Литовско-Белорусскую Советскую Социалистическую Республику, которая просуществовала до августа 1919 года. В чём смысл сей комбинации — не очень понятно. Скорее всего, молодые государства решили держаться вместе ради совместной обороны против Польши, а вот чем не понравилась белорусским Советам РСФСР — загадка…

16 февраля 1918 года заседавший в Вильне Совет Литвы тоже провозгласил создание независимого государства — что забавно, поскольку страна была оккупирована немцами. Впрочем, из положения вышли довольно изящно: 11 июля Литва была объявлена королевством, на престол которого пригласили германского принца Вильгельма фон Ураха. Это решение отозвали 2 ноября — к тому времени стало ясно, что Германия войну проиграла, и прогибаться перед немцами уже не имело смысла. Затем пришла Красная Армия, выгнала с территории Литвы германские войска, остававшиеся там по условиям Компьенского перемирия[63], после чего 16 декабря 1918 года было провозглашено создание Литовской Советской Республики.

Все эти новоиспечённые республики были совершенно беззащитными. Практически сразу после провозглашения независимости этим воспользовались немцы и австрийцы. Однако окончание Первой мировой войны было уже не за горами, а крах Германской и Австро-Венгерской империй обещал много нового и интересного на территории Восточной Европы…

Рывок «на хапок»

…17 октября 1918 года Венгрия объявила о своей независимости. 28 октября то же произошло в Чехословакии, 29 октября о независимости заявили словенцы, хорваты и сербы. Австро-Венгерская империя сыпалась на глазах. В ночь на 1 ноября 1918 года революция произошла и во Львове. Полторы тысячи солдат-украинцев захватили город, разоружили солдат и полицейских, арестовали коменданта. Власть перешла к Украинской Национальной Раде, которая 3 ноября объявила о создании государства на населённых преимущественно украинцами территориях Галиции, Буковины и Закарпатья.

Но ещё шестью днями раньше, 28 октября, едва успевшее сформироваться польское правительство заявило претензии на Галичину. На 1 ноября намечалось торжественное присоединение этой области к Польше. Переворот оказался как для галицийских, так и для варшавских поляков полной неожиданностью.

Галиция была, наверное, самой полонизированной из земель, на которые претендовала Варшава. Поляки составляли около 25 % её населения, в крупных городах их было до 40 %, во Львове более половины (украинцев — менее 15 %). Но сельские районы являлись почти полностью украинскими. Поляки не желали признавать украинского государства, требуя присоединения области к Польше, украинцы готовы были хоть с чёртом, лишь бы не под поляками, у евреев пристрастия зависели от антисемитизма, а градус антисемитизма повышался по мере продвижения с востока на запад…

Уже 1 ноября польские лидеры Галиции объявили мобилизацию поляков во Львове. 2-го числа начались бои за город. Любопытно, что будущий премьер Владислав Сикорский воевал за поляков, а его брат Лев — за украинцев. Этот и многие подобные факты заставляют заподозрить, что далеко не все львовские поляки были поляками по крови.

В самый разгар боёв, 13 ноября, была создана Западно-Украинская Народная Республика (ЗУНР). 15 ноября польское командование сформировало группу войск «Восток». Началась война.

Наспех сколоченная армия ЗУНР не могла противостоять обстрелянным польским легионерам. 21 ноября поляки взяли Львов. Почуяв добычу, в раздел территории включились другие хищники. Уже 11 ноября румыны заняли столицу Буковины Черновцы (позже, 15 января 1919 года, столица Закарпатья Ужгород была занята чехословацкими войсками). В этой ситуации у руководителей молодого и слабого государства был только один выход (кроме капитуляции). 1 декабря 1918 года в городе Фастов был подписан договор об объединении ЗУНР и УНР. Объединение было, в общем-то, формальным, у каждой республики имелись свои дела.

В мае в эту кашу с разгона влетела «голубая армия» генерала Галлера (та самая, которая создавалась во Франции). Правда, условием, на котором Антанта согласилась на её перевод в Галицию, было неучастие в войне против ЗУНР — но когда поляки заморачивались такими мелочами, как выполнение обещаний? Уже 15 мая отлично вооружённая и экипированная армия Галлера оказалась именно на этом фронте. К 18 июня поляки полностью вытеснили армию ЗУНР с территории Галиции. Остатки армии ушли на территорию Украины.

Взаимоотношения с РСФСР у новорождённой Польской республики начались символически: 2 января 1919 года в Варшаве была расстреляна миссия советского Красного Креста[64]. Примерно так они и продолжались до самого 1921 года. Общей границы эти государства не имели, так что прямо напасть на Советскую Россию у пана Пилсудского не получалось. Зато он отыгрывался на более слабых сопредельных советских республиках.

В начале 1919 года польские войска вторглись в Белоруссию… хотя нет, это произошло раньше! Помните 1-й польский корпус генерала Довбор-Мусницкого? 12 (25) января 1918 года генерал отказался подчиняться российскому командованию, мотивируя этот шаг невмешательством в русскую политику. По-видимому, в порядке такого невмешательства он перешёл на сторону немцев, при их поддержке захватил изрядный кусок Белоруссии, а 20 февраля 1918 года взял Минск. Затем, по соглашению с германским командованием, его корпус стал выполнять функции оккупационных войск. Трудно сказать, как он их выполнял и в чём не сошёлся с новыми хозяевами, однако уже в мае 1918-го генерал расформировал корпус и то, что от него осталось, вывел в Польшу.

Этот воин выделяется даже среди поляков, в общем-то не имевших привычки хранить верность своим покровителям, если с тех больше нечего взять. В конце концов, Пилсудский — всего лишь бомбист, а Довбор-Мусницкий — генерал-лейтенант русской армии, имеющий восемь (!) русских орденов (и, кстати, ни одного польского). И вот так перейти во время войны к немцам и служить у них чем-то вроде овчарки?

Впрочем, судьба не была милостива к перебежчику. Довбор-Мусницкий сцепился в борьбе за власть с Пилсудским, который уже в 1920 году вышиб противника в отставку, после чего тот ещё семнадцать лет тихо жил в имении и писал мемуары.

…Итак, в начале 1919 года польские войска ещё раз вторглись в Белоруссию. На сей раз не сами по себе, как в Галичину. За их спинами стояла Антанта. Согласно Компьенскому перемирию, Германия обязана была оставить свои войска на оккупированных территориях Российской империи, но к тому времени уставшие от войны германские части рассыпались на глазах. Их-то и сменили польские войска — то есть Польша вошла в число стран-интервентов, ринувшихся на земли охваченной смутой Российской империи в надежде урвать свой кусок.

К февралю там возник сплошной советско-польский фронт, от Немана до Припяти, в марте поляки захватили Пинск и Слоним. На начавшихся было переговорах Варшава выдвинула вполне разумные требования: не использовать Красную Армию для экспорта революции в Польшу и установить границу на основе самоопределения населения. Советское правительство согласилось. В то время ему было как-то не до польской революции, да наши и не собирались завоёвывать Варшаву, а что касается самоопределения — то поляков на спорных территориях ненавидели люто, так что за его исход можно было не опасаться.

По-видимому, Пилсудский тоже сообразил, что ничего не выигрывает, потому что, не дождавшись следующего раунда переговоров, двинул войска дальше и к августу 1919 года захватил Минск. Красная Армия отошла за Березину и там остановилась.

«Стояние на Березине» продолжалось до начала 1920 года. Красной Армии было не до поляков, а Пилсудский ждал исхода схватки красных и белых. Вступать в союз с белыми генералами он не хотел, поскольку те стояли за «единую и неделимую» — а просто ждал погоды и копил силы для большой войны за любезное его сердцу «Междуморье» (в идеале) или сколько удастся ухватить (в реале).

Литва тоже была для Варшавы лакомым куском и очередной «исконно польской» территорией. Уже 1 января 1919 года польские войска захватили Вильно. Через пять дней их вышибли оттуда литовские части и Красная Армия. 19 апреля поляки снова выбили красных из Вильно. 31 марта 1920 г. РСФСР и Литва вступили в военный союз против Польши и 14 июля, в ходе наступления красных, выгнали поляков из Вильно. 22 сентября, после провала наступления Тухачевского, польские войска опять вторглись в Литву…

…А потом, как в анекдоте, пришёл лесник…

…Ещё 9 декабря 1919 года Верховный Совет Антанты рекомендовал в качестве восточной границы Польши так называемую «линию Керзона», прочерченную по этническому принципу и отделявшую территории, где основу населения составляли поляки, от территорий, населённых преимущественно другими народами. Может быть, если бы к тому времени победа РСФСР в Гражданской войне обозначилась достаточно чётко, западноевропейские «хозяева мира» и не были бы столь щедры — но в то время ещё существовали хорошие шансы на появление абсолютно независимых Украины и Белоруссии, в разделе которых собирались поучаствовать европейские страны. Естественно, потенциальным колониям прирезали землицы за счёт более строптивой Польши…

Согласно той же линии Керзона, Вильно и Виленский край оставались за пределами Польши. С рекомендациями Антанты спорить не приходилось, и тогда пан Пилсудский провёл блестящую интригу.

У него был друг, Люциан Желиговский, полковник царской армии, уроженец Виленского края, во время советско-польской войны командовавший 1-й литовско-белорусской дивизией. И вот осенью 1921 года эта дивизия вдруг взбунтовалась против Пилсудского и 9 октября заняла всё тот же многострадальный Вильно, после чего было объявлено о создании нового независимого государства — Серединной Литвы. А 20 февраля 1922 года Виленский Сейм принимает решение о вхождении Серединной Литвы в состав Речи Посполитой. Антанте пришлось смириться — никуда не денешься.

Что интересно — Литва не согласилась даже с решением Лиги Наций по этому вопросу и находилась в состоянии войны с Польшей аж до 1938 года.

Но самые мощные интересы новорождённое Польское государство имело на территории Украины. Там все воевали со всеми и едины были разве что в горячей «любви» к диктатору УНР Симону Петлюре. Его били со всех сторон. Били белые, били красные, били гулявшие в степях банды. В какой-то момент возглавляемое им правительство, гордо именуемое Директорией, вообще не имело под собой страны. По этому поводу конармейцы пели ехидную частушку:

Ох ты, славная Директория

— Где же твоя территория?

В вагоне сидит Директория,

Под вагоном её территория.

5 декабря 1919 г. Петлюра от таких расстройств удрал в Варшаву и там стал очень активно предлагать Пилсудскому совместно выступить на «освобождение Украины», тем самым повторив маневр других российских «правителей», от Колчака до Врангеля. Тот сперва отмахивался от эмигранта, однако потом у него появились некие планы.

Пилсудскому очень хотелось присоединить Украину — тут имели место и комплекс «восьми воеводств», и банальные экономические интересы. Однако к тому времени на территории Украины существовало крупное самостоятельное государство, находившееся в союзе с РСФСР. Рванувшись туда, Польша выступала чистым агрессором, да ещё и действовала вопреки решению Антанты. Оно конечно, против Советов агрессия — не агрессия, а «крестовый поход», который мировое сообщество простит — но всё же неплохо было бы этот поход задрапировать в тогу «освободительной миссии». А для этого нужен «законный представитель страдающего украинского народа», который воззвал бы к пану Пилсудскому с просьбой помочь избавить стонущих под игом соотечественников. На эту роль Петлюра вполне подходил как личность хоть и неудачливая, но всё же харизматическая.

22 апреля 1920 года в Варшаве был подписан очень любопытный договор. Вот как пишет о нём украинский историк Виктор Савченко:

«По Варшавскому договору между Польшей и УHP… Польша признала Директорию УHP во главе с Петлюрой „как Временное правительство Украины“. Интересно, что поляки признали только Директорию во главе с Петлюрой, но если бы Петлюра внезапно умер или был бы отстранён от власти, польские власти могли бы отказаться от признания государственности Украины.

Скандальный и обманчивый договор предполагал незыблемость польского землевладения на будущих территориях УНР до создания Конституции УНР, с учётом мнения польских помещиков и фермеров. Республика отказывалась и от своей аграрной социальной программы.

Но самым „похабным“ решением стало решение о границах УНР — Польша. Руководство УНР соглашалось на то, что в составе Польши на вечные времена остаётся Галичина и Западная Волынь (162 тыс. кв. километров) с 11 миллионами населения, из которых 7 миллионов были украинцами (а остальные тоже не сплошь поляками: там жили евреи, немцы, русские, белорусы. — Авт.). Самым болезненным был вопрос о волынских уездах, передаваемых Польше, в которых этнические поляки составляли примерно 4–10 % от всего населения. Спорным и нуждающимся в дальнейших консультациях стал вопрос о Каменецком, Ровенском, Дубенском уездах. Он так и остался открытым, даже после подписания договора…

Исходя из Варшавского договора, правительство Польши признало границами Украины территорию на восток от реки Збруч и границ Ровенского уезда и до границ Речи Посполитой 1772 года (правый берег Днепра, далее на юг — линия Чигирин-Шпола-Умань-Болта-Днестр). Такая формулировка не только исторически привязывала Украину к Польше, но и давала исторические основания для возможной в будущем аннексии украинских территорий, что окажутся под властью Директории».

Какие тут были расчёты у Пилсудского, понять нетрудно. Миром или войной, но заставить Советы признать УНР хотя бы в этих границах, а потом… Что будет потом, догадаться легко. Допустим, Петлюра падает с лошади или умирает от инфлюэнцы, после чего в УНР начинается борьба за власть, и Польша вводит «миротворческий контингент». Или, скажем, Учредительное Собрание УНР выбирает сейм, и тот решает присоединить республику к западному соседу, как это произошло чуть позже в Виленской области.

Кроме того, ещё в декабре 1919 года Петлюра пообещал сформировать для похода три украинских дивизии из числа военнопленных и интернированных. Проблем с набором людей возникнуть не должно было, так как условия в польских лагерях можно сравнить разве что с гитлеровскими лагерями смерти. «Украинские войска» составили всего 10 % от польской армии вторжения, однако приличия были соблюдены — формально Пилсудский мог присвоить своему походу статус «освободительной миссии».

Освободители

Добро, должно быть, с кулаками,

С хвостом и острыми рогами,

С копытами и с бородой.

Колючей шерстию покрыто,

Огнём дыша, бия копытом,

Оно придёт и за тобой!

Д. Багрецов

К началу 1920 года польская армия достигла 700 тысяч штыков и сабель. Кроме того, Антанта, спонсировавшая любых противников большевиков, помогла и Пилсудскому, поставив ему около 1500 орудий, 2800 пулемётов, 400 тысяч винтовок, 700 самолётов, 200 броневиков, 800 грузовиков, 3 миллиона комплектов обмундирования. Основным поставщиком стала Франция, в польской армии находились французские военные советники и, по данным Ленина, около 5 тысяч французских офицеров. Чем собирался расплачиваться с Антантой Пилсудский? Вопрос любопытный, но непонятный.

А вот другой интерес союзников просчитывается легко: в Крыму ещё оборонялась армия барона Врангеля, и если помочь им с запада, то кто знает, какой выйдет расклад? А с бароном у французского правительства были заключены очень вкусные экономические соглашения…

В январе 1920 года боевые действия вспыхнули вновь. Войска командующего 3-й польской армией Эдварда Рыдз-Смиглы внезапным ударом взяли Двинск, передав вскоре город латвийским властям — самим не нужно, так чтобы «москалям» не достался. 6 марта началось новое наступление в Белоруссии. Продолжалось и «ползучее» продвижение на территорию Украины.

Одновременно Варшава выкатила Советской России требования: отказаться от претензий на земли, которые принадлежали Речи Посполитой до 1772 года, и согласиться на создание «линии безопасности». А в качестве предварительного условия Пилсудский потребовал вывести с этой территории Красную Армию. Естественно, ни до чего на этих условиях они не договорились.

25 апреля 1920 года польская армия двинулась в наступление на фронте от Припяти до Днестра. Присутствие Петлюры и «армии» УНР дало польскому диктатору формальное основание выдвинуть лозунг «За вашу и нашу свободу!»

Обращение Пилсудского к населению Украины 28 апреля 1920 г.

«Ко всем жителям Украины.

По моему приказу армия Польской Республики двинулась вперёд и проникла глубоко в Украину. Сообщаю населению этих областей, что польская армия, вторгаясь в области, принадлежащие украинским гражданам, останется в Украине столько времени, сколько понадобится для того, чтобы эти области были приняты в управление регулярным Украинским правительством. Когда национальное правительство Украинской Республики установит другую власть, когда на границах нашей страны войска украинского народа смогут охранять свою страну от новых вторжений, когда свободный народ будет в состоянии сам определить свою судьбу, — тогда польские солдаты вернутся на фронт свободной Польской Республики, закончив славную борьбу за свободу народов. Вместе с польскими войсками вернутся на Украину, под предводительством атамана-генерала Семёна Петлюры, легионы, которые в дни самых тяжёлых для украинского народа испытаний нашли поддержку со стороны Польской Республики. Я убеждён в том, что украинский народ употребит все усилия к тому, чтобы добиться оружием с помощью Польской Республики своей собственной свободы и обеспечить плодородным землям своей родины счастье и благоденствие, которые дадут ей труд и спокойствие, когда будет восстановлен мир. Всем жителям Украины без различия класса, происхождения, вероисповедания армия Польской Республики гарантирует защиту и покровительство».

…Пропаганда — важнейшая составляющая любой войны. И как правило, в ней содержится от нескольких до ста процентов лжи. Чемпионом породы (по крайней мере в том, что касается Советского Союза) является доктор Геббельс — его листовки лживы на сто процентов, поскольку министерство пропаганды Третьего Рейха было в курсе планов Гитлера о будущем восточных территорий. А Пилсудский — насколько искренне было его обращение? Собирался ли он давать «свободному» народу Украины возможность определить свою судьбу в полной мере? Или же его обещание означало свободу присоединиться к Великой Польше, а любой другой выбор априори считался «несвободным», навеянным лживой большевистской пропагандой?

Украинский народ не был обделён исторической памятью — но, может быть, поляки с тех пор переменились, цивилизовались? Или хотя бы являются меньшим злом — то есть лучше большевиков, белых и зелёных?

Впрочем, к тому времени это было уже известно. Ровно за год до того, 22 апреля 1919 года, Пилсудский опубликовал обращение «К жителям бывшего Великого княжества Литовского», где тоже обещал белорусам и литовцам освобождение от большевизма, после которого те смогут «без насилия или давления со стороны Польши решать свои внутренние национальные и религиозные дела» и создать гражданское правительство. Что же вышло на практике?

А вышла иллюстрация к известному афоризму: может быть, и хотели как лучше — но получилось как всегда. Кратко, но ёмко обрисовал картину польской оккупации белорусский учёный А. В. Тихомиров.

«Придя в Белоруссию, поляки отменили все распоряжения и декреты, изданные советскими органами власти. Прежним владельцам возвращались национализированные имения, предприятия, недвижимость и т. д. (в случаях, когда они не спешили вступать во владение своей собственностью, та переходила под управление польских оккупационных властей). Была возобновлена частная торговля, свёрнутая в условиях политики „военного коммунизма“, что позволило в сравнительно короткие сроки наполнить магазины товарами. При содействии американской военной миссии польские оккупационные власти демонстративно провели расследование по фактам уничтожения местных жителей органами ВЧК под Минском».

Едва ли это расследование расположило крестьян в пользу пришельцев, поскольку те сразу же начали собственное уничтожение местных жителей, причём куда более жестокое. Что же касается частной торговли — то можно себе представить цены в тех магазинах, если при жестокой нехватке товаров они были «наполнены».

«…В районах, прилегающих к линии фронта, власть находилась в руках военных. Даже когда польские представители пытались создать на местах выборные органы с участием местного населения, при определении кандидатур проявлялась чрезвычайная осторожность. Практически на все руководящие посты назначались помещики, а низший персонал рекрутировался из бывших чиновников и мелкой шляхты.

…Главными задачами новых властей являлось снабжение тыла польской армии и использование материальных и людских ресурсов оккупированных земель для военных нужд. В этой связи значительное внимание уделялось усилению карательных органов — на „крессах“[65] активно действовали жандармерия, служба безопасности, полиция.

При необходимости тыловая администрация могла использовать воинские формирования».

Опять же разительный контраст с большевиками: те в первую очередь усиливали пропагандистскую работу, и лишь потом карательную. Но тут поляков можно понять. Им было бы трудно найти слова, чтобы объяснить белорусам, почему они должны стать гражданами Польши, а не России. Аргумент «потому что это наша земля» не выдерживал критики ни с исторической, ни с этнографической точки зрения, а других Варшава не имела. Оставался только один довод, зато бесспорный — сила.

«На занятых поляками территориях проводились массовые аресты, заключение в тюрьмы и концлагеря, пытки, расстрелы, зачастую публичные… Часто жертвами репрессий становились обвинённые в „сочувствии к большевикам“. Имущество репрессированных подлежало конфискации. Характерными чертами польского правления были оскорбления и рукоприкладство в отношении непольского населения.

Тяжесть оккупационного режима легла на плечи белорусского крестьянства. Помещики, которые возвращались в свои имения, требовали у крестьян возвращения земель, угодьев, инвентаря, предметов домашней обстановки, пропавших за время их отсутствия, и налагали на крестьян высокие натуральные платежи и штрафы за пользование землёй, лесами, водоёмами, чтобы компенсировать понесённый ущерб. Обычным явлением стали реквизиции в пользу польской армии. Жители деревень несли коллективную ответственность за повреждение средств связи, мостов, а также диверсионные акции партизан.

Непростым было положение белорусских рабочих. На большинстве предприятий рабочий день составлял от 12 до 15 часов (его продолжительность определял владелец предприятия). Заработная плата была низкой, но работодатели часто не выплачивали и её, заменяя выдачей продуктов по мизерным нормам. Владельцы предприятий получили право подвергать рабочих экзекуциям, арестовывать, штрафовать. Полномочия профсоюзов были ограничены, часто они действовали под надзором жандармерии. На особо тяжёлых работах использовались военнопленные. Низкие размеры зарплат не позволяли рабочим приобретать продукты и предметы первой необходимости, цены на которые резко возросли».

Стоит ли удивляться, что и в Белоруссии случилась обычная для того времени вещь. По всей России население не слишком любило большевиков, установивших на подконтрольных им территориях достаточно жёсткий режим. Но едва появлялись любые «освободители от большевизма» — белые ли, зелёные или, в данном случае, поляки, как люди начинали прямо на глазах «краснеть» и теперь уже воспринимали большевиков с их порядками как долгожданных избавителей. Воистину всё познаётся в сравнении, и на советскую территорию бежали люди с оккупированных поляками территорий, говорившие: «Лучше смерть, чем польское гостеприимство».

Впрочем, законы военного времени мягкостью не отличались нигде и никогда. Но, может быть, кончится война и расцветёт долгожданная свобода? На это надеялась националистически настроенная интеллигенция (каждая империя имеет свои «народные фронты», не была исключением и Российская).

«Представители Виленской белорусской рады и Центральной белорусской рады Гродненщины (данные организации были созданы в начале 1919 г.) приветствовали Ю. Пилсудского во время посещения им Вильно (апрель 1919 г.) и Гродно (июль 1919 г.). На торжественном приёме в городском театре члены Виленской белорусской рады благодарили его за освобождение белорусских земель от „узурпаторов-большевиков“ и призывали продолжать наступление на восток вплоть до освобождения всей территории Белоруссии, включая Смоленщину. Президиум Центральной белорусской рады Гродненщины в апреле 1919 г. выражал уверенность в том, что польское правительство поможет белорусам обрести подлинную государственную независимость. С большим энтузиазмом белорусские деятели восприняли виленское обращение Пилсудского от 22 апреля 1919 г.

Однако очень скоро выяснилось, что надежды оказались призрачными. Польские власти не просто игнорировали факт существования белорусского национального движения, но сознательно препятствовали его развитию на землях Виленщины и Гродненщины, рассматривая их как достояние Польши. Все политические объединения белорусов, созданные в начале 1919 г., распускались. Белорусские деятели, критически относившиеся к новой власти, арестовывались…

Мощный удар был нанесён по системе белорусского национального образования. В 1919 г. поляки закрыли Будславскую белорусскую гимназию, выселили из занимаемых помещений Минский белорусский педагогический институт и Гродненскую белорусскую общеобразовательную прогимназию. Из-за недостатка средств прекратили свою деятельность учительские семинарии в Несвиже и Борисове, в сложных материальных условиях действовали белорусские гимназии в Слуцке и Вильно. Из 150 белорусских школ, созданных на Виленщине и Гродненщине во время немецкой оккупации, к осени 1919 г. осталось не более двадцати.

Польские чиновники отказывались рассматривать документы, прошения и заявления, написанные не по-польски. Только на польском языке публиковались объявления и призывы, предназначенные для оповещения местного населения. Учреждения, на которых отсутствовали вывески на польском языке, подлежали закрытию. Кроме того, сотрудники официальных инстанций должны были использовать польскоязычные бланки и печати. Оккупационная администрация требовала вести делопроизводство на польском языке в государственных учреждениях, где работали белорусы (почта, телеграф, железная дорога и т. п.).

Курс на полонизацию просматривался и в религиозно-церковной сфере. Приоритет отдавался римско-католическому вероисповеданию. В 1919 г. на землях Белоруссии стал проводиться курс на принудительное преобразование православных церквей в католические костелы. Таким образом православные лишились храмов в Белице, Вильно и Лиде, католическим стал женский Мариинский монастырь в Вильно. Польские власти требовали, чтобы богослужение не только в костелах, но и в православных церквях велось на польском языке».

Конечно, нельзя сказать, что Гродненщина, а тем более Виленщина являлись белорусскими районами. Население там было смешанное, настоящий «восточноевропейский Вавилон» — русские, украинцы, белорусы, поляки, литовцы, евреи… Поляков в обоих районах было меньшинство, и даже согласно «линии Керзона» они оставались за пределами Польши. И ведь непреложным фактом является, что к тому времени уже существовало самостоятельное государство — Советская Социалистическая республика Белоруссия.

Позднее Пилсудский слегка ослабил натиск, заявив, что готов пойти на уступки касательно культурного развития белорусов. Он кое-как сумел договориться с пропольски настроенной частью белорусских политиков — и тут же уравновесил свою «добрую волю», начав репрессии против антипольски настроенной части.

Впрочем, к тому времени уже поздно было мириться с белорусами. Народ ответил на притеснения традиционно для того времени — партизанским движением, поляки начали с ним бороться, совершив в 1919 году ту же ошибку, что и немцы в 1942-м.

Вот сведения, изложенные в письме некоего Г. Л. Шкилова в наркоминдел, на предмет составления какой-нибудь дипломатической ноты. Автор пишет, что они получены «из самого достоверного источника, и оставить этого без протеста нельзя».

Из письма в НКИД. 7 февраля 1920 г.

«16 января большие силы поляков произвели внезапный налёт на Рудобельскую волость (Бобруйского уезда). Эта волость со времени захвата поляками Бобруйска охранялась исключительно силами партизанского отряда, составленного из местных крестьян… В числе жертв — раненный в бою помощник начальника отряда тов. Ус, которого бандиты настигли, выкололи предварительно глаза и убили. Раненый секретарь Рудобельского исполкома т. Гашинский и делопроизводитель Ольхимович увезены поляками, причём последнего зверски истязали, а затем привязали к телеге и заставили лаять по-собачьи…

Благодаря неожиданности нападения, полякам удалось захватить дела Рудобельского исполкома, в том числе и список партизанского отряда. После этого начались расправы с семьями партизан, советских работников и крестьян вообще… Семьи партизан почти поголовно вырезаны. В огонь во время пожара брошено до 100 человек. Изнасилованы женщины, начиная от малолетних (среди них названа одна четырёхлетняя девочка). Жертв насилия приканчивали штыками. Убитых не давали хоронить. 19 января, на Крещенье, во время богослужения в уцелевшей церкви в деревне Карпиловке поляки бросили туда 2 бомбы, а когда крестьяне в панике стали разбегаться, открыли стрельбу. Попало и священнику: имущество его разграбили, а его самого основательно избили, говоря: „Ты советский поп“»[66].

Исключительно жестоко, даже по меркам Гражданской, поляки обращались с пленными и арестованными.

Из меморандума ЦК КП(б) Литвы и Белоруссии. 13 февраля 1920 г.

«Центральный комитет… давно уже стал получать самые ужасные сведения о положении наших товарищей в польских белогвардейских тюрьмах и концентрационных лагерях. Эти сведения он сообщил комиссии Российского Красного Креста и Наркоминделу…

…О расправе в первых числах августа в деревне Гричине, Самохваловичкой волости, Минского уезда над захваченными в плен красноармейцами. Командир полка приказал собрать всех жителей деревни. Когда они собрались, вывели арестованных со связанными назад руками и велели жителям плевать и бить их. Избиение со стороны собравшихся продолжалось около 30 минут. Потом, по выяснении их личности (оказалось, что там были красноармейцы 4-го Варшавского гусарского полка), несчастные были совершенно раздеты и приступлено к издевательству над ними. В ход были пущены нагайки и шомполы. Облив три раза водой, когда арестованные уже были при смерти, они были поставлены в канаву и расстреляны тоже бесчеловечно, так что даже некоторые части тела были совершенно оторваны…

Тов. Цамциев был арестован вместе с товарищем недалеко от станции Михановичи и отправлен в штаб. Там в присутствии офицеров били куда попало и чем попало; обливали холодной водой и обсыпали песком. Такое издевательство продолжалось около часа. Наконец, явился главный инквизитор — брат командира полка, штаб-ротмистр Домбровский, который как разъярённый зверь бросился и начал бить железным прутом по лицу. Раздев догола и обыскав, он приказал солдатам нас разложить, потянув за руки и ноги, и дать по 50 — плетью. Приказ моментально был приведён в исполнение. Не знаю, не лежали бы мы сейчас в земле, если бы крик „комиссар, комиссар“ не отвлёк их внимание. Привели хорошо одетого еврея по фамилии Хургин, родом из местечка Самохваловичи, и хотя несчастный уверял, что он не комиссар и что совершенно нигде не служил, все его уверения и мольбы не привели ни к чему, его раздели догола и тут же расстреляли и бросили, сказав, что жид недостоин погребения на польской земле»[67].

Из письма в НКИД. 7 февраля 1920 г.

«5 января со стороны Бобруйска и Глуска в м. Паричи стянут был целый полк познанцев… Оттуда произведён был набег на станцию Шатилки… Из застав красноармейцев, захваченных во время этого налёта, человек 50 были зверски убиты, а с остальных, человек до 200, сняли одежду, привели в Паричи, продержали там при сильном морозе целую ночь в холодном помещении и целый день под открытым небом без всякой пищи, не допуская и жителей оказать помощь, и в таком виде погнали дальше. Вообще обращение поляков с нашими пленными красноармейцами крайне жестокое. В Бобруйске, например, их держат в холодном помещении чуть ли не без окон, совершенно раздетых, без пищи… Сердобольные бобруйские обыватели вздумали даже устроить „день военнопленного“ и, получив разрешение, собрали довольно много одеял, белья, одежды и проч. Когда же вещи были с разрешения польских властей переданы пленным, те же власти всё целиком у них отобрали обратно».

И так далее, и тому подобное…

В результате методов борьбы к 1920 году партизанское движение охватило все земли, находившиеся под польским контролем. Естественно, обо всём этом было прекрасно известно и на украинской территории, плюс, как мы уже говорили, историческая память. А когда началась война, население Украины смогло убедиться, что такое польская оккупация, на собственном опыте.

По этому поводу российский историк Михаил Мельтюхов в своей книге «Советско-польские войны» пишет:

«Периодически предпринимались жестокие бомбардировки и артобстрелы не имевших гарнизонов (т. е. полностью беззащитных. — Авт.) городов. Объектами обстрела нередко становились медицинские учреждения, отмеченные опознавательными знаками. Занятие городов и населённых пунктов сопровождалось самочинными расправами военных с местными представителями советской власти, а также еврейскими погромами, выдававшимися за акты искоренения большевизма. Так, после занятия Пинска по приказу коменданта польского гарнизона на месте, без суда было расстреляно около 40 евреев, пришедших для молитвы, которых приняли за собрание большевиков. Был арестован медицинский персонал госпиталя и несколько санитаров расстреляны…

Несмотря на то, что некоторые польские газеты ещё в марте с возмущением писали о бесчинствах армии на востоке, захват Вильно был ознаменован растянувшейся на несколько недель вакханалией расправы над защитниками или просто сочувствующими советской власти людьми: арестами, отправкой в концлагеря, пытками и истязаниями в тюрьмах, расстрелами без суда, в том числе стариков, женщин и детей, еврейским погромом и массовыми грабежами. Местные жители оказывались совершенно беззащитными перед произволом и извращёнными эксцессами армии страны, называвшей себя бастионом христианской цивилизации в борьбе против большевизма и вообще „восточного варварства“ (вам это никаких других „освободителей“ не напоминает? — Авт.)

По свидетельству представителя ГУВЗ[68] М. Коссаковского, убить или замучить большевика не считалось грехом. „В присутствии генерала Листовского (командующего оперативной группой в Полесье) застрелили мальчика лишь за то, что якобы недобро улыбался“. Один офицер „десятками стрелял людей только за то, что были бедно одеты и выглядели, как большевики… Было убито около 20-ти изгнанников, прибывших из-за линии фронта… этих людей грабили, секли плетьми из колючей проволоки, прижигали раскалённым железом для получения ложных признаний“. Коссаковский был очевидцем следующего „опыта“: „кому-то в распоротый живот зашили живого кота и побились об заклад, кто первый подохнет, человек или кот“».

Оно конечно, этот всюду упоминаемый кот наверняка был единичным случаем (если существовал вообще). Но в целом исключительно жестокое обращение поляков с местным населением, пленными и арестованными подтверждается множеством документов, выдержанных в том же духе, что и вышеприведённые.

…Стоит ли удивляться, что украинский народ остался нечувствительным к обещаниям Пилсудского? Расчёт на повстанческое движение крестьян против красных, равно как и на неотразимо харизматическую личность Петлюры, не оправдался. Убедившись, что за полтора века милые соседи не изменились и меняться не собираются, даже те жители Украины, которые не поддерживали советскую власть, поневоле её принимали как защиту от большего зла.

… А война тем временем шла своим чередом. 6 мая поляки взяли Киев. По-видимому, вспомнив, что когда-то в состав Речи Посполитой входила и Левобережная Украина, они захватили плацдарм на левом берегу.

Что было дальше — слишком хорошо известно, так что оставим историю советско-польской войны за кадром. Блестящее контрнаступление Красной Армии, поход Тухачевского на Варшаву и сокрушительный разгром его фронта, после которого поляки начали новое наступление.

Однако Пилсудский, несмотря на «восемь воеводств», был реалистом. Он начинал войну с маленькими и слабыми государствами — Украиной, Белоруссией, Литвой — а схватиться пришлось с Советской Россией. Одну операцию он выиграл, но шансов одержать окончательную победу в войне с таким монстром Польша не имела. Поляки уже потеряли около 180 тысяч человек, война становилась всё более непопулярной, сейм выступал за мир с Советской Россией. Кроме того, приближалась зима. Воевать зимой на чужой враждебной территории — а Украина к тому времени была полностью враждебна полякам — удовольствие намного ниже среднего. Да и кем воевать?

Дни Врангеля в Крыму были сочтены, а после его разгрома армия Фрунзе тоже обрушилась бы на поляков. Имелись у красных и другие части, которые можно было подтянуть на польский фронт. Пилсудский имел 700 тысяч штыков и сабель, а РККА насчитывала 5,5 миллиона бойцов. Если бы польское правительство снова принялось фордыбачить вокруг «восьми воеводств», война всё же закончилась бы в Варшаве, и была бы там Польская Советская Социалистическая Республика.

Единственной надеждой поляков являлось тяжелейшее положение Советской России. Если надо, страна выдержала бы и эту войну — но, возможно, Москва предпочтёт заключить мир, если не выкатывать совсем уж несообразных требований.

22 октября стороны заключили перемирие. Польские войска отошли за демаркационную линию, освободив заодно Минск и Слуцк. 18 марта 1921 года был подписан трёхсторонний Рижский мирный договор. Его заключили Польша, РСФСР, действовавшая заодно и от имени Белоруссии, и УССР. Согласно договору, Польше отходили Западная Украина и Западная Белоруссия, в том числе территории, которые до войны входили в состав Российской империи. Кроме того, советская сторона обязывалась возвратить военные трофеи, научные и культурные ценности, вывезенные из Польши после 1772 года. А также за «вклад в хозяйственную жизнь Российской империи» уплатить ей 30 млн. золотых рублей и ещё передать на 18 млн. рублей имущества. Плюс к тому за время оккупации Украины поляки вывезли трофеев на 8 млрд. польских марок — вывозили военное, железнодорожное и телеграфное имущества, оборудование фабрик и заводов. Польша также освобождалась от ответственности за долги и прочие обязательства Российской империи.

Дальнейшие отношения соседей определялись двумя полярными стремлениями. У Советского Союза — вернуть украинские и белорусские земли к востоку от «линии Керзона». У Польши — получить остальное в границах 1772 года, а если удастся, то и больше.

Глава 9

Фабрика смерти пана Пилсудского

Могилами отмечена история Польши… Такой могилы ещё не было…

Из отчёта Технической комиссии ПКК по Катыни

Когда наша армия интернировалась, то у польского министра Сапеги спросили, что с ней будет. «С ней будет поступлено так, как того требуют честь и достоинство Польши», — отвечал он гордо. Неужели же для этой «чести» необходим был Тухоль?

Из воспоминаний поручика Каликина, офицера белогвардейской группировки генерала Бредова

В последнее время бытует следующая версия: Сталин-де приказал расстрелять польских офицеров в Катыни, чтобы отомстить за гибель десятков тысяч наших военнопленных, умерших в польском плену в 1920–1921 годах. По сути это, конечно, полный бред — ну какое отношение имеет учитель Юзеф Лоек к тем, кто издевался над беззащитными пленниками двадцать лет назад? И уж кто-кто, а Сталин никогда не был склонен к мелкой мстительности — как, впрочем, и к крупной. Другое дело — возмездие, но уничтожение одних пленников в отместку за других возмездием не назовёшь. Взять в плен и повесить Пилсудского — это да, дело, а сводить счёты, не в силах дотянуться до главных виновников, с капралами и лейтенантами… Фи, как мелко и как пошло!

Однако по причине ведущихся разговоров о «нечеловеческих страданиях» поляков в советских лагерях этим вопросом надо бы заняться.

Хотя бы для того, чтобы разобраться, в какой теме какой корове надо бы помолчать.

…Поскольку Польша, едва народившись, сцепилась со всеми соседями, с кем только могла, пленные в ней имелись самые разнообразные. Солдаты армий ЗУНР и УНР, русские белогвардейцы, литовцы, немцы… Но основную массу составляли красноармейцы.

Уже самый первый и самый простой вопрос — сколько их было? — оказывается на поверку чрезвычайно непростым. Поляки склонны их количество преуменьшать — странно, ведь большое число взятых в плен солдат неприятеля свидетельствует о доблести войска. Впрочем, у ляхов есть на то причины, и пустяковыми их не назовёшь. Наши исследователи, наоборот, склонны к преувеличению, и у них тоже есть причины: жутко надоели вопли о Катыни.

Подсчитать общее число пленных, опираясь на советские источники, невозможно. В Красной Армии и вообще-то учёт был поставлен кое-как, а в условиях неконтролируемого отступления тем более совершенно невозможно сказать, сколько солдат попало в плен, а сколько разбежалось, прибилось к другим частям или просто безвестно лежит по оврагам. Вот интересно, расстрел двухсот только что взятых в плен красноармейцев в отместку за то, что красные конники порубали польский эскадрон — был такой факт, зафиксирован в показаниях красноармейцев — это ещё война или уже военное преступление? И куда включить этих расстрелянных — в боевые потери или в число погибших в плену?

Известно, что в Советскую Россию вернулись, по советским данным, около 76 тысяч военнопленных. Из их рассказов можно оценить уровень смертности в разное время в отдельных лагерях. За всем остальным приходится обращаться к полякам — а они не спешат делиться информацией.

Какое-то количество тех, кто был родом с польских территорий, поляки отпустили — в основном галичан. Существовал приказ о том же относительно выходцев с Правобережной Украины, но он датирован апрелем 1920 года, когда судьба была к польскому войску ещё благосклонна. Сколько времени он выполнялся и выполнялся ли вообще — неведомо. Какое-то количество пленных сумели бежать. Поляки утверждают, что около 25 тысяч человек завербовались в антисоветские формирования Петлюры и Савинкова — в чём, правда, кроется элемент мухлежа: 25 тысяч — общая численность этих формирований, в которых, кроме бывших пленных, служило ещё множество самого разного народа. Некоторое количество пленных не пожелали возвращаться в РСФСР. А где остальные?

Ответ один: остальные — умерли. Именно поэтому поляки всячески занижают общее число советских пленных, иногда даже вопреки здравому смыслу. Потому что с ним напрямую связано количество умерших.

Ещё в соответствии с Рижским договором польская сторона должна была предоставить информацию обо всех советских военнопленных — однако она этого не сделала. В 1936 году НКИД СССР получил сведения о захоронениях примерно на 6,5 тысяч человек — что, кстати, косвенно доказывает: в Кремле не забыли об этих людях и продолжали интересоваться их судьбой, причём очень настойчиво. Едва ли паны по собственной инициативе начали ворошить столь неудобное прошлое…

Тогда эти увёртки были понятны и обусловлены, но поляки продолжают врать и путать даже теперь, когда прошло почти сто лет. В предисловии польской стороны к сборнику «Красноармейцы в польском плену» его авторы нашли место для того, чтобы изложить историю советско-польского конфликта, ход боёв, привести пространное и опровергающееся всем содержанием сборника мнение британского посла о положении военнопленных. Но там не нашлось десятка строчек для основных цифр: взято столько-то, передано советской стороне столько-то, отпущено… вступило в армию Савинкова… изъявило желание остаться в Польше… Более того, этот вопрос нарочито топят в словах, словах, словах…

Что, поляки за столько лет не удосужились его исследовать? Мол, подох москаль — и пёс с ним? Позвольте не поверить. От современной демократической Польши вполне можно ожидать такого отношения, но кто бы позволил такое социалистической Польше? И если во время дружбы между нашими странами этот вопрос не поднимался, то это не значит, что он и не исследовался.

Тем не менее цифр этих нет. Есть другие. И они достаточно странные. Например, вот это:

«В ноябре 1919 г… в Польше находилось немногим более 7 тыс. советских военнопленных».

Между тем в документах, датированных осенью 1919 г., приводится общее число заключённых в лагерях Брест-Литовска — 3861 человек и Стшалково — почти 5 тысяч. Уже больше.

Тут имеет место хитрая подтасовка. Поляки делили пленных на «украинцев» (выходцев с территории Правобережной Украины, а также армий УНР и ЗУНР) и «большевиков» (остальных красноармейцев). Но ведь при обмене пленными должны быть возвращены все обитатели лагерей родом с территорий, оставшихся за советскими республиками — кроме тех пленных, кто отказался возвращаться. А стало быть, большинство «украинцев» тоже входят в «наш» контингент.

Вот ещё пример мелкого мухлежа. В польском предисловии о лагере в Брест-Литовске говорится следующее:

«Сохранившиеся данные свидетельствуют о том, что в брестском лагере из-за эпидемии инфекционных заболеваний в 1919 г. умерло более 1 тыс. российских и украинских военнопленных».

Во-первых, эти самые сохранившиеся данные свидетельствуют, что более тысячи (а именно 1124 человека) умерли за один месяц 1919 года. А в другие месяцы что — не было смертности?

Но это бы ещё ничего. В конце концов, с эпидемиями бороться очень сложно, это и у наших плохо получалось. Но из них 284 человека, или около 25 %, умерли не от болезней, а от истощения. С каких это пор истощение входит в число инфекционных заболеваний?

Так как же быть с общей численностью? В предисловии польской стороны говорится:

«На основании сохранившихся архивных материалов можно установить, что поздней осенью 1920 г. в Польше максимально было около 80–85 тыс. российских военнопленных».

Итак, считаем. По польским же данным, в 1921–1922 годах советской стороне было передано около 67 тысяч пленных, ещё 1 тысяча изъявила желание остаться в Польше и 1 тысяча родом из других стран захотела вернуться домой. Но по нашим данным, вернулось не 67, а 76 тысяч, плюс ещё две… как раз и выходим на цифру примерно 6500 человек умерших, сообщённую в 1936 году. Подгонка под ответ? Или нам следует спросить:

«А сколько было украинских и белорусских пленных»?

Более разумные польские исследователи признают, что за три года в польском плену умерло

«…не более 16–17 тысяч человек».

Вас ещё не утомила арифметика? Нас — уже, так что перейдём к предисловию российской стороны. Российские исследователи считают, что советских пленных в Польше за всё время военных действий перебывало от 145 до 165 тысяч человек. В этом случае получается, даже если поверить полякам, что армии Савинкова и Балаховича формировались только из пленных, уже не 16–18, а 40–60 тысяч погибших.

А есть ведь и ещё один документ… По сводкам оперативного отдела Верховного командования Войска Польского с 13 февраля 1919 г. по 18 октября 1920 г. было взято в плен около 207 тысяч человек. Приписка?

Приписки не вчера придуманы, и страдают ими практически все армии, преуменьшая свои потери и преувеличивая потери противника. И всё же цифра такая есть, и в этом случае получается, что в плену умерло около 100 тысяч человек. А согласно ещё одному польскому документу того времени — письму начальника II отдела Генштаба Войска Польского Матушевского в кабинет военного министра, датированному 1 февраля 1922 г. — только в одном лагере в Тухоли умерло около 22 тысяч пленных красноармейцев. Повторяем — это польские данные того времени!

Впрочем, дело не в том, сколько человек умерло, а в том, как они умирали… Существует такая вещь, как объективные обстоятельства. Ясно, что в блокадном Ленинграде или после сталинградской битвы смертность немецких военнопленных была не такая, как на Урале или в Сибири. Ясно, что тиф есть тиф, и он своё возьмёт. Вопрос в другом: что и в какой мере стало причиной смерти этих людей — объективные обстоятельства, халатность администрации или намеренная политика умерщвления?

Мы живём хорошо… Здоровье наше хорошее…

Ещё в Торне про Тухоль рассказывали всякие ужасы, но действительность превзошла все ожидания. Представьте себе песчаную равнину недалеко от реки, огороженную двумя рядами колючей проволоки, внутри которой правильными рядами расположились полуразрушенные землянки. Нигде ни деревца, ни травинки, один песок. Недалеко от главных ворот — бараки из гофрированного железа. Когда проходишь мимо них ночью, раздаётся какой-то странный, щемящий душу звук, точно кто-то тихо рыдает. Днём от солнца в бараках нестерпимо жарко, ночью — холодно…

Из воспоминаний поручика Каликина

…Ладно, давайте читать документы — что-то давно мы не занимались этим полезным делом.

Итак, для начала свидетельство Винсента д'Абериона, посла Великобритании в Германии, который с 25 июля по 25 августа находился в Варшаве как представитель держав Антанты. Оно приведено в том самом предисловии польской стороны как доказательство, что с пленными обращались хорошо.

«Я решил лично убедиться, в каких условиях живут русские пленные, и из того, что видел, могу сказать, что отношение к пленным совершенно удовлетворительное. Я не заметил никаких следов издевательств над беззащитными. Поляки считают пленных скорее несчастными жертвами, чем ненавистными врагами. Я видел, как их здорово и хорошо кормят, а большинство из них производит впечатление счастливых из-за того, что живут они в безопасности и далеко от линии фронта… Я видел также, что отношение офицеров или польских властей не было ни плохим, ни жестоким… Ни разу ни один пленный не показал мне каких-либо следов избиения».

Ясно, что для таких случаев у поляков существовали образцово-показательные лагеря — они были даже у Гитлера. Но какие же надо иметь мозги, чтобы приводить это свидетельство в предисловии к такому сборнику. (Какому именно — увидим чуть ниже.)

Кстати, дальше забавно: господин посол раскрывает своё представление как о Советской России, так и о войнах вообще. Это — просто песня о европейском менталитете!

«Помимо безопасности, которую им обеспечил плен, они имели достаточное, даже чрезмерное количество еды, без опасности быть расстрелянными еврейскими комиссарами в случае дезертирства и пыток, которых не жалели китайцы за малейшие провинности или нарекания на советские порядки».

Ну это всё перепевы эмигрантских рассказов о страшных «жидах-комиссарах» и «китайцах-наёмниках», над которыми можно было бы только посмеяться, если бы они сегодня не обрели вторую жизнь в российской прессе. Но какое у него милое представление о русских: много еды, мало кнута — и мужик счастлив. Интересно, если бы кто-нибудь говорил в таком тоне о британцах — господин посол так же улыбался бы или всё же обиделся?

«Кроме того, советские пленные как-то не грустили по утехам войны и не вспоминали радости победы. На основании пережитого они пришли к выводу, что добыча от грабежа захваченных городов намного мизернее выглядит на практике, чем в теории, а также что вообще переоцениваются все военные удовольствия»[69].

Да уж точно, нам, серым, никогда не понять просвещённого европейца, для которого война — грабёж и удовольствие. Нам обычно доставалась обратная сторона этого веселья, выраженная все тем же Солоневичем:

«Придёт сволочь и заберёт в рабство».

По крайней мере, к советско-польским войнам это относится на все сто процентов. Это ведь потом Красная Армия рванула на Варшаву — а до того что было?

Согласно инструкции департамента Министерства военных дел Польши, пленных должны были содержать в условиях, к которым трудно придраться. Правда, качество бараков и нормативы заселения не оговариваются, что настораживает — впрочем, из текста документа следует, что в бараках должны быть нары, печи, окна, а в лагере — больница, церковь или часовня, баня и прачечная, а также буфет, где его обитатели могут покупать какие-то вещи и продовольствие. Далее, для пленных устанавливался следующий паёк: хлеб — 500 г; мясо — 150 г; картофель — 700 г; овощи или мука — 150 г, кофе — 2 порции по 100 г и т. д. А также деньги — 30 пфенигов в день, работающим — 70 пфенигов[70]. Не курорт, но и не блокада Ленинграда. Это документ от 17 мая 1919 года.

А вот реальность первого периода советско-польских войн.

Из рапорта санитарного инспектора восточного фронта генерал-майора Бернатовича. 26 июля 1919 г.

«Лагерь для пленных Полесского фронта содержится плохо: пленные оголодавшие, получают утром и вечером кофе, на обед горох и немного мяса. Эту еду получают также больные пятнистым и возвратным тифом и дизентерией. Около 300 больных, которые не изолированы от здоровых, в связи с чем среди пленных быстро распространяются эпидемии. Для больных предназначены 300 коек, однако это не койки, а нары из досок, нередко одни нары для нескольких больных.

Как здоровые, так и самые тяжелобольные лежат на голых досках, полное отсутствие какого-либо белья, одеял, сенников, так что больные спят в своей одежде, грязной и завшивленной, не меняя рубашек нередко неделями. У многих рубашек нет вообще. Такое положение противоречит всем понятиям о гигиене и человечности…»

Уже этот первый документ обрисовывает основные проблемы лагерей: плохое питание, отсутствие одежды. Да, но ведь основные военные действия производились в холодное время года, и у бойцов должны быть шинели! И тут мы сталкиваемся со странным фактом, который трудно объяснить — ведь польская армия благодаря помощи Антанты была хорошо экипирована.

Распоряжение Верховного командования Войска Польского. 29 августа 1919 г.

«По полученным Верховным командованием сведениям на фронте практикуется отбирание у военнопленных частей обмундирования, особенно шинелей, обуви, мундиров и т. д.: пленных отправляют в лагеря в лохмотьях, часто без обуви и шинелей.

Такое поведение является нарушением международных норм и приводит к тому, что пленных нельзя затем использовать на работах… Также сомнительно, что полуодетые пленные смогут пережить зиму в деревянных бараках в лагере пленных, а выдать пленным мундиры… для государственной казны тяжело и накладно».

Это подтверждается и показаниями бежавших из плена, которые у нас скрупулёзно записывали:

«После взятия нас в плен мы были расстроены по взводам. Из нашего состава выбрали коммунистов, командный состав, комиссаров и евреев, причём тут же на глазах всех красноармейцев один комиссар еврей был избит и потом тут же расстрелян. У нас отобрали обмундирование, кто сразу не исполнял приказание легионеров, тот был избит до смерти, а когда падал без чувств, тогда легионеры силой таскали у избитых красноармейцев сапоги и обмундирование».

«После разоружения у нас всех отобрали обмундирование, деньги, личные документы и даже сняли с нас бельё. На замену отобранного выдали старую рваную одежду. При допросе поляки спрашивали коммунистов и комиссаров, но мы никого не выдавали. Причём поляки нас избивали плётками и прикладами, таким образом хотели добиться выдачи коммунистов…»

Да, но зачем полякам поношенная советская форма? Ну там, десяток-другой комплектов обмундирования может понадобиться для диверсионной группы, заброшенной в красный тыл — но ведь не сотни и тысячи разбитых солдатских ботинок и старых шинелей… Ответ один: одежку можно было толкнуть на базаре или где-нибудь в деревне. Этот мелкий гешефт впоследствии стоил жизни десяткам тысяч человек. Вот интересно: теперешним панам не стыдно за деяния своих дедов? Или стыдиться — это только наша привилегия, как народа-Богоносца?

…Тех, кого не раздели на фронте, грабил конвой.

Из заявления вернувшего из плена А. П. Мицкевича [71]. 5 марта 1920 г.

«Под усиленным конвоем нас отправили на вокзал и поместили в товарные вагоны… Первым долгом сделали повальный и самый тщательный обыск и отняли всё, что тем или иным образом могло находиться у арестованных, так, напр., деньги, часы и т. п. После этого начали снимать сапоги, отнимать пальто, если чьё понравится, одеяла и подушки. Если кто пытался оказать хоть малейшее сопротивление, то его избивали самым беспощадным образом…»

У конвойных команд тоже наверняка были налажены связи с какими-нибудь перекупщиками.

Скажете, в Советской России тоже грабили? Естественно, так. Но, во-первых, тотально, до белья, раздевали только убитых и приговорённых к смерти. А во-вторых, у нас существовала такая злобная организация — ЧК, которая имела множество осведомителей и с этими явлениями боролась. Боролись ли у поляков? Судя по тому, что пленных продолжали массово раздевать до самого конца войны — власти не считали нужным делать что-либо, кроме издания приказов.

И вот, наконец, преодолев все этапы, пленные добирались до лагерей. Порядки там были… разные. Приводится даже парочка документов, где говорится о вполне сносном существовании — правда, одежды и одеял в лагерях не было как таковых, водились они иногда лишь в рабочих командах, если начальник там был человек, а не беззаветный борец с москалями.

Вот лагерь, плохой по меркам самих поляков (однако есть и хуже)…

Из доклада уполномоченных Международного комитета Красного Креста о результатах проверки лагерей в Брест-Литовске. 22 октября 1919 г.

«Лагерь Буг-шушпе находится под командованием младшего лейтенанта запаса. Численный состав 1894 пленных, большей частью украинцы из Галиции. Унылый вид этого лагеря, состоящего из развалившихся большей частью бараков, оставляет жалкое впечатление. От караульных помещений, так же как и от бывших конюшен, в которых размещены военнопленные, исходит тошнотворный запах. Пленные зябко жмутся вокруг импровизированной печки, где горят несколько поленьев — единственный способ обогрева. Ночью, укрываясь от первых холодов, они тесными рядами укладываются группами по 300 чел. в плохо освещённых и плохо проветриваемых бараках, на досках, без матрасов и одеял… Из-за отсутствия медицинской организации только 150 тяжелобольных были эвакуированы в госпиталь, 90 из них тяжело больны дизентерией, 60 страдают заболеваниями, связанными с истощением…

Комендант, сам признающий недостаточность питания, называет 3 приёма пищи: первый в 8.30 утра состоит из чёрного кофе и 30 г хлеба; второй в середине дня — из супа, 150 г мяса, 50 г жира, 150 г овощей или 700 г картофеля, третий в 6 часов вечера — чёрный кофе…»

За месяц, с 7 сентября по 7 октября, в этом лагере умерло около 650 человек, или одной трети пленных. Надо сказать, что в других лагерях Брест-Литовска смертность была не так высока, но всё равно за месяц — 1100 человек.

Кстати, о Брест-Литовске есть рассказ вернувшегося оттуда пленного.

Из заявления бежавшего из плена М. Фридкина. 5 марта 1919 г.

«Как только нас привели туда, комендант обратился к нам с такой речью: „Вы, большевики, хотели отобрать наши земли у нас[72], — хорошо, я вам дам землю. Убивать вас я не имею права, но я буду так кормить, что вы сами подохнете“. И действительно, несмотря на то, что мы до этого двое суток хлеба не получали, мы и в тот же день такого не получили, мы питались только картофельной шелухой, продавали последние рубахи за кусок хлеба, легионеры нас за это преследовали и, видя, как собирают или варят ту шелуху, разгоняли нагайками, а те, которые из-за слабости не убегали вовремя, бывали избиваемы до полусмерти.

13 дней мы хлеба не получали, на 14-й день, это было в конце августа, мы получили около 4 фунтов хлеба, но очень гнилого, заплесненного; все на него, конечно, с жадностью набросились, и заболевания, бывшие и до этого времени, но не в большом количестве, усилились (с 7000 пленных невозможно было найти санитаров), больных не лечили, и они умирали десятками. В сентябре 1919 г. умирало до 180 человек в день, никакой медицинской помощи нам не оказывали… В последнее время (около ноября) приезжала комиссия, но это тоже оказало мало помощи…»

Вот интересно: это ещё эксцессы или уже геноцид? Когда администрация лагеря после двухнедельной голодовки кормила людей непригодным в пищу хлебом, она намеренно вызывала эпидемию, или ей просто было наплевать на возможность её возникновения? Комендант действовал вроде бы и сам по себе — но ведь кто-то его на это место поставил и подобрал ему соответствующую команду охранников, кто-то не обращал внимания на жалобы и доносы, которые наверняка были…

Кстати, Фридкин говорит о 7 тысячах заключённых, а комиссия, приезжавшая в ноябре, обнаружила только 3800 человек. Остальные что — уже умерли?

Но бывали лагеря и ещё хуже. Вот худший, причём настолько, что случайно оказавшийся там польский врач не вытерпел и написал не рапорт (поскольку не по службе), а частное письмо начальнику Санитарного департамента Министерства военных дел генералу Гордыньскому.

Из письма полковника Хабихта начальнику Санитарного департамента Министерства военных дел Польши генералу Гордыньскому. 24 ноября 1919 г.

«Я посетил лагерь пленных в Белостоке и сейчас, под первым впечатлением, осмелился обратиться к господину генералу, как главному врачу польских войск, с описанием той страшной картины, которая предстает перед каждым прибывающим в лагерь… Вновь то же преступное пренебрежение своими обязанностями всех действующих в лагере органов навлекло позор на наше имя, на польскую армию так же, как это имело место в Брест-Литовске. Несколько сот человек заплатили за это жизнью и ещё несколько сот должны погибнуть, потому что в нашей армии нет дисциплины, которая заставляла бы каждого исполнять возложенные на него обязанности».

Прервём на минуту чтение. Как всё же провести грань между геноцидом и раздолбайством? Когда умирают сотни и тысячи людей просто оттого, что должностные лица ничего не хотят для них сделать. Почему не хотят — по врожденному разгильдяйству или потому, что москали не люди?

«В лагере на каждом шагу грязь, неопрятность, которые невозможно описать, запущенность и человеческая нужда, взывающая к небесам о возмездии. Перед дверями бараков кучи человеческих испражнений, которые растаптываются и разносятся по всему лагерю тысячами ног. Больные до такой степени ослаблены, что не могут дойти до отхожих мест; с другой стороны, отхожие места в таком состоянии, что к сиденьям невозможно подойти, потому что пол в несколько слоёв покрыт человеческим калом.

Сами бараки переполнены, среди здоровых полно больных. По моему мнению, среди тех 1400 пленных здоровых просто нет. Прикрытые тряпьём, они жмутся друг к другу, согреваясь взаимно. Смрад от дизентерийных больных и поражённых гангреной, опухших от голода ног. В бараке, который должны были освободить, лежали среди других больных двое особенно тяжело больных в собственном кале, сочащемся через ветхие портки, у них уже не было сил, чтобы подняться, чтобы перелечь на сухое место на нарах…

Отсутствие одеял приводит к тому, что больные лежат, укрывшись бумажными сенниками… отсутствие топлива и диетического питания делает невозможным всякое лечение. Американский Красный Крест дал немного продовольствия, риса, когда это закончится, больных нечем будет кормить…»

Впрочем, здоровых в Белостоке тоже не кормили. Мацкевич-то вернулся как раз оттуда.

Из заявления А. П. Мацкевича. 5 марта 1920 г.

«По прибытии в лагерь нас поместили в холодный барак вместе с военнопленными. В бараке нас окружила толпа голых, оборванных и совершенно изголодавшихся людей, похожих на скелеты, с просьбой — нет ли у кого из нас, прибывших, хлеба. Немного позже выяснилось, что пища в лагерях выдаётся такая, что ни один самый здоровый человек не сумеет просуществовать более или менее продолжительное время. Состоит она из небольшой порции чёрного хлеба, весом около 1/2 фунта, одного черепка в день супа. Похожего скорее на помои, чем на суп, и кипятку. В большинстве случаев эти помои, имеющие название супа, выдаются несолёные. На почве голода и холода заболевания доходят до невероятных размеров. Медицинской помощи никакой… Десятки людей помирают ежедневно…»

Вот ещё:

Из рапорта референта по делам пленных при Политическом департаменте Министерства бывшей прусской провинции Польши 3. Пановича о состоянии дел в лагере Стшалково. 5 декабря 1919 г.

«Мы видели залитые водой бараки, крыши протекали так, что для избежания несчастья нужно периодически вычёрпывать воду вёдрами. Общее отсутствие белья, одежды, одеял, и хуже всего — обуви. У пленных нет даже башмаков на деревянной подошве, они ходят босиком, в лохмотьях, обвязанных шнурками, чтобы не распадались… Обеспечение продовольствием удовлетворительное. Кухней руководит избранная из пленных комиссия. Из-за нехватки топлива сейчас готовят еду только раз в день…»

Причём в этом лагере тогдашний начальник действительно старался что-то сделать для своего контингента. Здесь были часовни, госпиталь, баня, даже театр и кинематограф. Но в том, что касается одежды, топлива, обуви, он просто ничего не мог сделать. В рапорте написано, что полковник пытается достать сырьё, чтобы пленные сами могли соорудить себе хоть какую-нибудь обувь. Впрочем, его скоро сменили…

А если руководству наплевать?

Из отчёта полковника медицинской службы д-р Радзиньского о посещении лагеря в Пикулице. Численность пленных — 3089. 17–23 ноября 1919 г.

«Пленные и интернированные размещены отдельно в кирпичных бараках или отремонтированных конюшнях, которые хорошо подходили бы для лагеря пленных, если бы своевременно были оборудованы рамами, окнами и печами, что, однако, сделано не было. По этой причине… стоят два огромных барака, способные вместить около 1700 человек, пустые, тогда как пленные давятся, как селёдка в бочке, в меньших бараках, частично также без рам и печей или только с маленькими комнатными печами, согреваясь собственным теплом.

Обмундирование пленных, особенно большевиков, ниже всякой критики… Одетые в рваньё, без белья, без обуви, исхудавшие, как скелеты, они бродят, как человеческие тени, по бараку, боясь выйти на воздух. В бараках много их умирает, так как, боясь покинуть барак, они не приходят на врачебный осмотр и даже специально скрывают больных, пока смерть их не раскроет. Потому эпидемия дизентерии, сыпного и возвратного тифа производит среди большевистских пленных страшное опустошение. Ежедневно умирает до 20 человек, обращаются за помощью около 100 больных, а ещё 100 скрывается от врачебного осмотра.

Внутреннее хозяйство лагеря настолько плохо, что трудно себе представить ещё худшее хозяйство. Продовольственный склад пуст, нет никаких признаков продуктов на складе. Лагерь живёт тем, что ежедневно получает в хозяйственном управлении, а поскольку это управление не изобилует запасами и часто, кроме мяса и хлеба, ничего больше не выдаёт — пленные голодают, к тому же даже и того, что им полагается, они не получают из-за халатности соответствующих органов…

…Их суточный паёк состоял в тот день из небольшого количества чистого, ничем не заправленного бульона и небольшого кусочка мяса. Этого хватило бы, быть может, для пятилетнего ребёнка, а не для взрослого человека. Этот обед пленные получают после того, как они голодали целый день, около 5 часов дня, потому что в 10 ч. 30 мин. только растопили печь и начали мыть мясо, печь топится сырыми дровами, привозимыми из леса прямо на кухню. Нет ни полена запаса.

В дождь, снег, мороз и гололёд ежедневно отправляют, не сделав своевременно необходимых запасов, за дровами в лес около 200 оборванных несчастных, значительная часть из которых на следующий день ложится на одре смерти.

Систематическое убийство людей!»

Обратите внимание: это пишет не русский и не деятель из МКК, а поляк, военный врач. Это он назвал лагерь в Пикулице лагерем смерти.

Собственно, в этих документах уже указаны все основные проблемы. С течением времени они не менялись. Стало несколько лучше с питанием, с одеждой было всё то же до самого конца (и плевали фронтовые части на все приказы, подрывающие их гешефт), жилищные условия тоже не сильно улучшились.

Да, кстати, мы ведь не коснулись ещё лазаретов! Вот из того же отчёта о лагере в Пикулице:

«В лагере есть лазарет на 100 коек, в котором сейчас находится более 300 больных дизентерией, брюшным и возвратным тифом. Харч получают эти больные тот же, что и пленные, т. е. помимо болезни их добивает ещё голод и ненадлежащее питание.

В переполненных палатах больные лежат на полу на стружках; в палате с 56 больными дизентерией один комнатный клозет с одним судном; а поскольку у пленных нет сил добираться до клозета, они ходят под себя в стружки, которые ежедневно меняются. Воздух в таком помещении ужасный, добивающий пленных. Поэтому каждый день их умирает в этом лазарете и в бараках в среднем по 20 и более…

Лагерь пленных не хочет заниматься захоронением трупов, часто отсылает их в окружной госпиталь в Пшемысле даже без гробов, на открытых телегах, как скот…

Сохранение в лагере существующих условий его быта было бы равноценно приговору всех пленных и интернированных, может, даже с ротой охраны, на гибель и неизбежную, медленную смерть».

20 человек в день, в месяц получается около 600, всего в лагере 3000 пленных. Итого — пять месяцев. Как видим, лагеря смерти бывают и без газовых камер.

Но здесь лазарет, по крайней мере, хоть и переполнен, однако существует. Так бывало далеко не везде…

Из рапорта начальника санитарной служб 1-й дивизии великопольских стрелков майора Майснера об эпидемии сыпного тифа в лагере военнопленных в Бобруйске. 21 февраля 1920 г.

«Эпидемия в лагере пленных началась 15 декабря 1919 г. В это время в лагере было около 2000 пленных… Из-за того, что все пленные лежали на соломе на земле и помещения были сильно переполнены, эти болезни могли распространяться очень быстро. Отсутствие отдельных помещений, чтобы можно было изолировать больных от здоровых… чрезвычайно способствовала распространению эпидемии… Нет ничего удивительного в том, что в первые недели эта эпидемия страшно распространилась. Ежедневно прибывало 30–40 больных, умирали в день вначале 25–30. Предупреждение эпидемии сводилось вначале только к тому, чтобы изолировать подозрительных больных от здоровых. Не было ни средств дезинфекции, ни установок для дезинсекции, ни аппаратов для дезинфекции…

В течение декабря — января из этих двух тысяч пленных не заболели — 274, вылечились — 223, больных на 31.01.20–400, выздоравливающих — 312, умерли — 933».

Надо сказать, что за эти два месяца в лагере решили все проблемы и с дезинфекцией, и с дезинсекцией, устроили госпиталь на 300 коек — но что толку, если практически все пленные переболели, а половина умерла? Разве что ожидать эпидемии дизентерии?

Кстати, о том, чтобы сделать в бараках хотя бы нары, нет ни слова. Пленные по-прежнему лежат на земле — зимой! А ведь это Белоруссия, и зимы там не мягкие.

Впрочем, и в Польше зима в том году выдалась суровая. Это приводило к массовым обморожениям, которые тоже вносили свою строчку в статистику смертности.

Из доклада комитета РКП(б) в лагере № 1 в Стшалково. 23 апреля 1921 г.

«Как раз к зиме, особенно суровой в том году (1919 г. — Авт.) люди оказались буквально голыми и, вынужденные по 20–30 минут простаивать у кухни в очереди за обедом, отмораживали конечности… Из-за температуры — 3–4° в бараках была масса обморожений… Хроническое отсутствие перевязочных материалов вынуждало хирургический отдел по 3–4 недели не делать перевязок. Результат — масса гангрен и ампутаций… не дававших почти ни одного случая выздоровления. Допотопный автоклав с разбитым манометром и термометром давал сомнительную стерилизацию, септические заражения и смерти…»

…Уже по приведенным документам видно, что умерших никак не могло быть 16 тысяч. Главная война ещё не началась, пленных мало: не то 7, не то 13, не то 35 тысяч человек — а счёт умерших уже идёт на тысячи.

Надо отдать должное польскому командованию — оно добросовестно отдавало все нужные приказы, требовавшиеся для того, чтобы с пленными обращались достойно. Но здесь была та же проблема, что и в белой армии — приказы не исполнялись или исполнялись слишком поздно, как в Бобруйске. А добиться их выполнения командование то ли не умело, то ли не хотело…

Врачи постоянно пишут о небрежении администрации, администрация жалуется на наплевательское отношение вышестоящего начальства и недостаток финансирования. Управление военного строительства, отвечавшее за состояние лагерей, вообще ничего не делает.

Не делает или не хочет? Где грань между раздолбайством и геноцидом?

…Это не специально отобранные документы, они приводятся в сборнике снова и снова, с удручающим однообразием. Есть и хорошие лагеря — но там пленные всё равно раздетые, босые, без одеял — разве что меньше голодают. Тёплый барак впору в музее выставлять. А ведь это 1919 год, пленных ещё немного. Станут ли лучше условия, когда их прибудет сто тысяч?

Вопрос, конечно, риторический.

Нет, всё понятно — страна только что образовалась, на её территории идёт война, есть трудности с продовольствием, да ещё феноменальный польский бардак. Но ведь Антанта пожертвовала Польше 3 миллиона комплектов обмундирования! Это в четыре раза превышало потребности польского войска. Никто не говорит, что пленных надо было одевать в новенькие мундиры, но одежду второго срока им что — нельзя было выдать? Тем более что раздевали пленных польские солдаты, за которых правительство должно же нести хоть какую-то ответственность? Или антантовское обмундирование заждались всё на том же базаре?

И ведь что интересно: польская сторона, отчаянно оспаривающая количество умерших, совершенно не отрицает все эти ужасы. Но при этом даже не помышляет о покаянии. Впрочем, Бог с ним, с покаянием, для этого дела ксендзы есть — но хотя бы голову можно склонить сокрушённо? Да, признаем, мы поступили тогда по-скотски. Нет, они ведут себя как избалованный ребёнок: наш бэби всегда прав, это люди вокруг злые.

Прототип Бухенвальда

Ладно, скотские условия существования в лагерях можно списать на неразбериху. У нас тоже всякое бывало, а уж у белых даже в армейских госпиталях такое творилось… Но вот человеческое отношение к пленным от финансирования не зависит.

Вспомним еще раз рассказ А. П. Мацкевича. Помните, он говорил, что при обыске в вагоне за малейшее неповиновение жестоко избивали?

«Я, например, получив только две пощечины за своё одеяло, которое выдал почти что беспрекословно, а других товарищей, как, например, Башинкевича и Мишутовича, избивали не только в вагоне, но и на поле… Всех нас, когда вывезли из города в Белосток, остановили на поле только для того, чтобы избить вторично Башинкевича и Мишутовича».

И далее, в лагере:

«Кроме голодной смерти, многие погибают от побоев со стороны варваров жандармов. Одного красноармейца (фамилии не помню) капрал по бараку так сильно избил палкой, что тот не в состоянии был подняться и встать на ноги. Второй, некто т. Жилинский, получил 120 ударов прутьев и помещён был в околодок[73], т. Лифшиц… после различных пыток совершенно умер. Фаин, глубокий старик… ежедневно подвергался пыткам в виде отрезания бороды тесаком, нанесения ударов штыком по голому телу, маршировки ночью в одном белье морозом и т. п.»

Это не исключительное воспоминание. Били почти везде — хотя, в общем-то, издевательства над пленными запрещены международными конвенциями, которые к тому времени уже существовали. Администрация лагерей битью не препятствовала. Случались истории и посерьёзнее.

Из заявления бывшего пленного Д. С. Климова. 6 апреля 1921 г.

«В январе месяце в 1 отделении лагеря Стшалково убит польским постерунком (часовой. — Авт.) взводный командир т. Ищенко за то, что часовой приказывал ему встать в строй и идти работать. Но т. Ищенко, как взводному, которому работать не полагалось, что он и объяснил постерунку. Тем более что т. Ищенко был совершенно не из того барака, из которого брали людей, и проходил случайно из уборной.

Объяснив постерунку, что он не должен идти на работу — пошёл в свой барак. Постерунок выстрелил и убил его наповал. Дело не разбиралось. Постерунок ходит на воле и по сие время…

Около Цеханова польский генерал (хорошо говорил по-русски) спрашивал бывших царских офицеров, когда отозвался т. Ракитин, он его застрелил из револьвера. Комполка, коммунист т. Лузин остался жив только благодаря тому, что в барабане револьвера больше не было патрон».

Значительная часть пленных работала в так называемых рабочих командах. Оттуда, в общем-то, поступало меньше жалоб, потому что этих людей поневоле приходилось обеспечивать одеждой и обувью и относительно прилично кормить. Обращение бывало всякое, но лучше, чем в лагерях, особенно у тех, кто работал на хозяев, — хотя и у хозяев били. Иногда и казусы всякие случались — так, один из помещиков, у которого работало 17 пленных, заставлял их быть загонщиками на заячьей охоте.

Но бывало и совсем плохо.

Из письма от военнопленных красноармейцев 133-й рабочей команды. 18 июня 1921 г.

«Вот уже 10 месяцев как мы находимся в плену. Нас не считают за людей, а издеваются над нами, как над скотом.

На работу выгоняют палками, на работе тоже бьют. И так, что работаем по 12 часов в сутки и никогда не слышим ласкового слова, кроме „прендзей“ да „язда“.[74]. Работаем мы на снарядных складах. Работа невыносимая, так что иногда некоторые из наших товарищей падают под натиском 6–7 пудовых ящиков со снарядами. Злоупотребления на каждом шагу. Но если кто-нибудь осмелится что-нибудь сказать на неправильные действия какого-нибудь капрала или сержанта, не говорю уже об офицерах, то его избивают сначала кулаками. А после того ещё и дадут от 15 до 25 розог. За побег или даже за подозрение к побегу бьют розгами от 25 до 35. Продовольствие полностью никогда не получаем, так что всегда ходим голодные. А они пьют вино на наши деньги, получаемые от продажи продуктов».

Когда уже после заключении мира наши представители стали проверять условия содержания заключённых, выяснилось, что били почти везде, почти все и за что угодно. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»… Вот причины избиений в форте Зегж (из доклада уполномоченного РУД[75] К. Лапина). Пленных били за то, что:

— заступился за товарища, сказав: «Пане, не вольно бить»;

— громко приветствовал товарищей в бараке;

— на работе сказал, что пора идти обедать;

— взял для подушки солому во дворе;

— не так глубоко, так хотел караульный, сажал свеклу;

— пятеро пленных не смогли тащить телегу, в которую их запрягли;

— вечером пошёл в уборную.

И это не говоря о многочисленных избиениях во время работы.

Резюме из того же доклада:

«О каком бы то ни было праве здесь не может быть и речи. Если из гуманных соображений человек имеет даже к животным известное отношение, то здесь пленный поставлен, безусловно, ниже животного. Над ним издевается всякий попавший навстречу пленному простой солдат, и пленный ежится, уже увидев его, и, проходя мимо его, т. к. он не уверен, что его не ударит проходящий с палкой в руках поляк (у всех солдат, несущих службу около пленных, имеются палки)…»

Если соблюдать конвенции, зачем вооружать палками лагерную охрану?

Во всём сборнике только три раза говорится, что офицеров из лагерной администрации привлекли к суду — и то одного не за издевательства над пленными, а за воровство, а двух других вообще непонятно за что. И уж можно быть точно уверенными: если бы у поляков имелись документы о привлечении к суду за халатность, повлёкшую массовую гибель пленных, или за жестокое с ними обращение, они бы их выложили.

Наконец, уже в 1921 году, польские власти, явно под нажимом советских, начали следствие против очередного коменданта лагеря в Стшалково поручика Малиновского. Узнав об этом, люди из лагеря, находившиеся в рабочей команде в Варшавской цитадели, несмотря на своё уязвимое положение, передали письмо с изложением показаний, которые они готовы были подтвердить под присягой и на суде. Там рассказывается о некоторых подвигах славного поручика на ниве садизма.

«Пленные в лагере были лишены всякой одежды, ходили в костюме Адама, счастливцами были некоторые, которые имели на пояснице кусок матраца; по распоряжению Малиновского каждый барак беспрерывно проветривался, на дворе голых держали по несколько часов для проверки или по какому-либо другому случаю. И это при сильном ветре и морозе до 10 градусов и более. В бараках дырявых и гнилых люди набиты были как сельди в бочке. Подстилки никакой, ни соломы, ни стружек. В баню гоняли пленных большими партиями, заставляя мёрзнуть голодных, забитых больных на дворе при всякой погоде, до и после бани. Такое обращение и антисанитарные условия были причиной смерти пленных красноармейцев. Никакие меры пор. Малиновским не принимались, наоборот, ему как садисту, испорченному нравственно, приятны были наши мучения голода, холода и болезни.

Кроме этого, пор. Малиновский ходил по лагерю в сопровождении нескольких капралов, имевших в руках жгуты-плётки из проволоки, и кто ему нравился, приказывал ложиться в канаву, и капралы били сколько было приказано, если битый стонал или просил пощады, пор. Малиновский вынимал револьвер и пристреливал… Если часовые (постерунки) застреливали пленных, пор. Малиновский давал в награду 3 папироски и 25 польских марок Неоднократно можно было наблюдать такие явления: группа во главе с пор. Малиновским влезала на пулемётные вышки и оттуда стреляла по беззащитным людям, загнанным, как стадо, за загородку… Никакие репрессии по отношению к пленным со стороны конвойной команды не устранялись, а поощрялись, некоторые часовые за удальство считали пускать пули в бараки, и днём и ночью прицеливались в том направлении, где спят пленные…»

В сборнике ни слова не говорится о том, чем закончился суд над поручиком. Скорее всего, ничем или почти ничем. Но, может быть, стоит посмотреть в списках расстрелянных в 1940 году эту фамилию. Если мы найдём там какого-нибудь капитана или полковника Малиновского, станет яснее, за что в СССР после сентября 1939 года расстреляли некоторое количество польских пленных (хотя не 4 тысячи и не в Катыни).

Польские власти поступили умнее, чем немецкие — они не оставили инструкций по массовому умерщвлению, хотя их лагеря ничуть не лучше немецких. У одних — орднунг, у других — бардак, а результаты одинаковые. Впрочем, если бы советские пленные находились в Польше не год, а четыре, как в Германии, вряд ли после войны имело бы смысл говорить об обмене пленными — разве что о возвращении поляков.

Но у Стшалково и Бухенвальда куда больше общего, чем можно подумать на первый взгляд. И там и там пленных делили на группы с разным обращением и разными условиями существования. Причём деление это проводилось по национальному признаку.

…Ещё в начале 1920 года, перед нападением на Россию, польское правительство отпустило по домам пленных армии ЗУНР. Однако после апреля 1920 года в лагерной статистике снова появляются украинцы. Откуда они взялись — ведь армия УНР сражалась на стороне Польши, а Украину защищала единая Красная Армия, а не объединённые войска РСФСР и УССР?

А тут дело в хитростях сортировки. Пленные разбивались на несколько категорий — что, в общем-то, оправдано. Но эти категории отличались по условиям содержания. А когда у одних эти условия плохо совместимы с выживанием, а у других вполне совместимы, то вопрос, по каким критериям проводится разделение, становится очень существенным.

Всех политически активных коммунистов отделяли, изолировали и содержали в наихудших условиях — это понятно. Правда, практика показывает, что там, где пленные сохраняют сплочённость и организованность, смертность всегда меньше — а уж чего-чего, а этих качеств у коммунистов было с избытком. А вот деление политически неактивной массы проводилось по национальному признаку. Отдельно выделяли поляков, мобилизованных на советской территории. Им создавали привилегированные условия и «разъясняли национальные интересы». Отдельно помещали выходцев с Правобережной Украины — с территории, на которой Пилсудский всё ещё собирался устроить свою марионеточную УНР. Им тоже «разъясняли национальные интересы» и агитировали за вступление в армию этого государства. Большевиками называли русских — один из наших уполномоченных по делам военнопленных так и пишет в своём отчёте: поляки никогда не употребляют слова «русский», только «большевик». Их тоже делили на несколько частей. Выходцев из Псковской, Витебской, Смоленской, Новгородской и Минской губерний, а также казаков предоставляли в распоряжение эмиссаров Булак-Балаховича, которые «разъясняли» и тоже агитировали. Кстати, самым мощным стимулом являлась не пропаганда, а то, что согласившимся создавали хорошие условия. Было ещё несколько малочисленных категорий: выходцы из Восточной Европы, из Прибалтики и скандинавских стран. Евреев тоже отделяли от остальных и, кроме того, делили на российских и польских.

Обращение с разными категориями пленных было разным. Хуже всех относились к коммунистам и евреям.

Из телеграммы председателя делегации на мирных переговорах с Польшей А. А. Иоффе в НКИД. 14 декабря 1920 г.

«В польских лагерях все военнопленные разбиты на 4 группы… Эти подразделения вызваны официальным польским распоряжением и всюду одинаковы, устанавливая следующие 4 категории. „Категория русских“. Это группа, поддающаяся белогвардейской агитации. Они живут в сносных условиях, в их распоряжении находятся школы, библиотеки, у них имеются кровати. Это переходная ступень на дороге в белогвардейские формации (не этих ли показывали британскому послу? — Авт.). Вторая группа: „поляки“, т. е. бывшие наши красноармейцы польской национальности. Они также в более хороших условиях. Часто они переливаются в польские национальные части. Третья категория: „большевики“, самая многочисленная — это красноармейцы, взятые в плен в Красной Армии и не подходящие ни под одну из других категорий. („Украинцев“ уже нет — по-видимому, с окончанием войны исчезла надобность в армии Петлюры. — Авт.) Четвёртая категория — это красноармейцы, о которых есть доказательство, что они коммунисты. Их положение самое тяжёлое. В то время как первые три категории имеют возможность двигаться в пределах лагеря, коммунисты заключены в отдельные бараки, окружённые отдельными проволочными заграждениями каждый, причём жители одного барака не имеют права сноситься с другим. Они содержатся в тюремном режиме, и только с трудом удалось добиться разрешения для них коротких прогулок два раза в день… В таком же режиме, как коммунистов, держат всех пленных красноармейцев евреев, содержа их в отдельных бараках. Их режим ухудшается вследствие культивируемого в Польше антисемитизма».

Из письма представителя Российского общества Красного Креста Ст. Семполовской в Польское общество Красного Креста. 6 декабря 1920 г.

«В лагерях в Стшалково, Тухоли, Домбе евреи и „коммунисты“ содержатся отдельно и лишены целого ряда прав, которыми пользуются другие категории пленных. Они содержатся в самых плохих помещениях, всегда в „землянках“, совершенно лишены подстилки из соломы, хуже всего одеты, почти разуты (в Тухоли евреи почти все были босыми 16/XI, когда как в других бараках преобладают обутые…)…Эти две группы сидят взаперти, т. е. почти без движения. Имеют прогулки по 10–20 минут[76]…

К этим двум группам самое плохое моральное отношение — больше всего жалоб на побои, плохое обращение… В Стшалково начальство просто заявило, что лучше всего было бы эти группы расстрелять, что этим группам предлагаемую мною помощь не передадут…

Из Доббе ко мне поступают также жалобы на третирование евреев — избиение евреев мужчин и женщин и нарушение норм приличия солдатами при купании евреек. В Стшалково „коммунисты“ жаловались также на приказ петь „Боже, царя храни“… также жаловались, что во время короткой прогулки офицеры командуют им по 50 раз лечь — встать… Офицер объяснил, что это „гимнастическое упражнение для лишённых возможности двигаться“…»

Из доклада вернувшихся из плена коммунистов П. Н. Рыжакова и В. Володина в ЦК РКП(б) и ВЦИК. 12 апреля 1921 г.

«Жизнь коммунистов… была особенно ужасной. Это один сплошной кошмар, пытка. Коммунистов избивали, гоняли работать и били, заставляли петь „Боже, царя храни“. Врывались солдаты ночью и устраивали инквизицию, вбегали с криком: „Вставай, збюрка“, и били каждого и всякого чем попало и как попало. Было время, когда коммунисты… не спали по неделям. И только по заключении мира и приезде разных польских комиссий эти зверства прекратились».

Ещё любопытный момент из быта лагеря в Стшалково.

«Большой ненормальностью в лагере является то, что комендантами бараков, секций и отделов назначены казаки, бывшие балаховцы и бредовцы[77] которые для того, чтобы выслужиться, жестоко издеваются над военнопленными-красноармейцами, избивают, заставляют бегать, работать, сажают под арест и т. д. На кухне, в разных складах, цейхгаузах то же… Характерен мой разговор с польским генералом в Барановичах (во время следования для обмена). К нам в казарму, в которой находилось около 50 человек, предназначенных в Россию, пришёл генерал, говорящий хорошо по-русски. Он спросил, как нам жилось в лагере… На одну из причин скверного житья указали на избиение, тогда он ответил: „Мы тут ни при чём, вас бьют свои же русские, казаки, это ваше дело“. Я ему сказал, что не следовало бы поощрять их в этом, что делает лагерная администрация».

Скажите честно — вам это ничего не напоминает? Как вы думаете, сходство польских и гитлеровских лагерей — это передача опыта или просто внутреннее сродство?

А вот случай и вовсе из ряда вон — поляки перепутали своих и чужих. Правда, это газетная статья с характерным заголовком: «Правда ли это?» — но всё же…

Статья из ежедневной газеты «Курьер новы». Не позднее 16 января 1920 г.

«Несколько дней тому назад через Варшаву проходил отряд латышей, насчитывавший несколько сот бывших солдат Красной Армии, насильно мобилизованных во время занятия Латвии советскими войсками. Эти солдаты во главе с офицерами добровольно перешли на польскую сторону, чтобы таким способом вернуться на родину.

Они очень доброжелательно были приняты польскими частями, а перед отправкой их в лагерь им выдали свидетельство, что они добровольно перешли к полякам.

Но по пути в лагерь начался систематический грабёж, с пленных снимали всё, иногда их оставляли в одном белье. Некоторые сумели спасти часть своих вещей, но и у них всё отобрали в лагере в Стшалково. Они остались почти без одежды и обуви, в лохмотьях и босиком.

Но всё это было ничем по сравнению с систематическим истязанием латышей. Началось с назначения 50 ударов розгой из колючей проволоки, причем им было заявлено, что латыши как „еврейские наймиты“ живьём из лагеря не выйдут. Более десяти пленных умерли из-за заражения крови. Затем в течение трёх дней пленных оставили без еды и запретили под угрозой смерти выходить за водой. Двух пленных, Лациса и Шкурина, расстреляли без всякой причины. Угроза, вероятно, была бы исполнена и никто из латышей не вышел бы из лагеря живым, если бы капитан Вагнер и поручик Малиновский не были отданы под суд. После приезда следственной комиссии положение несколько улучшилось, но многие умерли из-за болезней, холода и голода.

Сейчас, наконец, их отправили на родину. Отпустили их зимой в тех же лохмотьях, в которых они пребывали в лагере».

Может быть, упомянутые капитан и поручик являлись тайными агентами большевиков? Сколько человек пополнения получат красные латышские стрелки, когда эти парни вернутся домой — из числа их самих, а также тех, кто слушал их рассказы?

«Зона смерти»

В 1920 году положение с продовольствием улучшилось. Во всём остальном много лучше не стало. Лагерь за лагерем являют собой одну и ту же картину (только народу там теперь намного больше):

Домбе:

«Люди жаловались, что ночью невозможно спать от холода… Отапливаются бараки железными печками, однако их при осмотре ещё не было. Большинство без обуви — совсем босые. Одежда грязная и оборванная. Особенно нуждаются в верхней тёплой одежде. Кроватей и нар почти нет… Ни соломы, ни сена нет вовсе. Спят на земле или на досках… В баню ходят приблизительно раз в 2 месяца…

Нет белья, одежды; холод, голод и грязь, и всё это грозит громадной смертностью. Администрация не нашла возможным показать мне отхожие места, несмотря на мои неоднократные требования».

Стшалково:

«Состояние здоровья пленных ужасающее и гигиенические условия отвратительные. Большинство зданий — это землянки с продырявленными крышами, земляным полом… окна забиты досками вместо стёкол, и даже те окна, где есть стёкла, в большинстве не открываются… Многие бараки переполнены. Так, 19 октября с. г. барак для пленных коммунистов был так переполнен, что, входя в него посреди тумана, было вообще трудно что бы то ни было рассмотреть. Пленные были скучены настолько, что не могли лежать, а принуждены были стоять, облокотившись один на другого…»

Дальше про одежду и обувь — к чему повторять? Этим пленным, впрочем, повезло — им выдали одежду, закупленную польскими властями после английских солдат — тоже лохмотья, но хоть что-то…

«Грязь царствует повсюду. Белья для смены почти нет ни у кого, многие пленные жаловались, что они не меняли бельё в течение 3-х месяцев. Мытьё происходит в общей прачечной без мыла, в холодной воде, вода из кранов еле-еле течёт… Каждый день пленные моются холодной водой у колодца. Какой это будет ужас зимой».

Вот буквально крик командира укрепрайона Модлин — по-видимому, просто порядочного человека, ибо что ему до лагерей?

«Докладываю господину генералу, что среди пленных, дислоцированных в укрепрайоне Модлин, свирепствует эпидемия желудочных заболеваний („холерина“[78]). В настоящее время в госпитале 900 желудочных больных, из числа которых почти десять процентов смертельных случаев… Главные причины заболевания — поедание пленными различных сырых очисток и полное отсутствие обуви и одежды. Прошу о безотлагательных распоряжениях для спасения остальных».

Тогда, 28 октября, начальник укрепрайона ещё не знал, что это была не холерина. Но уже в начале ноября стало ясно, что к прежним болезням пленных — тифу и дизентерии — прибавилась ещё и холера. Вскоре она появилась и в 40-тысячном лагере в Стшалково. Болезнь начала перекидываться на местное население, которому пришлось расплачиваться за нечеловеческие условия содержания пленных.

Мы совершенно не трогали ещё один лагерь — Тухоль, «зону смерти». Ближайшей зимой здесь погибнет, по разным данным, 2–22 тысячи человек. В ноябре в Польше появились наши уполномоченные по делам военнопленных. Вот один из отчётов, о концентрационном пункте для раненых в Тухоле, которых к тому времени было там 1700 человек.

«Большинство это раненные в конечности, многие с ампутированными ногами, многие с поломанными или раздробленными костями. Больные и раненые там находятся с августа с. г. Больничные здания представляют собой громадные бараки, в большинстве случаев железные вроде ангаров. Все здания очень ветхие и испорченные, в стенах дыры, через которые можно просунуть руку. Каждый барак разделяется на две большие палаты, отапливаемые кирпичными или железными печками для торфа. Холод обыкновенно ужасный. Говорят, что во время ночных морозов стены покрываются льдом. Больные лежат на ужасных кроватях, многие — на совсем поломанных и очень маленьких. Все на грязных матрацах без постельного белья, только 1/4 часть имеет какие-то одеяла, покрыты все грязными тряпками или одеялом из бумаги… Подушек нет вовсе. Все жалуются на холод, который не только не даёт возможности залечить раны, но причиняет, по мнению врачей, большие страдания раненым… Мыла нет, так что больных моют мылом раз в неделю, иногда раз в две недели. Некоторые больные были совсем без рубашек, многие указывали на чёрное от грязи бельё, т. к. не меняли его с августа месяца.

Врачебного персонала очень мало, даже сестёр… Медицинский персонал жалуется на полное отсутствие перевязочных средств, особенно бинтов и ваты».

…Начальство спохватилось лишь 22 ноября, осознав, что зимы население лагерей попросту не переживёт — а ведь война закончилась, и скоро придётся отчитываться за пленных. Совещание в верхах приняло решение: быстро подготовить лагеря к зиме, передать 15–20 тысяч комплектов обуви и шинелей, выделить диетические пайки истощенным пленным и пр.

Как вы думаете, решение было исполнено? Правильно! 6 декабря военный министр Польши Соснковский пишет:

«К сожалению, фактическое состояние свидетельствует, что мои прежние приказы в этой области столкнулись с неумением и непониманием соответствующих исполнительных органов».

Прежние… А этот и последующие?

И ужас зимой наступил. Много писали про Тухоль, но вот что творилось в Стшалково.

Из доклада комитета РКП(б) в лагере № 1 в Стшалково. 23 апреля 1921 г.

«В последнюю эпидемию тифа и холеры в Стржалковском лагере умирало до 300 человек в день, конечно, безо всякой помощи, потому что даже хоронить их не успевали… Борьба с холерой сводится к нулю… Больных кладут по двое на кровать, происходит обмен болезнями. Из-за отсутствия мест больных выписывают на следующий день после падения температуры. Новые приступы — и результат: в мертвецкой до потолка трупов и горы вокруг неё. Трупы лежат по 7–8 дней, объедаемые крысами, а порядковый номер списка погребения перевалил на 12-ю тысячу. Тогда как за всё время германской войны он достиг только 500… По имеющимся данным, такие же результаты дала эпидемия в лаг. Тухоль…»

А вот какой-то совсем небольшой лагерь в Пулаве.

Из доклада председателя РУД Е. Я. Аболтина и уполномоченного РУД К. Лапина. 2 мая 1921 г.

«Что в прошлом, т. е. до заключения мира с Польшей, жизнь наших военнопленных в польских лагерях была один сплошной кошмар, станет ясно каждому; полчаса побеседовавшему с военнопленными. Сам начальник пункта не отрицает этого, указывая, что его предшественник (какой-то майор) был чрезвычайно жестокий человек и ничего не предпринимал для улучшения жизни военнопленных.

Во время пребывания этого майора в должности начальника пункта развилась эпидемия сыпного тифа, причём смертность достигла самой невероятной цифры — 30–40 %.

По сведениям начальника пункта, с 4 октября 1920 года по 1 апреля умерло 540 человек, т. е. приблизительно 1/3 всего наличного состава лагеря. По сведениям же военнопленных, в течение всего этого срока умерло не меньше 900 чел., зарытых на левом берегу Вислы (по 30–40 человек голыми вместе) в ямах. Для пресечения эпидемии майором ничего не предпринималось, и в конце концов этот палач сам пал жертвой этой же эпидемии…»

Маленький нюанс: с началом репатриации в Пулаве был устроен приёмно-пропускной пункт, где собирали пленных и формировали эшелоны.

Так вот: там же проводили и санобработку. Санобработка по прибытии с фронта в лагерь — дело обычное, но чтобы обрабатывали тех, кого отправляют из лагеря домой…

Вообще-то это неправильно — употреблять в исторических работах слово «верить». Но всё же: прочитав всё это, вы верите, что в польском плену погибло только 16 тысяч красноармейцев?

В декабре 1920-го началась передача пленных советским властям. Производилась она весьма цинично. Поляки даже не пытались скрыть перед «этими москалями» состояние пленных, их просто вышвыривали в сторону России.

Из докладной записки зам. Председателя Белорусской комиссии по эвакуации населения С. Кагана. 15 декабря 1920 г.

«Сообщаю, что 10/XII с. г. во исполнение постановления согласительной комиссии об обмене 18 польских военнопленных на 36 военнопленных красноармейцев, я выехал в м. Столбцы… Красноармейцы прибыли чрезвычайно изнурённые и истощённые, в лохмотьях, и один даже без всякой обуви. Жаловались на дурное питание и обращение; вагон был совершенно не приспособлен к перевозке и даже не был очищен от свежего конского навоза, который лежал слоем в 1/4 аршина… По прибытии в Минск и по осмотре врачом 30 красноармейцев были отправлены в изоляторы Белкомэвака, а остальные — в общежитие».

Естественно, для репатриации выбирали пленных, которые считались здоровыми. Тем не менее из 36 человек 30 были отправлены в больницу. Кстати, как вы полагаете, конский навоз — это неопрятность или сознательное оскорбление?

В дальнейшем отправляемых на родину как-то одевали, но весьма своеобразно: для того чтобы одеть отъезжающих, отбирали последнее у тех, кто остаётся. Какой был в этом смысл? Самый прямой: к тому времени начала поступать гуманитарная помощь, да и РУД покупала одежду для пленных, так что были неплохие шансы, что к тому времени, когда начнут отправлять последние эшелоны, польской стороне тратиться на одежду уже не придётся.

В марте поляки ещё раз показали себя. Казалось бы, договор подписан, надо выполнять. Но вот смотрите, что произошло.

Из доклада вернувшихся из плена коммунистов 77. 77. Рыжакова и В. Володина в ЦК РКП(б) и ВЦИК. 12 апреля 1921 г.

«В пятницу 4 марта сержант 1-го отделения Яворский пришёл к нам, коммунистам, в бараки и официально объявил, что в воскресенье, 6 марта, все коммунисты отправляются на родину. 5 марта нас водили в баню и начали выдавать обмундирование… Вдруг приходит поручик и заявляет, что пришло распоряжение из Варшавы от Министерства военных дел — оставить коммунистов до особого распоряжения. В это время стало известно о Кронштадтском мятеже. И коммунисты были задержаны (наше мнение) в связи с этим событием. Нам известно, что красноармейцам в лагере говорили агенты Савинкова — Балаховича, указывая на наши бараки: „Советская власть в России пала, за все наши муки ответят своими головами вот эти два барака коммунистов“. Мы подозреваем, что они намеревались учинить неслыханное зверство».

Вот интересно: если бы кронштадтское восстание не было так быстро разгромлено, стал бы Пилсудский соблюдать перемирие или начал бы второй акт завоевания «восьми воеводств»?

Коммунисты лагеря Стшалково сориентировались быстро. Они объявили голодовку — и администрация, по-видимому, попросту перепугавшись, всё же отправила их домой. Тем более что мятеж к тому времени был подавлен, и стало ясно, что польскому правительству придётся сосуществовать с Советской Россией ещё неопределённое время.

Впрочем, послабление было временное. Как отмечено в протоколе 11-го заседания российско-украинско-польской смешанной комиссии по репатриации от 28 июля,

«…польское командование лагерей как будто бы в отместку после первого приезда нашей делегации резко усилило свои репрессии. Получивши выговор центральной власти за свои послабления, допущенные ими в майских постановлениях с нашими уполномоченными, командование лагерей стремится сторицей исправить свою ошибку и свою оплошность, выместив это на положении военнопленных».

Как видим, не все приказы польского руководства не исполнялись. Некоторые исполнялись весьма охотно. А РУД нисколько не сомневалась в преднамеренности зверств в лагерях.

«Красноармейцев бьют и истязают по всякому поводу и без всякого повода. Красноармейцев калечат, когда они не отдают свою последнюю рубашку; которую хотя надеть на отправляемых в Россию. Его избивают и истязают, когда он ночью не по всем правилам вытянулся в струнку; его просто истязают ночью польские солдаты ради потехи и удали, его избивает и глумится над ним всякий „балаховец“ который при подписании мира с Россией имеет возможность свободно ходить по всему лагерю и при помощи своих кулаков показывать свою лояльность Советской России».

…Всё это ни в коей мере не преувеличение, а честная выжимка из толстенного сборника, составленного в основном из документов, предоставленных польской стороной. Кстати, данные польских проверок, в общем-то, не противоречат советским. В том, что касается общей картины, они совпадают, просто поляки (поскольку инспекции проводили в основном врачи) больше внимания обращают на условия жизни и санитарное состояние лагерей, а наши — ещё и на обращение. И в качестве резюме для тех, кто все жё добрался до конца этой безысходной, тягостной главы — выдержка из доклада Е. Я. Аболтина, председателя российско-украинской делегации, написанного уже после окончания обмена, в феврале 1922 года.

«Может быть, ввиду исторической ненависти поляков к русским или по другим и экономическим, и политическим причинам, военнопленные в Польше не рассматривались поляками как обезоруженные солдаты противника, а как бесправные рабы. Жили военнопленные в построенных германцами старых деревянных бараках. Пища выдавалась негодная для потребления и ниже всякого прожиточного минимума. При попадании в плен с военнопленного снимали всё годное к носке обмундирование, и военнопленный оставался очень часто в одном лишь нижнем белье, в каковом и жил за лагерной проволокой…

Содержа пленных в нижнем белье, поляки обращались с ними не как с людьми равной расы, а как с рабами. Избиения в/пленных практиковались на каждом шагу. В протоколе 9-го заседания Смешанной комиссии от 8. VII.21 г. сказано: „Избиения красноармейцев, имеющие характер эпидемии, до сего времени не прекращаются“.

В том же протоколе дальше говорится, что военнопленные не могут быть обращены на работы, унижающие человеческое достоинство, как-то: запряжка в телеги, плуги, бороны. В протоколе, составленном в лагере Стржалково 4 мая 1921 г., который подписан и представителями Польправительства, говорится: „Предлагается не заставлять в/пленных возить на себе бочки с нечистотами. Устранить это увеличением конского состава“.

Смертность пленных при вышеуказанных условиях была ужасна. Сколько умерло в Польше наших военнопленных, установить нельзя, так как поляки никакого счёта умершим в 1920 г. не вели…

В лагерях помещалась половина в/пленных, другая же половина находилась на работах, но и находящиеся в рабочих дружинах не были в лучшем положении. Истощённых и полуодетых, несмотря на погоду и время года, гоняли на самые разнообразные и непосильные работы. Плата за работу полагалась по приказу 18 марок в месяц, но в большинстве случаев её не платили. Рабочее время было неограниченно[79]».

Ну и напоследок совершенно прелестная подробность. Польское правительство, эксплуатируя пленных как рабов, попыталось ещё и предъявить РСФСР счёт за их содержание. Но тут уже не вышло. Наши представители опросили пленных и подсчитали, что всего польской стороной на их содержание было потрачено около 1,5 млрд польских марок, а наработали наши пленные в Польше на 6 млрд. марок. После чего поляки полностью потеряли интерес к взаиморасчетам[80].

Итак, на родину в 1921 году вернулось 76 тысяч пленных. Не все из них дожили до 1939 года, но многие дожили. И как вы думаете, сколько из них, узнав о том, что нашими войсками взято 180 тысяч польских пленных, тут же уселись писать заявления в НКВД, вспоминая имена своих палачей в надежде, что кто-то из них всё же достался нашим?

Доктор исторических наук Николай Антипенко был во время войны заместителем командующего 1-го Белорусского фронта по тылу. Впоследствии он рассказывал своему ученику Александру Колеснику:

«Когда советские войска в 1944 году вошли в Польшу, то 18 бойцов, которые когда-то были в польских лагерях, просто пришли в ярость и из чувства мести рвались в те места, где их когда-то содержали. Они, кстати, узнали там и некоторых представителей администрации, которые тогда были живы. Пришлось силой их утихомиривать, чтобы их чувство мести не выплеснулось в расправу над поляками. Польское руководство тогда клятвенно заверило, что будут поимённо восстанавливать списки всех погибших красноармейцев. Будут установлены памятники, будет установлен храм, в котором воздадут все необходимые покаяния…»[81]

Однако, ждём до сих пор…

Глава 10

Тайная война

Итак, война закончилась. Польскому правительству волей-неволей пришлось смириться с тем, что Второй Речи Посполитой не получилось, а на востоке существуют три «большевистские» государства, в 1922 году объединившиеся в одно — СССР. Как относилась к этим государствам польская верхушка, одержимая комплексом «восьми воеводств» — надо ли говорить? А поскольку во главе страны стояли в основном выходцы из шляхты, то к традиционной для поляков ненависти к «москалям» прибавилась ещё и ненависть к большевикам, отменившим частную собственность, национализировавшим землю, банки, заводы и низведшим «белую кость» до положения «чёрной» — как такое стерпеть?

Позиция эта была и безнаказанна, и удобна: «крестовый поход против большевизма» в глазах мирового сообщества оправдывал войну, скрадывая тот факт, что велась она за приобретение земель, прав на которые Польша не имела. Освободитель мира от большевизма может рассчитывать на приз, кто бы спорил…

В самой Польше тоже произошли некоторые перемены. Ещё в январе 1919 года Пилсудский и Польский национальный комитет договорились о создании коалиционного правительства. Председатель ПИК Дмовский и Пилсудский, старые политические враги, объединиться могли бы разве что на каторге, скованные одной цепью — но Падеревский, человек более спокойный, вошёл в правительство, став премьер-министром. Это назначение добавило экзотики в европейскую политическую жизнь (до сих пор таких чудес, как премьер-музыкант, в ней не водилось) — но позволило ликвидировать «двухголовость» польского государства. Единоличным правителем, «начальником государства», стал Пилсудский. Всё бы ничего, если бы не его идея «Междуморья», едва не приведшая к гибели новорождённого польского государства — ведь разгром Тухачевского под Варшавой был вероятен, но не предопределён. Сами поляки называли его «чудом на Висле».

Впрочем, и после подписания мирного договора Пилсудский продолжал нарываться на неприятности, поскольку в 1921 году Польша, хоть и завуалированно, продолжала военные действия против восточных соседей. Она по-прежнему являлась копьём, зажатым отнюдь не в польской руке. Однако нам в данном случае интересно не само любимое оружие рыцарей, а его наконечник — ведь после войны резали и грабили в советских приграничных районах, хоть и на польские деньги и с польской территории, отнюдь не поляки. После заключения мира пан Пилсудский ввёл в игру силы, которые во время войны, двигаясь в обозе польской армии, самостоятельного значения не имели. Теперь пришёл их черёд.

Союзнички

Отбросов нет — есть кадры.

Народная мудрость

Как мы уже писали, Пилсудский пошёл на восток не в одиночку, а в компании с «национальными силами». В принципе, когда надо оправдать вторжение «защитой интересов угнетаемого народа», в качестве представителя этого самого народа годится кто угодно, даже откровенная мразь — но всё же многие государства стараются блюсти приличия, чтобы не насажать на репутацию совсем уж несмываемых пятен. Однако здесь не тот случай…

Самым приличным из союзников Пилсудского являлся бывший гетман Украины Симон Петлюра, собравший для этого похода небольшую армию. Правда, Петлюру с Украины незадолго до того выгнали, да и обращение за помощью к старым врагам популярности ему не прибавило — но сам он громко величал себя гетманом, своих приближённых — правительством УНР, а ничего другого от него и не требовалось.

По состоянию на 25 апреля 1920 года «армия УНР» насчитывала 3800 человек. В целом же по ходу кампании численность петлюровского войска, которое, в зависимости от военных успехов, то разбегалось, то снова собиралось, «гуляла» в пределах до 20 тысяч человек. Для символа — достаточно, для реальных боевых действий против окрепшей и нарастившей к тому времени боеспособность РККА — безнадёжно мало.

Впрочем, Петлюра и сам не скрывал, что намерен прийти на Украину на польских штыках — да и глупо было отрицать очевидное. Правда, обещания пана Пилсудского насчёт «украинского» правления оказались фикцией — назначенные гетманом комиссары являлись фигурами чисто декоративными, вся власть на местах принадлежала польским военным властям. Может быть, потом сдали бы власть? Может быть… а как же «Вторая Речь Посполитая?»

Но и Петлюра обманул Пилсудского — обещанное им всенародное восстание, которое должно было разразиться, едва польская армия вступит на украинскую территорию, не состоялось. Точнее, «повстанцев»-то хватало: общее количество членов разного рода банд приближалось к 50 тысячам человек, но они предпочитали грабить, а не воевать с красными.

К осени 1920 года, когда поляков погнали, численность «армии УНР» упала до шести тысяч человек. Правда, после разгрома Тухачевского Петлюра воспрял было духом и издал приказ о всеобщем восстании — однако Украина опять не откликнулась на призыв, а вскоре и Пилсудский заключил мир с большевиками, оставив гетмана наедине с РККА.

11 ноября, уже после подписания предварительного советско-польского мирного договора, петлюровцы начали своё последнее безнадёжное наступление. На то, чтобы разгромить «армию УНР», красным потребовалась неделя. 21 ноября последний её отряд покинул Украину. (На шесть дней раньше — 15 ноября — последний пароход с остатками армии Врангеля отвалил от берегов Крыма). Петлюра умолял Пилсудского сохранить армию — пригодится ещё! — однако его люди были разоружены и интернированы. Их швырнули в те же лагеря, что и пленных красноармейцев, разве что не раздели да рационы установили чуть повыше (и всё же не дотягивавшие до рационов польской армии). Но всё равно ближайшей зимой более двух тысяч из 24 тысяч интернированных умрет от охвативших лагеря эпидемий.

Ещё один союзник Пилсудского в действиях на территории Советской Украины репутацию имел куда более мутную — зато был с польским правителем одного революционного поля ягода. Борис Савинков родился в 1879 году, вырос в Варшаве, в начале века стал членом боевой организации эсеров, террористом. В 1906 году арестован в Севастополе и приговорён к смертной казни, но сумел бежать в Румынию, откуда перебрался в Париж. Там вроде бы занимался литературной деятельностью. С началом Первой мировой войны вступил во французскую армию, весной 1917 года вернулся в Россию.

После Октября Савинков снова занялся конспиративной работой. В феврале-марте 1918 года он создаёт тайную офицерскую организацию «Союз защиты родины и свободы», которая летом того же года устраивает серию восстаний. От всей этой истории за версту несёт Антантой — известно, что англичане и французы финансировали «Союз», а разворачивавшаяся одновременно с эсеровской провокацией и увязанная с ней спецоперация получила название «заговора послов». После провала и этой авантюры Савинков какое-то время перемещался по России, а в 1919 году добрался до Европы, пытаясь найти спонсора для очередного «похода на большевиков».

Этот в высшей степени смутный персонаж и стал ещё одним союзником Пилсудского в походе на Украину — в январе 1920 года последний приглашает Савинкова в Варшаву. Под видом благотворительной организации, призванной оказывать помощь интернированным в Польше русским военным, Савинков создаёт в польской столице Русский политический комитет и принимается полным ходом вербовать из военнопленных и интернированных «русскую армию». Министерство военных дел Польши учреждает в Бресте специальное представительство, которое должно заниматься созданием этой «армии», её эмиссары получают карт-бланш на работу в лагерях военнопленных. Финансирует мероприятие не только Польша, но и Франция, план операций согласовывается с польским руководством (которое имеет французских советников). Командиром «армии» становится генерал Перемыкин.

Считается, что Пилсудский был настроен против белой армии, выступавшей за «единую и неделимую Россию». Однако это не мешало ему координировать свои действия и с белым движением. В 1920 году в Варшаве появляются русские дипломатические миссии: одна от совета белых послов в Париже, другая, военная, — от генерала Врангеля. В Крыму у Врангеля тоже сидит польская миссия.

«Русская армия» надежд не оправдала. Она очень долго формировалась, так что успела поучаствовать лишь в петлюровском походе октября 1920 года, где была быстро и бесславно разгромлена.

Однако самый колоритный персонаж предоставила полякам Белоруссия. В феврале 1920 года Пилсудский принял предложение руководителя военно-дипломатической миссии Рады БНР в Латвии и Эстонии о переводе на белорусский участок фронта Отдельного (белорусского) отряда Станислава Булак-Балаховича. Это был не просто бандит, но уже совершенно патологический тип, садист, известный, по выражению русского журналиста Львова, «нечеловеческим пристрастием к повешениям» и зоологическим антисемитизмом. К 1919 году он успел побывать в царской армии, у красных, белых, эстонцев. Везде его служба протекала одинаково: начиналась интригами против вышестоящего начальства, продолжалась растратами и, если обстановка позволяла, грабежами и убийствами, и заканчивалась арестом, после чего атаман оперативно менял хозяина. В декабре 1920 года в тифлисской газете «Понедельник» было опубликовано интервью с бывшим министром юстиции северо-западного (белого) правительства Е. П. Кедриным, который говорил про Балаховича:

«Я хорошо знаю этого авантюриста. У меня в руках был ордер об аресте его, но он ускользнул, и удалось арестовать только его ближайшего соучастника, Николая Энгельгардта. Они вместе занимались грабежом и обирательством богатых людей, предъявляя им обвинения в большевизме, под угрозой немедленной виселицы… неуплативших вешали, чтобы напугать других купцов и промышленников, причём вешателем являлся генерал Балахович лично. Вешать и расстреливать людей — это занятие он считал не только своей специальностью, но и „отдыхом“, и этому „отдыху“ не скрывая своего удовольствия, он предавался обычно после обеда…»[82]

К 1920 году он сколотил целое соединение — надо сказать, достаточно боеспособное, но состоявшее из таких отморозков, какие и в Гражданскую были редкостью. Расследовавший жалобы на действия балаховцев польский военный прокурор полковник Лисовский писал:

«…Армия Балаховича представляет собой банду разбойников, которая переправляет награбленное золото. Чтобы занять какой-нибудь город, посылается армия, солдаты которой грабят и убивают. И лишь только после многочисленных погромов, два дня спустя, приезжает Балахович со своим штабом. После грабежа начинаются пьянки… Что касается Балаховича, он позволяет грабить, иначе они отказались бы продвигаться вперёд… Каждый офицер, вступающий в армию Балаховича, обливает себя грязью, которую ничем нельзя смыть…»

Если уж такое пишет польский прокурор (а польская армия по отношению к мирному населению зарекомендовала себя наихудшим образом) — то трудно даже представить, каков был этот «освободитель».

Однако, согласно приведённой в эпиграфе народной мудрости, пригодился и Балахович. В начале 1920 года он начал формирование в Белоруссии «партизанских отрядов» для участия в советско-польской войне — естественно, на польские деньги — и в августе объявил себя командиром «партизанской дивизии». Военные подвиги «орлов батьки Балаховича» неизвестны, зато его хлопцы блистали на ниве грабежей и погромов беззащитных мирных жителей.

Вот некоторые особенности его освободительной миссии:

«В 5 час. вечера балаховцы вступили в Мозырь. Крестьянское население радостно встретило балаховцев, но евреи попрятались по квартирам. Сейчас же начался погром с массовыми изнасилованиями, избиениями, издевательствами и убийствами. Офицеры участвовали в погроме наравне с солдатами…

…Насилию подвергались девочки от 12 лет, женщины 80 лет, женщины с 8-месячной беременностью… причём насилия совершались от 15 до 20 раз… В деревне Инево, на границе Пинского и Ковельского уездов, добровольцы ограбили еврея, затем обмотали его колючей проволокой и катали по земле. Растёрзанного и окровавленного, его размотали и медленно жгли на огне; во время пыток еврей сошёл сума и был пристрелен. В ряде деревень произведены подобные же зверства с утонченным разнообразием приёмов.

В городе Камень-Каширске все еврейские квартиры были разграблены. Всякого еврея, показавшегося на улице, убивали. С целью убийства возможно большего количества евреев балаховцы подожгли дома. Выбегавших расстреливали. 12 девушек подвергнуты пыткам. Полковник Царский спокойно присутствовал при этом. Известен случай изнасилования одной девушки 34 солдатами. Изнасилована также 60-летняя старуха. После изнасилования её облили керосином и подожгли…

…При этом, в ответ на обоснованную критику польских военных и союзников-эсеров, прямо обвинявших Балаховича в антисемитизме, тот не придумал ничего лучше, как издать приказ о формировании в составе своей армии „добровольческого еврейского батальона“, для которого даже была установлена особая форма. Командовать этим батальоном стал служивший у Балаховича прапорщик Цейтлин, в батальоне кроме него состояло ещё три еврея — больше желающих служить в славной армии Балаховича, видимо, просто не нашлось[83]».

По данным израильского института «Яд Вашем», четверть евреев, уничтоженных в погромах во время Гражданской войны, числится за Балаховичем. Впрочем, не лучше он относился и к соотечественникам, заподозренным в «большевизме» или просто зажиточным, у которых было что взять.

… После перемирия, заключённого между Польшей и РСФСР в октябре 1920 года, Балахович, вроде как самостоятельно, но с ведома польского Генштаба и на его деньги, перешёл демаркационную линию и начал собственный «освободительный поход». 12 ноября 1920 года он провозгласил воссоздание БНР и даже успел выпустить почтовые марки (отпечатанные загодя в Польше), но через неделю его войско постигла судьба петлюровского.

Таковы три основных контингента «национальных» сил, наступавших совместно с польской армией: от полубандитов-петлюровцев до совершенно феноменальной мрази, какой являлось воинство Балаховича. Где-то посередине этого спектра находилось ещё несколько полуотрядов-полубанд тогдашних «полевых командиров», с погонами и без оных.

После быстрого и бесславного провала войны «национальных сил» против РККА осенью 1920 года они были разоружены и интернированы. Почему разоружены — понятно, это являлось одним из условий мирного договора. Почему Пилсудский пошёл на такой некрасивый шаг, как интернирование бывших союзников? Самый вероятный ответ: ему хватало криминального элемента и без мающихся от безделья двадцати тысяч бандитов. Содержались они в лагерях, но «по первому разряду», зачастую выполняя роль помощников лагерной администрации.

Существует один интереснейший документ — предписание главы французской военной миссии в Польше генерала А. Нисселя офицерам — уполномоченным миссии. Касается оно отношения к интернированным бойцам «национальных» сил. Предписание датировано 30 ноября 1920 года.

«Прошу Вас связаться с польскими командующими (округов) и добиться у них разрешения на посещение русских и украинских офицеров и солдат, пребывающих в вашем районе. Будете держать меня в курсе их материального и морального состояния и, со своей стороны, засвидетельствуете им тот интерес, который Французская военная миссия проявляет к их судьбе. Было бы желательно, чтобы вы поощряли командный состав к продолжению изучения военного дела и повышению тактических знаний; в частности, надо добиться от польских властей разрешения на посещение лекций и инструктажа, который проводят французские офицеры в данных округах»[84].

Интересно, почему французы так пекутся о боевой подготовке «национальных» частей? Что им до «тактических знаний» савинковцев и балаховцев?

Чужими руками

Казалось бы, теперь, после окончания войны, интерес польского правительства к «национальным силам» должен бы погаснуть. Однако ничуть не бывало! Формально инициатива дальнейших действий принадлежала Петлюре, Савинкову и их «полевым командирам», однако всю без исключения материальную базу предоставляли поляки — от пайков и бараков в лагерях до вооружения и снаряжения. А вот кому принадлежал план дальнейших действий… О, тут всё гораздо интереснее. Французы ведь не зря пеклись о боевой подготовке интернированных бандитов.

Из справки Полевого штаба РВСР. Декабрь 1920 г.

«Отношения между Русским комитетом и польскими официальными кругами весьма дружественны и близки… Между Савинковым и Пилсудским отношения очень близкие. Савинков весьма часто бывал у Пилсудского: при их свиданиях обыкновенно присутствовал французский представитель. До сих пор польское правительство оказывает всемерную поддержку вооружённым силам Русского комитета через военный отдел последнего, выдавая для них из своих складов обмундирование, амуницию и т. д.».

Судя по этому докладу, деятельность, которая будет описана ниже (впрочем, как и саму советско-польскую войну) следует считать не польским, а польско-французским проектом.

Потерпев поражение на ниве открытой интервенции, французы не отказались от мысли «приватизации» России.

Париж кровно был заинтересован в сильной Польше, которая, с одной стороны, будет создавать постоянную угрозу Германии, вечному врагу Франции, а с другой — отделять Советскую Россию от Европы, и в первую очередь от Германии, с которой у неё уже завязались дружеские отношения. Соответственно, чем сильнее Польша, тем большую угрозу она представляет и для немцев, и для советских. А если проект увенчается успехом и удастся отхватить хорошие трофеи — то будут основания и поучаствовать в делёжке.

Шансы на усиление Польши имелись — и, казалось, неплохие. Россия после Гражданской войны не вернулась в прежнее «единое и неделимое» состояние, к западу от РСФСР существовали два слабосильных самостоятельных государства — Украина и Белоруссия, которые хоть и находились в союзе с РСФСР, но являлись куда более уязвимыми. А уж после краха большевистской власти, который предполагался в самом ближайшем будущем, они и вовсе должны были лечь беззащитными под ноги любому завоевателю с десятком дивизий. Вот о чём забыли сегодня — что во всех политических планах того времени первым номером стояло падение большевистской власти, которое вот-вот должно произойти. В декабре 1920 года Советская Россия была охвачена колоссальными крестьянскими восстаниями, и такой прогноз казался более чем реальным: начинается восстание, входит «русская армия», к которой радостно присоединяются повстанцы, и от удара этой силы рушится ненавистная власть…

Из справки Полевого штаба РВСР. Декабрь 1920 г.

«План Савинкова сводится к нижеследующему:

Формируется новая русская армия. Основным кадром её служат армии Петлюры, Белоруссии и Балаховича. Этот кадр пополняется пленными красноармейцами, главным образом из находящихся в Польше, каких предполагается завербовать до 40 000. Основной кадр исчисляют в 25 000 человек. Кроме того, из армии Врангеля должны просочиться через Балканы добровольцы; полагают, что их будет много, что армия Врангеля как отдельная армия больше существовать не будет. До весны, таким образом, Савинков предполагает сформировать армию численностью до 100 тысяч человек.

Савинков возлагает надежды на возобновление военных действий весной между Польшей и Советской Россией, по инициативе последней. В таком случае русская армия выступает с национальными лозунгами одновременно с польской армией под общим руководством последней, но формально самостоятельно. Военные действия подготавливаются долженствующими вспыхнуть в прифронтовой полосе крестьянскими восстаниями и крупными террористическими актами по отношению к видным советским деятелям. Пользуясь создавшимся таким путём тревожным наступлением (а по мнению Савинкова, даже паникой), сначала выступают в виде партизанских отрядов части Балаховича, а за ним трогается в наступление регулярная армия»[85].

Оно, конечно, Савинков — прожектер первоклассный. Стотысячная армия, надо же! Не говоря уж о том, что её нужно собрать — а даже умирающие в лагерях красноармейцы совершенно не рвались в савинковское войско, а если и вступали в него, то всё больше с твёрдым намерением при первой же возможности перебежать к красным… Но кто будет финансировать такую громаду? Савинков считал, что поддержка Франции обеспечена — но едва ли расчётливые французы стали бы содержать эту махину, не получив ничего взамен. Не говоря уже о Пилсудском — надо быть полностью сумасшедшим, чтобы разместить на своей территории сто тысяч вооружённых людей, половина которых является откровенными бандитами, а вторая половина, натерпевшись всякого в плену, люто ненавидит поляков.

Однако при существенной (раз этак в двадцать) поправке в количестве «новая русская армия» всё же формировалась. Идея «Междуморья» была отложена, но не похоронена, да и лидеры «национальных сил» рвались драться с «советами», и с их настроениями приходилось считаться.

…Уже в декабре 1920 года неугомонный Петлюра начал готовить новый поход на Украину. На польские штыки он ввиду намечающегося мирного договора больше не надеялся, а с завидным национальным упрямством твердил о всеукраинском восстании, несмотря на то, что оно уже два раза не состоялось. Но теперь пылали Тамбов, Тюмень, Западная Сибирь, и казалось, вот-вот запылает вся Советская Россия.

Гетман создал так называемый повстанческий отдел при «Генштабе УНР», преобразованный в январе 1921-го в партизанско-повстанческий штаб при главном атамане, и направил на Украину эмиссаров, которые организовали там центральный и региональные повстанческие комитеты и занялись созданием подпольной сети.

Советская сторона слала ноту за нотой, требуя выслать из Польши Петлюру и его людей. Поляки эти требования игнорировали, зато в планах гетмана участвовали весьма активно. Ещё зимой они пообещали организовать и вооружить ударную группу «украинской армии» в составе двух тысяч человек. Весной польский Генштаб помог подготовить план операций по захвату Каменец-Подольска и наступлению на север Правобережной Украины. Чекисты перехватили курьеров и разгромили несколько групп в приграничье, сорвав эти великие планы, после чего операцию решили отложить до более удобных времён.

18 марта был подписан Рижский мирный договор, одна из статей которого прямо запрещала сторонам привечать на своей территории вооружённые формирования, враждебные другой стороне. Но это нисколько не помешало Пилсудскому вместе с Петлюрой в апреле — мае 1921 года совершить объезд лагерей украинских войск и поднять планку, пообещав вооружить уже пять тысяч бойцов. Одновременно, в апреле 1921 года, «партизанский штаб» был перебазирован из Тарнова во Львов и прикомандирован ко второму отделу польского Генштаба (то есть к разведке).

Ссылаясь на неготовность петлюровской армии, поляки всё откладывали и откладывали срок выступления. К концу мая им пришлось всё же формально запретить деятельность «украинских организаций». Те сняли вывески, вроде бы перейдя на нелегальное положение — и продолжали всё ту же работу. Естественно, польские власти её «не замечали».

Однако на родине «национальную армию» уже давно никто не ждал. Ещё зимой 1921 года, избавившись наконец от большой войны, в Советской России и на Украине всерьёз занялись бандами. За шесть месяцев только на Украине было разными способами нейтрализовано (убито, арестовано или амнистировано[86]) около 30 тысяч «повстанцев». В окружении самого Петлюры имелось не меньше десятка большевистских агентов — стоит ли удивляться, что практически всю их сеть разгромили ещё весной, а добили летом?

…Савинков тоже не сидит сложа руки. В январе 1921 года он создаёт военно-подпольную организацию «Народный союз защиты родины и свободы», во главе которой, вместе с самим Савинковым и его братом Виктором, стоят такие люди, как бывший кирасирский штабс-ротмистр Эльвенгрен, полковник с прелестнейшей фамилией Гнилорыбов и ещё несколько весьма колоритных личностей из тех, по кому петля не просто плачет — слезами обливается. Задачей Союза стало готовить и засылать на советскую территорию диверсионные отряды. В добровольцах в Польше, где прозябало в нищете и неопределённости огромное количество русских эмигрантов, недостатка не было. Тем более что в распоряжение Савинкова польское правительство передало лагеря интернированных войск Деникина и Врангеля, а также казачьи части, временно служившие в польской пограничной охране.

Уже зимой 1920–1921 гг. начались рейды на советскую территорию диверсионных отрядов, набранных из банд Балаховича, а также отрядов белорусских националистов, группировавшихся вокруг организации «Зелёный дуб». Это была ещё одна из организаций, созданных зимой 1920–1921 гг. Основателем ее являлся некий Белорусский политический комитет, которым руководил бывший помещик Алексюк. В начале 1921 года боевые дружины «Зелёного дуба» были вроде как бы расформированы, но фактически преспокойнейшим образом ходили на советскую территорию, при малейшей угрозе уходя обратно в Польшу. Штаб «Зелёного дуба» находился тоже на польской территории, в местечке Молодечно.

«Действуя небольшими отрядами в 20–30 человек, бандиты совершали нападения на советские учреждения, взрывали мосты, уничтожали телеграфные линии, склады продовольствия, грабили население, нападали и на отдельных прохожих в лесах. Иногда банды разрастались за счёт местных грабителей.

За зиму 1920/21 г. бандиты произвели в Белоруссии до 40 погромов, из них 21 в Мозырском уезде, где орудовали булак-балаховцы. В марте 1921 г. погромов было совершено 18, в апреле — также 18, в мае — 53. В Игуменском уезде оперировал отряд численностью до 400 человек под командованием полковника Павловского, в Бобруйском — отряд в 300 человек под командой капитана Колосова. К июню 1921 г. на территории Белоруссии действовало до 40 банд с постоянным контингентом до 3 тысяч человек»[87].

Формально эти отряды должны были готовить плацдармы для грядущего наступления «национальных армий» и базы для партизанского движения, а фактически… бандиты — они и есть бандиты. Как иначе назвать вот это?

«Во время первого рейда банда Павловского ворвалась в город Холм. Бандиты убили здесь 250 и ранили 310 человек. Отступая из Холма в направлении Старой Руссы, они заняли Демянск, разгромили там все советские учреждения, выпустили из тюрьмы уголовников (рыбак рыбака видит издалека? — Авт.), зверски расправились с коммунистами, советскими активистами, комсомольцами и местным населением, убив 192 человека…

Во время третьего рейда головорезы совершили налёт на пограничную заставу, убили отдыхавших после дежурства на заставе девятерых красноармейцев, повесили беременную жену начальника заставы. В Велиже они ограбили банк, а в Опочке живым сожгли директора банка Г. И. Хаймовича. Отступая с советской территории, бандиты по приказу Павловского угнали много скота, принадлежавшего советским людям…

Захватив местечко Пуховичи, бандиты отряда бывшего офицера Павлова бросили в котёл с кипящей смолой старика пастуха, заподозренного в сочувствии Советской власти; зверски замучили и убили двух коммунистов, захватили 11 жителей местечка и потребовали за них выкуп; получив требуемую сумму денег, бандиты зарубили заложников. Близ Полоцка бандиты спустили под откос поезд, ограбили почтовый вагон и пассажиров, расстреляли 15 коммунистов, у которых нашли партийные билеты»[88].

Таким образом, становится понятен план Савинкова о развязывании новой войны «по инициативе Советской России» — т. е. такой, в которой Польша выглядела бы жертвой агрессии и могла рассчитывать на международную помощь. В обстановке бандитского террора война могла вспыхнуть сама по себе, от несдержанности командира полка или погранотряда, который, преследуя очередную банду, перешёл бы линию границы и предоставил полякам повод для развязывания войны. По-видимому, именно на это и рассчитывал Савинков.

Пилсудский, поддерживая налётчиков, особо не рисковал — ведь через границу на советскую территорию ходили не польские военнослужащие, так что события вполне можно было представить как драку между русскими, закончившуюся «большевистской агрессией» против невинно страдающей Польши. Оно, конечно, вся эта «спецоперация» шита белыми нитками, но на какой международный резонанс могли рассчитывать непризнанные советские республики?

…Тем временем лето подошло к концу и выяснилось, что Россию постигла катастрофическая засуха, обещавшая в ближайшем будущем голод. Это был удобный случай для «окончательного решения большевистского вопроса». Наши дипломаты или разведчики (что в данном случае одно и то же) установили, что 3 сентября Франция предложила Польше направить Советской России ультиматум, а если тот будет отклонён, начать войну. Французы обещали со своей стороны тоже выкатить ультиматум и предложить то же самое Румынии. Наши, узнав об этих планах, тут же предали их гласности. Оба союзника заявили, что ничего подобного, никаких сговоров между ними не было — однако 5 сентября Польша почему-то закрыла восточную границу и стянула туда жандармов, а также поинтересовалась у Германии, какими уступками в вопросе Верхней Силезии можно купить её нейтралитет в грядущей советско-польской войне.

14 сентября выкатили и ноту: до 1 октября освободить и доставить к границе всех польских военнопленных, передать золото и драгоценности, положенные по договору, иначе последует разрыв дипломатических отношений. Однако и нашим было что сказать, и козырным тузом в обмене любезностями стали привечаемые поляками банды. 17 сентября наши отправили ответную ноту, увязав начало выплат с удалением с польской территории наиболее известных антибольшевистских лидеров. А заодно, на всякий случай, была прекращена демобилизация РККА, в которой оставалось ещё около 1,5 миллиона человек. На сей раз дело сдвинулось с мёртвой точки.

Однако, невзирая на все переговоры, когда 21 сентября финские отряды вторглись в Карелию, Пилсудский сразу же предложил Маннергейму помощь. Тот, правда, отказался — но не из благородства, а по той причине, что агрессия велась нерегулярными частями, и помощь армии была неуместна.

Через месяц, 17 октября, чувствуя близость высылки, рванул с места и Петлюра. Его «армия» вступила на территорию Украины. Двигалась она тремя группами общей численностью около 1700 человек. Через две недели их разгромили и поставили с советской стороны на охрану границы вместо погранвойск ВЧК полевые войска РККА.

Петлюра тут же с маниакальным упорством заговорил о подготовке нового вторжения, но его уже никто не воспринимал всерьёз. Невзирая на все советские ноты, он покинул Польшу лишь в конце 1923 года, какое-то время перемещался по Европе, потом обосновался в Париже, где и был застрелен 25 мая 1926 года бывшим анархистом Самуилом Шварцбардом. Убийца утверждал, что его выстрел — возмездие за еврейские погромы, которыми и в самом деле славились петлюровцы. Присяжные оправдали Шварцбарда.

Савинков к тому времени был уже мёртв. Арестованный 16 августа 1924 года в Минске, он был осуждён на 10 лет тюрьмы и покончил с собой 7 мая 1925 года, не то бросившись в лестничный пролёт с пятого этажа, не то выкинувшись из окна.

Дольше всех, как ни странно, прожил Булак-Балахович. Этот так и остался в Польше, получил звание генерала польской армии, в 1926 году принял активное участие в перевороте Пилсудского, во время гражданской войны в Испании служил наблюдателем при польской военной миссии у генерала Франко, а фактически являлся его советником по диверсионной деятельности, в 1938 году участвовал в мероприятиях по разделу Чехословакии. По официальной версии, убит неизвестно кем в Варшаве 10 мая 1940 года и негласно похоронен немцами.

… После того как власти РСФСР сделали правильный ход, поставив начало выплаты репараций в зависимость от пребывания на польской территории лидеров необъявленной войны против советских республик, дело сдвинулось с мёртвой точки. 7 октября был подписан протокол, согласно которому из Польши должны выехать активисты савинковского «Союза» и других аналогичных организаций. Многие из них действительно уехали, и на границе наступило относительное затишье.

Впрочем, покинули страну далеко не все. Часть формально высланных лидеров бандформирований всё равно почему-то болтается на польской территории. Приближённый Петлюры Юрко Тютюнник предпринимает ещё два тайных рейда в УССР — в декабре 1921-го и весной 1922 года, другие петлюровские кадры — контрразведчик Чоботарев и разведчик генерал Змеенко — готовят шпионов, диверсантов и агитаторов для выполнения заданий польского Генштаба. На советскую территорию через границу продолжают наведываться отряды. Последняя, уже полностью обреченная попытка поднять «всеукраинское восстание» датируется летом 1923 года, и предпринята она опять же при участии польского Генштаба.

Впрочем, «национальные лидеры» нужны были польским властям не только, а может быть, и не столько ради оправдания вторжения на советскую территорию. Ещё в конце 1920 года, когда «партизанский штаб» Петлюры переводили из Тарнова во Львов, его прикомандировали ко 2-му отделу Генштаба, то есть к разведке.

«Цель польских генштабистов, — пишет Виктор Савченко, — была в том, чтобы ослабить Петлюру, вырвав у него из рук руководство „повстанцами“, и использовать повстанцев на Украине только для целей „разведки и диверсий“. Полякам уже не нужны были новые „походы на Киев“. Второй отдел Генерального штаба войска Польши считал, что при условии „строгой конспирации“ нужно использовать отряды Савинкова и Петлюры для поддержания влияния на украинское общество, для поддержки антисоветских кругов. Савинков и Петлюра нужны были польской власти для раскола „антипольского лагеря“, в противовес галичанам, стремившимся поднять всеобщее восстание против польской оккупации в Галичине и на Волыни, и белогвардейцам, которые высказывали своё неодобрение Рижского договора».

Господин Савченко, как поклонник украинской независимости, поневоле приподнимает на щит Петлюру — единственного «самостийного» украинского лидера, о котором можно рассказать хоть что-то, кроме анекдотов. На самом деле полякам не было никакой нужды «ослаблять» гетмана, и без того проигравшего всё, что имел. Просто в этой истории они преследовали собственные интересы. Можно было дать «национальным лидерам» порезвиться на вражеской территории, но для большой политики они являлись уже отработанным материалом. Самое ценное, что оставалось у Петлюры, были его нелегальные сети — их-то и поспешили прибрать к рукам поляки.

Савинков тоже ещё в январе 1921-го, организовав свой «Союз», занялся созданием на советской территории разветвлённой подпольной сети. На бумаге она выглядела грандиозно, охватывая чуть ли не все стороны советской жизни. В реальности всё обстояло скромнее, но всё же только в Поволжье для её организации было отправлено 192 специалиста по конспиративной работе. Совсем безуспешной такая деятельность быть не могла.

Как сам Савинков, так и его люди работали на польскую разведку и контрразведку (офензиву и дефензиву). Все доставлявшиеся из Советской России сведения переправлялись во второй отдел польского генштаба и французскую военную миссию.

Впрочем, бог тайной войны явно благоволил чекистам. Разгромив весной 1921 года несколько крупных отрядов, от их уцелевших участников в ВЧК узнали о существовании «Народного союза защиты родины и свободы», а в мае раскрыли западный областной комитет «Союза», арестовав его членов, активистов, агентов, курьеров — несколько сот человек, после чего дипломатические требования получили новый стимул.

Савинковские сети использовались белыми эмигрантами и их покровителями до 1923 года, пока их не разгромили чекисты. Впрочем, что-то, несомненно, осталось — как и от других, несавинковских сетей. Где-то осели агенты, завербованные среди военнопленных красноармейцев и во время оккупации польской армией украинских и белорусских территорий, где-то — свои люди из националистических организаций…

Кроме того, что против СССР работали польские спецслужбы, вплоть до самого 1939 года Польша, настроенная резко и непримиримо антисоветски, была базой для всех разведок, направленных против Советского Союза. Недаром едва наши войска вступили на польскую территорию, как НКВД начал настоящую охоту на полицейских, жандармов, пограничников, не говоря уже о сотрудниках офензивы и дефензивы — всех, кто хоть как-то мог быть причастен к разведывательным и бандитским делам. Пусть база и уничтожена — но ведь агенты на нашей стороне остались, и их следовало выкорчёвать, пока они не дождались связника с заданием — может, из Лондона, а может, и из Берлина, ведь вторая половина польской разведки досталась Гитлеру, который тоже обязательно захочет прибрать в рукам бесхозные сети…

Интермедия

Плоды оккупации

Надо сказать, что не всегда насилие идёт во вред. Когда котёнка тычут носом в миску с молоком — это насилие. Когда крестьян сгоняют в колхозы — тоже насилие. А уж мобилизация на войну… Тем не менее во всех трёх случаях насилие и благотворно, и необходимо.

Мировая история полна аннексий и захватов, и далеко не все пошли во вред населению присоединяемых и подвластных территорий. Всё зависит от политики центра по отношению к новым землям. Кто бы что ни говорил, но присоединение к СССР всё же дало феодальным среднеазиатским ханствам отсутствие голода, бесплатную медицину, бесплатное всеобщее образование, промышленное развитие — хотя и извлекло женщин из-за дувалов и даже лишило паранджи. Кому-то паранджа нравилась, кому-то нет… но резкое уменьшение материнской и детской смертности тоже кое-чего стоит.

Почему-то в среде нашей интеллигенции считается, что чем западнее, тем культурнее. Ещё Солоневич над этим долго и весело смеялся, описывая западноевропейские представления о гигиене. И тем не менее принято признавать, что европейцы культурнее русских, а значит, их влияние на дикий русский народ благотворно (и даже гитлеровское нашествие наших «властителей дум» не отрезвило). А поляки для России всегда были Европой. От них приходило на Русь иноземное платье, бритьё бороды и некоторые «передовые» идеи. Платье носили, бороды брили, идеи переваривали — правда, самих поляков при этом били снова и снова, пока не побили совсем. И всё же отношение к ним было как к европейцам, «высшей расе» — что прекрасно иллюстрирует история с Пугачёвым и Костюшко. И так же по умолчанию считалось, что поляки, как более культурная нация, благотворно воздействуют на диких малороссов и белороссов — в первую очередь так считали, конечно, сами поляки. А поскольку они об этом ещё и очень громко кричали, то количество децибел и повторений возымело действие, и даже в России как-то исподволь многие стали полагать, что это так и есть, просто котёнок миски не разумеет…

А молоко-то в миске есть? Короче: как там с фактами?

Станислав Ваупшасов, известный партизанский командир, «работавший» в Польше с 1921 года, так пишет об экономических результатах польского господства:

«Польские власти отводили Западной Белоруссии роль аграрного придатка, источника сырья и дешёвой рабочей силы. Её природное богатство — леса хищнически вырубались и распродавались иностранным монополистам»[89].

Кстати, и не менее культурные финны, когда им случалось захватить кусочек Карелии, тут же оперативно начинали рубить лес — свой не трогали, берегли…

«Земельные отношения в Западной Белоруссии характеризовались господством крупного помещичьего землевладения и малоземельем крестьян. В 1921 году более трёх с половиной тысяч помещиков имели около 4 миллионов гектаров угодий. Самые крупные из магнатов — Радзивиллы, Потоцкие, Сапеги и Тышкевичи владели имениями в десятки тысяч гектаров. А 370 тысяч бедняцко-середняцких хозяйств располагали всего лишь 2 миллионами гектаров, в том числе 54 127 семей имели участки площадью не более 1 гектара».

Как видим, в среднем одна крестьянская семья имела около пяти гектаров земли. В России была примерно та же ситуация, и положение сельского хозяйства считалось безнадёжным. Советское правительство вытащило из ямы аграрный сектор при помощи коллективизации — но на польских территориях никакой коллективизации, естественно, не проводилось. Из аграрного тупика правительство попыталось выбраться с помощью не оправдавшего себя в России столыпинского пути. Крестьян выселяли на хутора, попутно продав им часть помещичьей и государственной земли. В итоге с землёй и вправду стало получше, но что толку? «Столыпинская» реформа никак не решала вторую основную проблему бедных крестьян — нехватку средств на ведение хозяйства, в первую очередь недостаток скота и инвентаря. В середине 30-х годов лошадей в Западной Белоруссии имели 67 % хозяев, соответственно, 33 % были безлошадными — больше, чем в РСФСР, где этот показатель в конце 20-х составлял 28 %[90]. К 1939 году из полуторамиллионного белорусского населения региона около 200 тысяч эмигрировали в Западную Европу или на американский континент.

Отдельным слоем, классом или, если хотите, кастой были так называемые осадники.

«С 1921 по 1930 год на западнобелорусских землях поселилось около 5 тысяч осадников. Их основную массу составляли бывшие офицеры и унтер-офицеры легионов Пилсудского, участники польско-советской кампании 1919–1920 годов. Они получали наделы в 15–45 гектаров и оседали хуторами на захваченной территории в качестве контрреволюционной опоры польского правительства, верных прислужников буржуазно-помещичьего строя».

По российским понятиям осадники — это кулаки. Но кулаки особого рода. Здесь их ненавидели втройне: как кулаков, как поляков и как солдат, отличившихся на советско-польской войне, в результате которой народ оказался под оккупацией. А уж как они гордились своими боевыми заслугами и как выставляли их напоказ — любой, имеющий представления о польском характере, хотя бы в рамках Достоевского, легко может вообразить.

Кроме «контрреволюционной опоры», у осадников была ещё одна функция — правительство рассчитывало опереться на них при полонизации края. А в случае, если эти территории всё же перейдут к СССР, именно осадники должны были стать готовой подпольной сетью для диверсионной войны.

Сколько их было? Цифры называют самые разные, от 25 до 300 тысяч. Чемпионом стал белорусский историк Анатолий Тарас, заявивший, что «за период с весны 1924 года до осени 1936 года в Беларуси поселились около 300 тысяч осадников (считая семьи), в Восточной Галиции и Волыни — до 200 тысяч»[91].

Реальность, как всегда, оказалась скромнее. 2 декабря 1939 года Берия докладывал Сталину:

«Органами НКВД учтено в Западной Белоруссии 3998 семейств осадников и по Западной Украине 9436, а всего 13 434 семейств».

По данным учета НКВД, выселению из приграничных районов в глубь СССР подлежало 27 356 семей осадников и лесных стражников, всего 146 375 человек. Составив простую пропорцию, мы получим примерное число собственно осадников — около 100 тысяч.

Осадникам с их наделами и льготами жилось неплохо, но в целом процветания «восточным территориям» поляки не принесли. Западная Белоруссия как была депрессивным сельскохозяйственным регионом, так им и осталась — никакой индустриализации в Польше не производилось, «польский гений» не смог восстановить даже довоенный уровень промышленного производства. В 1931 году горожанами являлись только 15 % населения края. При том, что здесь проживало 13 % населения Польши, численность рабочих составляла 1,8 % общего числа по стране, валовая продукция промышленности — 3 %, а предприятий с 20-ю и более рабочими — 2,8 % (большинство «предприятий» имели от 5 до 20 рабочих), и то в основном это была пищевая и деревообрабатывающая промышленность. Самыми крупными являлись Пинская спичечная фабрика, Гродненская табачная фабрика, Лидская фабрика резиновых изделий — названия говорят сами за себя. При этом в крае в 1936 году насчитывалось 25 тысяч безработных[92].

Положение в городах Украины было получше, но благодаря не полякам, а промышленно развитой Австро-Венгрии, в состав которой прежде входила Галиция. Каким оно было в деревнях? В ноябре 1933 года Компартия Западной Украины в отчёте Коминтерну так обрисовала ситуацию в крае:

«Результаты хищнического хозяйства ярче всего выступают на примере зап. украинской трудящейся деревни, которая в результате налогов, штрафов, ростовщических долгов, голода земли[93], феодальных форм эксплуатации и т. п. обречена на постоянный голод. Однако тяготы, установленные оккупантами, не уменьшаются, а наоборот, всё возрастают. С 1930 г. введено в Польше 18 новых налогов, кроме того, некоторые из них возросли в 5 и даже 7 раз.

Кроме официальных налогов, ещё более значительную роль играют штрафы, которые взимаются под любыми предлогами, напр. за то, что уборная слишком чистая… — в сумме 50–70 зл. с целью отпугнуть крестьянина от участия в революционной борьбе[94].

Одновременно с увеличением эксплуатации крестьянства, уменьшаются и даже отменяются всякие налоги для банд осадников…»

Во всех нормальных государствах налог устанавливается либо равный для всех, либо прогрессивный. В СССР ещё с середины 20-х годов приняли как раз прогрессивный налог — к началу 30-х годов от выплат были фактически освобождены примерно половина крестьянских хозяйств (1–2 рубля в год — это тоже освобождение). Но чтобы увеличивать налоги для бедняков и уменьшать для обеспеченных — с экономической точки зрения это бред. Зато с точки зрения колониальной политики — отнюдь: правительство должно защищать интересы народа метрополии, а не туземцев, вот и пусть местное население платит за все.

«Составной частью политики оккупанта является политика истребления, применяемая всё жёстче и всё беспощаднее. Почти все украинцы сняты с работы в предприятиях, в государственных, а частично и в коммунальных учреждениях. Частные капиталисты при сокращениях также в первую очередь увольняют рабочих украинцев. Украинские безработные при получении пособий подвергаются преследованиям и издевательствам (очень частые требования переменить вероисповедание как условие получить пособие). Украинский язык устранён в государственных учреждениях, в самоуправлениях, судах и т. п. Новый самоуправленческий устав расширяет эти отношения также на волость… Введение в положение о самоуправлении пункта об обязательном знании для гласных польского языка (говорить и писать) является фактической колонизацией сельских самоуправлений».

Почему колонизацией? Элементарно! Украинский крестьянин и так в большинстве своём неграмотный, а если и умеет читать и писать, то на родном языке. Польских крестьян среди сельского населения Западной Украины мало, кроме того, правительство, ничтоже сумняшеся, имело обыкновение записывать в поляки католиков, вне зависимости от крови, так что реально их было ещё меньше. А кто умеет говорить и писать по-польски так, что не придерёшься? Правильно, осадник! Он кулак, он и поляк — готовый председатель местного самоуправления.

«Из украинских школ остались только крохи. Из общего числа 3128 школ в 1918 году до 1932 г. осталось не больше 500 школ.

а) Холмщина, Полесье, Волынь не имеют ни одной украинской школы;

б) большинство школ формально украинских фактически польские, имеют польский учительский состав и т. п.

Циркуляр министерства от 30/X 28 констатирует, что „Все начальные школы как государственные, так и частные на всей территории Польской республики являются в полном смысле этого слова польскими школами. О других школах в Польском государстве не может быть и речи“».

В Белоруссии до оккупации существовало около 400 белорусских школ. В 1929 году осталось 29 белорусских и 49 смешанных польско-белорусских школ, в 1936 году — 16, в 1939-м — ни одной. 35 % населения края было неграмотно. В 1927 году издавалось 23 белорусских газеты и журнала, в 1830-м — 12, в 1932-м — 8, не существовало ни одного белорусского театра или музыкального учреждения. Местное население должно было говорить по-польски, учиться по-польски, соблюдать польские государственные традиции — при этом оставаясь «людьми второго сорта».

Советское правительство неоднократно протестовало против по сути нацистской политики Польши по отношению к украинцам и белорусам, но получало один ответ — требование не вмешиваться во внутренние дела Польши. До поры и не вмешивались — но только до времени…

Традиционная политика привела к традиционным результатам. С самого основания Речи Посполитой — ещё той, первой — её сотрясали восстания. Начались они и сразу же после окончания советско-польской войны. Первой акцией гражданского неповиновения стала проводимая в апреле 1921 года перепись, которую местное население «восточных территорий» попросту бойкотировало. А годом раньше произошло знаковое событие: в 1920 году в Праге была создана Украинская военная организация, руководителем которой стал небезызвестный Коновалец — впоследствии УВО вырастет в ОУН. Уже в 1922 году она провела более 2300 поджогов имений, фольварков, хозяйственных построек. И это было только начало…

В 1923 году на Западной Украине прошло 256 забастовок и восстание в Бориславе. Забастовочная борьба и отдельные выступления продолжались и все последующие годы, а в 1930 году в Галиции грохнуло всерьёз. Только за июнь боевики ОУН провели 220 поджогов (жгли в основном осадников), портили линии связи. В сентябре началась так называемая «пацификация», а по-простому говоря, карательная операция, с участием отрядов полиции и кавалерии. Они разоружили 800 сёл, арестовав около пяти тысяч человек. 50 человек было убито, около 4 тысяч ранено или покалечено, сожжено 500 домов. Министр внутренних дел Польши заявил впоследствии: «Если б не пацификация, то в Западной Украине мы имели б вооружённое восстание, для подавления которого необходимы были бы пушки и дивизии солдат».

Но и в дальнейшем «замирения» продолжались. Компартия Западной Украины докладывала Коминтерну:

«Основным методом оккупанта при проведении своей хищнической политики является всё более широкое применение методов открытого террора, который на данном этапе принимает форму пацификации целых районов. Пацификация крестьян за изгнание судебного исполнителя, за избиение стрельца, за всякую помощь, оказанную коммунистам или партизанам и т. п»[95].

Это были не эксцессы, а политика — совершенно та же, что и триста лет назад. Ещё в 1925 году одна из крупнейших польских газет, «Речь Посполита», писала:

«Если в продолжение нескольких лет не будет перемены, то мы будем иметь там, на восточных крессах, всеобщее вооружённое восстание. Если не утопим его в крови, оно оторвёт от нас несколько провинций. Теперь же нужно выловить все банды, нужно проследить, где им помогает местное население, и со всем этим гультайнитством расправиться коротко и без пардону. На восстание есть виселица — и больше ничего. На все тамошнее белорусское население сверху донизу должен упасть ужас, от которого в его жилах застынет кровь»[96].

Кончилось противостояние плохо. Идиотизм польской национальной политики оттолкнул население «восточных территорий» от Варшавы раз и навсегда. В воспоминаниях одного из польских офицеров промелькнуло в сентябре 1939 года: в деревнях по пути украинцы и евреи кидали в отступающее польское войско камнями, обливали содержимым ночных горшков и радостно кричали: «Конец вашему польскому государству!» Но это бы ещё ничего, такое государство и не жалко. Однако эта политика посеяла стойкий раздор между коренным населением и поляками — а поляков было значительно меньше. В Советском Союзе умели сглаживать национальные конфликты, но когда на эти земли пришли немцы, на оккупированных территориях началась настоящая гражданская война, жертвами которой в основном становилось мирное население. Обе стороны, не разбирая, уничтожали целые деревни вместе с людьми.

Однако весовые категории оказались слишком разными. В 1943 году Украинская повстанческая армия (боевая структура ОУН) поставила задачу: полностью очистить территорию Волыни от поляков — эти события известны как Волынская резня. Только за одно лето было уничтожено 36 тысяч человек — большей частью стариков, женщин и детей, поляков или членов смешанных семей. Убивали зверски:

«Согласно отчётам советских партизан, „украинские националисты проводят зверскую расправу над беззащитным польским населением, ставя задачу полного уничтожения поляков на Украине. В Цуманском районе Волынской области, сотне националистов было предписано до 15.04.43 уничтожить поляков и все их населённые пункты сжечь… В райцентрах Степань, Деражная, Рафаловка, Сарны, Высоцк, Владимирец, Клевань и др. националисты проводят массовый террор в отношении польского населения и сёл, причём необходимо отметить, что националисты не расстреливают поляков, а режут их ножами и рубят топорами независимо от возраста и пола“…

В показаниях задержанных в 1944–46 годах командиров ОУН(б) — УПА акция на деле выглядела таким образом: „Согнав в одно место всё польское население, мы начинали резню. После того как не оставалось ни одного живого человека, вырывали большие ямы, сбрасывали туда трупы, засыпали их землёй, а чтобы скрыть следы этой могилы, разжигали над ней костёр“. В ряде населённых пунктов поляков сжигали живьём в их собственных домах»[97].

В резне увлечённо принимало участие и местное население. Что интересно: советские партизаны, и даже националистические отряды или банды, где было много бойцов с советских территорий, истреблением поляков не занимались. Что ещё раз доказывает: первопричиной резни стала национальная политика Пилсудского…

Так что, как видим, по всем показателям поляки получили полный ноль: не принесли захваченным ими территориям ни культуры, ни процветания, ни мира. Естественно, котёнок, которого тыкали носом в пустую миску, воспринял данную процедуру как насилие голое и бесполезное. Плоды этой политики Польша пожинает по сей день, и кто знает, как отзовётся она в будущем…

Глава 11

Путеводная звезда Мюнхена

«Сие есть хитрый европейский политик, герр Питер, и доверие здесь неуместно».

Алексей Толстой. Пётр Первый

…А время шло и несло с собой изменения. Государства переходили от войны к миру. Новые устраивались в жизни, старые меняли форму правления и тоже как-то устраивались. В Польше 17 марта 1921 года была принята конституция, а 14 декабря Сейм избрал первого президента страны. Им стал Габриэль Нарутович, 57-летний гидроинженер, профессор Технологического института в Цюрихе, литовец, участвовавший в 1918 году в провозглашении независимой Литвы. Его поддерживали левые силы и национальные меньшинства. Естественно, душа мятежной шляхты не вынесла такого поношения польской идеи. В полном соответствии с национальными традициями Нарутович пробыл президентом всего 5 дней — 16 декабря он был застрелен. Убил его Элигиуш Невядомский, персонаж для того времени типичный — шляхтич, художник и националист. Правда, на «юношу бледного со взором горящим» террорист не тянул, поскольку был 53 лет от роду. Зато в его послужном списке значились два очень интересных пункта: заведующий отделением живописи и скульптуры в созданном немцами 1 марта 1918 года временном правительстве Польского королевства, а также служба в управлении контрразведки при Главном штабе во время советско-польской войны. Может, и хотелось бы поверить в фанатика-одиночку, да пунктики эти не позволяют.

На суде Невядомский сам потребовал для себя смертной казни. Суд не стал особо упираться, и он был расстрелян 31 января 1923 года в Варшавской цитадели. По крайней мере, так считается…

Следующим президентом стал Станислав Войцеховский. Этот мятежных шляхтичей устраивал и досидел аж до 1926 года, когда творившегося в стране беспредела не выдержал уже Пилсудский. Кстати, при Войцеховском бывший глава государства стал было начальником Генерального штаба, но уже в мае 1923 года подал в отставку (что косвенно говорит о качествах правительства) и удалился к себе на виллу до «часа X», после наступления коего с виллы вышел, захватил власть и объявил «санацию», то есть оздоровление страны. В чём, кроме репрессий, заключалось оздоровление — непонятно, но зато репрессировали от души. А вот с экономикой вышло хуже…

В СССР расклады тоже менялись. В конце 1922 года отошёл от руководства Ленин. Людей такого масштаба история рождает редко, и вероятность того, что на смену Ленину придёт деятель сравнимой величины, была равносильна чуду. Мир с любопытством ожидал продолжения русской смуты, занимая места в зрительном зале: как неопытные красные политики утопят работу в дискуссиях, а потом начнут ещё одну войну.

Подумать, что малозаметный грузин из Политбюро является одним из величайших государственных деятелей в истории человечества, не смог бы ни один умственно нормальный человек. Во-первых, двое великих друг за другом, а во-вторых — кавказец, дикий народ, фи…

Скептицизм ли подвёл европейских политиков или расизм — что бы это ни было, но Советская Россия получила передышку. Давить её в ближайшем будущем не собирались — проще подождать, пока сама упадёт…

Действовал Сталин мягко, не торопясь, однако приоритеты обозначал чётко — основным и для правительства, и для партии является развитие СССР. Немецкий «красный октябрь» 1923 года — бесславно провалившаяся попытка устроить революцию в Германии — стал последней крупной советской внешнеполитической авантюрой. Постепенно свернули «активную разведку» — так называли организованное СССР партизанское движение на оккупированных Польшей территориях, прижали Коминтерн. Советский Союз чем дальше, тем больше становился нормальным государством. Это было не очень-то приятно для стаи волков, именовавшейся «мировым сообществом» — чтобы уничтожить нормальное государство, требовалось совершить слишком много политических реверансов, туда нельзя просто ввести войска «для защиты населения». Оставалась, правда, надежда, что большевистский режим всё же рухнет, не выдержав экономических трудностей — потому давить СССР военной силой не спешили и в 20-х годах, а затем и вовсе стало не до того.

Однако в начале 20-х ситуация была непредсказуемой. Перемена курса ещё не обозначилась, зато пример строящегося в СССР социального государства был смертельно опасен для мировой финансово-промышленной элиты, да и желание колонизировать Россию никуда не делось. Так что наконечники уставленных на РСФСР копий — пограничные страны-лимитрофы — подрагивали в боевой готовности. И первой из них была, конечно же, Польша — с её вековой ненавистью к соседям, и прежде всего к «москалям», «комплексом восьми воеводств», шляхетским гонором и грёзами о Великой Польше от моря и до моря. В конечном итоге именно это сочетание и привело её к очередному разделу.

До Гитлера…

1921 год в Советской России прошёл под знаком новой войны на западной границе. В приграничных округах разрабатывались оперативные планы на случай вторжения «национальных армий», самих по себе или совместно с Польшей, а может быть, ещё и с Румынией. Наиболее вероятным сценарием начала новой войны казался следующий: начинают «националы» и белые, прорвавшиеся банды дезорганизуют красный тыл, а в случае успеха подключаются армии лимитрофов.

Нельзя сказать, чтобы советское руководство было так уж удручено этими перспективами. В наихудшем варианте все противники могли выставить не более 600 тысяч бойцов весьма сомнительного качества, а в Советской России народу, который не прочь ещё помахать шашками, слонялось без дела более чем достаточно. Бояться нового поражения не приходилось, а парочка новых советских республик по западным границам никак бы не помешала. Да и выгода налицо — в случае победы не надо платить полякам репарации. Тем более и немцы, невзирая ни на какие версали, с радостью были готовы помочь Советам громить Польшу.

Одно условие — Советская Россия не должна была выглядеть агрессором ни в каком случае. Вот это действительно дорого бы обошлось. Зато любая агрессия против неё тут же отозвалась бы колоссальным протестом трудящихся во всех странах, с ревнивым интересом следивших за небывалым опытом государственного строительства. Так что если начнут соседи — да пожалуйста!

Если в край наш спокойный

Хлынут новые войны

Проливным пулемётным дождём —

По дорогам знакомым

За любимым наркомом

Мы коней боевых поведём!

Однако то, что понимали в Москве, понимало и польское правительство, так что в открытую лезть с войной не дерзало, ограничиваясь спонсированием банд. 1921 год был очень весёлым. Затем, поняв, что гоняться за укрывающимися за кордоном бандами можно до второго пришествия, Красная Армия решила перейти в наступление особого рода. 18 марта 1922 года РВСР одобрил предложение главкома РККА:

«Так как ввиду усиливающихся слухов о предстоящих весной бандитских набегах и рейдах со стороны Румынии и Галиции в приграничном населении усиливается тревога и выражается, в частности, стремление дать собственными силами отпор бандитам и наказать их организаторов, т. е. румынские и польские власти, РВСР считает необходимым обратить на это внимание НКИД с целью предупреждения тем или другим путём румынских и польских властей о том, что петлюровские и савинковские банды со стороны Румынии и Польши неизбежно вызовут однородный отпор со стороны приграничного населения. Со стороны Военного ведомства может быть полная гарантия того, что, в случае, если наши границы останутся неприкосновенными, никаких банд с нашей стороны на территорию Польши и Румынии допущено не будет. В случае же повторных бандитских набегов на нашу территорию местные военные власти заявляют о полной невозможности для них взять на себя ответственность за ограждение неприкосновенности румынской и польской границ, не говоря уже о том, что слишком решительная политика с нашей стороны в этом отношении совершенно не будет понята местным населением»[98].

Если перевести этот текст на обычный человеческий язык, означал он следующее: коли господа соседи не уймут базирующиеся на их территории банды, то пусть не обижаются — с нашей стороны они получат тем же самым по тому же месту. Возможности у нас в этом смысле имелись богатейшие: бывших бандитов, с удовольствием прогулявшихся бы на польскую территорию, в приграничной зоне — пруд пруди, достаточно лишь намекнуть, что пограничная охрана в нужный момент будет смотреть в другую сторону…

То ли предупреждение подействовало, а может, полякам надоело вкладывать деньги в обречённое мероприятие — но 1922 год на советско-польской границе оказался куда более спокойным. Правда, требование выгнать с польской территории белые бандитские и террористические формирования являлось общим местом аж до самого 1939 года — но беспредела уже не было. Противостояние всё больше перемещалось в дипломатические сферы.

Первая половина 20-х годов была временем, когда множество новых государств и новых правительств на европейском пространстве присматривались, от кого чего ждать, проверяли друг друга на изгиб и на излом. Все они были новыми — одни никогда не имели собственной государственности, вторые давно её утратили, а третьи вроде бы сохранили те же названия, что и раньше, но имели новый строй, новые границы и новые правительства. Из этой каши ещё только предстояло вылепиться союзам, предпочтениям и приоритетам.

Если смотреть на вещи совсем грубо, Европа того времени была разделена на два блока: версальский (страны-победительницы и некоторые новые государства) и антиверсальский (советские республики и Германия), плюс некоторое количество государств, пока ещё никак себя не осознающих. Однако Польша себя осознавала, и ещё как! Насколько адекватно — это уже второй вопрос…

Международное положение Польши (равно как и других государств, принадлежавших раньше к Российской империи) — в начале 20-х являлось весьма пикантным и двусмысленным. РСФСР по-прежнему не была признана мировым сообществом, стало быть, не признавались и заключённые ею соглашения. Следовательно, восточные границы Польши на карте мира как бы не существовали. Кроме того, Рижским договором Польша освобождалась от ответственности за царские долги — а раз договор не признан, то был шанс, что на Варшаву возложат некоторую их часть, по принципу «хоть шерсти клок». К тому времени уже стало ясно, что с большевиков едва ли удастся что-то получить. Товарищи были крайне неуступчивые. Участие европейских держав в Гражданской войне давало повод выкатить встречные требования (что и было сделано чуть погодя), да и стиль поведения Совнаркома не позволял рассчитывать, что он будет столь же покорен европейским интересам, как его предшественники. А Польше деваться было некуда. Эти прискорбные обстоятельства заставили польское правительство, стиснув зубы, преодолеть естественное отвращение и начать предпринимать какие-то шаги, способствующие международному признанию РСФСР.

Но с другой стороны, страстная польская натура не позволяла идти навстречу «москалям», даже если эти шаги были выгодны. Кроме того, свою внешнюю политику Польша выстраивала в кильватере Франции, а Франция… Роль этого государства в межвоенной истории недооценена изрядно — жаль, что не по нашей оно теме, а то ведь есть что покопать… Его внешнеполитический стиль — интриги и предательство — настолько помог Гитлеру на его пути к могуществу Третьего Рейха, что свою судьбу оно заслужило куда больше, чем Польша… Прибалтийским государствам, исторически ориентировавшимся на Германию, а в данный момент — на собственные интересы, было проще.

А ведь есть ещё и «в-третьих». Польская элита упрямо ощущала свою страну как великую державу. Поэтому её правительство, поддерживаемое шляхтой, с маниакальным упорством пыталось сколотить из мелких восточноевропейских государств союз под своим руководством и начать по-крупному влиять на европейскую политику. Все союзы такого рода, едва наметившись, тут же разваливались, поскольку существовать подобное объединение могло либо под русским, либо под германским сапогом, никак иначе. А уж с Польшей в качестве лидера… пожар в борделе! Однако против доминанты не попрёшь, и паны пытались, пытались…

Внешняя политика Польши, раздираемая этими противоречивыми интересами, двигалась странным курсом. Так, 16 марта 1922 г. на Рижской конференции четырёх стран (РСФСР, Польши, Эстонии и Латвии) было принято решение о согласовании действий на предстоящей Генуэзской конференции, о взаимной гарантии договоров между ними, а также о желательности международного признания РСФСР. Однако стоило Парижу сказать «фи» — и поляки тут же дали задний ход, заявив, что решения, принятые в Риге, силы не имеют — это-де был лишь обмен мнениями. В Генуе польская делегация тоже заняла профранцузскую позицию, выступив против признания РСФСР, и осудила заключённый к тому времени советско-германский договор. Польская пресса подняла крик: договор, мол, — это подготовка нападения на Польшу. Конечно, при случае Россия и Германия охотно разделили бы надоедливую соседку по новой, но полагать, что взаимоотношения двух серьёзных государств не имеют иной цели, кроме как плести интриги против Польши…

Поведение поляков в Генуе ещё раз подтвердило: на слово Варшавы положиться нельзя. Перспективы восточноевропейского блока стали совсем призрачными — кому нужно заключать договоры с государством, с такой необыкновенной легкостью отказывающимся от собственных решений…

Зато интереснейшее заявление поступило от англичан. В беседе с британским министром финансов Чемберленом польский представитель попытался убедить последнего, что сильная Польша отвечает интересам Англии. И услышал в ответ, что ничего подобного — сильная Польша будет мешать экспансии Германии на восток, в которой заинтересована Англия[99]. Помните знаменитую фразу о том, что у Британии нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, а есть лишь постоянные интересы? Она сталкивала Россию и Германию в 1914 году и теперь собиралась в новых условиях повторить тот же финт, а государство между ними… ему просто не повезло с географией!

Франция была в большей мере заинтересована в сильной Польше, создававшей Германии угрозу с тыла и тем самым дававшей Парижу дополнительную гарантию безопасности. Понятна и привязанность Польши к Франции — совершенно аналогичный расчёт, гарантия безопасности. Это потом выяснится, что он был глубоко неверен…

…В конце концов грозный призрак германо-советского блока заставил «мировое сообщество» признать СССР, несмотря на то, что его правительство наотрез отказалось платить царские долги и отменять монополию внешней торговли. 1 февраля 1924 г. Советский Союз признала Англия, за ней потянулись и другие европейские страны. Польско-советские отношения тоже вроде бы начали стабилизироваться. 31 июля 1924 г. была согласована линия границы. К этому времени завершилась и репатриация оказавшихся на советской территории поляков.

Тем временем польская экономика переживала не лучшие времена. Экономический кризис и инфляция заставили Варшаву искать помощи — естественно, у тех стран, к которым она так упорно набивалась в союзники. Франция в займе отказала. Англия вроде бы подавала какие-то надежды, и даже в результате было подписано торговое соглашение (в результате которого, кстати, британцы получили возможность проникнуть в польскую экономику) — однако денег они так и не дали. В конце концов Варшава сумела получить у Парижа 300 млн. франков военного займа, но одновременно был подписан договор о поставках французского вооружения — классическая, ещё на Российской империи опробованная схема: дать взаймы и на те же деньги обеспечить себе рынок сбыта. Как повлиял этот займ на экономическое положение государства — можно догадываться, но нужно ли гадать?

Постепенно стало сбываться и британское предвидение об экспансии Германии на восток. Правда, ручное веймарское правительство дальше робких разговоров не шло — но разговоры, однако, начались… В январе 1925 года оно обратилось к Англии и Франции с предложением гарантировать западные границы страны и одновременно заговорило о ревизии восточных границ. Германия хотела получить обратно Поморье, предложив Польше взамен право торговать в портах Балтийского моря. Получив отказ, немцы в июле 1925 года объявили бойкот польским товарам. Варшава обратилась за помощью к Англии и Франции, но тех интересовали лишь собственные дела, так что они преспокойно заключили с Германией Рейнский гарантийный пакт, совершенно не вдаваясь в вопросы восточных границ. Это был ещё очень тихий, но уже вполне отчётливый звоночек из будущего…

Советский Союз тоже начал вырабатывать свой почерк. В 1925 году в советско-германских отношениях наступило охлаждение — верх в Германии взяли прозападные силы. Тогда 29 сентября 1925 года Советский Союз предложил полякам сближение на антигерманской основе — и, естественно, получил отказ, но при этом напугал немцев. После чего наши тут же заключили с Германией торговый договор, а 24 апреля 1926 г. — пакт о ненападении и нейтралитете. Поскольку Германия не имела с СССР общей границы, этот пакт может показаться довольно забавным… Но учитывая, что Варшава на антисоветской основа готова дружить хоть с чёртом, а не то что с немцем — он был чрезвычайно актуален. Теперь, буде речь зайдёт о новой войне, Польша не сможет получить Германию в качестве союзника. Бессмысленные и бесперспективные переговоры, а потом стремительный разворот и заключение договора со страной, против которой только что предлагалось дружить — вам этот пируэт ничего не напоминает?

…Следующие годы прошли в противоборстве двух стремлений. Поляки усиленно пытались создать военно-политический блок так называемых лимитрофов — мелких стран по западным границам Советского Союза. Наши, в свою очередь, налаживали отношения с Германией и Литвой, основными противниками Польши.

В мае 1926 года в результате государственного переворота к власти пришёл Пилсудский. Впрочем, на польско-советские отношения это не повлияло, поскольку улучшить отношения между странами не могло, а ухудшать в той обстановке было некуда.

А потом наступил 1927-й — «год военной тревоги». В Китае прошла инспирированная британцами серия антисоветских провокаций, завершившаяся налётом уже на советское торговое представительство в Лондоне и разрывом англо-советских отношений. Это может объясняться и, скорее всего, объясняется британскими внутриполитическими раскладами — консерваторы на выборах разыгрывали антисоветскую карту и теперь надо было хоть чем-то её подкрепить[100].

Однако были силы, которые отнеслись к происходящему всерьёз. Одновременно с британскими провокациями резко активизировался белогвардейский террор. Его проводили боевики РОВС[101], финансируемые эмигрировавшими русскими промышленниками и тесно связанные с французскими спецслужбами. Впрочем, игра «в 1905 год» не получилась — РОВС не партия социалистов-революционеров, а ОГПУ — не охранка. Советские чекисты и пограничники переиграли террористов — учитывая количество агентов ОГПУ в эмигрантских кругах, ничего удивительного в этом нет…

Но самые серьёзные события произошли в Польше. 7 июня на вокзале в Варшаве двадцатилетним русским эмигрантом Борисом Ковердой был убит полпред СССР Войков. На сей раз это был именно бледный юноша, и взор у него горел — но вот в то, что молодой человек являлся террористом-одиночкой, не верит сейчас, кажется, никто из историков. Дипломат — не сосед-лавочник, чтобы его убить — надо самое малое знать, как он выглядит, его маршруты и пр. На суде Коверда утверждал, что расправился с Войковым в отместку за убийство царской семьи и вообще за «преступления большевиков»… Однако известно, что покушение он готовил совместно с редактором белорусской антисоветской газеты Павлюкевичем и казачьим есаулом Яковлевым. Едва ли сии мужи, доблестно укрывшиеся за спиной мальчишки, так же, как и он, безмерно страдали по русскому монарху. Это явно была ещё одна акция белой эмиграции. Какую цель она могла преследовать?

А в самом деле — какую?

Посол — как правило, человек маленький и легко заменяемый, но вот статус его огромен и важен. Традиции межплеменных, а потом и межгосударственных отношений сложились таким образом, что убить парламентёра или посла, тем более в напряжённой международной обстановке — даже не бросить перчатку, а плюнуть в лицо другой стороне. В 1923 году в Швейцарии был застрелен советский дипломат, посол СССР в Италии Воровский. Убийцы аргументировали свои действия примерно таким же образом. Суд присяжных оправдал террористов. Тогда СССР обрушил на Швейцарию тяжелейшие санкции. Были не только прекращены все дипломатические и правовые отношения, но объявлен экономический бойкот. Кроме того, СССР отказывался от участия в любых международных мероприятиях, если они проходили на швейцарской территории. Экономический ущерб от этой политики был такой, что в 1927 году швейцарское правительство публично осудило убийство Воровского. Тогда СССР отменил экономические санкции, но дипломатические отношения были восстановлены лишь в 1946 году. Такие последствия влекло за собой убийство дипломата.

Какие шаги должны были последовать за убийством Войкова? Организаторы его могли рассчитывать как минимум на разрыв дипломатических отношений между Польшей и Советским Союзом, а то и на войну. Новое военное столкновение с СССР было мечтой эмиграции, надеждой на возвращение домой на белом коне. Однако не вышло. Пилсудский был лютый антисоветчик, но отнюдь не дурак и не враг собственной страны. На «швейцарский вариант» он не пошёл.

Суд состоялся через неделю после покушения, 15 июня. Из Лондона последовала просьба — не приговаривать террориста к смертной казни. Адвокаты говорили прочувствованные речи о «большевистском терроре», в которых правды было примерно столько же, сколько в листовках Геббельса. Польский суд, в отличие от швейцарского, впрочем, на эти аргументы не повёлся. Террорист получил бессрочную каторгу, заменённую вскоре 15-ю годами (реально он был освобождён через десять лет, в 1937 году).

Наше правительство потребовало, чтобы к участию в следствии допустили советских представителей — в этом было отказано, и неудивительно: кто знает, что вскроется в ходе расследования? Впрочем, приговор Москву удовлетворил: у нас тоже нечасто практиковали применение высшей меры по отношению к столь юным подсудимым. Зато 10 июня в Москве, в ответ на убийство Войкова, расстреляли двадцать деятелей белой эмиграции, оказавшихся в руках ОГПУ, и на этом всё утихло — только по границам страны пограничники продолжали отлавливать террористов.

А дальше начались странные события. То ли русским эмигрантам понравилось убивать советских дипломатов, то ли они уже откровенно, от отчаяния, нарывались… 2 сентября другой белогвардеец, Трайкович, покушался на жизнь советского дипкурьера Шлессера, однако был убит его напарником. И тут же польская пресса обвинила в слишком резких действиях… как вы думаете, кого? Ну не террориста же, в самом деле! По-видимому, нашим дипкурьерам следовало стоять под пулями и звать полицейского.

Некоторый эффект от перестрелки всё же последовал: под аккомпанемент этих заявлений поляки в конце сентября прекратили переговоры касательно договора о ненападении — впрочем, те и так буксовали. 4 мая 1928 г. было совершено покушение на советского торгпреда Лизарева. СССР уже привычно потребовал ликвидации антисоветских организаций в Польше — с обычным нулевым результатом.

Может быть, польско-советские отношения в 1927 году получились бы более «горячими», однако полякам было недосуг — они собиралась воевать с Литвой, и лишь по причине того, что к этой идее резко отрицательно отнеслись все соседи и Лига Наций, битва не состоялась. Более того, 10 декабря 1927 г. страны подписали соглашение о прекращении состояния войны — правда, дипломатических отношений не восстановили, но и то хлеб…

С Германией отношения у Польши были немногим лучше, чем с СССР и с Литвой. В то время между ними шла таможенная война (хотя любые попытки СССР улучшить экономические отношения с Польшей торпедировались последней именно на основании того, что это-де не понравится Германии). В октябре 1929 года они всё же сумели договориться о взаимном отказе от всех финансовых претензий по итогам Первой мировой войны, а в марте 1930-го был подписан польско-германский торговый договор. Впрочем, он так и не вступил в силу, поскольку летом отношения вновь ухудшились, вплоть до инцидентов на границе. Германские правые уже открыто заявляли, что восточная граница не является окончательной, а отошедшие к Польше земли должны быть возвращены.

Начиная с декабря 1931 года снова обострилась таможенная война — Польша повысила пошлины на германские товары, Германия — на польские. Варшава начала усиливать войска на границе с Данцигом, Восточной Пруссией и Силезией. Впрочем, всё ограничилось демонстрацией — но демонстрацией с далеко идущими последствиями. Обострение отношений дало Германии основание потребовать равноправия с остальными государствами по части вооружений, и 11 декабря 1932 года она получила желаемое.

Но поскольку затруднительно ругаться сразу со всеми соседями, в отношениях с СССР наступило потепление, и 25 июля 1932 года даже был наконец подписан договор о ненападении, вступивший в силу 23 декабря 1932 г. Через месяц с небольшим, 30 января 1933 г., рейхсканцлером Германии стал Адольф Гитлер.

…И при Гитлере

Вектор польской внешней политики вообще довольно трудно определить. Если основной целью Гитлера являлось сколачивание блока для будущего реванша, а основной целью СССР — создание системы коллективной безопасности против Гитлера и его реванша, чтобы защищаться не в одиночку, то у поляков всё было куда более неоднозначно. Они не желали сближаться как с русскими, так и с немцами, однако «серединное» положение между двумя этими мощными державами заставляло Варшаву всё время решать вопрос: кто же из этих двоих на сегодняшний день ей противнее? А решать приходилось, ибо создание блока малых европейских государств почему-то с завидной регулярностью проваливалось…

С другой стороны, положение у Польши и в самом деле было тяжёлое. Какой прогноз ни строй — получалось даже не плохо, а очень плохо. В Европе постепенно определялось несколько блоков, не присоединяться к которым могла позволить себе разве что Швейцария. Что делать?

Союз с СССР для Варшавы был невозможен по нескольким причинам: застарелое органическое неприятие «москалей», отрицательное отношение к такому союзу Франции и Англии, да и стратегически из всех раскладов этот был наименее выгодным. Если Гитлер всё же соберётся воевать с Советским Союзом, мелкое препятствие в виде Польши его не остановит, зато сама она попадёт между молотом и наковальней.

Можно блокироваться с Англией и Францией, что вполне в русле польской политики. Но, как мы помним, ещё в 1923 году было заявлено, что британская цель — экспансия Германии на восток, выгодная и для Франции. А на востоке что? Советский Союз? Нет, сперва Польша! Если бы могла существовать уверенность, что в случае войны французы ударят немцам в тыл… но это им невыгодно. Им важно отвести войну от собственных границ, а зачем мешать столь желанной германской экспансии на восток?

Можно ещё поддержать Германию. Правда, тогда придётся отдавать «польский коридор» и Данциг — но зато есть шанс в порядке компенсации получить земли на востоке, хотя бы ту же Литву, да и Белоруссию тоже, и уберечь свою территорию от опасности войны, начав совместное движение на восток с польско-советской границы. Расклад, как ни крути, самый выгодный — и стоит ли удивляться, что Пилсудский пошёл на сближение с Гитлером? В него за это даже камня не бросишь — он заботился о своей стране.

Но в любом случае союзников поляки видели только на Западе — как всегда. 1 сентября 1933 года князь Сапега в лекции о международном положении заявил:

«Перед нами встал вопрос, будем ли мы форпостом Европы, расширяющейся в восточном направлении, или мы будем барьером, преграждающим путь европейской экспансии на Восток. Господа, история уничтожит этот барьер, и наша страна превратится в поле битвы, на котором будет вестись борьба между Востоком и Западом. Поэтому мы должны стать форпостом Европы, и наша внешнеполитическая задача заключается в том, чтобы подготовиться к этой роли и всячески содействовать европейской солидарности и европейской экспансии…»[102]

Князь забыл только одно: поинтересоваться на сей счёт мнением Европы. Практика показала, что оная часть света, причём оба блока одновременно, предпочла использовать Польшу в качестве известного изделия, которое после использования выбрасывают. Оно, конечно, тоже форпост, но… Сравнение грубое, однако авторы не виноваты, виновата историческая реальность…

…Итак, Пилсудский сделал выбор. Начал он, правда, весьма странно. В ночь на 6 марта польский десант занял Вестерплятте — небольшой полуостров в бухте Данцига, после войны объявленного вольным городом под польским патронатом. На полуострове находился польский военно-транзитный склад и небольшой гарнизон для его охраны, и зачем туда отрядили десант — совершенно непонятно. После жалобы Германии в Лигу Наций поляки десантников вывели.

А вот потом пошли чрезвычайно интересные события. Через день в Италии начал свой путь прелюбопытнейший документ. Он был подписан 15 июля и, хоть и никогда не вступил в силу, многое объясняет в дальнейших событиях. Это так называемый «Пакт четырёх», предложенный Муссолини 8 марта 1933 г.

«Ещё за полгода до выдвижения проекта „Пакта четырёх“ Муссолини заявил в Турине, что „обременённая“ большим количеством членов Лига Наций неспособна обеспечить мир в Европе. Итальянский диктатор предлагал вернуться к практике XIX века, когда все вопросы в Европе решались „концертом великих держав“. На этот раз в „концерте“ должны были участвовать четыре державы — Италия, Германия, Англия и Франция. Они образуют своего рода „европейскую директорию“ для проведения политики „сотрудничества и поддержания мира“.

Бросалась в глаза антисоветская направленность пакта. Великую европейскую державу — СССР демонстративно отстраняли от какого-либо участия в решении европейских проблем. Итальянская печать не делала секрета из того, что было на уме у „дуче“. „В плане Муссолини, — писала „Трибуна“ в передовой статье 9 апреля 1933 г., — есть элемент, о котором не говорят или говорят косвенно“. Этим элементом, пояснила газета, являлось „активное освобождение мира от большевизма“»[103].

Впрочем, и так понятно, что объединиться страны, имеющие такое количество противоречий между собой, могли не просто так, а лишь против кого-то. И ясно, против кого могли объединиться столь резко антисоветски настроенные государства. Добавим, что идея приобретения колоний в России, естественно, никуда не делась.

Проект пакта, предложенный Муссолини, имел четыре пункта. Вот они:

«1. Четыре западные державы — Италия, Франция, Германия и Великобритания — принимают на себя обязательство во взаимоотношениях друг с другом осуществлять политику эффективного сотрудничества с целью поддержания мира, в духе пакта Келлога и „Пакта о неприменении силы“. В области европейских отношений они обязуются действовать таким образом, чтобы эта политика мира, в случае необходимости, была также принята другими государствами.

2. Четыре державы подтверждают, в соответствии с положениями Устава Лиги наций, принцип пересмотра мирных договоров при наличии условий, которые могут повести к конфликту между государствами. Они заявляют, однако, что этот принцип может быть применим только в рамках Лиги Наций и в духе согласия и солидарности в отношении взаимных интересов.

3. Италия, Франция и Великобритания заявляют, что в случае, если Конференция по разоружению приведёт лишь к частичным результатам, равенство прав, признанное за Германией, должно получить эффективное применение…

4. Четыре державы берут на себя обязательство проводить, в тех пределах, в которых это окажется возможным, согласованный курс во всех политических и неполитических, европейских и внеевропейских вопросах, а также в области колониальных проблем…»

Именно этот документ, пусть и не подписанный из-за четвёртого пункта — ну недооценили его авторы амбиции участников! — определил ту политику, которая привела ко Второй мировой войне. Странно только, что его инициатором явился Муссолини. То есть, что инициатором — не странно, но что всё это придумал дуче…

Однако оказывается, разведка того времени раскопала прелюбопытнейшие вещи…

«Какую сенсацию вызвала бы в те дни публикация некоторых секретных документов европейских дипломатических канцелярий, ставших известными позже! Инициатором пакта являлся вовсе не Муссолини. Демагог и позёр, отличавшийся непомерным тщеславием, „дуче“ присвоил себе „лавры“, которые должны были принадлежать другому лицу, пожелавшему остаться в тени. Приведём один из документов.

„…Как выясняется, — сообщал из Рима американский посол Лонг 24 марта 1933 г., — идея создания группировки четырёх держав обязана своим происхождением не Муссолини, а Макдональду[104]. Перед своей поездкой в Рим последний доверительно обсуждал эту идею в Женеве, в частности с некоторыми польскими сотрудниками Секретариата Лиги, а они сообщили об этом м-ру Гибсону.

По данным этих информаторов, главной заботой Макдональда было создание небольшого высшего совета из главных европейских держав, совет заседал бы почти непрерывно и принимал бы решения, которые исполнял бы обычный Совет Лиги…“

Добытая американцами информация оказалась достоверной…»[105].

Ну вот, теперь всё становится на свои места и прекрасно увязывается с последующими событиями. Согласно этому пакту, основное стремление великих держав — избежать новой войны (в тексте)… против себя, любимых Англии и Франции (между строк). Чтобы не допустить таковой, допускается пересмотр итогов Первой мировой войны, а «большая четвёрка» обязуется действовать таким образом, чтобы эта политика была принята и другими государствами (как показала практика, при необходимости скрутить и поставить на колени). Без третьего пункта всё было бы очень мило. Но с третьим пунктом договор получает совсем иной подтекст. Если говорить о мире, зачем позволять самой агрессивной из европейских держав вооружаться? Почему бы не скрутить и не поставить на колени Гитлера, как самый простой способ обеспечить мир в Европе?

Единственный логичный ответ до смешного прост и сформулирован ещё в 1923 году. Англии и Франции нужен был мир в Западной Европе и война на востоке. Следовало всё же покончить с большевистским социальным экспериментом, а главное — дорваться наконец до расчленения и колонизации России. Только в этом случае «Пакт четырёх», равно как и все последующие действия, становится абсолютно логичным.

Однако говорить обо всём этом во всеуслышание было нельзя. Требовалась отмазка, чтобы обосновать снятие запрета на вооружение Германии. Если не формально позволить, то хотя бы знак подать — можно, никаких реальных мер предпринято не будет. Не встретивший решительного отказа третий пункт и стал таким знаком. А отмазка, формальный предлог… Ну как же, с востока Германии угрожает страшная Польша. Вон и десант высадила, пришлось в Лигу Наций ябеду нести… Шутки шутками, но в то время польская армия была больше немецкой, так что для версальской Германии она являлась серьёзной угрозой…

Интересно, десант на Вестерплятте и «Пакт четырёх» не один и тот же автор придумал?

…Занятнейшее интервью французской газете «Жур» дал в ноябре 1933 года министр иностранных дел Чехословакии, будущий президент этой страны Эдвард Бенеш. Он хоть и клялся в верности Западу, но всё же, поскольку его страна являлась одной из первых возможных жертв Гитлера, был больше озабочен безопасностью и потому более откровенен.

«Когда г. Муссолини предпринял дипломатическую акцию, связанную с „Пактом четырёх“, он имел в виду определённую идею, план, проект.

Мир, по его представлению, должен быть обеспечен путём раздела всего земного шара. Этот раздел предусматривал, что Европа и её колонии образуют четыре зоны влияния.

Англия обладала империей, размеры которой огромны;

Франция сохраняла свои колониальные владения и мандаты;

Германия и Италия делили Восточную Европу на две большие зоны влияния:

Германия устанавливала своё господство в Бельгии и России,

Италия получала сферу, включающую дунайские страны и Балканы.

Италия и Германия полагали, что при этом большом разделе они легко договорятся с Польшей: она откажется от „коридора“ в обмен на часть Украины…

Если вы теперь спросите меня, каковы были бы последствия этого широкого плана раздела мира, я вам сказал бы прямо, что этот широкий план, прежде чем он был бы осуществлён, вызвал бы ряд войн»[106].

Итак, каково же положение Польши в политическом пространстве «Пакта четырёх»? Она должна отказаться от «польского коридора» в обмен на часть Украины. Но Украина принадлежит СССР, который от неё уж точно добровольно не отступится. Стало быть, в раскладе, озвученном Бенешем, изначально заложена советско-германская война. Но ведь эта война невозможна! У Германии нет общей границы с СССР. А значит, картина, нарисованная чехословацким министром иностранных дел, реальна лишь при одном условии: если Польша станет союзницей Германии.

Понимал ли всё это Пилсудский? А то! И положение своё понимал, и грядущие перспективы. С лета 1933 года началась стремительная нормализация польско-германских отношений. Даже более, чем нормализация. Создаётся такое впечатление, что Варшава всерьёз вознамерилась сменить куратора.

…Ещё в феврале 1932 года в Женеве началась конференция по разоружению, которую правильнее было бы назвать конференцией по вооружению, поскольку на ней Германия потребовала равенства вооружений с остальными странами. При этом она ссылалась на текст Версальского договора, где говорилось, что разоружение Германии должно стать предпосылкой для общего ограничения вооружений всех стран. Но прочие страны и не думают ограничивать вооружения, а стало быть… В декабре 1932 года пять держав — США, Англия, Франция, Германия и Италия — решили предоставить Германии требуемое равноправие «в рамках системы безопасности, одинаковой для всех стран». Что это за система и как она может реализоваться — туман полный…

Гитлер, придя к власти, поступил проще. Он заявил, что Германия беззащитна против «угрозы с востока», сказал и про миссию «защиты европейской цивилизации» и пр., и в ультимативном порядке потребовал снятия ограничений. Когда конференция не выполнила этого требования, немецкая делегация 14 октября 1933 года покинула конференцию, а сама Германия вышла из Лиги Наций. И Варшава тут же заверила Гитлера, что не присоединится ни к каким санкциям против него, обозначив себя как друга. Пожалуй, у Пилсудского и не было иного выхода.

26 января 1934 г. была подписана германо-польская декларация о мирном разрешении споров и неприменении силы. Страны объявили о мире и дружбе, свернули таможенную войну и прекратили взаимные нападки в прессе. Правда, в декларации ничего не говорилось ни о спорной границе, ни о «польском коридоре»… Зато соглашение автоматически исключало Польшу из любых антигерманских систем коллективной безопасности в Европе — а Гитлер того и хотел. Единственным по-настоящему опасным для него военным союзом являлся тандем Польша — Франция. Кроме того, Польша закрывала перед Советским Союзом возможность вступить в войну с Германией. Так что Пилсудский был нужен Гитлеру, пожалуй, поболе, чем Гитлер Пилсудскому.

…Германия вышла из Лиги Наций, а Советский Союз, наоборот, 18 сентября 1934 г. в неё вступил и прямо «с колёс» занялся сколачиванием системы коллективной безопасности в Европе. Тут гнали сразу двух зайцев. Во-первых, давая понять, что никакой «угрозы с востока» не существует, а во-вторых — вдруг что получится?!

Одной из таких попыток стала идея Восточного пакта, ещё весной 1934 года предложенная СССР и Францией — мощная система коллективной безопасности, пакт о взаимопомощи, включающий Польшу, Чехословакию, Литву, Латвию, Эстонию, Финляндию и… Германию. Это обрезало почти все агрессивные планы: претензии Польши на чехословацкие и литовские земли, Финляндии — на Карелию и Германии — на всё, до чего она сможет дотянуться. Пакт, естественно, был обречён — но кто его торпедирует?

Естественно, в первую очередь он был невыгоден Германии, но грубо и прямо «посылать» его инициаторов было нельзя — это значило расписаться в том, что Германия намерена развязать новую войну. Министр иностранных дел барон Нейрат в письме послам в Лондоне, Риме и Брюсселе писал:

«Для срыва такого намерения хорошо было бы, если мы не отклоняли бы предложения сразу, а стали на путь затягивания вопроса. При этом… мы должны были бы позаботиться также о том, чтобы как можно больше возражений выдвинули другие страны»[107].

«Другая страна» нашлась сравнительно легко. В ходе переговоров о Восточном пакте выяснилось, что к нему отрицательно относятся три государства: Германия, Англия и Польша. Какое трогательно единение, не находите?! Более того, Варшава обозначила свою позицию по советскому вопросу: она вообще против того, чтобы СССР участвовал в каких-либо многосторонних соглашениях в Европе, и даже против его приёма в Лигу Наций.

У Варшавы были и свои интересы — например, она претендовала на членство в Совете Лиги Наций, освободившееся после ухода оттуда Германии — а Советский Союз являлся конкурентом. Опасались поляки и того, что наши поставят перед Лигой вопрос о притеснениях национальных меньшинств. Но кроме того, присутствие СССР резко усиливало Лигу, а отсутствие — ослабляло. Кому было выгодно расшатывать системы коллективной безопасности? Германии…

Между делом Польша торпедировала подписание декларации о неприкосновенности Прибалтики — именно этот шаг обусловил присоединение трёх прибалтийских республик к СССР, иначе германская армия по их территории, как по рельсам, в считанные дни дошла бы до Ленинграда.

Попыталась Варшава увильнуть и от продления договора о ненападении — в ходе начавшихся в марте 1934 года переговоров она предложила продлить его на два года, а СССР — на десять. Но тут наши панов переиграли, и 5 мая был подписан протокол о продлении договора до 31 декабря 1945 года.

В конце концов, ввиду отсутствия нормальных аргументов, Польше пришлось поддержать кандидатуру СССР при вступлении в Лигу Наций. Однако за пять дней до приёма её министр иностранных дел выступил с отказом обсуждать права нацменьшинств до тех пор, пока не будет введена подобная система для других стран. Чем прямо подтвердил, что притеснения существуют.

Зато 28 сентября Польша взяла реванш, сообщив, что не станет участвовать в Восточном пакте и решила отныне связать свою судьбу с судьбой Германии. Как раньше польское правительство искало в своей внешней политике одобрения Франции, так теперь оно искало одобрения Берлина. Ну а немцы… они одобряли и всячески поощряли антисоветизм в Польше, как основу сближения двух государств. В марте 1935 года Германия заявила об отказе от версальских ограничений на вооружение и уже открыто начала готовиться к большой войне. В ответ 2 мая 1935 года был подписан советско-французский, а 16 мая — советско-чехословацкий договор о взаимопомощи.

…Казалось бы, Польша окончательно определила свою сторону в грядущей схватке. В плане будущей войны, составленном в Генштабе РККА, в качестве основного противника рассматривали союз Германии и Польши. Однако внезапно поляки снова начали странно вилять. Когда в марте 1936 года немецкие войска заняли рейнскую демилитаризованную зону, что означало угрозу для Франции, польский министр иностранных дел сообщил о готовности в случае конфликта поддержать… Францию! Хотя ему положено было бы всячески увиливать от подобных обещаний.

25 ноября 1936 г. был подписан Антикоминтерновский пакт — соглашение Германии и Японии о совместных действиях против Коммунистического Интернационала (т. е. против СССР). Позднее к нему присоединилась Италия. Польша хорошо отнеслась к пакту, но от предложений присоединиться уклонилась — а ведь могла бы стать ещё одной «антикоминтерновской» страной.

Что же произошло?

Только одно: 12 мая 1935 г. умер Пилсудский. Возможно, именно эта смерть спасла Советский Союз от поражения в великой войне и определила дальнейший ход мировой истории.

Пир хищников

11 марта 1938 г. на польско-литовской демаркационной линии был найден труп польского пограничника. Польша обвинила в этом Литву. Последняя предложила создать смешанную комиссию для расследования инцидента, но Варшава отвергла эту идею (ясно, кто убил пограничника, да?). Польская пресса открыто призывала к походу на Каунас — столицу Литвы.

Зачем всё это делалось, стало ясно спустя несколько дней. В ночь на 17 марта Польша, получив предварительно добро из Берлина, предъявила Литве ультиматум с требованием восстановить дипломатические отношения и убрать из конституции упоминание о Вильно как столице государства. Иначе — война.

Целью всей комбинации, естественно, были не добрососедские отношения с Литвой, отсутствие которых угнетало нежную панскую душу, а предмет более прозаический — Виленщина, захват которой Литва так и не признала, а Варшаве ну очень этого хотелось. (Зачем? СССР вот признал захват украинских и белорусских земель — а толку?).

Выбора не было — литовцам пришлось уступить. Эта операция стала первым следствием отсутствия системы коллективной безопасности в Европе — но далеко не последним.

Британия тем временем реализовывала идею, высказанную ещё в 1923-м — экспансия Германии на восток. В 1935 году Гитлер озвучил лозунг следующего этапа становления фашистского Рейха: Германия хочет равенства, а не войны, она готова отказаться от войны, если её справедливые требования будут удовлетворены. В качестве ответного хода последовала так называемая «политика умиротворения», сутью которой являлась известная фраза: «Всё, что угодно, только бы не было войны». Вместо того чтобы создавать системы коллективной безопасности, Англия и Франция предпочли подкармливать Гитлера — авось насытится. В принципе они верно оценивали ситуацию — он действительно собирался приобретать земли именно на востоке. Они не учли другого: немецкий фюрер хорошо знал характер соседей и не собирался оставлять за спиной никого, кто мог бы вцепиться ему в зад, когда его армия увязнет на русских пространствах.

Под флагом «политики умиротворения» итальянцы схарчили Эфиопию, Франко устроил мятеж в Испании, в котором ему помогали итальянские и немецкие военные. Затем Германия вышла на сцену сама. Пока что она не нарушала ни законов, ни обещаний. Это было почти точное повторение украинской аферы Пилсудского — с той разницей, что на сей раз дело увенчалось успехом.

12 февраля 1938 г. канцлер Австрии Шушниг был вызван в резиденцию Гитлера Бертехсгаден. Там его под угрозой войны вынудили подписать ультиматум, одним из пунктов которого министром внутренних дел страны назначался лидер австрийских нацистов Зейсс-Инкварт. 11 марта 1938 г. Шушниг подал в отставку в пользу последнего, а тот немедленно пригласил на территорию страны немецкие войска. 13 марта Гитлер торжественно въехал в Вену, и в тот же день был издан закон «О воссоединении Австрии с Германской империей». Как видим, всё разыграли просто и чётко. Правда, Гитлер сделал то, на что едва ли решился бы Пилсудский — он провёл плебисцит. И в Германии, и в Австрии за воссоединение проголосовали более 99 % населения. Едва ли эта цифра соответствует действительности — но «да» сказали явно больше 50 % населения, ведь Австрия тоже испытала все удовольствия военного поражения и тоже хотела реванша…

СССР расценил случившееся как агрессию и призвал к коллективным действиям против Германии, однако премьер Великобритании Чемберлен осудил военное вмешательство, которое-де чинит помехи дипломатии. Австрию съели. Если посмотреть на карту, нетрудно определить и следующую жертву. После аншлюса Третий Рейх полукольцом охватывал Чехословакию — кстати, мощный европейский центр военной промышленности. Имелся у Гитлера и хороший предлог для начала разборок — в пограничной Судетской области жило много немцев.

11 марта Геринг устраивал в Берлине грандиозный приём по случаю своего производства в рейхсмаршалы. На этом приёме он имел беседу с чехословацким посланником Маетны.

«— Даю вам слово чести, — заявил фельдмаршал, — что Чехословакия не имеет ни малейшего основания испытывать какие-либо опасения в отношении Германии. Германское правительство будет и впредь проводить политику улучшения отношений между двумя странами. Но при этом Германия желала бы получить заверение от чехословацкого правительства, что оно не намерено в связи с событиями в Австрии проводить мобилизацию.

За полчаса Маетны успел съездить в посольство и связаться по телефону с Прагой. Когда он привёз желаемое заверение, Геринг открыл ему небольшой „секрет“. „Фюрер“ отлучился на несколько дней из Берлина и возложил на него все заботы по руководству рейхом. Таким образом, сделанное фельдмаршалом заявление следует рассматривать как официальную позицию правительства, а сам „фюрер“ является поручителем его „слова чести“»[108].

В полном соответствии с этим заявлением уже в конце марта в Берлин был вызван лидер Судетской немецкой партии Гейнлейн. Он получил задание: выдвигая неприемлемые для чехословацкого руководства требования, спровоцировать политический кризис. Что и было добросовестно исполнено. Гейнлейн потребовал предоставления судетским немцам национальной автономии, свободы «немецкого мировоззрения» — то есть нацизма, «реконструкции» государства на федеративных началах, изменения его внешней политики (и прежде всего отказа от договора с СССР). При этом последний пункт был едва ли не самым важным, поскольку Чехословакию и Советский Союз связывал договор не о ненападении, а о взаимопомощи. Реально СССР, не имея общей границы с Чехословакией, помочь не мог, но если бы он объявил Германии войну, Гитлер попал бы в крайне неприятное положение: Красная Армия могла бы без всяких дипломатических проволочек нанести удар в любой момент, который покажется подходящим. Например: сентябрь 1939 года, триумфальное окончание польско-германский войны — и тут на уже расслабившийся, вкусивший победы вермахт наваливается Красная Армия. И ведь никакой агрессии, вот как здорово!

Поэтому Германия развернула совершенно бешеную антисоветскую пропаганду, представляя Чехословакию как очаг «красной опасности» в Европе, вплоть до того, что она-де предоставляет свою территорию для советской агрессии.

20 мая ресурс провокации был исчерпан. Гейнлейн по-прежнему рвался в бой, однако остальные лидеры судетских немцев, осознав, к чему дело клонится, отказались продолжать нажим на правительство. Последнее, в свою очередь, объявило призыв резервистов. Франция, также связанная с Чехословакией договором о взаимопомощи, заявила, что в случае войны вмешается в конфликт. Гитлер рисковал в самом начале своих великих планов получить полноценную войну на два фронта (точнее, полтора — на востоке живым щитом стояла Польша).

А потом в дело вступил хитрый европейский политик. СССР с самого начала выражал готовность оказать Чехословакии военную помощь. Правда, договор о взаимопомощи был составлен настолько хитро, что вступал в силу только после того, как Франция сделает то же самое. Но, несмотря на это условие, уже 26 апреля Калинин, формальный глава Советского государства, заявил, что Советский Союз может помочь и без Франции. В середине мая Сталин попросил руководителя компартии Чехословакии Готвальда передать Бенешу, что СССР поможет, если правительство его об этом попросит.

Что касается Англии и Франции, то, в полном соответствии с «пактом четырёх», они стремились ни в коем случае не допустить войны. Да, но почему? Эти два государства никогда драки не боялись. Впрочем, полно, какая война! Объединёнными усилиями с двух сторон гитлеровский режим загасили бы прежде, чем в Берлине успели бы понять, что происходит.

Именно это и не устраивало ни Париж, ни тем более Лондон. Гитлер им был нужен как таран, который сокрушит СССР. На военный конфликт с Германией они не пошли бы ни при каких обстоятельствах. Неужели Сталин этого не понимал? Да понимал, конечно! Именно это понимание отнимало у Советского Союза свободу рук, зато давало свободу языка. Война нашей стране в то время была совершенно не нужна, преждевременна, но вот демонстрировать готовность прийти на помощь по первому зову, который никогда не последует, Советский Союз мог совершенно безбоязненно.

С другой стороны, всё-таки существовал какой-то шанс заставить Францию выполнить её союзнические обязательства, разгромить соединёнными силами гитлеровскую Германию сейчас, пока она ещё слаба, и тем самым избежать схватки один на один. Пока Запад ещё вырастит нового терминатора… СССР тем временем настолько окрепнет, что пусть только попробуют тронуть!

…В сентябре всё началось снова. 12 сентября на съезде нацистской партии в Нюрнберге Гитлер произнёс речь, в которой назвал Прагу центром «коммунистической угрозы», заявив, что Третий Рейх станет на защиту судетских немцев и обеспечит им право на самоопределение. Сторонники Гейнлейна спровоцировали кровавые стычки на границе и предъявили правительству ультиматум — на сей раз они требовали всего лишь отмены чрезвычайного положения в Судетах и передачи партии судетских немцев полицейских функций. Вам вся эти история ничего не напоминает? Странно, что нет — ведь явно по тому же рецепту варились события 1990–1991 гг. в прибалтийских и закавказских республиках.

Из переговоров с правительством опять ничего не вышло. Гейнлейн бежал в Германию. Впрочем, вне зависимости от событий в Судетах, ещё 2 сентября Гитлер назначил дату начала операции «Грюн» — вторжения в Чехословакию. Оно должно было состояться 1 октября.

И тут в события вмешалось «мировое сообщество». 19 сентября в Прагу были направлены англо-французские «предложения», больше похожие на ультиматум. В них говорилось, что поддержание мира и безопасности в Европе, а также интересы самой Чехословакии невозможно обеспечить, если не передать районы с преобладанием немецкого населения Германии. Англия и Франция были готовы дать Чехословакии (в новых границах) гарантии в случае неспровоцированной агрессии, если та ликвидирует договоры о взаимной помощи с Францией и СССР. Таким образом, половина «большой четвёрки» открыто давала понять, что ей неугодны никакие системы коллективной безопасности в Европе, а вторая половина тем более их не желала…

В заключительной конференции переговоров, 28 сентября, участвовали только страны «большой четвёрки». Представителей государства, судьба которого решалась, не пригласили. Посланник Мастны и сотрудник МИДа Чехословакии Масаржик ждали за дверью, пока им сообщат решение «титанов». Передано оно было в форме ультиматума. Если Прага не примет его, то ей придётся разбираться с немцами в полном одиночестве.

«В окончательной редакции соглашение было подписано уже за полночь. Гитлер получил то, чего добивался. Чехословакия лишалась своих укреплений и наиболее развитых в промышленном отношении районов, её транспортная сеть разрушалась. Страна переставала быть жизнеспособным организмом. В результате передачи пограничных районов Германии северная и южная границы оказались настолько сближенными, что гитлеровским войскам пришлось несколько отодвинуть назад артиллерийские батареи во избежание опасности ударить по своим. Подписав документ, Гитлер и Муссолини покинули зал заседаний, предоставив Чемберлену и Даладье выполнить непривлекательную миссию — ознакомить с ним представителей Чехословакии.

„В 1.30 ночи нас повели в зал конференции, — записал Масаржик в отчёте о поездке в Мюнхен. — …Атмосфера была угнетающая… Г-н Чемберлен дал г-ну Маетны для прочтения текст соглашения…

Пока г-н Маетны говорил с Чемберленом о менее значительных вопросах (Чемберлен при этом непрерывно зевал и не обнаруживал никаких признаков смущения), я спросил гг. Даладье и Леже, ожидают ли от нашего правительства какой-либо декларации или ответа на предложенное нам соглашение. Г-н Даладье, который явно находился в состоянии растерянности, ничего не отвечал; г-н Леже ответил, что четыре государственных мужа не располагают большим количеством времени, и определённо заявил, что никакого ответа они не ждут…

Нам было объяснено довольно грубым образом и притом французом, что это приговор без права апелляции и без возможности внести в него исправления“.

Когда представители Чехословакии молча удалились, в зал снова вошли Гитлер и Муссолини. „Четыре государственных мужа“, прежде чем расстаться, обменялись рукопожатиями. Чемберлен вдруг преобразился, от усталости не осталось и следа»[109].

Итак, Франция не намерена была помогать Чехословакии. СССР вроде бы был готов, но не мог физически, поскольку Польша отказывалась пропустить Красную Армию через свою территорию. В этих условиях что оставалось президенту Бенешу? Только одно: подчиниться…

Советский Союз на конференцию не пригласили. Лишь 29 сентября последовало объяснение англичан: мол, Гитлер и Муссолини отказались бы иметь дело с советским представителем. Тогда наше правительство официально заявило, что ни к конференции, ни к её решениям никакого отношения не имеет. Таким образом, СССР оказался единственной европейской державой, которая не запачкавшись вышла из этой грязной истории.

А что же Польша? Какую роль она играла в событиях?

Во-первых, как уже говорилось, роль щита, не пропускавшего советские войска. Но было ещё и «во-вторых»…

…Несколько раньше, 14 сентября, британский премьер Чемберлен отправил Гитлеру телеграмму, где выразил желание прибыть в Германию для встречи с ним. По ходу беседы фюрер сделал любопытное заявление:

«В категорическом тоне Гитлер потребовал „возвращения“ в Рейх трёх миллионов судетских немцев, угрожая, что для достижения этого он не остановится перед риском войны.

— Исчерпываются ли требования Германии вопросом о передаче трёх миллионов судетских немцев?

В ответ фюрер произнёс пространную речь. Он добивается лишь „расового объединения“ немцев и не желает ни одного чеха. Германия не будет чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока советско-чехословацкий договор не будет ликвидирован.

„Допустим, — спросил Чемберлен, уточняя желания Гитлера, — положение будет изменено таким образом: Чехословакия не будет более обязана прийти на помощь России в случае, если последняя подвергнется нападению и, с другой стороны, Чехословакии будет запрещено предоставлять возможность русским вооружённым силам находиться на её аэродромах или где-либо ещё; устранит ли это ваши трудности?“

В ответ на это фюрер бесцеремонно заявил: если судетские немцы будут включены в Рейх, отделится венгерское меньшинство, отделится польское меньшинство, отделится словацкое меньшинство, то оставшаяся часть будет столь мала, что он не будет ломать голову по этому поводу»[110].

Как видим, все разговоры о «красной опасности» были болтовнёй — Гитлер нисколько не опасался «советской агрессии», для которой даже оставшаяся часть Чехословакии могла бы стать достаточным плацдармом. Но нам гораздо интереснее другое: реальные планы немцев по отношению к этому государству. Особенно участие Польши.

Ещё со времён Версаля у Польши имелись территориальные претензии к Чехословакии по поводу Тешинской области, которую Антанта отдала этой стране. Кроме того, их интересы столкнулись в вопросе о лидерстве в Восточной Европе. Всё это мешало Варшаве присоединяться к восточно-европейским блокам, союзам и системам коллективной безопасности, если в них предполагалось участие Чехословакии. Осенью 1932-го и весной 1933 года чехи предложили полякам подписать политический и военный договор — но те промолчали. В ноябре 1933 года Польша, в свою очередь, предложила военное соглашение — из этого тоже ничего не вышло.

В мае 1935 года, перед тем как заключить договор с СССР, Прага проинформировала соседку о своих намерениях. Оговорка, связавшая руки Сталину — что СССР поможет Чехословакии только после того, как такую помощь окажет Франция — была вызвана опасностью возникновения советско-польской войны в том случае, если Красная Армия станет прорываться на помощь союзнику. Бенеш отклонил также советские предложения о гарантиях при нападении Польши на его страну. Интересно: знал ли он, что ещё осенью 1934 года поляки провели манёвры, отрабатывая действия на случай распада Чехословакии или чешско-германской войны?

…В марте 1936 года Германия впервые открыто нарушила Версальский договор, введя войска в Рейнскую демилитаризованную зону. Это была установленная Версальском договором германская территория на левом берегу Рейна плюс полоса шириной в 50 км на его правом берегу, где запрещалось размещать войска, строить военные укрепления, проводить учения и маневры. Установлена она была с целью предотвращения новой франко-германской войны. В тот момент не только Чехословакия, но даже Польша вроде бы была готова поддержать Францию (по крайней мере, на словах). Однако Париж отнёсся к случившемуся философски. После этого страны-соседки окончательно разделились: Чехословакия стала союзницей Франции, Польша всё больше склонялась к Германии. Париж пытался что-то сделать: добиться сотрудничества Варшавы с Москвой и Прагой, добиться отставки с поста министра иностранных дел ярого германофила Юзефа Бека — все попытки натыкались на стену молчания.

А о планах Гитлера относительно Чехословакии в Варшаве узнали ещё в январе 1938 года, когда в Берлин с визитом прибыл Бек. Интересы польского правительства к тому времени определились: получить Тешин, добиться независимости Словакии (может быть, её будет проще подчинить) и передачи Закарпатья Венгрии, у которой тоже имелись счёты с Чехословакией. Все три пункта полностью совпадали с желаниями германского правительства, которое тоже было заинтересовано в максимальном ослаблении Чехословакии и загодя прикармливало будущих союзников.

Затем Польша принялась помогать партнёру. Её дипломаты в Праге получили задание связаться с судетскими немцами и поднять на такие же действия польское национальное меньшинство. 26 марта в Тешине был создан Союз поляков. Правда, 4 мая чехословацкое правительство заявило, что новое законодательство о нацменьшинствах будет распространяться и на поляков тоже, так что конфликт умер, не родившись.

В середине мая Варшава окончательно определила свою позицию. 12 мая СССР заявил о готовности поддержать Чехословакию, если Польша и Румыния пропустят Красную Армию через свою территорию. Обе страны отказались. Польша заявила, что в случае франко-германского столкновения останется нейтральной, поскольку франко-польский договор предусматривает лишь оборону от Германии, но не нападение на неё. К концу месяца она дополнила свою позицию, предав, вслед за старым, и нового союзника: если европейское сообщество сдаст Чехословакию Германии, Польша потребует передачи ей Тешина, а если возникнет европейская война, то она дистанцируется от Германии. Однако РККА через свою территорию ни при каких условиях не пропустит.

В ночь на 21 сентября Польша потребовала передать ей Тешинскую область. 22-го Чехословакия ответила согласием. Тем не менее через несколько дней в Польше был создан добровольческий корпус для «освобождения» Тешина, а в ночь на 26 сентября польский отряд совершил налёт на город Фриштадт.

Поляки очень хотели и в Мюнхен, но великие державы решили обойтись «большой четвёркой», заявив, что, мол, Варшава и Прага уже обо всём договорились, и в Мюнхене польской делегации делать нечего. Однако конференция «великих держав» всё же признала права Польши и Венгрии на территориальное урегулирование спорных вопросов. Прага предложила согласовать их в течение двух месяцев, но польское правительство упёрлось, направив 30 сентября ультиматум: Тешин должен быть передан в течение 10 дней, а занят польскими войсками 2 октября.

Англия и Франция заявили Польше протест и одновременно «порекомендовали» Чехословакии выполнить её условия. Германия в ответ на польский запрос заявила, что в случае польско-чехословацкой войны её позиция будет сочувствующей, а если в дело вмешается СССР — то и «значительно дальше сочувствующей».

В результате данной политической операции район Тешина был передан Польше, отчего мощность её тяжёлой промышленности увеличилась почти на 50 %. После чего 29 ноября Варшава выкатила новое требование: передать ей ряд территорий в Карпатах — в результате словацкие сепаратисты шарахнулись к Германии…

Итак, Чехословакию поделили. Советский Союз избежал войны, но потерял своего, пожалуй, единственного союзника в Европе. Однако «мюнхенский сговор» имёл и ещё последствия. Он создал прецедент…

Глава 12

Путеводная звезда Мюнхена

(продолжение)

Это был очень странный год — от Мюнхена до немецкого парада в Варшаве. Все договаривались со всеми, зондировали почву во всех направлениях. Обычно из этого ничего не выходило, а если что и имело успех, так только странные шаги, которых никто не мог от договаривающихся сторон ожидать. Однако суета на поверхности таила под собой строгую логику событий.

После раздела Чехословакии самый первый и естественный вопрос был: кто следующий? То есть непосредственно следующим, конечно, станет её остаток — ну а потом? Куда пойдёт Гитлер — на запад или на восток? В том, что в конечном итоге он всё равно двинется на восток, сомневаться не приходилось — но перед тем могли иметь место промежуточные этапы.

Дело в том, что ещё со времён Первой мировой немецкое руководство преследовал старый страх войны на два фронта. Потенциальные противники были у Германии с обеих сторон — с запада и с востока. Как выкрутиться, чтобы на каждом этапе фронт был только один? Это напоминало известную задачку про волка, козу и капусту.

И снова всё упиралось в Польшу. Она обеспечивала второй фронт в случае удара по Франции. Она же отделяла Германию от СССР, главного врага на востоке. Президент Польши, учёный-химик, бывший ректор Львовского политехнического института, являлся откровенно декоративной фигурой, но раньше за ним стоял Пилсудский, а теперь польской политикой рулил маршал Рыдз-Смиглы, профессиональный военный, 25 лет в строю. Худшего руководителя государства в столь сложные времена невозможно было придумать — армейское миропонимание, помноженное на шляхетский гонор… Всегда немного безбашенная, а после смерти Пилсудского абсолютно непредсказуемая, Польша была тем самым узлом, который предстояло развязать Гитлеру, чтобы успешно вести свою дальнейшую политику.

Цена Данцига

Решать «польскую проблему» Гитлер начал самым логичным способом. 24 октября 1938 года Польше было предложено присоединиться к Антикоминтерновскому пакту. К тому времени в нём состояли всего три государства — основатели Германия и Япония и присоединившаяся в 1937 году Италия. К оси Рим — Берлин — Токио добавлялось ещё одно звено — Варшава. Совсем неплохо — удостоиться приглашения в такую компанию, особенно с перспективой участия в разделе СССР! В принципе, к тому всё и шло с самого 1933 года, но…

Дело в том, что за участие в пакте, равно как и за подаренную Гитлером Тешинскую область, нужно было заплатить. Строго говоря, Германия требовала немного. Зоной её интересов был весь «польский коридор» — территория между собственно Германией и Восточной Пруссией. Но немцы потребовали всего лишь согласия Варшавы на вхождение вольного города Данцига в состав Третьего Рейха и разрешения на постройку экстерриториальной железной и шоссейной дорог в Восточную Пруссию через «польский коридор». Условия, как видим, умереннее некуда и вполне в духе Мюнхена: немцы составляли 95 % населения Данцига. Взамен Германия обещала продлить на 25 лет соглашение от 1934 года и гарантировать германо-польские границы. А в перспективе наверняка ещё и приплатили бы захваченными землями. Чего они там хотели? Литву? Белоруссию? Союзников фюрер не обижал.

Так что Гитлер не сомневался, что его предложения будут приняты. Однако Пилсудский к тому времени был в могиле, а его преемники государственного ума маршала не унаследовали. Они не хотели платить вообще. По-видимому, с их точки зрения Польша как союзник представляла собой настолько абсолютную ценность, что это ей должны приплачивать за участие.

Покушение на Данциг в Варшаве восприняли как личное оскорбление, приглашение в Антикоминтерновский пакт — как попытку лишить Польшу самостоятельности — её, без пяти минут великую державу! Отказать сразу, едва получив с немецкой помощью Тешин, было неприлично, и в Варшаве начали крутить. Прямого ответа на немецкие предложения поляки не дали, зато сделали такое, чего от них совсем уж никто не ждал — стали заигрывать с СССР. 27 ноября было подписано коммюнике о нормализации советско-польских отношений. Правда, для равновесия 28 ноября Варшава шёпотом пояснила немцам: это, мол, чисто двусторонние отношения, упаси Бог, не против Германии, она не собирается втягивать Советский Союз в европейские дела. Как показали дальнейшие события, польское правительство не стало ни на йоту менее антисоветским, оно просто-напросто шантажировало Гитлера отношениями с Москвой — и одновременно зондировало почву на Западе: что скажут прежние покровители?

Покровители делали всё сразу: налаживали контакты с СССР, добивались взаимопонимания с Германией, спешно модернизировали армию. И при этом всеми силами старались не допустить окончательного перехода Польши в гитлеровский лагерь — прежде всего потому, что она обеспечивала безопасность Франции. Для этой цели спешно создавался призрак коллективной безопасности. Обрадованная Варшава снова вернулась к прежнему антисоветизму — да полно, она от него и не отходила! Именно поляки, заявляя, что они против участия СССР в европейских делах, не желали даже рассматривать системы коллективной безопасности с его участием.

В свою очередь, Советский Союз не отказывался ни от каких проектов по обеспечению безопасности в Европе, но после раздела Чехословакии как-то притушил инициативу. Если до Мюнхена наши били на каждом углу в колокола, требуя дать отпор агрессору, то теперь приумолкли. А в начале апреля, после провала очередной, теперь уже английской инициативы, Москва сообщила Лондону, что впредь считает себя свободной от всяких обязательств и в дальнейшем будет руководствоваться исключительно своими интересами. Едва ли кто-нибудь тогда понял, что означает это заявление — на протяжении двух веков Россия блюла свои интересы исключительно в рамках европейской политики, но… русские долго запрягают, зато быстро ездят. Совсем скоро придёт время, когда Сталин покажет себя в тех кровавых шахматах, что именуются политикой, не менее прагматичным и жестким игроком, чем Великобритания. А пока никто не мешал считать, что СССР по-прежнему придерживается политики обуздания агрессора и намерен спасать от него страны, которые о том совершенно не просили.

Прошёл декабрь, январь… Гитлер так и не получил от поляков определённого ответа. В принципе, они были не прочь вступить в блок против СССР, но при этом не желали терять самостоятельности и совершенно ничем поступаться. Они видели себя равноправными партнёрами Германии. Вот уж что было совершенно не нужно Гитлеру, так это равноправный партнёр в лице Польши!

А пока что все стороны крепили контакты. В феврале был подписан первый советско-польский торговый договор, в марте — англо-германское экономическое соглашение. Но это ещё что — на сближение с СССР пошли немцы! 19 декабря, быстро и без обычных утомительных переговоров был продлён советско-германский торговый договор, а 22 декабря Берлин предложил СССР возобновить переговоры о 200-миллионном кредите. Тут тоже ларчик просто открывался: для будущей войны Германии требовалось сырьё, а советские руда и хлеб были абсолютно аполитичны. Но 12 января на дипломатическом приёме Гитлер несколько минут беседовал с советским полпредом — это стало сенсацией. Тогдашние аналитики вообще, наверное, ничего не понимали…

Это мы сейчас понимаем, что немцы прокручивали в уме разные варианты начала большой войны — и зависели эти варианты, как ни странно, от правительства Польши. Гитлер хотел иметь эту страну в качестве надёжного союзника, сателлита, который будет делать, что ему велят, а не взбрыкивать на каждом шагу. Если это получится, можно будет, объединив усилия, начать с СССР, и тогда пригодятся хорошие отношения с Западом. Он, конечно, не вступится за русских, и всё же… Но коль скоро договориться с Польшей не удаётся, то её придётся ломать военной силой. Если Запад это проглотит — хорошо, если же нет, то придётся разворачиваться, и в этом случае нужен будет надёжный тыл, а значит, дружба с СССР.

А пока текущие дела шли своим чередом. 14 марта начался последний этап разрешения «чехословацкого вопроса». В этот день Словакия провозгласила независимость. Президент Чехословакии отправился в Берлин, где дал согласие на политическое переустройство государства. 15 марта немецкие войска вступили в Чехию, заняли то, что осталось от страны после всех аннексий, и назвали это «протекторатом Богемия и Моравия». На сей раз протестовал не только Советский Союз, но и Англия с Францией — впрочем, все эти протесты на Гитлера ни малейшего впечатления не произвели. Он ещё в Мюнхене понял, что воевать за Чехословакию великие державы не станут, а прочего фюрер не боялся.

21 марта Германия напомнила полякам о Данциге. А 22 марта предъявила ультиматум Литве с требованием возвратить Мемель — город, где самой большой этнической группой были немцы. Литва мгновенно приняла ультиматум, и 23 марта немецкие войска вступили в город. В тот же день был подписан и германо-словацкий договор.

А что же Польша? Вдохновил ли её пример Литвы? Получив очередное напоминание, в Берлин поехал министр иностранных дел Юзеф Бек. Гитлер всё ещё хотел видеть в Польше союзника, по ходу переговоров последовало даже предложено обменять эти небольшие кусочки земли на Литву и Латвию. Однако результат был тот же самый, что и прежде. Более того, польская пресса начала антигерманскую кампанию, правительство приняло решение о частичной мобилизации. И вместе с тем Варшава… негласно сообщила Берлину о нежелании привлекать СССР к европейским проблемам, то есть обращаться к нему за помощью. Мол, давайте сами разберёмся…

26 марта Польша гордо ответила отказом на германские предложения, а 28-го заявила, что любое изменение положения Данцига будет рассматривать как нападение. 25 марта, предвидя отказ, Гитлер заявил главкому сухопутных войск фон Браухичу, что следует разработать «польский вопрос». По-видимому, он уже дал себе ответ на вопрос: «На фига мне такой союзник?»

Одновременно, стремясь не допустить того, чтобы Польша, обеспечивавшая безопасность западноевропейских стран, стала германским сателлитом, Англия совершила роковую для себя ошибку — решилась в одностороннем порядке гарантировать её независимость, чем ещё больше укрепила в намерениях оную независимость продемонстрировать. Насколько искренним было это обещание гарантий? Таковое ведь получала и Чехословакия накануне Мюнхена — а самих гарантий так и не последовало.

Итак, к вопросу об искренности. 27 марта начались англо-французские военные переговоры, где стороны намечали меры безопасности против Гитлера на случай возможной войны. Меры, надо сказать, британцы задумали крутые: в случае войны они собирались послать во Францию целых две дивизии, через 11 месяцев — ещё две, а через 18 месяцев — аж две танковые дивизии. Интересно, призадумались ли французы о будущем, в которое втравил их лукавый Альбион? Но дело не в масштабах помощи, а в том, что о мерах для защиты Польши на совещании даже не упоминалось, хотя опасность грозила в первую очередь ей.

Зато немцы уже в конце марта начали реальное военное планирование. 5 апреля из Варшавы «в отпуск» был отозван немецкий посол. 13 апреля и Франция подтвердила франко-польский договор 1921 года. Ещё один самоубийственный шаг — зачем? Объяснение, в общем-то, только одно. До сих пор Гитлер трепетно наблюдал за реакцией Европы на свои действия, и можно было надеяться, что столь ясное выражение неудовольствия заставит его отказаться от своих намерений. Доктор Франкенштейн ещё не понял, что его питомец уже сорвался с поводка и живёт своей жизнью…

Варшава по-прежнему сохраняла антисоветскую настроенность — ещё 18 апреля поляки довели до сведения Германии, что «Польша никогда не позволит вступить на свою территорию ни одному солдату Советской России». Так что можно было надеяться, что СССР спокойно отнесётся к польско-германской войне — в крайнем случае, попротестует немного в печати, но не больше. В конце концов, попытка быть насильно милыми, когда тебе открыто плюют в лицо, роняет престиж державы. 4 апреля в беседе с польским послом нарком иностранных дел Литвинов на достаточно бесцеремонное заявление: мол, «когда нужно будет, Польша обратится за помощью к СССР», ответил, что когда она обратится, уже может быть поздно, и что для СССР «вряд ли приемлемо положение общего автоматического резерва»[111]. Интересно, что означало в устах Литвинова слово «поздно»? Тем более в тот же день было опубликовано интересное сообщение ТАСС, где говорилось: вопреки заявлениям французских газет, Советский Союз не обещал в случае войны снабжать Польшу военными материалами и закрыть сырьевой рынок для Германии.

Германия тоже сделала выбор. 28 апреля она расторгла англо-германское морское соглашение и договор о ненападении с Францией — скорее всего, как ответ на договорённости с Польшей. 30 апреля последовал неофициальный ультиматум: либо Лондон и Париж воздействуют на Варшаву и убедят её принять германские предложения, либо Германия наладит отношения с СССР. Так что ни о какой «неожиданности» германо-советского пакта не было и речи — как обещали, так и сделали. А если кто не верил в серьёзность этих намерений — так то его проблемы…

В принципе, всё было ясно уже к началу июня. Лето прошло в вялых и бесплодных переговорах всех со всеми, которые не принесли абсолютно никаких плодов. Больше всего известны англо-франко-советские военные переговоры, на которые приехали какие-то деятели практически без полномочий, но и остальные были не лучше.

А 23 августа наконец сделал окончательный выбор и СССР. Он развернулся на 180 градусов и преспокойно заключил пакт о ненападении с главным европейским агрессором.

«Договор о ненападении между Германией и СССР. 23 августа 1939 г.

Правительство СССР и Правительство Германии

Руководимые желанием укрепления дела мира между СССР и Германией и исходя из основных положений договора о нейтралитете, заключённого между СССР и Германией в апреле 1926 года, пришли к следующему соглашению:

Статья I

Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами.

Статья II

В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу.

Статья III

Правительства обеих Договаривающихся Сторон останутся в будущем в контакте друг с другом для консультации, чтобы информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы.

Статья IV

Ни одна из Договаривающихся Сторон не будет участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны.

Статья V

В случае возникновения споров или конфликтов между Договаривающимися Сторонами по вопросам того или иного рода, обе стороны будут разрешать эти споры или конфликты исключительно мирным путём в порядке дружественного обмена мнениями или в нужных случаях путём создания комиссий по урегулированию конфликта.

Статья VI

Настоящий договор заключается сроком на десять лет с тем, что, поскольку одна из Договаривающихся Сторон не денонсирует его за год до истечения срока, срок действия договора будет считаться автоматически продлённым на следующие пять лет.

Статья VII

Настоящий договор подлежит ратифицированию в возможно короткий срок. Обмен ратификационными грамотами должен произойти в Берлине. Договор вступает в силу немедленно после его подписания».

Как видим, этим пактом Советский Союз полностью исключал себя из войны на чьей бы то ни было стороне. Плюс к тому был подписан секретный протокол, определивший сферы интересов сторон — Сталин позаботился и о подготовке к будущей войне, насчёт которой он, конечно же, не обольщался — когда и с кем, и о судьбе аннексированных Польшей в прошлую войну земель.

«Секретный дополнительный протокол к договору о ненападении между Германией и СССР. 23 августа 1939 г.

1. При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:

2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами.

В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарев, Вислы и Сана.

Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.

Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия.

3. Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчёркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о её полной политической незаинтересованности в этих областях.

4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете».

Кроме того, в случае возникновения германо-польской войны стороны отказывались от враждебных действий по отношению друг к другу (начинать сейчас войну было невыгодно ни одной из них), расширяли экономические контакты (кстати, обоюдно выгодные) и должны были свернуть антифашистскую и антикоммунистическую пропаганду.

Гитлер, не желая тянуть ни дня, назначил начало кампании против Польши на 26 августа.

Война

А вот теперь о жёсткой логике событий под поверхностной суетой. Если, не заморачиваясь декларациями и заявлениями, взглянуть на доску и посмотреть позиции, то эта логика сразу станет простой и понятной.

Как известно, блоку Германия — Италия на континенте противостоял блок Англия — Франция. Однако интересы у составляющих его государств были разные.

Мощная морская держава, сидящая на острове, могла философски взирать на европейские дела. В смысле сухопутной войны она ничего собой не представляла, но мощный флот плюс Ла-Манш делали её крепостью, с которой немцам придётся повозиться… а потом выяснить, что пока шла заварушка, правительство империи перекочевало куда-нибудь в Индию, флот ушёл туда же, и силы были потрачены на приобретение, в общем-то, никому не нужного острова.

Но и британцы не могли напакостить Гитлеру — разве что разбойничать на морских путях. Война Германии и Англии напоминала знаменитый вопрос маленького мальчика: «Если кит налезет на слона, то кто кого сборет?»

Иное дело Франция — сухопутная держава с мощной армией, протяжённой германской границей и многовековыми счетами с соседом. Кто бы сомневался, что Гитлер всё равно захочет решить наконец все претензии, получить обратно аннексированные земли и отплатить за унижения Версаля? Конечно, Эльзас и Лотарингия по сравнению с Россией — пустяк, точка на карте, однако национальное унижение немцы запомнили хорошо, и его надо было смыть. Желательно сделать это, вымыв сапоги в Атлантическом океане…

Едва ли можно сомневаться и в том, что в Париже это понимали, и если Гитлер увязнет в России, то в превентивном порядке, просто для собственной безопасности, могли от души врезать ему под зад. Могли, конечно, и не врезать — но кто даст гарантию? «Освобождение мира от коммунизма» было английской и американской заботой, а Франции следовало побеспокоиться в первую очередь о себе, а потом уже о судьбах мира.

Наконец, и Гитлер, и тем более Сталин прекрасно понимали итоговый смысл всей комбинации — дать Германии и СССР обескровить друг друга в войне, а потом обрушиться на победителя, разбить его и заодно прибрать захваченные земли — чего добру-то пропадать… И здесь тоже, по причине отдалённости США и ничтожности в сухопутной войне Британии, ключевую роль будет играть французская армия. Стало быть, чтобы поломать эти планы, французская армия должна быть уничтожена. Интересно, когда этот простой расклад стал доходить до умов правителей, сидевших в Лондоне и Париже?

Теперь о волке, козе и капусте. Положение у Гитлера в 1939 году было чрезвычайно сложное. Дело не в том, что Гитлеру требовался в лице Польши послушный сателлит для войны с Советским Союзом. Как раз нет — в этой схватке он вполне мог обойтись простым военным союзом. Но начать большую войну с СССР для него значило всё время жить под угрозой войны на два фронта. А если начать с Франции — то за спиной оставалась Польша, старая союзница Парижа. Это французы не начали бы войну ради чужих интересов, а поляки, по шляхетской безбашенности, вполне могли ударить с тыла. И что в таком случае делать?

К счастью немецкого фюрера, в этом заборе зияла здоровенная дырка. Советский Союз до сих пор был не связан договорами о взаимопомощи ни с кем, кроме почившей к тому времени Чехословакии. Западные страны таким образом освобождали себя от обязательств по отношению к государству, ради которого и выращивался нацистский монстр — но они и Советский Союз тем самым освобождали от каких бы то ни было обязательств! Если Сталин пойдёт на договор с Германией, одно неизвестное станет известным. Тогда можно будет ударить по Польше и, быстро разгромив её (в чём ни у кого, кроме поляков, сомнений не возникало), ликвидировать первый фронт, а потом, если Франция вздумает всё же воевать, сделать германо-французский фронт единственным. Удара с востока можно не опасаться — Советский Союз лихорадочно готовится к войне, время работает на него, так что фальстарт Сталину категорически невыгоден.

Что касается Польши, то тут интересы всех трёх участников процесса роковым образом сошлись. Гитлеру, чтобы начать войну, требовалась гарантия. Ему нужна была Польша в своём лагере, и только в своём, не равноправным союзником, а послушным сателлитом. В первую очередь потому, что не было уверенности в её позиции в случае германо-французской войны — немцев в Польше терпеть не могли, территориальные претензии имелись… Вполне можно было ожидать удара в спину. Нет, только сателлит, иначе… лучше бы её вообще не было!

Зато Польша в лагере Гитлера не устраивала Англию с Францией, поскольку в этом качестве не могла служить противовесом немецкому движению на запад. А вот СССР, с самого начала кричавший о германской агрессивности — мог (по крайней мере, так тогда казалось). Чем Польша в качестве германского сателлита — лучше бы её не было, и на восточной германской границе стояла Красная Армия!

Для Советского Союза Польша отнюдь не была защитой от Гитлера, как иногда говорят. Она неплохо прикрывала Германию от Красной Армии, но не Советский Союз от вермахта. У нас никто не сомневался, что в случае войны Красной Армии придётся иметь дело с объединёнными польско-германскими силами. Тухачевский в своём «плане поражения» писал, что Варшава на 1936 год могла выставить 50 дивизий. Какими бы дурными вояками они ни были, но всё равно на фронте грядущей войны были нам совершенно не нужны. Чем Польша в союзе с Германией — пусть лучше её и вовсе не будет.

Эти расклады прекрасно понимали во всех столицах. Кроме одной…

…Только после 23 августа британцы поняли, что натворили. Пытаясь как-то остановить войну, которая теперь, после заключения советско-германского пакта, должна была привести к столь грозным для Западной Европы результатам, 25 августа Англия подписала с Польшей договор о взаимопомощи. Военного соглашения, правда, заключить не успели, но всё же Муссолини испугался и отказался участвовать в войне. Тогда Гитлер срочно отменил назначенное на 26 августа нападение. Ненадолго.

29 августа Германия выставила Польше новые условия — фактически, последний ультиматум. Теперь к старым требованиям присоединился плебисцит в «польском коридоре», зато было обещано, что новые границы Польши гарантирует вся «большая четвёрка» плюс СССР. Ситуация практически полностью повторяла Мюнхен. Либо поляки сдадутся, либо…

Поляки, естественно, не сдались. Более того, они потрясали оружием. В начале августа в беседе с французским министром иностранных дел Жоржем Бонне польский посол в ответ на замечание, что угроза войны с Германией делает для Польши необходимой помощь СССР, ответил: «Не немцы, а поляки ворвутся в глубь Германии в первые же дни войны».

Реальных оснований для такого ответа у поляков не имелось, но если чисто формально судить по численности армии, всё было не так плохо. После мобилизации они рассчитывали иметь 39 пехотных дивизий, 12 кавалерийских, 3 горные и 2 мотомеханизированные бригады — всего до 1,5 миллиона человек, более 700 танков и танкеток и около 800 самолётов. Правда, к началу боевых действий мобилизация ещё не была завершена, но командование считало, что против армии вторжения, которую могла выставить Германия, хватит и того, что есть. Расчёт был на то, что большую часть армии противник вынужден будет держать на французской границе. Однако Гитлер правильно оценил англо-французские приоритеты, и большую часть вермахта бросил на восток. К 1 сентября на польском направлении сосредоточилось 42 пехотные и горнопехотные, 8 мотопехотных и лёгких моторизованных и 6 танковых дивизий и ещё некоторые части — всего 1,6 миллиона человек и, что самое главное, 2586 танков и 2175 самолётов. На западе Гитлер держал лишь 44 пехотные дивизии, причём почти без боеприпасов, и ни одной танковой или моторизованной.

Но и это ещё не всё. Немцы к войне, как известно, готовились всерьёз. А поляки?

Вот как оценивает состояние польской армии Михаил Мельтюхов:

«Межвоенное десятилетие было слабо использовано для развития польских вооружённых сил. Все предложения военного командования о модернизации вооружённых сил в 1926–1935 гг. под разными предлогами отклонялись Пилсудским. В результате к середине 1930-х гг. по техническому оснащению Войско Польское уже заметно отставало от армий Франции, СССР и Германии. Лишь в 1936 г. польский Генштаб разработал план модернизации армии, рассчитанный на период до 1942 г. Считалось, что для его реализации потребуется около 4759 млн. злотых, однако реально польская казна могла ежегодно выделять вместо 790–800 млн. лишь 500–550 млн. злотых. Поэтому уже в 1938 г. план был продлён до 1946 г., а создание 6-месячного запаса боеприпасов предусматривалось завершить в 1947 г. В итоге к лету 1939 г. существенного изменения организационной структуры Войска Польского не произошло, а все виды вооружения и боевой техники были в значительной степени изношенными, устаревшими, либо их просто не хватало»[112].

На что ж рассчитывало польское руководство, идя на конфликт с Германией?

«Начавшееся в марте 1939 г. оформление англо-франко-польской коалиции привело к тому, что польское военное планирование основывалось на расчёте, что Англия и Франция поддержат Польшу в войне с Германией… Поэтому перед польскими вооружёнными силами ставилась задача упорной обороной обеспечить мобилизационное развёртывание и сосредоточение своих войск, а потом перейти в контрнаступление, поскольку считалось, что к этому сроку Англия и Франция заставят Германию оттянуть свои войска на запад»[113].

Всерьёз строить военное планирование, основываясь на обещаниях Англии и Франции, которые уже столько раз кидали доверившихся им — нет, до этого надо додуматься! А потом много лет поляки горько сетовали на то, что им-де не помогли. Но где написано, что кто-то обязан кому-то помогать разгребать последствия собственной глупости?

Гитлер всё же не решился на открытую агрессию. «В оправдание» нападения была задумана провокация. Специальная группа, переодетая в польскую форму, должна была захватить небольшую приграничную радиостанцию и передать в эфир сообщение о переходе польской армией границы, призвав поляков в Германии к восстанию. Своей антигерманской риторикой и обещаниями «ворваться в глубь Германии» Варшава прямо-таки нарывалась на подобную провокацию — и нарвалась…

Утром 1 сентября германское информационное бюро распространило следующие сообщения:

«Бреслау. 31 августа. Сегодня около 8 часов вечера поляки атаковали и захватили радиостанцию в Глейвице. Силой ворвавшись в здание радиостанции, они успели обратиться с воззванием на польском и частично немецком языке. Однако через несколько минут их разгромила полиция, вызванная радиослушателями. Полиция была вынуждена применить оружие. Среди захватчиков есть убитые».

«Оппельн. 31 августа. Поступили новые сообщения о событиях в Глейвице. Нападение на радиостанцию было, очевидно, сигналом к общему наступлению польских партизан на германскую территорию. Почти одновременно с этим, как удалось установить, польские партизаны перешли германскую границу ещё в двух местах. Это также были хорошо вооружённые отряды, по-видимому, поддерживаемые польскими регулярными частями. Подразделения полиции безопасности, охраняющие государственную границу, вступили в бой с захватчиками. Ожесточённые действия продолжаются»[114].

Как видим, провокация была грубой, вполне в духе Геббельса (впрочем, всё же приличнее убитого польского пограничника на литовской границе). Другое дело, что причиной войны такой налёт быть не может. Когда надо, и регулярные визиты банд терпят, как СССР в 20-х годах. Но в качестве отмазки — вполне годится…

Ни стремительного нападения, ни упорной обороны у поляков не получилось. И стоит ли удивляться?

«Война застала Главный штаб неотмобилизованным. Много проблем возникло со связью верховного командования: рота связи заканчивала мобилизацию только вечером 2 сентября. Когда через несколько часов после объявления тревоги офицеры Главного штаба приступили к делу, оказалось, что в их распоряжении имеется лишь несколько телефонов, один телеграфный аппарат и одна радиостанция, пользоваться которой было трудно, так как её передающее устройство находилось далеко от штаба, в районе Повонски, а приёмник, соединённый кабелем с передатчиком — в личном укрытии Рыдз-Смиглы, куда входить считалось не совсем удобным. Правда, вскоре на десяти (! — Авт.) автомашинах прибыла в форт Пилсудского ещё одна радиостанция, однако ввиду её огромных размеров, не позволявших разместить аппаратуру в укрытии, радиостанция могла начать работать лишь через сутки. 2 сентября немецкая авиация вывела из строя передатчик радиостанции. С тех пор станцией можно было пользоваться только для приёма сообщений. Неудивительно, что на второй день войны отмечалась потеря связи с соединениями, а в следующие дни длительные перерывы связи со всеми армиями стали обычным явлением»[115]…

Ну и чего ожидать от такой армии?

Ход этой войны известен очень хорошо. Уже 3 сентября знаменитый польский гонор дал трещину — Рыдз-Смиглы приказал ориентировать вооружённые силы на отход в сторону румынской границы. 5 сентября немецкие войска прорвали фронт, и он начал стремительно рушиться. Войска, лишённые связи с командованием, брошенные на произвол судьбы, сами решали, как им поступить. Одни отчаянно сопротивлялись, другие бежали, третьи сдавались в плен.

Президент Мосцицький покинул Варшаву уже 1 сентября — впрочем, к нему трудно предъявлять претензии, поскольку политику того времени определял Рыдз-Смиглы. 5 сентября из Варшавы выехало правительство, 7 сентября — главнокомандующий. Этот день можно считать концом организованной польской армии. Ставка перемещалась из города в город, и если даже из Варшавы Рыдз-Смиглы не мог управлять войсками, то что говорить о Бресте или Владимире-Волынском? Уже 9 сентября начались переговоры с Францией о предоставлении убежища правительству, 16 сентября — переговоры о транзите польского руководства через Румынию. 17 сентября правительство покинуло страну. Однако война на этом не закончилась. По всей Польше ещё оставались очаги сопротивления, а героическая оборона Варшавы продолжалась до 29 сентября, так что парад победы Гитлер смог устроить лишь 2 октября. Но всё это уже были последние судороги безголового тела. Фактически война была выиграна за неделю, формально — за две с половиной. Польша как государство перестала существовать.

Как известно, нарываясь на войну с Германией, польское правительство рассчитывало не столько на себя, сколько на то, что в войну вступят Англия и Франция и, ударив по германской территории, оттянут большую часть вермахта на себя, а также на то, что они будут снабжать польские войска оружием и боеприпасами. И действительно, уже 3 сентября союзники объявили Германии войну. «Если они и объявили нам войну, то это для того, чтобы сохранить своё лицо, к тому же это ещё не значит, что они будут воевать», — усмехнулся по этому поводу Гитлер. Действительно, к тому времени уже обозначилось поражение Польши, а кому хочется поддерживать обречённое дело?

Так что союзники не спешили. Правда, Франция начала полноценную мобилизацию уже 23 августа, и к концу сентября сосредоточила против Германии 70 пехотных, 7 мотопехотных, 2 механизированные и 3 конно-механизированные дивизии, усиленные 50 танковыми и 20 разведывательными батальонами. Однако на линии франко-германской границы французским войскам было запрещено заряжать оружие боевыми снарядами и патронами — как бы чего не вышло. У Саарбрюккена[116] висели плакаты: «Мы не сделаем первого выстрела в этой войне». Ну, а немцам зачем было делать первый выстрел? Абсолютно незачем! Так что войска «воюющих» сторон успешно ходили друг к другу в гости, выпивали, обменивались сигаретами. Польские дипломаты уговаривали, настаивали, от них отделывались обещаниями, что боевые действия вот-вот начнутся, но в действительности французы не делали вообще ничего, а британцы — почти ничего.

О том, насколько реальны оказались обещания, говорит история польско-французско-британских контактов уже после начала войны.

«Французский главнокомандующий генерал М. Гамелен не пожелал принять польского военного атташе, хотя в телеграмме на имя Рыдз-Смиглы от 3 сентября заверял его, что завтра он начнёт военные действия на суше, — пишет Михаил Мельтюхов. — В действительности Гамелен 5 сентября полагал, что у Польши нет шансов на продолжение сопротивления, что „является очередным поводом для сохранения наших сил“ и отказа от наступления на Германию… Польские представители продолжали настаивать и просить французское руководство выполнить свои обязательства перед Варшавой. Это вызвало раздражение Гамелена, который писал: „Польский военный атташе продолжает нам надоедать! Я знал также, что польский посол в Париже проявлял нервозность и даже несправедливость в отношении французской армии и особенно авиации“».

Выяснилось, что Франция может оказать помощь Польше в 1940 году, а начать военные действия не раньше 1941-го. Правда, 9 сентября девять французских дивизий перешли на германскую территорию и немного погуляли в приграничных районах. Немцы, не принимая боя, ушли в укрепления «линии Зигфрида», а 12 октября французов отозвали, поскольку ясно было, что в Польше защищать уже нечего.

Интересно, какие несправедливые слова могли сказать поляки о французской армии в такой ситуации?

В Британии было ещё увлекательнее.

«3 сентября в Лондон прибыла польская военная миссия, но встретиться с начальником английского Генштаба генералом В. Айронсайдом полякам удалось лишь 9 сентября. В ходе встречи Айронсайд стал выяснять ситуацию на фронте, а поляки с удивлением узнали, что у Англии нет никаких конкретных планов помощи Польше, поскольку этим должна была заниматься Франция. Сославшись на занятость, Айронсайд прекратил беседу, порекомендовав напоследок полякам закупать оружие в нейтральных странах. 10 сентября польскую военную миссию уведомили, что английские ВВС начали бомбардировки Германии, а в Румынию прибыл транспорт с 44 самолётами для Польши. Всё это было откровенной ложью. По признанию У. Черчилля, англичане „ограничивались тем, что разбрасывали листовки, взывающие к нравственности немцев“. С 3 по 27 сентября в ходе „рейдов правды“ английские ВВС сбросили над Германией 18 млн. листовок — почти 39 тонн бумаги»[117].

Интересно, какого качества была эта бумага? На фронте ценили более дешёвые сорта, они мягче…

К тому времени относится и легендарная фраза, принадлежавшая британскому министру авиации Вуду. В ответ на предложение нанести удар по Шварцвальду, чтобы создать у немцев трудности с лесом, он услышал: «Что вы, это невозможно. Это же частная собственность. Вы ещё попросите меня бомбить Рур!»

Какое счастье всё же, что союзники так и не прислали на переговоры в Москву уполномоченную делегацию, и вместо ничего не стоящих договоров с Англией и Франций Сталин смог заключить добротный пакт с Германией, давший нам возможность выиграть два года и отодвинуть границу.

Впрочем, союзники заплатили за свою подлость. Франция — полной мерой, Британия — частично. Войны как таковой не было, но состояние войны осталось, что позволило Гитлеру, когда пришло время, ударить внезапно, не боясь обвинений в агрессии.

Да, но почему такое самоубийственное упорство? Почему, всемерно уповая на помощь Англии и Франции, Польша вставала на дыбы при одном лишь упоминании о любом привлечении Советского Союза к решению её проблем? «Звериная сущность большевизма» тут не катит — поляки сами были куда большие звери во всём, будь то война явная или тайная.

Кое-что проясняет оценка ситуации в инструкциях, данных англо-французским представителям на тех самых «неуполномоченных» переговорах лета 1939 года. Относительно Польши там говорилось:

«Поляки не желают вступать в непосредственные отношения с Россией в мирное время с целью подготовки сотрудничества во время войны; они утверждают, что это явилось бы провокацией по отношению к Германии. Мы рассматриваем это как предлог, поскольку настоящая причина заключается в том, что они опасаются быть вынужденными согласиться на использование русских войск в Польше. Они боятся, что не смогут в дальнейшем избавиться от этих войск и помешать „коммунизации“ польских крестьян… Совершенно очевидно, что если и можно будет побудить поляков принять русские воздушные силы и материалы, то во всяком случае они не желают иметь русских солдат на своей территорию»[118].

Да, но почему вдруг такие опасения? Помнится, в 1920 году население не слишком-то приветливо относилось к красноармейцам, и ни о какой «коммунизации» речи не было. Неужели Варшава до такой степени не доверяла собственному народу? Нет, как хотите, что-то здесь не то…

И вот тут имеет место интересная оговорочка польского посла в Париже Лукасевича. В ходе военных переговоров снова всплыл вопрос о проходе наших войск через польскую территорию, теперь уже на помощь самой Польше. По этому поводу ещё раз запросили Варшаву — вдруг её мнение изменилось. И вот что сказал посол:

«Бек никогда не позволит русским войскам занять те территории, которые мы у них забрали в 1921 году. Пустили бы вы, французы, немцев в Эльзас — Лотарингию?»

Вот и причина. Польское руководство заботилось не о том, чтобы сохранить своё государство, а о том, как бы удержать награбленное. Потому что Советский Союз имел все основания предъявить Польше точно те же претензии, которые она предъявила Чехословакии, один к одному. И вот тут Варшаве крыть было нечем…

Бросок на запад

Гитлер развязал войну против Польши и выиграл её, но куда в большем выигрыше оказался Сталин, войска которого вряд ли произвели хоть один выстрел.

Уильям Ширер. Взлёт и падение Третьего Рейха

Господин Ширер, конечно, преувеличивает. Нашим войскам в сентябре 1939-го пострелять пришлось — и из огнестрельного оружия, и из пушек тоже. Хоть и немного, но пришлось. Гитлеру хотелось бы, чтобы Красная Армия потратила пороху побольше, Сталину — чтобы поменьше. Воевать чужими руками — не самая худшая тактика для государства. Британцы всегда это понимали и умело стравливали своих противников с кем-то другим, не с собой. Но это прекрасно понимал и Сталин. Расправиться с «врагом № 1» руками «врага № 2», при этом, практически не прилагая усилий, вернуть аннексированные территории — это в первую очередь блестящая дипломатическая победа. Не зря именно англичане первыми оценили красоту сталинского манёвра и даже протестовать не стали…

…Если мы продолжим и дальше говорить о реальных интересах, то немцам очень надо было втянуть в эту войну и Советский Союз. Во-первых, недурно было бы разделить статус агрессора на двоих. Во-вторых, когда начнётся основная война, этот статус может помешать СССР найти союзников. Точно те же соображения заставили советское правительство всячески увиливать от чести завоевания Польши.

Надо сказать, что в Кремле, в отличие от событий годичной давности, не сочувствовали ни одной из сторон. Сталин 7 сентября на встрече с руководством Коминтерна сказал одну из своих знаменитых фраз: «Война идёт между двумя группами капиталистических стран… за передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга… Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону». Более того, Сталин характеризовал Польшу не только как буржуазное, но и как фашистское государство — а це ж не всякому участку карты такая честь! Но некоторая специфика поведения поляков по отношению к национальным меньшинствам давала основания и для такого заявления, не так ли?

Однако один камень преткновения всё же имелся. СССР трепетно относился к международным соглашениям, а между ним и Польшей существовал договор о ненападении, заключённый в 1932 году и уже в 1934-м продлённый аж на 10 лет. Правда, в дни Мюнхена советское правительство предупреждало польское, что при попытке оккупировать часть Чехословакии договор будет аннулирован — однако часть Чехословакии была оккупирована, а договор разрывать не стали. Тогда казалось, что он может пригодиться — в случае, если Германия и Польша совместно нападут на СССР, легче будет получить столь полезный в международных делах статус жертвы агрессии. Кто же мог предполагать, что польское правительство поведёт себя до такой степени по-идиотски?

Выход был один: ввести войска тогда, когда Польша как государство перестанет существовать. Совсем строго говоря, и в этом случае можно предъявить СССР обвинения в нарушении договора и в агрессии — но случай будет настолько неоднозначный, что при умном поведении советского правительства едва ли кто-либо захочет связываться с такими обвинениями. Кроме поляков, конечно… но поляки, даже если нападут сами и без объявления войны, всё равно будут кричать, что это москали во всем виноваты, а они вплоть до самой Москвы только отмахивались. Но в целом решение хорошее, и в международном плане всяко выгоднее, чем если немцы захватят всю Польшу, а потом преподнесут СССР положенные ему территории на блюдечке с каёмочкой. Вот тогда уж точно крик будет стоять до неба и о совместных действиях с Германией, и о союзе с Гитлером…

Но и тут оказались свои проблемы. В крахе польского государства никто не сомневался — но как определить сам момент краха? Сообщения с фронта шли невнятные и противоречивые. Поляки и сами-то не знали, что у них в стране происходит, откуда же это мог знать кто-то ещё?

8 сентября германское правительство, получив недостоверное донесение с фронта, заявило о взятии Варшавы. 9 сентября была подписана телеграмма советским войскам о полной боевой готовности к 11 сентября, поставлены задачи частям и соединениям. Однако выяснилось, что Варшава не взята, польское правительство неизвестно где, но вроде бы ещё на территории страны, а на франко-германской границе что-то происходит. Тогда наши начали откровенно тянуть время. 10 сентября Молотов заявил Шуленбургу, что успехи вермахта в Польше слишком стремительны, и Красная Армия пока не готова действовать. Что можно возразить на слова «не готова»? Только пожелание: «Ну вы готовьтесь быстрее, давайте уж…»

О советских военных действиях можно говорить начиная с 11 числа, когда на базе БОВО и КОВО были созданы два фронта — Белорусский и Украинский (напомним, что перед началом Великой Отечественной войны преобразование округов в фронты имело место 21 июня). 14 сентября был подписан и передан в войска приказ о начале военных действий. Войска должны быть готовы начать наступление к исходу 16 сентября.

В 4 часа утра 15 сентября командующий Белорусским фронтом Ковалев подписал следующий приказ:

«Товарищи красноармейцы, командиры и политработники!

Польские помещики и капиталисты поработили трудовой народ Западной Белоруссии и Западной Украины.

Белым террором, полевыми судами, карательными экспедициями они подавляют революционное движение, насаждают национальный гнёт и эксплуатацию, сеют разорение и опустошение.

Великая социалистическая революция предоставила польскому народу право на отделение. Польские помещики и капиталисты, подавив революционное движение рабочих и крестьян, захватили Западную Белоруссию и Западную Украину; лишили эти народы своей Советской Родины и заковали их в цепи кабалы и угнетения.

Правители панской Польши бросили теперь наших белорусских и украинских братьев в мясорубку второй империалистической войны.

Национальный гнёт и порабощение трудящихся привели Польшу к военному разгрому.

Перед угнетенными народами Польши встала угроза полного разорения и избиения со стороны врагов.

В Западной Украине и Белоруссии развёртывается революционное движение. Начались выступления и восстания белорусского и украинского крестьянства в Польше. Рабочий класс и крестьянство Польши объединяют свои силы, чтобы свернуть шею своим кровавым угнетателям.

Товарищи бойцы, командиры и политработники Белорусского фронта, наш революционный долг и обязанность оказать безотлагательную помощь и поддержку нашим братьям белорусам и украинцам, чтобы спасти их от угрозы разорения и избиения со стороны врагов.

Выполняя эту историческую задачу, мы не намерены нарушать договор о ненападении между СССР и Германией. Мы не должны допустить, чтобы враги белорусского и украинского народа одели на них новое ярмо эксплуатации и разорения, подвергли их избиениям и издевательству.

Мы идём не как завоеватели, а как освободители наших братьев белорусов, украинцев и трудящихся Польши.

Приказываю:

1. Частям Белорусского фронта решительно выступить на помощь трудящимся Западной Белоруссии и Западной Украины, перейдя по всему фронту в решительное наступление.

2. Молниеносным, сокрушительным ударом разгромить панско-буржуазные польские войска и освободить рабочих, крестьян и трудящихся Западной Белоруссии.

Под лозунгом за нашу счастливую советскую родину, за Великого Сталина выполнить военную присягу, свой долг перед родиной.

Приказ прочесть во всех ротах, батареях, эскадронах, эскадрильях и командах, начиная с 16.00 16.9.39».

17 сентября, между 3 и 6 часами утра, советские войска перешли наконец границу. В то же время посол Польши в СССР Гжибовский был вызван в НКИД. В 3 часа 15 минут ему передали ноту советского правительства, которая гласила:

«Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава, как столица Польши, не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили своё действие договора, заключённые между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам. Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными. Ввиду такой обстановки советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Одновременно советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью».

Дальнейшее отражено в служебном дневнике замнаркома иностранных дел В. П. Потёмкина.

«Посол, от волнения с трудом выговаривавший слова, заявил мне, что не может принять вручаемую ему ноту. Он отвергает оценку, даваемую нотой военному и политическому положению Польши. Посол считает, что польско-германская война только начинается и, что нельзя говорить о распаде польского государства. Основные силы польской армии целы и подготовляются к решительному отпору германским армиям. При этих условиях переход Красной Армией польской границы является ничем не вызванным нападением на республику. Посол отказывается сообщить правительству о советской ноте, которая пытается оправдать это нападение произвольными утверждениями, будто бы Польша окончательно разбита Германией и что польское правительство более не существует…»

Как видим, проблема тут всего лишь в разной оценке состояния польских дел. Посол Гжибовский, равно как и польское правительство, а вслед за ними многие современные историки, настаивают, что Польша как государство ещё существовала. Некоторые самые отстранённые от военной истории полагают даже, что если бы не СССР, польская армия досопротивлялась бы до того момента, когда на помощь ей придут Англия и Франция. Впрочем, общеизвестно, что существуют такие исторические концепции, которые не лечатся логикой, а только галоперидолом.

К польскому послу это, естественно не относится — его-то как раз понять можно, он поступил если не как дипломат, то, безусловно, как патриот. После долгих препирательств Гжибовский так и не согласился принять ноту, хотя пообещал уведомить об её содержании своё правительство. Документ пришлось отправить в посольство и сдать там под расписку. В тот же день текст этой ноты был отправлен всем государствам, с которыми Москва имела дипломатические отношения, с заявлением, что Советский Союз намерен сделать только то, что указано в тексте, а в европейской войне по-прежнему соблюдает нейтралитет. Многолетние попытки не допустить участия СССР в европейских делах обернулись теперь против самой Европы.

Формально, впрочем, польский посол был прав: правительство пересекло румынскую границу лишь вечером 17 сентября. Румыны гостям оказались не слишком рады. Они в принципе не против были бы пропустить их во Францию, но при условии, если те сложат с себя все полномочия и станут частными лицами. Бек отказался, и тогда 19 сентября польское правительство было интернировано румынами. Так что наши, если говорить формально, поторопились где-то от половины до двух суток. Надо полагать, как только узнали о переговорах Рыдз-Смиглы с румынами о транзите, так и двинулись…

В конечном итоге советское правительство выполнило своё обещание: именно Советский Союз вызволил польский народ из войны — правда, значительно позже. А пока что формально наши войска шли не воевать, а просто взять под защиту население Западной Украины и Западной Белоруссии. Однако фактически была вероятность нарваться на достаточно серьёзное сопротивление, поскольку на всей ещё не захваченной немцами территории существовали гарнизоны, а также бродили без связи и командования польские воинские части, и их реакцию на появление старинных врагов предугадать было нетрудно — кто-нибудь непременно полезет драться.

Несмотря на постоянные, ещё с 1921 года, крики о «большевистской агрессии», для польского правительства появление Красной Армии на польской территории оказалось совершенно неожиданным. Правда, ещё 12-го числа они получили из Парижа предупреждение, что так может случиться — но не восприняли его всерьёз. Получается, что многолетние крики о «большевистской угрозе» были просто словесным упражнением? Получается, так…

17-го утром, однако, с восточной границы сообщили, что большевистские войска вошли на польскую территорию. При этом ведут они себя странно: не стреляют, танкисты едут с открытыми люками, машут шлемами, улыбаются и говорят, что пришли на помощь против немцев. Никакой иезуитской хитрости в этом, конечно же, не было — просто в частях РККА именно так восприняли пресловутый приказ. Войска, находившиеся на территории, которую пришли спасать от немцев, естественным образом рассматривались как союзники. Так продолжалось до первых выстрелов.

17 сентября маршал Рыдз-Смиглы вроде бы издал приказ, призывающий не вступать в бой с советскими войсками. Приказ гласил:

«Советы вторглись. Приказываю осуществить отход в Румынию и Венгрию кратчайшими путями. С Советами боевых действий не вести, только в случае попытки с их стороны разоружения наших частей. Задача для Варшавы и [Модлина], которые должны защищаться от немцев, без изменений. [Части], к расположению которых подошли Советы, должны вести с ними переговоры с целью выхода гарнизонов в Румынию или Венгрию».

Этот приказ известен только в черновике, поэтому мы говорим «вроде бы». Точно так же «вроде бы» он был передан в воинские части — хотя, учитывая состояние связи, совершенно неясно, до каких частей дошёл.

Впрочем, существование приказа ещё ничего не означало. Иной раз действия польских военачальников лежат вообще за пределами всякой логики. Вот как обстояло дело, например, в Вильно. 18 сентября командующий гарнизоном полковник Окулич-Козарин заявил, что Польша не находится в состоянии войны с большевиками, и приказал вверенным ему войскам уходить в Литву (надо полагать, там после всех польских фокусов были прямо-таки счастливы их видеть). Однако часть офицеров восприняла этот приказ как измену, поэтому полковник, убоявшись подчинённых, решил подождать с отступлением, а когда в 19 часов 10 минут ему доложили о появлении советских танков, приказал открыть огонь. После этого он в 20 часов послал своего заместителя, подполковника Подвысоцкого, уведомить советские войска, что поляки не хотят с ними сражаться, и потребовать их ухода из города. Поскольку в 20 часов он также дал приказ отходить и своим солдатам, ситуация приобрела явный налёт сюрреализма: уходят все!

Распорядившись, Окулич-Козарин покинул Вильно, а вернувшийся через час Подвысоцкий решил всё же защищать город и своей властью приостановил отход войск. (Тем временем, пока происходили все эти эволюции, с советскими танками дрались отряды гимназистов.) В 22.30 подполковник всё же решил, что Вильно не удержать, и тоже приказал отходить. Но поскольку порядок в войске был сами видите какой, бои шли ещё целый день. В ходе этой ожесточённой схватки советские войска потеряли 13 человек убитыми и 24 ранеными, а также несколько подбитых танков.

Вообще истории во время этой кампании случались разные. Так, возле города Гродно советская мотогруппа 16-го стрелкового корпуса нарвалась на карательный отряд, как раз в это время подавлявший антипольское выступление местного населения. По ходу «пацификации» были убиты 17 человек, в том числе два подростка. И тут в «семейную сцену» вмешались наши танки. Противник, понимая, что ничего хорошего ему не светит, отчаянно сопротивлялся в течение полутора часов, потом танкистам пришли на помощь вооружённые местные жители. Потери группы были: 1 убитый боец, 1 повреждённый танк и 1 подбитая бронемашина. О судьбе карателей история умалчивает, но учитывая ситуацию, вряд ли кто-то из них дожил до лагеря военнопленных.

Во Львове вышла заварушка между одновременно подошедшими к городу с двух сторон советскими и немецкими частями — немцы, не разобравшись в ситуации, стали стрелять по нашим, наши, обидевшись, по немцам. Правда, быстро разобрались, так что никаких международных осложнений не последовало. Конечно, взять город хотелось всем, однако существовали высокие договорённости, относившие его к советской зоне влияния, так что 20 сентября немцы получили приказ отойти от Львова. Они ушли, напоследок предложив всё же сдать город в следующих выражениях: «Если сдадите Львов нам — останетесь в Европе, если сдадите большевикам — станете навсегда Азией». Естественно, решали этот вопрос не полевые части, так что речь шла скорее о чести вермахта, чем о пользе для Германии.

А вот практика показала, что в Азии лучше — если ты, конечно, не истинный ариец. Жителям городка Высоке-Мазовецк не повезло — они были славянами. Когда наши подошли к местечку, оно оказалось полностью сожжённым. Выяснилось, что дело было так:

«По свидетельству местных жителей, во время прохождения частей вермахта через город был убит немецкий солдат. Немцы предложили выдать им виновного, но он так и не был найден. Тогда немцы из пушек зажигательными снарядами прямой наводкой ударили по городу. Вспыхнул пожар, тушить который местному населению немцы не дали и расстреливали тех, кто пытался это делать. В итоге в городе уцелело всего 10 домов и церковь, а из 5 тыс. жителей осталась всего 1 тыс.»[119].

Надо ли говорить, что советские войска и близко ничего подобного не творили?

Впрочем, не всегда германцы так поступали. В городе Любомль они разоружили польский гарнизон, вывезли из города всё продовольствие, зато раздали жителям часть оружия, чтобы те организовали милицию, которая в такие времена совсем не лишняя. На следующий день немцы ушли, зато в город влетела какая-то польская часть, незнамо зачем разогнала и обезоружила милицию, убив семерых милиционеров, захватила паровоз и скрылась.

Так что идея защиты жителей была куда как актуальна.

Прибыв 26 сентября на станцию Бескид, советские войска обнаружили там… венгров. Венгрия имела претензии на часть польской территории — но не в советской же зоне! Сталин уж точно ничего им не обещал. В ответ на попытку войти в контакт венгры начали стрелять по красноармейцам, но после того, как к разговору подключились советские бронемашины, ушли обратно на свою территорию через пограничный железнодорожный тоннель, который, по уверению местных жителей, был заминирован. Наши, впрочем, и не стали соваться дальше, предоставив решать конфликт дипломатам.

А у дипломатов всё шло своим чередом. Уже 28 сентября СССР и Германия подписали договор о дружбе и границе. Он очень простой, о дружбе там совсем мало, а всё больше о границах. Приводить бы его не стоило, но поскольку об этом документе ходит огромное количество сплетен — что это чуть ли не пакт о совместном завоевании мира — то всё же придётся.

«Правительство СССР и Германское Правительство после распада бывшего Польского государства рассматривают исключительно как свою задачу восстановить мир и порядок на этой территории и обеспечить народам, живущим там, мирное существование, соответствующее их национальным особенностям. С этой целью они пришли к соглашению в следующем:

Статья I

Правительство СССР и Германское Правительство устанавливают в качестве границы между обоюдными государственными интересами на территории бывшего Польского государства линию, которая нанесена на прилагаемую при сём карту и более подробно будет описана в дополнительном протоколе.

Статья II

Обе стороны признают установленную в статье I границу обоюдных государственных интересов окончательной и устранят всякое вмешательство третьих держав в это решение.

Статья III

Необходимое государственное переустройство на территории западнее указанной в статье I линии производит Германское Правительство, на территории восточнее этой линии — Правительство СССР.

Статья IV

Правительство СССР и Германское Правительство рассматривают вышеприведённое переустройство как надёжный фундамент для дальнейшего развития дружественных отношений между своими народами.

Статья V

Этот договор подлежит ратификации. Обмен ратификационными грамотами должен произойти возможно скорее в Берлине. Договор вступает в силу с момента его подписания. Составлен в двух оригиналах на немецком и русском языках».

Что касается карты, то позиция Сталина была незыблемой: территория этнографической Польши отходит Германии, вся Западная Украина и Западная Белоруссия — СССР.

Вот, в общем-то, и всё. Хотя нет — есть ещё секретный дополнительный протокол к договору, очень короткий и весьма странный…

«Нижеподписавшиеся Уполномоченные при заключении советско-германского договора о границе и дружбе констатировали своё согласие в следующем:

Обе стороны не допустят на своих территориях никакой польской агитации, которая действует на территорию другой страны. Они ликвидируют зародыши подобной агитации на своих территориях и будут информировать друг друга о целесообразных для этого мероприятиях».

Вот к чему бы это, а? Почему секретно, почему дополнительно, почему бы не включить в текст договора?

Естественно, подписание пакта о ненападении и дальнейшие действия в Польше не улучшили отношений СССР с Англией и Францией — но зато заставили серьёзнее относиться к нашей стране. Сталин впервые открыто показал союзникам, что он не Бенеш и не Рыдз-Смиглы, и с ним все эти британские штучки не проходят. С самого начала войны оба государства стали отказываться от выполнения советских заказов, вплоть до конфискации готовой продукции, арестовывать советские суда. Объяснялось всё это почему-то санкциями против Германии. Наши, естественно, обиделись, расценили такую политику как месть за то, что СССР не дал втравить себя в войну с Гитлером, и ввёл ответные санкции. В конце концов договорились о бартере — обмене нашего леса на британские каучук и олово.

Вступление советских войск на польскую территорию поставило Лондон и Париж перед новой проблемой — надо ведь как-то реагировать, а как? Воевать с Советским Союзом очень не хочется, экономические санкции — палка о двух концах, а на любые заявления эти русские всё равно ведь найдут что ответить.

Уже 18 сентября английское правительство решило, что оно связано обещанием защищать Польшу только от Германии, поэтому в Москву англичане не послали даже протеста. В общем, предпочли не заметить.

В тот же день французский премьер Даладье поинтересовался у советского полпреда, берёт ли СССР территории Западной Украины и Западной Белоруссии временно или намеревается включить их в состав СССР. За этим зондированием явственно проступал вопрос о судьбе Польши, а также размышление: можно ли будет положить к своим козырям утверждение, что русские тоже аннексиями занимаются. То же самое интересовало и британцев. Из Москвы отвечали неопределённо — вопрос, мол, сложный — и давали понять, что он решается не в СССР. В нашей же стране любому пионеру было ясно, что даже если Польша как государство и сохранится, о том, чтобы отдать ей обратно Западную Украину и Белоруссию, и речи быть не может. Не для того брали.

О том, как реагировали на это вторжение советские люди, вспоминал уже много лет спустя Константин Симонов:

«Надо представить себе атмосферу всех предыдущих лет, советско-польскую войну 1920 года, последующие десятилетия напряжённых отношений с Польшей, осадничество, переселение польского кулачества в так называемые восточные коресы, попытки полонизации украинского и в особенности белорусского населения, белогвардейские банды, действовавшие с территории Польши в двадцатые годы, изучение польского языка среди военных как языка одного из наиболее возможных противников, процессы белорусских коммунистов. В общем, если вспомнить всю эту атмосферу, то почему же мне было тогда не радоваться тому, что мы идём освобождать Западную Украину и Западную Белоруссию? Идём к той линии национального размежевания, которую когда-то, в двадцатом году, считал справедливой, с точки зрения этнической, даже такой недруг нашей страны, как лорд Керзон, и о которой вспоминали как о линии Керзона, но от которой нам пришлось отступить тогда и пойти на мир, отдавший Польше в руки Западную Украину и Белоруссию, из-за военных поражений, за которыми стояли безграничное истощение сил в годы мировой и гражданской войн, разруха, неприконченный Врангель, предстоящие Кронштадт и антоновщина — в общем, двадцатый год».

А как относилось к советским освободителям местное население? Советские источники утверждают, что с большой радостью. Их можно обвинять во лжи, но… Когда начали устанавливать демаркационную линию и наши войска, проскочившие западнее, стали возвращаться, вслед за ними рвануло местное население, буквально умоляя наших солдат взять их с собой. Агитация за уход была строжайшим образом запрещена, однако не помогло — люди двинулись сами, покидав скарб и детей на подводы. Их приказано было пропускать в СССР. Только в Белоруссии за Буг, ставший новой границей, ушло около 42 тысяч человек. Обратный поток тоже был — на немецкую сторону пожелали перейти 28 поляков.

Но, может быть, местное население просто боялось немцев, а к полякам относилось с грустной жалостью? Однако вот донесение начальника Политуправления РККА Мехлиса:

«Польские офицеры, кроме отдельных групп, потеряв армию и перспективу убежать в Румынию, стараются сдаться нам по двум мотивам: 1) они опасаются попасть в плен к немцам и 2) как огня боятся украинских крестьян и населения, которые активизировались с приходом Красной Армии и расправляются с польскими офицерами. Дошло до того, что в Бурштыне польские офицеры, отправленные корпусом в школу и охраняемые незначительным караулом, просили увеличить число охраняющих их, как пленных, бойцов, чтобы избежать возможной расправы с ними населения»[120].

На занятых нашими войсками территориях вспыхивала вражда между местным населением и польскими крестьянами — вражда лютая, вплоть до поджогов и убийств. Чтобы более-менее снизить её, понадобился массированный пропагандистский удар и все усилия НКВД. Конфликт удалось притушить, но когда пришли немцы, он вспыхнул с новой силой, достигнув максимума в 1943 году, во время так называемой «волынской резни».

Что же касается аннексии, то тут наше правительство поступило просто и красиво. Ещё 1 октября было решено созвать Украинское и Белорусское народные собрания во Львове и Белостоке. Выборы были, как и везде в СССР, прямые, равные и тайные, вне зависимости от пола, национальности, вероисповедания, образования, социального и имущественного положения, прошлой деятельности, из расчёта один депутат от 5 тысяч избирателей.

Естественно, агитация за советскую власть велась по полной программе. Впрочем, и деваться населению особенно было некуда — не в фашистскую же Германию идти. «Самостийность» в той обстановке была ещё одним вариантом пути в фашистскую Германию или снова в Польшу (поскольку в то время нельзя было точно сказать, будет ли в дальнейшем существовать Польша). Панская власть достала местное население до предела, фашистская была не лучше, Красная Армия произвела сильное впечатление своей мощью и хорошим отношением к населению (за мародёрство и изнасилования в РККА расстреливали, причём без учёта национальности жертв). Сильное впечатление производило отсутствие безработицы в СССР, твёрдые цены на товары, всеобщая грамотность. Помещичью землю раздали крестьянам, что тоже послужило хорошей агитацией. Правда, умные люди не сомневались, что вскоре всех станут сгонять в колхозы — но и украинские колхозы производили сильное впечатление. Это ведь был не 1930-й, а 1939 год.

Так что всё закончилось вполне предсказуемо: 22 октября были избраны Народные собрания. 27–29 октября они провозгласили советскую власть и обратились с просьбой о включении представляемых ими областей в состав Украинской и Белорусской ССР. Так что вопрос об аннексии отпал сам собой.

Оно конечно, существует точка зрения, что СССР должен был всё равно, несмотря ни на что, защищать Польшу от Гитлера, даже ввязавшись в мировую войну на два года раньше срока. Это отзвуки старой теории о России как восточной окраине Европы. В этом качестве Россия обязана защищать Европу от азиатских орд, а при необходимости от орд европейских, «держать щит» перед европейской культурой. Старая добрая теория сперва русских бояр с бритыми подбородками, потом российских вельмож в камзолах и париках, затем интеллигентов-«западников», подхваченная современной «демократической» интеллигенцией. Но мы не будем её обсуждать — зачем? Гораздо милее другой подход: Россия должна в первую очередь защищать собственные интересы, а после них — интересы своих союзников. В рамках этого подхода Сталин, конечно же, поступил абсолютно правильно, убив сразу нескольких крупных жирных зайцев.

Во-первых, он вернул аннексированные двадцать лет назад земли, восстановив территориальную целостность Украины и Белоруссии.

Во-вторых, избавился от опасного врага и потенциального союзника Гитлера. Теперь поляки уже не смогут присоединить свои 50 дивизий к частям вермахта, которые пойдут на восток.

В-третьих, отодвинул линию, с которой начнётся будущая война.

И всё это он проделал, сумев не ввязаться в европейскую войну, не получив статуса агрессора. В дальнейшем так красиво уже не выходило. За нападение на Финляндию 14 декабря 1939 года Советский Союз был исключён из Лиги Наций. Впрочем, толку от «международного сообщества» к тому времени не было никакого. К надвигающейся на Европу великой войне каждая страна готовилась в одиночку…

Глава 13

Зеркало «Танненберга»

И вот теперь мы подошли наконец к теме польских пленных в СССР: что с ними сделали, когда, а главное — почему и зачем? Вопрос мотивации вообще один из самых сложных в истории. Надо влезть в головы и души тех людей, научиться мыслить, как они, чувствовать, как они. Надо видеть историю не как ровное шоссе уже сбывшегося, а как цепь перекрёстков, и от каждого из них отходит множество дорог возможного, будущих миров, из которых реализуется лишь один — но мы не знаем, какой…

В последнее десятилетие опубликовано два толстенных тома документов НКВД, посвящённых польским пленным[121]. Учитывая, что в своей секретной внутренней переписке наркомат совершенно не нуждался ни в каких умолчаниях и иносказаниях, мы вправе были бы ожидать, что они прольют свет на судьбу пленных поляков. Эти чаяния не сбылись, но кое по каким мифам подлинные бумажки всё-таки основательно врезали.

«Катынь» Юзефа Мацкевича — одна из самых известных и эмоциональных книг «другой стороны» о судьбе польских военнопленных в СССР. Написанная в 1988 году, когда ещё были закрыты массивы советских документов, она произвела сильное впечатление — не столько, правда, фактами, сколько страстью, хотя отчасти и фактами тоже. Там был напечатан, хоть и в сокращённом виде, доклад доктора Бутца и другие немецкие документы. Материалы комиссии Бурденко обойдены молчанием, и понравилось нам, как автор лихо расправился одним махом со всей сотней свидетелей — привёл общеизвестные ложные показания времён 1937 года про чью-то встречу с Троцким — и развёл руками: мол, чего же вы после этого хотите от советских свидетелей…

Ладно, вернёмся к военнопленным.

«Жизнь польских военных в советском плену, ввиду её исключительных особенностей, относится скорее не к истории польско-советской войны, а к мартирологии польского народа. Судьбу польских военнопленных в СССР невозможно сопоставить с чем-либо в прежней истории. Советский Союз не признаёт Женевской конвенции 1929 г., исходя из предпосылки, что постановления капиталистических стран, касающиеся области этики, лишены всякого смысла».

Юзеф Мацкевич.

Катынь

Вот прямо-таки ни с чем? Что, неужели судьба наших пленных в польских лагерях счастливей? Они не поляки — но они ведь людьми были, а не обезьянами! Или для пана Мацкевича «москаль» — не человек?

Советский Союз действительно не подписывал Женевскую конвенцию о военнопленных, и действительно по чисто этическим причинам, о которых читатель узнает на следующей странице. Однако Российская империя подписывала в 1907 году Гаагскую конвенцию, а декретом СНК от 4 июня 1918 г. было объявлено, что РСФСР признаёт и будет соблюдать все международные конвенции и соглашения, касающиеся Красного Креста и признанные Россией до октября 1915 года. Более того, в начале Великой Отечественной войны Советский Союз известил Германию, что намерен на основах взаимности выполнять Гаагскую конвенцию 1907 года, на неё же ссылался в ноте протеста против жестокого обращения с советскими военнопленными, датированной 26 ноября 1941 г. и, в конце концов, соблюдал её в одностороннем порядке. 19 марта 1931 г. в СССР было принято Положение о военнопленных, тоже мало отличающееся от международных соглашений.

Что же не понравилось нашим в Женевской конвенции, совпадающей в основных принципах с Гаагской и её развивающей? Какие этические принципы молодое советское государство сочло для себя неприемлемыми?

Заключение консультанта Малицкого по проекту постановления ЦИК и СНК СССР «Положение о военнопленных». 27 марта 1931 г.

«27 июля 1929 г. Женевская конференция выработала конвенцию о содержании военнопленных. Правительство СССР ни в составлении этой конвенции, ни в её ратификации участия не приняло. Взамен этой конвенции выработано настоящее Положение, проект которого был принят СНК Союза ССР от 19 марта с. г.

В основу проекта этого положения положены три мысли:

1) создать для военнопленных у нас режим, который не был бы хуже режима Женевской конвенции;

2) издать, по возможности, краткий закон, не воспроизводящий деталей всех тех гарантий, которые даёт Женевская конвенция, с тем, чтобы эти детали составили предмет исполнительных к закону инструкций;

3) дать вопросу о военнопленных постановку, соответствующую советским принципам права (недопустимость льгот для офицеров, необязательное привлечение военнопленных к работам и т. д.)

Таким образом, это Положение основано в общем на тех же принципах, как и Женевская конвенция, как-то: воспрещение жестокого обращения с военнопленными, оскорблений и угроз, воспрещение применять меры принуждения для получения от них сведений военного характера, предоставление им гражданской правоспособности и распространение на них общих законов страны, воспрещение использовать их в зоне военных действий и т. д.

Однако в целях согласования этого Положения с общими принципами советского права в Положении введены следующие отличия от Женевской конвенции:

а) отсутствуют льготы для офицерского состава, с указанием на возможность содержания их отдельно от других военнопленных (ст. 3);

б) распространение на военнопленных гражданского, а не военного режима (ст. 8 и 9);

в) предоставление политических прав военнопленным, принадлежащим к рабочему классу или не эксплуатирующему чужого труда крестьянству, на общих основаниях с другими находящимися на территории СССР иностранцами (ст. 10);

г) предоставление [возможности] военнопленным одинаковой национальности по их желанию помещаться вместе;

д) так называемые лагерные комитеты получают более широкую лагерную компетенцию, имея право беспрепятственно сноситься со всеми органами для представительства всех вообще интересов военнопленных, а не только ограничиваясь получением и распределением посылок, функциями кассы взаимопомощи (ст. 14);

е) воспрещение носить знаки различия и неуказание на правила об отдании чести (ст. 18);

ж) воспрещение денщичества (ст.34);

з) назначение жалованья не только для офицеров, но для всех военнопленных (ст.32);

и) привлечение военнопленных к работам лишь с их на то согласия (ст.34) и с применением к ним общего законодательства об охране и условиях труда (ст. 36), а равно распространение на них заработанной платы в размере не ниже существующей в данной местности для соответствующей категории трудящихся и т. д.

Принимая во внимание, что данный законопроект устанавливает режим для содержания военнопленных не хуже, чем Женевская конвенция, что поэтому принцип взаимности может быть распространён без ущерба как для СССР, так и для отдельных военнопленных, что количество статей положения сведено к 45 вместо 97 в Женевской конвенции, что в Положении проведены принципы советского права, к принятию данного законопроекта возражений не усматривается»[122].

Интересно, какого именно пункта не стерпели этические принципы горячего шляхтича?

Это положение действовало до 1 июля 1941 г., когда было принято другое. В некоторых вопросах оно стало ближе к Женевской конвенции — например, выделило из общей среди офицеров, — в некоторых с ней расходилось… К нашей теме этот вопрос не относится совершенно. Зато относится одно маленькое расхождение советского Положения 1931 года с Женевской конвенцией.

Если читатель ещё помнит первую часть — то немцы без труда определяли звание расстрелянных. Как? А по знакам различия! И в отчёте доктора Бутца, и в некоторых свидетельских показаниях упоминается о звёздочках на погонах убитых. Но, согласно советскому положению о военнопленных 1931 года, ношение знаков различия им было запрещено. Так что погоны со звёздочками никак не могли оказаться на мундирах пленных, расстрелянных НКВД в 1940 году. Носить в плену знаки различия было разрешено лишь новым Положением, принятым июля 1941 года. Разрешалось оно и Женевской конвенцией.

Откуда же взялись эти погоны в катынских могилах? Либо немцы и вправду порылись в воинских захоронениях — что менее вероятно, либо, скорее всего, сами поляки после того, как их захватили немцы, достали и надели припрятанные в багаже погоны, с которыми их и расстреляли. А фальсификаторы доктора Геббельса, знавшие Женевскую конвенцию и, возможно, новые правила содержания пленных в СССР, этот момент (как и многие другие) попросту зевнули.

Однако существует ещё одно, промежуточное «Положение о военнопленных». Проект его был представлен 19 сентября 1939 года. На одной из копий имеется пометка о том, что оно было принято Экономическим советом при Совнаркоме, однако утверждённого экземпляра в архивах не обнаружено. Но что интересно, оно выполнялось!

Существенных различий с прежним Положением (равно как и с последующим) в этом документе два. Первый касается трудоустройства:

«21. Военнопленные рядового и унтер-офицерского состава могут привлекаться к работе вне лагеря в промышленности и сельском хозяйстве Союза ССР на основании особых правил, разрабатываемых Управлением по делам о военнопленных Наркомвнудела СССР.

Офицерский и приравненный к нему состав к работам вне лагеря привлекается по особому распоряжению Управления по делам о военнопленных Наркомвнудела СССР».

До того, как мы помним, пленных в СССР нельзя было заставлять работать без их согласия. Но по советским понятиям 1939 года то, что страна должна бесплатно кормить здоровенных мужиков, было равноценно плевку в лицо советскому строю. СССР был единственной страной мира, где труд являлся обязанностью граждан (по крайней мере мужского пола), и в Положении о военнопленных это отражено. На практике, как рассказывал комиссии комендант лагеря, пленные от подполковника и выше к работам не привлекались — но, с другой стороны, в почти двадцать лет не воевавшей армии старшие офицеры обычно находятся в таком возрасте, когда толку от них на ремонте дорог всё равно никакого.

Ещё один пункт касался переписки. Это было очень серьёзное нарушение всех международных норм, так что вводилось оно, скорее всего, под некую операцию… но это мы пока можем только предполагать.

«16. Почтовая корреспонденция (закрытые и открытые письма, денежные переводы и письма с объявленной ценностью), отправляемая и получаемая военнопленными, пересылается бесплатно в количествах, определяемых Управлением по делам о военнопленных Народного комиссариата внутренних дел СССР».

То есть согласно этому пункту НКВД мог ограничить, а мог и вовсе запретить своему контингенту переписку. Зачем?

Есть версия, но о ней — потом…

Пленные в СССР: сказки и быль

Управление по делам военнопленных при НКВД было создано 19 сентября 1939 года. К тому времени первые колонны пленных уже шли по дорогам Польши. Формально их положено было конвоировать до границы, причём так, чтобы они не мешали движению войск, и там передавать НКВД. Это согласно приказу, но жизнь внесла коррективы. Никто не ждал, что польская армия посыплется с такой скоростью. Уже 21 сентября замнаркома обороны Кулик докладывал, что пленных очень много, кормить их нечем, они разбегаются по деревням, дороги размыты, для конвоирования требуется много людей, и предложил пленных из числа украинцев и белорусов распустить по домам. Что и было проделано — в итоге безоружные солдаты запрудили дороги, и без того забитые войсками и техникой, да ещё раскисшие от дождей. Тогда освобождение прекратили, и вся эта масса рухнула на плечи НКВД.

«Польские военнопленные в СССР, не только офицеры, но и рядовые, были лишены основных прав, принадлежащих каждому военнопленному, не совершившему преступления. Здесь советский подход резко противоречит положениям Женевской конвенции.

Прежде всего, вопреки статье 8-й Женевской конвенции, которая обязывает воюющие стороны уведомлять немедленно заинтересованную сторону о взятых в плен военнослужащих, советские власти не только никого не уведомляли о попавших в плен польских военных, но воспротивились всяким попыткам установления фактического положения.

При таких условиях невозможно было определить точное число военнопленных. Поэтому вопрос о польских военнопленных в СССР окончательно не выяснен по сей день».

Юзеф Мацкевич.

Катынь.

Господин Мацкевич, правда, забывает ответить на один существенный вопрос: какую именно «заинтересованную сторону» Советский Союз обязан был уведомить о взятых в плен военнослужащих? Эмигрантское правительство в изгнании? Может быть, для г-на Мацкевича оно и является полномочным представителем польского народа. Однако, скажем, у Гитлера на сей счёт могло быть другое мнение — он расценивал поляков как своих подданных. Считает ли г-н Мацкевич, что передача пленных офицеров Германии улучшила бы их положение?

Сведения о точном числе взятых в плен поляков колеблются в весьма широких пределах. Некоторые исследователи-максималисты называют даже 400 тысяч. Откуда получилось это число — ясно: взяли полную численность польской армии, отняли убитых, ушедших за границу и попавших в немецкий плен, и всех оставшихся приписали большевикам. Забывая, что значительная часть армии просто-напросто разбежалась по домам. Поляки называют 250 тысяч, немцы, ссылаясь на газету «Красная Звезда» — 180 тысяч.

Истина, как всегда, скучна и неромантична. Документы, опубликованные в последние десять лет, сообщают, что всего польских военных, захваченных нашими частями, а также интернированных, доставленных позднее из Прибалтики, было 130 242 человека.

НКВД не готовился к столь скорому окончанию германо-польской войны и таким сокрушающим для поляков результатам. У нас ведь даже снег зимой каждый год идёт как в первый раз, а уж особенностей немецкого блицкрига и подавно никто не учитывал… Само УВП было организовано лишь 19 сентября, и даже при совершенно феноменальных талантах наркома внутренних дел требовалось какое-то время на то, чтобы начать работать. Время требовалось и для организации лагерей на такое огромное количество пленных. Поэтому УПВ всеми силами старалось уменьшить их число.

Уже 3 октября Берия направляет Сталину записку с предложениями, которые в тот же день были одобрены решением Политбюро. За вычетом отдельных неважных для нас пунктов, там говорится следующее:

«1. Военнопленных солдат-украинцев, белорусов и других национальностей, родина которых на территории Западной Украины и Западной Белоруссии — распустить по домам…

3. Выделить в отдельную группу военнопленных солдат, родина которых находится в немецкой части Польши, и содержать их в лагерях до переговоров с немцами и решения вопроса об отправке их на родину.

4. Для военнопленных офицеров организовать отдельный лагерь. Офицеров в чине от подполковника до генерала включительно, а также крупных государственных и военных чиновников, содержать отдельно от остального офицерского состава в особом лагере.

5. Разведчиков, контрразведчиков, жандармов, тюремщиков и полицейских содержать в отдельном лагере.

11. Разместить военнопленных в следующих лагерях:

а) генералов, подполковников, крупных военных и государственных чиновников и всех остальных офицеров поместить на юге (в Старобельске);

б) разведчиков, контрразведчиков, жандармов, полицейских и тюремщиков — в Осташковском лагере Калининской области;

в) пленных солдат, родина которых находится в немецкой части Польши, содержать в Козельском лагере Смоленской области и Путивльском лагере Сумской области».

Разгрузить перенаселённые лагеря надо было как можно быстрее. НКВД справился с этой задачей за два месяца, избавившись тем или иным путём от двух третей военнопленных. Всего было отпущено по домам 42 400 человек и передано немцам по обмену — 42 492 человека (взамен они передали взятых ими пленных родом с новых советских территорий). По состоянию на 19 ноября в распоряжении УПВ насчитывалось 125 тысяч пленных. Осталось около 40 тысяч человек. Кто были эти люди?

а) 8500 офицеров и 6500 обитателей Осташковского лагеря — итого 15 тысяч человек, которые освобождению не подлежали.

б) 10 400 человек работали на предприятиях Наркомчермета и 14 600 в Ровенском лагере строили дорогу — Берия успел отправить их на работу, пока не были приняты эпохальные решения. Совершенно не прояснён принцип отбора этих людей. Кто они такие?

Согласно документам НКВД, большая их часть — жители новых советских территорий. По какому принципу их отбирали — непонятно. То ли просто по спискам, то ли брали самых здоровых, а может быть, имелись и какие-то оперативные соображения. Этих людей, если они не были антисоветски настроены, достаточно быстро освобождали с тем условием, что они заключат трудовой договор с заводами и шахтами и останутся там работать в качестве вольнонаёмных. То же относилось и к организациям, занимавшимся ремонтом дорог.

Однако были среди направленных на работы и люди родом с территорий, отошедших к Германии. В справке, датированной 3 октября 1941 года, говорится, что на германскую территорию отправляли только тех, кто изъявил согласие туда выехать. Насколько это соответствовало истине? По-видимому, в какой-то степени соответствовало — иначе откуда бы взялись в 1940 году в СССР польские пленные с территории генерал-губернаторства? Хотя известно, что некоторых пленных, которые просили оставить их в Союзе, отправляли насильно. Так что темновата вода во облацех… К счастью, рядовые имеют к нашей теме лишь касательство, и не более того…

Теперь об условиях содержания.

«Особенно трудными были для военнопленных два периода. Первый — начало плена, когда все военнопленные попали в совершенно неподготовленные лагеря, проходили через исключительные мытарства и испытывали хронический голод. Тогда только здоровые и сильные могли выжить, а раненые и больные поголовно умирали. Примером может служить лагерь в Шепетовке, где из-за недостатка уборных всюду была грязь, и многочисленные раненые и больные, несмотря на самоотверженные усилия польских санитарок, буквально лежали в нечистотах…»

Юзеф Мацкевич.

Катынь.

По данным на 3 октября 1941 г., за всё время умерли в лагерях 389 человек (около 1 % от оставшихся в лагерях). Хотя чекисты, конечно, в своём докладе Сталину безбожно врут. Мацкевич лучше знает.

Вот ещё документ: доклад УПВ о неудовлетворительном состоянии лагерей для военнопленных на середину ноября (кто хочет, может сравнить с 9-й главой).

«I. Оборудование помещений и размещение военнопленных

Лагеря к моменту прибытия военнопленных не были подготовлены, так как имеющиеся здания по своей вместимости не соответствовали количеству прибывших военнопленных, построить же дополнительные здания (бараки), вследствие ограниченных сроков и неимения на местах строительных материалов в первые дни организации лагерей, не представлялось возможным.

В результате с прибытием военнопленных в помещениях лагерей получилась большая переуплотненность, скученность, военнопленные размещались тесно, в некоторых лагерях строились 3- и 4-ярусные нары.

В Путивльском лагере на площади в 20 кв. м размещалось по 40 человек.

В Осташковском лагере 728 человек совершенно не имели места.

В Юхновском, Козельщанском и Оранском лагерях часть военнопленных была размещена в нежилых зданиях: конюшнях, свинарниках и сараях.

В ряде лагерей военнопленные были размещены в летних помещениях. Наступившее похолодание резко ухудшило условия, в помещениях холодно, печи отсутствовали.

Военнопленные в Путивльском лагере ночью уходили из летних бараков в утеплённые, помещающиеся в последних приходящих не пускали, вследствие чего между военнопленными происходили недоразумения. Был случай, когда военнопленные принесли в барак котёл и в нём развели костёр, поставили без трубы печь и затопили её.

И лишь благодаря тому, что через непродолжительное время был разрешён вопрос об отпуске на родину военнопленных солдат, жителей Западной Украины и Западной Белоруссии, а затем и солдат территорий, отошедших к Германии, напряжённое состояние с размещением военнопленных было ликвидировано.

II. Питание

Оторванность лагерей от основных баз снабжения продуктами на 30–40 и более км, отсутствие путей сообщения (бездорожье), отсутствие достаточного количества средств передвижения в ряде лагерей вызвали перебои в питании горячей пищей и снабжении хлебом.

Из-за неприспособленности лагерей к такому большому количеству людей, которое было направлено в них, почти во всех лагерях не хватало воды не только для мытья, но и для кипятка.

Особенно острый недостаток воды ощущался в Оранском лагере, где военнопленные для утоления жажды употребляли снег, и в Путивльском лагере, в котором военнопленные офицеры первые дни пребывания в лагере даже не умывались.

Из-за порчи водопроводной сети имел место недостаток воды в Козельщанском лагере, не подавала достаточного количества воды водокачка в Козельском лагере.

Перебои в снабжении хлебом происходили из-за отсутствия пекарен, так например, пекарня в Осташковском лагере выпекает 2 т хлеба в сутки, при потребности в 7,5 т, в Козельском лагере при потребности в 7 т выпекалось 2,5 т, в Путивльском — при потребности в 6 т выпекается 40 %. Перебои с хлебом имели место также в Оранском, Козельщанском и других лагерях.

Из-за недостаточного количества кухонь в Козельщанском лагере не все военнопленные получали горячую пищу.

В Путивльском лагере из-за постоянной задержки хлеба завтрак почти ежедневно выдавался в 12–13 час, а обед в 17–18–19 час. Причём на обед всегда готовился только суп в очень незначительном количестве и в большинстве из чечевицы; мяса до 15/Х закладывалось 50 % нормы. Овощей до 15/Х в Путивльском лагере совершенно не было, вследствие чего у военнопленных появлялись цинговые заболевания.

III. Санитарное обслуживание

Карантин военнопленные ни в одном лагере не проходили, так как поступали большими партиями, и организовать карантин было невозможно.

Прибытие больших партий военнопленных поставило санитарную часть лагерей в затруднительное положение с санобслуживанием вообще. Все военнопленные, как правило, прибывали в лагерь будучи по 30–40 дней без бани и смены белья. Имеющиеся в лагерях бани с очень низкой пропускной способностью, например, в Вологодском лагере — на 3450 человек имелась баня с пропускной способностью 15–20 чел., а имеющиеся две бани в Путивльском лагере с пропускной способностью в 400–500 чел. в сутки не могли быть максимально использованы из-за отсутствия воды.

В Старобельском лагере, при наличии свыше 7 тыс. военнопленных, совершенно не было бани, прачечной, водопровода, умывальников, благоустроенных уборных и выгребных ям. Санобработка проходила в городской бане. Пропускная способность — 25 человек в смену. При нагрузке лагеря баня пропускает до 500 человек ежедневно. Следовательно, при правильной организации, пропуск через баню в течение 10 дней возможен не более 4–5 тыс. человек.

Таким образом, задержка с санобработкой и переуплотненность привели к появлению вшивости среди военнопленных, но путём пропуска через дезкамеры белья и одежды всех военнопленных, организации бань вшивость была быстро ликвидирована (а соответственно, пресечена возможность эпидемии сыпного тифа. — Авт.).

Оборудование санитарных пунктов и стационаров было развёрнуто параллельно с санобработкой и быстро было налажено санобслуживание военнопленных. Так, в Козельском лагере организован стационар на 100 коек; в Старобельском лагере 21 человек помещён в горбольницу, 18 человек — в стационаре лагеря и ежедневно на приёме у врача проходят 300–400 человек; в Путивльском лагере были организованы 4 медпункта на участках и оборудован стационар на 75 коек. Больных очень большое количество, так, например, 275 случаев заболевания гриппом и ангиной в Путивльском лагере объясняется наличием некоторого количества бараков летнего типа, температура в них низкая, а много военнопленных было без верхней одежды.

Не совсем благополучно обстояло в Козельщанском лагере, где врач не смог организовать санобработку, не было ни бани, ни дезкамеры, появилась большая вшивость, заболеваемость доходила до 27 случаев в день. Были приняты меры — создан отряд по уборке лагеря, дезотряд, мобилизованы врачи из военнопленных и распределены по жилым помещениям, привезены и установлены 4 душа, дезкамеры, оборудован стационар на 40 коек.

В Старобельском лагере с 28/IX-39 г. по 13/Х-39 года через амбулаторию прошло свыше 30 % военнопленных (2736 чел.), в среднем 171 чел. в день. Через стационар прошло 122 чел., в среднем коечных больных ежедневно имелось до 30 человек. Медикаментами санитарная часть обеспечена.

На медицинских пунктах и стационарах для обслуживания больных были привлечены врачи из военнопленных не только в Козельщанском, но и в остальных лагерях.

Для помещения на длительное лечение тяжелобольных заключены договоры с местными больницами.

Санитарный отдел Управления неплохо организовал работу по оказанию помощи на местах и путём своевременной дачи соответствующих указаний, а также посылкой врачей для проведения организации санитарной службы и непосредственной помощи на месте. Со стороны отдельных руководителей лагерей было подчёркнуто, что санитарный отдел Управления на местах чувствуется неплохо.

По состоянию на 15/Х1 с. г. среди военнопленных зарегистрировано 34 случая смерти. Из них: в Путивльском лагере — 7, в Юхновском — 6, в Южском — 6, в Осташковском — 5, в Старобельском — 3, в Козельском — 3, в Оранском — 3 ив Козельщанском — 1.

На основе произведённых анализов при вскрытии трупов установлено, что основными болезнями, в результате которых наступала смерть, являлись: воспаление лёгких — 8 случаев, кровавый понос — 6, прободные язвы желудка — 5, туберкулез лёгких — 5, воспаление мозговых оболочек — 2, общее заражение крови — 2. От других болезней умерло 6 человек.

V. Режим содержания военнопленных

…В большинстве лагерей военнопленные при приёме личному обыску не подвергались, в связи с чем у них на руках оставались крупные суммы денег, ценности и даже оружие, как, например, в Осташковском лагере в уборной были обнаружены ручные гранаты; в Старобельском лагере военнопленный Шабрин Ю. Л. 12/Х-39 г. предложил продать револьвер системы „Смит-Вессон“ с 124 боевыми патронами рабочему-печнику лагеря; последний заявил об этом в особый отдел, после чего оружие было изъято.

VI. Политработа среди военнопленных и политико-моральное состояние

В лагерях, которые были созданы на базе быв[ших] домов отдыха, и в Путивльском имелся библиотечный фонд и киноустановки. Большинством лагерей на местах закуплены настольные игры (шахматы, шашки и домино). Вологодский лагерь при отправке военнопленных в Западную Украину и Белоруссию снабдил этими играми каждый вагон.

Почти все лагеря организовали просмотр кинокартин: „Мы из Кронштадта“, „Глубокий рейд“, „Ленин в 1918 году“, „Чапаев“, „Щорс“, „Выборгская сторона“ и другие. В Козельском лагере военнопленные, просмотрев с большим интересом и вниманием кинокартины: „Ленин в Октябре“ и „Великое зарево“, заявляли: „Мы впервые видели и слышали звуковое кино, это возможно только в Советской России, вот теперь будет что дома рассказать, вот много новостей“.

…

В Старобельском лагере взаимоотношения военнопленных между собой выражаются в кастовости и резком национализме, а против евреев — в наличии антисемитизма. Например, группа офицеров всеми средствами старается обособиться от рядового состава, полиция от офицеров и солдат, солдаты ненавидят тех и других. Группа польских солдат враждебно относится к украинцам и белорусам, одно воеводство враждебно настроено против другого. По отношению евреев как офицерские массы, так и солдаты-поляки относятся враждебно, по адресу евреев, в отдельных случаях, говорят: „Вы продали Польшу Германии“».

Это — самый «страшный» документ, в дальнейшем положение в лагерях улучшилось, поскольку пленных осталось совсем мало. Уже 22 февраля проверяющие состояние Осташковского лагеря пишут:

«Помещения в основном оборудованы удовлетворительно. Кровати выданы только старшему командному составу, начиная с майора. Остальные располагаются на 2-ярусных нарах. Поскольку комнатная система, то нары [построены] по одну сторону, в большинстве своём на 10–15 человек. Матрацы и одеяла выданы всем пленным. Командному составу выданы, кроме того, подушки и простыни. В лагере нет ни одного пленного, который не имел бы постельной принадлежности. Полезной площади на каждого военнопленного приходится около 2-х кв. м».

Что касается произвола, убийств пленных «просто так», которого так много было в польских лагерях, то вот чрезвычайно показательная история рядового, который в один прекрасный день решил удрать из лагеря. И вот смотрите, что происходит:-

Из донесения комиссара Старобельского лагеря Киршина. 11 октября 1939 г.

«11.10.39 г. в 17.30 военнопленный рядовой солдат Августов перелез через каменную стену высотою 1 1/2 м и бросился бежать. Часовые поста № 6 и 7 кр-цы 135-го конв. полка тт. Кузьминов и Григорьев неоднократно останавливали, окликами „Стой“ и предупредительными выстрелами. Военнопленный продолжал бежать, тогда часовой тов. Кузьминов на расстоянии 400 м от поста убегающему перерезал дорогу и предложил военнопленному следовать в лагерь. Военнопленный, вместо того, чтобы исполнить приказание часового, набросился на него и пытался обезоружить часового.

Часовой тов. Кузьминов выполнил устав караульной службы, применил в дело оружие и немедленно убил наповал.

Произведённое следствие особым отделением показало, что часовой действовал правильно, и дело прекращено».

Начальник ГУПВИ Супруненко сообщил об инциденте лично Берии — но этим дело не закончилось. Было назначено ещё одно расследование, и лишь месяц спустя Супруненко доложил Берии, что информация подтвердилась. Если такую бодягу разводят из-за убийства одного солдата, то о каком произволе может идти речь?

«Военнопленным в СССР приходилось работать в условиях, полностью противоречащих постановлениям Женевской конвенции. На работу посылали не только физически здоровых (ст. 27–30), но также слабых и больных. Рабочий день доходил иногда до 16–18 часов, выходных почти не было».

Юзеф Мацкевич.

Катынь.

Берия, наверное, очень бы удивился и наверняка посадил по этому доносу кого-нибудь из директоров. Потому что рабочий день устанавливал не НКВД — согласно советскому Положению о военнопленных, на них полностью распространялось законодательство об охране труда, в том числе и нормы продолжительности рабочего дня. А попробуйте-ка заставить советского рабочего трудиться 16–18 часов без выходных!

«Женевская конвенция в специальном разделе (ст. 31–32) оговаривает запрещённые для военнопленных виды работ — те, которые связаны с ведением войны или же с нездоровыми и опасными для жизни условиями. Большинство лагерей польских военнопленных в СССР предназначалось для производства работ, связанных с военными нуждами.

Пять крупных бригад из лагерей в Донецком бассейне и в районе Кривого Рога работали в шахтах по добыче угля и железной руды. Руда и уголь, добываемые руками польских военнопленных, шли до середины 1941 года в Германию. Это стало причиной забастовки военнопленных лагеря в Марганце, так как они не хотели работать на пользу Германии».

Юзеф Мацкевич.

Катынь.

Логика железная. А по дорогам, которые строили пленные, могут ездить не только грузовики, но и танки. А если их посадить, допустим, за швейные машинки, то ведь кальсоны, которые они станут шить, могут предназначаться для солдат. Хорошо, пусть шьют детские платьица! Но тогда освободятся другие швеи-мотористки, которые будут шить кальсоны для солдат. Нет, единственная работа, которую, согласно данной логике, могут выполнять пленные — это околачивать столбы лагерной ограды. А страна должна их кормить. Это называется нейтралитетом.

А с забастовкой в Марганце получилось совсем обидно. Польза Германии тут была совершенно ни при чём. Причины оказались куда более прозаическими.

Из спецсообщения об отказе от работы и голодовке военнопленных, занятых на работе трестов «Никополь-Марганец» и «Октябрьруда».

«Отказавшиеся 20 декабря на шахте им. Орджоникидзе треста „Никополь-Марганец“ 300 человек военнопленных до 3 января к работе не приступали.

С 24 по 28 декабря большинство военнопленных не принимали пищу.

Поводом для прекращения работы явился отказ столовой выдать 20 декабря военнопленным завтрак, причём директор Никопольского треста „Нарпит“ тов. Нюренберг категорически запретил выдавать военнопленным питание вплоть до погашения задолженности трестом „Никополь-Марганец“.

2 января, в связи с переходом на платное питание, военнопленные на шахте им. Ворошилова треста „Никополь-Марганец“ отказались получать денежные авансы, тёплые бушлаты и организованно не вышли на работу.

Установлено, что администрация рудоуправления не создала военнопленным необходимые бытовые условия, задержала выплату зарплаты и допустила случаи обсчёта хорошо работающих военнопленных…

Поводом к массовым отказам как по тресту „Никополь-Марганец“, так и по тресту „Октябрьруда“ послужили также письма от родных с извещением о том, что большинство военнопленных солдат уже вернулись домой».

Так что перед нами стандартный трудовой конфликт, которых было множество в те годы. Пленных абсолютно не волновало, куда идёт руда. И не могло волновать, поскольку большая часть работавших была с новых советских территорий. Они могли обижаться на советское правительство, но вот к какому государству эти люди не испытывали ни малейшей симпатии — так это к Польше, и вовсе не собирались мстить разгромившей её Германии.

Что же касается отправки домой — то здесь всё было сложнее. Во-первых, не подлежали освобождению пленные с отошедших к Германии территорий, которые выразили желание остаться в СССР. Причина предельно проста — это был самый удобный способ перебросить в СССР шпионов и диверсантов. А те, кто родом с Западной Украины и Западной Белоруссии… Скорее всего, это были люди, которые, согласно данным внутрилагерных осведомителей, являлись антисоветски настроенными и которых по этой причине освобождать было нельзя. В СССР имелись специальные меры для таких случаев — Особое совещание, имевшее право приговаривать «социально опасных» к ссылке, высылке или сроку до 8 лет.

Была ли работа на рудниках наркомчермета каторгой? Смотрите сами.

Из директивы наркома чёрной металлургии Ф. А. Меркулова и земнаркомавнудел В. В. Чернышева о порядке использования военнопленных на предприятиях отрасли.

«Всех трудоспособных военнопленных использовать на основных работах, переведя их на сдельную оплату труда наравне с вольнонаёмными рабочими.

Неполноценную рабочую силу из числа военнопленных использовать на хозяйственных работах как внутри лагеря, так и в промышленности, установив для них повремённую оплату, существующую в данной отрасли промышленности. В случае невозможности использовать часть этого контингента на подсобных работах, предоставить им бесплатное питание по нормам, установленным для рядовых военнопленных, впредь до особого распоряжения Управления НКВД СССР по делам о военнопленных.

Немедленно разверните работу по выявлению тех военнопленных, которые как в части производственной квалификации, так и политической могут быть закреплены на постоянную работу в Вашем предприятии.

Создайте необходимые производственные (постоянные места работы, систематический инструктаж и т. д.), культурно- и жилищно-бытовые условия. Проведите разъяснительную работу, которая бы обеспечила выполнение производственных норм всеми военнопленными.

Списки военнопленных, систематически перевыполняющих производственные нормы, после специальной их проверки, представить в Управление НКВД СССР по делам о военнопленных для разрешения их расконвоировать.

Военнопленные, являющиеся жителями территории, отошедшей к Германии, будут находиться у Вас на работе продолжительное время. Необходимо изжить нездоровые настроения о скорой отправке военнопленных.

По мере выявления представить Управлению НКВД по делам о военнопленных списки военнопленных, отобранных для постоянной работы на предприятии, с подробными производственными и политическими характеристиками за подписью руководителя предприятия, начальника и комиссара лагеря».

Кстати, имелась у «принудительного труда» и другая сторона. Тогдашние солдатики были далеко не теперешними призывниками с десятью классами образования и мечтой о брокерстве и менеджерстве. Это были крестьянские парни, в основном малообразованные, а часто и неграмотные, которых теперь насильно перемещали в элиту рабочего класса, где были совсем другие заработки, да и другие условия жизни. Такой «социальный лифт» мог поначалу не нравиться — но это не было плохо. Примерно в то же время безработные города Львова, горожане, между прочим, буквально ломились на шахты Донбасса — на те же зарплаты и в те же условия.

Конечно, многие пленные не пришли в восторг от того, что вместо отправки по домам их загнали на шахту, но надо учитывать ещё, что передовики производства зарабатывали до 30–40 рублей в день при прожиточном минимуме 5 рублей, и получали на руки или на книжку всю зарплату, за вычетом денег на своё содержание. В крестьянском хозяйстве им такие заработки и не снились.

Естественно, были и «волынщики». Одни просто не хотели работать, полагая, что их всё равно будут даром кормить, так зачем надрываться, другие полагали, что если они не будут работать, их отправят домой. Однако отправили их в Осташковский лагерь, а потом в ГУЛАГ по соответствующей статье за саботаж, и было таких совсем немного.

По состоянию на 8 апреля 1940 года в лагерях Наркомчермета насчитывалось 10 167 чел., а в Ровенском лагере, на строительстве дороги — 12 702 чел. Какие-то пленные из рядового состава оставались в СССР и использовались на работах до самого июня 1941 года. Однако нас интересует судьба тех 15 тысяч человек, которых отправили в офицерские лагеря в Козельске и Старобельске, и в спецлагерь в Осташково, поскольку утверждается, что именно эти люди были расстреляны — в Харькове, в Медном под городом Калинином и в Катыни.

Что же с ними стало?

«Классовый подход» особого рода

Целью этой мошеннической операции было предотвратить возможность того, чтобы элемент, рассматриваемый большевистской доктриной как «классовый враг», а морально самый стойкий перед лицом завоевателя, рассеялся стихийно по стране, укрылся в ней и стал потом источником подпольного сопротивления.

Юзеф Мацкевич. Катынь

Под «мошеннической операцией» господин Мацкевич имеет в виду взятие на учёт и последующие арест или депортацию офицеров, осадников, служащих корпуса лесной стражи (лесников), крупных государственных чиновников, помещиков и тому подобных лиц. Притом он совершенно точно понимает цели этой операции, более того, ничуть не сомневается, что так и будет: сперва укроются, а потом начнётся подпольная борьба. Интересно, а как, по его мнению, должно было поступить советское правительство с этими людьми? Переписать и отпустить — пусть организовывают банды?

Нет уж, поищите дураков в другом ауле!

…3 декабря было утверждено предложение НКВД об аресте всех взятых на учёт кадровых офицеров бывшей польской армии на новых советских территориях. На следующий день, 4 декабря, принято ещё одно решение с подачи НКВД: о выселении всех проживавших в западных областях Украины и Белоруссии осадников вместе с семьями, а также семей офицеров бывшей польской армии, полицейских, жандармов и пр. — всего около 25 тысяч семей. Тех, кто был замечен в антисоветской деятельности, следовало арестовать и судить Особым совещанием. Естественно, считается, что сделано это было по классовым причинам. Можно сказать и так — да, по классовым. Однако особого рода.

…Итак, 17 сентября 1939 года польское государство перестало существовать. Однако польское правительство с этим не согласилось. Интернированный в Румынии президент Игнатий Мосцицький 25 сентября назначил себе преемника. Им стал сначала посол Польши в Италии Болеслав Веняв-Длугошовский, а потом Владислав Рачкевич. 30 сентября последний начал формировать польское правительство в изгнании, назначив премьером Владислава Сикорского.

Этот 58-летний уроженец Галиции ещё в 1908 году являлся одним из борцов за независимость Польши. В данном случае речь идёт о независимости исключительно от Российской империи — поскольку он выступал за воссоздание Польши под патронатом Австро-Венгрии, а после начала Первой мировой войны занимался вербовкой поляков в австрийскую армию.

Поражение Австро-Венгрии в войне сделало эти расчёты неактуальными, и Сикорский стал служить в польской армии. В апреле 1921 года он сменил Пилсудского на посту главнокомандующего, а с 16 декабря 1922-го по 26 мая 1923 года являлся даже премьер-министром. Затем его карьера пошла на убыль, вплоть до командующего округом во Львове. В 1928 году он поругался с Пилсудским, оставил свой пост и уехал во Францию. Формально Сикорский считался находящимся в распоряжении военного министра, однако никаких официальных постов не занимал.

Итак, второй уже раз после Комитета национального спасения польское правительство обосновалось в Париже. Во главе его стоял человек, множеством нитей связанный с Австрией, а следовательно, и с фашистской Германией. История повторяется — назначенный главнокомандующим польских вооружённых сил, Сикорский создал во Франции польскую армию численностью в 84 тысячи человек. После разгрома Франции правительство и остатки армии переправились в Великобританию, где обосновались уже надолго. Но это ещё только будет, а пока польское правительство в изгнании сидит в Париже, причём далеко не бездействует.

27 сентября 1939 года в сражающейся Варшаве, за день до её падения, по приказу командующего обороной города генерала Юлиуша Роммеля была создана конспиративная организация под названием «Служба победе Польши». Её начальником стал генерал Михал Токажевский-Карашевич. Задачей «СПП» являлось восстановление польского государства в границах до 1939 года. В принципе любая организация, ослаблявшая Гитлера, была выгодна СССР, но вот с «границами до 1939 года» ни Москва, ни население Западной Украины и Белоруссии согласиться никак не могли.

13 ноября 1939 года на основе «Службы победе Польши» был создан «Союз вооружённой борьбы», впоследствии, 14 февраля 1942 г., реорганизованный в «армию Крайову». Формально СВБ был подчинён правительству, сидевшему в Париже, но поскольку руководить борьбой из-за границы затруднительно, в январе 1940 года СВБ разделили на две части — «немецкую», с центром в Варшаве, и «советскую» — во Львове. Причём Токажевский-Карашевич был назначен руководителем последней — это к вопросу о приоритетах. Первой командовал полковник Стефан Ровецкий — это тоже к вопросу о приоритетах, ведь Токажевский-Карашевич был генералом. Общее руководство обеими частями осуществлял сидевший в Париже генерал Казимеж Соснковский.

…26 февраля 1940 года при нелегальном переходе советско-румынской границы пограничники задержали эмиссаров СВБ братьев Жимерских, захватив при этом шифрованную переписку. Среди бумаг оказался один из программных документов СВБ:

«Инструкция для доверенных лиц № 1. 4 декабря 1939 г.

Основные указания в деле отношения польской общественности к оккупантам.

Методы сопротивления:

а) Обязательный политический и товарищеский бойкот оккупантов. Опыт до настоящего времени показывает, что польский народ с негодованием отвергает какой бы то ни было контакт с оккупантами, как с немецкими, так и с большевистскими. Польские семьи, женщины, даже дети, должны отгородиться от грабителей каменной стеной равнодушия, презрения и ненависти. Грабители должны почувствовать, насколько позорна их роль мучителей и насильников вольности народа, независимо от того, действуют ли они добровольно или по принуждению.

б) В борьбе с оккупантами следует использовать все формы организаций легальных, культурных, просветительных и союзных. Все проявления общественной жизни должны быть проникнуты духом веры в предстоящее освобождение и расчётов с оккупантами, а массовое выступление организаций или общественных групп с выражением протеста против оккупантов должны принимать такую форму, которая бы в наименьшей степени давала поводы для прямых репрессий. Польская общественность самоотверженностью и выдержкой окажет гигантские услуги народному делу.

в) Не противоречит интересам новой Польши то, что поляки будут служить в школьных, административных, торговых, промышленных, сельскохозяйственных, лесных, железнодорожных, почтовых и санитарных учреждениях, постольку поскольку такое положение даст им возможность совмещать выполнение условий работы с политическими обязательствами.

г) При случае без всякого смущения допустимо сотрудничество поляков с оккупационными властями в общественных организациях, имеющих своей целью помощь населению.

д) Польским немцам следует дать понять, что им будут отомщены все прежние кривды в отношениях к гражданам. Коммунистам польским следует напомнить, что их деятельность на территории оккупантов носит характер насилия, что насилие это будет отплачено, что коммунисты, которые сотрудничают с оккупантами, на своей собственной спине испытывают, что с улучшением внутренних дел они будут навсегда потеряны для польской общественности и заклеймены.

е) Шпионы и провокаторы, в случае доказанной вины, будут наказаны смертью, документы об их вине следует пересылать польскому правительству.

Необходимо высылать в комитет документации жестоких репрессий оккупантов в Польше — имена застреленных и увеченных, краткое их описание, фотографии и т. п.

Политическое руководство оккупации будет сотрудничать с польским правительством во Франции. Формы этого сотрудничества зависят от условий и возможностей. Польское правительство со своей стороны приложит все усилия, чтобы обеспечить моральную и материальную поддержку тайным политическим организациям страны…

…Организации действующего сопротивления создаются в настоящее время самопроизвольно и должны объединяться между собой под военной командой на следующих принципах: тайная военная организация и „Союз вооружённой борьбы“ составляют составную часть вооружённых сил польской республики. Главный комендант тайной военной организации подчиняется верховному командующему польских войск».

Сказано, конечно, красиво — но с реализацией общей части инструкции неминуемо должны были возникнуть трудности. Всеобщий бойкот «оккупантов» не мог состояться уже по той простейшей причине, что для большинства населения оккупантами являлись не русские, а как раз поляки. Что же касается польской части населения Западной Украины и Западной Белоруссии, то и среди него у советской власти оказалось достаточно сторонников — в первую очередь бедняки, которые слишком много выиграли от установления новой власти, чтобы сожалеть о прежней. А бедноты на депрессивных территориях «восточной Польши» хватало. Принадлежность к «титульной нации» давало моральное удовлетворение, но что касается материальных выгод, тут всё было сложнее… Да и прочее трудовое население в общем-то ничего не потеряло: поляков в СССР не преследовали, им дали возможность культурной автономии, с работой тоже хуже не стало. Ну а перспективы, учитывая, что Польша была в экономическом отношении депрессивной страной, а СССР развивался невероятными темпами, смотрелись и вовсе радужными. Проиграла только верхушка общества, которая и стала социальной базой для СВБ. В какой мере она могла служить выполнению его целей?

«Цели организации:

а) Путём объединения в конспиративные союзы старательно подобранных единиц создать центр действующего национального сопротивления, противопоставляющего угнетению моральные силы польской общественности.

б) Совместно действовать в восстановлении государства путём вооружённой борьбы, а с момента вступления польских войск в страну организация подлежит роспуску и вступает в ряды регулярной армии.

Формы и пути действия:

а) Информировать польскую общественность о политической и военной ситуации, а также вести борьбу с немецкой и большевистской пропагандой на ослабление моральных сил народа.

б) Поддерживать чувства ненависти к оккупантам и требовать мести».

Всё это упиралось в ту же проблему: незаинтересованность большинства поляков в сотрудничестве с СВБ. Но вот следующие пункты списка могли быть реализованы уже малыми силами.

«в) Дружеские, политические и организационные связи польского населения с оккупантами будут рассматриваться польским правительством как измена Польше, и лица, замеченные в этом, будут караться.

г) Проведение боевой и диверсионной деятельности на территории страны в период оккупации — определяется указаниями коменданта „Союза вооружённой борьбы“. Последний назначает время, характер и размер этих действий в соответствии с указаниями верховного вождя.

д) Военная подготовка кадров для вооружённого восстания в тылах оккупационных армий, которое должно вспыхнуть в момент вступления регулярных польских войск в страну, — производится средствами „Союза вооруженной борьбы“».

Дальше идёт несколько абзацев об организационной структуре СВБ, и потом два совершенно замечательных пункта, показывающих, что шляхтич всегда остаётся шляхтичем и абсолютно уверен в абсолютной ценности для всего мира себя и своей нации. До сих пор речь шла о польском населении, а в конце документа к борьбе милостиво разрешили присоединиться и людям других национальностей.

«з) Основой солидарности всех граждан польского государства, невзирая на языки и вероисповедание, в настоящие тяжёлые минуты должна быть активная совместная борьба с оккупантами.

и) Польское правительство подтверждает требование народа о необходимости урегулирования вопроса национальных меньшинств»[123].

Украинцам, белорусам, русским, евреям предложили эти туманные обещания некоего «урегулирования вопроса», чтобы они выступили против государства, которое первое, что сделало, получив территории, так это уравняло в правах всё население. До чего же прелестно!

Ни нацменьшинства, ни значительная часть польского населения на эти призывы, естественно, не прореагировали. Но вот террор и диверсии, а также разведка большой социальной базы не требовали. С октября 1939-го по август 1940 г. в Западной Белоруссии было совершено 93 теракта, в ходе которых убито 54 и ранено 39 советских и партийных работников, на Западной Украине — 96 терактов. По ходу борьбы с вооружённым подпольем органы НКВД до начала войны обезвредили 568 организаций, арестовав 16 758 человек. В ходе этой деятельности был изъят неплохой арсенал: 44 пулемёта, 1 миномёт, 1826 винтовок, 1009 револьверов, 675 гранат, более 100 тысяч патронов, не считая холодного оружия[124]. И это при том, что органы НКВД так и не дали развиться полномасштабному сопротивлению. Что же началось бы на Украине и в Белоруссии, если бы генерал Соснковский смог полноценно реализовать свои планы?

…Итак, в ноябре 1939 года польское правительство создало организацию, целью которой являлось ведение подпольной борьбы на бывшей польской территории, в том числе и отошедшей к СССР. Естественно, НКВД, имевший огромное количество агентов в Париже, с самого начала был в курсе этой многообещающей деятельности. И если текст инструкции чекисты получили лишь в феврале (и то не факт — могли и раньше разжиться), то описанные в ней цели и методы, естественно, были известны с самого начала.

Опыт по борьбе с разного рода подпольными организациями НКВД имел огромный. Чекисты отлично знали, что гоняться по лесам за бандами можно до умопомрачения и совершенно без толку, и что эффективны только удары по социальной базе. И вот вопрос: на кого собирался опираться СВБ в своей деятельности?

Ответ ясен и прост: конечно же, на поляков. На каких поляков? Ответ опять же ясен и прост: тех, которые не выиграли от прихода большевиков. Потому что едва ли польские бедняки-крестьяне, получившие землю и помещичий инвентарь, или городские безработные, получившие работу, 8-часовой рабочий день, приличную зарплату и охрану труда, станут ностальгировать по прежней Польше. А проиграли от прихода большевиков кто? Помещики, шляхта, осадники, специально переселённые на запад Польши, чтобы стать опорой правительства в полонизации края.

А ещё естественной опорой СВБ и всех связанных с этой организацией разведок — французской, британской, а с учётом прошлых связей Сикорского, возможно, и германской, были, как совершенно правильно заметил г-н Мацкевич, офицеры и унтер-офицеры разбитой польской армии. Тут надо учитывать ещё и специфический менталитет кадрового офицера. Мобилизованных солдат, не испытывавших ни малейшего восторга от перспективы умереть на поле боя, можно было спокойно распустить по домам, но восприятие присяги у офицеров несколько иное. Если они согласятся с тем, что парижское правительство является правопреемником варшавского, они будут считать себя по-прежнему связанными присягой, и эмиссары СВБ станут не вербовать таких людей, а просто приказывать им. А другого правительства у них не было.

Это первый фактор. Второй — настроения в среде польских пленных офицеров. О нём, прочитав все предыдущие главы, надо ли много говорить? Польский офицерский корпус был настроен даже не антисоветски — эти настроения вполне преодолимы и были преодолены у сотен царских офицеров, которые потом верой и правдой служили новой власти. Польский офицер был настроен антироссийски, и эта вековая вражда не позволяла сомневаться, как поступит его большинство, обретя свободу. Среди пленных офицеров около половины были родом с территории Западной Украины и Западной Белоруссии, и освободить их — значило подарить Сикорскому готовую подпольную боевую организацию. Делать это, естественно, никто не собирался, даже ценой нарушения международных договорённостей. Конвенции конвенциями — но надо же и голову на плечах иметь.

Отдельный вопрос о судьбе офицеров с территорий, отошедших к немцам. Что было с ними делать? По букве закона — отпустить, выслать, передать немцам.

Отпустить их и позволить жить на территории СССР нельзя — по только что изложенным причинам. Сейчас считается, что следовало разрешить пленным выехать в Англию и Францию, чтобы они могли принять участие в войне, как того требовала от них присяга. Да, можно, и это было бы даже выгодно СССР — если бы не пакт о ненападении:

«В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу».

Польские офицеры подчинялись парижскому правительству, парижское правительство признавало союзнические обязательства перед Англией и Францией, Англия и Франция находились с Германией в состоянии войны. Всё. Вопрос закрыт. Когда немцы вторгнутся на советскую территорию — а это вопрос месяцев — Советскому Союзу жизненно необходимо быть безупречным во всём, что касается соблюдения пресловутого пакта.

Что оставалось? Передать их Гитлеру. Германия аннексировала польские земли, а значит, их население считалось германскими подданными, и немецкий фюрер был властен над их жизнью и смертью. Это и проделали с большинством рядовых солдат. Но офицеров Сталин отдавать не собирался, хотя Гитлер, например, их Советскому Союзу передавал.

Во-первых, в Германии полным ходом разворачивалась операция «Танненберг» — массовое уничтожение польской элиты. Гитлер, говоря о будущем польского народа, был весьма откровенен.

2 октября 1940 года на квартире Гитлера состоялась беседа между ним и Борманом о будущем польского народа. Простые поляки должны были трудиться в Рейхе на тяжёлых и неквалифицированных работах за мизерную плату, оставив семьи в Польше и по окончании сельскохозяйственного сезона возвращаясь к ним. Эту систему мы знаем. А что же непростые поляки?

«Фюрер подчеркнул ещё раз, что для поляков должен существовать только один господин — немец, два господина один возле другого не могут и не должны существовать, поэтому должны быть уничтожены все представители польской интеллигенции. Это звучит жестоко, но таков жизненный закон»[125].

Подготовленные ещё до начала войны списки насчитывали около 60 тысяч политиков, интеллигенции, учёных и пр. Операция проводилась сразу после захвата немцами Польши, в сентябре — октябре 1939 года — тогда было расстреляно около 20 тысяч человек. Офицеры, как люди образованные, тоже входили в контингент «Танненберга», и те из них, кто был настроен антигермански, прямым ходом попадали под нож. Отдавать на расстрел тех, кто мог бы стать союзниками в будущей войне? Чтобы потом парижские или лондонские поляки ещё и кричали о тысячах соотечественниках, выданных Москвой немцам на верную смерть?

Второе: кто мог в то время гарантировать, что немцы не предпримут очень простой манёвр, опробованный ещё в ходе Первой мировой войны? Решив напасть на Советский Союз, они вполне могли пообещать восстановить после победы независимость Польши, договориться с парижским правительством и сформировать польские легионы для похода на восток или сделать то же самое уже от себя. Как вы думаете, кому в этом случае стали бы служить те польские офицеры, что были настроены антирусски и антисоветски, да ещё и побывавшие в советском плену? Конечно, они гордо отказались бы сотрудничать с оккупантами, в этом нет ну просто никакого сомнения! Точно так же, как легионы Пилсудского отказались сотрудничать с правительством Австро-Венгрии!

И в-третьих, уже в 1940 году Берия начал подготовку к формированию, после начала советско-германской войны, будущей польской армии. И глупо было, имея в руках готовый офицерский корпус, так просто отдавать его Гитлеру.

То есть ясно, что правительство, имевшее хоть каплю государственного разума, при таких обстоятельствах сохранило бы офицеров у себя, наплевав на все международные договорённости — тем более что гражданства эти люди не имели, и вступиться за них, кроме Гитлера, было некому. А правительство СССР имело государственного разума далеко не каплю, и ясно было, что пленных офицеров оно не отдаст. Самим нужны.

А вот кто бы объяснил, какой смысл их расстреливать? Особенно с учётом того, что после начала советско-германской войны большинство врагов из-за колючей проволоки превратится в союзников — как оно в реальности и произошло?

Тайна областных управлений

До сих пор не опубликовано ни одного расстрельного списка, куда были бы включены офицеры из тех, что похоронены под Катынью. Доказательства у российских историков точно те же самые, что у геббельсовского эксгуматора доктора Бутца: отсутствие присутствия документов, проясняющих судьбу пленных офицеров. Но ведь директивы, рапорты и прочая внутренняя документация НКВД — не предвыборная листовка, где избирательный штаб старательно обходит все неудобные вопросы. Люди там работали далеко не слюнявые. И если офицеров действительно расстреляли, то какого лешего начальник УПВ Супруненко посылает начальнику 2-го отдела ГУГБ НКВД, «главному контрразведчику» страны Федотову в совершенно секретном порядке следующую бумажку, судя по дате, предназначавшуюся для Сталина:

Справка о быв. военнопленных польской армии, содержавшихся в лагерях НКВД.

3 октября 1941 г.

1. Всего поступило быв. военнопленных, захваченных частями Красной Армии и интернированных, доставленных из Прибалтики 130 242 [чел.].

2. Отпущено из лагерей и отправлено в западные области УССР и БССР в 1939 году а) 42 400 ч[ел].

3. а) Изъявивших согласие выехать на оккупиров[анную] территорию немцами в октябре и ноябре м[есяце] 1939 г. жителей террито[рии] Польши, отошедш[ей] к Германии а) 42 492 ч[ел].

4. Передано немцам в 1940–1941 гг. инвалидов, жителей территории быв. Польши, отошедшей Германии, лиц немецкой национальности, а также по запросам немецкого посольства в 1940–1941 гг. 562 ч[ел].

5. Отправлено в распоряжение УНКВД в апреле — мае 1940 г. через 1-й спецотдел 15 131 ч[ел].

6. Отправлено в пункты формирования польской армии в IX–X 1941 г. 25 115 ч[ел]…

и т. д.

Что за секреты во внутренней переписке? Или Супруненко полагал, что если написать о расстрелах открытым текстом, Федотов, став нечаянно причастным тайне, от стыда застрелится? До того и после того в документах НКВД при необходимости совершенно спокойно писали аббревиатуру ВМН или её синоним «1 категория», и вдруг, когда речь зашла о поляках, Супруненко стыдливо потупил глазки и проблеял: «отправлены в распоряжение УНКВД»; Федотов, надо полагать, засмеялся и пальчиком погрозил: вот ведь что придумал, пра-а-ативный!

Более того, расстрел нескольких тысяч человек остался тайной и для внутренней статистики ведомства. Согласно данным Олега Мозохина, в 1940 году было вынесено 1863 смертных приговора (в 1939 году — 2601). Кто бы ни приговаривал поляков, кто бы их ни расстреливал — в любом случае это внутренняя операция НКВД, а значит, она вошла бы в показатели. Получается, поляков казнили настолько тайно, что засекретили эти казни даже от собственной статистики?

Так что, невзирая на скрежет зубовный, придётся признать, что «отправить в распоряжение УНКВД» означало именно отправить в распоряжение УНКВД, и более ничего. Зачем — это уже второй вопрос. Что потом с ними стало — третий. Но почему обязательно на расстрел? Ничто другое в голову не приходит? Тогда надо меньше читать на ночь «демократическую» литературу — а лучше и вообще её не читать.

…Что же, согласно имеющимся документам, произошло с теми военнопленными, которых не отпустили и не выслали в Германию ещё в 1939 году?

Забегая вперёд, скажем, что ни в одном из сборников опять же нет ни одного, даже косвенного свидетельства о расстреле военнопленных офицеров. То ли их плохо искали, то ли искали хорошо, но нашли не то, что хотели… Так что тема собственно расстрела полностью вынесена в комментарии: мол, написано «отправили в распоряжение тов. Токарева», а понимать следует так, что убили… Почему именно так следует понимать? Ну а как же ещё-то? Это ведь все знают, и президент признал…

Зато при внимательном прочтении документов находится несколько проскользнувших свидетельств о нерасстреле. И мы их непременно предъявим…

…Итак, кроме трудовых лагерей для рядовых и унтер-офицеров, используемых на работах, в начале 1940 года существовали три «спецлагеря»: офицерские — Козельский и Старобельский и Осташковский. Начнём с последнего, поскольку о нём известно больше всего. Каковы его функции?

Из докладной записки начальника 1-го отдела УВП НКВД А. В. Тимкова. 9 декабря 1939 г.

I. Характеристика контингента

В Осташковском лагере содержится на 1 декабря 1939 г. 5963 чел.

Из них: полиция кадровая 5033 чел.

Жандармы 40 чел.

Тюремщики 150 чел.

служащ(ие) КОПа 41

Осадники 27

Юнаки 8

офицеры всех категорий 263 (включая полицию и жандармерию)

солдаты и мл. начсостав 127

запас полиции 169

Штатские 105

Из общего количества 5963 чел. — 1919 чел. проживали на территории, отошедшей к Советскому Союзу, 196 чел. — в Виленской области и 3848 чел. — на территории, отошедшей к Германии.

Основную массу так называемого запаса полиции составляют рабочие и крестьяне, никогда ранее в полиции не служившие, а вследствие пожилого возраста или недостаточных физических данных для службы в армии приписанные к полиции.

Среди солдат и мл. начсостава много из КОПа и стражи граничной. Солдаты этой категории в основной своей массе ничем не отличаются от других солдат польской армии, зато среди мл. начсостава много сверхсрочников, служивших в КОПе по 9–15 лет. Многие плютоновые и сержанты были начальниками стражниц и при их участии происходили переброски польских шпионов на нашу территорию.

Наиболее разношёрстная категория — это штатские. Среди них имеются рабочие, крестьяне, адвокаты, студенты, служащие магистратов и др.

Есть лица, называющие себя членами Коммунистической партии.

Среди офицеров имеется значительная категория запасников, по профессии учителей, врачей, фармацевтов и т. п. Эти люди по окончании средней школы были призваны на действительную военную службу и после прохождения годичной школы подхорунжих получили звание подпоручиков запаса.

Дальнейшее задержание в качестве военнопленных лиц, относящихся к запасу полиции, рядовых КОПа и стражи граничной, а также офицеров запаса из числа трудовой интеллигенции (советской территории), считаю нецелесообразным.

Освобождение этих категорий следует, однако, проводить после повторного персонального опроса и проверки сомнительных лиц по местожительству, т. к. среди них есть лица, скрывающие свою действительную принадлежность к кадрам полиции и КОПа.

Мл. начсостав КОПа сверхсрочной службы без тщательной фильтрации и агентурной проработки освобождать не следует.

Уже из этой докладной ясно, какой контингент собирали в Осташковском лагере. Это люди, которые по своему служебному положению могли быть причастны к довоенной работе против СССР — шпионажу, переброске банд — а также к преследованиям польских коммунистов, карательным акциям и пр. Кроме того, в полицию, естественно, отбирали идеологически устойчивых граждан — а значит, настроенных резко антисоветски. На допросах они все, конечно, стали взятыми по мобилизации и аполитичными, однако следователи им не верили, и были правы.

Вскоре в Осташков стали отправлять саботажников, отказников, антисоветски настроенных пленных из других лагерей. Почему туда? Всё просто: это был единственный лагерь, где работали следственные бригады НКВД. По крайней мере, в документах нет упоминаний о следствии, которое проводилось бы в других лагерях.

По состоянию на 8 апреля 1940 года в Осташковском лагере находилось 6364 чел.

Из них:

а) офицеров армии 48 чел.

б) офицеров полиции и жандармерии 240

в) мл. комсостава полиции и жандармерии 775

г) рядовых полицейских и жандармов 4924

д) тюремщиков 189

е) разведчиков и провокаторов 9

ж) ксендзов 5

з) осадников 35

и) торговцев 4

к) переведённых из быв. польских тюрем 4

л) судебных работников 5

м) солдат и мл. комсостава 72

н) прочих (проверяются для решения вопроса о дальнейшем направлении) 54

К тому времени 443 человека уже были отправлены из лагеря. Стало быть, к моменту принятия решения пленных там числилось несколько больше — 6879 человек.

Что могла инкриминировать этим людям советская власть?

На полицейских, жандармов, тюремщиков распространялась статья 58–13:

«Активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственной или секретной (агентура) должности при царском строе или у контрреволюционных правительств в период гражданской войны (от 3 лет до ВМН)».

Сотрудникам разведки и пограничной стражи могли инкриминировать и 58–6 — шпионаж (те же меры).

На отказников, организаторов «волынок» на производстве распространялась ст. 58–14 — «контрреволюционный саботаж» (от года до ВМН).

Тем, кто был причастен к переброске банд на советскую территорию, светила 58–8 и 58–9 (терроризм) — очень серьёзная статья, по которой в СССР было много смертных приговоров.

И наконец, для резко антисоветски настроенных пленных, не скрывавших своих взглядов, существовала самая массовая 58–10 — «антисоветская пропаганда и агитация» (от шести месяцев).

Кроме того, в СССР существовал ещё контингент «социально опасных», на которых никакие статьи не распространялись, однако их тоже могли репрессировать в превентивном порядке, с учётом предвоенного времени.

Следующий вопрос: если следовать логике времени, что могла сделать с этими людьми советская власть?

Существует несколько более поздний документ — докладная записка Супруненко, касающаяся 1525 польских полицейских, интернированных в Латвии и Литве и после присоединения этих государств к СССР переданных в Козельск. Написана она год спустя, в марте 1941 года. Там говорится:

«По полученным материалам из местных органов НКВД установлено, что многие полицейские, содержащиеся в Козельском лагере, при бегстве в Латвию и Литву уничтожили материалы полиции. Часть полицейских вступала в карательные отряды и жестоко расправлялась с населением, встречавшим части Красной Армии.

В процессе агентурной разработки интернированных в лагере установлено, что основная масса полицейских, жандармов и других служащих карательных органов относятся враждебно к мероприятиям Советского правительства.

Многие из них высказывают, что по освобождении из лагеря будут бороться за восстановление Польши и мстить тем, кто лояльно относится к Советской власти.

Отдельные полицейские высказывают намерения бежать из лагеря с наступлением весны…

Учитывая, что перечисленные категории интернированных являются активными и непримиримыми врагами Советской власти, считаю необходимым…»

Что, расстрелять?! Не совсем так…

«…на всех их, по имеющимся учётным делам и агентурным материалам, оформить заключения для рассмотрения на Особом совещании».

Но ведь Особое совещание — это значит расстрелять?

Опять же — не совсем так…

Согласно положению об Особом совещании при НКВД СССР, оно имело право в отношении тех людей, которые были признаны общественно опасными, применять ссылку и высылку, а также заключать их в исправительно-трудовые лагеря. Тех, кого подозревали в шпионаже, вредительстве, диверсиях и террористической деятельности, отправляли в тюрьму. По сути, это было превентивное заключение и плохо увязывалось с презумпцией невиновности — но обстановка в стране хронически не вылезала из чрезвычайности, и советское правительство достаточно долго пользовалось этим наследством Российской империи (Сталин, например, ни разу не был предан суду — все свои ссылки и тюрьмы он прошёл исключительно по решению Особого совещания при МВД РИ). В то время Особое совещание имело право приговаривать к заключению сроком до 8 лет — то есть пленные, дела которых шли через ОСО, гарантированно оставались в живых.

…Ещё нам известно, что 4 декабря в Осташковский лагерь выехала следственная бригада НКВД. К 30 декабря было оформлено 2000 следственных дел, из них на Особое совещание — 500, или 25 %. А остальные? Непонятно… То ли не успели, то ли не на ОСО. А куда?

В самом начале марта начальник особого отделения Осташковского лагеря Корытов рассказывал начальнику особого отдела УНКВД по Калининской области Павлову о совещании в УПВ по поводу «разгрузки» Осташковского лагеря. В числе прочего он сообщал следующее:

В Москву я был вызван, как уже Вам сообщал, телеграммой начальника Управления по делам военнопленных т. Сопруненко. По приезде на место т. Сопруненко заявил, что он вызвал меня по требованию начальника 1-го спецотдела по вопросу организации отправки в[оенно]пленных после вынесения решений Особым совещанием…

…В начале совещания мне предложили высказать точку зрения О[собого] о[тделения], как бы мы мыслили организовать отправку.

Исходя из настроений в[оенно]пл[енных], их численности, а главным образом, имея в виду, что весь этот контингент представляет из себя активную к[онтр]р[еволюционную] силу, я свои соображения высказал:

1. Подготовку к отправке производить в том же духе, как производили ранее при отправке в Германию и районы нашей территории, т. е. соблюдая принцип землячества, что будет служить поводом думать осуждённым, что их подготавливают к отправке домой.

2. Решение Особого совещания здесь у нас, во избежание различного рода эксцессов и волынок, ни в коем случае не объявлять, а объявлять таковые в том лагере, где они будут содержаться. Если же в пути следования от в[оенно]пленных последуют вопросы, куда их везут, то конвой им может объяснить одно: «На работы в другой лагерь»…

…Как скоро мы будем разгружаться.

Из представленных нами 6005 дел пока рассмотрено 600, сроки 3–5–8 лет (Камчатка), дальнейшее рассмотрение наркомом пока приостановлено.

Стало быть, дела большей части заключённых всё-таки в итоге отправили на Особое совещание. Что логично: они с их антисоветскими настроениями идеально вписывались в понятие «социально опасны», особенно с учётом СВБ. Камчатка, конечно, место не слишком радостное, да и лагерь — не санаторий, но, как отчётливо видно из этого документа, речь о расстреле не идёт вообще. Да и не факт, что осуждали всех. Как мы помним, ещё в первом донесении говорилось, что некоторые категории заключённых целесообразно вообще освободить, и какие в отношении этих людей были приняты решения, мы опять же не знаем…

Что было с пленными из Осташкова дальше? Известно, что их передали в распоряжение УНКВД по Калининской области. Самым надёжным свидетельством того, что заключённые Осташковского лагеря были расстреляны, считаются донесения начальника Калининского УНКВД Токарева, состоявшие зачастую из нескольких слов, вроде следующего:

«14/IV[по] восьмому наряду исполнено 300».

В комментариях к этим записочкам пишут:

«отправка в Калининское УНКВД, т. е. на расстрел».

Почему пресловутый «восьмой наряд» означал расстрел, а не, скажем, посадку картошки на совхозных полях, известно только составителям сборника. Да и как бы то ни было, «исполнено» было менее трёх тысяч, а отправлено Токареву — шесть. Где остальные?

Итак, судя по вышеприведённым документам, тех заключённых Осташковского лагеря, которые были признаны социально опасными, отправляли в лагеря на срок от 3 до 8 лет. Надо полагать, кого-то и освобождали или переводили в обычные лагеря для военнопленных — например, тех же рядовых пограничников. Но неужели же в руки НКВД не попал ни один человек, заработавший себе более суровую кару, чем 8 лет лагеря? Такие преступления, как пытки и казни коммунистов, убийства мирных жителей во время карательных экспедиций, переправка банд на советскую территорию, измена Родине (отыскались среди осуждённых и бывшие советские граждане, в своё время перебежавшие к полякам) — их не могло не быть. А значит, имели место и соответствующие приговоры. Ну и где же эти люди?

Тех, кто совершил конкретные преступления по уже упоминавшимся пунктам 58-й статьи, должна была судить Военная коллегия или трибуналы военных округов. В донесениях из лагеря об этом нет ни слова. Но 22 февраля вышла директива замнаркома внутренних дел, которая позволяет бросить лучик света на эту тайну:

«По распоряжению народного комиссара внутренних дел тов. Берия предлагаю всех содержащихся в Старобельском, Козельском и Осташковском лагерях НКВД бывших тюремщиков, разведчиков, провокаторов, осадников, судебных работников, помещиков, торговцев и крупных собственников перевести в тюрьмы, перечислив их за органами НКВД.

Все имеющиеся на них материалы передать в следственные части УНКВД для ведения следствия».

В общем-то всё правильно: выездная следственная бригада сортирует заключённых и оформляет маловажные дела, а людьми, которые могут быть причастны к серьёзным преступлениям, занимаются в тюрьмах, и следствие там ведут не в пример более вдумчивое. И тех, кто имел шансы за прошлые дела либо попасть в заключение на длительный срок, либо быть приговорённым к ВМН, отправляли в тюрьмы.

Много ли было тех, кого отправили согласно директиве от 22 февраля? К тому времени по всем трём лагерям — около 200 человек. Естественно, далеко не все из них получили высшую меру. Кто-то, конечно, получил. Кроме того, в директиве шла речь только об обитателях лагерей для военнопленных, — а многих ведь арестовывали по месту жительства и отправляли сразу в тюрьмы. Сколько же было расстрельных приговоров? В любом случае не больше, чем 1863 минус бывший нарком Ежов с подельниками.

Очень серьёзный исследователь Катынского дела Сергей Стрыгин полагает следующее[126]:

«Абсолютное большинство „расстрельных“ приговоров (ориентировочно 98–99 %) — по различным составам 58-й статьи. Очень многие шли по ст. 58–13 УК РСФСР (и аналогичным ст. 54–13 УК УССР, ст. 70 УК БССР). Также весьма популярна была ст. 58–6 „Шпионаж“. От 50 до 100 человек расстреляли по „бытовым“ статьям УК (разбой, бандитизм, групповые изнасилования).

Но были и весьма экзотические уголовные дела. Например, расстрел свыше 20 человек (насчитал в базе данных 22 человека, но выловил далеко не всех) по обвинению в принадлежности к Русской фашистской партии, как написано в справке по этому уголовному делу, „…нелегально существовавшей на территории бывшей Польши“ (самое крупное отделение в гор. Здолбунов Ровенской области). Фамилии расстрелянных польских граждан соответствующие: Волков, Калашников, Иванов, Пресман и т. д. Очень хорошо иллюстрирует обвинения против СССР в „геноциде польского народа“!»

А также выложил он фрагменты расстрельных списков — поскольку все приговоры к ВМН в то время утверждались на Политбюро.

Протокол № 20 заседания комиссии Политбюро по судебным делам. 19 марта 1940 г.

«20. ВЫСОЦКИЙ Казимир Иванович постановлением военного трибунала Киевского военного округа от 21 декабря 1939 г. приговорён к расстрелу по ст. ст. 54–6 ч.1 и 80 УК УССР за вооружённые нелегальные переходы на территорию СССР с целью шпионажа в пользу иностранного государства.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Высоцкому К. И.

…

29. ВЕРТОГРАДСКИЙ Алексей Павлович постановлением военного трибунала войск НКВД Киевского округа от 23 декабря 1939 г. приговорён к расстрелу по ст. 54–1 „б“ УК УССР.

Военная Коллегия Верхсуда СССР приговор о расстреле Вертоградского оставила в силе, изменив квалификацию его преступления со ст. 54–1 „б“ на ст. 54–6, 206–7 п. „б“ и 206–14 п. „в“ УК УССР за дезертирство из погранотряда, побег на территорию бывшей Польши и шпионаж в пользу последней.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Вертоградскому А. П.

…

34. ВАВИЛИН Сергей Никифорович постановлением военного трибунала войск НКВД Киевского округа от 23 декабря 1939 г. приговорён к расстрелу по ст. 54–1 „б“ УК УССР.

Военная Коллегия Верхсуда СССР приговор о расстреле Вавилина оставила в силе, изменив квалификацию его преступления со ст. 54–1 „б“ на ст. 54–6 ч.1, 206–7 п. „б“ и 206–14 п. „в“ УК УССР за дезертирство в 1930 г. из Ямпольского погранотряда, побег с оружием в руках на территорию быв. Польши и шпионаж в пользу последней.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Вавилину С. Н.

…

38. КОНДРАШОВ Фёдор Иванович постановлением военного трибунала войск НКВД Киевского округа от 27 ноября 1939 г. приговорён заочно к расстрелу по ст. 54–1 „б“ УК УССР за дезертирство из Ямпольского погранотряда и побег с оружием на территорию быв. Польши.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Кондрашову Ф. И».

(РГАСПИ, ф. 17, оп. 166, д. 622, лл. 6–19)

Протокол № 23 заседания комиссии Политбюро по судебным делам. Май 1940 г.

«ШОФЕР Юзеф Юзефович приговором выездной сессии Станиславского облсуда от 22 февраля 1940 года приговорён к расстрелу по ст. 54–13 УК УССР за то, что будучи зам. коменданта Хотимирского полицейского участка, бывшей Польши, производил облавы и аресты коммунистов и комсомольцев, применяя к последним пытки и избиения, вынуждая их давать показания о революционной деятельности.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Шоферу Ю. Ю.

…

9. МАСТАЛЕРШ Казимир Иосифович приговором Станиславского облсуда от 6 февраля 1940 года приговорён к расстрелу по ст. 54–13 УК УССР за то, что будучи зам. руководителя польской фашистской партии — „Партии народного воссоединения“ вёл активную борьбу против коммунистического, революционного движения бывш. Западной Украины, направленную на захват и присоединение Советской Украины к бывшему польскому государству.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Масталерш К. И.

10. БЫК Ульян Иванович приговором Львовского обл. суда от 26–28 февраля 1940 года приговорён к расстрелу по ст. 54–4 УК УССР за то, что будучи членом а/с фашистской организации „Луги“ по заданию немцев арестовывал евреев в момент захвата Яворова. Накануне вступления РККА в Яворов отдал распоряжение о сожжении всех архивов полиции и списков всех легальных и нелегальных партий.

Бывший подофицер польской армии.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Бык У. И.

…

12. ПОЛИЩУК Иван Терентьевич приговором Волынского областного суда от 27 февраля 1940 года приговорён к расстрелу по ст. 54–13 УК УССР за то, что являясь руководящим работником комсомола Западной Украины выдал 60 человек комсомольцев и коммунистов, которые были осуждены.

В прошлом судим польским судом.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Полищук И. Т».

(РГАСПИ, ф. 17, оп. 166, д. 624, л. 82)

Протокол № 30 заседания комиссии Политбюро по судебным делам. 19 августа 1940 г.:

«…8. ЛУЖНЫЙ Михаил-Николай Юльянович постановлением военного трибунала 12 Армии Киевского военного округа от 26 мая 1940 года приговорён к расстрелу по ст. 54–6 ч. 1 УК УССР за активный шпионаж в пользу Венгрии и представителей кр. элементов бывшей Польши.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Лужному Михаилу-Николаю Юльяновичу.

9. КРЕМЕНСКИЙ Альбин Юльянович постановлением военного трибунала Белорусского особого военного округа от 31 мая 1940 года приговорён к расстрелу по ст. 68 п. „а“ УК БССР за активный шпионаж в пользу бывшей Польши. В прошлом судим за кражу.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Кременскому А. Ю.

…

14. ТУРЯНСКИЙ Роман Владимирович постановлением Военной Коллегии Верхсуда СССР от 16 июля 1940 года приговорён к расстрелу по ст. ст. 58–6 ч.1 и 58–11 УК РСФСР за шпионаж в пользу Германии и бывш. Польши и участие в украинской военной организации, ставившей своей целью отторжение УССР от СССР. Кроме того, с 1924 по 1928 г., будучи членом ЦК КПЗУ проводил раскольническую деятельность внутри партии. В прошлом судим за к.р. деятельность.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Турянскому Р. В.

…

23. ЯКУБОВСКИЙ Стефан Феликсович постановлением военного трибунала 5 Армии Киевского особого военного округа от 13 мая 1940 года приговорён к расстрелу по ст. 54–6 УК УССР за шпионаж в пользу бывш. Польши за денежное вознаграждение.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Якубовскому С. Ф.

24. КАЛИТА Мечеслав Томашевич, ЛЯУТЕРБАХ Тадеуш Викторович, ЖИБУР Збигнев Иосифович, ДАЛЬМАН Марьян Рудольфович и ГРАНОВСКИЙ Мечеслав Владиславович постановлением военного трибунала 12 Армии Киевского особого военного округа от 16–19 апреля 1940 года приговорены к расстрелу по ст. ст. 54–6 ч.1, 54–2 и 54–11 УК УССР за активный шпионаж в пользу бывш. Польши и участие в повстанческой к. р. организации.

[ПОСТАНОВИЛИ: ] Согласиться с применением расстрела к Калита М. Т., Ляутербах Т. В., Жибур З. И., Дальман М. Р. и Грановскому М. В».

(РГАСПИ, ф. 17, оп. 166, д. 628, лл. 110–136)

Как видим, все это персонажи чрезвычайно характерные, состав преступления налицо, судебный приговор имеется и по всем правилам утверждён. Теперь мы получили представление, за что в реальности расстреливали в СССР польских граждан. По расчётам Стрыгина, таковых было около 1000 человек. С учётом того, что всего в 1940 году было казнено 1863 человека, наверное, ещё меньше.

Всё это вполне соответствует логике времени — в том, что касается тяжести преступлений, масштабу репрессий тех лет, советскому Уголовному и Уголовно-процессуальному Кодексам, а в самих документах вполне выдержан стиль того времени. Но вот беда — всё это не имеет ни малейшего отношения к польским офицерам из Козельского и Старобельского лагерей.

Что же сталось с офицерами?

По состоянию на 8 апреля в Козельском и Старобельском лагерях содержалось (согласно сводке УПВ НКВД):

1. Старобельский лагерь

Всего содержится в лагере 3894 чел.

Из них:

а) генералов 8 чел.

б) полковников 55

в) подполковников 126

г) майоров 316

д) капитанов 843

е) др[угих] офицеров 2527

ж) ксендзов 9

з) помещиков 2

и) крупных государствен[ных] чиновников 5

к) полицейских 1

л) сын полковника 1

м) лакей Мосьцицкого [2] 1

2. Козельский лагерь

Всего содержится в лагере 4599 чел.

Из них:

а) адмиралов 1 чел.

б) генералов 4

в) полковников 26

г) подполковников 72

д) майоров 232

е) капитанов 647

ж) капитанов Морфлота 12

з) капитанов Морфлота 1 ранга 2

и) капитанов Морфлота II ранга 3

к) др[угих] офицеров 3480

л) ксендзов 8

м) помещиков 9

н) крупных государствен[ных] чиновников 61

о) солдат и мл. комсостава (отправляются на строит[ельст]во № 1). 5

п) прочих (проверяются для решения вопроса о дальнейшем направлении) 37.

Итого 8493 человека. В течение апреля — мая 1940 года их, как говорится в официальных документах, отправили в распоряжение УНКВД. Согласно данным, приведённым в справке, датируемой примерно серединой мая 1940 года, из Осташковского лагеря в распоряжение Калининского УНКВД было направлено 6287 чел., в Юхновский лагерь — 112 чел., из Козельского лагеря в распоряжение УНКВД по Смоленской области — 4404 чел, в Юхновский лагерь — 205 чел.; из Старобельского лагеря в распоряжение УНКВД по Харьковской обл. — 3896 чел., в Юхновский лагерь — 78 чел.

На каких основаниях?

Если воспользоваться аналогией, можно было бы предположить, что те, кого отправили в Смоленское и Харьковское УНКВД, тоже прошли через Особое совещание и получили аналогичные приговоры. Но, во-первых, мы не знаем, всех ли обитателей Осташковского лагеря проводили через Особое совещание. А во-вторых, 20 февраля начальник УПВ НКВД направил Берии следующее предложение касательно Козельского и Старобельского лагерей.

«В целях разгрузки Старобельского и Козельского лагерей, прошу Вашего распоряжения на проведение следующих мероприятий:

1. Всех тяжелобольных, полных инвалидов, туберкулёзников, стариков от 60-ти лет и выше, из числа офицерского состава, которых насчитывается около 300 человек, отпустить по домам.

2. Из числа офицеров запаса, жителей западных областей УССР и БССР — агрономов, врачей, инженеров и техников, учителей, на которых нет компрометирующих материалов, отпустить по домам.

По предварительным данным из этой категории может быть отпущено 400–500 человек.

3. На офицеров КОПа (корпус охорони погранична), судейско-прокурорских работников, помещиков, актив партии „ПОВ“ и „Стрелец“, офицеров 2-го отдела бывш. польглавштаба, офицеров информации, (около 400 человек), прошу Вашего разрешения оформить дела для рассмотрения на Особом совещании при НКВД.

Следствие по этим категориям желательно вести в наркоматах внутренних дел БССР и УССР, а в случае невозможности сосредоточить всех перечисленных в Осташковском лагере, где и вести следствие».

А остальные? Едва ли обычные армейские офицеры более «социально опасны», чем офицеры пограничной стражи или разведчики. И если последние удостоены всего лишь Особого совещания, то первые, получается, и на него не наработали. Так что всё ещё больше запутывается.

Вроде бы есть сведения, что какое-то количество из отправленных в Калинин и Харьков расстреляли. Сколько? В книге «Харьковская Катынь» её автор С. Заворотнов приводит показания единственного оставшегося в начале 90-х годов в живых свидетеля — бывшего работника внутренней тюрьмы Харьковского УНКВД М. В. Сыромятникова.

«Примерно в мае 1940 года во внутреннюю тюрьму НКВД начали прибывать большие группы польских военнослужащих. Как правило, это были офицеры польской армии и жандармы. Как нам тогда объяснили, эти поляки попали в плен Красной Армии при освобождении в 1939 году западных областей Украины и Белоруссии. Откуда они прибывали в Харьков, мне об этом не известно. В Харьков их доставляли по железной дороге в специальных вагонах. С УНКВД выезжали машины, на которых поляков доставляли в здание УНКВД… Как правило, в тюрьме они находились недолгое время: день-два, а иногда и несколько часов, после чего их отправляли в подвал НКВД и расстреливали. Расстреливали их по приговорам или указам судебным решениям, мне об этом не известно. Мне приходилось несколько раз сопровождать их в подвал, и я видел, что в подвальные помещения их заводили группами. В подвале находился прокурор, кто именно я уже не помню и комендант Куприй… и несколько человек из комендатуры. Кто именно расстреливал поляков, мне об этом не известно.

…Расстрелы поляков производились по мере их поступления в УНКВД. Сколько их было доставлено в УНКВД по Харьковской области я не знаю, и примерно сказать не могу, так как я заболел и попал в госпиталь…»

Однако при повторном допросе Сыромятников всё же вспомнил, сколько было поляков:

«Вопрос. Уточните, когда поляков привезли?

Сыромятников. Да в начале 1940 г. весной. Привезли их из Ворошиловградской области, там лагерь есть. Привезли их в Харьков… Сколько их привезли? Машины 2–3».

Две-три машины — это максимум около 60–80 человек.

Сыромятников участвовал и в похоронах расстрелянных. Он говорил, что их хоронили в лесопарковой зоне, где были вырыты две-три большие ямы. Насколько большие?

«Вопрос. А яма-то глубокая была?

Сыромятников. Ну как обычно окопы делали противотанковые.

Вопрос. Но Вы вот говорили, что яма одна такая была большая, что туда машина заезжала?

Сыромятников. Машина заезжала. Это такая яма, что танк туда становится.

Вопрос. Сколько, примерно, в машину грузили трупов?

Сыромятников. Сколько положено — двадцать пять…

Вопрос. Сколько Вы там дней работали, напомните пожалуйста?

Сыромятников. 6 дней по-моему был, а затем заболел. Шесть поездок сделали. Машин по одной было, а потом по две. Это мне говорили»[127].

(Каким образом из вышеприведённого следует, что в Харькове расстреляли 3900 польских офицеров — знает, наверное, только автор книги.)

Но это именно «вроде бы», поскольку Сыромятников не знал, откуда были казнённые офицеры — из лагеря или, может быть, из тюрем, где велось следствие…

Что сталось с остальными? Считается, что их отправили прямым ходом в распоряжение УНКВД и там сразу же расстреляли. Но вот смотрите, какая интереснейшая бумажка!

Справка о составе военнопленных, содержащихся в Севжелдорлаге [128]. Июнь 1940 г.

Всего содержится 7866 чел.

Из них: кадровых военнослужащих и полицейских 3359 чел.

Призванных из запаса 3805 чел.

Призванных из отставки 526 чел.

Гражданских лиц 176 чел.

…

Жителей территории, отошедшей к СССР 4265 чел.

Жителей территории, отошедшей к Германии 3601 чел.

Кадровые военнослужащие, призванные из запаса и из отставки — это, по армейской терминологии, разделение для офицерского состава. Но ведь других офицеров, кроме тех, что содержались в Козельске и Старобельске, в советском плену не было — по крайней мере, исчисляемых тысячами. Неужели мы нашли их в июне 1940-го — тех, которые, согласно официальной версии, были вот уже два месяца как мертвы? Или это какие-то другие пленные?

Есть и другие. 10 мая 1940 года замнаркома внутренних дел Чернышев приказывает всех польских военнопленных, работавших на предприятиях Наркомчермета, отправить на станцию Котлас, в распоряжении СВЖД. Это были рядовые и унтер-офицеры. Эшелоны отправлялись с 20 по 24 мая — но когда они добрались до места? По нашим дорогам да по нашим пересылкам можно ведь долго странствовать…

Год спустя, 22 апреля 1941 года, Сопруненко докладывает:

«В… Севжелдорлаге НКВД с июля 1940 г. находятся на работах 7772 человека военнопленных рядового и младшего начсостава быв. польской армии, жителей территории СССР — 3970 человек и жителей территории, отошедшей к Германии — 3802 человек».

Получается, что пленные из Наркомчермета попали в СЖДЛ только в июле? А ведь справка относится к июню. Опечатка? Но разделение-то — офицерское! Остальных в УПВ не разбивали по категориям: «кадровые», «из запаса», «из отставки», а просто писали: «рядовые и младший начсостав».

Да и цифры другие. И не просто другие — в конце концов, их уменьшение можно объяснить заболеваемостью, откомандированием и пр. Но число пленных с территории, отошедшей к Германии, при общем уменьшении числа, увеличилось!

Зато совпадает другая цифра. Давайте-ка вспомним показания майора Ветошникова из первой части:

Из стенограммы заседания СК. 23 января 1944 г.

«…Потёмкин. Какое количестве находилось в трёх названных лагерях?

Ответ. У меня в лагере было 2932 человека, в лагере № 3 — более 3 тысяч, в лагере № 2 — примерно полторы, максимум 2000».

Получается примерно 7500–8000 человек.

Да, но как они вместо Смоленска оказались на севере? И как оттуда попали обратно в Смоленск?

Об этом мы можем только гадать. Но гадать-то — можем!

Итак, представим себе самую стандартную из стандартных ситуаций. Северо-Печорская дорога — стратегическая (в этом регионе все дороги стратегические). План напряжённый, сроки жесточайшие. Берия срочно приказывает откомандировать туда пленных из Наркомчермета — но пока ещё они доберутся… Зная советские темпы и бардак, месяца через два. А в Смоленске ситуация тоже типичная: людей надо отправлять, а лагеря не готовы. И тогда нарком приказывает офицеров из Козельска, назначенных к отправке в Смоленск и, возможно, тех из назначенных в Харьков, кто помоложе и посильнее, отправить на СВЖД заткнуть дырку до прибытия постоянного контингента.

Возможна ли такая ситуация? Не просто возможна — она стандартна. В воспоминаниях лагерников постоянно появляются такие краткосрочные командировки: отправили куда-нибудь строить дорогу на месяц-другой, потом снова вернули в лагерь.

Неужели мы нашли их живыми?!

Зеркало «Танненберга»

…Итак, единственное, что пока можно с достоверностью сказать о судьбе обитателей спецлагерей — это что они были отправлены в распоряжение трёх УНКВД, причём так основательно, что данные о них полностью исчезли из документов УПВ. За что, почему, зачем, что с ними потом сталось? Ответа на все эти вопросы опубликованные документы не дают. Но ни одного доказательства того, что эти люди были расстреляны, из них также не следует. Так что, как тот барон фон Гринвальдус, сидим на камне всё в той же позиции, с нулём доказательств вины НКВД. Раз так вышло, придётся заняться умозаключениями — может, что и прояснится.

Итак, зачем НКВД понадобились эти сложные эволюции? Почему было тупо не соблюсти международные конвенции и собственное положение о военнопленных? Что помешало?

Помешать, в общем-то, могло только одно. Польско-германская война закончилась, и пленные офицеры с территории, отошедшей к немцам, должны быть возвращены «по принадлежности» — то есть в Третий Рейх. А у тех, кто родом с территории, отошедшей к СССР, ещё не решён вопрос о гражданстве — по крайней мере, у поляков, и они могут выбирать, оставаться в СССР или отправиться в Германию. Отпускать же их туда никоим образом не входило в планы советского правительства, вне зависимости от того, являлись ли эти люди потенциальными союзниками или потенциальными врагами.

О том, что дело вовсе не такое простое, как кажется, свидетельствует очень странный приказ Берии начальникам всех трёх спецлагерей. 7 марта 1940 года он направил начальнику УПВ майору Сопруненко директиву, в которой приказал составить точные списки содержавшихся в лагерях офицеров, полицейских, жандармов и пр., сгруппировав их по месту жительства, при этом указать точный адрес и состав семьи каждого пленного. Причём не только тех, чьи родные жили на Западной Украине и в Западной Белоруссии — это-то понятно, — но и на отошедших к Германии территориях. А это зачем? Отправлять советских разведчиков «с приветом от мужа»?

Более того, по ходу работы Центр ещё и напоминает: внимательнее подходить к делу, проверять, потому что многие семьи, например, ушли с нашей территории на германскую сторону. Создаётся такое ощущение, что для НКВД эти адреса очень важны. Но зачем?

А вот ещё страннее: 16 марта начальник 2-го отдела УПВ Маклярский, находившийся в то время в Осташковском лагере, докладывает в Москву о ходе составления списков — и вдруг выдаёт фразу, которая поставит в тупик кого угодно.

«На холостых я списки не составляю, прошу сообщить, следует ли после окончания семейных списков составлять на холостых. Я лично считаю, что этого делать нецелесообразно, ибо они никому не нужны будут».

Это как? Кому и зачем нужны семейные и почему не нужны холостые?

В любом случае это явно как-то связано с предстоящей рокировкой. Но как?

Через неделю, 15 марта, всем польским пленным была запрещена переписка. Зачем — непонятно, и без директивного письма наркома не разобраться — а письма нет. В Старобельском лагере, например, после разгрузки лагеря всю оставшуюся от пленных переписку, как входящую, так и исходящую, приказано было сжечь. Новые письма время от времени подвергали той же экзекуции или же они возвращались отправителям с пометкой «адресат выбыл». На запросы родных и Красного Креста просто ничего не отвечали.

«Почтовое молчание» длилось около полугода. В начале сентября пленные из Грязовецкого лагеря решили объявить голодовку. В донесении начальника особого отдела лагеря есть несколько странных пунктов.

«…В общей сумме отрицательных настроений среди военнопленных превалируют недовольство на отсутствие переписки с родными. Каждодневно с этими жалобами к нам обращаются целые группы военнопленных, требуя ответа, почему им нет писем от их семей.

К нашим заявлениям о том, что в их адрес письма не поступают, они относятся скептически и считают, что письма задерживаются нами.

В июне и июле месяце, чтобы вызвать некоторое успокоение в среде военнопленных, мы дали им возможность писать письма, однако последние нами не направлены по адресам и хранятся у нас. В августе месяце, в связи с получением от Вас официального подтверждения о запрещении переписки, писать письма военнопленным мы возможности не предоставили. В настоящее время у нас хранится до 200 писем на имя содержащихся в лагере военнопленных, поступившие из других лагерей, но таковые военнопленным не вручаются. Все эти письма исходят от жителей территории, отошедшей к Германии.

О том, что переписка им запрещена, военнопленным не объявлено».

Как видим, всё ещё больше запутывается. Оказывается, сами пленные о запрещении переписки не знали. Письма просто перехватывали. Но самое любопытное — это 200 писем, полученных «из других лагерей». Кто мог писать офицерам, содержащимся в этом лагере? Нижние чины или унтера с шахт Донбасса и дорожного строительства?

В конце сентября начальник УПВ Супруненко докладывал замнаркома ВД Меркулову:

«С марта месяца 1940 г. военнопленным быв. польской армии, содержащимся в лагерях НКВД, запрещена всякая переписка.

За этот период в действующих лагерях накопилось большое количество исходящих и входящих писем, а также заявлений от родственников военнопленных, интересующихся местонахождением последних.

На почве прекращения переписки среди военнопленных, особенно Грязовецкого лагеря, зафиксированы случаи проявления недовольства.

Оперативные отделы ГУГБ заинтересованы в разрешении переписки.

В связи с этим считаю целесообразным разрешить всем военнопленным, содержащимся в лагерях НКВД, посылку писем следующим порядком:

а) военнопленным и интернированным, содержащимся в Грязовецком, Козельском, Суздальском, Ровенском, Юхновском и Севжелдорлаге — по одному письму в месяц…»

О том, была ли разрешена переписка «пропавшему» контингенту, в этом документе ни слова не говорится. Эти люди числятся по другому ведомству. Про них вообще ничего не известно, кроме того, что какие-то слабые контакты с волей всё же существовали — об этом свидетельствуют обрывки писем, найденные нашими судмедэкспертами. Скорее всего, если писать и разрешили, то лишь тем, чьи семьи находились на советской территории. Едва ли люди, лишённые статуса военнопленных, имели право на переписку с заграницей.

«Почтовое молчание» явно тоже как-то связано с рокировкой. Но как?

В документах есть упоминание о том, что в Юхновском лагере содержится некий «особый контингент». Вот те, кого перевели в Юхнов, (а позднее в Грязовец), оставив в ведении УПВ.

Справка о военнопленных, содержащихся в Юхновском лагере НКВД. Конец мая — начало июня 1940 г.

Всего отправлено в Юхновский лагерь 395 чел.

Из них:

а) по заданию 5-го отдела ГУГБ 47 чел.

б) по запросу Германского посольства 47 чел.

в) по запросу Литовской миссии 19 чел.

г) немцев

24 чел. а)

137 чел. в)

д) по распоряжению зам. народного комиссара внутренних дел Союза ССР тов. Меркулова 91 чел. б)

е) прочих 167 чел. б)

258 в)

395 ч[ел.]в)

а) Подчёркнуто от руки красным карандашом.

б) Вычеркнуто от руки красным карандашом.

в) Вписано под строкой красным карандашом.

Интересно, чем эти люди особые? Как видим, первые четыре пункта — это либо те, кого ищут или будут искать немцы и литовцы — то есть те, кто «засвечен» в международном розыске по дипломатической линии — или те, в ком заинтересован 5-й, он же Иностранный отдел ГУГБ, внешняя разведка. Остальные непонятны: что за распоряжение, кто такие «прочие»? Жаль, что не указано семейное положение — вдруг это те холостые, которые, по мнению Маклярского, «никому не нужны»?

Итак, дело ясное, что дело тёмное. Для задуманной НКВД операции понадобилось составить тщательные и проверенные списки семей, негласно запретить переписку, наконец, изъять пленных из УПВ, подальше от глаз Красного Креста, в ту область, где он никаких прав не имел. Что же это была за операция? Если пленных не расстреляли, то, стало быть, их прятали — иначе к чему запрещать переписку, да ещё негласно?

От кого могло прятать поляков советское правительство?

Тут возможны три ответа: от правительства Сикорского и его СВБ, от Международного Красного Креста и от Германии. Со вторым пунктом всё ясно: что известно МКК, будут знать и в Париже, и в Берлине. Так что если соблюдать секретность, его запросы в первую очередь должны оставаться без ответов.

От правительства Сикорского — может быть, но зачем? Оно не имело никаких формальных прав на пленных поляков. Мало ли кто усядется в Париже и назовёт себя полномочным представителем польского народа? Парализовать же СВБ можно было, удерживая его потенциальный актив на положении интернированных, сославшись на пакт о ненападении. Вот только шуму будет! Впрочем, если эти люди просто пропадут, шуму будет ещё больше.

Пункт третий — Германия. Именно она имела формальные права как минимум на часть пленных и могла требовать их выдачи. Более того, у большинства пленных поляков был не прояснён вопрос гражданства, так что даже те, чьи семьи находились на территории СССР, могли требовать, чтобы их выдали Германии.

Скажете, безумие желать такого? Не спешите… Гитлеровский режим в то время ещё не показал себя таким, какой он есть, зато про большевиков двадцать лет газеты всего мира писали кровавые ужасы. Многие офицеры, слишком многие считали немцев людьми более цивилизованными и искренне полагали, что по прибытии в Германию их отправят к семьям или, по крайней мере, поместят в лучшие условия. Про операцию «Танненберг» они не знали, а узнали бы — не поверили: мол, большевистская агитация.

Итак, если и был резон прятать польских офицеров, то от немцев. Причём именно от немцев был резон прятать их именно таким образом. Несколько тысяч польских офицеров исчезают неизвестно куда, ответом на все запросы служит глухое молчание… Наткнувшись на такой казус, что подумали бы в Берлине? Да, вот именно: что там подумают спустя два с половиной года после начала массовых репрессий в СССР и через полтора года после их окончания? При том, что все европейские газеты кричат о жутком кровавом НКВД, исчезающих неизвестно куда людях и пр.? Правильно, то самое и подумали бы — а что ещё? Если в СССР так поступают со своими, тем более не станут церемониться с чужими, ведь правда? Тем более у немцев шла операция «Танненберг», и уничтожение Сталиным военной элиты злейшего многовекового противника России в Берлине восприняли бы как совершенно естественную вещь. Немцам поставили зеркало, они увидели в нём то, что делали сами и… поверили?! По крайней мере, в этом вопросе Гитлер бы понял Сталина, и даже спасибо сказал бы: советский лидер избавил немецкие спецслужбы от грязной работы, которую иначе пришлось бы выполнять им самим…

Если НКВД хотел создать ощущение, что этих людей расстреляли, ему это удалось. Поневоле поверишь, даже при том, что нет доказательств расстрела, нет никаких следов ни в документах, ни в статистике, а в Катыни стреляли явно немцы. Всё равно каким-то уголком мозга думаешь: «А ведь мог НКВД, мог…»

Зачем советскому правительству польские офицеры? На этот вопрос ответить легко. Уже в 1940 году Берия активно занимался подготовкой к созданию на нашей территории польской армии — естественно, после начала советско-германской войны. Как оно и было, кстати, сделано сразу после её начала. Но её созданию препятствовал мощный фактор — семьи этих людей оставались заложниками в руках Гитлера. Как минимум четыре — пять тысяч семей офицеров с отошедших к Германии территорий. Вычислить их, пока не началась война, немцам было легче лёгкого — по переписке, которая хоть и слабо, но шла в первые месяцы плена. Что бы стало с ними после начала формирования польской армии? С таким обременением не повоюешь…

А нет офицеров — нет и заложников. Семьи уничтоженных злобными большевиками пленных — сами по себе, а формируемая польская армия — сама по себе.

А до кучи к якобы уничтоженным офицерам приписали и тех, чьи близкие находились на советской территории. Заложничество их семьям не грозило — до Казахстана, куда выслали большинство из них, Гитлеру было не дотянуться. Но, во-первых, они поддерживали переписку с оставшимися дома родными, и информация всё равно просачивалась и в Польшу. А во-вторых, оставался ещё СВБ — пусть он тоже никого не ищет.

На первый взгляд объяснение весьма фантастическое. Когда познакомишься с реальными играми спецслужб, оно кажется уже менее фантастическим — НКВД и не такие операции закручивал. Но, по крайней мере, в нём есть и смысл, и мотив, и логика времени. И оно намного более правдоподобно, чем то, что Сталин с Берией внезапно, ни с того ни с сего решили расстрелять 14 тысяч человек, не заморачиваясь конкретной виной, при этом оставив в живых пленных финнов, бывших польских полицейских и других людей, которые являлись куда большими врагами советской власти. Причём расстреляли их до такой степени тайно, что это не вошло даже в статистику НКВД…

Часть 3

Канкан на костях

Катынское дело становится колоссальной политической бомбой, которая в определённых условиях ещё вызовет не одну взрывную волну.

Иозеф Геббельс

Вы хорошие парни, ребята. Мы знаем, что у вас были успехи, которыми вы имеете право гордиться… Но пройдёт время, и вы ахнете — если это будет рассекречено — какую агентуру имели ЦРУ и Госдепартамент у вас наверху.

Юрий Дроздов. Из беседы с американским разведчиком

Итак, фактуру мы знаем. Знаем и то, что «катыней» было множество — в Одессе, Виннице, Львове, Риге, даже в польском городе Бромберге. Но только одна из этих провокаций пережила своих создателей, выросла и дала всходы.

Почему Катынь? В первую очередь потому, что ещё в самом начале она попала в заботливые руки польского правительства в изгнании. Этих науськивать не надо, они против «москалей» заключат союз хоть с чёртом, так что министры господина Сикорского с большой охотой подхватили геббельсовскую сказку и подняли её на соседнем шесте, рядом с бодренько реющим флажком с надписью: «оккупация Восточной Польши».

Катынской провокации не дали умереть во младенчестве, как бесславно погибли её сестрички в Виннице, Одессе, Львове, Прибалтике, не получившие при рождении должного скандала. Потом за ней также ухаживали, хорошо кормили, оберегали от вредителей и улучшали почву.

О почве — разговор особый. Естественно, основой её послужила «холодная война». Сыграл свою роль и привычный европейский страх перед Россией. Для белого европейца, колонизатора по психологии своей, люди, которые в течение многих веков упорно сопротивляются их великой миссии, «бремени белых», как назвал это Киплинг, страшны, непонятны и способны на всё. Тем более после того, как они покусились на святое — право частной собственности. Ну и, конечно, обязательным компонентом почвы явилась многовековая ненависть польской шляхты к России, в полной мере унаследованная польским правительством в изгнании, а потом многочисленными эмигрантами, осевшими по берегам Темзы и Миссисипи.

Дерево, выросшее на этой почве, весьма раскидисто и тенисто. Кто-то склонен считать его пальмой, символом примирения, а кто-то — развесистой клюквой, но это уже вопрос веры и политики. И лучше всего, наверное, будет вспомнить данный в 1610 году наказ московскому посольству, отправленному в Польшу: «С поляками о вере не спорить». Что же касается политики, то на долгие годы вперёд она определялась Фултонской речью Черчилля, поделившей землю на «мир свободы» и «мир тирании». Свобода — это, конечно, они, а тирания — это, конечно, мы. Дело, естественно, не в ярлыках, а в том, что у них хорошо, у нас — плохо. Если бы в СССР процветала беспредельная демократия, деление было бы какое-нибудь иное: например, анархия, власть толпы (у нас), закон и порядок (у них).

Есть по этому поводу хороший анекдот. Марья Ивановна делится с подругой своими семейными новостями. «Дочка у меня так хорошо вышла замуж, так хорошо! Муж её на руках носит, кофе в постель подаёт». «А сын?» «Ой, и не говори! Такая ему стерва досталась. На руках себя таскать заставляет, кофе в постель ей, б… подавай!»

В разборках такого уровня все аргументы хороши. Если надо доказать, что невестка — проститутка, сделать это нетрудно. Ах, она в театр пошла? Знаем мы эти театры, туда ходют, чтобы с любовниками видеться. Ах, не ходила? Дома целыми днями сидит? То-то, что сидит: муж на работу, а любовник шасть в дверь! Потому что приличные женщины частную собственность не национализируют… тьфу, опять смешались пласты повествования, кофе в постель не требуют. А те, которые не национализируют — это приличные государства. Прямая обязанность приличного государства, если к нему приближается некто под американским флагом, лечь на спину и расслабиться, принимая в себя демократию. А ежели не ложится, то это, стало быть, кофе в постель… тьфу, тирания, вот!

А что, не так, что ли?

Ну, а раз мы — хорошие, а они — плохие, то ведь это аксиома, что вор должен сидеть в тюрьме, и мировому сообществу совершенно безразлично, как именно его туда засадят. Вот и подкидывают нам Катынь, как капитан Жеглов — кошелёк в карман. С той разницей, что Жеглов всё же видел, как Кирпич сумку резал, а тут подход проще: «Ну не нравится он мне, а я в погонах!»

Такие дела.

Глава 14

Странный патриотизм генерала Андерса

Краснеют маки на Монте-Кассино,

От кровавой росы опьянев.

Шли поляки, и смерть их косила,

Но сильнее, чем смерть, был их гнев…

Из песни «Красные маки на Монте-Кассино»

Это, наверное, самая известная польская песня о Второй мировой войне. И, слушая её, как-то не задумываешься: а почему легендой стало именно Монте-Кассино? Что занесло поляков в итальянские горы? Они что — ближе войну найти не смогли?

Те, кто хотел — могли найти и нашли. Но говорить об этом неполиткорректно, как и смотреть фильм «Четыре танкиста и собака».

Так что же занесло польских орлов в итальянские горы?

О, это интересная история!

…22 июня поменяло акценты — в том числе и в советско-польских отношениях. Уже 23 июня прозвучало радиообращение генерала Сикорского к народу Польши, из которого следовало, что возможно сотрудничество его правительства с СССР. Начались переговоры. Правда, первым делом, в качестве условия восстановления дипотношений, правительство Сикорского потребовало — что? Правильно! Однако не выгорело. Советское правительство предложило отложить на время вопрос о советско-польской границе, но ответ, впрочем, легко было предугадать. Территории Западной Украины и Западной Белоруссии были присоединены к СССР не путём аннексии, а в порядке волеизъявления населения, и никакие соглашения с Германией были тут ни при чём. Есть вопросы, панове?!

Панове в своё время плебисцита на провели, так что крыть было нечем. Может, сейчас референдум устроим? Не желают ли жители Западной Украины и Белоруссии присоединить свои территории к Польше? Не слышим ответа… Только щёлканье затворов…

Можно считать, что поговорили…

…Наверное, ни до чего договориться бы так и не удалось, но тут уже британцы нажали на поляков, и 30 июля 1941 года было подписано следующее соглашение между правительством СССР и польским правительством в изгнании:

«1. Правительство СССР признаёт советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу. Польское Правительство заявляет, что Польша не связана никаким соглашением с какой-либо третьей стороной, направленным против Советского Союза.

2. Дипломатические сношения будут восстановлены между обоими Правительствами по подписании настоящего Соглашения и будет произведён немедленный обмен послами.

3. Оба Правительства взаимно обязуются оказывать друг другу всякого рода помощь и поддержку в настоящей войне против гитлеровской Германии.

4. Правительство СССР выражает своё согласие на создание на территории СССР польской армии под командованием, назначенным Польским Правительством с согласия Советского Правительства. Польская армия на территории СССР будет действовать в оперативном отношении под руководством Верховного Командования СССР, в составе которого будет состоять представитель польской армии. Все детали относительно организации командования и применения этой силы будут разрешены последующим Соглашением…»

Ещё одним результатом признания Сталиным правительства Сикорского стала амнистия.

Из решения Политбюро. 12 августа 1941 г.

«В связи с заключением Соглашения между Советским правительством и Польским правительством СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановляют:

1. В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 августа 1941 г. освободить из тюрем, исправительно-трудовых лагерей, лагерей для военнопленных, спецпосёлков и с мест ссылки и высылки польских граждан:

а) всех военнопленных и интернированных военнослужащих бывшей польской армии;

б) осужденных к заключению на разные сроки в тюрьмы и исправительно-трудовые лагеря, а также находящихся под следствием, числящихся за органами НКВД, судами и Прокуратурой;

в) направленных в спецпосёлки, выселенных с территории западных областей Украины и Белоруссии (осадников и лесников, членов семей репрессированных и других).

2. Освобождённым польским гражданам разрешить свободное проживание на территории СССР, за исключением пограничных районов, запретных зон, местностей, объявленных на военном положении и режимных городов первой и второй категорий.

3. Освобождённым из тюрем, лагерей, спецпосёлков и с мест ссылки и высылки польским гражданам выдать документы на право проживания в СССР, установив следующий порядок выдачи этих документов:

а) при освобождении органы НКВД на местах выдают временное удостоверение по установленной НКВД СССР форме;

б) освобождённые польские граждане регистрируются в Польском посольстве в СССР (лично или письменно) и после получения польских паспортов обязаны получить в органах милиции в установленном порядке виды на жительство для иностранцев;

в) лицам, не желающим оформить своё польское гражданство или получившим отказ Польского посольства в регистрации, выдаются или паспорта, как для лиц без гражданства, или, в случае их желания и после соответствующей проверки, — советские паспорта».

Практически сразу началось и формирование польской армии под командованием назначенного лондонским правительством генерала Андерса, который в то время находился в Москве, в тюрьме НКВД. За что? А кто его знает… Богатая биография этого военачальника включала службу в переметнувшемся к немцам корпусе Довбор-Мусницкого, участие в советско-польской войне и бои с советскими войсками в сентябре 1939-го, а какая часть жизненного пути привела его в тюрьму — неизвестно.

Итак, с августа 1941 года началось формирование польской армии на территории СССР. Правда, ничего путного из этого не вышло. Читая записи бесед генерала Андерса и польского посла Кота со Сталиным, создаётся ощущение, что ни поляки не рвутся в бой, ни Сталин в них особо не нуждается.

Странное впечатление производят эти беседы. С польским послом Сталин встречался 14 ноября 1941 года, в самый разгар битвы за Москву. С генералом Андерсом — 18 марта 1943 года, когда шли бои за Ржев и Вязьму. На обеих встречах они уныло пережёвывали численность польской армии. В ноябре речь шла о 30 тысячах бойцах, в марте — о 40 тысячах. Поляки всё время хотели больше — а Сталин терпеливо объяснял, что снабжают в первую очередь действующую армию, а прочие — как получится. Намекая тем самым, что солдат кормят и вооружают для того, чтобы они воевали, а не чтобы околачивались в тылу.

Из протокола встречи 14 ноября 1941 г.

«Тов. Сталин спрашивает посла, когда и где польские части думают действовать с русскими войсками против немцев?…Кот отвечает, что ответ на этот вопрос может дать Сикорский по приезде в СССР. Он, посол, может только заявить, что польская армия намерена драться с немцами и создать братство по оружию с Красной Армией.

Тов. Сталин замечает, что чехи собрали в СССР один батальон и просят бросить их в бой, но мы их не пускаем, т. к. батальон — это слишком маленькая единица».

Интересно, господин посол намёк понял? У него ведь не маленькая единица?

«Посол отвечает, что поляки хотят оказать Советскому Союзу не символическую, а реальную поддержку. Они хотят иметь армию, которая под верховным советским командованием сражалась бы с немцами».

Выходит, понял и даёт понять, что в бой его орлы идти не намерены — по крайней мере до тех пор, пока их не станет «армия». Размеры её примерно указаны: посол заявляет, что в СССР есть 150 тысяч хороших бойцов и, кроме того, много тех, кто годен для военной службы.

Однако Сталин не спешит вооружать польскую армию. И как в воду глядел: на второй встрече тональность изменилась. Оная армия, оказывается, не намерена драться в СССР, она хочет воевать на стороне… Англии. Ну никакого у людей самолюбия! Впрочем, это их личное дело — а вот то, что СССР потратил деньги всего на 40 тысяч будущих британских солдат, а не на 150 тысяч — так это, считай, повезло. И без того Советский Союз нёс на себе основную тяжесть войны — так нам ещё не хватало на свои деньги британскую армию снаряжать.

Но и Сталин поляков не очень-то удерживает. Причина понятна: польская армия нужна ему в Польше, а до Польши ещё месить и месить огненные дороги войны. Слишком дорогое удовольствие — кормить до того времени несколько десятков тысяч здоровенных мужиков весьма сомнительной боеспособности.

«— Мы хотим первыми вступить в Польшу; — заявляет Андерс.

— Мы вам это предоставим, — отвечает тов. Сталин».

…В реальности в Польшу действительно вступила польская армия. Но другая, и вспоминать об этом сегодня неполиткорректно…

…Была у этой истории, впрочем, и вторая сторона. Тем же летом 1941 года польский генеральный штаб разрабатывал военные планы, где говорилось, что как только Красная Армия дойдёт до территорий Западной Украины и Западной Белоруссии, польская армия должна повернуть штыки в обратную сторону и сделать линией сопротивления советско-польскую границу 1939 года. Учитывая хорошие позиции НКВД в британской разведке, едва ли этот план был неизвестен Сталину.

Армия Андерса изначально формировалась не для помощи СССР. Уже 28 августа 1941 года Сикорский направляет послу в Москве Коту инструкцию, в которой даётся задание: подготовить план вывода польской армии из СССР на Ближний Восток, в Индию или Афганистан. А в инструкции генералу Андерсу от 1 сентября прямо говорится о том, что нежелательно использовать польские войска на советско-германском фронте[129]. Учитывая хорошие позиции НКВД в британской разведке… да, вот именно!

Правда, весной 1942 года, когда шансы гитлеровской Германии на победу значительно уменьшились, Сикорский попытался было часть армии Андерса оставить в СССР. Расчёт тут был предельно простой. С кем бы ни вступила польская армия в Польшу — с русскими, англичанами, американцами — она должна была создать базу для того, чтобы власть в Варшаве досталась именно правительству Сикорского, и никакому другому[130]. Впрочем, паны в очередной раз перехитрили сами себя…

…Несмотря на все заключённые договоры, отношение пленных поляков к СССР мало изменилось.

Из спецсообщения о настроениях содержащихся в лагерях НКВД бывших польских граждан. 30 августа 1941 г.

«По сообщению оперативно-чекистских отделов исправительно-трудовых лагерей НКВД, содержащиеся в лагерях быв. польские граждане в большинстве своём с одобрением высказываются о военном соглашении между СССР и Польским правительством, выражают готовность совместно с Красной Армией бороться против фашистской Германии…

…Наряду с положительными высказываниями значительное количество поляков враждебно встретило соглашение между СССР и Польским правительством и распространяет среди заключённых провокационные слухи и пораженческие настроения.

Антисоветски настроенная часть польского контингента призывает поляков и украинцев после освобождения из лагерей дезертировать и переходить на сторону фашистской Германии…

…Богуш С. А., быв. офицер польской армии, желая опорочить подписанное соглашение, пытался убеждать заключенных, что:

„Договор Польши с СССР есть не что иное, как хитрый манёвр со стороны видных польских патриотов, может быть даже подсказанный немцами. Я уверен, что спустя короткое время после организации польской армии и концентрации её на территории СССР под советским командованием, она повернёт оружие против Красной Армии и пойдёт защищать интересы капитализма“.

Говоря о настроениях заключённых поляков в связи с подписанием соглашения, тот же Богуш заявил:

„Мне известны немногие поляки, которые не захотят перейти к немцам, подавляющее же большинство будет бороться не против Германии, а против СССР“.

…Гостковский К. Г, поляк, быв. офицер запаса польской армии, осуждён за попытку нелегального перехода госграницы, говорил:

„Я скоро освобожусь в связи с амнистией и тогда отомщу за всё прошлое и настоящее; я всю Россию с удовольствием бы кормил одной селёдкой, да и то только головами и не давал бы капли воды, до тех пор, пока не вымерли бы все. Вот теперь, когда Советский Союз терпит большие поражения, он вынужден заключить позорный договор с бывшим врагом его — правительством Польши, возглавляемым генералом Сикорским, который диктует Советскому Союзу и напоминает ему 1795 и 1939 годы. Пусть не думает Советский Союз, что поляки дешёвой ценой прольют кровь; если мы пойдём на войну против Германии, то у нас в той войне будет две цели: разбить Германию и в случае надобности повернуть штыки на СССР“.

Содержащиеся в Сороклаге НКВД заключённые поляки, преимущественно отбывающие наказание за нелегальный переход госграницы, враждебно настроены по отношению к Советскому Союзу.

Заключенный Забелъский В. Ф., офицер быв. польской армии, среди поляков говорил:

„Поляки останутся врагами СССР и никогда не простят те тяжести, которые перенесли в результате войны и особенно за период нахождения в лагере“.

Заключённый Моркович Н. П., словак, сын министра внутренних дел Чехословакии, во время войны Польши с Германией сражался на территории Польши против Германии, осуждён за попытку перехода госграницы, говорил:

„Воевать с Германией я не пойду и Чехословакия мне не нужна, я за Гитлера, так или иначе советская власть будет разбита… Всем малым странам Гитлер возвратит самостоятельность, уничтожатся границы и будут существовать Соединённые Штаты Европы во главе с президентом Гитлером“.

Ряд заключённых поляков, отбывающих наказание в Вятлаге НКВД, высказывают свои враждебные настроения по отношению к СССР.

Заключенный Федин И. И., поляк, до ареста без определённых занятий, осуждён на 8 лет за кражу, говорил:

„Польское государство по тайному договору между Англией и Германией уже восстановлено, у них готовы все планы и всё делается против СССР. Поэтому, как только соберут поляков и пошлют на фронт, они все повернут оружие против СССР, а Польша будет восстановлена и без них. Польский народ долгое время был оплёванным со стороны советских правителей, я верю, что победа на стороне немцев и, если меня возьмут в армию, я первый убегу к немцам“.

Заключённый Хельман, поляк, бывший торговец, служил в польской полиции, высказался:

„Вначале мы, поляки, будем воевать против немцев, а затем, когда будем хорошо вооружены, мы повернём против СССР и предъявим требования вплоть до передачи Киева и других территорий. Таковы указания нашего национального руководителя — ксендза Сигмунда. Англия, заключив договор с Россией, пустила пыль в глаза советскому правительству, фактически она за спиной Германии тоже воюет против СССР“…

Содержащийся в Кулойлаге заключённый Кровчик С. Н., поляк, осуждённый за контрреволюционную, повстанческую деятельность, говорил:

„То соглашение является результатом действия Англии, США и их доминионов на Советский Союз. Не нужна военная помощь польских легионов, англичанам самое главное нужно вооружить поляков и дать им возможность в нужный момент действовать по её усмотрению“.

Содержащийся в том же лагере заключённый Ковцун С. М., полковник быв. польской армии, говорил:

„Скоро придёт Гитлер, тогда я вам покажу, что из себя представляет польский полковник!“»

В Смоленске уже показали — впрочем, об этом пан полковник, естественно, не знал. Но ведь о развлечениях гитлеровцев на оккупированной территории знали наверняка — без политинформаций в лагере обойтись не могло. Не верили? Или полагали, что с ними, европейцами, гитлеровцы будут обращаться по-другому?

Вот с этими что прикажете делать? Их ведь тоже амнистируют, им тоже разрешено жить на всей территории СССР, где пожелают. Так, может, их лучше того… в армию да в Иран? Пусть британцы разбираются с их любовью к Гитлеру…

Из письма сотрудника системы лагерей Г. Покровского руководству ГУЛАГа НКВД о работе северных лагерей. 1944 г.

«Мне лично пришлось участвовать и оформлять освобождение более 1500 человек поляков, содержавшихся в Сороковом лагере…

…Как только эта категория узнала об их освобождении, сразу изменились отношения между отдельными группами этих заключённых. Бывшие офицеры, чиновники, торговцы и прочая категория бывших польских верхушек отделилась от крестьян, рабочих и мелких служащих, первые начали повелевать последними, задавать тон. Буквально на следующий же день у отдельных заключённых, бывших офицеров польской армии, появились денщики, которые чистили, чинили их одежду, обувь, ходили на кухню за обедом и т. п.

Первым занятием освобождаемых началось обшивание, восстановление своих знаков, эмблем и т. п. Были вытащены старые конфедератки, пришивались к ним завалявшиеся обломанные „петухи“ и т. п».

Вот и ответ, откуда взялись звёздочки на погонах у расстрелянных в Катыни. Должно быть, и тогда восстановление знаков различия стало первым, что они сделали, едва попав из дикого большевистского в культурный германский плен.

«Вопрос о войне и сообщениях на фронте мало кого интересовал, больше всего были вопросы, куда лучше поехать, где лучше жить…

…Содержащиеся в этих колоннах вместе с поляками перебежчики из Чехословакии (по документам значившиеся венгерскими подданными) исключительно недоброжелательно отзывались о поляках и прямо заявляли: „Гражданин начальник, с них вояки не будут, лучше пошлите нас“. Просьбы чехословаков об отправке на фронт доходили до слёз, и надо сказать, по моему мнению, эти просьбы были искренними».

Помните чехословацкий батальон, о котором упоминал Сталин? Не эти ли чехи, в конце концов вырвавшись на фронт, его составили?

Вот ещё нюанс — не по теме, но хорошая иллюстрация к «ужасам ГУЛАГа»:

«При поступлении польского контингента в лагерь, заключённые, побывавшие в польских тюрьмах в период до слияния с СССР, крайне удивлялись постановкой работы и охраны заключённых в наших лагерях. У них никак не укладывалось в понятии, как они, заключённые, могут свободно ходить по зоне, задавать вопросы начальству, разговаривать и даже жаловаться на отдельные непорядки. Однажды при проведении квалифкомиссии ко мне обратились два заключённых молодых поляка: „Гражданин начальник, мы тюрьму скоро будем строить?“ Я им ответил, что тюрьму мы строить не будем, а будем строить железную дорогу. Тогда они удивлённо задали вопрос, а где же вы будете содержать вот всех нас прибывших? В процессе беседы я установил, что эти заключённые, по специальности бетонщики, отбывали сроки наказания в польских тюрьмах, всегда администрацией тюрьмы использовались на работу по устройству бетонированных камер для заключённых. Когда же я им разъяснил, что в Советском Союзе заключённые занимаются наравне со всеми гражданским строительством лучшей жизни для народа, а не тюрьмами, это их крайне поразило»[131].

…Настроения, процветавшие в лагерях, не увяли и в армии Андерса.

Из докладной записки Берии Сталину о настроениях в польской армии. 30 ноября 1941 г.

«По состоянию на 25 ноября с. г. в рядах польской армии в СССР находится 40 961 человек (1965 офицеров, 11 919 унтер-офицеров и 27 077 солдат)…

Имеющиеся в распоряжении НКВД СССР данные свидетельствуют, что верхушка командного состава польской армии… настроена лояльно сотрудничать с СССР и драться с немцами.

Наряду с этим, среди высшего и старшего командного состава имеется группа враждебно настроенных против СССР людей: генерал Волковицкий — зам. командира 6-й пехотной дивизии; полковник Гробицкий — зам. командира 5-й пехотной дивизии; майор Домань — начштаба 6-й пехотной дивизии, подполковник Фелъштейн — начштаба запасного полка; подполковник Павлик — командир 16-го пехполка; майор Лис — пом. командира 6-го артполка и др…

По сведениям самих поляков, полковник Гробицкий приступил к созданию нелегальной организации в 5-й пехотной дивизии, вербуя в неё националистические и антисоветские элементы.

Характерными для настроения этих лиц являются следующие заявления:

„После разгрома Германии неизбежна война Польши с СССР“.

…„Мы хотели забыть неприятности, причинённые советской властью, но это не так просто“… (генерал Волковицкий).

„Мы поляки, направим оружие на Советы, отомстим за свои страдания в лагерях. Если только нас возьмут на фронт, своё оружие направим против Красной Армии“ (майор Гудановский).

Антисоветские и реваншистские настроения распространены среди части средних и младших офицеров, которые разжигают отрицательные настроения и среди рядового состава польской армии. Зафиксирован ряд заявлений польских офицеров следующего характера:

„Мы вместе с Америкой используем слабость Красной Армии и будем господствовать на советской территории“… (поручик Корабельский).

„Большевики на краю гибели, мы, поляки, только и ждём, когда нам дадут оружие, тогда мы их прикончим“… (капитан Рудковский).

Поручик Лавитский среди солдат 16-го полка говорил:

„Вы, солдаты, не сердитесь пока на Советы. Когда немца разобьём, тогда мы повернём винтовки на СССР и сделаем Польшу, как раньше была“…

Поручик Вершковский заявляет:

„С Советским Союзом против Германии мы воевать не будем. Они нам вместе всадили нож в спину и посадили в концлагеря. За это мы, придёт время, отомстим. В этой войне поляки выполнят роль чешской армии в годы гражданской войны“…

…Среди солдат польской армии из числа, главным образом, освобождённых из лагерей и тюрем, настроения антисоветской части офицерства также находят сочувственный отклик».

Сотрудники многочисленных польских представительств в СССР развлекались по-своему. Причём так активно, что 14 октября 1942 года НКВД вынес на Политбюро дело об арестованных сотрудниках и представителях польского посольства. Шестнадцать из них пошли под трибунал, как «проводившие шпионскую и другую враждебную работу против СССР», а 78 человек были выдворены из страны.

Надо полагать, в эти дни Сталин тоже задавал себе вопрос: «На фига СССР такие союзники?» Так что желание армии генерала Андерса уйти в Иран было нам очень на руку. Тем более что боеспособность армии, как показали дальнейшие события, была, как бы помягче сказать…

…В Иране армия Андерса зависла аж до конца 1943 года. Судя по информации, поступающей из Тегерана, жили они там неплохо.

Из информационного материала НКИД. 25 сентября 1942 г.

«Улицы Тегерана полны поляков. Днём и вечером в центре города, на базарах, в ресторанах, кино можно видеть сотни поляков и полячек, одетых в английскую военную форму, кушающих и забавляющихся на деньги английского короля. В 10 часов вечера на улицах города появляются патрули: гражданский полицейский и два офицера: английский и польский, в задачу которых входит обход ресторанов, кабаков и других увеселительных мест, где могли задержаться за рюмкой водки английские или польские вояки. Польский патруль также останавливает польских женщин и напоминает, что им пора домой — в лагерь. Эта строгость оказалась необходимой, так как первые месяцы поведение польских женщин не отличалось благопристойностью, и проституция для многих из них была источником солидного заработка.

Известно, что в лагерях среди женщин оказались сотни случаев венерических заболеваний, а у иранцев сложилось довольно определённое мнение о морали польских женщин. После приезда первых партий поляков на улицах Тегерана можно было видеть совершенно безобразные сцены, главными участницами которых были полячки. Известен случай, когда один поляк, взятый на работу сторожем в английский клуб „Виктории Хаус“, организовал там небольшой публичный дом, куда приводил знакомых полячек и приглашал с улицы иранцев за небольшую мзду. Всё это заставило польское командование принять ряд мер для наведения порядка и сейчас поведение поляков стало несколько лучше…

Среди иранцев растёт недовольство пребыванием поляков в их стране, особенно сейчас, когда в стране остро чувствуется нехватка продовольствия. В продовольственном отношении поляки обеспечены своими друзьями — англичанами, а также американцами, превосходно. Им было завезено огромное количество продовольствия — пшеницы, муки, бобов, гороха, сахара, риса, консервированного молока и т. п. И сейчас у них имеется всё, вплоть до шампанского. Американский Красный Крест передал полякам в Иране: муки — 367 тонн, бобов — 242 тонны, молока в порошке — 754 банки, одеял — 100 000 штук, 532 ящика одежды, на 300 000 долларов медикаментов. По заявлению поляков, у иранцев они покупают только 10 тысяч литров молока в день и мясо.

Однако поведение польских руководителей в продовольственном вопросе вызвало подозрение и недовольство американцев. Поляки продолжали выпрашивать у американцев продовольствие, хотя, по расчётам, у них оставались запасы ещё на пять месяцев. Когда американцы предприняли расследование, оказалось, что поляки спекулируют предоставленными им продуктами. Так, недавно в продаже в Тегеране появился белый хлеб, давно уже исчезнувший из употребления. Американцы выяснили, что поляки продали 5709 мешков муки, дав ложные сведения о том, что она будто бы израсходована. Помимо этого американцы узнали, что польский посланник перепродал автомашину, привезённую для него из Америки. Всё это вызвало серьёзное недовольство американцев, и они склонны прекратить поставку полякам продовольствия.

В связи с тяжёлым продовольственным положением в Тегеране поведение поляков, имеющих достаточно денег, чтобы платить втридорога в ресторанах и магазинах вызывает нарекания иранцев. Газеты откровенно пишут, что иранцы не верят заявлениям о том, что поляки питаются только тем, что им привозят, и не покупают продовольствия в Иране. Для этого и не может быть, т. к. многочисленные рестораны всегда полны поляками.

20 октября „Мехри Иран“ писала: „Иранцы видят, что союзники всемерно помогают полякам. Поляк в неделю имеет 700–800 риалов наличными и щедро тратит их. Иранец не может нанять извозчика, т. к. он не в состоянии платить 5 риалов, как это делают поляки. Иранец не может пойти в ресторан, т. к. не в силах платить вместо 30 риалов 300, как платят поляки. Ясно, что всё это производит плохое впечатление на иранцев“»[132].

Ну, ясно, что такого Сталин польской армии обеспечить не мог. Так что их нарекания на полуголодную жизнь в СССР вполне справедливы — особенно в сравнении с Ираном.

…В 1943 году армию Андерса всё-таки выпихнули на фронт — англичане создали на основе её и горнострелковой бригады польский корпус. Так они оказались в Италии, под Монте-Кассино, где состоялось нечто подобное «чуду на Висле».

Вот как описывает эту операцию ехидный питерский журналист Юрий Нерсесов.

«Согласно польской версии, британцы и американцы три месяца штурмовали расположенный на высотах монастырь, но так ничего и не смогли с ним сделать, а корпус Андерса разобрался меньше чем за неделю. Однако, на самом деле, предпринятая 12 мая атака на Монте-Кассино завершилась тяжёлым поражением поляков, потерявших 4199 человек, включая 924 убитыми. Однако на соседнем участке фронта положение немцев резко ухудшилось. Используя труднопроходимые горные тропы, североафриканские колониальные части французского экспедиционного корпуса вышли обороняющимся в тыл.

„Нанесённый намного превосходившими силами удар французов по массиву Петрелла, где оборонялась всего одна немецкая дивизия, ознаменовался вскоре серьёзным успехом, — писал о майском наступлении союзников в Италии германский генерал Курт Типпельскирх. — Нависла угроза прорыва английского корпуса в долине реки Лири. Под натиском этого корпуса 16 мая были оставлены монастырь и высоты Кассино, где грозил глубокий охват с фланга. Так как польскому корпусу прорваться севернее Кассино не удалось, обстановка на этом участке фронта оставалась сносной“.

„1-я парашютно-десантная дивизия и не думала сдавать Монте-Кассино, — вспоминал командующий немецкими войсками в Италии фельдмаршал Альберт Кессельринг. — Чтобы поддерживать контакт с 14-м танковым корпусом, я был вынужден отдать приказ об их отходе, чем вызвал недовольство их командования“.

Подчиняясь приказу, немецкая десантура, обиженная, что ей так и не дали ещё раз надрать Андерсу задницу, в полном порядке покинула позиции. После этого поляки гордо водрузили над опустевшими развапинами монастыря своё знамя и объявили себя победителями, обокрав наивных алжирцев и марокканцев».

Были, конечно, и другие поляки, воевавшие беззаветно, бравшие Варшаву и Берлин — именно о них снят чудесный детский фильм «Четыре танкиста и собака» и написана одноимённая совершенно не детская, пронзительно-горькая книга. Но говорить о них в наше время — неполиткорректно. Да и никакого отношения к катынской провокации они не имеют…

А вот генерал Андерс — имеет, причём прямое.

Глава 15

Нюрнбергская ошибка…

Ещё жив был Гитлер, а британский премьер-министр Уинстон Черчилль в апреле 1945 года распорядился о подготовке плана войны против СССР. Да и американцы форсировали работы над атомной бомбой явно не ради уже фактически разбитой Германии. Ничего нового и неожиданного в этом не было — с какой, собственно, стати западным государствам менять стратегию? Всё шло по плану: сперва натравить друг на друга Германию и СССР, потом добить победителя.

Естественно, эти планы не являлись тайной для советского руководства — шила в мешке не утаишь. Более того, если рассматривать вторую половину Великой Отечественной войны как ещё и предвоенный период — подготовку к грядущей схватке — то многие действия советского правительства получают новое и интересное освещение…

Считается, что «холодная война» началась с речи, произнесённой Черчиллем 5 марта 1946 года в американском городе Фултоне. Но, по некоторым данным, послевоенные британские планы лежали на столе у Сталина ещё до ялтинской конференции. А по большому счёту, они были известны ещё с предвоенных времён — Британия не имела привычки менять свои интересы, что же касается США, то как нарождающийся американский глобализм мог стерпеть конкурента? Тем более недвусмысленно дающего понять, что он намерен объединить вокруг себя страны, которые должны служить дойной коровой для «золотого миллиарда»?

Катынская тема была неплохим отравляющим веществом в арсенале психологической и идеологической войны, однако существовало препятствие — Нюрнбергский процесс. Чтобы в дальнейшем успешно использовать геббельсовскую провокацию, её надо было провалить в Нюрнберге. И это вполне удалось. Правда, не без «содействия» советского обвинения, которое было подготовлено из рук вон плохо.

С учётом того, что главным обвинителем от СССР в Нюрнберге был прокурор Украины Роман Руденко, впоследствии отметившийся на ниве фальсификации «дела Берии»[133], оно и неудивительно. «Дело Берии» было сляпано не только с редкостным по силе пренебрежением к здравому смыслу, но и чудовищно непрофессионально, что свидетельствует о чисто юридической квалификации автора. Есть данные, что Вышинский после провала в Нюрнберге чуть ли не материл товарища Руденко открытым текстом — но этим дела было уже не поправить[134].

В качестве основного доказательства обвинение выставило отчёт «комиссии Бурденко». Оно бы и ничего, материал добротный, но советские прокуроры, основываясь на показаниях трёх работавших на даче девушек, предъявили обвинение «командиру штаба 537-го строительного батальона подполковнику Арнесу» — как следовало из показаний свидетельниц. Это и стало первой и главной ошибкой, за которую не преминула зацепиться защита[135].

«Штамер (защитник Геринга). О событиях в Катыни обвинительное заключение содержит лишь следующее замечание: „В сентябре 1941 г. 11 000 пленных польских офицеров были расстреляны в катынском лесу близ Смоленска“. Подробности этого дела были оглашены русским обвинением только на заседании 14 февраля 1946 года. Тогда суду был предъявлен документ СССР-54 (этот документ представляет собой отчет ЧГК. — Авт.).

В нём содержатся два утверждения: первое — время расстрела пленных польских офицеров падает на осень 1941 года; второе утверждение заключается в том, что убийство было произведено германским военным органом с кодовым названием „штаб 537-го строительного батальона“».

Как выяснилось на процессе, на самом деле в Козьих Горах стоял не стройбат, а полк связи, командиром его был полковник Аренс (а не подполковник Арнес), который прибыл под Смоленск лишь в ноябре 1941 года. Естественно, защита ухватилась за эти несовпадения и, разматывая дело дальше, легко показала, что расстрел польских офицеров немецкими связистами обвинение доказать не сумело.

Почему так получилось, понять нетрудно. Девушкам при найме на работу как-то забыли представить командование полка и убедиться, что они правильно выучили фамилии и звания. Они, изъясняясь с завхозом на ломаном русско-немецком, постепенно узнавали какие-то имена, и что узнали, то и запомнили, а за два последующих года у них в голове всё ещё и изрядно перепуталось… Чекисты, допрашивавшие их осенью 1943 года, зафиксировали показания, остальное — не дело НКВД. Но прокуроры должны же головой думать, а если самим трудно, хотя бы с военными проконсультироваться! Ну какие хоть из строителей, хоть из связистов расстрельщики? В эти части набирали солдатиков «третьего сорта», без пяти минут нестроевиков. Оно конечно, огневая подготовка им была положена, но в армии и у повара ружье есть, однако если кто думает, что тому же повару (или связисту) можно приказать, и он профессионально перебьёт несколько тысяч человек из пистолета в затылок…

Естественно, это обвинение защита легко отбила. Сам Аренс заявил (и мог доказать) что действительно появился в Козьих Горах лишь в ноябре. До Аренса полком командовал полковник Беденк, против которого и вообще ничего не было. Да и другим названным свидетельницами по именам офицерам обвинение не смогло предъявить ничего.

Казалось бы, это не так важно — кто именно из людей, носивших немецкую военную форму, отдал приказ и кто его выполнял. Не один, так другой, в конце-то концов… Однако, легко отбив обвинения против связистов, защита (при полном благодушии трибунала) перешла в наступление и стала доказывать, что ни польских военнопленных под Смоленском, ни расстрела в Козьих Горах осенью 1941 года не было вообще.

«В качестве момента совершения преступления указывается осень (сентябрь 1941 г.) В качестве места действия указывается Катынский лес. При столь точных указаниях на обстоятельства совершения дела задачей защиты было лишь рассмотреть, выдержат ли эти констатации проверку.

Следующие обстоятельства говорят против того, что соединение 537 или какая-нибудь другая воинская часть, участвовала в преступлениях:

Польские военнопленные, очевидно, попали в руки немцев, находясь в трёх лагерях западнее Смоленска. Таким образом, они стали немецкими военнопленными. О захвате их в плен необходимо было сообщить Центральному фронту. Такое сообщение, согласно показаниям свидетеля Эйхборна, не поступало».

Свидетель Рейнгард фон Эйхборн в начале войны был командиром взвода, к концу дослужился до старшего лейтенанта. Служил при начальнике связи группы «Центр» генерале Оберхойзере референтом по телефонной связи.

«Вопрос. Вы что-нибудь слышали о том, что в 25–45 километрах западнее Смоленска находились три русских лагеря для военнопленных польских офицеров и что затем эти лагеря попали в руки к немцам?

Эйхборн. Нет, я никогда не слышал ничего о лагерях для польских офицеров или для польских военнопленных.

Вопрос. Вашему фронту что-нибудь сообщалось о взятии в плен таких польских офицеров?

Эйхборн. Нет, я должен был бы об этом знать, так как я каждый вечер получал сообщения от армий о количестве офицеров, взятых ими в плен за день… не видел такого сообщения ни от армии, которая бы должна была подать это донесение, ни от фронта, который объединил все эти сообщения в своём вечернем донесении… Совершенно невозможно, чтобы столько офицеров попало в руки армии, и она бы ничего не сообщила об этом установленным порядком».

Всё правильно, это совершенно невозможно… если речь идёт о пленных. Вот только какие у нас основания думать, что немцы посчитали захваченных ими поляков военнопленными? Германия в то время не вела войну с Польшей, эти люди не были взяты во время боёв с оружием в руках. Формально они должны были иметь статус перемещённых лиц, которым в графе учёта военнопленных просто нечего делать. Нет, их, конечно, могли включить в сводки, чтобы раздуть показатели — а могли и не включить. Тут уж как карты лягут…

Надо сказать, советский обвинитель, полковник Смирнов, быстро понял ошибку и попытался её исправить. Спасти положение не удалось — но посмотрите, как сразу начал юлить свидетель!

«Смирнов. Переписка между вермахтом, частями армии и между полицейскими высшими инстанциями также проходила через вас?

Эйхборн. Не вся переписка шла через референта по телефонной связи. Ему представлялись только самые важные секретные телеграммы, а не вся переписка, которая пересылалась по почте или с курьером».

Занервничал, однако! Когда его спрашивали о военнопленных, он не отговаривался незнанием, а едва зашла речь о полицейских частях, тут же стал просто маленьким человечком, который совсем мало знает. Но то ли ещё будет!

«Смирнов. Известно ли вам, что в сентябре и в октябре 1941 г. в Смоленске находились специальные подразделения, обязанные совместно с частями армии осуществлять так называемую чистку лагерей военнопленных и уничтожение военнопленных?»

И тут в допрос вмешивается, можно сказать, влетает Латернзер, защитник генштаба и ОКВ.

«Латензнер. Господин председатель, я должен решительно возразить против такого допроса. Этот допрос имеет своей целью установить связь между генеральным штабом и ОКВ и командами СД. Таким образом, цель его — обвинить генеральный штаб и ОКВ».

Так-так… это уже очень интересно. Оказывается, военные прекрасно знали, что на подведомственной им территории происходили убийства военнопленных, знали и кто именно ими занимался — «команды СД», иначе говоря, зондер- и айнзатцкоманды — и отчаянно отмазываются он дел этой структуры. Оно и неудивительно: военные, даже отдававшие и выполнявшие преступные приказы, имели неплохие шансы уйти от смертной казни, если сумеют доказать, что были «только солдатами», и вообще избежать любой кары, если удастся отмазаться от «преступных приказов». А вот вся деятельность на оккупированной территории СС и СД пахла петлёй, причём прямо сейчас. Так что ничего удивительного, что как только заходила речь об СД, офицеры вермахта мгновенно слепли и глохли: ничего не видели, ни о чём не слышали…

«Смирнов. Поскольку через вас проходила вся секретная переписка, то есть все секретные телефонограммы — встречали ли вы в числе этих телефонограмм сообщения так называемой первой айнзатцгруппы „Б“? Это так называемая первая команда. И далее сообщения зондеркоманды, которая заготовлялась впрок до лучших времён и дислоцировалась пока в Смоленске, или зондеркоманды „Москва“, которая должна была осуществлять массовые убийства в Москве?

Эйхборн. Такие сообщения не попадали в мои руки… Если в районе Центрального фронта оперировали такие команды, то они имели свои радиостанции. Только позднее эти органы создали свою телеграфную связь, которая шла через телеграфный узел фронта. Но это было потом…»

Однако вспомнить всё же пришлось — если не свидетелю, то судьям. Советский обвинитель предъявил трибуналу документ под рабочим названием «СССР-3» — «Особые директивы гитлеровского правительства об уничтожении военнопленных».

«Смирнов. Этот документ датирован: „Берлин, 29 октября 1941 года“. Он имеет гриф „Секретно. Государственной важности“…

В графе „Основание“ имеется ссылка на распоряжения от 17 июля и 12 августа 1941 года. Я оглашу несколько коротких абзацев. Начинаю цитату с абзаца первого: „В приложении пересылается директива по проведению чистки постоянных и пересыльных лагерей русских военнопленных и гражданских лиц в ближайший тыл. Эти директивы разработаны совместно с главным штабом сухопутных сил. Главный штаб сухопутных сил уведомил начальников тыла, а также окружных комендантов лагерей военнопленных и комендантов пересыльных лагерей. Оперативные отряды тотчас же выделяют специальные команды под руководством офицеров СС. Численность — в зависимости от размера лагерей, находящихся в их районах. Приказываю командирам немедленно начать свою деятельность в лагерях… Особенно подчёркиваю, что оперативные приказы № 8 и 14, а также добавочные распоряжения к ним должны быть в случае неминуемой опасности уничтожены“».

Коль скоро авторы директивы ссылаются на распоряжения трёхмесячной давности, стало быть, это не первая такая акция. Поскольку для «чистки» выделяются специальные команды под руководством офицеров СС, стало быть, речь идёт не об освобождении пленных, а совсем наоборот. А для Смирнова (и для нас тоже) главное здесь — то, что зондеркоманды (и айнзатцкоманды также) действовали совместно с вермахтом. Впрочем, иначе они и не могли.

По этому поводу петербургский историк, специалист по истории Третьего Рейха Сергей Кормилицын говорит:

«Проведение подобного рода „зачисток“ было прерогативой СД, это факт общепризнанный. Понятно, что война есть война, и солдаты вермахта вполне могли повесить партизан, расстрелять пленных, если они мешали в пути и пр. Но массовые расстрелы — это для вермахта перебор. Именно за такие вот штуки серомундирники — солдаты вермахта — не любили солдат айнзатцкоманд. Не любили смертно. Потому, в первую очередь, что не раз на опыте убедились, каково оказаться в населённом пункте после того, как там побывали их чёрномундирные „коллеги“. Если в обычном порядке подразделение вермахта могло надеяться на относительно мирный приём, то после знакомства с айнзатцгруппами местное население встречало немцев как безусловных и однозначных врагов, уже продемонстрировавших своё истинное лицо.

Что же происходило в Катыни? Скорее всего, в расположении 537-го полка как раз и было расквартировано одно из подразделений СД. Это было нормальной практикой, так как айнзатцгруппы являлись подразделениями оперативными, своей системы обеспечения, сравнимой с армейской, не имели и, будучи направлены для выполнения карательных задач, должны были располагаться на базе уже расквартированных на месте подразделений. А расположиться в полку связи было очень комфортно. Нетрудно представить, какой лагерь оборудовали для себя связисты, располагавшие всей необходимой строительной техникой и находящиеся вдали от зоны активных военных действий. Устроившись в этом лагере, айнзатцгруппа выполнила поставленную перед ней задачу по уничтожению военнопленных, после чего отбыла из расположения части…»

В общем-то, с этого момента советские прокуроры перестали обвинять связистов в том, что они расстреляли поляков. Однако те продолжали настаивать, что вообще ничего не знали и не слышали о расстреле. Впрочем, легко можно понять их стремление держаться подальше от этих дел.

«Смирнов. Почему вы считаете возможным с такой определённостью утверждать, что не было донесений об убийствах поляков? Ведь убийства польских военнопленных, это — зондеракции, сообщения о которых должны проходить через вас?

Эйхборн. Я ответил… что, если бы в районе расположения 537-го полка связи были совершены такие убийства, то я, несомненно, узнал бы о них…

…

Вопрос. По утверждению обвинения, расстрел 11 тысяч польских офицеров должен был происходить в сентябре 1941 года. Я спрашиваю вас, считаете ли вы возможным, исходя из условий местности, чтобы такие массовые расстрелы и погребение происходили в непосредственной близости от штаба полка, причём так, чтобы вы об этом ничего не знали?

Эйхборн. Приготовления к переезду штаба фронта в Смоленск проходили весьма интенсивно. Мы направили туда много отрядов связи, чтобы хорошенько всё оборудовать. Прокладывая кабели и провода, эти отряды исходили всю местность. Невозможно, чтобы как раз в этом месте произошло что-нибудь подобное и об этом не стало известно полку, а вместе с тем — и мне»[136].

Ему вторит генерал Оберхойзер:

«Вопрос. Зная эту местность, вы считаете возможным, что именно здесь были погребены 11 000 поляков, которые якобы были расстреляны с июня по сентябрь 1941 г.?

Оберхойзер. Я считаю это совершенно невозможным на том основании, что если бы командир знал об этом, он никогда бы не выбрал для своего штаба место по соседству с 11 000 трупов».

Да, конечно. Если у него на примете есть выбор из нескольких подходящих зданий, а из могилы при каждом дожде выступают конечности расстрелянных. А если зданий, в которых можно устроиться с комфортом, не так много, а могила достаточно глубокая и неудобств соседям не причиняет — то почему нет? Тем более задерживаться здесь штабные не предполагали — фюрер обещал немецкой армии, что зимовать та будет в Москве. А вообще-то, учитывая, что немцы любили хоронить своих собственных покойников на центральных площадях городков и сёл, а тех, кого убивали сами, тоже не трудились увозить для похорон подальше от населённого пункта, к мёртвым телам эта нация относится философски. Наивные какие-то аргументы, дамочкам в гостиных голову морочить…

В общем, катынский расстрел в приговор не вошёл. Этот факт стал впоследствии козырем в руках сторонников «версии Геббельса» — видите, даже нюрнбергский трибунал признал, что поляков расстреляли большевики! Хотя на самом деле трибунал признал всего лишь, что в расстреле не виноват стоявший в Козьих Горах полк связи, само обвинение которого изначально было глупостью. И более — ничего! Почему?

А потому, что в хронологии событий есть «чёрная дыра» протяжённостью в два месяца, и что происходило в это время в Козьих Горах, ни один из свидетелей не знал. Да и с географией тоже не всё так, как принято думать. Вот скажите — вас не удивляет, что в густонаселённой местности, почти в пригороде Смоленска, свидетели из местных ограничиваются почему-то жителями деревни Новые Батеки? Неужели там не было других населённых пунктов? А если были — то куда они делись из «катынских» документов?

…В Козьих Горах стояли не простые связисты. 537-й полк связи обеспечивал нужды штаба Центрального фронта (то есть группы армий «Центр»). Его командир находился в подчинении непосредственно у генерала Оберхойзера, начальника связи фронта, а временно — ещё и у коменданта города Смоленска.

Согласно показаниям Аренса, штаб полка действительно квартировал на даче НКВД, которую немцы называли «Днепровский замок». В двух километрах к востоку размещалась первая рота, занимавшаяся телефонной и телеграфной связью, примерно в трёх километрах к западу — радиорота. То есть народу в лесу хватало.

«Аренс. На расстоянии радиусом в 1 км от штаба полка не было ни одного здания. Этот большой двухэтажный дом в 14–15 комнат с ванными, кино, тиром, гаражом, санпропускником[137] и т. д. был очень подходящим для штаба полка…

Вопрос. Скажите, вблизи не было штабов более крупных соединений?

Аренс. Здесь находились также… штаб фронта, штаб авиационного корпуса и отдельные штабы управлений. Затем уполномоченный по вопросам железнодорожного транспорта армейской группы в специальном поезде в Гнездово».

Ну вот, теперь наконец понятно, почему местным жителям было строго-настрого, под страхом расстрела, запрещено входить в лес, почему работавшие в штабе женщины могли передвигаться только по специальным тропинкам и с сопровождением. Дело вовсе не в том, что немцы-де хотели окружить расстрелы какой-то особой секретностью — они редко когда заморачивались в этих случаях соблюдением тайны. Секретность была связана вовсе не с польскими офицерами, а с тем, что в лесу находился полк связи, обслуживавший штаб группы «Центр». Это также объясняет, почему среди допрошенных свидетелей нет жителей станции Гнездово, других деревушек неподалёку, а только Новых Батеков. Русское население, проживавшее возле таких объектов, обычно отселялось, за исключением некоторого количества людей для чёрной работы — по-видимому, по этой причине и сохранили деревушку Новые Батеки.

В штабе полка, по словам Аренса, было два-три офицера и около 18–20 унтер-офицеров и рядовых, а также четверо «добровольных помощников» — русских на немецкой службе, так называемых «хи-ви», и русские женщины, которые время от времени сменялись.

Полковник утверждал, что лес не был оцеплен и дорога открыта для проезда, и что иначе невозможно «при том оживлённом движении, которое было на этой дороге». Если он имеет в виду шоссе — то в этом никто и не сомневается. Россия — не Германия, если перекрыть единственное на всю округу приличное шоссе, то получится такая диверсия, что и партизан не надо. Но если речь идёт о лесных дорогах, то уж тут позвольте ему не поверить. Никто бы не разрешил местным крестьянам, среди которых вполне могли оказаться партизанские разведчики, гулять в непосредственной близости от такого секретного объекта, как штаб полка связи. Да и машины наверняка проверялись.

Про лагеря польских пленных Аренс ничего не знал и, как он говорил, за всё время пребывания в России не видел ни одного поляка. Про уничтожение польских офицеров он тоже не слышал, в чём нет ничего удивительного — армейских связистов в известность о таких акциях не ставили.

Впрочем, как выяснилось буквально через пять минут допроса, о расстрелах полковнику всё же было известно.

«Аренс. Вскоре после моего прибытия один из солдат обратил моё внимание на то, что в одном месте на холмике стоит берёзовый крест. В это время всё было занесено снегом, но я сам видел этот берёзовый крест.

После этого, в 1942 году, я постоянно слышал от своих солдат, что здесь, в нашем лесу, якобы когда-то происходили расстрелы. Я не обратил вначале на это внимания. Однако летом 1942 г. об этих разговорах было упомянуто в приказе группы войск генерала Герсдорфа. Причём генерал сказан мне, что он также знает об этих слухах.

Вопрос. Потом выяснилось, что эти рассказы были правдивыми?

Аренс. Да, они оказались правдивыми. Я чисто случайно установил, что здесь действительно находилось какое-то место захоронения. Обнаружил я это зимой 1943 года, в январе или феврале. Дело было так: я случайно увидел в этом лесу волка. Сначала я не поверил, чтобы это действительно мог быть волк. Пошёл по его следам и увидел разрытую могилу на этом холме с берёзовым крестом. Я попросил определить, какие кости там были. Врачи сказали, что это кости человека. Я сообщил об этом офицеру, ведавшему погребениями и могилами, так как я думал, что мы имеем дело с могилой погибших бойцов; таких могил было много вокруг нашего расположения».

Ну и что? А ничего. Свидетель нисколько не кривит душой. Слухи о расстрелах наверняка ходили и в конечном итоге оказались правдивыми, а точное значение слова «когда-то» трибунал не уточнял. Крест? А что — крест? Какие основания считать, что он поставлен в 1940 году в память о польских офицерах, а не в июле 1941-го над могилой советских солдат, которых местные жители после боёв нашли и похоронили в этом лесу? Тем более, польские рвы волк бы не разрыл — он всё же некрупное млекопитающее, а не экскаватор.

Потом к Аренсу пришёл доктор Бутц и сообщил, что в лесу, на основании имеющихся слухов, будут произведены раскопки, и после иногда навещал полковника в его комфортабельном «замке» и рассказывал о ходе работы, точно так же, как рассказывал и всему остальному миру. Едва ли полковник мог знать об этом деле что-то ещё. Почему? Да потому, что связисты не были в восторге от такого соседства. В их уютном обжитом леске всё время толкалась куча народу, ездили машины, приходилось делиться жилплощадью с прибывающими делегациями, а уж какой запах шёл от могил… Так что раскопками они старались интересоваться как можно меньше и обходить их самым дальним из всех возможных путей. Аренс помнил, что там вроде бы работали какие-то пленные, но когда и сколько — не мог сказать. То, что туда «со стороны» привозили трупы, его офицеры не докладывали — однако связисты вряд ли совали нос в приезжавшие на раскопки грузовики. А один из главных вопросов: когда начались работы, в начале или в конце марта, ему не задали, а если бы и задали, то он наверняка бы не вспомнил: зима, снег, попробуй запомни, какой месяц на дворе…

Зато из его показаний внезапно выяснилось, почему не выселили из леса семью Киселёва. Аренс упомянул о местных жителях, муже с женой — они жили неподалёку и занимались пчеловодством, которым, кстати, увлекался и сам полковник. Такое соседство стоило того, чтобы его поберечь.

В конце весны 1943 года Киселёв будто бы рассказал Аренсу, что поляков расстреляли весной 1940-го. Ничего удивительного — что ещё он мог рассказать немецкому офицеру, не опасаясь, что его рассказ дойдёт до ушей «кураторов» из ГФП, и его снова начнут обрабатывать дубинками?

Что более важно, Аренс вспоминает, что часть леса, которую они называли «Катынской рощей», площадью примерно в 1 кв. километр, была огорожена. К сожалению, никто не спросил, каким образом. Деревянная ограда указывала бы на русских — уже в наше время выяснилось, что места расстрелов и захоронений НКВД огораживались сплошными заборами[138], колючая проволока — на немцев. Но — не спросили…

Теперь о хронологии. Как выяснилось, сперва дача НКВД была занята авангардными частями, потом сюда пришёл передовой отряд полка связи, и затем уже сам полк.

«Эйхборн. Штаб 537-го полка всегда менял своё расположение вместе со штабом фронта и находился поблизости от штаба фронта. Передовые отряды полка прибывали на новое место ещё раньше и устанавливали связь.

Вопрос. Где был расположен штаб полка?

Эйхборн. Штаб 537-го полка связи был расположен в так называемом Днепровском замке.

Вопрос. А где находился передовой отряд этого полка?

Эйхборн. Передовой отряд мог быть тоже расположен в этом доме, во всяком случае, часть отряда, чтобы занять это здание для штаба полка.

Вопрос. Вы знаете, кто командовал этим передовым отрядом?

Эйхборн. Отрядом командовал лейтенант Ходт.

Вопрос. Когда этот отряд прибыл в Катынь?

Эйхборн. Смоленск пал примерно 17 июля 1941 года. Так как штаб фронта хотел расположиться непосредственно около Смоленска, он сразу же после занятия Смоленска занял этот район, подыскав для себя подходящую штаб-квартиру. Как только тот район был занят штабом фронта, т. е. во второй половине июля 1941 года, этот отряд прибыл туда.

Вопрос. Итак, с июля 1941 года по 20 сентября 1941 года там находился передовой отряд?

Эйхборн. Да.

Вопрос. А 20 сентября приехал весь штаб?

Эйхборн. Да…

Вопрос. Вы говорите о штабе армейской группы или о штабе полка связи?

Эйхборн. Я говорю об обоих штабах…

…

Вопрос. На каком расстоянии от Днепровского замка вы располагались?

Эйхгорн. Приблизительно на расстоянии в четыре-пять километров…»

И Эйхгорн, и генерал Оберхойзер, не говоря уже о полковнике Аренсе, прибыли в окрестности Гнездово не раньше 20 сентября и просто не могли знать, что здесь происходило до того. Не могли, да наверняка и не хотели, если были в курсе, как именно на Восточном фронте решались проблемы секретности при строительных работах на особо важных объектах, к числу которых принадлежал и штаб группы армий «Центр».

Естественно, штаб располагался не в палатках посреди чистого поля. И хотя для него не оборудовались бункеры, фронт строительных работ на объекте всё равно был достаточно большим, и все они являлись секретными. Само расположение штаба, инженерные сети и, самое главное — системы связи, местонахождение узлов связи и схемы кабельных сетей. Секретность же, как правило, обеспечивалась чрезвычайно просто: стройка велась силами военнопленных, которых после окончания работ уничтожали.

В Смоленске до сих пор бытует местная легенда, что поляков использовали на строительстве бункера для Гитлера, а потом расстреляли. Ставка фюрера там действительно строилась, и даже с небольшим бункером, но происходило это позднее, с октября 1941 по август 1942 г.[139]., и если там и использовали поляков, то каких-то других, не тех, что были убиты в Козьих Горах (куда-то ведь делись ещё 4 тысячи польских военнопленных). Однако и без гитлеровского бункера у нас выстраивается чёткая цепочка событий.

В начале июля немцы захватили в Смоленске лагеря, где содержались польские военнопленные. Едва ли за два года отношение Гитлера к полякам так уж сильно изменилось. Когда речь шла об обычных военнопленных, германское правительство опасалось так уж откровенно нарушать Женевскую конвенцию, тем более что можно было нарваться и на ответные меры применительно уже к германским пленным. В основном это касалось англичан, американцев и французов[140], однако тень этих опасений падала и на Польшу. Но тут были «неучтённые» поляки, которые пленными формально не являлись — что мешало включить их в операцию «Танненберг», а перед этим использовать на строительстве сооружений для штаба? Тем более что это, по сути, были готовые строительные команды. Ну, а потом, когда площадка для штаба была готова, прибыла айнзатцкоманда, разместилась в занятом передовым отрядом полка комфортабельном «Днепровском замке», сделала своё дело и убыла, предупредив связистов о сохранении секретности.

Прежний командир полка, полковник Беденк, естественно, об этом знал — но его в Нюрнберге не допрашивали. А тех, кого допрашивали, операция непосредственно не касалась, знать о ней им было не положено, а если что и знали — так покажите того идиота, который станет выскакивать с такими откровениями перед трибуналом: поймают на слове, приговорят к смертной казни — доказывай потом, что ты не работал заодно с СД.

В конце сентября в «Днепровский замок» въехал полк связи, при котором крупных расстрелов уже не проводилось. Возможно, достреливали понемногу пойманных по деревням беглецов, но полагать, что это интересовало связистов, могут разве что очень далёкие от реальной войны английские и американские юристы. Почему? По данным ЧГК, установлено, что в Смоленской области немцы истребили 433 тысячи человек — повторяем, это только установленные ЧГК убийства, не считая тех, которые фиксировали военные, а также тех, о которых никто не знал или некому было рассказать. В такой обстановке выстрелы в лесу могли интересовать немецкого солдата только в одном аспекте: а вдруг это партизаны? Но какие партизаны станут стрелять из пистолета в одном и том же месте с интервалом в несколько минут?

Как видим, всё связывается. Если в «версии Геббельса» напрочь отсутствуют как мотив убийства, так и возможность его совершить (хотя бы по причине санитарно-эпидемиологической службы), то здесь всё налицо — мотив, возможность, всё вписывается в гитлеровские методы работы с «неполноценным» населением, способы соблюдения секретности и даже совпадает по хронологии.

Остаётся лишь одно маленькое несовпадение — то, что поляки, по утверждениям сторонников версии Геббельса, были одеты в зимнюю форму, что исключает расстрелы в первой половине сентября. Вот только они изначально не могли быть в неё одеты, потому что германо-польская война началась 1-го, а закончилась 17 сентября 1939 года, так что форма на пленных офицерах была, естественно, летней. В сентябре в России дни, а особенно ночи уже далеко не тёплые, да и осень в том году была ранней, тем более немцы не имели привычки кормить пленных, а голодный человек мёрзнет. Неудивительно, что поляки надели всё, что у них было…

Глава 16

…и Вашингтонский фарс

Мы ведём сейчас два различных рода войн с Красной Россией. Одна из них — военный фронт в Корее, где наши парни преграждают путь китайским коммунистическим ордам, направляемым заговорщиками из Кремля. Второй фронт — это сражение за разум свободных людей во всём мире…

Сенатор Гофман (штат Иллинойс)

…Пытаясь поймать всех зайцев, польское эмигрантское правительство в результате перехитрило само себя. В Польшу вошла совсем другая армия.

Если судить по времени, то её появление можно считать ответом на катынскую провокацию. Именно в мае 1943 года была сформирована первая польская часть — пехотная дивизия имени Костюшко. Тем самым Сталин отменил обещание, данное генералу Андерсу — что его армия первой войдёт в Польшу. 25 июля 1943 г. военный суд польского правительства в изгнании объявил её командира, полковника Сигизмунда Берлинга, дезертиром и приговорил к смертной казни. Что косвенно подтверждает — позиция лондонских поляков в катынском вопросе была далеко не случайной. А весной 1944 года на основе дивизии имени Костюшко была развёрнута польская армия, где наряду с поляками воевали и советские воины. Именно эта армия вошла в Польшу вместе с нашими войсками, и правительство тоже было сформировано соответствующее. После чего русофобская линия в собственно польской политике ушла под землю почти на полвека. Но ведь оставались ещё лондонские поляки — им нечего было стесняться, да и бояться тоже нечего…

…Польский корпус, в который превратилась армия Андерса, воевал в Италии, затем оставался там до 1946 года в качестве оккупационных войск, после чего был вывезен в Великобританию и расформирован. Большинство его солдат и сам командующий возвращаться в Польшу не пожелали. Вроде бы их хотели насильственно репатриировать, но Андерс добился отмены уже принятого решения. А может быть, и не было такого решения — ну зачем лондонскому правительству отдавать «большевикам» столь ценный материал — самим пригодится…

Сам генерал Андерс в 1946 году был лишён польского гражданства. В 1954 году он стал членом и фактическим лидером «совета трёх», руководящего органа польской эмиграции. Кроме него, в этот орган входил генерал Бур-Коморовский, командир «армии Крайовой» и главный вдохновитель Варшавского восстания, а также Эдуард Рачиньский, бывший польский посланник в Англии.

Именно с подачи генерала Андерса выросла на катынском дереве новая, уже американская ветвь. 28 апреля 1950 года на пресс-конференции, созванной по случаю 10-й годовщины расстрела в Катыни (по геббельсовскому счёту) он сделал заявление, в котором сформулировал позицию, за 60 лет существенно не изменившуюся.

Заявление генерала Андерса. 28 апреля 1950 г.

«Хотя прошло уже 10 лет со времени совершения катынского преступления, катынское дело относится к числу тех, которые никоим образом не могут считаться исчерпанными. Именно поэтому я считаю своим долгом вновь поставить этот вопрос и напомнить общественному мнению демократических стран о его существовании.

1. Жертвы преступления, место и дата их исчезновения.

Жертвами этого подлого убийства явились мои соотечественники и мои товарищи по оружию, большинство из которых офицеры, которые подобно мне, сражались в 1939 году против Гитлера и оказались взятыми в плен Красной армией, которая была в то время союзником немцев и поддержала Гитлера в его нападении на нас, перейдя восточные границы Польши и тем самым нанеся нам удар в спину».

О непробиваемом убеждении польской шляхты (а генерал Андерс, несомненно, шляхтич) — что Западная Украина и Западная Белоруссия являются исконно польскими территориями, мы уже не раз писали, и снова возвращаться к этой теме неинтересно. Но вот что СССР был союзником немцев — это наглая ложь. Мы отстаивали исключительно собственные интересы. Может быть, после двухвековых заигрываний со всеми и всяческими иностранцами это выглядело непривычно и понималось с трудом, но такой вот был факт биографии…

«Два года спустя, после начала войны между Германией и Россией и после подписания соглашения между польским правительством в Лондоне и Советским правительством, я был освобождён из заключения в СССР и назначен командующим польской армией, которая должна быть сформирована в России из числа польских военных и гражданских лиц, находившихся в заключении, а также депортированных. Вскоре после того, как я приступил к исполнению своих обязанностей, обнаружилось, что отсутствуют 14 500 военнопленных, большей частью офицеров, находившихся в трёх крупных лагерях военнопленных, расположенных в Козельске, Старобельске и Осташкове (ну, это он тоже врёт — на встречах в 1941 и 1942 гг. поляки передавали Сталину список всего из нескольких сот имен. — Авт.). Позднее было установлено, что с момента ликвидации этих лагерей, что имело место в апреле-мае 1940 г., все из числа заключённых, за исключением примерно 400 человек, переведённых в лагерь Грязович, бесследно исчезли, не оставив никаких признаков своего существования.

Что случилось с этими лицами, так и не удалось установить, несмотря на кропотливые поиски, длившиеся почти год, и несмотря на целый ряд действий, которые были предприняты в Москве на самом высоком уровне, включая две беседы с самим Сталиным, на одной из которых присутствовал генерал Сикорский. Всё, чего удалось нам добиться, — это дюжины туманных и вводящих в заблуждение ответов. Было очевидно, что Советское правительство не желает объяснить, что случилось с тысячами исчезнувших военнопленных, захваченных Красной армией в 1939 году.

2. Катынские могилы и международные последствия их обнаружения.

Однако когда в апреле 1943 года немцы сделали заявление об обнаружении могил в Катыни, Советское правительство сразу же выступило с подготовленной версией относительно якобы имевшего места захвата летом 1941 года немцами нескольких тысяч исчезнувших польских военнослужащих и последовавшего убийства этих пленных немцами в августе-сентябре 1941 г. Более того, когда польское правительство, возглавляемое Сикорским, направило Международному Красному Кресту обращение с просьбой провести расследование этого дела, Советское правительство не только отказалось дать согласие на проведение такого расследования, но более того, оно воспользовалось указанной польской инициативой в качестве предлога для разрыва дипломатических отношений с польским правительством в Лондоне.

3. Катынское дело перед Нюрнбергским трибуналом.

Катынское дело было представлено перед Нюрнбергским трибуналом в качестве части общего процесса над главными военными преступниками, который проводился международным трибуналом. В качестве обвинителя по этому пункту обвинения выступил представитель Советского Союза, т. е. представитель правительства, которое являюсь подозреваемым № 1 в отношении катынского преступления, включённого в обвинительный акт…»

Обратите внимание: советское правительство уже стало «подозреваемым № 1». Может, наши и шесть миллионов польских граждан уничтожили? А что? Переодели чекистов немцами, договорились с Гитлером, а тот был только рад такому пополнению зондеркоманд…

«Более того, в числе четырёх членов жюри также находился представитель этого подозреваемого правительства. Однако не было представителя Польши, страны, о сыновьях и солдатах которой непосредственно шла речь в данном случае и, который поэтому имел наибольшее право если не обвинять, то, по крайней мере, выступать и представлять доказательства».

Что, неужели поляков не пригласили? Да быть того не может!

«Правда, представители Варшавского правительства были посланы в Нюрнберг и появились там, хотя и играли второстепенную роль, однако, мне кажется, больше не может быть сомнений относительно подлинного характера режима Берута. Но даже этим агентам советских интересов в Польше было отказано в праве выступить по катынскому делу».

А, то есть представители Польши там всё-таки были, но поскольку они думают не так, как генерал Андерс сотоварищи, то они и не поляки вовсе, да и страна их — не Польша. А что касается поляков в трибунале… то упрёк господина Андерса не по адресу. Эти претензии следовало предъявить английской и французской стороне — отчего ж они не настояли-то? Ведь плечом к плечу с освободителями Европы сражался целый польский корпус!

«Тем не менее и несмотря на такой состав международного трибунала в Нюрнберге, катынское преступление, хотя оно и было включено в обвинительный акт, было опущено из решения трибунала. В длинном списке бесчеловечных преступлений, которые, как было доказано, были совершены германскими нацистами, нет упоминания об этом злодеянии. Значение этого факта исключительно, ибо он означает, что — поскольку оказалось невозможным доказать, что немцы (следует ли понимать, что 537-й полк представлял собою весь немецкий народ? — Авт.) совершили это преступление — одно из самых чудовищных злодеяний, имевших место во время прошлой войны (! — Авт.) [141] было оставлено без внимания, а преступник избежал ответственности. Поэтому самые принципы правосудия требуют назначения нового международного трибунала, где будет заслушано катынское дело. Не следует думать, что, поскольку указанное дело не находится более на рассмотрении официальных органов международного правосудия или поскольку о нём ничего не говорят ныне в Лейк-Саксессе, данный вопрос является окончательно исчерпанным, что преступление будет забыто и что бесконечно будет продолжаться заговор молчания, витающего над могилами в Катыни. Наоборот, говоря словами замечательной статьи г-на Дж. Ф. Хадсона, опубликованной в недавнем номере квартального журнала „Интернэшнл Аффэрс“, „не нашедшие покоя смертники Катыни всё ещё бродят по земле“.

4. Неравная борьба за справедливость.

Мы, поляки, никогда не забудем Катынь. Утратив право выступать в международных организациях после того, как большинство стран отказалось далее признавать наше правительство, лишённые возможности непосредственно обратиться к правительствам и к органам международного правосудия, мы тем не менее настойчиво подготавливаем обвинительное заключение. Годами мы собирали все обрывки документальных доказательств, изучали каждую деталь и поставили в известность как правительства демократических государств, так и общественное мнение свободных стран о результатах нашей деятельности…

…В наших усилиях, направленных на распространение правды о Катыни, мы никоим образом не являемся одинокими. Вновь и вновь мы находим взаимопонимание со стороны великодушных людей и не в меньшей мере здесь, в Великобритании. Эти люди никогда не колебались в том, чтобы выступить на защиту справедливого дела и настаивали на том, чтобы по отношению к нам была проявлена справедливость, вопреки материалистическим соображениям и близорукой позиции, которая, как кажется, заставляет многие свободные правительства придерживаться политики молчания в катынском вопросе, нежели идти на риск вызвать недовольство со стороны Кремля. Я хочу выразить здесь мою искреннюю благодарность и признательность всем тем, которые ставят правду и справедливость выше призрачных политических интересов, и мне особенно хочется выразить глубокую благодарность тем из числа наших испытанных друзей, кто присутствует здесь сегодня.

5. Американский комитет по расследованию катынского убийства.

Голоса с требованием правосудия в отношении катынского вопроса часто раздавались также и в других странах, особенно в Соединённых Штатах Америки. Мне хотелось бы упомянуть здесь, в частности, выступление в конгрессе Джорджа Дондеро 7 июля 1949 года, а также Рея Мэддэна 29 сентября 1949 г., оба из которых мужественно и открыто потребовали осуждения тех, кто виновен в катынском преступлении (То есть советское правительство уже не „подозреваемый № 1“, а безусловно виновный? — Авт.).

Наконец, в конце прошлого года по инициативе, проявленной в Соединённых Штатах Америки, инициативе, которая заслуживает нашу особую благодарность, был создан американский Комитет по расследованию катынского убийства. Комитет возглавил бывший посол США в Польше г-н Блисс-Лейн. Мы приветствуем сообщение о такого рода беспристрастном (о как! — Авт.) расследовании катынского вопроса в качестве важного и положительного шага, направленного на защиту принципов международной справедливости.

6. Польские свидетельские материалы являются необходимым элементом в любом процессе, относящемся к катынскому убийству.

Я также надеюсь, что в случае любого другого процесса в будущем, относящемся к катынскому вопросу, серьёзная несправедливость, имевшая место в Нюрнберге, не будет повторена. В данном случае я имею в виду тот факт, что польские свидетельские показания не были заслушаны в суде. Под польскими показаниями я имею в виду, конечно, показания, представляемые не советскими марионетками, а свободными поляками, имеющими право на то, чтобы требовать правду и выступать от имени жертв и страданий, понесённых в данном случае всей польской нацией. Более того, без заслушивания польской стороны в любом судебном процессе, относящемся к катынскому вопросу, никак нельзя обойтись не только потому, что сама природа юрисдикции требует этого, но также и потому, что только при наличии материала, собранного польской стороной, можно будет правильно оценивать показания, представленные двумя потенциальными преступниками, и установить, кто же является действительным преступником.

7. Мы обвиняем правительство СССР.

Я считаю, что мы достаточно подготовлены для того, чтобы появиться перед трибуналом; не только нами собран весь доступный материал, но на основе доказательств, имеющихся в нашем распоряжении, мы убеждены в том, что Советское правительство виновно в совершении катынского преступления, что 14 500 польских военнопленных, находившихся в руках русских, были убиты в течение апреля и первой половины мая 1940 г., т. е. в то время, когда Советская Россия поддерживала мирные и дружественные отношения с гитлеровской Германией, что таким образом Кремль является виновным в том, что он хладнокровно решил уничтожить фактически весь польский офицерский корпус совместно с несколькими тысячами других военнопленных, которые попали в руки Красной Армии в сентябре 1939 г. и чья единственная вина состояла в том, что они первыми выступили на борьбу против тоталитарной агрессии.

Я вкратце набросаю нижеследующие главные моменты, на которых основывается наше твёрдое убеждение относительно вины СССР и наш обвинительный акт против Советского правительства.

а) Неопровержимым фактом является то, что все убитые польские военнопленные были живы и находились в руках СССР ранней весной 1940 г. Все заявления, сделанные Советским правительством о том, что когда эти военнопленные были в живых, они находились вне досягаемости и не под властью советских представителей, и что, следовательно, с ними расправился кто-то другой, являются ложными и явно неверными, и нет каких-либо доказательств, которые можно было бы представить в подтверждение такого рода заявлений (а что — были такие заявления? — Авт.).

в) В течение 10 месяцев с августа 1941 года по июль 1942 г. тщетно разыскивая пропавших пленных по всему Советскому Союзу, мы обменивались нотами с Советским правительством, а также провели многочисленные совещания и беседы по указанному вопросу: однако нас никогда не уведомляли о том, что эти лица попали в руки немцев в окрестностях Смоленска, о чём сразу же сообщило Советское правительство, как только было объявлено об обнаружении могил в Катыни.

с) Советские заявления, в которых содержатся утверждения о том, что польские военнопленные, о которых идёт речь, были живы до августа — сентября 1941 года, когда они были убиты немцами, попав в их руки, после того, как немцы захватили район Смоленска, полностью лишены основания; никогда не предъявлялись какие-либо доказательства в поддержку такого рода версии (Естественно, ведь та сотня свидетелей, которая давала показания в 1943 году — советские марионетки. А „свободных поляков“ в то время в Смоленске не оказалось — они развлекались с персидскими красавицами. — Авт.). Действительность такова, что начиная с весны 1940 года никаких признаков жизни не подавал ни один из пропавших военнопленных, в то же время как все доказательства, обнаруженные при телах военнопленных: тысячи газет, писем и другие документы неопровержимо подтверждают то, что жизнь этих жертв оборвалась весной 1940 года.

d) Советское правительство никогда не давало своего согласия на допуск международных беспристрастных экспертов к катынским могилам. Советское правительство возражало против этого в апреле 1943 года, когда польское правительство обратилось с просьбой к Международному Красному Кресту расследовать данное дело; Советское правительство не пригласило ни одного международного эксперта для проверки могил тогда, когда 6 месяцев спустя Катынский район оказался в руках Советов. С другой стороны, международная Комиссия экспертов, приглашённая немцами в Катынь, включала в свой состав в дополнение к экспертам из стран, находившихся под немецкой оккупацией или являвшихся союзниками немцев, также и д-ра Фр. Нэвилля, профессора судебной медицины в Женеве, и представлявшего таким образом, страну, которая была полностью нейтральной. Доклад этой комиссии, датированный 30.IV.1943 г. указывал на вину Советов (В самом деле?!! — Авт.).

e) Официальное Советское коммюнике о катынском убийстве, опубликованное в январе 1944 года комиссией, состоящей полностью из советских граждан, содержит в себе столько противоречивых положений, явно фиктивных данных и ложных заявлений подставных свидетелей, что этим лишь только усиливается уверенность в том, что вина падает на советскую сторону (Ну, то, что советские свидетели изначально подставные, мы уже поняли. Но назвал бы хоть одно противоречие, что ли… — Авт.).

j) Несмотря на привилегированное положение, в котором находилась Советская сторона в Нюрнберге, никаких новых доводов в поддержку советской версии не было предоставлено на процессе. Напротив, не доказав вины немцев, процесс, хотя и косвенно, обвинил Советское правительство.

8. Группа офицеров. которым удалось избежать убийства.

Прежде чем закончить своё выступление, я хотел бы заверить вас о том, что мы приветствуем любое расследование и что мы готовы представить вам все разъяснения, относящиеся к нашей позиции по этому вопросу, а также касательно документальных материалов, находящихся в нашем распоряжении. Среди нас имеются также несколько военнопленных из тех трёх лагерей, которые были ликвидированы в 1940 году. Эти лица принадлежали той группе, состоявшей из 400 пленных, которая была вначале направлена в Павлищев Бор, а затем в лагерь Грязович и которая являлась единственной группой военнопленных, которые избежали расправы. Они могут предоставить вам свидетельские показания, в частности, относительно важных обстоятельств эвакуации лагерей, а также могут сообщить о прекращении всей переписки со своими пропавшими товарищами, — факт, который стал им известен из писем, полученных ими от своих семей из своей страны. (То есть после войны никто этого не проверял?! — Авт.)»[142]

Заявление, конечно, чисто пропагандистское, со множеством передержек и откровенной лжи, но кого это волнует? Главное — дать информационный повод, а остальное — дело техники. После заявления Андерса к делу подключились американцы. Сначала появился американский комитет по расследованию «катынского дела». Его организаторами были:

Макс Истман — троцкист, после убийства вождя переквалифицировавшийся в антикоммунисты.

Дороти Томпсон — известная журналистка.

Бреди — журналист, бывший противником вмешательства США в войну вплоть до самого Пирл Харбора.

Джон Ф. Кронин — католический священник, антисоветчик.

Джеймс А. Фарлей — католик, политик, в 1943 году порвавший с Рузвельтом.

Клэа Бус Люс — католический прозелит, антисоветчик.

Аллен Даллес — без комментариев.

Как видим, в эту комиссию не вошли не только представители советской стороны, но даже и «независимые эксперты». Поскольку, как явствует из фултонской речи Черчилля, свободны только люди, живущие по эту сторону «железного занавеса», первое понятно. Но кого-нибудь из той же Швейцарии или Швеции почему бы не пригласить? А если нет — то какие претензии к «комиссии Бурденко»?

В 1951 году к делу подключились парламентарии. В сентябре этого года член палаты представителей Конгресса США Рэй Мэдден, католик, демократ от штата Индиана, потребовал создания комиссии конгресса для повторного расследования «катынского дела». 25 сентября он заявил:

«Показания и доказательства, которые должны быть собраны по этому массовому убийству, докажут всему миру, что у русских лидеров преступные умы».

Мистер Мэдден — персонаж весьма любопытный. В округе Лейк, откуда он был выдвинут в палату представителей, большую часть составляли американцы польского происхождения. Советский Союз Мэдден ненавидел люто, но это бы ещё ничего — однако он открыто призывал к отказу от Ялтинского и Тегеранского соглашений. Например, 10 февраля 1952 г., выступая в Польском национальном Доме в Нью-Йорке, он заявил:

«Соглашения, заключённые в Ялте и Тегеране, следует выбросить в мусорный ящик».

Тем не менее палата представителей США свято верила в объективность расследования, которое возглавляет такой человек.

Комиссия была создана, работала и, естественно, признала то, что следовало признать. Не то чтобы на неё кто-то тоталитарно давил — что вы! Просто, поскольку это было расследование, проведённое в свободном мире, оно и было максимально свободным — в том числе от знания фактов, от соблюдения основ уголовно-процессуального права, да и от здравого смысла тоже. Некоторые перлы просто умиляют.

Например, значительно расширился список жертв. Один из конгрессменов, некто Шинан, заявил:

«Отличительной чертой катынского преступления является массовое уничтожение не только лидеров польской армии, но также значительной части польских интеллигентов… Среди погибших находились 150 руководящих гражданских лиц, среди них — судьи, прокуроры и профессора польских колледжей. Были убиты свыше 600 врачей, включая большое число выдающихся специалистов. В Катыни погибли несколько сот инженеров с учёными степенями, много писателей, журналистов, промышленников, торговых работников, учителей, политических и общественных деятелей…»

Интересно, откуда г-н Шинан их взял? В немецких материалах о них не говорится, в советских — тоже, новых исследований не проводилось. Или поляки решили заодно спихнуть на русских ещё и операцию «Танненберг»? Вообще-то, кощунственно такое думать — но очень напоминает известную у многих народов сказку о том, как некий пройдоха несколько раз брал виру за убийство своей давно уже мёртвой бабушки.

Образец блестящей логики показал сенатор Дондерс, заявивший:

«Если бы немцы убивали этих людей, они, конечно, не использовали бы германские боеприпасы или свои собственные винтовки, что скорее говорит о виновности другой страны…»

Интересно, а что они должны были использовать? Может, им ещё в буденовках в атаку ходить — пусть весь мир думает, что у русских снова гражданская война началась.

А это выступление вроде бы даже в защиту. Дингелл из штата Мичиган говорит:

«Убийство польских офицеров в Катынском лесу и других лиц в различных районах истерзанной войной территории лежит на ответственности русских, даже если они были убиты немцами (что — всех?! — Авт.), ибо согласно международным конвенциям по вопросу о пленении военнопленных, военнопленные лежали на ответственности русских, которые захватили их в плен и держали в плену до времени убийства (Уф-ф… Кажется, не всех… советские граждане, как всегда, не в счёт. — Авт.). Приближение немцев обязывало русских перевести своих пленников в безопасное место. Однако не все польские офицеры и солдаты были убиты кровожадными русскими коммунистами (ну и на том спасибо! — Авт.) — многие из них были теми же методами ликвидированы в других местах сердобольными немецкими гуннами, но это нигде не зафиксировано».

Ну почему ж не зафиксировано?! ЧГК и это отслеживала. Впрочем, в неё входили не свободные люди свободного мира, а рабы тоталитарного строя, заявления которых изначально не принимаются во внимание. Так что — да, не зафиксировано…

А ведь прав был никому не известный референт НКИДа Мартьянов, когда в 1945 году предупреждал, что так и будет! В сентябре 1945 года в IV Европейский отдел НКИДа был направлен протокол заседания ЧГК по Катыни — по-видимому, для заключения о возможности его использования на Нюрнбергском процессе. Референт Европейского отдела Мартьянов дал по нему следующее заключение:

«22 сентября 1945 г. мною был просмотрен протокол 23 заседания ЧГК по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков от 12 января 1944 г.

Считаю, что поляки могут использовать показания свидетелей — бывшего начальника лагеря 1-OH Ветошникова В. М. и бывшего начальника движения Смоленского участка Западной ж. д. Иванова С. В. против этих свидетелей и, косвенно, против СССР.

Показание Ветошникова даёт основание полякам обвинить его в том, что он, как начальник лагеря, не принял своевременных мер к вывозу военнопленных офицеров польской армии в глубь страны. Показание Ветошникова может быть использовано против него и в той части, где он касается вывода поляков из прифронтовой полосы.

Ветошников в своём показании поднял вопрос о имевшейся возможности вывести поляков из прифронтовой зоны пешим порядком, но ничего не сделал для реализации этой возможности. Здесь показание Ветошникова сформулировано так, что ответственность за неиспользование этой возможности несёт не он, начальник лагеря Ветошников, а высшая инстанция — Москва.

Кроме вышеизложенного, поляки могут обвинить Ветошникова в том, что он выдал лагерь немцам, спасая себя, т. к. Ветошников не принял мер по эвакуации военнопленных польских офицеров, в критический момент находился вне лагеря, в Смоленске.

Показание другого свидетеля — б. начальника Смоленского участка Западной ж.д. Иванова С. В. также может быть использовано против нас. Иванов заявляет, что свободных вагонов у него не было и что, в случае, если бы они нашлись, то их всё равно нельзя было бы подать на трассу Гусино, т. к. она находилась под обстрелом.

Такая формулировка показания Иванова может быть истолкована поляками в том смысле, что он, Иванов, имел в своём распоряжении свободные вагоны, но не дал их под погрузку, мотивируя свой отказ тем, что трасса находится под обстрелом. Показания Ветошникова и Иванова в редакции ЧГК безусловно могут быть использованы поляками против СССР»[143].

Не поэтому ли, кстати, Сталин до последнего молчал о судьбе польских офицеров, отправленных под Смоленск? В Москве уже тогда было прекрасно известно, как настроено польское правительство — оно ухватилось бы за малейшую возможность любой провокации. Уж коль скоро лондонские поляки не побрезговали даже кампанией Геббельса…

И вот теперь комиссия Мэддена доказала правоту МИДовского референта. Именно это и поставили нашим в вину никогда толком не воевавшие американцы. А если бы Сталин рассказал про Смоленск Коту с Андерсом, всё это началось бы ещё в 1941-м?

Конечно, при таком подходе и результат предсказуем: высокая комиссия решила, что поляков расстрелял НКВД. Странно, если бы они решили иначе. А вот основания интересны. Ссылаться на «Википедию», конечно, дурной тон — но иногда бывает очень полезно. Вот какие основания для приговора перечисляет эта самая известная в мире интернет-энциклопедия.

«Заключение Комиссии объявляло СССР виновным в катынском убийстве на основании следующих признаков:

1. Противодействие расследованию МКК в 1943 г.

2. Нежелание приглашать нейтральных наблюдателей во время работы „Комиссии Бурденко“, кроме корреспондентов, согласно оценивших акцию как „целиком организованное шоу“.

3. Неспособность предъявить в Нюрнберге достаточно свидетельств немецкой вины.

4. Отказ от сотрудничества с расследованием Конгресса, несмотря на публичное и формальное обращение Комитета.

5. Неоспоримые свидетельства лиц, ранее заключённых в трёх лагерях, медицинских экспертов и наблюдателей.

6. Тот факт, что Сталин, Молотов и Берия до весны 1943 г. не отвечали полякам, где находятся лица, обнаруженные в Катыни.

7. Массированная пропагандистская кампания, устроенная против расследования Конгресса, что было расценено как выражение страха разоблачения».

Основания, как видим, убойные — особенно пункт 7. Единственный интересный пункт здесь — пятый. Конечно, основную массу этих свидетельств и доказательств мы уже знаем — но, может быть, появилось что-то новое?

Согласно утверждениям комиссии, по делу было допрошено более шестисот свидетелей. Правда, показания их исследователями катынской темы почему-то не тиражируются — надо полагать, ничего нового там не содержалось. Так что и мы не стали внимательно изучать все семь томов американских материалов, ограничившись только теми, которые советские дипломаты сочли необходимым доложить в Москву[144].

Среди свидетелей, впрочем, попадались персонажи весьма колоритные. Ганс Блесс, бывший солдат вермахта, приветствовал комиссию по расследованию нацистским салютом. Интересно, станет такой «истинный ариец» хоть в чём-то отходить от официальной германской версии, если он так верен уже поверженному режиму? Некий человек, лицо которого было скрыто белой маской-балахоном, дал показания, что видел русские вооружённые отряды в 1940 году, которые убивали поляков и сваливали их тела в одну могилу. О свидетеле не было известно ничего, кроме того, что это «просто поляк, который спасся бегством из русского лагеря военнопленных», во что комиссии предлагалось поверить. Естественно, под маской он спрятался, опасаясь страшной мести КГБ… Ещё один свидетель — бывший полковник Красной Армии Ершов, изменник Родины. Этот маску не надевал, однако когда он давал показания, из зала почему-то были удалены все фотокорреспонденты, а у того единственного, кто всё же сумел сфотографировать Ершова, отобрали плёнку. Интересно, почему — ведь фотография полковника наверняка осталась в кадровом управлении советской армии, и МГБ, при желании, нашёл бы её с лёгкостью необыкновенной.

Мы не будем предполагать, что поляка в маске рекрутировали из безработных солдат армии Андерса, а «полковника Ершова» отыскали в рядах парижских таксистов[145]. Это, в конце концов, неэтично по отношению к американским конгрессменам. Мы просто излагаем факты.

Из свидетелей, вроде бы рассказавших что-то новое по катынскому вопросу, известны двое. Это пленные американские офицеры, которых немцы тоже возили на раскопки. Один из них — полковник Ван Влит. Вернувшись в штаты, он в 1945 году написал доклад в Пентагон. Доклад был засекречен, с полковника взята подписка о неразглашении — интересно, что там можно было секретить? Потом, когда удалось добиться снятия грифа, оказалось, что доклад потеряли в канцелярии Министерства обороны. Тогда полковник восстановил по памяти текст, который и был рассекречен 18 сентября 1950 г.

Кроме этой детективной истории, о том, что видел в Катыни полковник ван Влит, ничего узнать не удалось. Однако бывший майор австралийской армии Лeo Пробин опубликовал в журнале мельбурнской унитарной церкви «Бикэн» любопытнейшую статью. Он сообщил, что находился в плену вместе с Ван Влитом и тот, вернувшись из Катынского леса, заявил, что убийства были делом рук немцев. Интересно, насколько доклад, утерянный в Министерстве обороны США, совпадал с восстановленным через пять лет текстом? О том, что правительство США могло надавить на полковника американской армии с целью побудить его дать «правильные» показания, мы писать не будем. Это абсолютно невозможно!

Ещё один свидетель — полковник Дональд Б. Стюарт, попавший в плен 15 февраля 1943 г. и оказавшийся в числе пленных американцев, которых немцы привезли в Козьи Горы. 11 октября 1951 г. он рассказывал комиссии Мэддена об увиденном:

«Каждый из нас отдельно пытался определить, сколько трупов находилось в могилах… Поскольку одна из могил была раскрыта до нижнего слоя трупов, мы могли подсчитать, сколько было слоёв; т. о. мы подсчитали число трупов в каждом ряду. Каждый из нас отдельно подсчитал число слоёв и число рядов. Позднее, когда мы посовещались и когда проверили друг у друга подсчёты, мы обнаружили, что насчитали около 10 000 трупов».

Интересно, как в американской армии с арифметикой? Даже по немецким данным, в самой глубокой могиле было около 3 тысяч тел, в остальных — меньше. А всего, как мы уже показывали, не больше 4–5 тысяч.

«Когда мы подошли к той могиле, то не немцы нам указали, а каждый из четырёх офицеров сам заметил, что эти люди были очень хорошо одеты. На них были сапоги. Чёрные сапоги из очень хорошей кожи… На них были кожаные каблуки, которые не были изношены; каблуки были в хорошем состоянии. Большинство из них было в бриджах из эластичного материала… Материал был очень хорошего качества и почти не изношен…

…Мы пришли к выводу, что эти офицеры не могли быть очень долго в плену к моменту своей смерти… Сапоги были совершенно не изношены…»

Всё очень мило, но вот что пишет в своей книге «Катынь» Юзеф Мацкевич, который, несомненно, посещал раскопки:

«В большинстве случаев мундиры были в хорошем состоянии, можно было распознать даже, из какой материи они сшиты, — только обесцветились. Все кожаные изделия, в том числе и сапоги, выглядели резиновыми».

Интересно, как свидетель смог увидеть «чёрные сапоги из очень хорошей кожи» и понять, что бриджи были сшиты из хорошего материала? Или ему показали какие-то специально подобранные трупы? Что касается не изношенных каблуков, то не знаем, как в Америке, а в России существовала такая профессия — сапожник. Этот человек ставил набойки, а при необходимости мог заменить изношенный каблук. Услуги сапожника стоили недорого и были вполне по карману даже пленным. Интересно, правда?

«В нескольких местах ямы были выкопаны глубоко, и немцы показали нам на дне их и вокруг них лежащие там белеющие кости и несколько чёрных резиновых галош…»

Это, по-видимому, опять загадочные русские могилы. Похоже, советские галоши производили на всех «западников» такое же неизгладимое впечатление, как на Чуковского Крокодила. Галоши с мистическим постоянством вылезают при эксгумациях и в свидетельских показаниях — от той, которую царапали румыны на свалке в Одессе, до найденных поляками под Харьковом в 1995 году.

Сделаны были комиссией и любопытные географические открытия.

«Вопрос. Вам известно на основании того, что вы слышали и читали, что в 1940 году русские владели той частью Польши?

Стюарт. Да, сэр. Русские владели той частью Польши…»

Это какой частью Польши — Смоленском? Конечно, члены комиссии наверняка долго и плодотворно общались с лондонскими поляками, но даже Пилсудский, кажется, не претендовал на Смоленск. Или претендовал?

И вот, наконец:

«Немцы, например, рассказали нам, где находились лагеря военнопленных, из которых прибыли эти люди… и они сказали нам, что нашли железнодорожные билеты для поездки домой с указанными на них именами этих людей».

Че-го?! Вы можете представить себе военнопленных, которые ностальгически хранят давно просроченные проездные билеты? Они ведь даже на самокрутки не годны… Скорее уж приходят в голову парни из ведомства Геббельса, обшаривающие кладовки варшавских ведомств в поисках того, что можно засунуть в катынские могилы. Впрочем, каким образом эти билеты могут свидетельствовать о том, что поляков расстрелял НКВД, всё равно неясно…

Глава 17

Перья из хвоста кометы

Любая уважающая себя комета должна обзавестись хвостом. Не стало исключением и «катынское дело». Его «хвост» — это множество мелких свидетельств, возникших уже постфактум. Большая часть — откровенная фантастика, придуманная иногда в развитие провокации, иногда из чистой любви к творчеству, а иной раз самозародившаяся в системе ОГГ — один (одна) гражданин(ка) говорил(а).

К первому можно отнести, например, вытащенный польским исследователем Ежи Лоеком за ушко на солнышко документ о «ликвидации» лагерей в Козельске, Старобельске и Осташкове. Как явствует из этой бумаги, в Смоленске работали части минского НКВД под прикрытием 190-го пехотного[146] полка. Из четырёх сотрудников, руководивших расстрелами, троих звали: Лев Рыбак, Хаим Финберг и Абрам Борисович[147]. Правда, эти фамилии сразу же заставляют искать в сенсации следы ведомства доктора Геббельса — это ведь у него как чекист, так непременно и еврей! Ну и, конечно же, выясняется, что документ был найден и опубликован немцами. Они много чего «нашли» и опубликовали, в 90-е годы перестроечные «историки» им помогли — а мы теперь разбирайся, какой приказ изначально был составлен на русском языке, а какой — на немецком и на русский переведён лишь потом[148].

Похоже, что из чистой любви к творчеству возникло знаменитое «письмо Пыха», которое пришло в советский МИД в 1953 году. Его автор долго и подробно рассказывает, как приехал в Катынь в качестве секретного сотрудника НКВД, как потом пришли немцы, его вместе с другими поляками расстреляли, и он выбрался из общей могилы. Всё бы ничего, но, во-первых, не вяжется по фактам и датам, во-вторых, в дальнейшем рассказе автора, залетевшего потом в армию Андерса, фигурируют уже тысячи человек, умерших от голода в лагерях польской армии под Красноводском (что не подтверждается ни одним документом), а в-третьих… Одному из авторов в своё время пришлось иметь дело с газетой «Новый Петербург», которая помимо прочего специализировалась на защите «жертв террора психиатров». И намётанный глаз сразу уловил в тексте письма, точнее в его стиле, некий до боли знакомый дух, и если по ходу чтения появится психиатрическая больница… Появилась! Ну что ж… Возможно, Пых и вправду был в Катыни — но в данной ситуации его свидетельство нам ничем помочь не может.

По сетям ОГГ распространялось множество самой разной информации — например, что семь тысяч поляков были погружены на две (!) баржи и утоплены в Баренцевом море. Без утонувшей баржи в рассказах о пленных, попавших в лапы революционеров, обойтись нельзя в принципе, это постоянный элемент фольклора ещё со времён французской революции. В данном случае мы имеем дело с вариантом «Титаник суперплюс» (учитывая размеры утопленных корыт) — а так всё то же самое.

Тех, кто любит возиться с подобными фактами и свидетельствами, отсылаем к книге Владислава Шведа «Тайна Катыни» — там этого много, сытно и вкусно. У нас — задача другая: проследить развитие провокации. И всё же о некоторых моментах, выявившихся позднее, следовало бы рассказать.

Путаница «катынских списков». Сразу же, ещё в 1943 году, немцы начали публиковать в польских газетах списки людей, которых будто бы удалось опознать. Проверял ли их кто-нибудь «на местности», то есть в Польше, неизвестно[149]. Однако некоторые факты пришли к историкам и журналистам «самотёком», а некоторые выявились по ходу изучения советских данных.

Так, например, немцы занимались банальными приписками, причём по мелочам. В списках эксгумированных пропускались номера. По подсчётам российского учёного Валентина Сахарова, пропущенных номеров было 124. Выявлено 59 случаев, когда вместо трупов регистрировались документы или предметы. Существовали в списках и «двойники» — когда под двумя номерами значился один и тот же человек. Таких случаев было немного, но они позволили немцам перейти заветную грань в четыре тысячи человек — по сравнению с заявленным числом в десять тысяч три выглядит как-то уж совсем несолидно.

Но есть находки и поважнее. В «катынских списках», когда в них начали разбираться, оказалось некоторое количество людей, которые содержались в Старобельском и Осташковском лагерях (хотя, как следует из документов, в Смоленск отправляли только пленных из Козельска). Таковых, по данным российского историка Юрия Зори — 543, а по польским данным — 230 человек. Откуда они там взялись?

Первая версия — банальные ошибки. Сличение этих списков, судя по тому, как они составлялись — занятие чрезвычайно увлекательное. В тех, что были напечатаны в 1943 году[150], польские фамилии записывались по-немецки, а потом снова переводились на польский язык. Вторые, советские лагерные — те же польские фамилии переводились уже на русский. Но всё же так можно перепутать пару десятков человек — однако не пять же сотен, двадцать процентов всех идентифицированных! Это ведь надо, чтобы в другом лагере имелся ещё и человек с созвучной фамилией…

Ну и откуда эти люди взялись в Козьих Горах? В рамках версии Геббельса, когда офицеров из Козельска отправили прямым ходом в Смоленск и в яму — надо полагать, из параллельного мира занесло, больше неоткуда. В реальности же, например, так: Берия, когда ему срочно понадобилось заткнуть дырку в железнодорожном строительстве, мог отобрать молодых и трудоспособных из всех лагерей. Кто ему помешает, когда план под угрозой? А потом заключённые из Севжелдорлага поехали в Смоленск. Или же пленных могли перевести туда по какой-либо иной причине.

Оплаканные заживо. Гораздо интереснее другой вопрос: существовали ли люди, которые значатся в списках, но либо погибли в других местах, либо вообще остались живы?

А как же? Конечно!

Мы уже упоминали о польском офицере Марьяне Рудковском, который умер в лагере в Польше, а значился в катынских списках. Были и другие. Ален Деко, например, рассказывает об удивительных открытиях Катерины Девилье.

«В одном из выпусков моего журнала „История обо всём“ я привёл статью Катерины Девилье „Что я знаю про Катынь“… Необычная судьба: юная француженка накануне войны оказалась вместе с родителями в Польше, а потом поступила на службу в Красную Армию в чине лейтенанта. Ей принадлежит первенство в расследовании катынских захоронений. Об этом она рассказывает в статье. В ней содержатся небезынтересные детали, которые, возможно, способны изменить некоторые, слишком поспешно сделанные выводы…

В апреле 1941 года Катерина Девилье была во Львове. Она узнала, что студенты, заключённые в Брест-Литовской крепости, будут освобождены. В этой же крепости с ноября 1939 года находился её дядя, и никто ничего не знал о его судьбе. Она разыскала студентов, чтобы что-нибудь разузнать относительно дяди. Увы, о нём они ничего не слышали. В качестве слабой компенсации они рассказали ей о своём товарище по камере, Збигневе Богусском.

Катерина была ошеломлена. Збигнев Богусский! Друг детства! Он служил в польской армии и попал в советский плен в сентябре 1939 года. Его отправили в лагерь польских военнопленных офицеров в Козельск, он бежал, но был пойман и во второй раз попал уже в Брест-Литовскую крепость. Львовские студенты встретили его там в апреле 1941-го. Он рассказывал им „массу пустяков, — пишет Катерина, — вспоминая своё детство и школу, пляж в Сопоте, старую каргу, которая не позволяла воровать конфеты, водяные бомбы…“ Неопровержимый вывод: „Несмотря на плохое обращение и частое пребывание в карцере, Збигнев, безусловно, был ещё жив в апреле 1941 года“»…

После начала войны Катерина попала на фронт, была ранена, снова воевала… Затем (судя по всему, в 1944 году) она сопровождала делегацию от 1-й польской армии, отправлявшуюся в Катынь.

«„Всё осталось так, как было при немцах. На площадке был установлен барак, который играл роль музея. Музея советских зверств, состоящего из экспонатов, отобранных с немецкой тщательностью. Всё там было сгруппировано, упорядочено и классифицировано, всюду ощущался невыносимый порядок в стиле Третьего Рейха. Книги с золотыми тиснениями и подписями именитых посетителей из-за рубежа, копии решений, ряд фотографий менее известных гостей — и всё это в алфавитном порядке. Бумаги, письма, карандаши, ручки, фотографии, портмоне казнённых и фотографии их трупов также в алфавитном порядке. В алфавитном же порядке список жертв Катыни, разделённый на равные промежутки по принципу принадлежности к одному бараку“.

И именно тогда Катерина испытала самое глубокое удивление в своей жизни. „В стопке на букву „А“ я увидела имя своего дяди, а на букву „Б“ — Збигнева Богусского. Збигнева, расстрелянного в марте 1940… и сидевшего в камере Брест-Литовской крепости с львовскими студентами в… апреле 1941-го?“

На секунду ей показалось, что она сошла с ума. Она кинулась к вещественным доказательствам. „Ящик дяди Христиана был пуст. В отделении Збигнева была его детская фотография и копия письма матери от 6 марта 1940 года. Подпись — его“. И снова — тень безумия: „Я ничего не понимаю“.

Она всё поняла уже через несколько месяцев. Или подумала, что поняла. Вернувшись однажды в Польшу, она встретила фронтового товарища, который был поражён странным обстоятельством — письмом, которое он якобы написал своей матери. В тот момент, когда письмо было написано, он находился где-то в хабаровских рудниках и вряд ли мог писать вообще что-либо. Но подпись под письмом, вне всяких сомнений, была его собственная. „Вот только письмо… Но я никогда не писал его!“

И в этот момент она поняла, что Катынь — дело, целиком сфабрикованное немцами».

Были и ещё уцелевшие. Владислав Швед пишет:

«Достаточно напомнить судьбу выдающегося польского юриста, профессора, подпоручика Ремигиуша Бежанека, числившегося в списках катынских жертв под № 1105, но прожившего в Польше после войны долгую и счастливую жизнь. Немцы в Катыни „опознали“ трупы и других вернувшихся после окончания войны в Польше людей…»[151]

Некоторые данные приведены в интервью с подполковником в отставке Борисом Тартаковским, бывшим офицером Войска Польского (того, которое формировалось в СССР). В 1991 году он написал письмо в редакцию «Военно-исторического журнала». Сотрудник журнала с ним встретился, и вот что рассказал Тартаковский:

«В Люблине к нам пришло пополнение, состоявшее из польских граждан. Среди прибывших были два сержанта — польские евреи. Один из них — Векслер, фамилии второго, к сожалению, не помню. Из беседы с ними узнал, что они находились в 1940–1941 гг. в советском лагере для военнопленных, расположенном в Козьих Горах, в так называемом Катынском лагере. Сержанты рассказали: когда немцы подходили к Смоленску, начальник лагеря приказал эвакуировать всех военнопленных. Железной дорогой этого сделать не смогли, то ли вагонов не хватало, то ли по какой другой причине. Тогда начальник лагеря приказал идти пешком, но поляки отказались. Среди военнопленных начался бунт. Правда, не совсем бунт, но поляки оказали охране сопротивление. Немцы уже подходили к лагерю, были слышны автоматные очереди. И в этот момент охрана лагеря и ещё несколько человек, в основном польские коммунисты, сочувствующие им и ещё те люди, которые считали, что от немцев им ничего хорошего ждать не приходится, в том числе и эти сержанты, ушли из лагеря»[152].

История опять же на первый взгляд странная — неужели охрана лагеря не могла справиться с заключёнными? Но только на первый. Давайте представим себе, как это было. Начальник в Смоленске, выбивает вагоны, лагерем управляет его заместитель. Немцы прорвались, уже слышна стрельба, ясно, что надо срочно уходить — и тут заключённые объявляют «сидячую забастовку», да ещё и баррикадируют, например, двери бараков. Что с ними делать — совершенно непонятно, их раз в десять больше, чем конвоя, инструкций никаких нет, приказов тоже, а за расстрел без приказа товарищ Берия поступит так, что мало не покажется. Да и времени уже нет, немцы, если застанут, не пощадят. Ну и что здесь невероятного, если охранники плюнули и ушли, прихватив с собой тех заключённых, кто не ждал от немцев ничего хорошего? Евреев да коммунистов, кого же ещё… Тот, кто был в лагере главным, вполне мог распорядиться бросить заключённых, что бы ему ни грозило: в этом случае он один пострадает, если же охрана останется — убьют всех.

Тот же Борис Тартаковский, рассказывает ещё об одном своём соприкосновении с «катынским делом».

«После освобождения Смоленщины в Катынь направилась комиссия под руководством академика Бурденко… Неверно утверждение о том, будто в состав комиссии не были включены польские граждане. Были, в том числе и жители Люблина. Для этих целей предоставлял машины первый автомобильный полк Войска Польского, в котором я тогда служил. Вместе с комиссией в Катынь выезжало и несколько наших шофёров.

После наша часть была расквартирована в городе Гродзиск-Мазовецки. Хозяйкой моей квартиры была вдова польского офицера, сидевшего в Катынском лагере. Так вот эта женщина показывала мне письмо от мужа из Катыни, датированное сентябрём 1941 года. Однажды мы пригласили пани Катажину в нашу часть, где она рассказала о судьбе своего супруга. А вскоре к ней домой пришли двое неизвестных мужчин и забрали это письмо. Кто были эти незнакомцы? С уверенностью сказать трудно. Однако можно сделать некоторые предположения. Дело в том, что в раздувании катынской трагедии принимала активное участие Армия Крайова, подчинявшаяся Польскому эмигрантскому правительству в Лондоне. Правда, с доказательствами у них было туго. Так, постоянно менялись цифры относительно числа жертв Катыни — от двенадцати тысяч человек до четырёх тысяч. Такие колебания стали возможны из-за того, что в списки погибших включались фамилии тех польских офицеров, которые погибли в других местах, а то и просто пропали без вести. Показательное с этой точки зрения событие произошло в городе Урсус, когда там находилась наша часть. В соседний дом вернулся майор Войска Польского, фамилия которого значилась в списках офицеров, расстрелянных в Катыни»[153].

Думаем, что если бы господа поляки (но только после окончательного отказа в компенсациях) взяли на себя труд разыскать родственников всех поимёнованных в катынских списках, они узнали бы много интересного. Вот только оно им надо? Они ведь наследники не «армии Людовой», а «Армии Крайовой», польского эмигрантского правительства…

Свидетели защиты. По разного рода публикациям рассыпаны мелкие свидетельства — их не один десяток. Они сводятся к одному: люди встречались либо с теми, кто был в лагерях под Смоленском, либо с теми, кто знал об этих лагерях.

Вот ещё несколько цитат из той же книги Деко:

«В 1945 году молодой норвежец Карл Иоссен заявил полиции в Осло, что Катынь — „самое удачное дело немецкой пропаганды во время войны“. В лагере Заксенхаузен Йоссен трудился вместе с другими заключёнными над поддельными польскими документами, старыми фотографиями…»

«…В 1958 году в Варшаве, во время процесса над Кохом, одним из нацистских палачей, орудовавших в Польше, берлинский булочник Пауль Бредоу под присягой заявил следующее: осенью 1941 года он служил под Смоленском, в составе войск связи вермахта. „Я видел своими глазами, как польские офицеры тянули телефонный кабель между Смоленском и Катынью. Когда потом объявили, что открыто Катынское захоронение, я находился там же и присутствовал при эксгумации. Конечно, я сразу узнал униформу, в которую были одеты польские офицеры осенью 1941 года“».

Что здесь важно — так это телефонный кабель. В одной из прошлых глав мы предположили, что гитлеровцы использовали захваченных поляков на работах по прокладке связи — и вдруг такое подтверждение…

Вот ещё — из воспоминаний француза Рене Кульмо, побывавшего в немецких концлагерях:

«В сентябре 1941 года в Шталаге II D нам объявили о приезде шести тысяч поляков. Их ждали, но прибыло только триста. Все в ужасном состоянии, с Запада. Поляки вначале были как во сне, они не говорили, но постепенно стали отходить. Помню одного капитана, Винзенского. Я немного понимал по-польски, а он по-французски. Он рассказал, что фрицы там, на Востоке, совершили чудовищное преступление. Почти все их друзья, в основном офицеры, были убиты. Винзенский и другие говорили, что СС уничтожили почти всю польскую элиту».

Дальше от лица Деко:

«Я спросил месье Кульмо: „Эти поляки говорили о Катыни?“ „Нет, тогда это название мне ни о чём не говорило. Но в 1943 году, когда начались все эти истории про Катынь, я вспомнил своих польских друзей и то, что они мне рассказывали про преступление на Востоке. Поэтому я всегда был убеждён, что за Катынь несут ответственность именно СС“».

Когда в СССР начала широко обсуждаться катынская тема, в газеты и журналы самотёком пошли письма. Мы приведём некоторые, самые интересные из них. Вот свидетельство, присланное в редакцию «Комсомольской правды» жителем Смоленска Н. А. Копытовым.

«С 1937 по 1941 годы, то есть до ухода в Советскую Армию, я работал начальником одного из отделов Западного облпотребсоюза. В конце февраля или начале марта 1940 года я был вызван к председателю облпотребсоюза Г. М. Цветкову, который поручил мне выехать в Козельск и организовать для пленных поляков повседневную торговлю. Вместе с председателем Козельского райпотребсоюза тов. Бодровым я приехал на место, где находился лагерь для польских военнопленных. Здесь мы встретились с начальником лагерной охраны в чине капитана. Согласовали с ним порядок работы ларька и ассортимент: из бакалеи — нитки трёх сортов, иголки разные, ножницы, папиросы дешёвые, пуговицы, из продовольствия — сыр, дешёвые конфеты, колбаса типа краковской, печенье, сахар и т. д. Командование подготовило место для торговли. Капитан пригласил посмотреть, как живут военнопленные. Их разместили в двух домах: в одном — рядовой состав, в другом — офицеры. Отношение к пленным полякам было очень гуманным»[154].

Совершенно исключительную инициативу проявил полковник в отставке Илья Кривой. 26 октября 2006 года он по собственному почину направил Генеральному прокурору заявление, где рассказал следующее. В 1939 году он был призван в армию и направлен на учёбу в Смоленское стрелково-пулемётное училище. И вот что было дальше:

«В 1940 и в 1941 гг. я несколько раз нёс караульную службу на КПП у ж/д переезда и купальне на берегу Днепра и регулярно строем ходил вместе с другими курсантами в городскую баню Смоленска. И практически каждый раз при этом я видел польских военнопленных, которых везли на автомашинах на работы или с работ на строящемся новом Минском шоссе, везли на работы и с работ где-то в районе самого Смоленска, или под конвоем строем вели на ремонт Витебского шоссе.

Первый раз я увидел польских военнопленных в начале лета 1940 г., когда нашу учебную роту в составе примерно 100 человек строем вели в баню в Смоленск. Мимо нас проехала колонна автомашин, в кузовах которых находились люди в польской военной форме. Когда курсанты моего взвода обратились к командиру взвода лейтенанту Чибисову с вопросом, кто они такие, Чибисов ответил нам, что это пленные поляки, лагеря которых находятся в Катынском лесу.

Другие офицеры и политработники училища также говорили нам, курсантам, что в Катынском лесу и западнее него располагаются лагеря военнопленных польских офицеров, причём уточняли при этом, что в этих лагерях содержатся лишь те поляки, которые оказывали ожесточённое сопротивление частям Красной Армии во время сентябрьской кампании 1939 года и взяты в плен непосредственно в ходе боевых действий…

Чаще всего военнопленных поляков мы видели во время их перевозки на грузовых автомашинах по 15–20 человек в каждом кузове колоннами от 4–5 до 15–20 автомобилей. Грузовики были советского производства, „полуторки“ ГАЗ-АА Горьковского автозавода или „трехтонки“ ЗИС-5… открытые, оборудованные скамейками для сидения, располагавшимися поперёк автомашин. Во время перевозки поляки сидели в кузовах на сиденьях лицом против направления движения, спиной к кабине водителя. Водители за рулём были в гражданском, но рядом с водителем в кабине обычно сидел охранник в военной форме. Один раз я видел охранника, сидящего вместе с поляками в кузове у заднего борта с карабином в руках. В то время курсанты училища (и я в том числе) были уверены, что эти конвоиры были бойцами войск НКВД, поскольку форма охранников у поляков внешне хотя и походила на обычную армейскую форму бойцов РККА, но у них были фуражки и петлицы синего цвета[155]… Кроме того, бойцы войск НКВД заметно отличались от бойцов РККА своим внешним поведением, а именно — держались более настороженно, замкнуто и неприветливо и избегали общения с посторонними. Вооружены конвоиры были карабинами. Винтовок, тем более винтовок с примкнутыми штыками, я у них не видел ни разу.

Летом 1941 г. я два-три раза лично видел пленных поляков на земляных работах по ремонту Витебского шоссе на участке от западной окраины Смоленска до пересечения железных дорог на Витебск и Минск в районе Гнездово… Обычно поляки работали на Витебском шоссе группами от 4–5 до 15–20 человек. При этом рядом с ними постоянно находился конвоир в форме войск НКВД с карабином наизготовку. Если группа пленных поляков была небольшая (4–5 человек) — то один конвоир, если группа в 15–20 человек или больше — то двое или трое конвоиров. Конвоиры посторонних лиц к работавшим полякам не подпускали. Местные жители относились к работающим на дороге полякам равнодушно и проходили мимо, не останавливаясь и не обращая на них особого внимания. Одну такую группу пленных поляков я довольно продолжительное время, в течение нескольких часов, наблюдал на Витебском шоссе в конце июля или начале августа 1940 г., когда дежурил на КПП у ж/д переезда. Та группа занимались расчисткой кюветов от мусора и укреплением откосов дороги, подсыпая лопатами на обочины и откосы приносимый на носилках щебень.

Запомнилось, что военная форма у пленных поляков различалась по покрою, фасону и цвету. Польских военнослужащих в форме чёрного цвета я не видел, однако утверждать этого с полной уверенностью не могу, так как из-за летней жары многие пленные снимали с себя кители, а иногда снимали даже и нательные рубахи, обматывая ими головы для защиты от солнца.

Среди одетых в униформу военнопленных поляков находились также и одетые в гражданскую одежду лица, но они терялись на фоне военных, в глаза сразу же бросались люди, одетые в польскую военную форму. Гражданских лиц в длинной чёрной одежде священнослужителей среди поляков я не видел. Ещё запомнилась такая странная деталь, что пленные польские офицеры и польские рядовые солдаты перевозились и работали совместно (позднее во время Великой Отечественной войны и после её окончания мы всегда отделяли пленных немецких офицеров от рядовых солдат и содержали тех и других раздельно).

Поведение пленных поляков, которых я видел летом 1940 г. и в начале лета 1941 г., внешне не отличалось от поведения немецких военнопленных, которых мне приходилось позднее видеть во время войны и после её окончания при аналогичных обстоятельствах. Запомнилось только то обстоятельство, что поляки более небрежно относились к своему внешнему виду, допуская неряшливость и различные вольности в форме своей одежды… Ещё одна запомнившаяся деталь — в традиционных четырёхугольных фуражках-„конфедератках“ польских офицеров было мало, на работу они обычно ездили в пилотках или с головами, замотанными неизвестно чем…

С полной ответственностью и категоричностью заявляю, что я польских военнопленных видел несколько раз в начале лета 1941 г., и последний раз я их видел буквально накануне Великой Отечественной войны, ориентировочно 15–16 июня 1941 года, во время перевозки польских военнопленных на автомашинах по Витебскому шоссе из Смоленска в направлении Гнездово…

…Смоленское стрелково-пулемётное училище эвакуировалось из гор. Смоленска в первой декаде июля 1941 г… Перед погрузкой в эшелон моей учебной роты, ориентировочно 5–6 июля 1941 г. (точную дату не помню), командир нашей роты капитан Сафонов зашёл в кабинет военного коменданта станции Смоленск. Придя оттуда уже в темноте, капитан Сафонов рассказал свободным в этот момент от погрузочных работ курсантам нашей роты (и мне в том числе), что в кабинете военного коменданта станции он (Сафонов) лично видел человека в форме лейтенанта госбезопасности, который, чуть ли не стоя на коленях, выпрашивал у коменданта эшелон для эвакуации пленных поляков из лагеря, но вагонов комендант ему не дал… Позднее в эшелоне в разговорах между собой курсанты говорили, что на месте коменданта они поступили бы точно так же и тоже эвакуировали бы в первую очередь своих соотечественников, а не польских пленных»[156].

Что тут можно сказать? Только одно: вот это память! Это ведь только часть рассказа полковника Кривого, в полном тексте, размещённом на сайте «Правда о Катыни», ещё множество самых разных подробностей.

Свидетели обвинения. Появились ли за столько лет свидетельства, подтверждающие версию, что поляков расстрелял НКВД? Ведь в реальных делах такого рода, по крайней мере в густонаселённой европейской части СССР, всегда находится множество свидетелей, даже спустя полвека.

Кое-что есть и на этой чаше весов. Главные улики — пресловутый «пакет № 1» и показания бывшего начальника УНКВД Тверской области Токарева, но их мы рассмотрим в следующих главах. А если говорить о мелочах, то, прямо скажем, негусто…

К заслуживающим внимания можно отнести так называемое «свидетельство Кагановича», которое записал историк А. Н. Колесник. В период с 1985 по 1991 год у него состоялось шесть бесед с Лазарем Моисеевичем. О поляках они говорили 6 ноября 1985 г. Любопытно, что позже Колеснику позвонили из КГБ и обязали не разглашать содержание беседы.

Каганович рассказал, что весной 1940 года руководство СССР приняло тяжёлое, но необходимое в той обстановке решение о расстреле 3196 преступников из числа польских граждан. Он говорил, что это были люди, причастные к массовому уничтожению советских военнопленных, а также сотрудники карательных органов, совершавшие преступления против СССР и польского рабочего движения в 20-е — 30-е годы[157]. Кроме них, были расстреляны уголовники из числа военнопленных, совершившие на территории СССР убийства, изнасилования, разбойные нападения.

Кроме Кагановича, в 1986 году примерно то же число — около трёх тысяч человек — назвал в телефонном разговоре бывший в 1940 году председателем Совнаркома Молотов. Цифру Кагановича — 3196 человек — в беседе с Колесником подтвердил также бывший нарком СССР по строительству С. 3. Гинзбург, хотя откуда он её узнал — непонятно. Может быть, операция являлась далеко не такой секретной, как её представляют?

В общем-то, ничего особенно потрясающего Лазарь Моисеевич не открыл. Статья 58.13 Уголовного Кодекса предусматривала в числе прочего и расстрел, шпионаж и бандитизм тоже карались соответственно. Да и те, кто мучил и убивал беззащитных пленников, по какой бы статье их ни провели, едва ли найдут сочувствие в современном обществе (по крайней мере, российском). Смущает только число — 3196 человек, с учётом того, что, по статистике НКВД, за весь год было расстреляно 1863 человека.

Впрочем, как Каганович, так и Молотов имели дело не с приговорами, а с расстрельными списками. А чем в то время являлся оный список — не совсем понятно. Политбюро могло как утверждать приговоры после их вынесения, так и санкционировать применение к данному человеку высшей меры перед судом. В этом случае вполне могло получиться так, что реально казнённых оказалось меньше, чем было имён в списке — Политбюро санкционировало, а суд взял и не приговорил. Конечно, поклонники журнала «Огонек» над подобным непослушанием в страшном сталинском СССР посмеются, однако в реальном (не по Хрущёву — Оруэллу) Советском Союзе такое вполне могло иметь место.

Как бы то ни было, к Катыни эти расстрелы не имеют ни малейшего отношения.

Несколько свидетельств местных жителей добыли польские кинодокументалисты по ходу съёмок фильма «Катынский лес». Выглядели они примерно следующим образом («пани Ванда» в приведённых диалогах — ведущая фильма, дочь погибшего в Катыни польского офицера):

«Пани Ванда. Вы видели этих людей. Вы должны помнить.

Свидетельница. Я уже этого ничего не могу Вам сказать. Вам по-честному говорю, что я уже ничего этого не помню. Ничего не могу я Вам сказать на эту тему. Не могу.

Пани Ванда. А что Вам сердце говорит?

Свидетельница. Ничего не могу; и не скажу ничего! Хотя и что знаю — Вы сами понимаете, почему. Вот так вот. Время такое. Сегодня я что-то Вам скажу; что-то расскажу; а потом… Все хочут пожить».

Вот разговор ещё с одной женщиной:

«Пани Ванда. Мне кажется, должны знать. Мне кажется, что Вы можете сказать. Как их везли здесь, железной дорогой? А потом как на эти Козьи Горки? Как это было? Как эти последние минуты моего отца здесь были? Как было? Как привезли их? Как потом везли на Козьи Горки?

Свидетельница. Ну как. Привезут с этого… Вот путь… Запасная [изображает железнодорожные пути жестами рук]… На запасной путь поставят. Приедет машина, подгоняют машину.

Пани Ванда. Да.

Свидетельница. И они лезут в машину. Ну, как „чёрный ворон“ машина. Ну, их посадят в эту машину — и повезли. Машина легковая наперёд, машина сзади за ними идёт.

Пани Ванда. А как их там вели?

Свидетельница. А там уж я не знаю, что с ними делали.

Пани Ванда. А выстрелы слышно было?

Свидетельница. Не, не слыхала, я дома не сидела.

Пани Ванда. Ну, а кто-нибудь слышал?

Свидетельница. Ну, может, кто и слышал…»

Ещё эпизод с той же женщиной:

«Свидетельница [с середины фразы]… „пук“, „пук“ — говорит ночью. И всё. Ладно, не плачь. А тады их откапывали, мы ходили глядеть. Не надо плакать. Теперь уже не вернёшь. Скока прошло.

Пани Ванда. И что люди говорили тогда? Жаловали?

Свидетельница. Ничего люди не говорили.

Пани Ванда. Боялись?

Свидетельница. Конечно, боялись».

А вот Михаил Кривозерцев, один из свидетелей «комиссии Бурденко», уже очень старый, говорит медленно, с паузами, и его дочь, Тамара Лаппо. Пусть читатель простит, но мы приведём, пожалуй, эту запись почти целиком, поскольку она интересна в первую очередь психологически.

«Тамара Лаппо. Там лес был хороший, туда ходили ягоды собирать, грибы, всё такое. Вдруг стало запретной зоной. Всё загородили, всё. Но мы, дети, всё равно туда лазали, потому что это под проволоку там вечно полно было грибов и ягод. И там этот дом был, этот ихний.

Перед самой войной стали возить. Кого, мы же не знали, поляков или кто там ещё был. Но факт тот, что на станцию приходили вагоны, такие вот, знаете, с решётками… И вот мы, дети, собираемся. Кругом стояли метров на сто, не пускали туда, конечно, но дети всё равно бегали. Взрослые-то боялись, а дети всё равно бегали. И я лично это видела. Трап, с этого вагона. С одной стороны стоит машина крытая для вещей. Вот идёт по трапу, какие у него там, что у него в руках есть, бросает туда, а сам садится в другую, в „воронок“ — „чёрный ворон“, как это у нас называется. Видела сама, что меня поразило, такой вот в чёрном, в таком, как накидка, может быть это ксёндз или кто это, в чёрном одеянии, в длинном, свободном [показывает жестами рук, как выглядело одеяние польского священника]. Вот это у меня запечатлелось, я его вот и помню все эти годы.

[монтажный стык в фонограмме]

Тамара Лаппо. Всё, повезли. И разговоры были такие — повезли в сторону Катыни. Что в Катынском лесу будут делать им колхоз.

[монтажный стык в фонограмме]

Тамара Лаппо [обращаясь к М. Кривозерцеву]. Ну, так расскажи, как было.

Михаил Кривозерцев. Я не буду показывать ничего. Что там есть, так пусть и умрёт.

Тамара Лаппо. Кого ты боишься?

Михаил Кривозерцев. Я никого не боюсь.

Тамара Лаппо. Ну, так чего ты?

Тамара Лаппо [обращаясь к „пани Ванде“]. Дело в том, что когда Сталин был ещё жив, в пятьдесят втором, наверное, году, когда поднялся этот вопрос, к нему, конечно, приезжали все эти наши.

Пани Ванда. И спрашивали?

Тамара Лаппо. И спрашивали. Ну, Вы сами знаете, что значит „спрашивали“. Спрашивали и говорили так, как надо сказать, а не так, как было. Почему? Потому что надо было же всему миру доказать, что это не Сталин сделал.

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Они есть, работают и сейчас. Ничего не сделаешь им. А полезешь — они тебя быстро уберут.

Тамара Лаппо. Батька, ну ты же знаешь, что вы говорили не то, что знали на самом деле… Ну, батька, тебе же уже мало осталось жить. Ну скажи уж лучше правду…

Тамара Лаппо [обращаясь к „пани Ванде“]. Ванда, понимаете, что его можно понять.

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Меня вызвали в Катынь, в деревню Катынь, понятно, ночью. Да. Ночь провёл на этих лживых делах. Ну вот, так что, эх, о-я-я!

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Вот то, что мы говорили, нашего ж там нет ничего.

Тамара Лаппо. Ну, так кто заставил вас так говорить?

Михаил Кривозерцев. А? А никто. Сам этот друг, который вёл всё это дело. Ну, так он сам написал, а потом прочитал. Правильно? — Правильно. Всё в порядке? — Распишитесь.

Пани Ванда. Сам написал?

Михаил Кривозерцев. Да, сам написал. Мы не имели право ничего говорить и поправлять следователя, что вот, мол, так и так, надо писать. Девятнадцать человек — это ж не просто. И каждый, как начинал один говорить, так и последний, девятнадцатый, также самое свою речь сказал.

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Ну, это знает точно весь народ, который здесь был, все знают о том, что это сделано всё большевиками. Вот так вот… Ой-ё-ё!

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. И всех порасстрелял, гад. Ещё удивительно, как он нас не расстрелял, вот этих свидетелей. Он ошибся, он после, наверное, жалел: „Ошибся, дурак!“

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Всё это дело происходит с очень давних-давних пор. В этом Катынском лесу расстреливали всё время. Тут люди похоронены-то разных мастей. Тут и цыгане, тут и русские, тут и поляки, и латыши. Всё, что хочешь. Хватает всех».

Это — самое внятное из найденных поляками свидетельств. В отличие от тех же Куропат, где примерно в то же время наши киношники нашли множество местных жителей, которые детьми лазали за забор, окружавший место расстрела, — посмотреть, что там происходит. Они могли себе это позволить — чекисты в местных, тем более в детей, не стреляли. Почему же таких очевидцев не было вокруг Козьих Гор?

Интересная история произошла с оставшимися в живых свидетелями «комиссии Бурденко». Когда в 1991 году их начали опрашивать следователи Главной военной прокуратуры, эти люди вдруг почему-то стали отказываться от своих показаний 1943 года.

Так, свидетель К. П. Егупова в 1943 году показала, что ездила на эксгумацию катынских могил и, будучи врачом, пришла к выводу, что трупы пролежали в земле не более двух лет. Теперь она заявила, что её вообще никто не допрашивал, и откуда появился протокол 1943 года, она не знает. Свидетели С. А. Семёнова и М. А. Киселёва также говорили, что не давали никаких показаний. То же и М. Г. Кривозерцев — после освобождения Смоленска его-де вызвали и предложили подписать протокол, и он подписал, так как боялся за жизнь себя и своей семьи. Некоторые свидетели утверждали, что поляков расстреляли сотрудники НКВД.

Но самый интересный финт проделала Алексеева, одна из трёх женщин, работавших на даче НКВД.

«В ходе прокурорского расследования, будучи допрошенной 31 января 1991 г., Алексеева кардинальным образом изменила свои показания. Теперь она говорила следующее… не видела никаких польских военнопленных и ничего не знает об их расстрелах. Никаких выстрелов не слышала. Когда Алексееву 12 марта 1991 г. прокуроры допрашивали ещё раз и ей были предъявлены показания, которые она давала в 1943–1946 гг., она испугалась и снова изменила показания, подтвердив то, что говорила в 1940-е годы»[158].

Судя по следующему абзацу, она была не одна такая.

«Попытки многих подтверждавших дату расстрела — 1941 г. — свидетелей „забыть“ прежние показания и как бы вынужденное их воспроизведение в прежнем виде при предъявлении подлинных документов того времени лишний раз подтверждают, что они давали ложные показания и подписку о сотрудничестве, о неразглашении истинных обстоятельств преступления из страха расправы за сотрудничество с немцами. В настоящее время они изменили свои показания в связи с новым подходом органов безопасности России к этой проблеме. Однако все свидетели боятся репрессий этих органов и в настоящее время»[159].

Кажется, до изменения подхода в отношении сотрудничества с немцами наши органы безопасности всё же не дошли. Впрочем, расследование Главной военной прокуратуры настолько специфично само по себе (о нём речь впереди), что трудно сказать, кого больше боялись допрашиваемые: КГБ или прокуроров? Хватка-то у них железная. А может статься, всё было ещё проще — зачем пугать, когда нужные показания можно легко добыть с помощью сотни долларов. Но вот когда допрашиваемых начинают уличать и впереди маячит ответственность за лжесвидетельство — тут уже, что называется, своя рубашка дороже баксов…

Ещё один, совершенно изумительный, рассказ опубликовала «Комсомольская правда». Житель Калуги И. Е. Харченко написал в редакцию следующее:

«В первых числах июля 1940 года наша команда из 50 красноармейцев и сержантов прибыла в город Смоленск, где формировался Первый зенитный артполк. Я был назначен комиссаром роты зенитно-пулемётного батальона. Эта должность давала возможность чаще бывать в городе, вести разговоры с жителями Смоленска. Помнится, уже тогда ходили слухи о польских офицерах, привезённых откуда-то из Козельска.

В начале июля 1941 года отделение, которым довелось мне командовать, было задействовано на охране штаба Западного фронта. Штаб располагался тогда в посёлке Гнездово, под Смоленском. В один из дней, когда в районе Ярцево был высажен вражеский десант, штаб и охранявшие его части перебазировались под Вязьму. Тогда я случайно встретил моего знакомого Николая Ляха, служившего в полку НКВД, который мне под большим секретом поведал, что в Гнездово по приказу Тимошенко и Мехлиса были расстреляны в конце июля 1941 года несколько тысяч польских офицеров, а затем была уничтожена и рота из их полка НКВД, участвовавшая в массовой казни. Николай не был участником расстрела поляков и узнал о нём случайно, но никому не рассказывал об этом, опасаясь за свою судьбу. Разумеется, и я об этом никому не говорил».

Однако в реальности товарищ сержант, бывший комиссаром роты и одновременно командиром отделения, попросту «гонит пургу», начитавшись «перестроечной» прессы. То, что его информатор перепутал апрель с июлем — это ещё мелочи. Однако любой солдат полка НКВД, регулярно посещавший политинформации, отлично знал, что ни доблестный командующий войсками Северо-Западного фронта, командарм 1-го ранга Тимошенко, ни начальник Главного политуправления РККА товарищ Мехлис никогда не имели ни малейшего отношения к их ведомству и ничего никому в нём приказать не могли. А уж что касается уничтоженной для обеспечения секретности роты бойцов войск НКВД… Да-да, это мы знаем. Их расстрелял взвод автоматчиков, тех, в свою очередь, порезали из пулемёта, пулемётчиков задавил танк, на танк сбросил бомбу аэроплан, а лётчика застрелил лично Берия. И никаких концов…

Так что с подтверждениями «версии Геббельса» по-прежнему кисло…

Секреты Вяземлага. Удалось установить даже предполагаемую «внутреннюю» нумерацию трёх смоленских лагерей (естественно, с обозначением «ОН» они фигурировали только вне ведомства). В 2004 году Владислав Швед раскопал документы по Вяземлагу. В 1941 году он состоял из 12 лагерных отделений. В девяти из них содержались обычные советские уголовнички, а вот кто сидел ещё в трёх, которые значились в документах как «асфальто-бетонные районы» (Купринский АБР № 10, Смоленский АБР № 9 и Краснинский АБР № 11) — непонятно. Зато места их расположения совпадают с дислокацией трёх лагерей «ОН», упомянутых майором Ветошниковым — которого, кстати, неизвестно почему объявили несуществующим.

Хотя сказать, что майор Ветошников не существовал, можно только в том случае, если удастся перетрясти картотеку НКВД за 1940–1944 годы и честно доложить: в Смоленском УНКВД не значится, временно из другой области не командирован, в центральном аппарате такого не было, в ГУЛАГе не числится… Покажите человека, которому удавалось добыть из ФСБ такие сведения. Просто покажите, чтобы зарисовать иголками в уголках глаз образ того, кто сделал невозможное…

О том, что собака зарыта именно в расположении Вяземлага, косвенно свидетельствует и странная история, приключившаяся с документацией этих лагерей, о которой рассказал Сергей Стрыгин.

«По неизвестной причине в фонде Главного управления аэродромного строительства НКВД в ГАРФе отсутствуют объяснительные записки от начальников трёх лагерных отделений Вяземлага — Смоленского, Купринскогор и Краснинского асфальто-бетонных районов — об обстоятельствах эвакуации летом 1941 года личного состава и техники. По все остальным девяти АБР Вяземлага такие записки есть, а по трём указанным — нет…

Депутатом Государственной Думы РФ В. И. Илюхиным выявлен факт изъятия в 1964 году из хранящихся в Информационном центре УМВД по Пензенской области архивных фондов Вяземского исправительно-трудового лагеря НКВД всех документов, касающихся заключённых, содержавшихся в 1940–1941 годах в Смоленском, Купринском и Краснинском асфальто-бетонных районах Вяземлага. Документы были вывезены из Пензы в Москву; где затерялись. По некоторым данным, вывезенные в 1964 году из Пензы документы о польском контингенте Вяземлага периода 1940–1941 годов были помещены на спецхранение в Центральный государственный архив народного хозяйства СССР (ныне — Российский государственный архив экономики), откуда они были вторично изъяты в 1996 году и направлены на спецхранение в Архив Президента Российской федерации»[160].

Таким же образом из рассекреченного архивного фонда 136-го конвойного батальона войск НКВД были изъяты многие оперативные приказы за 1940–1941 гг., относящиеся как раз к тому времени, когда этот батальон конвоировал польских военнопленных.

Интереснейший документ, кстати, нашёл российский историк Валентин Сахаров. Называется он «Сведения о характере и сроках осуждения заключённых, отконвоированных эшелонными, сквозными и плановыми конвоями частей и соединений конвойных войск НКВД СССР за 2-й квартал 1940 г.». Так вот, при передаче польских военнопленных из Козельского лагеря в распоряжение УНКВД по Смоленской области их охранял 136-й батальон 226-го полка КВ. За 2-й квартал он отконвоировал 10 916 человек, из них осуждённых к разным срокам заключения было 5769 человек (большей частью сроки были до трёх лет — 4300), кроме того — 2512 подследственных и 2635 ссыльных[161].

Обратите внимание: число осужденных на малые сроки практически полностью совпадает с числом отправленных из Козельска военнопленных (4404 человека). Стало быть, их всё-таки осудили. Если говорить о «зеркале Танненберга», то логика здесь простая и прямая, и попадание сразу по двум зайцам. Гитлер мог требовать выдачи военнопленных, но не уголовных преступников, осужденных по советским законам — это раз. Кроме того, советское правительство решало и проблему статуса польских офицеров. Напоминаем: основания считать их военнопленными у нас имелись только в том случае, если СССР признает правительство Сикорского и, соответственно, объявленную им войну. После окончания германо-польской войны считать их интернированными также не было оснований. Учитывая инициативы лондонского правительства, им нельзя было позволить свободно жить на территории СССР, пакт о ненападении не позволял выслать бывших пленных за границу, а выдавать их Гитлеру очень не хотелось. Да, но что с ними делать, когда трёхлетний срок закончится? А ничего, потому что раньше, чем он закончится, начнётся война, перестанет действовать пакт о ненападении, а польские офицеры станут естественными союзниками СССР…

И всё-таки айнзатцкоманда! Помните француженку, сопровождавшую делегации в Катынь, о которой рассказывал Деко?

«У Катерины Девилье было большое преимущество во время её пребывания в Катыни перед западными журналистами: она могла непосредственно общаться с местным населением. И что же она узнала? К осени 1941 года „жители деревень, в районе Гнездово, возле Смоленска были насильственно депортированы. Более удалённые деревни не тронули. Однажды пришли немецкие солдаты полка связи № 537. Они установили в лесу громкоговорители и смертельно напились.

Несколько человек расквартировали у местных жителей. Они уже немного понимали по-русски и разговаривали со своими хозяевами. Поэтому известны некоторые имена: солдат Гезеке, сержант Рози, адъютант Ламмерт, шеф-адъютант Крименский, лейтенант Готт, полковник Аренс. Местные жители запомнили их навсегда, поскольку, пока их, в свою очередь, не депортировали, каждый день слышали, как из леса доносились немецкие военные марши и выстрелы. Возвращались пьяные, залитые кровью солдаты. По пьянке они многое рассказывали. Связной полк 537? Чушь, на самом деле они принадлежат к группе десанта „айнзатцкоммандо“ СС II, а сейчас прибыли с Украины, где уничтожили всех киевских евреев. А кого же они убивают здесь? Тоже евреев? Солдаты смеялись. О нет, более тонкая, ручная работа, с револьвером… Лучше, много лучше. Об этом рассказывали крестьяне, пережившие ужасы немецких лагерей и вернувшиеся домой после войны. Но за пределами СССР никто об этом не знал, никто не услышал эти слова“».

Тут, конечно, вопросов много. Картина, нарисованная Катериной Девилье, во многом не совпадает с той мозаикой, которую мы сложили ранее, зато несколько её расширяет и детализирует. Например, в ней говорится о двух депортациях. Первая, по-видимому, относится к сентябрю 1941 года, когда выселяли жителей населённых пунктов, находившихся поблизости от штаба фронта. Вторая — к осени 1943-го, когда немцы, перед тем как покинуть советскую территорию, заставляли жителей в принудительном порядке эвакуироваться или просто угоняли в Германию на работу.

Затем — имена, с которыми какая-то путаница. В частности, Аренс уж никак не мог быть в расстрельной команде. Но это-то как раз объясняется просто. После того как сперва НКВД, а потом и другие комиссии пытались узнать у местных жителей имена связистов, называя при этом те, что уже были известны, крестьяне вспомнили бы и тех, кого в их домах никогда не было.

Согласно показаниям трёх работавших на даче девушек, немцы, производившие расстрелы, вроде бы обитали на даче НКВД. Но это не значит, что там жила вся команда — кто-то мог устроиться и у местных жителей, почему нет? Особенно после того, как в Козьи Горы перебазировался весь полк связи и на даче стало тесно.

Откуда они знали русский? Если бы это были связисты, то надо начинать чесать в затылке. А для айнзатцкоманды всё закономерно: они ведь не только расстреливали, но и допрашивали, сортировали пленников, работали с захваченными документами, так что должны были в какой-то мере знать язык. Каким образом пистолет (вальтер или парабеллум) превратился в револьвер? Тоже нетрудно понять: ещё с гражданской у русского простого человека всё, что маленькое и стреляет, именовалось револьвером. Пистолетом оно стало именоваться после Великой Отечественной.

Непонятны ещё упоминания о расстрелах в Киеве. Они проводились с 29 сентября по 11 октября, то есть раньше середины октября эти солдаты появиться в деревнях не могли, а польских офицеров расстреливали в сентябре. Но, во-первых, кто сказал, что только в сентябре? Во-вторых, кто сказал, что были эти каратели именно в Киеве а не, скажем в Киевской области или просто на Украине: «Где-где, говоришь, стреляли? Украйнен? Это где Киев, да?» «О, я, я, Киев…» А в-третьих — кто сказал, что в Козьих Горах стреляли только поляков? «Русские могилы», которых никто не считал и не раскапывал, тоже ведь кем-то наполнялись…

Да, но Украина — это сфера действия группы армий «Юг». Как команда оттуда попала под Смоленск? Тоже, в общем-то, ничего невозможного. На Украине функции айнзатцкоманд достаточно успешно выполняли местные кадры — в первую очередь украинские националисты. В Белоруссии и на западе России с карателями «из своих» было намного хуже, настолько хуже, что в Белоруссию жечь деревни привозили украинцев, а в Ленинградскую область — эстонцев. Так что СД вполне могла и перегруппировать силы, направив под Смоленск расстрельную команду с Украины.

Как видим, можно и эти свидетельства вписать в общую картину без особых натяжек, не говоря уже о вопиющих противоречиях.

Железные гильзы. Ещё одну любопытную вещь рассказал в своей беседе 24 сентября 2010 года в прямом эфире КМ ТВ известный журналист Анатолий Вассерман — впрочем, и до того эта тема неоднократно появлялась на различных исторических и военных форумах.

«В опубликованном немцами сборнике документов по Катыни… есть фотография нескольких гильз, найденных в раскопе. Гильзы эти поражены коррозией, но даже по чёрно-белой фотографии видно, что коррозия очень характерного типа, так могут коррозировать только гильзы из биметалла, то есть стальная гильза, покрытая медным сплавом. Гильзы чисто стальные, покрытые, например, гидроизолирующим лаком, или чисто из медных сплавов, коррозируют совершенно иначе. Это настолько узнаваемо, что любой человек, который хоть раз держал в руках ржавую гильзу, скажет это однозначно. Так вот гильзы были калибров 7,65х17 мм и 9х17 мм. Первое число — это калибр ствола, второе — длина гильзы. Биметаллические гильзы этих калибров выпускали только немцы, больше никто. И выпускали их только начиная с конца лета 1940 года.

Ведущий. Советский Союз их не закупал?

А. В. Расстрел, по официальной датировке, был весной 1940-го. То есть, даже если бы Советский Союз купил партию этих гильз, он бы не успел их использовать. Понимаете, есть вещи, которые можно долго анализировать и интерпретировать разными способами, но бывают и вещи однозначные. Их по латыни называют „Experimentum crucis“ — дословно „крестовый опыт“… Результат такого опыта может однозначно отвергнуть какие-то предположения. В данном случае самой фотографии этих гильз вполне достаточно для того, чтобы однозначно исключить датировку расстрела весной 1940 года…»[162]

Тайны гнездовских курганов. Если читатель помнит, в заявлении Совинформбюро промелькнула странная на первый взгляд фраза о том, что

«…именно близ деревни Гнездовой находятся археологические раскопки исторического „Гнездовского могильника“».

Над ней ещё так весело потешались ребята Геббельса: мол, вот до каких нелепостей докатились большевики в своей попытке оправдаться.

Однако Гнездовский могильник существует, и координаты его до секунд совпадают с координатами Козьих Гор. Это открытый в 1867 году археологический комплекс IX–XVII веков, который до сих пор является крупнейшим в Восточной и Северной Европе. Ещё до войны ему был присвоен статус государственного заповедника. Комплекс состоит из трёх тысяч курганов и занимает площадь в несколько квадратных километров. Его территория, расположенная на высоком берегу Днепра, начинается с 12-го километра (если ехать из Смоленска) по левую сторону Витебского шоссе, с той же стороны, что и Козьи Горы, примерно в районе одноимённой станции. Курганы расположены в лесу и в поле.

В центре древнего Гнездово, поселения, возникшего раньше Смоленска, находилось городище, укреплённая часть города, недалеко был расположен посад, а за ним кладбище, которое, по признанию специалистов, является самым большим языческим кладбищем в мире.

У немцев имелись свои виды на древнее городище. В идеологии гитлеровской Германии большое значение придавалось «расоведению и преистории (археологии)». «Преисторией» занимались конкурирующие друг с другом археологические подразделения СС и ведущего идеолога национал-социализма, а во время войны министра оккупированных восточных территорий Розенберга. После начала Второй Мировой войны его сотрудники занимались изъятием ценностей, а также раскопками практически на всех оккупированных Третьим Рейхом территориях.

Осенью 1942 года для изучения гнездовского городища прибыл археолог Клаус Раддац, который до этого успел поработать в Виннице. В Гнездово Раддац, по свидетельству другого «розенберговского» археолога, Энгеля, «раскапывал курганы с привлечением военнопленных». Но почему-то после отъезда этого учёного «всем стали показывать выкопанных поляков», а не добытые им археологические находки. Неизвестно, что раскапывал Раддац и в Виннице — зато известно, что и там нашли рвы с «жертвами НКВД».

Археологи экспедиции АН СССР, по поручению ЧГК проводившие в 1944 году экспертные работы в этом районе, отметили уничтожение более двадцати курганов. На вершине самого высокого холма немцы установили зенитную батарею. А в центре главной группы курганов они организовали обжиг известняка. Был отрыта земляная выработка размером 5,7 х 9 м и глубиной более 3 м, рядом сооружены специальные печи. Помните, доктор Бутц говорил о наличии извести в катынских могилах? Ни под Харьковом, ни в Медном следов извести не нашли, а в Козьих Горах её применяли в больших количествах. С учётом того, что именно немцы устроили здесь печи, её наличие — ещё одно дополнительное свидетельство об «авторстве» катынских расстрелов.

Глава 18

Без вины покаяние

Джекоб едва сдержался, чтобы из свойственного всем журналистам ехидства не спросить: а должен ли русский народ покаяться за то, что он победил немцев во Второй мировой войне?

Алексей Щербаков. Интервенция

После того как отработала «Комиссия Мэддена», можно было сказать, что геббельсовская провокация удалась так, как маленький рейхсминистр, наверное, и сам не предполагал и даже мечтать не мог. Подкрепленное на таких высотах, как Капитолийский холм[163], нюрнбергское непризнание вины гитлеровской Германии плавно перетекло в признание вины СССР. Доказательств, правда, не прибавилось — но когда пропагандистская кампания утруждала себя такими пустяками?

Тема особенно не педалировалась, но тлела себе потихоньку, как огонь в торфянике: немножко тепла, немножко дыма, иногда займётся какое-нибудь деревце — а в общем-то ничего катастрофичного… на первый взгляд.

Единственная страна, в которой катынский огонь не угасал никогда — это, разумеется, Польша. Несмотря на социализм, идеологию, польско-советскую дружбу и прочая, прочая…

Отход от советской версии катынского расстрела начался в Польше в 1956 году, когда на волне десталинизации к власти пришёл Владислав Гомулка, бывший «узник совести», в 1951–1954 гг. сидевший в тюрьме по обвинению в правонационалистическом уклоне. С его приходом Катынь стала в Польше запретной темой. Пропаганда о ней молчала, из «Большой всеобщей энциклопедии» была изъята статья «Катынь», на кресте в «Катынской долине» Повонзковского кладбища в Варшаве не была указана дата смерти. Такая вот безмолвная демонстрация, когда люди вроде бы и молчат, но, как сказано в одной современной комедии, «громко думают».

Ничего удивительного в этом нет. Многовековые проблемы нельзя решить за несколько лет. И если уж даже Вторая мировая война не излечила поляков от любви к Западу и настороженности по отношению к «москалям»… Взять ту же Британию: именно британские провокационные обещания помощи вообще втравили Польшу в войну с Гитлером — и всё равно неистребимо было желание господ офицеров воевать на стороне британской армии, как послушная собачка, которая, как бы с ней ни обращались, всё равно бежит на хозяйский свист. Это о любви. Теперь — о ненависти.

Ян Карский до войны был дипломатом, пару лет пробыл в советских лагерях, затем стал курьером между эмигрантским правительством в Лондоне и польским подпольем, после войны обосновался в США. В 2000 году, незадолго до смерти, дал интервью журналу «Новая Польша», где, в частности, говорил:

«И ещё одно, о чём поляки не хотят помнить: не было ни одной англо-американской конференции, посвящённой западным границам Польши. Англичане и американцы, наоборот, протестовали: нельзя отдавать Польше эти огромные территории на Западе. Границу на Одере-Нейсе мы получили только по милости Сталина. Он не уступал и настаивал: полякам это полагается. Разумеется, у Сталина были свои планы — он хотел поссорить немцев с поляками на вечные времена…»

Это — не лечится!

Польское общество упорно возвращалось к старой доминанте: недоверию к «москалям», комплексу «восьми воеводств» и пр. И, естественно, как на советских кухнях обсуждался «тридцать седьмой год», так на польских — Катынь. Эти настроения росли и крепли, в 80-е годы вырвались на поверхность… ну и пусть их, в конце концов! Мы уже достаточно писали про польскую доминанту, она не менялась и не изменится никогда. Уж если за спасение от Гитлера — никакой благодарности…

Журналист Виктор Литовкин в материале «Польский капкан» пишет:

«17 сентября в Польше „торжественно отметили“, так буквально говорилось в сообщении информагентств, „67-ю годовщину вторжения советских войск в восточные районы Польши“. Прошли митинги, демонстрации, акции протеста… При этом мне бросилось в глаза, что 1 сентября, 67-ю годовщину начала Второй мировой войны, агрессии против Польши фашистской Германии и начала уничтожения её, как государства, в Варшаве почему-то проигнорировали. Не было ни митингов, ни демонстраций, да и памятников, как я помню, в столице нашего соседа тому событию посвящено гораздо меньше, чем, к примеру, „советской оккупации“ и „депортации польского народа в Сибирь“. Это было, пожалуй, одно из самых сильных моих впечатлений от посещения Варшавы» [164].

Ну-ну… Неужели панове наконец опомнились и осознали: столкновение с СССР после Рижского договора было неизбежно, а война с Гитлером — это результат идиотизма их собственного правительства? Надо же было оттолкнуть такого прекрасного союзника! Немножко уступчивости, и не Красная Армия перешла бы польскую границу, а Войско Польское маршировало бы по вожделённой Белоруссии в составе группы «Центр». Есть отчего притихнуть 1 сентября, право, есть…

Хотя случаются вещи и похлеще переноса акцентов:

«На днях мне позвонила из Варшавы знакомая журналистка.

— Не могли бы вы, Виктор, найти мне человека, участника вторжения в Польшу, — спросила она. — Хочу взять у него интервью.

— Какого „вторжения“? — не понял я. — Вы имеете в виду „участие в освобождении Польши от фашистов в 1944–1945 годах“?

Коллега на том конце провода замялась.

— У нас принято называть это событие „вторжением“» [165].

Комментировать надо?

…«Польское правительство в изгнании» после войны так и осталось в Англии. Резиденция «президента» располагалась в лондонском квартале Челси. Естественно, официально Британия это правительство не признавала, но и деятельности его не препятствовала. Так что неудивительно, что в следующий раз после комиссии Мэддена катынская тема всплыла именно там.

В 1971 году вдруг началась кампания в британских СМИ. Газеты одна за другой стали публиковать какие-то «воспоминания очевидцев», Би-би-си подготовил к показу фильм о «Катынском деле», готовилась к печати книга «Катынь — беспрецедентное преступление». Затем некий комитет начал собирать средства на установку памятника. Газеты утверждали, что уже и место определено — обелиск появится в Лондоне, в районе Кенсингтон — Челси. Советское правительство, как положено, протестовало, но тщетно — это ведь была общественная инициатива, и пока она не нарушает английских законов, прикрыть её нельзя.

Затем, в апреле 1980 года, базировавшийся в Париже русский диссидентский журнал «Континент» внезапно разразился редакционной статьей «Оглянись в раскаянье».

«В эти памятные и скорбные для Польши дни мы, советские правозащитники, хотим ещё раз заверить своих польских друзей, а в их лице и весь польский народ, что никто из нас никогда не забывал и не забудет о той ответственности, которую несёт наша страна за преступление, совершённое её официальными представителями в Катыни.

Мы уверены, что уже недалёк тот день, когда наш народ воздаст должное всем участникам этой трагедии, как палачам, так и жертвам: одним — в меру их злодеяния, другим — в меру их мученичества»[166].

Что там услышал «польский народ» — непонятно, однако французские газеты честно отозвались на сенсацию. Мировая общественность, роль которой в «прекрасном новом мире» замещают СМИ, к тому времени давно забыла начало этой истории, и постепенно складывалось обратное мнение: советское правительство приказало расстрелять поляков и попыталось свалить своё преступление на немцев. А уж в Польше это совершенно точно знали с самого начала, и никакие улики им были не аргумент. Ещё чего: поправлять высшее знание какими-то низменными железками да свидетельствами «москалей».

…В СССР шли свои процессы. В 1953 году к власти пришёл Хрущёв — очень странный генсек, одновременно запустивший множество экономических, политических, идеологических механизмов, что привели через 35 лет к крушению социализма и развалу СССР. А вот интересно: додумался ли он до того, чтобы разыграть в процессе «десталинизации» катынскую карту? А почему нет? Учитывая, каким грубым враньём являлась, например, знаменитая речь на XX съезде, он вполне мог применить в борьбе со своим великим предшественником и эту историю. Тем более что репрессии особого впечатления на мировую общественность не произвели — режут русские друг друга, ну и пёс с ними! А тут тема, имеющая международное звучание…

Есть одно… не то чтобы свидетельство, а тень, даже тень тени — но есть. Ставший в октябре 1956 года первым секретарём ЦК ПОРП Владислав Гомулка, как и другие лидеры стран Варшавского Договора, довольно часто бывал в СССР. И вот во время одного из таких визитов, предположительно в 1958–1959 году, и зашёл разговор о Катыни. История обнародования этого эпизода политической биографии «кукурузного генсека» сложна и запутанна. Авторы книги «Катынский синдром», которые её привели, ссылаются на бывшего сотрудника ЦК КПСС П. К. Костикова, тот, в свою очередь, узнал от другого сотрудника ЦК, Я. Ф. Дзержинского, о разговоре Хрущёва и Гомулки, свидетелем которого тот стал по долгу службы.

«Разговор произошёл во время официального визита Гомулки в Москву, накануне выступления на митинге дружбы на одном из предприятий. Хрущёв был основательно под хмельком, рассуждал в привычном ключе о Сталине и его преступлениях и неожиданно предложил сказать на митинге о Катыни как злодеянии Сталина, с тем чтобы Гомулка поддержал это выступление заявлением, что польский народ осуждает это деяние. Оба руководителя отдают почести убитым и (в духе принятых идеологем) завершают митинг констатацией, что общие несчастья, порождение политики Сталина, сплачивают народы, укрепляют дружбу и братство».

Польский лидер пришёл в ужас.

«Гомулка слушал его в огромном напряжении. Через минуту он отозвался сдавленным голосом:

— Вы не отдаёте себе отчёта, какое эхо это может вызвать в нашем народе, какие реакции и настроения, как это может повлиять на польско-советские отношения. Это для нас очень трагичное дело, серьёзное, оно не годится для того, чтобы о нём говорить на митингах. Это могло бы вызвать цепную реакцию. А документы у вас есть? А где лежат офицеры? Все в Катыни? Или ещё где-то? Вы готовы ответить на все вопросы семей? Нет? Этого дела, Никита Сергеевич, так решить не удастся. Если вопрос созрел для выяснения, надо это сделать, но серьёзно, и знать, как повести себя по отношению к последствиям, которые вызовет публичное обнародование дела. Нет, на митинге не будем это начинать.

Хрущёв ещё пробовал уговаривать Гомулку завершить Катынское дело на завтрашнем митинге, но Веслав не уступил»[167].

Итак, единственный источник, тень облака, мелькнувшая над полем… однако тень достаточно правдоподобная. Хрущёв обычно действовал именно так: прокукарекаю, а там хоть потоп. Ведь и речь, которую он произнёс на XX съезде, по воспоминаниям причастных к делу людей, была не той, которая готовилась. Выйти, сказать, сделать что-либо непоправимое, что никогда бы не прошло, если бы готовилось обычным порядком. Действовать так, как предлагал Гомулка — «серьёзно», — его не устраивало ни в коей мере. Во-первых, Политбюро торпедирует это великое начинание, а во-вторых — польский лидер потребовал обеспечивающие документы, а где их взять?

По сведениям того же Костикова, когда Гомулка позднее попытался вернуться к катынской теме, Хрущёв его оборвал:

«Вы хотели документов. Нет документов. Нужно было народу сказать попросту. Я предлагал… Не будем возвращаться к этому делу»[168].

…Как бы то ни было, в 50-е годы катынская мина в СССР не сработала — а ведь это разоблачение, пожалуй, могло уже тогда взорвать Варшавский Договор и нарушить хрупкое равновесие сил в мире. И кому потом, в ядерной пустыне новой Европы, была бы интересна правда…

Однако в 1964 году Хрущёва сняли, пришёл Брежнев, фронтовик и патриот, и «разоблачительные» настроения были похоронены почти на двадцать пять лет, до прихода к власти Горбачёва.

…По свидетельству В. А. Александрова, бывшего помощника секретаря ЦК КПСС Вадима Медведева, в СССР «катынское дело» всплыло осенью 1987 года. Тогда четыре человека направили в ЦК записку. Это были сам Медведев, который до того, как стал секретарём, возглавлял отдел по связям с социалистическими странами, Соколов (по-видимому, тогдашний министр обороны, кандидат в члены Политбюро Сергей Соколов), министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе и ещё один секретарь ЦК, приснопамятный Александр Яковлев. В 1992 году Александров вспоминал:

«В записке „четырёх“ практически ставился вопрос о внесении ясности в эту страницу истории, подводился вывод о необходимости признать вину сталинского режима и снять этот моральный груз с советско-польских отношений. Записка была внесена в расчёте обсудить её на Политбюро 17 декабря 1987 г., когда обсуждался вопрос о подготовке к визиту Горбачёва в Польшу летом 1988 г…»

Обратите внимание: здесь ведь говорится не о расследовании, а о «признании вины сталинского режима». Но откуда авторы взяли, что в расстреле виноват именно сталинский режим? Появились какие-то новые данные? Нет, потому что в последующие годы Яковлев сотоварищи лихорадочно искали хоть какие-то документы по Катыни — искали и найти не могли. Получается, что это — задание? Но кто его дал? Неужели поляки?

Впрочем, не одни поляки яростно разыгрывали катынскую карту, но и ещё одно государство, главный конкурент СССР за влияние на планете. Был там и свой поляк, зоологический русофоб Збигнев Бжезинский, однако не стоит преувеличивать его влияние — когда заседала комиссия Мэддена, он ещё учился в Гарварде, а когда молодой перспективный советский учёный-обществовед Яковлев[169] стажировался в Колумбийском университете, был в том же Гарварде рядовым преподавателем. Нет, это игры куда более давние. «Перестройка» явно планировалась ещё при Хрущёве, а когда планировался сам Хрущёв?

…В 1987 году катынская тема в повестку дня включена не была. Но команда «правдоискателей» не отступала, и Александров достаточно откровенно пишет, как она продавливала свою линию.

«Осечка с кардинальным решением проблемы, заложенном в записке „четырёх“, исключала повторение этого же варианта, но не снимала возможности частичных шагов. Следующий шаг нашего отдела состоял в том, что в марте или апреле 1988 г. в Смоленск был направлен зав. сектором Польши Светлов, который привёз серьёзные наблюдения и предложения по приведению в порядок захоронения польских офицеров. На базе этих наблюдений была направлена, кажется, за подписью Медведева записка в ЦК… Она обсуждалась на Политбюро 5 мая 1988 г., и по ней было принято решение относительно обустройства захоронения в Катыни. Но принципиальная сторона преступления тогда не рассматривалась.

Это решение шло в русле подготовки к встрече на высшем уровне в Варшаве, когда польская сторона могла поднять вопрос о Катыни. Однако остро этот вопрос поляками не ставился на встречах на высшем уровне ни в 1988, ни в 1989 гг., хотя в обоих случаях польской стороной выражалась неудовлетворённость крайне медленным освещением „белых пятен“ истории, среди которых была Катынь. Созданная на этот счёт в 1988 г. советско-польская комиссия учёных, в которой советскую сторону возглавлял Смирнов, практически топталась на месте».

Это была так называемая «советско-польская комиссия учёных по изучению истории двух стран», сформированная в 1987 году для внесения ясности в «белые пятна» истории советско-польских отношений. Тогда были выделены несколько тем для изучения: советско-польская война 1919–1921 гг.; роспуск компартии Польши в 30-х годах и чистка её руководства; освободительный поход в Западную Украину и Западную Белоруссию в 1939 г.; катынский расстрел; «пакт Молотова-Риббентропа»; депортация поляков с территории Западной Украины и Западной Белоруссии; действия советских войск во время Варшавского восстания.

Уже из одного перечисления тем виден уклон работы комиссии. Жестокие притеснения украинского и белорусского народов польским правительством, деятельность Армии Крайовой, судьба пленных красноармейцев, засылка банд на советскую территорию в 20-х годах, наконец, само Варшавское восстание — эти «белые пятна» комиссией не рассматривались. «Нагибали» явно Советский Союз — а тот послушно «нагибался», вплоть до известной позы. Почему, интересно? Ведь агенты влияния одного государства в верхних этажах власти другого — это конспирология, наука шизофреническая, к которой никак нельзя относиться всерьёз…

…Впрочем, толку от работы комиссии, по крайней мере по катынскому вопросу, не вышло никакого. И неудивительно — ведь доказательная-то база оставалась той же самой! Но «четвёрка» по-прежнему абсолютно уверена, что в расстреле виноват СССР, и всё так же гнёт свою линию.

«Важным этапом исследования трагедии Катыни стала работа Комиссии народных депутатов СССР по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении, которую возглавлял Яковлев… Во все архивные службы страны были направлены письма за подписью Яковлева с просьбой выявить и представить материалы, связанные с секретными протоколами и их последствиями. Одной из производных изысканий комиссии стало выявление документов по польским военнопленным.

Эта деятельность комиссии соприкасалась с работой Международного отдела по польскому направлению. Позиции формировались фактически параллельно. С одной стороны, весной 1989 г. было принято решение ЦК КПСС по расширению поиска архивных документов. С другой стороны, Главархиву было дано поручение на этот счёт от Совмина СССР, подготовленное в МИД, где активный поиск вело историко-дипломатическое управление во главе с исследователем германской политики Ковалёвым».

Итак, поиски шли, причём абсолютно безуспешно. А тем временем поляки начали нажимать. 22 марта 1989 года тогдашний министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе, зав. международным отделом ЦК Валентин Фалин и председатель КГБ Владимир Крючков пишут в ЦК КПСС:

«По мере приближения критических дат 1939 года всё большую остроту принимают в Польше дискуссии вокруг так называемых „белых пятен“ отношений с СССР (и Россией). В последние недели центр внимания приковывается к Катыни. В серии публикаций, авторами которых выступают как деятели, известные своими оппозиционными взглядами, так и учёные и публицисты, близкие к польскому руководству, открыто утверждается, что в гибели польских офицеров повинен Советский Союз, а сам расстрел имел место весной 1940 года.

В заявлении уполномоченного польского правительства по печати Е. Урбана эта точка зрения де-факто легализована как официальная позиция властей. Правда, вина за катынское преступление возложена на „сталинское НКВД“, а не на Советское государство…

…Анализ ситуации показывает, что чем дальше затягивается это дело, тем явственнее катынский вопрос превращается в камень преткновения уже не для прошлых, а для нынешних советско-польских отношений. В брошюре „Катынь“, выпущенной в 1988 году под эгидой костела, заявляется, что Катынь — одно из самых жестоких преступлений в истории человечества. В других публикациях проводится мысль, что пока трагедия Катыни не будет до конца освещена, не может быть нормальных отношений между Польшей и СССР.

Темой Катыни сейчас искусственно отодвигаются на второй план даже вопросы, связанные с возникновением Второй мировой войны и нападением Германии на Польшу. Подтекст кампании очевиден — поляку внушают, что Советский Союз ничем не лучше, а может быть, и хуже тогдашней Германии, что он несёт не меньшую ответственность за возникновение войны и даже за военный разгром тогдашнего Польского государства.

Катынское дело может — и чем дальше, тем опасность актуальнее — резко обострить интерес в ПНР к прояснению судьбы ещё тысяч интернированных польских офицеров, следы которых теряются в районе Харькова и Бологое. Пока на обращения польской стороны по этим дополнительным вопросам мы вразумительных ответов не давали.

Видимо, нам не избежать объяснения с руководством ПНР и польской общественностью по трагическим делам прошлого. Время в данном случае не выступает нашим союзником. Возможно, целесообразнее сказать, как реально было и кто конкретно виновен в случившемся, и на этом закрыть вопрос. Издержки такого образа действий в конечном счёте были бы меньшими в сравнении с ущербом от нынешнего бездействия».

Конечно, целесообразнее — кто бы спорил? Но… они уже знают, как реально было?! Между тем уж кому-кому, а председателю КГБ товарищу Крючкову никто бы не смог помешать проверить, как всё произошло. Вдруг дело «комиссии Бурденко» и в самом деле гениальная фальсификация?

Но архивы госбезопасности так и не были задействованы (точно так же молчат они и теперь). Вместо этого некая группа историков предприняла поиски в других архивах. В результате 23 февраля 1990 года заведующий международным отделом ЦК КПСС Валентин Фалин докладывает Горбачёву:

«Рядом советских историков (Зоря Ю. Н., Парсаданова В. С., Лебедева Н. С.), допущенных к фондам Особого архива и Центрального Государственного архива Главного архивного управления при Совете Министров СССР, а также Центрального Государственного архива Октябрьской революции, выявлены ранее неизвестные материалы Главного управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных и Управления конвойных войск НКВД за 1939–1940 годы, имеющие отношение к т. н. катынскому делу».

Это те самые документы, что были опубликованы в двух «катынских» сборниках — мы рассматривали их в тринадцатой главе и видели, что из них не следует ничего или следует всё что угодно — в зависимости от того, как их прокомментировать. А Фалин — профессионал по части комментариев, недаром его прежняя должность — директор Агентства печати «Новости». И какой же делается вывод?-

«Таким образом, документы из советских архивов позволяют даже в отсутствие приказов об их расстреле и захоронении проследить судьбу интернированных польских офицеров, содержавшихся в лагерях НКВД в Козельске, Старобельске и Осташкове. Выборочное пофамильное сопоставление списков на отправку из Козельского лагеря и списков опознания, составленных немцами весной 1943 года во время эксгумации, показало наличие прямых совпадений, что является доказательством взаимосвязи наступивших событий (а с этим, собственно, никто и не спорит. — Авт.).

На базе новых документальных фактов советскими историками подготовлены материалы для публикации… Появление таких публикаций создавало бы в известном смысле новую ситуацию. Наш аргумент — в госархивах СССР не обнаружено материалов, раскрывающих истинную подоплёку катынской трагедии, стал бы недостоверным. Выявленные учёными материалы, а ими, несомненно, вскрыта лишь часть тайников, в сочетании с данными, на которые опирается в своих оценках польская сторона, вряд ли позволит нам дальше придерживаться прежних версий и уклоняться от подведения черты. С учётом предстоящего 50-летия Катыни надо было бы так или иначе определяться в нашей позиции».

Самая важная фраза здесь — последняя. Какие там документы — эти люди уже всё решили! 50-летие катынского расстрела наступит для них в 1990 году! Они уже знают «истинную подоплёку катынской трагедии», дело лишь за материалами. Нет муки — испечём куличики из песочка, с виду такие же, а пробовать их всё равно никто не станет — кому оно надо?

«Видимо, с наименьшими издержками сопряжён следующий вариант:

Сообщить В. Ярузельскому что в результате тщательной проверки соответствующих архивохранилищ, нами не найдено прямых свидетельств (приказов, распоряжений и т. д.), позволяющих назвать точное время и конкретных виновников катынской трагедии. Вместе с тем в архивном наследии Главного управления НКВД по делам военнопленных и интернированных, а также Управления конвойных войск НКВД за 1940 год обнаружены индиции, которые подвергают сомнению достоверность „доклада Н. Бурденко“. На основании означенных индиций можно сделать вывод о том, что гибель польских офицеров в районе Катыни — дело рук НКВД и персонально Берия и Меркулова».

Так… Кто может, объясните нам, пожалуйста, каким образом документы о содержании и перевозках польских военнопленных подвергают сомнению работу комиссии Бурденко, и почему последняя фраза следует из того, что было изложено выше. А то у нас отчего-то ум за разум заходит, да там и остаётся. Нет ни прямых свидетельств, ни конкретных виновников, ни приказов или распоряжений, нет ничего… но тем не менее расстрелял НКВД и виноваты Берия и Меркулов!

Интересно, а как бы поступил на месте Горбачёва товарищ Сталин? Ясно, как: вызвал бы наркома внутренних дел и сказал: «Товарищ Берия, вот есть такое мнение, разберитесь, пожалуйста, что здесь правда, а где эти мерзавцы врут». Вот только не надо говорить, что советский президент не способен был пригласить к себе товарища Крючкова и дать ему аналогичное задание. Собственно, он обязан был это сделать, раз уж дело дошло до таких серьёзных шагов, как международное признание вины. Не сделать это он мог только в двух случаях: либо ему было совсем уж наплевать на престиж страны, которой он руководил, либо он совершенно точно знал, что никакого компромата в архивах КГБ не содержится. (О задании говорить не будем — ибо конспирология-с…)

А почему мы, кстати, решили, что он этого не сделал?

Как бы то ни было, 13 апреля 1990 года последовало следующее заявление ТАСС:

«На встречах между представителями советского и польского руководства, в широких кругах общественности длительное время поднимается вопрос о выяснении обстоятельств гибели польских офицеров, интернированных в сентябре 1939 года. Историками двух стран были проведены тщательные исследования катынской трагедии, включая и поиск документов.

В самое последнее время советскими архивистами и историками обнаружены некоторые документы о польских военнослужащих, которые содержались в Козельском, Старобельском, Осташковском лагерях НКВД СССР. Из них вытекает, что в апреле — мае 1940 года на примерно 15 тысяч польских офицеров, содержавшихся в этих трёх лагерях, 394 человека была переведены в Грязовецкий лагерь. Основная же часть „передана в распоряжение“ управлений НКВД соответственно по Смоленской, Ворошиловградской и Калининской областям и нигде больше в статистических отчётах НКВД не упоминается.

Выявленные архивные материалы в своей совокупности позволяют сделать вывод о непосредственной ответственности за злодеяния в Катынском лесу Берии, Меркулова и их подручных.

Советская сторона, выражая глубокое сожаление в связи с катынской трагедией, заявляет, что она представляет одно из тяжких преступлений сталинизма.

Копии найденных документов переданы польской стороне. Поиск архивных материалов продолжается».

Последняя фраза написана не просто так. Они нашлись, материалы, прямо и полностью подтверждающие вину СССР, но об этом — чуть позже. А пока посмотрим — как же отреагировали поляки? Способствовало ли долгожданное покаяние СССР установлению нормальных отношений с Польшей?

Уже через полтора месяца, 29 мая, те же Яковлев и Шеварднадзе снова пишут в ЦК:

«Польская сторона, освоившая за эти годы методику давления на нас по неудобным вопросам, выдвигает сейчас группу новых требований, нередко вздорных, и в совокупности неприемлемых. Министр иностранных дел К. Скубишевский в октябре 1989 г. поставил вопрос о возмещении Советским Союзом материального ущерба гражданам польского происхождения, пострадавшим от сталинских репрессий и проживающим в настоящее время на территории Польши (по польским оценкам — 200–250 тыс. человек). Речь идёт о выплате 5–7 млрд. руб. В конце апреля с. г. сейм и сенат Республики Польша приняли специальную резолюцию по Катыни, в которой выражается надежда, что правительство СССР рассмотрит проблему компенсации семьям погибших. Цель этих требований раскрыта в польской прессе — списать таким способом задолженность Польши Советскому Союзу (5,3 млрд. руб.).

Стремлением подогревать антирусские и антисоветские настроения продиктована систематически выдвигаемая претензия на выдачу польских культурных ценностей.

МИДРП в конце апреля 1990 г. официально поставил вопрос о возвращении в Польшу ценностей польской культуры, оказавшихся в Советском Союзе „в результате захвата части территории Польши бывшей Российской империей“, „занятии Советским Союзом территории польского государства после 17 сентября 1939 года“, и даже „вывезенных Советской Армией в 1945 году из западных и северных земель Польши“, отошедших от Германии…»

Нет, ну каково! Они не только потребовали возвращения «культурных ценностей» с территорий Западной Украины и Западной Белоруссии, но и тех, что были вывезены с немецких земель, подаренных Сталиным полякам…

«В силу всех этих акций у польской, а отчасти и советской общественности складывается мнение, выгодное нынешним польским властям, о некой односторонней вине Советского Союза. Между тем наш счёт Польше мог бы быть куда весомее. Речь идёт о культурных ценностях украинского, белорусского и русского народов, вывезенных в своё время в Польшу из западных областей Украины и Белоруссии, об огромных затратах на военные операции по освобождению Польши от немецких захватчиков (не говоря уже о моральном факторе — 600 тысяч советских воинов погибли на польской земле), об ущербе, нанесённом польской оккупацией жителям Советской России в войне 1920 года и в последующее время, о компенсации семьям советских воинов, погибших в 1944–1945 гг. в тылу наших войск от рук польского реакционного подполья.

По предварительным оценкам, ущерб, нанесённый Польшей только УССР и БССР, многократно превышает выдвигаемые польской стороной претензии к СССР. Детальная разработка украинских и белорусских потерь проводится, списки некоторых ценностей, находящихся сейчас в польских руках, имеются».

Спохватились, называется! Раньше-то чем думали, когда, ничего не проверив и не изучив, так спешили признавать вину в катынском расстреле…

Да, кстати, а где же эти расчёты? Вот бы посмотреть… И не передаст ли нам польская сторона в обмен на дела польских пленных списки военнопленных 1920 года? Зачем? Ну так… наследничков поискать… Если Катынь — боль и память польского народа, то Тухоль и Стшалково — боль и память народа советского… Так не разделить ли нам боль друг друга, а, панове?

Последним актом этой драмы, в жанре «чёрного фарса», стало уголовное дело № 159 Главной военной прокуратуры СССР, открытое 27 сентября 1990 года.

Уже в мае 1991 года Генеральный прокурор СССР Николай Трубин озвучил предварительные выводы:

«К настоящему времени проверены все архивные учреждения Главархива СССР, запрошены и получены ответы из соответствующих архивов КГБ СССР и МВД СССР, установлены и допрошены оставшиеся в живых бывшие работники Наркомата внутренних дел СССР, в том числе начальник Управления по делам военнопленных Сопруненко, начальник УНКВД по Калининской области Токарев, отдельные следователи, принимавшие участие в допросах как польских военнопленных, так и советских граждан. В различных регионах страны разысканы и дали показания очевидцы трагической судьбы польских военнослужащих.

Собранные материалы позволяют сделать предварительный вывод о том, что польские военнопленные могли быть расстреляны на основании решения Особого совещания при НКВД СССР в течение апреля-мая 1940 года в УНКВД Смоленской, Харьковской и Калининской областей и захоронены соответственно в Катынском лесу под Смоленском, в районе Медное в 32 км от г. Твери и в 6-м квартале лесопарковой зоны г. Харькова».

Прямо-таки умиляет генпрокурор, который перед тем как делать вывод, не соизволил то, до чего додумался бы любой первокурсник юрфака, а именно — не проверил полномочия того органа, на который он «вешал» смертные приговоры. Ну да ладно… С фактами-то у него как дело обстоит?

Из свидетелей, названных прокурором, общественности предъявили только двоих, причём показания одного из них существуют лишь в пересказе журналиста. Лев Елин в журнале «Новое время» описывает, как шёл допрос бывшего начальника УПВ Петра Сопруненко. Трёхчасовое действо он уложил в несколько абзацев.

«Это 83-летний старик, перенесший операцию на желудке и не покидающий свою квартиру на Садовом кольце… Сопруненко тяжело сидеть, он то и дело меняет позу, откидывается на подушку. Его знакомят с показаниями свидетеля, категорически заявившего о причастности Петра Карповича к массовому убийству поляков… Но проходит час, прежде чем Сопруненко начинает „вспоминать“. И видно, что ему, которого многие до сих пор считают палачом, страшно. До сих пор страшно. Худой, измождённый старик раскачивается, вскакивает, чёрной тенью нависая над столом, нервно трёт голову. Он до конца допроса будет изворачиваться, клясться, что это не его подпись стоит под документами, равносильными приговорам…»

Интересно, а чего боялся бывший начальник УПВ? Ведь эти документы — они давно опубликованы — не равносильны приговорам. Часть из них мы рассмотрели, остальные такого же свойства, сборники документов вполне доступны. Чего же он боялся? Почему клялся, что это не его подпись под совершенно невинными бумагами?

Ладно, читаем дальше.

«Однако Сопруненко, вконец измучив следователей, всё же начал говорить. И вспомнил, что заместитель Берии Кобулов в марте провёл в НКВД совещание, на котором присутствовало человек 8–12…»

Стало быть, главным по операции был Кобулов? Странное, весьма странное поручение для начальника Главного экономического управления НКВД…

«— Нам дали по очереди прочитать письмо… Это было постановление Политбюро за подписью Сталина (запомните эту фразу, крепко запомните! — Авт.). Я помню слово „расстрелять“. Прочитал — и мне стало дурно…

На видеоплёнке в этом месте Сопруненко вскакивает и показывает, как, схватившись за стул, он тогда еле удержался на ногах…

Почему Сталин вынес полякам смертный приговор? Сопруненко полагает, что „великий вождь“ не мог простить поражения Красной Армии под Варшавой в 1920 году. Сталин был тогда членом Военного совета…»

Сейчас версия другая — Сталин-де мстил за умученных в польском плену красноармейцев, но тогда в СССР об этой странице советско-польских отношений знали считанные единицы. Как бы то ни было, Сопруненко сказал чушь, поскольку Сталин и вправду был членом Военного совета, да — но другого фронта. И едва ли эта чушь могла принадлежать работнику НКВД того времени, который уж что-что, а основные вехи биографии вождя должен был знать. В начале 90-х активно раскручивалось «дело Тухачевского», под него и подогнали объяснение…

«После встречи у Кобулова, утверждает Сопруненко, он уехал в Выборг — обсуждать обмен военнопленными с финнами. И только вернувшись из Выборга, узнал от своего заместителя Хохлова, что лагеря „разгружены“…

„Не мой почерк“, — говорит Сопруненко, когда ему предъявляют его резолюцию на донесении начальника лагеря „Люди отправлены“. Дескать за него подписывал заместитель Хохлов. Следователь достаёт рапорт Хохлова тех же дней с резолюцией Сопруненко.

— Это что, он сам себе писал?»

А вот дальше — обратите внимание! — идёт откровенная подгонка под ответ.

«Впрочем, в распоряжении следствия есть и документы, составленные Сопруненко задолго до командировки. В ноябре 1939 года он дал указание передать 6005 дел поляков на Особое совещание („Это было личное распоряжение Берии!“) А предложение Сопруненко наркому Берии о „разгрузке лагерей“, датированное 20 февраля 1940 года и предполагавшее передать на ОСО 400–500 дел, вернулось через 3 дня с распоряжением Берии (которое сам Сопруненко и изложил начальникам областных управлений НКВД) перевести во внутренние тюрьмы для рассмотрения на ОСО практически всех офицеров из Козельского и Старобельского лагерей! Это можно считать началом конвейера смерти».

Журналист наверняка не знал, да и следователь, скорее всего, тоже… а вот Сопруненко, если бы это был настоящий, не срежиссированный допрос, в этом месте непременно выложил бы мощнейший аргумент в свою защиту — что ОСО в то время не имело права приговаривать к смертной казни. Но он смолчал, лишь сокрушённо вздохнув в конце допроса:

«Кроме сожаления, ничего… Не я принял решение, не я выполнял…»[170]

Так чего же боялся старый чекист? А ведь он явно чего-то боялся, если признавал столь откровенную чушь, как расстрельные полномочия Особого совещания…

Забегая вперёд, скажем, что «второй старик» — бывший начальник Калининского УНКВД Дмитрий Токарев — показался более изобретателен и нашёл возможность выставить в своих показаниях «маячки», обозначавшие фальшивки. Да и то сказать, Сопруненко — бывший краском-пограничник, а потом сотрудник УПВ, а Токарев — зверь тёртый, уже к 1940 году имевший опыт не только оперативной, но и закордонной работы, а потом много лет возглавлявший областные управления НКВД сперва Калинина, а потом Владимира. С таким «зубром» нынешним правоохранителям не тягаться…

…Вернёмся к рассказу Генерального прокурора.

«Однако пока не удалось отыскать следственные дела на расстрелянных военнопленных и протоколы Особого совещания при НКВД СССР, хотя на их наличие в то время (апрель — май 1940 г.) указывают многочисленные косвенные доказательства».

Забегая вперёд, скажем, что эти дела не найдены и по сей день.

«Кроме того, из показаний свидетелей — бывших ответственных работников НКВД СССР усматривается, что имелось постановление ЦК партии за подписью Сталина о ликвидации через УНКВД польских военнопленных, содержавшихся в Козельском, Осташковском и Старобельском лагерях.

В связи с этим прошу Вашего поручения общему отделу ЦК КПСС проверить наличие архивных материалов (возможно, совместных решений ЦК ВКП(б) и СНК СССР по указанному вопросу и копии их передать в Прокуратуру СССР».

Тогда их не нашли — помешал ГКЧП и последующие события. Отыскались они лишь полтора года спустя, уже в другой стране — август 1991 года их обнаружение не отменил, а всего лишь отсрочил…

Расследование ГВП делится на две части — до 2 августа 1993 года и после него. Именно этим днём отмечено «заключение комиссии экспертов ГВП по уголовному делу № 159», полностью признавшее вину СССР в расстреле польских военнопленных.

По форме это, впрочем, не юридический документ, а псевдонаучная статья для журнала вроде «Огонька» (кто не верит, может найти этот документ в интернете и прочесть самостоятельно).

Об уровне исторических знаний «экспертов» говорит следующая фраза:

«Институт особых совещаний, созданный… постановлением Президиума ЦИК СССР в 1934 г., был внесудебным, с правом рассматривать дела о так называемых контрреволюционных преступлениях и назначать за них высшую меру наказания — расстрел».

Анализировать этот текст неинтересно, бессмысленно, да и не нужно. Любопытны здесь лишь два момента. Первый — это общее число жертв, а именно 22 тысячи. Точнее — 14 522 расстрелянных из лагерей и 7305 — из тюрем, а всего 21 827 человек. Почему этот факт стоит отметить, станет ясно из следующей главы.

Второй момент — квалификация совершённого преступления.

«Итак, И. В. Сталин (дальше идёт длинное поименное перечисление должностных лиц. — Авт.)… исполнявшие преступные распоряжения коменданты, шофёры и надзиратели тюрем, другие лица, принимавшие непосредственное участие в расстрелах… совершили геноцид, военные преступления и преступления против человечества (человечности), на которые не распространяется срок давности.

В связи с тем, что в настоящее время из числа выявленных преступников в живых остались П. К Сопруненко и Д. С. Токарев, надлежит решить вопрос об их ответственности, в частности об их аресте, привлечении к судебной ответственности, а в случае признания их виновными — наказания в России, не дожидаясь вынесения этого дела в Международный суд в Гааге, как предлагает польская общественность».

Вот вам и причина сговорчивости старых чекистов. Прокурорам было чем их припугнуть — скамьёй подсудимых, судом и расстрелом. Может, кто-нибудь и сомневается, что тогдашние правоохранительные органы рискнули бы это сделать — Сопруненко и Токарев явно не сомневались. Им самим, может статься, и нечего было терять, но антисталинский психоз, царивший в обществе, обеспечивал позор для семьи, а то и «оргвыводы» — увольнение с работы детей и внуков, потерю квартиры, в которой живут… Многое могла придумать власть для человека, который отказывался выполнять её требования. И ради чего? Доказательства-то ведь всё равно найдутся…

30 марта 2006 года Владислав Швед встречался с генерал-майором юстиции Валерием Кондратовым и руководителем следственной бригады по делу № 159 полковником юстиции Сергеем Шаламаевым. Своё впечатление от рассказанного ими он сформулировал так:

«Следственная бригада ГВП с самого начала была нацелена на правовое оформление политического решения президента СССР Горбачёва о признании виновными бывших руководителей СССР и НКВД. В период президента Ельцина подобная трактовка катынского преступления ставила своей целью подтвердить „бесчеловечность“ советского режима. Следствию также было предписано ограничиться исследованием событий лишь марта — мая 1940 г.

В этой связи версия о причастности нацистов к расстрелу польских офицеров осенью 1941 г. в Катынском лесу следователями ГВП не рассматривалась. Свидетельства, противоречащие „заданной сверху“ версии, игнорировались. Соответственно, следователи ГВП вынуждены были некритически отнестись даже к внутренне противоречивым показаниям тех свидетелей, которые формально подтверждали официальную версию».

Об обстановке, в которой проводилось расследование, вспоминает генерал-майор в отставке В. М. Крук, бывший в 1992–1999 годах помощником Главного военного прокурора.

«Я хорошо помню пропольский ажиотаж, в обстановке которого начиналось расследование. С первых дней делались глубокомысленные намёки о „верных сведениях“ из спецслужб и Администрации президента о расстреле польских офицеров именно сотрудниками НКВД, что уже однозначно указывало на заказной характер инициирования этого расследования.

Из общения с руководителями структур ГВП, имевших отношение к расследованию, было понятно, что поставлена чёткая задача — обосновать и найти способ доказать причастность лично Сталина и НКВД к расстрелу польских офицеров, а версию о расстреле поляков немцами вообще не рассматривать. Эту команду чётко понимали на всех уровнях и принимали к действию…

…У меня сложилось впечатление, и оно впоследствии подтвердилось, что и настоящего прокурорского надзора за расследованием этого дела практически не осуществляюсь. Я имею в виду надзор со стороны наших органов прокуратуры. Зато плотный контроль за следованием заранее выбранной версии осуществлялся польской стороной.

О какой независимости и беспристрастности расследования можно говорить, когда всё, начиная от писчей бумаги до множительной техники, следственной бригаде поставлялось польской стороной. Не секрет, что ездили в командировки, на отдых под их патронатом. Постоянно ходили в Дом дружбы, в польское посольство, на регулярные фуршеты, руководители группы находились с рядом польских официальных лиц более чем в хороших отношениях. Это объясняет, почему польской стороне, помимо официально переданных документов, масса материалов передавалась неофициально, почему так называемую научно-историческую экспертизу фактически делали польские специалисты, основываясь на своём видении проблемы. Впервые эта экспертиза увидела свет именно в Польше, а не в стране, в которой проводилось расследование…»[171].

Если это не коррупция — то что тогда такое коррупция? Впрочем, возможно, всё это проделывалось из большой и чистой любви к польскому народу, в знак признания заслуг перед которым после окончания работы членов следственной группы наградили польскими орденами. Однако гражданство прокуроры почему-то не сменили. Интересно, почему?

P.S. А расследование ГВП, между прочим, продолжалось ещё 11 лет и кончилось весьма оригинально. 21 сентября 2004 года Главная военная прокуратура, теперь уже Российской Федерации, объявила о прекращении дела. В марте 2005 года главный военный прокурор России Александр Савенков сообщил журналистам, что дело в отношении должностных лиц, признанных виновными, прекращено в связи с их смертью, что нетрудно было предсказать ещё в 1991 году. Но дело не в этом.

Общество «Мемориал» тут же послало запрос в ГВП и получило совершенно потрясающий ответ, фрагменты которого мы приводим. Во-первых, уголовное дело по событиям более чем полувековой давности практически всё засекречено:

«Уголовное дело состоит из 183 томов. В соответствии с Законом РФ „О государственной тайне“ признано, что в 36 томах „Катынского“ уголовного дела подшиты документы, в том числе постановление о прекращении уголовного дела от 21 сентября 2004 г., содержащие сведения, составляющие государственную тайну, и имеют гриф „секретно“ и „совершенно секретно“. Кроме того, 80 томов указанного уголовного дела по заключению Комиссии включают документы, содержащие конфиденциальную и служебную информацию ограниченного распространения, и на них поставлена пометка „Для служебного пользования“, 67 томов уголовного дела документов с указанными грифами не имеют».

То есть засекречено не только большинство томов дела, но даже постановление о его прекращении! Трудно даже представить, что же накопали там прокуроры?!

Что бы они ни накопали, какой-то состав преступления во всём этом был, ибо

«…действия ряда конкретных высокопоставленных должностных лиц СССР квалифицированы по п. „б“ ст. 193–17 УК РСФСР (1926 г.), как превышение власти, имевшее тяжёлые последствия при наличии особо отягчающих обстоятельств. 21.09.2004 г. уголовное дело в их отношении прекращено на основании п. 4 ч. 1 ст. 24 УПК РФ за смертью виновных».

Но вот каких именно должностных лиц и в чём они провинились — не сказано. Вы думаете, это Сталин, Берия, Меркулов, Кобулов? А на каком, собственно, основании вы так думаете?

И вот, наконец, самое интересное:

«Расследованием установлено, что в отношении польских граждан, содержавшихся в лагерях НКВД СССР органами НКВД СССР в установленном УПК РСФСР (1923 г.) порядке расследовались уголовные дела по обвинению в совершении государственных преступлений.

В начале марта 1940 г. по результатам расследования уголовные дела переданы на рассмотрение внесудебному органу — „тройке“, которая рассмотрела уголовные дела в отношении 14 542 польских граждан (на территории РСФСР — 10 710 человек, на территории УССР — 3832 человека), признала их виновными в совершении государственных преступлений и приняла решение об их расстреле.

Следствием достоверно установлена гибель в результате исполнения решений „тройки“ 1803 польских военнопленных, установлена личность 22 из них».

Вы поняли, что это значит? В Катыни было эксгумировано более четырёх тысяч человек, из них идентифицированы почти три тысячи. А здесь — 1803 расстрелянных и 22 идентифицированных. Стало быть, несмотря на то что «тройка», рассмотрев уголовные дела на 14 542 человека, приговорила их всех к расстрелу, прокуратура признаёт казнь только 1803 из них.

А поскольку в основе российского судопроизводства по-прежнему лежит принцип презумпции невиновности, то, не включив сюда Катынь, Главная военная прокуратура фактически признаёт, что советское правительство в катынском расстреле — НЕВИНОВНО!

Впрочем, кому это теперь интересно?

Глава 19

Пластмассовый скелет

— У нас остаётся единственная улика — пистолет.

— Так пистолет, Володя, перевесит сто тысяч других улик!

Из фильма «Место встречи изменить нельзя»

Только теперь разглядели они, что деревеньки-то никакой и нет. И мельница, и церковь, и домики сделаны были из тонких выкрашенных досок, без стен и без крыш. Как будто бы кто-то огромными ножницами вырезал раскрашенные картинки и приклеил их на подставки среди зелёного поля.

— Вот так деревня! Вот так мельница! — закричал маленький Васька. — А мы-то думали, думали…

Аркадий Гайдар. Четвёртый блиндаж

Англичане говорят, что у каждой семьи есть свой скелет в шкафу. А у государств в тайных кладовых и вовсе целые братские кладбища. Иногда, в нужную минуту, эти фамильные реликвии достают и торжественно выставляют напоказ на устрашение прохожим. Как нетрудно догадаться, перетряхивать предпочитают шкафы соседей, не собственные. И по этой причине иной раз получается незадача: уже и отмычки подобраны, и слуги подкуплены — и вдруг в последний момент выясняется, что шкаф-то пустой. А торжественный вынос праха уже анонсирован на всю округу…

И что в таком случае делать?

…С расследованием ГВП мы забежали немножко вперёд, а теперь вернёмся в 1990 год. Итак, состоялось торжественное и официальное признание вины СССР в катынском расстреле, наши покаялись и посыпали головы пеплом. Но вот незадача: доказательств-то от этого не прибавилось! При ближайшем рассмотрении найденные сенсационные документы УПВ (а мы их уже читали) не являются не только требуемым прахом злодейски отравленного соседа, но и вообще скелетом, даже посторонним. Так, воскресный костюм прадедушки… Издалека и в спешке на пять минут сойдёт, но потом ведь публика всё равно разберётся. А за базар-то отвечать надо…

И вдруг искомые доказательства нашлись, прямые и убойные, и не в отдалённых углах захолустных архивов, а прямо под носом, в ЦК КПСС.

Приключения «катынского пакета»

Как рассказывал в предисловии к сборнику катынских документов Александр Яковлев (тот самый), было это так…

«Документы, касающиеся расстрела 22 тысяч поляков в СССР, имеют уникальную судьбу. Они были глубочайшим образом спрятаны в архиве Политбюро ЦК КПСС, причём правом вскрытия „катынского пакета“ обладало только первое лицо в государстве. Эти документы имели особую опасность ещё и потому, что советские власти на Нюрнбергском процессе стремились возложить ответственность за это преступление на гитлеровцев (обратили внимание, каков разворот? — Авт.)…

Случилось так, что Михаил Горбачёв и Борис Ельцин в декабре 1991 года пригласили меня присутствовать на их встрече, когда Михаил Сергеевич как бы передавал власть Борису Николаевичу… И вот среди других особо важных бумаг М. Горбачёв передал Б. Ельцину конверт с документами, добавив, что необходимо посоветоваться, как с ними поступить дальше.

— Боюсь, могут возникнуть международные осложнения. Впрочем, тебе решать, — заметил Горбачёв.

Б. Ельцин почитал и согласился, что об этом надо серьёзно подумать.

Я был потрясён. Это были сверхсекретные документы по Катыни, свидетельства преступления режима».

…Впрочем, согласно официальной версии, всё произошло несколько иначе. В VI секторе общего отдела ЦК хранились некоторые особо секретные и конфиденциальные документы. Всего там было 16 тысяч запечатанных пакетов, которые имел право вскрывать и запечатывать только сам начальник общего отдела (а вовсе не первое лицо государства, как пишет господин Яковлев). После распада СССР эти документы надлежало передать в президентский архив.

15 июля 1992 года была образована комиссия в составе руководителя администрации президента РФ Юрия Петрова, советника президента, военного историка Дмитрия Волкогонова, руководителя государственной архивной службы России Рудольфа Пихоя и директора архива Александра Короткова.

На одиннадцатом по счёту заседании комиссии 24 сентября 1992 г. её члены вскрыли пакет, в котором обнаружилась заклеенная папка, содержащая четыре документа, неопровержимо доказывающих: решение о расстреле принято в Политбюро. Уже 14 октября копии этих документов были вручены президенту Польши. В России, правда, их опубликовали лишь в 2010 году, но в Польше сенсационные находки не секретили, и они очень быстро просочились обратно в Россию. Поэтому официальная публикация стала всего лишь брачным свидетельством после того, как влюблённая пара на глазах всей деревни прижила не только детей, но и внуков.

Надписи на пакете и папке обозначали жизненный путь её содержимого. На самой папке было написано:

«Документы в этой папке получены от тов. Черненко К. У. в заклеенном виде. Доложены тов. Андропову Ю. В. 15 апреля 1981 г. В таком виде получены от тов. Андропова после ознакомления с этими документами. В. Галкин. 15.IV.81 г.».

Черненко в то время был заведующим общим отделом ЦК, Андропов — председателем КГБ (оба впоследствии станут Генеральными секретарями ЦК КПСС). До того, как утверждают опубликовавшие эти документы учёные, в 70-е годы пакет лежал в сейфе Черненко, а затем поступил на хранение в VI сектор общего отдела с указанием:

«Справок не давать, без разрешения заведующего общим отделом ЦК пакет не вскрывать».

После Андропова он выдавался два раза заведующему общим отделом ЦК КПСС В. Болдину — в 1987 и 1989 гг. На пакете значится:

«Получил от тов. Болдина В. И. документы в заклеенной папке вместе с конвертом вскрытого пакета за № 1, которая в тот же день сдана в VI сектор в новом опечатанном пакете за № 1. В. Галкин. 18.IV.89 г.».

Кому передавал эти бумаги товарищ Болдин или зачем они ему понадобились — неизвестно. Но вот что интересно: там нет ни слова о том, что после 1989 года папка покидала общий отдел ЦК. А стало быть, либо господин-товарищ Яковлев просто морочит легковерному читателю голову, утверждая, что Горбачёв передал эти сенсационные находки Ельцину осенью 1991 года, либо обнаружение комиссией девственно запечатанного пакета в сентябре 1992-го — просто-напросто спектакль, и почти целый год документы гуляли неизвестно где и делали с ними неизвестно что.

Это то, что касается пакета, обнаруженного комиссией. Но на самом деле всё было куда интереснее. Начнём с того, что Горбачёв не мог узнать о существовании «катынского пакета» только в 1991 году.

Владислав Швед нашёл время разобраться с секретным делопроизводством ЦК КПСС. Вот что он пишет:

«В СССР существовало четыре основных грифа секретности — „для служебного пользования“, „секретно“, „совершенно секретно“ и „совершенно секретно особой важности“. Но в практике работы ЦК КПСС применялись ещё две специальные категории для особо важных документов — „особая папка“ и „закрытый пакет“. Как правило, „закрытые пакеты“ входили в категорию документов с грифом „особая папка“.

Бумаги, хранившиеся в „закрытых пакетах“, относились к узкому кругу исторических событий и государственных проблем, дополнительно засекреченных в силу разных обстоятельств (например, секретный протокол к пакту Риббентропа — Молотова, информация о предках Ленина, о самоубийстве Н. Аллилуевой и др.)[172]…

Архивных томов с документами „особой папки“… к началу 1990-х годов накопилось уже более полутора тысяч. „Закрытых пакетов“, по свидетельству бывших работников Общего отдела, было значительно меньше — максимум несколько десятков».

Но если так — то почему «катынский пакет» значился под № 1? Ведь тот же пакт Молотова — Риббентропа или самоубийство Аллилуевой произошли раньше, а значит, должны были храниться в пакетах с меньшими номерами? Если предположить, что нумерация ставилась по степени важности… всё равно не вытанцовывается, ведь пакт, например, был уж всяко более важным событием, чем история пленных поляков — по крайней мере, с точки зрения советского правительства. Странно, однако…

«Режим доступа к материалам „закрытых пакетов“ предписывал очень серьёзные ограничения. В частности, на пакетах имелась приписка типа: „Только для первого лица“, „Вскрыть только с письменного разрешения Генерального секретаря“ (в разные периоды формулировки могли меняться, но смысл был именно такой). Даже заведующим общим отделом ЦК КПСС, лично отвечавший за сохранность „закрытых пакетов“, не имел права без санкции Генсека знакомиться с хранящимися в них документами».

То есть коль скоро заведующий общим отделом ЦК Валерий Болдин брал «катынский пакет», он мог сделать это только с санкции Горбачёва. А следовательно, генсек прекрасно знал, что материалы по Катыни существуют и хранятся в ЦК. Более того:

«В ЦК КПСС существовал порядок — после избрания нового Генерального секретаря заведующий общим отделом лично приносил ему „закрытые пакеты“ для ознакомления. Генеральный секретарь собственноручно вскрывал каждый принесённый ему запечатанный „закрытый пакет“ и знакомился с документами. После ознакомления с документами Генеральный секретарь вновь лично запечатывал каждый „закрытый пакет“, ставил дату и подпись и возвращал пакет в запечатанном виде заведующему общим отделом»[173].

Правда, на пакете нет подписи Горбачёва. Но это не значит, что старый партаппаратчик позволил бы себе нарушить положенные правила. Вне всякого сомнения, он ещё при избрании ознакомился с документами «катынского пакета». Зачем же он симулировал «поиски архивных материалов», почему было сразу, вместе с заявлением ТАСС, не передать полякам документы из пакета? Всё равно ведь вину-то признали…

Скорее всего, Горбачёв и его команда просто боялись — в случае непредвиденного поворота событий за такое можно было получить обвинение в измене Родине со всеми вытекающими — а вытекала из этой статьи ВМН. Поэтому роковой шаг он спихнул на своего преемника — ну а Ельцину после запрета КПСС и КП РСФСР бояться было уже некого и нечего. Но даже он выжидал, и лишь в самый разгар слушания «дела КПСС» в Конституционном суде очень своевременно был обнаружен «катынский пакет», который тут же, с неприличной поспешностью, передали полякам. Причины этой поспешности? Любовь к правде или, может быть, желание сделать события необратимыми?

Вот только вопрос: откуда он вообще взялся, этот пакет?

Владислав Швед и Сергей Стрыгин пишут:

«По свидетельству бывших работников общего отдела ЦК КПСС, в 1985–87 гг. „закрытый пакет“ с документами по Катыни в VI секторе был только один. Этот пакет представлял собой увесистый запечатанный почтовый конверт для документов формата А4. Его толщина составляла не менее 2,5–3 см. Одновременно в архиве общего отдела ЦК КПСС хранились две большие архивные картонные коробки толщиной 30–35 см с различными документами по „Катынскому делу“. Но наиболее важные, совершенно секретные документы по Катыни находились в „закрытом пакете“.

В период до 1987 г. в „закрытом пакете № 1“ по Катыни находился оригинал Сообщения комиссии Бурденко. Это было установлено, когда „катынский“ пакет был вскрыт по распоряжению М. С. Горбачёва в связи с подготовкой к рассмотрению на Политбюро ЦК КПСС одного из „вопросов Смоленского обкома“ и с оригинального экземпляра Сообщения комиссии Бурденко необходимо было сделать рабочую ксерокопию.

Основную часть документов, хранившихся внутри „закрытого пакета“ по Катыни, в тот момент составляли длинные многостраничные списки, предположительно репрессированных польских офицеров. Возможно, это были акты о приведении в исполнение решений „специальной тройки“, возможно — перечни осуждённых Особым совещанием при НКВД или какие-то иные списки. Внутри пакета также находились и другие документы по „Катынскому делу“»[174].

Ну и каким образом пакет, содержавший, судя по толщине, не менее сотни листов, вдруг в десять раз усох? Куда подевались из него сообщения комиссии Бурденко, списки, другие документы? Где, наконец, упомянутые коробки с материалами? Впрочем…

«По утверждению Горбачёва, в апреле 1989 г. „закрытых пакетов“ по Катыни было уже два. Сообщение комиссии Бурденко после разделения оказалось в „закрытом пакете № 2“»[175]

Но зачем вообще держать в одном архиве два пакета на одну тему? Бумаги в конверт не влезают? Десяток лишних листочков тут явно погоды не сделает… При одном условии: если их содержание не противоречит всему остальному. А если противоречит?

А кстати, вопрос к архивным службам: как там насчёт «пакета № 2» и двух коробок?

Дело было в январе, пятого апреля…

Давайте теперь ознакомимся с этими убойными свидетельствами, столь услужливо появившимися в очень нужном месте и в очень нужное время, прямо как «попаданец» из будущего с распечаткой немецких оперативных планов в Генштабе 21 июня 1941 года. Как-то уж слишком своевременно и услужливо… с учётом того, сколь много фальшивок лежит в наших архивах. Но эти документы, подлинность которых столько раз признана различными государственными структурами — они ведь наверняка настоящие, правда?

Итак, документ первый и основной в этом деле. Для удобства дальнейшей работы будем сразу нумеровать абзацы.

Записка Берия о пленных поляках. № 794/Б. … марта 1940 г. (Точная дата не указана)[176]

«ЦК ВКП(б).

Товарищу Сталину.

(1.) В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических к[онтр]р[еволюционных] партий, участников вскрытых к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций, перебежчиков и др. Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.

(2.) Военнопленные офицеры и полицейские, находясь в лагерях, пытаются продолжать к[онтр]р[еволюционную] работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждёт освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти.

(3.) Органами НКВД в западных областях Украины и Белоруссии вскрыт ряд к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций. Во всех этих к[онтр]р[еволюционных] организациях активную руководящую роль играли бывшие офицеры бывшей польской армии, бывшие полицейские и жандармы.

(4.) Среди задержанных перебежчиков и нарушителей госграницы также выявлено значительное количество лиц, которые являются участниками к[онтр]р[еволюционных] шпионских и повстанческих организаций.

(5.) В лагерях для военнопленных содержится всего (не считая солдат и унтер-офицерского состава) 14 736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, осадников и разведчиков, по национальности свыше 97 % — поляки.

Из них:

генералов, полковников и подполковников — 295

майоров и капитанов — 2080

поручиков, подпоручиков и хорунжих — 6049

офицеров и младших командиров полиции, пограничной охраны и жандармерии — 1030

рядовых полицейских, жандармов, тюремщиков и разведчиков — 5138

чиновников, помещиков, ксендзов и осадников — 144

В тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии всего содержится 18 632 арестованных (из них 10 685 — поляки), в том числе:

бывших офицеров — 1207

бывших полицейских, разведчиков и жандармов — 5141

шпионов и диверсантов — 347

бывших помещиков, фабрикантов и чиновников — 465

членов различных к[онтр]р[еволюционных] и повстанческих организаций и разного к[онтр]р[еволюционного] элемента — 5345

перебежчиков — 6127

(6.) Исходя из того, что все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами советской власти, НКВД СССР считает необходимым:

(7.) I. *Предложить НКВД СССР:*

(8.) 1) дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14 700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,

2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11 000 человек членов различных к[онтр]р[еволюционных] шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и **перебежчиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.**

(9.) II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения в следующем порядке:

а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных, — по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР,

б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР.

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку; в составе т. т. ***Берия***, Меркулова ****и**** Баштакова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР).

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Л. Берия».

Пометки в тексте. На 1-м листе по тексту документа и на полях — личные подписи И. Сталина, К. Ворошилова, А. Микояна, сделанные синим карандашом, В. Молотова — простым карандашом. На полях рукой, очевидно, секретаря Сталина: «Калинин — за, Каганович — за».

*_* Подчёркнуто от руки. По тексту докладной записки, видимо, секретарём И. В. Сталина, было оформлено решение Политбюро ЦК ВКП(б): перед пунктом 1 поставлен знак абзаца, обозначающий начало решения, на полях дописано: «О[собая] п[апка]. Вопрос НКВД СССР».

**_** Сохранена форма документа. Непонятно, что это значит. Так прокомментировано в сборнике «Катынь».

***_*** Зачёркнуто от руки синим карандашом, очевидно, И. В. Сталиным.

****_**** вписано от руки над строкой синим карандашом, очевидно И. В. Сталиным — «Кобулов» [177].

Итак, начнём с формы. Во-первых, данной запиской Берия ввёл новый стиль кремлёвской переписки — посылать документы без указания даты. А зачем её ставить? И так хорошо…

Во-вторых, как выяснил Владислав Швед, письма Берии с номерами 793/б, 795/б и 796/б были зарегистрированы в секретариате НКВД… 29 февраля 1940 года. Зато справка начальника УПВ Сопруненко, в которой он сообщал наркому статистические сведения, приводящиеся в записке, датируется 2 марта. Ну и как это прикажете понимать?

«Возникшее противоречие пытаются объяснить следующим образом, — пишет Владислав Швед. — Якобы для записки № 794/Б в регистрационном журнале зарезервировали февральский исходящий номер. Саму записку исполнили 1 или 2 марта, поэтому на первой странице в графе для месяца машинистка впечатала „март“. Но записку в ЦК ВКП(б) не отправляли, так как якобы Берия решил дождаться более свежих данных…»[178]

Вы что-нибудь поняли? Зарегистрировали февралём… машинистка вписала март… дату поставить забыла… Ну, объяснить-то можно всё, что угодно. А вот понять, на фига Берии понадобились такие бюрократические карамболи, а также каким образом из НКВД в Политбюро вообще мог попасть документ с непроставленной датой, уже гораздо сложнее. Тем более что секретариат Берии был один из самых квалифицированных в Совмине.

«Помимо этого, возникают вопросы и по первому листу записки. Загадочно расположение резолюций на записке Берии. Вместо общепринятой направленности слева — направо и снизу — вверх, Сталин, а за ним Ворошилов, Молотов и Микоян расписались слева — направо, но сверху — вниз. Подобное в документах не встречается, так как документ, повёрнутый направо, затруднён для чтения… Необходимо также отметить, что письма за подписью Берии, исходящие из секретариата НКВД, в феврале и марте 1940 г. отмечались строчной литерой „б“ не заглавной литерой „Б“» [179].

Второй и третий экземпляры «записки» из соответствующих дел изъяты, но в «пакете» их нет. Зато в архивном деле с исходящими письмами НКВД на соответствующем месте подшита справка: «№ 794. Товарищу Сталину. О рассмотрении в особом порядке дел на военнопленных. Стр. 1–29. Находится в Особой папке тов. Мамулова». Интересно, где ещё 25 листов?

Теперь по абзацам.

(1.) Во-первых, вводный абзац, характерный для стиля партийной переписки более позднего времени, не приветствовался в сталинские времена и никогда не использовался в ведомстве Берии, где документы всегда начинались с основной информации. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно опустить глаза на несколько абзацев ниже или полистать сборники «Лубянка». Если бы документ на самом деле исходил из НКВД, он бы начинался так:

«В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится…»

и дальше — пятый абзац. Вводный, раскрывающийся и уточняющийся по тексту документа — эта интеллигентщина характерна для более позднего, склонного к болтовне хрущёвского и брежневского времени.

Теперь о лексике. «Заклятые» и «преисполненные ненависти» — такое могло ещё встречаться в бумагах времён Дзержинского, когда его полуграмотные орлы цитировали газетные передовицы, но с тех пор культура составления документации в органах несколько повысилась. Давать эмоциональные оценки в деловых документах — признак низкой штабной культуры и дурного тона. Ни тем, ни другим как НКВД, так и Берия лично не страдали.

Для примера вспомним ещё раз «параллельную записку» о поляках, интернированных в Литве, от 27 марта 1941 г.

«Среди интернированных военнослужащих быв. польского государства, прибывших в Козельский лагерь НКВД из Литовской и Латвийской ССР, содержится 1525 человек служащих карательных органов, из них (дальше идёт перечисление: сколько полицейских, жандармов, пограничников, работников тюрем и судов, крупных собственников. — Авт.)… Основную массу этой категории интернированных составляют поляки — 1508 человек (99 %).

Жители территории быв. Польши, отошедшей к СССР, составляют 1386 человек (91 %).

По полученным материалам из местных органов НКВД установлено, что многие полицейские, содержащиеся в Козельском лагере, при бегстве в Латвию и Литву уничтожили материалы полиции. Часть полицейских вступала в карательные отряды и жестоко расправлялась с населением, встречавшим части Красной Армии.

В процессе агентурной разработки интернированных в лагере установлено, что основная масса полицейских, жандармов и других служащих карательных органов относятся враждебно к мероприятиям Советского правительства.

Многие из них высказывают, что по освобождении из лагеря будут бороться за восстановление Польши и мстить тем, кто лояльно относится к Советской власти.

Отдельные полицейские высказывают намерения бежать из лагеря с наступлением весны.

Учитывая, что перечисленные категории интернированных являются активными и непримиримыми врагами Советской власти, считаю необходимым на всех их, по имеющимся учётным делам и агентурным материалам, оформить заключения для рассмотрения на Особом совещании.

Прошу Вашего распоряжения.

Подпись: Сопруненко».

Вот так писались подобные документы. В этой записке всё ясно: кто, кого, за что и куда. А не так: мол, «заклятые» (кто их заклинал-то?), «преисполненные ненависти» (авторы что — Вольфа Мессинга вызывали в души заглядывать?). В НКВД так не писали, это явно взято из какого-то пропагандистского материала, скорее всего из газетной статьи. В 1992 году, когда подлинные материалы НКВД были недоступны, такое прокатывало, но теперь-то разница видна…

(2.) Вот таки именно каждый? Без единого исключения? Кстати, обратите внимание, что в «параллельной» записке об офицерах нет речи вообще. Дело в том, что сотрудники карательных органов в любом государстве подбираются идеологически правильные, а у армии задачи другие, и офицеры бывают разными — так что с ними работали только индивидуально, да ещё агентурными данными дела приправляли.

(3.) Ну и что? Это что — повод стрелять всех офицеров? А если выяснится, что Сикорский любит яблоки — что, станем выкорчёвывать фруктовые сады? Или, может быть, в советской истории есть прецеденты подобных расправ?

А вы знаете, в 1992 году они как раз были! Журнал «Огонёк» и прочая «перестроечная» пресса доступно разъяснили всему миру, что после Гражданской войны красные расстреляли царские кадры в полном составе, а после «заговора генералов» выкорчёвали всех командующих частями, начиная с комбригов… Но с тех пор почти двадцать лет прошло, и давно уже известно, что «Огонёк»-то был не путеводным, а болотным и врал не хуже доктора Геббельса. В реальности в советские времена, богатые идеологией, но бедные кадрами, всякого, кто мог быть хоть как-то полезен, старались приставить к делу, и стрелять офицеров накануне войны…

(4.) «Значительное число» — это сколько? Берия что — впервые в Кремле, что рискует выдавать туманные картинки, нарываясь на неслабый сталинский гнев? «Вождь народов» приблизительности на дух не переносил.

(5.) 2 марта 1940 года начальник УПВ Сопруненко прислал Берии две справки: на офицеров в Козельском и Старобельском лагере и на полицейских и прочих обитателей Осташкова. Первых было 8376 чел. (по другой справке, от 3 марта — 8424), последних — 6192 (по данным от 3 марта — 6168). После достаточно простой операции сложения (2-й класс начальной школы, кажется) получаем 14 568 (14 592). Каким образом в «записке Берии» возникло число 14 736?

(6.) Вот таки все-все? Даже перебежчики-коммунисты советскому правительству ни для чего не нужны? А также «лица, твёрдо вставшие на путь исправления», внутрилагерная агентура, те, кто мог быть впоследствии использован для нужд разведки и контрразведки…

(7.) А это ещё что за стилистическая коряга? Кто и что должен предлагать НКВД, когда тот сам уже всё предложил?

(8.) Ну и как это прикажете понимать? Что это ещё за круглые цифры? Кто эти 36 офицеров и 7632 узника тюрем, которых Берия предлагает пощадить? На каком основании? Берия был слишком опытным руководителем, чтобы нарываться на уточняющие вопросы Сталина и портить настроение вождю и себе.

Далее: в каком «особом порядке» предполагается рассматривать дела? На Особом совещании, «особым трибуналом», военно-полевым судом, «тройкой», «двойкой»? Из кого они должны состоять? Что значит «с применением высшей меры наказания» — всех расстрелять, или всего лишь допустимо применение ВМН? Товарищ Сталин, ты мудрый, в сердцах читаешь, ты сам поймёшь, о чём я думаю… А вот дальше я тебя дураком считаю, потому что пишу не только «с применением высшей меры наказания», но и поясняю: «расстрела». У нас ведь видов казни-то ого-го сколько! Сжигание на медленном огне, посадка на кол, четвертование, разрывание двумя разъезжающимися броневиками, и самая страшная казнь — скармливание голодным лефортовским клопам!

А ещё у тебя, товарищ Сталин, память короткая, девичья, ты ведь не помнишь, что означает формула «по первой категории», которая в документах НКВД с лета 1937 года означала ВМН, так мы уж тебе разжуём, так и быть, а то вдруг потомки не поймут…

(9.) Ну, это просто содрали с положения об Особом совещании.

Как видим, документик сверхсомнительный уже по одному своему стилю. Но ведь это ещё не всё!

Исследователь катынской темы Сергей Стрыгин за свой счёт заказал его экспертизу. Представлены были цифровые фотоснимки «письма Берии», работу выполнила экспертно-криминалистическая лаборатория Молокова. Всё заключение приводить не будем, оно длинное и очень специальное. А вкратце вывод таков:

«…фрагменты машинописного текста, изображения которых расположены на цифровых фотоснимках первой, второй и третьей страниц… представленных на исследование, отпечатаны на одной, а фрагмент машинописного текста, изображение которого расположено на цифровом фотоснимке четвёртой страницы данного письма отпечатан на другой индивидуально-конкретной пишущей машине» [180].

Ну и как такое могло получиться?

Единственная предложенная версия тех историков, которые вообще соизволили заметить эту экспертизу — что на первых трёх листах были какие-то бериевские правки, а на четвёртом нет, и машинистка перепечатала набело только первые три страницы, а четвёртую оставила как есть. Правда, тут сразу возникает несколько очень неприятных вопросов.

Сколько в НКВД было машинисток, печатавших документы для наркома? Если их было две, то работали они на двух машинках или на одной посменно? Могло ли получиться так, что начинала работу с документом первая машинистка на одной машинке, а заканчивала вторая на другой?

Естественно, в НКВД имелось машбюро — но тут возникала проблема допуска. Документ такого уровня секретности нельзя было дать в работу первой попавшейся девушке — первая попавшаяся наверняка допуском бы не вышла, ибо существовали разные его уровни. В более поздние советские времена, которые авторы застали лично, начальник даже уровня директора небольшого завода имел персональную машинистку, которая сидела в приёмной рядом с секретаршей. Если она болела или уходила в отпуск, ей присылали замену, но не таскали документы начальства в машбюро, поскольку нельзя было допустить даже теоретической возможности, что сверхсекретный документ попадётся на глаза тому, кто не имеет права его видеть.

Если бы разные машинки являлись единственным несоответствием в данном документе, его ещё можно было бы как-то объяснить — ну, может, машинка как раз в эту минуту сломалась… Но на цифровой фотокопии, размещённой в интернете[181], совершенно чётко видно, что первые три страницы ещё и значительно темнее последней, то есть явно не могли быть отпечатаны в одно и то же время и храниться в одной и той же папке.

Так что самое логичное предположение — это что некие люди, отыскав в архиве ЦК какую-то записку Берии о поляках, изъяли первые три страницы и заменили их другими, на которых, в меру сил и умения, изобразили нужный текст. Почему не заменили заодно и четвёртую? Ну, во-первых, потому что там находится очень полезная в случае экспертизы подлинная подпись Берии — кто ж мог предположить, что проверять станут не подпись, а машинописные шрифты? А во-вторых, на ней просто нечего заменять. Там следующий текст, не оставляющий сомнений в своей подлинности:

«б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР.

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку, в составе т. т. Берия (заменён Кобуловым. — Авт.), Меркулова и Баштакова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР).

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Л. Берия».

Всё сомнительное помещается на первых трёх страницах. Едва ли в 1992 году кто-то мог предполагать, что через пятнадцать лет технологии достигнут такого уровня, что любой желающий сможет скачать текст из интернета и отдать его на экспертизу. Впрочем, возможно, им вообще было по барабану, что через пятнадцать лет станет с этой страной…

Кстати, и Главная военная прокуратура РФ в своей работе явно не пользовалась «запиской Берии». Об этом говорят приведённые ею цифры: 14 542 человека, тогда как в записке расстрелять предполагалось 14 700 заключённых лагерей и 11 000 — тюрем. Известно, что ГВП СССР проводила почерковедческую и криминалистическую экспертизы данного документа. Следователь Анатолий Яблоков утверждает, что она подтвердила подлинность бумаг. Однако экспертиза была весьма своеобразной. 8 мая 2010 года во время эфира на радиостанции «Эхо Москвы» господин Яблоков рассказал, что она собой представляла:

«По итогам работы экспертов, мы получили постановление, точнее заключение криминалистической экспертизы, в котором был сделан вывод о подлинности самой фактуры документа — бумаги, шрифтов… сейчас я не могу сказать всех деталей, не помню…»[182]

Не надо деталей, ясно и так. Экспертиза подтвердила подлинность того, с чем никто и не спорил: это бланки того времени, машинка того времени. Вот только кто сказал, что само письмо было напечатано в то время? Имея старые бланки, старую машинку и немного мастерства, можно и сегодня изготовить постановление Политбюро о чём угодно — например, о переселении евреев на Луну — и радостно размахивать им, доказывая, какой страшный был товарищ Сталин… А вот генерал-майор Крук говорит несколько иное:

«Я задавал вопросы ответственным за расследование лицам… проводилась ли экспертиза подлинности документа. Ответ был один… экспертиза не проводилась, поскольку в ней нет необходимости»[183].

Впрочем, тот факт, что в дальнейшем «Записка» прокурорами не использовалась, вполне даёт понять, что это была за бумажка.

Правда и ложь фальшивого протокола

Второй документ короткий — это выписка из протокола № 13 заседания Политбюро. Пункт 144 — вопрос НКВД СССР, решение от 5 марта 1940 г.

Сверху красным шрифтом напечатано:

«Подлежит возврату в течение 24 часов во 2-ю часть Особого сектора ЦК».

Сбоку мелким красным шрифтом — правила работы с конспиративными документами. Это явно не позднее сделанный штамп, это изначально бланк такой. Проставлен адресат — «т. Берия». Снизу написано: «секретарь ЦК» — однако ни печати, ни чьей-либо подписи нет (помните показания Сопруненко? Постановление Политбюро за подписью Сталина). Посылать выписки без печати и подписи, хотя бы помощника или секретаря, удостоверяющего, что выписка верна — это что, в ЦК ВКП(б) стиль такой? Где гарантия, что злобный враг, украв из типографии бланки, во вредительских целях не подделает выписку?

«№ П13/1441.

Тов. Берия.

Предложить НКВД СССР:

I) Дела о находящихся в лагерях для **военнопленных** 14 700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков;

а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11 000 человек членов различных к[онтр]р[еволюционных] шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.

II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения — в следующем порядке:

а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных — по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР,

б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР.

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку; в составе т. т. Меркулова, Кобулова и Баштакова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР)»[184].

Пометки в тексте.

**_** Подчёркнуто от руки чернилами.

Как видим, это пересказ последних пунктов «записки Берии». Жаль, что Сергей Стрыгин не отдал на экспертизу ещё и этот документ. Если бы удалось установить, что он напечатан на той же машинке, что и первые три страницы «записки», дело можно было бы закрывать — одна и та же машинка никак не может стоять одновременно в ЦК и в НКВД. Но что не сделано — то не сделано.

Владислав Швед, как обычно, прошёлся по делопроизводству и отметил, что, во-первых, использован бланк 30-х годов. Красно-чёрные бланки выписок весной 1940 года уже не использовались, они были полностью чёрными, а правила работы с конспиративными документами перенесены на обратную сторону листа. Во-вторых, Берия должен был отметить на выписке, что он с ней ознакомился — этой отметки нет. Ну, а то, что нет ни подписи, ни печати — об этом мы уже говорили.

Упомянем, пожалуй, ещё и о «коряге» — словечке «предложить», которое торчит здесь, как корова на автостоянке. Политбюро могло что-то кому-то предложить, если инициатива исходила от него. Если же что-то предлагали ведомства — в протоколе писали, например, так (из постановления Политбюро от 17 января 1939 г.):

«Утвердить предложение т. Вышинского о предании суду Военного трибунала Ефимова и Тимофеева — работников НКВД Якутской СССР за необоснованный арест и избиение учителя Гаврилова»[185].

Или так (16 февраля 1939 г.):

«112 — вопрос НКВД.

Дела активных врагов партии и Советской власти, входивших в руководящий состав контрреволюционной правотроцкистской заговорщической организации и количестве 469 человек — передать на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР с применением закона от 1 декабря 1934 г.»[186].

А в постановлении № 144 от 5 марта 1940 года что имелось в виду?

Да, кстати, о составе «тройки». Он очень интересен. Первоначально в ней было три имени: Берия, Меркулов, Баштаков. Кандидатура Берии не прошла — по-видимому, Сталин решил, что ему хватает и другой работы, кроме заседания в «тройке». В отсутствие наркома руководителем автоматически становился его первый заместитель — Всеволод Меркулов. Учитывая важность дела, он и должен был проводить совещание с исполнителями — однако и Супруненко, и Токарев говорят о Кобулове (хотя донесения Токарев адресует Меркулову). Теоретически такое, конечно, могло быть, если Меркулов куда-то внезапно уехал, но практически, когда речь идёт о настолько важном задании, совещание с исполнителями должен проводить руководитель — иначе зачем он вообще нужен?

Ларчик открывается просто: именно Кобулова в начале 90-х демонизировали как «мясника», кровавого подручного Берии, а Меркулова, наоборот, СМИ представляли человеком интеллигентным. Поэтому с точки зрения образа правильнее было бы, чтобы такое совещание провёл Кобулов — вот он его и «провёл». Тем более что он, как уверяли те же СМИ, ещё и ругался постоянно самым грязным образом, а Меркулов не ругался.

Кстати, зачем здесь вообще нужен начальник Главного экономического управления Богдан Кобулов? Что ему за дело до польских пленных?

На сию загадку может пролить свет предыдущая работа Кобулова — сперва в секретно-политическом отделе, а потом начальником Следственной части НКВД СССР. Но зачем нужен бывший начальник следчасти, если всё уже давно решено и люди рассортированы (когда бы не были рассортированы, записка не содержала бы точных цифр обречённых казни). И Сопруненко, и Токарев представляют его в качестве непосредственного организатора казни — но организация массовых расстрелов ни к прежним должностям Кобулова, ни тем более к теперешней не имеет ни малейшего отношения. И уж тем более не нужен здесь Леонид Баштаков, начальник учётно-архивного отдела. Участие обоих имело смысл до 5 марта, чтобы сортировать пленных, но не после, когда настала пора приводить приговоры в исполнение.

Кстати, смешно — но в обеих выписках фамилия Кобулова написана с ошибкой — Кабулов. В «оригинале» же протокола заседания Политбюро её написали правильно, но буква «о» жирнее остальных. Так бывает, когда машинистка ошибается, а потом, аккуратно подчистив ошибку, два раза печатает нужную букву. Так и видишь, как в комнатку, где идёт работа по изготовлению «исторических документов», вбегает ошалевший старшой и кричит: «Мужики! Этот армянин пишется не через „а“, а через „о“. Что делать будем?» Мастер чешет в затылке: «Ёшкин кот! Ладно, подчищу…» «Видно же будет!» «Хорошо, тогда в протоколе подчищу, а в выписках пусть так и остаётся — типа машинистка ошиблась…»

Поскольку мастера были явно не из тех, кому больше всех надо, так и сделали. Кстати, уровень изготовления этих бумаг заставляет заподозрить, что они вообще стряпались не для внутреннего употребления, а для передачи полякам и публикации за границей, в России же ознакомление с ними широкой аудитории ограничивалось максимум цитатами в газетных статьях…

Третий документ оного пакета — ещё интереснее. Это точно такая же выписка, точно на таком же красно-чёрном бланке 30-х годов, но имеющая дату… 27 февраля 1959 года и адресованная Шелепину, который был тогда председателем КГБ СССР. Внизу напечатано: «секретарь ЦК И. Сталин», но подписи нет, зато пришлёпнута очаровательная розовая печать с надписью: «Коммунистическая партия Советского Союза».

Это что — товарищ Шелепин в Берию играл?

На обороте предыдущего документа помещён список рассылки. Там, в этом списке, несколько малопонятных пометок, касающихся судьбы первых четырёх экземпляров, но внизу, под штампом: «дополнительная рассылка» одними и теми же чернилами и очень похожим почерком написано: «4 XII — 41 г. Берия — один в запас»; «27 II 59 г. Шелепин — архивный экз.» Но ведь перед нами не архивный экземпляр, переданный Шелепину, а адресованная ему настоящая выписка заседания, состоявшегося 5 марта 1940 года, оформленная по правилам 1939 года, с печатью ЦК появившейся лишь в 1952 году КПСС и датированная 1959 годом, где вдобавок одним почерком и одними чернилами сделаны записи, которые разделяет 18 лет! Не документ, а машина времени со сломанным штурвалом!

Однако самое интересное здесь — не смещение временных пластов, а крохотное упоминание, что 4 декабря 1941 года Берии была послана ещё одна выписка. Если сам список рассылки и не подлинный, то эта запись явно перенесена с настоящего списка, поскольку в контексте провокации 90-х годов она не имеет никакого смысла. Но зачем понадобилось в декабре 1941 года снова ворошить это дело?

А ведь накануне, 3 декабря, Сталин встречался с Андерсом и Котом! Речь там шла как раз о пропавших офицерах, и Сталин обещал ещё раз проверить этот вопрос и уладить дело. Той же датой помечена и справка НКВД о польских военнопленных. Так что самое естественное — предположить, что Берия должен был написать полякам справку об их пропавших товарищах, а то и показать документы, и в том числе полученную выписку[187].

Тогда многое становится ясным — например, почему польские подпольщики вдруг начали искать пропавших офицеров в немецких лагерях.

Правда, остаётся ещё встреча 18 марта, на которой поднимался тот же вопрос. Но как именно поднимался? Давайте вернёмся к этому моменту:

«Андерс заявляет, что он пополнил список офицеров, которых поляки не могут найти, и передаёт этот список тов. Молотову.

Приняв список, тов. Молотов говорит, что офицеры, указанные в предыдущем списке, на территории СССР не были обнаружены.

— Они ушли из СССР, — говорит тов. Сталин.

— Куда? — спрашивает Андерс.

— Неизвестно, — говорит тов. Сталин. — Вам лучше знать.

…

Часть польских офицеров находилась в лагерях на Украине, — говорит тов. Сталин. — При наступлении немцев они разбежались. Много поляков в Венгрии, в Турции…»

Из чего здесь следует, что речь идёт о тех же офицерах, что и в декабре, а не о каких-то других?

Четвёртый документ — сами страницы из протокола заседаний Политбюро, якобы изъятые из соответствующей папки. Сбоку надпись: «Изъято из протокола „ОП“ 4 III 1970 г. в закрытый пакет. Согласовано с т. Черненко К. У.». И неразборчивая закорючка подписи без положенной в таких случаях расшифровки. Причём «тот самый» протокол ещё и зачёркнут — это как прикажете понимать?

А ведь наверняка где-то должны быть копии этих протоколов!

Чёрная ворона среди белых ворон

И последний документ из пакета — так называемая «записка Шелепина». Ну, это вообще чудо, ибо она… РУКОПИСНАЯ!!! Да, именно так — 3 марта 1959 года председатель КГБ Александр Шелепин от руки написал Хрущёву письмо, которое, тем не менее, имеет входящий номер 632-щ и гриф «совершенно секретно». При этом зарегистрирована она была один-единственный раз, при передаче в Особую папку, 9 марта 1965 года.

«Товарищу Хрущёву Н. С.

В Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР с 1940 года хранятся учётные дела и другие материалы на расстрелянных в том же году пленных и интернированных офицеров, жандармов, полицейских, осадников, помещиков и т. п. лиц бывшей буржуазной Польши. Всего по решениям специальной тройки НКВД СССР было расстреляно 21 857 человек, из них: в Катынском лесу (Смоленская область) 4421 человек, в Старобельском лагере близ Харькова 3820 человек, в Осташковском лагере (Калининская область) 6311 человек и 7305 человек были расстреляны в других лагерях и тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии.

Вся операция по ликвидации указанных лиц проводилась на основании Постановления ЦК КПСС от 5 марта 1940 года. Все они были осуждены к высшей мере наказания по учётным делам, заведённым на них как на военнопленных и интернированных в 1939 году.

С момента проведения названной операции, т. е. с 1940 года, никаких справок по этим делам никому не выдавалось и все дела в количестве 21 857 хранятся в опечатанном помещении.

Для Советских органов все эти дела не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности. Вряд ли они могут представлять действительный интерес для наших польских друзей. Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность сможет привести к расконспирации проведённой операции, со всеми нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более что в отношении расстрелянных в Катынском лесу существует официальная версия, подтверждённая произведённым по инициативе Советских органов власти в 1944 году расследованием Комиссии, именовавшейся: „Специальная комиссия по установлению и расследованию расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров“.

Согласно выводам этой комиссии все ликвидированные там поляки считаются уничтоженными немецкими оккупантами. Материалы расследования в тот период широко освещались в советской и зарубежной печати. Выводы комиссии прочно укрепились в международном общественном мнении.

Исходя из изложенного, представляется целесообразным уничтожить все учётные дела на лиц, расстрелянных в 1940 году по названной выше операции.

Для исполнения могущих быть запросов по линии ЦК КПСС или Советского правительства можно оставить протоколы заседаний тройки НКВД СССР, которая осудила указанных лиц к расстрелу и акты о приведении в исполнение решений троек. По объёму эти документы незначительны и хранить их можно в особой папке.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается».

И сам проект:

«Разрешить Комитету Государственной Безопасности при Совете Министров СССР ликвидировать все дела по операции, проведённой в соответствии с Постановлением ЦК КПСС от 5 марта 1940 года, кроме протоколов заседаний тройки НКВД СССР».

Казалось бы, уж эта-то бумага — фальшивка на сто процентов. Однако не будем спешить. Слишком она необычна — а подложные документы всё-таки стараются хоть как-то подогнать под подлинные, пусть и наделав при этом кучу ошибок.

Рассмотрим её повнимательнее…

Что в первую очередь бросается в глаза — так это категорическое несовпадение приведённых здесь цифр с прочими документами «пакета № 1». То, что подлежащая учёту численность может «гулять» на несколько процентов — дело житейское. Но в «записке Шелепина» указано, что расстреляны были 21 857 человек, а в предыдущих документах говорится о 25 700. Ничего себе разброс! Изготовители «пакета № 1» пользовались последними изысканиями историков, а откуда взялись цифры в «записке Шелепина»?

Как ни странно, мы довольно легко находим предполагаемый источник. 30 августа 1940 года из 1-го спецотдела НКВД СССР в отдел «А» НКГБ СССР были переданы некие «польские дела 1940 года» в количестве 21 365 штук. Что это были за дела — Бог весть, но число их примерно совпадает с названным в «записке Шелепина» и в принципе может служить источником, причём доступным без глубокого архивного поиска, но… только тем, кто работает в органах госбезопасности, причём на таком уровне, что имеет свободный доступ к архивам.

Если подходить к делу стилистически, то из всего «пакета № 1» «записка Шелепина» — единственный документ, который мог быть составлен в том ведомстве, коему он приписывается. По крайней мере, первые три абзаца похожи по стилю на документы госбезопасности сталинских времён, а с тех пор стилистика вряд ли успела сильно измениться. Правда, средние два абзаца выделяются какой-то неуклюжестью изложения, но два последних опять похожи на ведомственные. Так что по стилю явных и откровенных ляпов здесь нет.

Могло ли это письмо появиться на свет таким, какое оно есть — написанным от руки и зарегистрированным в 1965 году? Этот вопрос исследовал следователь ГВП Яблоков. И вот что он разузнал:

«Готовясь к допросу Шелепина… я 10 декабря 1992 г. переговорил по телефону с директором Архива Президента РФ Коротковым. Он сказал, что… на письме Шелепина действительно стоит штамп ЦК КПСС от 9 марта 1965 г., но в чём причина длительного временного разрыва между датой изготовления документа и его регистрацией в ЦК КПСС, он не знает. Каких-нибудь других документов, разъясняющих эту ситуацию, в архиве нет.

В тот же день я по предложению Короткова связался по телефону с его заместителем А. С. Степановым, который пояснил, что в практике КГБ в 50–60-х и последующих годов существовал порядок изготовления особо важных документов в единственном экземпляре, рукописным способом и особо доверенными людьми. О том, что письмо исполнено таким образом, свидетельствует каллиграфический почерк, который явно не соответствует почерку Шелепина. Каждая буква текста выполнена отдельно и с особым старанием. На документе не проставлен ни номер экземпляра, ни их количество. Документ длительное время, с 3 марта 1959 г., не регистрировался, очевидно потому, что находился в сейфе у заведующего общего отдела ЦК КПСС Малина. Такое положение имело место с многими другими документами аналогичного значения. В 1965 году Малин уходил с этой должности и поэтому 9 марта 1965 г. под номером 0680 документы были зарегистрированы и текущем делопроизводстве ЦК КПСС, а 20 марта 1965 г. под номером 9485 переданы в Архив ЦК КПСС…»[188]

Более того, 11 декабря Яблоков по телефону переговорил с начальником центрального архива Министерства безопасности РФ и выяснил, что письмо мог готовить один из особо доверенных сотрудников секретариата председателя КГБ.

…Ну что ж, всё сходится, и документ, похоже, подлинный — не в том, конечно, смысле, что поляков расстреляли наши, а по части времени и места изготовления. Сам Шелепин на допросе утверждал, что

«…после доклада кого-то из его подчинённых (скорее всего из архивного подразделения) о том, что целая комната в архиве постоянно занята ненужными для работы совершенно секретными документами, и предложения запросить в ЦК КПСС разрешение на их уничтожение, он дал на это согласие, не зная, о какой проблеме шла речь. Через некоторое время тот же исполнитель принёс ему выписку из решения Политбюро и письмо от его имени Хрущёву. К этому времени он был в должности всего три месяца, а до того не соприкасался с деятельностью КГБ… В первые месяцы, не чувствуя себя профессионалом в этой области, он во всём доверялся тому, что готовили подчинённые, и поэтому подписал, не вникая в существо вопроса, письмо Хрущёву и проект постановления Президиума ЦК КПСС» [189].

Весьма убедительно рассказано, и если бы речь шла о документах, посвящённых переводу пленных из УПВ в ГУЛАГ, можно было бы и поверить. Но только не надо песен о том, что человек, получивший такую информацию, не испытал шока и подписал документ, «не вникая». Тут что-то одно: либо расстрел 23 тысяч, либо бездумная подпись.

В личном архиве Владислава Шведа содержится беседа с Валерием Харазовым, близким другом Шелепина. Они дружили ещё со школы и впоследствии часто встречались и разговаривали. О «катынском деле» он услышал от своего друга в 1962 или 1963 году, во время совместной прогулки по московским скверам, когда зашёл разговор о Польше.

«Шелепин впервые рассказал Харазову, что вскоре (месяца через два) после начала его работы в должности Председателя КГБ, ему доложили, что в 1940 г. в Катыни сотрудники НКВД расстреляли поляков. На подпись Шелепину принесли записку, адресованную Н. С. Хрущёву, с просьбой об уничтожении учётных дел расстрелянных польских военнопленных. Кто был инициатором подготовки данной записки, В. И. Харазов не знает…

Шелепин согласился с предложением об уничтожении учётных дел польских военнопленных, так как разделял мнение авторов записки о том, что в будущем „какая-либо непредвиденная случайность может привести к расконспирации проведённой операции, со всеми нежелательными для нашего государства последствиями“… Шелепин высказался в том плане, что сохранённые учётные дела в будущем могут нанести серьёзный удар по престижу СССР».

Так что пусть и зыбкое, но косвенное подтверждение того, что всё произошло действительно в хрущёвские времена, мы имеем.

Следующий вопрос — о судьбе самих дел. Если предложение Шелепина было принято, то должно существовать соответствующее постановление ЦК КПСС. В «пакете № 1» его нет. Стало быть, оно лежит на своём месте, в папке с постановлениями ЦК за март 1959 года — если решение состоялось, или… или не лежит!

Кстати, оно вполне могло состояться и там лежать. В нём ведь не сказано, какая именно операция проводилась в связи с постановлением от 5 марта. Дела — это сырой, первичный материал, вся значимая информация из них давно вошла в другие документы, а возможности архивов всё же не безграничны.

Но как было на самом деле? Яблокову Шелепин на этот вопрос не ответил, а вот старому другу, по его словам, рассказал:

«В разговоре А. Н. Шелепин заявил В. И. Харазову о том, что Хрущёв, ознакомившись с запиской, отказался дать согласие на уничтожение учётных дел расстрелянных польских военнопленных, заявив, пусть всё остается, как есть».

Ещё одна загадка — роль в этом деле предшественника Шелепина Ивана Серова. Харазов вспоминает:

«Расстрел пленных польских офицеров Шелепин считал серьёзной ошибкой и вину за него возлагал на своего предшественника И. А. Серова (председателя КГБ СССР до декабря 1958 г.). Вся информация по „Катынскому делу“ Шелепину поступила от подчинённых, которые до этого работали под руководством Серова».

Но, простите, каким образом нарком внутренних дел Украины — а именно эту должность занимал Серов весной 1940 года — мог быть виноват в расстреле пленных, судьба которых решалась в Москве?

…Допрос Шелепина происходил в присутствии его преемника, следующего председателя КГБ Семичастного, и оба очень интересовались, будет ли допрошен Серов. Явно неспроста интересовались. Может быть, Шелепин и доверял своим подчинённым, но не настолько безоглядно, чтобы взять и просто подписать такой документ, поданный кем-то из них — не тот случай. А вот если «записка» была подготовлена по заданию Серова… тогда всё становится на свои места, вплоть до злого выдоха предшественника:

«Не веришь? Да я, если хочешь знать, сам их расстреливал!»

Серов — человек очень непростой. По словам того же следователя Яблокова, Шелепин и Семичастный рассказали ему, что

«…Серов и Хрущёв очень тесно сотрудничали на Украине, в том числе в 1939–1940 гг. За Серовым прочно укрепилась слава „палача“ и правой руки Хрущёва (их объединяли и родственные связи: они были свояками)».

Более того, Александр Яковлев в мемуарах утверждал, что в «пакете № 1» была ещё какая-то «записка Серова», которой теперь нигде нет…

Так что эта провокация действительно могла прийти из хрущёвского времени. Но в чём её смысл? Зачем изготавливать совершенно секретный документ в одном экземпляре, который всё равно никому не покажешь — и ничего по нему не предпринимать?

Возможно, найти ответ нам помогут два средние абзаца документа, те самые, неуклюжие и кажущиеся чужеродными среди «чекистского» текста. Но они не только чужеродные, а ещё и абсурдные, как по форме, так и по смыслу. Первые три фразы:

«Для Советских органов… со всеми нежелательными для нашего государства последствиями…»

— достаточное обоснование необходимости уничтожения дел. С какого перепугу автор записки вдруг начинает рассказывать Хрущёву о «комиссии Бурденко», о которой в Советском Союзе знал каждый пионер? Это в газетном материале требуется излагать фактуру, потому что всегда найдутся читатели, которые её не знают — а здесь зачем? Неужели генсек не слышал о «комиссии Бурденко»?

А уж сказать, что

«…выводы комиссии прочно укрепились в международном общественном мнении…»

— вообще полный бред. Ещё совсем недавно «парни Мэддена» возложили вину за катынский расстрел на СССР, а в 1956 году, после речи на XX съезде, группа американских парламентариев открыто призвала Хрущёва покаяться за Катынь… Пассаж об «общественном мнении» мог быть напечатан в газете — но не в совершенно секретном письме, где принято было всё же писать правду.

Зачем нужно в этом тексте изложение общеизвестных вещей, а также пропагандистская ложь? Предполагаемый ответ прост и очевиден. Нелепые сущности в газетном стиле плодят… для газет! Как внутренний документ письмо абсурдно, но если оно предназначалось для опубликования, всё становится на свои места. Опубликовать в то время его могли только на Западе, в первую очередь в Америке. Общее же место западных публикаций о Катыни — «русские уверены, что они заморочили всему миру голову своей фальшивой комиссией Бурденко», а стало быть, этот тезис должен быть подтверждён. Равно как и чудовищная лживость и цинизм большевистского правительства.

Помните свидетельство о разговоре Хрущёва и Гомулки? А теперь представьте себе очень простую вещь: Гомулка соглашается, и после совместного выступления Хрущёв передаёт ему «улику» — письмо Шелепина. Которое, во-первых, снимает все вопросы относительно доказательств — нет их, уничтожены КГБ, едва кровавые чекисты почувствовали опасность того, что их злодеяния выйдут наружу. А во-вторых, как материалы XX съезда в кратчайший срок попали через Польшу в Соединённые Штаты, так и это письмо мгновенно окажется в американских газетах, нанеся памяти о Сталине ещё один удар чудовищной силы. Хорошая акция, удобно вписывается в процесс «десталинизации» между XX и XXII съездами. Ну и заодно компрометирует всё ещё авторитетных противников Хрущёва — пытавшихся его скинуть Молотова и Кагановича.

Возможно, задумывалась эта провокация давно, да всё случая не было, и потому понадобилось два документа: пока председателем КГБ являлся Серов — «письмо Серова», ну а потом — «письмо Шелепина», что было куда выгоднее. Всё-таки Серов — персона достаточно известная и одиозная, а Шелепин, человек в органах новый, куда больше подходил на роль «варяга, поражённого мерзостью КГБ». Разоблачение не состоялось, и верный человек убрал письмо в сейф до лучших времён, а потом, уходя, потихоньку спихнул в архив. Там оно и долежало до 90-х годов, пока о нём не вспомнили в связи с новым всплеском катынской темы…

Впрочем, письмо это ни в коей мере не свидетельствует о том, что поляков на самом деле расстрелял НКВД. Такая же фальшивка, как и остальные, только более ранняя…

Как видим, документы из пресловутого «пакета № 1» не то что свидетельствуют, а вопиют о том, что вожделённый скелет сделан из пластмассы, причём белой и глянцевой, как зубы голливудских кинозвёзд. Конечно, есть люди, которые вопреки всему верят в их подлинность (а чаще призывают других в неё поверить): мол, следует исходить в таких делах из презумпции порядочности. В наших архивах просто не могут содержаться фальшивки! Но… как мы уже говорили, в вопросы веры мы не вмешиваемся. Верить во что угодно — хоть в сон, хоть в чох, хоть в вороний грай, хоть в катынский пакет — конституционное право любого гражданина Российской Федерации.

P.S. В предыдущей главе рассказывалось о расследовании Главной военной прокуратуры СССР, а потом РФ, и о так называемом «экспертном заключении» на её основе. Мы ещё предлагали обратить внимание на число жертв — 21 827 человек, из них 14 522 расстрелянных в лагерях и 7305 — в тюрьмах. Как видим, оно с точностью до 30 человек совпадает с названным в «записке Шелепина» — 21 857, 14 552 и 7305 соответственно, что является уже положительным моментом, поскольку обычные численные расхождения в «катынских» документах — сотни и тысячи. Но если эксперты ГВП основывались в своих подсчётах на «записке Шелепина» — то почему не совпадает полностью? А если они нашли какие-то новые данные — то почему о них нигде даже не упомянуто? Или, по привычке к несовпадениям в текущих документах, кинули три десятка «на просчёт»? Но здесь-то какой может быть «просчёт»?

Глава 20

По ком звонит колокол?

Итак, «обвинительное заключение» написано — хоть и коряво, да кому проверять-то надо? Поставлена и подпись — официальное признание советского правительства, сделанное ещё в 1990 году и время от времени подтверждающееся правительством российским. Осталось пришлёпнуть печать, чтобы исторический факт стал незыблемым.

Такой печатью и стали три «катынские» мемориала.

Против того, что в Козьих Горах, что-либо иметь невозможно. Там действительно лежат как минимум четыре тысячи польских офицеров, убитых немцами поперёк всех воинских законов и международных конвенций. Этот колокол, кстати, звонит ещё и по полумиллиону уничтоженных гитлеровцами смолян[190].

С остальными двумя всё не так однозначно.

Итак, военнопленные из трёх «польских» лагерей были отправлены в три разных адреса и, по официальной версии, расстреляны. Места их захоронений стали известны лишь двадцать лет назад, в мутное время «перестройки», так что бесспорными считаться не могут. Это село Медное под Калинином, Пятихатки под Харьковом и вроде бы Быковня возле Киева. Последняя, правда, — уже откровенное явление пропаганды. Какие-то массовые захоронения там имеются, в 90-е годы их привычно отнесли к следам «тридцать седьмого года», а кто в них лежит на самом деле — «жертвы НКВД» или расстрелянные немцами советские граждане — толком не разбирались. Тогдашним «десталинизаторам» дай только волю — они и Бабий Яр припишут НКВД. (Кстати, мелькали в прессе попытки назвать и его местом расстрела польских офицеров…)

Зато с первыми двумя пунктами всё куда более определённо. Их вытащили из безвестности в ходе всё того же расследования ГВП в 1991 году. Причём любопытна роль в этом деле местных управлений КГБ. Авторы книги «Катынский синдром» пишут:

«Когда на основании локальных данных было решено начать эксгумацию в Харькове, военные прокуроры сначала откопали захоронения советских граждан, а уже потом, по ненавязчивым и как бы случайным подсказкам местных сотрудников госбезопасности, „наткнулись“ на захоронения польских офицеров. При проведении второй эксгумации, в Медном, сотрудники госбезопасности Тверской области сразу показали места, где следовало копать и где действительно были обнаружены массовые захоронения поляков».

Впрочем, мы и не отрицаем, что эти могилы могли там существовать, как не отрицаем и того, что где-то в Смоленской области лежат расстрелянные весной 1940 года польские офицеры. Не забывайте, что среди них были люди, совершившие тяжкие преступления. Естественно, при передаче в УНКВД их отделили от остальных, отправили в тюрьмы, судили и тех, кого приговорили к ВМН, расстреляли. После чего вполне могли похоронить как в Медном, так и в Пятихатках. Речь идёт исключительно о разнице между понятиями «некоторые» и «все», а также о том, что ставить на нашей земле мемориалы тем, кто виновен в преступлениях против нашего же народа — это уж слишком.

Итак, что же нашли эксгуматоры близ Харькова и Твери?

Пятихатки — посёлок под Харьковом (сейчас — фактически его окраина). Считается, что именно в этом городе были похоронены расстрелянные офицеры из Старобельского лагеря. Но считать можно всё, что угодно, а как с фактами?

«С 25 июля по 7 августа 1991 г. в районе 6-го квартала лесопарковой зоны г. Харькова, на территории дач УКГБ по Харьковской области, расположенной на расстоянии 73 км восточнее Белгородского шоссе, с участием представителей польских правоохранительных органов, судебно-медицинских экспертов и других специалистов было проведено извлечение останков не менее чем 180 человек из 49 мест захоронения. Многочисленные предметы польской военной формы и другой польской военной атрибутики, письма, квитанции, обрывки газет с датами весны 1940 г., отдельные предметы с записями о Старобельском лагере, а также офицерские удостоверения и жетоны шести военнопленных Старобельского лагеря, найденные в ямах, бесспорно свидетельствовали о массовом захоронении расстрелянных в 1940 году польских военнопленных, ранее содержавшихся в Старобельском лагере НКВД СССР. По заключению комиссии судебно-медицинских экспертов, смерть этих военнопленных наступила от огнестрельных повреждений — выстрелов в затылок и верхний отдел задней поверхности шеи из огнестрельного оружия, имеющего калибр от 5,6 до 9 мм»[191].

Может быть, по мнению следователей ГВП образца 1991 года, это и свидетельствует о «преступлениях НКВД», но после детального рассмотрения харьковских находок видно, что они подозрительно напоминают катынские. Офицерские удостоверения в могилы людей, расстрелянных чекистами, попасть не могли по определению. Оружие крупного калибра в то время применяли только немцы — впрочем, воинские документы отбирали и они. Письма, квитанции, обрывки газет, сохранившиеся в земле на трупе (!) спустя полвека после расстрела настолько хорошо, что их можно было идентифицировать…

Вспомним ещё раз чешского судмедэксперта Франтишека Гаека:

«Трудно согласиться с тем, что письма и газеты, пролежав в земле 3 года, где на них воздействовала вода и продукты разложения, могли быть целы и читаемы так, как действительно были… Невозможно поверить, что по истечении 3-х лет их целостность и читаемость была такая, в какой их действительно обнаружили. В процессе тления трупа на них воздействуют образующиеся кислоты — и они истлевают».

Три года. А пятьдесят?

Но в любом случае — каким образом тела 180 человек, находящихся в 49 (!) местах захоронения, свидетельствуют о массовом расстреле? Может, кто-нибудь просветит?

К счастью, нашлись более обстоятельные прокуроры. Вот что рассказал бывший руководитель следственной группы Военной прокуратуры Украины Андрей Амонс С. М. Заворотнову, автору книги «Харьковская Катынь».

«Уже первые работы в 6-м квартале лесопарковой зоны Харькова, проводившиеся с 25 июля по 6 августа 1991 года, дали свои результаты. Было проведено 49 раскопов и 5 зондажей. В 2-х раскопах за № У/91 и XXI1/91 выявлены останки 167 польских офицеров. Эксгумационные работы, которые проводились с участием польских специалистов и представителей Генеральной прокуратуры Польши и Министерства юстиции РП, подтвердили нахождение в этих захоронениях военнопленных из Старобельского лагеря».

Стало быть, могил всё-таки не сорок девять, а всего две. Правда, непонятно, сколько нашли — 167 или 180 человек, но это, в конце концов, уже неважно. А как опознавали пленных из Старобельского лагеря — по квитанциям или по офицерским удостоверениям? Зато не по бумагам, а по личным вещам — что более-менее внушает доверие — среди расстрелянных опознали польского прокурора Станислава Мальчевского из Львова. Но он никогда не был в Старобельском лагере, его фамилия значилась в списке поляков — офицеров и государственных служащих — содержавшихся в тюрьмах западных областей Украины. Среди заключенных там было 570 арестованных офицеров и немало работников правоохранительных органов. Весной 1940 года их перевели в другие тюрьмы, дальше от границы, так что часть этих людей вполне могла попасть в Харьков и некоторые из них, после следствия и суда, получить высшую меру наказания. Впрочем, и офицеры из Старобельска, совершившие преступления, военные или уголовные, тоже могли оказаться в Харьковской тюрьме и получить ту же высшую меру.

Так кого всё-таки нашли в Пятихатках?

Интересен и ещё один вопрос: каким образом 167 человек превратились в 4 тысячи? Это открытие относится уже ко времени работы польской поисковой экспедиции, приехавшей в Пятихатки четыре года спустя.

«Поисково-эксгумационные работы в 6-м квартале г. Харькова продолжались. Так, в течение летне-осеннего периода 1995–1996 годов среди обнаруженных захоронений 1937–1938 годов выявлено 13 захоронений польских офицеров… В 15 польских захоронениях, раскопанных в 1991, 1995 и 1996 годах, обнаружено 4302 польских военнослужащих. Всего за время раскопок было вскрыто и обработано 75 захоронений, из которых 15 — захоронения польских военнопленных. В 60 захоронениях периода 1937–1939 годов оказались останки 2098 расстрелянных граждан СССР».

Ладно, допустим, изыскатели и вправду наткнулись на кладбище «тридцать седьмого года» — хотя и странно это. Инструкции того времени прямо предписывали приводить приговоры в исполнение и хоронить трупы в глухих местах. Конечно, найти «глухое место» под Харьковом труднее, чем в Сибири, но не на окраине же города это делать!

Стреляли и хоронили в границах населённых пунктов или в непосредственной близости от них как раз немцы, которым не было нужды прятаться от местных жителей, зато они имели все основания избегать «глухих уголков», где водились партизаны. Опять же, «дача НКВД» под боком — ну прямо как в Козьих Горах. Кстати, а как насчёт пуль и гильз — нашли ли их в могилах, и если нашли — то чьего производства?

Молчание…

Но и это ещё не всё. Откроем снова книгу Владислава Шведа «Тайны Катыни».

«Станислав Микке в своей книге „Спи, храбрый“ пишет, что в ходе эксгумаций в 1995–1996 гг. на спецкладбище в Пятихатках польские археологи обнаружили следы „замаскированных“ скважин диаметром 60, 80 и 90 см, пробуренных механическим путём вглубь только 15 захоронений, признанных „польскими“. Более того, в могиле № 7 в центре был обнаружен шурф, идущий через всю могилу. Во всех 15 могилах были зафиксированы „нарушения анатомической целостности захоронений“. В остальных 60 захоронениях, признанных „советскими“, подобные скважины отсутствовали. Некоторые исследователи полагают, что через эти скважины в захоронения была подброшена польская атрибутика».

А что здесь, собственно, такого уж невозможного? Если можно было изготовить и вбросить в оборот якобы подписанные Сталиным фальшивки, то кто мешал подбросить в могилы польские пуговицы и ордена?

«В 1991 году жители говорили, что несколько лет назад на спецкладбище велись какие-то буровые работы. Власти объясняли это тем, что проводилась санобработка захоронений. С этим можно было бы согласиться, если бы не следующие вопросы. Зачем надо было бурить скважины почти метрового диаметра, если для закачки дезинфицирующего раствора достаточно 100-мм скважины? Почему работы велись ночью? Почему обрабатывались только „польские“ захоронения?» [192].

И здесь тоже ничего невозможного. Катынская провокация готовилась как минимум с 1987 года, тогда же могли озаботиться и уликами. Почему нет?

И, кстати, точно как в материале Геббельса, ни слова о «русских могилах». Прокуратура утверждает, что в них лежат жертвы «тридцать седьмого года». Интересно, на каком основании?

В общем, странное и смутное это дело. А с учётом того, сколько было сил, кровно заинтересованных в том, чтобы заставить СССР признать вину за Катынь, и сколько вокруг этого дела провокаций…

Но самая странная и тёмная история случилась с захоронениями в Медном — селе, расположенном в 30 км от Твери, где ещё с довоенных времён располагалась… ну как же, само собой — спортивная база НКВД. Как уже говорилось, там поисками места захоронения занялись местные сотрудники КГБ и в конце концов нашли его. Правда, подарочек от тверских чекистов оказался с сюрпризом.

Как установило местное отделение КГБ (точнее, федеральной службы контрразведки — но с этими переименованиями…), расстрелянных в ходе массовых репрессий в Калинине хоронили на территории возле Волынского кладбища. Там всё точно: есть свидетели, есть найденные останки…

Из заключения УФСК и прокуратуры Тверской области. 9 февраля 1995 г.

«Бывший начальник 10 отделения УКГБ Ш. сообщил, что работавший шофёром гаража НКВД с 1936 г. Р. рассказывал, что он лично вывозил трупы расстрелянных граждан к месту захоронения на Волынском кладбище вначале на лошадях, а позже на автомашине. Трупы сбрасывались в заранее подготовленные траншеи… Имеются свидетельства граждан (названы имена. — Авт.)… проживающих на ул. Волынской, ведущей к кладбищу. Они рассказывают, что в 1936–38 гг. были свидетелями того, как в тёмное время суток на кладбище на конных повозках вывозились трупы людей. Это можно было определить по очертаниям мешковины, брезента, которыми покрывались тела. Сопровождающие отгоняли тех, кто старались поближе рассмотреть груз на повозках.

Наличие массового захоронения в северной части Волынского кладбища подтверждается гражданами (названы имена. — Авт.)… участвовавшими в производстве земляных работ на отсыпке дороги к мосту через обводной канал в районе Волынского кладбища. Экскаватором были извлечены черепа и другие кости людей в количестве, свидетельствующем о массовом захоронении. Решением властей земляные работы были прекращены…»[193]

Впрочем, с «расстрельными ямами» Волынского кладбища тоже всё не так просто. Так, в июне 2005 года, при закладке фундамента церкви неподалёку от кладбища была обнаружены могила[194]. Находилось в ней около 30 человек, судя по остаткам одежды, тела принадлежат гражданским лицам, похоронены весной или осенью. Погибшие уложены в ряд, убиты выстрелом в голову. Среди них есть женщины и дети, что однозначно указывает «авторов» расстрела[195]. Так что и рвы на Волынском кладбище неизвестно, кто наполнял…

Исследователь Катыни Сергей Стрыгин, который в 1996 году побывал в Твери, узнал от местных краеведов ещё об одном месте захоронения. У них есть данные, что до войны расстрелы производились на территории тюрьмы, которая находилась тогда на месте нынешнего СИЗО № 1, а хоронили на расположенном в нескольких сотнях метров, на другом берегу Волги, Неопалимовском кладбище. В этом есть логика: зимой гораздо проще перебраться на другой берег замёрзшей реки, чем ехать по городу куда-то ещё. Кроме того, во время строительных работ на территории СИЗО в земле нашли останки около 100 человек и фрагменты польского военного обмундирования.

Считается, что тех, кого репрессировали не в городе, а в области, хоронили в Медном. Но тут свидетельства куда более кислые.

Из заключения УФСК и прокуратуры Тверской области. 9 февраля 1995 г.

«Житель д. Слобода Фадеев Евгений Александрович, допрошенный в рамках уголовного дела о польских военнопленных, показал следующее. Деревня Слобода расположена непосредственно на дороге, ведущей от с. Медное к дачам НКВД. Фадеев Е. А. рассказал, что в период 1938–1940 гг. он был мальчишкой и помнит, что почти каждый вечер на дачи проезжали 2–3 грузовые машины, наглухо закрытые брезентом. Машины возвращались примерно через час. Территория дач строго охранялась солдатами в форме НКВД».

Ну конечно, что же могут возить на дачи закрытые брезентом машины? Только трупы…

«Бывший сотрудник УКГБ, работавший после ухода на пенсию сторожем на дачах УКГБ В. … показал, что он поддерживал отношения с бывшим комендантом УНКВД Б., принимавшим участие в расстрелах, и работавшим до него сторожем З. Последние в беседе с В. говорили, что в северо-восточной части территории дачного участка имеются захоронения репрессированных в довоенное время граждан».

Как видим, маразм в Твери крепче, чем в Смоленске. Там расстрелы производились возле дома отдыха НКВД, что хоть как-то можно объяснить — например, палачи хотели устроиться с удобствами. Но в этом случае расстрелы проводят где-то в другом месте, а вот хоронить трупы возят к дачному посёлку НКВД, где отдыхают высокопоставленные чекисты с жёнами и детишками. Они что — во всей области другого места не нашли? Или в Калининском УНКВД придерживаются того мнения, что труп врага хорошо пахнет?

А теперь — обещанный сюрприз.

«При рассмотрении вопроса о массовом захоронении под с. Медное нельзя обойти вниманием следующее обстоятельство. В период войны с 1941 по 1943 г. в районе с. Медное находились эвакогоспитали №№ 1427, 1783, полевой подвижной госпиталь № 501, а также медико-санитарные батальоны №№ 258, 265, 522. По данным архива военно-медицинских документов Тверского облвоенкомата, захоронение советских воинов, умерших от ран в госпиталях, санбатах, производились в районе с. Медное. Большинство граждан, упоминавшихся в настоящем заключении в связи с захоронением под с. Медное, подчёркивали о наличии захоронений на территории дач УНКВД советских воинов 29-й армии, умерших от ран».

А кроме того, по данным Калининского УКГБ, там же хоронили и расстрелянных активных немецких пособников.

Точное место вроде бы указывают данные немецкой аэрофотосъёмки, обнаружившие в окрестностях Медного некие «бесформенные, но организованные ямы»[196], которые, в принципе, могли быть захоронениями. Эти снимки попали к американцам, были ими расшифрованы и переданы полякам. Но поскольку сделаны они в августе 1942 года, то могут показывать всё что угодно, от братской могилы умерших от ран до полкового склада боеприпасов. Или, например, бурты с турнепсом соседнего колхоза…

Откуда же изначально пошла информация о кладбище в Медном? Первое упоминание исходило от тверского общества «Мемориал». Уже в ноябре 1988 года на митинге они говорили о 10 тысячах казнённых в Калинине поляках. Откуда появились эти сведения, если документы о «разгрузке» Осташковского лагеря нашли лишь год спустя? И почему 10 тысяч? Не хотелось отставать от Смоленска?

Когда выяснилось, что «расстрелянных» поляков было всего шесть тысяч, «Мемориал» поступил просто, отнеся лишние четыре тысячи придуманного им числа к жертвам репрессий. При этом никто не интересовался не только тем, было ли вообще на территории Калининской области столько жертв «тридцать седьмого года», но и самим наличием могил, которые начали раскапывать лишь в 1991 году. С мемориальских митингов, минуя ряд инстанций, это число — 6 тысяч поляков и 4 тысячи советских людей — обрело официальный статус. Более того, стало откуда-то известно, что 55 % из них были крестьянами, 20 % рабочими, а 10 % священнослужителями. Интересно, имелось ли вообще в Калининской области (не считая самого города) 400 священников?

Сегодня в Медном создан мемориальный комплекс, для чего снесены дачи, которые будто бы стоят прямо на «смертных ямах». При этом ни один из тех, кто занимается поисками, наверняка не стал бы строить дачу над массовой могилой, да ещё такого размера — и по причине возможной заразы, да и страшно, знаете ли… Но чекисты — они же упыри по определению, и поэтому, прекрасно зная о том, где размещают посёлок, всё-таки строили свои дачи.

«Ещё одна необъяснимая с точки зрения нормальной психики деталь — более десяти тысяч тел убитых было зарыто в нескольких десятках метрах от комплекса служебных дач НКВД, места отдыха и, как сейчас говорят, релаксации. Убийцы набирались сил рядом со своими жертвами…» [197]

— писала газета «Тверская жизнь».

Но надо учесть ещё и то обстоятельство, что на снос дач было выделено три миллиарда рублей… когда дают деньги, которые предстоит осваивать, обычно что надо, то и находится. А газетчики потом объяснят, какими монстрами были чекисты…

Итак, официальная цифра — 10 тысяч похороненных жертв репрессий, из которых 6 тысяч — поляки. А реальная?

Вернёмся к «Катынскому синдрому»:

«С 15 по 29 августа 1991 г. в дачном посёлке УНКГБ по Тверской области, в 2 км от посёлка Медное, также с участием представителей польских правоохранительных органов, судебно-медицинских экспертов и других специалистов была проведена вторая эксгумация.

В 30 откопанных ямах обнаружены костные останки, принадлежащие не менее чем 243 человеческим трупам. Многочисленные найденные в ямах предметы (части польской военной формы и различной полицейской и военной атрибутики, письма, квитанции, обрывки газет с датами весны 1940 г., списки военнопленных Осташковского лагеря…»

Че-го?! Какие списки военнопленных? Вы можете представить себе чекиста, который, приведя приговор в исполнение, бросает сверху список, между прочим совершенно секретный и подлежащий возврату? Такого не было даже в Катыни, разве что в Виннице на трупах «находили» приказы об аресте.

Ошибка? Но среди авторов книги «Катынский синдром» — тот самый следователь ГВП Яблоков, который непосредственно вёл расследование, тут ошибки быть не может… И снова всё то же, что и в Козьих Горах и в Пятихатках — письма, квитанции, обрывки газет, которые можно прочесть спустя полвека…

Ладно, читаем дальше:

«…списки военнопленных Осташковского лагеря, полицейские удостоверения и жетоны) позволили идентифицировать 16 польских полицейских и пограничников. Они служили доказательством наличия массового захоронения расстрелянных в 1940 г. польских военнопленных, ранее содержавшихся в Осташковском лагере НКВД СССР».

Каким образом 16 найденных поляков (или 243 мёртвых тела) свидетельствуют о расстреле 6 или 10 тысяч — по-видимому, так называемая тайна следствия. Равно как и методика, с помощью которой можно спустя полвека отличить череп расстрелянного в 1940 году польского полицейского от расстрелянного в 1941-м немецкого полицая.

Но самое интересное не это.

«Комиссия судебно-медицинских экспертов записала в своём заключении, что смерть наступила также от огнестрельных повреждений — выстрелов в затылок и верхний отдел шеи из огнестрельного оружия, имеющего калибр от 7 до 8 мм. Обнаруженные в отдельных черепах пули калибра 7,65 мм подтверждают, что огнестрельные ранения головы могли быть причинены выстрелом из пистолета системы „Вальтер“».

Более того, в одном из захоронений нашли даже гильзы от патронов «браунинг» калибра 7,65 мм, подходящие к «вальтеру». А немцев в Медном вроде бы не было. Впрочем, о чём это мы? Там ведь не расстреливали, а лишь хоронили — откуда вообще взялись в могилах гильзы? С Катынью перепутали? Внимательнее надо быть, внимательнее, у Медного легенда другая…

Правда, в 1941 году немецких пособников вполне могли стрелять и из «вальтеров» — трофейных, особенно если расстреливали не чекисты, а шлёпали на месте озверевшие от боёв военные. Но тогда получается, что могила, в которой обнаружены гильзы, вообще не имеет отношения к полякам. Да, кстати: так были немцы в селе Медное или нет?

«Следователь ГВП получил на свой запрос ответ из Центрального архива МО РФ о том, что во время Великой Отечественной войны Осташков и пос. Медное Тверской области оккупации немецко-фашистскими войсками не подвергались, чем подтверждалось, что немцы не имели отношения к расстрелам польских военнопленных в Медном».

Но оказывается, что врёт архив, и немцы в Медном побывали, хотя и совсем недолго — три или четыре дня. Однако натворить дел успели.

Из отчёта Сергея Стрыгина о рабочей поездке в Тверь. Ноябрь 2006 г.

«Из бесед с пожилыми жителями села выяснилось, что, несмотря на краткий срок оккупации Медного немецкими войсками в 1941 г. (менее трёх суток), немцы успели оставить о себе в этом селе недобрую память. Несколько человек были расстреляны по подозрению в оказании помощи советским войскам и связях с партизанами. Местных жителей, не успевших убежать из села, немцы согнали в медновскую церковь и хотели их там заживо сжечь. От уничтожения людей спасли бойцы РККА, внезапной атакой выбившие немецкие войска из Медного».

Да, всё ещё больше запутывается, однако…

…Потом на эту землю пришла и польская экспедиция — с 6 по 23 сентября 1994 года в Медном работала группа экспертов под руководством профессора Полицейской академии из Щытно Ольштынского воеводства Бронислава Млодзиевского. Её основными целями были идентификация останков и определение границ захоронения…[198]

Да, но что же там нашли? А вот об этом ничего неизвестно. Почему-то результаты раскопок в Медном, в отличие от Харькова, поляки абсолютно не афишируют.

Сергей Стрыгин попытался выяснить у местных жителей: может, кто-нибудь из них что-то знает о могилах на территории дачного посёлка?

«Абсолютное большинство жителей с. Медное до середины 1990-х годов вообще ничего не знали про наличие на территории дачного посёлка Калининского УНКВД спецкладбища трупов расстрелянных в Калинине людей. Не знали они и про расположенные там же братские могилы умерших в медновских госпиталях красноармейцев. Однако меньшая часть жителей Медного, наоборот, говорила о наличии на территории дачного посёлка братских могил умерших от ран красноармейцев, как об общеизвестном и не требующем подтверждения факте. На просьбу уточнить, из каких источников им про эти могилы стало известно, все опрошенные затруднились дать точный ответ и просто отвечали, что они „всегда знали“ про могилы умерших от ран красноармейцев на территории дачного посёлка УНКВД».

О том, что на территории дачного посёлка хоронили расстрелянных, ни один из жителей ничего не слышал. Никто не припоминал, чтобы сюда часто и помногу наведывался грузовой автотранспорт, и уж тем более о таком чуде, как экскаватор[199].

Во время эксгумации 1991 года в качестве чернорабочих использовались рядовые солдаты-срочники, а польская экспедиция для этой цели нанимала местных жителей.

«Свидетель Н., житель с. Медное, сообщил, что в 1995 г. он лично участвовал в земляных работах на территории спецкладбища Калининского УНКВД. Однако польские археологи непосредственно к работе с трупами в могилах его и других русских рабочих не допускали, поэтому ничего определённого о характере вскрытых тогда захоронений он сообщить не может. Незадолго до отъезда поляков из Медного, когда проводились работы по засыпанию могил и приведению окружающей местности в порядок, свидетель вместе с другими местными рабочими окапывал территорию спецкладбища по периметру (для установки ограждения или для организации дренажа, он точно не знает). Во время этих работ неглубоко в земле („…у самой поверхности“) они наткнулись на хорошо сохранившиеся предметы польской военной амуниции — кожаные ремешки, кожаный патронташ или подсумок и пр. По словам свидетеля, о своей находке польским археологам рабочие не сообщили, а закопали найденные предметы обратно в землю. Кроме того, по словам свидетеля Н., во время раскопок 1991 г. в село Медное по ночам приходили участвовавшие в раскопках солдаты Советской Армии и предлагали местным жителям сменять на алкоголь или купить у них найденные в могилах золотые зубы и золотые ювелирные изделия (кольца, перстни и даже браслеты)».

Загадочное свидетельство, надо сказать. В Медном не было офицеров, поэтому какую «амуницию» нашли в земле рабочие — непонятно. Как и неизвестно, в состоянии ли они были различить польский, советский и немецкий подсумок. Не менее странно и свидетельство о ценностях. Вроде бы браслет — это женское украшение, или мы ошибаемся?

И невольно возникает вопрос: а существуют ли вообще в Медном могилы? По крайней мере появившиеся до 1941 года. Во время войны людей закапывали где попало и как попало, и поисковая команда вполне могла найти и вскрыть какие-нибудь неучтённые захоронения. Относиться всерьёз к находкам советских прокуроров после всего, что мы уже успели узнать об этом расследовании, не приходится, а поляки о своих находках молчат до сих пор.

Может, вообще какое-нибудь холерное кладбище времён Московской Руси раскопали?

Тем не менее мемориал неизвестно над чьими могилами был в свой срок построен. Выглядел он эффектно.

«Государственный мемориальный комплекс „Медное“ состоит из двух частей — российской и польской. Фактически это кусок соснового леса площадью в несколько гектаров, превращённый стараниями ландшафтных архитекторов в ухоженный парк. Обе части разделены невысоким забором и имеют отличия, хотя в целом выдержаны в едином стиле. У поляков каждая деталь оформления является символом. Высокие католические кресты и дорожки выглядят ржавыми, ржавчина символизирует запёкшуюся кровь. Аккуратно уложенные по кругу плиточки с именами убитых соотечественников и датой расстрела… Плиточек ровно 6311 — по числу погибших в апреле — мае 1940 года….

На российской части комплекса табличек с именами нет. Они до сих пор неизвестны, как нельзя назвать и точное число жертв Медного. Называют приблизительное — около 4 тысяч человек было погребено в общих ямах. Отсутствие поимённого списка жертв — существенное отличие нашей части от польской. У поляков мемориал посвящён конкретным людям, у нас — всем жертвам тоталитаризма сразу. Эта почти полная обезличенность выглядит ещё страшнее, потому что означает: жертв так много, что их не перечесть…»[200]

Послужил ли памятник примирению народов? Ну… наверное… Вот только в Твери почему-то бытует легенда, что польский епископ, когда служил на открытии мемориала, проклял тверскую землю. Чушь, конечно — но интересно, эта легенда возникла на пустом месте, или поведение гостей дало какие-то основания такое о них подумать?

Глава 21

Грузите вальтеры чемоданами

Я знаю порядок. Могу говорить только правду.

Из показаний Дмитрия Токарева

Но к чему нужны какие-то доказательства, если есть показания ещё одного старого чекиста — бывшего начальника Калининского УНКВД Дмитрия Токарева. Так сказать, литературное дополнение к «пакету № 1» и совершенно убойное свидетельство… Вот только чего?

Главная задача Токарева была точно та же, что и у Аренса — выгородить себя. Он всё время повторяет: лагерь был сам по себе, никто из его людей и он сам к работе с пленными отношения не имел, к расстрелам тоже он лично причастен не был, даже ни на одном не присутствовал. Когда следователь подсовывал ему бумаги о совместных делах УПВ и УНКВД (совершенно невинных), он тут же, в точности как Аренс, терял память: не было, не помню, и прибавлял ещё: мол, столько лет прошло…

Однако если показания Аренса никто не проверял, то сказанное Токаревым просветили десятки раз. Он говорил со следователем так естественно и искренне, что не поверить ему было просто невозможно. Но народ в России, после того как ему столько врали, стал недоверчивым и неподатливым на искренность и простоту.

Старый добрый принцип городить на допросе несуразицу, которая торжественно развалится в суде, был матёрому чекисту прекрасно известен. И то, что лепил под видеозапись Дмитрий Токарев — фуфло высочайшего разбора. Мы приводим, конечно, не саму стенограмму допроса, а обработанный и скомпонованный на её основе текст. Но что касается фактов — то мы постарались ничего существенного не упустить. Такое вкусное блюдо надо доедать полностью и тарелку вылизывать…

…Началось, конечно, с Кобулова — как же без Богдана Захаровича-то обойтись?

«Когда нас вызвали в Москву для того, чтобы объяснить, какая операция предстоит — это было в марте месяце сорокового года… Вызвали не меня одного, а ещё первого заместителя моего, Павлова, и коменданта Рудного. Павлов ещё шутил по дороге: „Со своим комендантом едем“. А коменданты приводили в исполнение смертные приговоры…

Когда мы приехали, нас сразу же позвали к Кобулову. Тогда он занимал должность, по-моему, заместителя Берии. А может, ещё до того… После 17 ноября он был назначен начальником следственной части…»

«После 17 ноября» — это не просто временной интервал, как мог бы подумать в 1991 году молодой следователь, снимавший допрос. Они в ГВП даже в полномочиях Особого совещания и то путались — где уж им знать, что это за дата! Говоря о 17 ноября, кроткий, искренний старичок с большими слепыми глазами единственный раз за весь допрос приоткрылся, и на несколько мгновений проглянула основа — сталь броневая! Да, теперь таких не делают… Не зря фантасты слагают свои эпопеи именно о тех временах и тех людях…

Итак, 17 ноября 1938 года. Точнее — датированное этим днём знаменитое постановление Совнаркома и Политбюро «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», положившее конец ежовскому пыточно-расстрельному беспределу[201]. Сразу после него по районным управлениям пошли новые начальники с задачей пересмотра дел. Они закрывали те дела, где не было достаточных доказательств, уменьшали срок наказанным сверх меры, а на освободившиеся в камерах места отправляли палачей. Токарев был одним из этих людей. Он упомянул на допросе, как разгребал ежовское наследство. «Авгиевы конюшни» — так он сказал. Так вот: под чистку ежовских «конюшен» была специально создана Следственная часть НКВД, которую возглавил Богдан Кобулов. Странное назначение для человека, славного палаческими подвигами, вы не находите?

Ларчик открывается просто: сказка о кровавом палаче Богдане Кобулове была придумана в хрущёвские времена — надо ведь как-то объяснить, за что расстреляли бериевскую команду. В реальности же на такое место могли поставить только законника — человека, для которого шаг хоть влево, хоть вправо от УК и УПК — дезертирство. Такой человек во главе абсолютно беззаконной операции невозможен изначально. Но в 1991 году о 17 ноября знали только чекисты того времени — а много ли их осталось?

Никто не просил Токарева связывать воедино имя Богдана Кобулова и дату 17 ноября. Разговор был вообще о другом. Однако он это сделал, причём постарался, чтобы вышло как можно более выпукло и ярко…

«Маячок» для посвящённых?

Итак, что было дальше?

«Когда мы зашли, там было человек около 15–20. Никого из них я не знал, кроме самого Кобулова. Он объяснил нам, что есть указание высшей инстанции — он не назвал нам эту высшую инстанцию, потом только я узнал, что это было решение Политбюро — о расстреле представителей карательных органов польской республики, которые были захвачены в плен при нашем вхождении на территорию восточных областей Польши…»

Это тоже мелкий «маячок» для тех, у кого есть понимание. Никогда ни один человек того времени, тем более носивший петлицы, не скажет «восточная Польша». Это геббельсовский термин, советский человек сказал бы: «Западная Украина и Западная Белоруссия». Слова «восточная Польша» в устах чекиста означают: «Я работаю под контролем», и дают понять, под чьим именно.

Да и с «инстанцией» всё не так просто. Этот термин бытовал в КГБ в 60-е — 70-е годы, когда во главе страны стояла сила, «руководящая и направляющая», но не желавшая брать на себя ответственность за некрасивые стороны этого руководства. Именно она скрывалась за туманом намёков (ведь «инстанции» — это и есть намёк на нечто высокопоставленное). А сталинское время было очень конкретным, тогда за каждым решением стояло имя, отчество и фамилия. По крайней мере, те из чекистов сталинского времени, до которых нам удалось дотянуться, не припоминают, чтобы тогда употреблялось это словечко. Снова «маячок»?

Но и это ещё не всё. Обратите внимание: Токарев говорит о расстреле «представителей карательных органов». Чуть ниже он уточнит:

«Когда говорят о расстреле польских офицеров, я считаю, это не совсем правильно. Там офицеров было гораздо меньше, чем рядовых. Кто расстреливался, как мне потом стало известно? Все полицейские, независимо от чина, все тюремные работники, все пограничники, начальники пожарной службы — вот, пожалуй, и весь контингент».

Полицейские, тюремщики, офицеры пограничной стражи и вправду присутствовали в списках военнопленных. А вот пожарных там не было! Пожарные части входили в состав НКВД, но это не значит, что их польские коллеги подлежали аресту, и в документах УПВ нет пожарных (если они, конечно, не были арестованы за что-нибудь другое). Неужели Токарев не знал, какой контингент считался «антисоветским»? Да знал, конечно! Но кто запретит ему усмехнуться углом рта?

Но самое главное не это. Помните показания Сопруненко? Тот сказал прямо: Кобулов-де показал участникам совещания подписанное Сталиным Постановление Политбюро, чего на самом деле быть не могло. Не имел права Берия передавать Меркулову, а тот, в свою очередь, Кобулову документ такого уровня секретности, чтобы тот продемонстрировал его начальникам облуправлений и их замам. Да и нужды такой не было: работники НКВД носили петлицы, так что им достаточно приказа.

А Токарев? Он говорил, и не один раз, а возвращался к этому снова и снова, что узнал о постановлении… от следователей ГВП:

«Следователь. Вы поняли, что высокая инстанция — это не Особое совещание?

Токарев. Я не знал точно, пока мне не сказал ваш товарищ (тот представитель прокуратуры, который допрашивал его раньше. — Авт.). Он говорил, что было постановление Политбюро. Это меня окончательно утвердило во мнении, которое я сначала строил предположительно».

Это, пожалуй, самый интересный момент во всём разговоре. 1991 год, «пакет № 1» ещё «не найден», а прокуратуре уже известно о существовании «постановления Политбюро». Откуда, если этого не знал даже президент? Официально считается, что от свидетелей. Но из одного признание в существовании постановления следователь вытащил буквально клещами после часа допроса, а второй, присутствуя на том же самом совещании, вообще ничего не видел, а лишь слышал о некоей невнятной «инстанции».

Откуда же следователям в 1991 году было известно, что такое постановление вообще существовало? Если бы на него указывали другие доказательства — но «пакет № 1» является единственным доказательством того, что расстрелы поляков проводились по указанию Политбюро. У кого крыша едет — у нас или у прокуроров?

Но и это, опять же, не всё. Вернёмся снова к 17 ноября, пограничной дате между беззаконием и законом. В 1991 году вольно было любые сказки рассказывать, но ведь с тех пор наши знания об эпохе изрядно возросли, и мы способны представить себе, как всё могло быть, если бы то совещание было реальностью.

Если кто-то полагает, что Кобулов сослался на «инстанции», и все присутствующие тут же радостно кинулись поперёк закона мочить 15 тысяч ни в чём не виновных людей… Да, конечно! Только что на их глазах полтора года шла жесточайшая борьба за законность, в ходе которой без сантиментов арестовывали и приговаривали к высшей мере тех, кто нарушал УПК. И в свете обстановки в органах после такого заявления начальства какой будет первая мысль участников этого совещания? Правильно. А уж не враг ли народа Богдан Захарович, не пошёл ли он по стопам только что расстрелянного «железного наркома»?

А какой будет первая реакция? Очень простой: обезопасить себя. Те, кого только что приговаривали, тоже ссылались на наркома и его указания, вот только эти ссылки им нисколько не помогли. Так что мы, конечно, уважаем начальство и «инстанции», но без письменного приказа за подписью наркома — ни шагу, ни слова в этом направлении. И даже если товарищ Кобулов являлся чемпионом НКВД по вращанию глазами и страшным крикам: «Расстрэлаю, да!» — всё равно вероятность попасть на тот свет досрочно была гораздо больше для тех, кто выполнял подобные задания, чем для тех, кто уклонялся. Ну а вторая реакция — известить о таких странных поручениях Генерального прокурора и товарища Сталина.

О приказе, а также о директивах, в которых было бы чётко прописано, кто и что должен делать в предстоящей операции, Токарев даже не упомянул. Зато весьма художественно расписал совершенно фантастический разговор, который будто бы состоялся после заседания между ним и Кобуловым:

«Я, когда узнал о масштабах предстоящей операции, то хотя и неробкого десятка, пограничник, обращаюсь к нему: „Богдан Захарович, позвольте мне после того, как всё будет закончено, остаться. Я хочу с вам поговорить тет-а-тет“. Когда остался, я говорю: „Я в таких операциях никогда в жизни не участвовал. Боюсь, что я ничего не смогу сделать“. „Мы на вас и не рассчитываем. Вас пригласили для того, чтобы, поскольку операция будет проводиться на территории вашей области, вы и ваш заместитель знали о том, что происходит“.

Я вышел из кабинета Кобулова с облегчённой душой».

То есть один из наиболее высокопоставленных чекистов (опыт работы в органах — двадцать лет!) не соизволил не то что написать директиву, но даже устно объяснить, кто что в предстоящей операции должен делать. Прэлэстно!

Ладно, допустим, задача поставлена… если такое можно назвать её постановкой. Что дальше?

А дальше в Калинин приехал «десант» из Москвы — «ответственные товарищи» для руководства операцией.

«В числе их были старший майор госбезопасности Синегубов, бывший начальник главного управления по обслуживанию железнодорожного транспорта, потом Блохин, комендант НКВД СССР, и комбриг Кривенко, начальник Главного управления конвойных войск. Они и руководили всем делом. Жили они в салон-вагоне на станции, в тупике. Там они спали, ели…»

…и пили, конечно! После окончания «работы» рядовым исполнителям выдавалось спиртное. Так неужели же начальство себя обделит?

Кстати: если проводимая операция имела отношение к бессменному коменданту ОГПУ — НКВД — МГБ с 1926 по 1953 год Блохину и хоть каким-то боком к начальнику ГУ конвойных войск Кривенко, то что забыл в Калинине начальник следственной части Главного транспортного управления Синегубов?

Любопытно, что в «заключении экспертов ГВП» в одном месте Синегубов заменён начальником Главного транспортного управления Мильштейном, а в другом тот же Мильштейн фигурирует вместо Кривенко. Тем не менее Токарев назвал именно эти три фамилии, назвал несколько раз, ошибиться тут невозможно. Что за рокировки, в чём тут дело? Может быть, в том, что Синегубов и Кривенко были широкой публике неизвестны, а имя Мильштейна на слуху, как члена бериевской команды (он был расстрелян в 1955 году), и очень хотелось его сюда всунуть. Мильштейна расстреляли совершенно неизвестно за что, а его участие в «катынском деле» постфактум давало основания для приговора. Ещё одно свидетельство о том, что собой представляло это расследование и эти эксперты.

…И сколько это всё, интересно, продолжалось?

«Долго. Работали каждый день. Вот считайте, если по 250 человек в день, 6 тысяч… Ночи были короткие… Месяц это продолжалось…»

Токарев утверждает, что в первый раз ему прислали этап в 300 человек, однако за ночь расстрельная команда не справилась, и после этого присылали по 250 человек. Однако в реальности 1 апреля в Калинин было направлено 100 человек, 4 апреля — 343 человека, 6 апреля — 494, 8 апреля — 349, 9 апреля — 233, 10 апреля — 290, 12 и 13 апреля — по 300, 14-го — 299, 16-го — 346, 17-го — 350, 18-го — 481, 21-го — 296, 22-го — 292, 23-го — 195, 24-го — 294, 25-го — 290, 28-го — 299, 29-го — 188. Месяц уже прошёл, но 10 мая было «исполнено 208», а 11 мая помощник Токарева Качин принял этап в 208 человек и дал расписку[202]. Интересно, как это могло быть, если этап уже «исполнен»?

Ладно, не будем забивать голову бюрократическими причудами. Согласно документам, расстрелы продолжались с 1 апреля до середины мая. Может быть, высокое начальство только поставило работу и отправилось обратно в Москву? Нет, ничего подобного!

«Когда закончили это дело, москвичи в своём салон-вагоне устроили банкет. Настойчиво приглашали меня. Я не пошёл…»

Итак, три чекиста на уровне начальников управлений наркомата огромной страны полтора месяца болтаются в вагоне на станции Калинин, самолично руководя расстрелами. Надо полагать, их замы сидят в Харькове и в Смоленске — там тоже руководить надо. Других ведь дел у них не имеется! А текущие документы, по-видимому, гоняют с курьерами меж Харьковом, Калининым, Смоленском и Москвой, и начальство просматривает их на коленке в промежутке между выстрелом и стаканом водки…

Нечто подобное за всю историю разоблачений «культа личности» есть разве что в «деле Берия» — там в одном из эпизодов первый заместитель Берии Меркулов две недели самолично сидел в засаде, укарауливая третью жену генерала Кулика, а замначальника следственной части Влодзимирский и начальник внутренней тюрьмы Миронов лупили в вагоне Москва — Тбилиси бывшего посла СССР в Китае и его супругу деревянными молотками по голове…

И ведь что любопытно — высокие чины сами приехали, а вот расстрельную команду с собой не привезли, пришлось искать на месте.

«Следователь. Вы были им подчинены?

Токарев. Нет, но обязан был оказать помощь людьми».

Кобулов на Калининское УНКВД «не рассчитывал», однако Токарев должен был предоставить расстрельную команду, помещение, транспорт, место для захоронения… Что же в таком случае называется «рассчитывать»? Начальник управления должен сам с пистолетом в расстрельную камеру полезть?

…Приведение приговоров в исполнение в органах всегда было делом непростым. Конечно, там служило много людей с опытом Гражданской войны и боёв с бандами, но расстрел по приговору, из пистолета в затылок — дело настолько специфичное, что и боевой опыт не всегда помогал. Судя по воспоминаниям, в управлениях обычно имелся один такой «специалист» — да и то не в каждом. Иначе зачем в октябре 1941 года для того, чтобы привести в исполнение приговор по «делу авиаторов», в Куйбышев командировали для этой цели человека из Москвы?

Но в Калинине всё оказалось просто. По словам Токарева, в расстрелах участвовали шофёры, некоторые надзиратели, даже его собственный помощник — всего около 30 человек. Можно поверить, что сержанты-надзиратели, суровые мужики, ко многому привычные, пойдут расстреливать, если им прикажут, но что можно привлечь к этому делу шофёра… Водитель — белая кость, элитный специалист… как по нынешним временам системный администратор. Не говоря уже о том, что он после такой шоковой терапии в первый же забор въедет…

Токарев, не ограничившись перечислением, ещё поведал и слёзовыжимательную историю про одного водителя, хорошего парня, который не хотел расстреливать, и Токарев его уговаривал — ведь Кобулов сказал им, что свидетелей остаться не должно, и если бы парень отказался, его бы тоже расстреляли… Поиски логики в этом сюжете мы оставляем любителям ЛСД…

И вот стали прибывать поляки. Следователь вместе с Токаревым тщательно проследил технологию процесса. Сперва — как они доставлялись из Осташкова в Калинин:

«Следователь. Каким путём производилась транспортировка военнопленных поляков из Осташковского лагеря в Калининский УНКВД?

Токарев. Начальник ГУ конвойных войск Кривенко привёл туда целый поезд тюремных вагонов. В этих вагонзаках перевозились военнопленные от Осташкова до Калинина. А со станции Калинин в УНКВД их перевозили уже в автозаках.

Следователь. Сколько было вагонов?

Токарев. Первый раз привезли 300 человек. Это оказалось слишком много. Ночь была короткая, и надо было как-то укладываться. Стали потом по 250 расстреливать. Вот считайте, сколько было вагонов?

Следователь. Два (не иначе, Солженицына начитался. — Авт.)…

Токарев. Ну что вы? 5–6–7–8 вагонов.

Следователь. А автозаки были откуда — от вас?

Токарев. От управления.

Следователь. В вашем управлении было много автозаков?

Токарев. По-моему один.

Следователь. И один успевал?

Токарев. Ну… взад-вперёд, взад-вперёд…»

Вот ещё чрезвычайно важный момент:

«Следователь. Во что они были одеты?

Токарев. В то, в чём их захватили.

Следователь. Какая-то форма была?

Токарев. Нет, формы не было. Редкий человек был в форме…»

Ещё одна новость — оказывается, польские полицейские и пограничники не носили форму. Но не спешите скептически хмыкать — заявление-то со смыслом. С его помощью можно легко и просто превратить 16 найденных польских полицейских в 6 тысяч — если они были не в форме, пуговицы, пряжки с орлом и прочие «опознавательные» предметы можно и не искать. С учётом того, что в Медном, как ещё в самом начале поисков предупредило местное управление КГБ, полно могил времён войны, то для превращения умерших советских раненых в расстрелянных польских полицейских свидетельство Токарева об отсутствии формы очень кстати…

… Перед началом «операции» к Токареву в кабинет пришла вся высокопоставленная троица, сказав ему: «Ну, пойдёмте, начнём!» Зачем звали — очередная загадка. Тем более если велено не оставлять свидетелей… Впрочем, Токарев не стрелял — и его, тем не менее, не убили и даже потом повысили. Зачем, спрашивается, бедного шофёра уговаривал?

Технология расстрела была отработана Блохиным вместе с комендантом Калининского УНКВД. Для этой цели освободили от заключённых внутреннюю тюрьму — разделённый на камеры подвал здания УНКВД. В этих камерах размещали привезённых поляков, хотя зачем — совершенно непонятно. Режим движения автозака — взад-вперёд, взад-вперёд — оставлял достаточно времени не только для «работы», но и для выпивки.

Готовились основательно, особенно комендант НКВД, который расстреливал самолично.

«Надел своё спецобмундирование Блохин. Кожаная коричневая кепка, кожаный коричневый фартук, длинный, кожаные коричневого цвета перчатки с крагами выше локтей. Это у него, видимо, была спецодежда. На меня это произвело впечатление ужаса. Я увидел палача…»

…с чемоданом. Чемодан тут не просто для антуража — он играет чрезвычайно важную роль. В нём лежат «вальтеры».

«Токарев. …Когда приехали Блохин, Синегубов и Кривенко, они привезли с собою целый чемодан пистолетов. Оказывается, пистолеты быстро изнашиваются от стрельбы…

Следователь. А какие пистолеты?

Токарев. Пистолеты „вальтер“…

Следователь. А патроны какие к тем пистолетам?

Токарев. Патроны немецкие…

Следователь. Насколько я вас понял, польских военнопленных расстреливали из „вальтеров“?

Токарев. Из „вальтеров“, это я хорошо знаю. Их привезли чемодан. Этим руководил сам Блохин. Давал пистолет, а когда кончалась „работа“, забирал».

По замыслу режиссёров допроса, эти вальтеры должны были отбить один из основных доводов противников «версии Геббельса» — о немецких патронах и непонятно каком оружии в Катыни. Ясно ведь, что если один чемодан привезли в Калинин, то другой доставили в Смоленск. Вот только зачем это понадобилось? Ресурс одного нагана — несколько тысяч выстрелов, так что всех приговорённых вполне можно было расстрелять из табельного оружия надзирателей без каких бы то ни было для оного оружия последствий.

Итак, что было дальше?

«Обшили кошмой двери, которые выходили в коридор, чтобы не были слышны выстрелы в камерах. Осуждённых проводили в коридор, сворачивали налево. Тут был красный уголок. В красном уголке сверяли по списку, совпадают ли данные — имя, фамилия, год рождения, профессия…

Следователь. В красном уголке кто присутствовал при опросе?

Токарев. Кроме Блохина, постоянно присутствовали и Синегубов, и Кривенко. И два или три раза присутствовал я.

Следователь. Из камеры в красный уголок по одному заводили?

Токарев. Только по одному.

Следователь. Сколько человек опросили при вас?

Токарев. Я одного парнишку только спросил: „Сколько тебе лет?“ „Восемнадцать“. „Где служил?“ „В погранвойсках“. „Кем работал?“ „Телефонистом“. „Сколько проработал?“ „Шесть месяцев“. Он, по-моему, без головного убора зашёл и улыбался так… мальчишка, совсем мальчишка!»

Ладно, допустим, внутренняя тюрьма в Калинине была так велика, что ей понадобился собственный красный уголок — в конце концов, он мог по совместительству служить комнатой отдыха для надзирателей. Но откуда взялся восемнадцатилетний телеграфист, если в польскую армию призывали с двадцати одного года?

А ведь где-то мы уже слышали этот пассаж о восемнадцатилетних… точно!

«Вообще нам нужно чаще говорить о 17–18-летних прапорщиках, которые перед расстрелом ещё просили разрешить послать домой письмо, и т. д., т. к. это действует особенно потрясающе».

Это — директивы доктора Геббельса по катынскому делу.

«…Потом, когда удостоверялись, что это тот человек, который должен быть расстрелян, тут же надевали на него наручники и вели в камеру, где производился расстрел. Стены её были тоже обшиты звукопоглощающим материалом…»

А Блохин, который присутствовал и при опросе, и при расстреле, тоже курсировал по коридору, как автозак по Калинину: взад-вперёд, взад-вперёд… Надо бы спросить у калининских краеведов, не водилось ли в здании мединститута, в который впоследствии переоборудовали УНКВД, привидения в кожаном фартуке, кепке и крагах…

«Следователь. Камера смерти как была оборудована?

Токарев. Небольшая комната. Даже меньше этой („эта“, где проводился допрос — на глазок около 20 кв. метров. — Авт.)».

Да-да… вот только уже после нескольких десятков пистолетных выстрелов тюремная камера превратится в газовую, в которой вполне успешно задохнутся как приговорённые, так и палачи. Так что можно уже и не стрелять, и не заботиться о ликвидации свидетелей.

«Следователь. Совершенно пустое помещение?

Токарев. Нары были.

Следователь. Почему нары?

Токарев. Для спанья. Нары, коек не было. А из неё, из этой камеры, был выход во двор. Туда вытаскивались трупы, грузились на машину…»

Тюремная камера с запасным выходом во двор — это тоже калининское ноу-хау. До сих пор о таких чудесах слышать не приходилось. Равно как и вообще о тюрьмах, непосредственно, без внутренних решёток сообщающихся с улицей. Зато это решает проблему вентиляции расстрельно-газовой камеры… Хотя как сказать! Любой, кто хоть раз имел дело с открытым долгое время газовым краном, отлично знает, что даже регулярно закрывая и открывая дверь, комнату не проветришь, если не перекрыть газ… В нашем случае — если не прекратить стрельбу. А прекращать её нельзя, 250 выстрелов — еженощная норма…

Авторы исследования «Тайны Катыни» сами прошли с хронометром в руках указанный Токаревым путь от общей камеры, где будто бы содержали поляков, до выхода во двор и выяснили, что он занимает не менее четырёх минут, а стало быть, за час могли расстрелять не более 15 человек — это если действовать быстро, чётко, не отдыхать ни минуты и не иметь проблем ни с одним из приговорённых. Стало быть, за ночь — человек 100–120. А остальные?

Впрочем, на самом деле с этой тюрьмой Управления НКВД всё ещё непонятнее. В 1996 году во время поездки в Тверь Сергей Стрыгин осмотрел подвал здания медицинской академии, расположенной в том доме, где до войны помещалось управление.

«Согласно общепринятой версии, в подвалах УНКВД в 1930-е годы расстреливали приговорённых к расстрелу в Калинине людей, а в апреле — мае 1940 г. расстреляли 6311 военнопленных из Осташковского лагеря. Однако визуальный осмотр подвальных помещений и измерение рулеткой их размеров заставляют усомниться в правдоподобности этой версии.

В подвале этого здания, несмотря на внушительные общие размеры, лишь четыре изолированных помещения по 34 кв. метра можно использовать под общие камеры для содержания заключённых (остальные помещения в подвале либо слишком маленькие для общих камер, либо представляют из себя участки коридора с 2–3 выходами в разные стороны или дверями в смежные помещения и коридоры)…

Важной деталью является то обстоятельство, что в настоящее время во все четыре изолированных помещения ведут обычные деревянные двери с обыкновенными (не усиленными) деревянными дверными коробками. При визуальном осмотре входных проёмов в эти четыре помещения не удалось обнаружить следов установки там в прошлом металлических дверей или же признаков наличия в прошлом усиленных дверных коробок».

Поскольку тюремная камера с дверью, которую можно вышибить простым пинком, — нонсенс, то возникает вопрос: а существовала ли вообще в Калининском УНКВД внутренняя тюрьма, и если да — то где она располагалась и что собой представляла? Может быть, и вовсе кусок коридора с пятью клетушками?

Но и это ещё не всё, что узнал Стрыгин в Калинине.

«Кроме того, архитектурные особенности здания Калининского УНКВД не позволяли в 1930–40 годы обеспечивать скрытность операции по расстрелу в нём большого числа людей. Учебные корпуса, спортзал и столовая, ныне загораживающие внутренний двор, были построены… лишь в 1970–80 годы, а в предвоенные годы внутренний двор УНКВД практически полностью просматривался с верхних этажей окружающих зданий. Ежесуточный привоз большого количества военнопленных в иностранной военной форме с последующей погрузкой каждую ночь по 250–300 трупов на 10–12 грузовых автомобилей должны были неизбежно привлечь внимание местных жителей и вызвать нежелательные слухи в городе».

Да уж, секретная операция, за которой свободно наблюдают жители окрестных домов. «Вась, а Вась! А чё это там чекисты делают?» — «Ну ты проснулась, Мань! Они уж, почитай, две недели там кого-то стреляют, а потом трупы в машины грузят. Петька-сцепщик вчерась у пивного ларька рассказывал, что на станцию каких-то солдат иностранных пригнали, и их „воронок“ целый день сюда возит: взад-вперёд, взад-вперёд!»

А в довершение сюрреалистической картины выход, через который вытаскивали трупы, находился аккурат рядом с входом в управление. И поскольку суматошно бегающий взад-вперёд по Калинину автозак всё равно не успевал переправить привезённых на станцию пленных до начала акции, то прибывающие смертники должны были видеть, как приехавших раньше вытаскивают через дверцу и грузят в машины. И конечно, после этого здоровые обученные мужики совершенно спокойно, без эксцессов входили в здание и позволяли сделать с собой всё что угодно…

Следующая серия театра абсурда — вывоз трупов.

«Следователь. Какая была машина — грузовая?

Токарев. Штук пять-шесть грузовых машин.

Следователь. Открытые?

Токарев. Открытые, но брезентом всё покрывалось. При мне Блохин давал указание: брезенты сжечь.

Следователь. А кто перетаскивал трупы?

Токарев. Все участники операции, шофера в основном и некоторые надзиратели. Подтаскивали к машине и бросали наверх…»

Так… считаем. Расстрельная команда — около 30 человек. Какое-то число надо выделить на внутреннее конвоирование и охрану комнаты отдыха — а то вдруг кто-нибудь из приговорённых, завидев окровавленный фартук Блохина и осознав, что терять нечего, кинется на присутствующих? Да и саму расстрельную камеру тоже охранять надо. Для простоты подсчёта (без учёта потерявших сознание от порохового угара) кинем на это дело половину. Остаётся пятнадцать человек.

Считаем дальше. Народ тогда был помельче, чем теперь… пусть средний вес мужчины с учётом скудного пайка будет килограммов шестьдесят… умножаем на 250, получаем 15 тонн. Итого каждая пара из тех, кто убирал трупы, если люди наверху в грузовике, и внизу менялись, за ночь должна была перекидать с земли на высоту полтора-два метра около тонны и столько же переложить в кузове. Заметьте, не портовые грузчики, а шофёры и надзиратели…

Да, были люди… Богатыри, не мы!

«Следователь. Как обычно вывозили трупы? Ждали, когда все машины заполнятся, или машина заполнилась — и поехала?

Токарев. Ездили группами, чтобы помочь друг другу, если потребуется.

Следователь. А сколько трупов входило в машину?

Токарев. Двадцать пять — тридцать».

А кстати — где они взяли столько грузовиков с водителями? Ведь в Калининском УНКВД если и был самодвижущийся ящик системы «полуторка», то вряд ли больше одного. Ситуация с автотранспортом в стране была весьма напряжённая. Да и в свидетельских показаниях, приведённых в прошлой главе, упоминается одна автомашина. А остальные? Мобилизовали на местных стройках? А водителей куда? Тоже… в порядке ликвидации свидетелей? Вот и ещё вопрос к местным краеведам: не было ли в 1940 году в Калинине массового исчезновения шофёров и связанных с ним сбоев в выполнении государственного плана? Замену-то за день не найдёшь…

О месте погребения — тоже особый разговор.

«Токарев. Когда я поднял вопрос о том, сколько же надо рабочих, чтоб могилу копать, меня подняли на смех: мол, наивный ты человек. Экскаватор нужен. Блохин привёз с собой двух экскаваторщиков».

А экскаваторы? Интересно, в то время в славном городе Калинине можно было отыскать аж целых два экскаватора? В 1935 году их на всю страну насчитывалось 1100 штук — естественно, на крупных стройках. В 1940-м, в связи с индустриализацией, было уже больше — но насколько больше?

«Следователь. Если всю ночь расстреливали, потом ехали — сколько надо было ехать?

Токарев. 25 километров, кажется… Быстро, полчаса езды.

Следователь. Получается, их днём хоронили?

Токарев. Получается, что уже при дневном свете…

Следователь. А куда отвозили трупы?

Токарев. В сторону Медного. Я там был один раз. Там ещё одна моя дача недалеко была. Когда была закончена операция, там поселили вахтера. Он под видом того, что охраняет мою дачу, охранял это место.

Следователь. А от вашей дачи оно далеко находилось?

Токарев. Километра не будет…»

Ну это просто какой-то наркомат некрофилов! Мало им того, что возле каждого места расстрела поляков маячит дом отдыха НКВД, так теперь ещё и дача начальника управления нарисовалась. Да, кстати, мы и забыли — целый дачный посёлок…

«Следователь. Сколько рвов откопали?

Токарев. Сколько партий, столько и рвов.

Следователь. Большие рвы делались?

Токарев. Ну, какую яму надо сделать для того, чтобы 250 человек закопать…

Следователь. А закапывали как?

Токарев. Экскаватором. Индустрия настоящая.

Следователь. Известь использовали?

Токарев. Ничего не использовали.

Следователь. Но что-то делали, чтобы скрыть следы? Дёрном не маскировали?

Токарев. Нет. Заровняли, и всё.

Следователь. Деревьями не засаживали?

Токарев. По-моему, нет…

Следователь. А какие-нибудь меры принимались, чтобы местное население не заметило?

Токарев. Это уже ответственность лежала на Блохине».

Да, там ведь ещё и местное население имелось! Деревня, обитатели которой вряд ли когда видели живой экскаватор. А уж ребятишки в то время были поголовно помешаны на технике. И вот получается, что по утрам — а в деревнях вставали с рассветом — на пустыре целый месяц ведутся строительные работы с использованием последнего технического чуда, вокруг ходит странного вида мужик в кожаном фартуке с чемоданом — и не только местных легенд по этому поводу не рождается, но и вообще никто ничего не замечает! В Медном — достаточно людей старшего возраста, которые были ребятишками ещё до войны. Никто ничего не помнит — ни грузовиков, ни экскаваторов… И в Твери тоже никто ничего не помнит…

Это, пожалуй, самое странное в рассказе Токарева — полная амнезия местных жителей. Наверное, их после всего гипноизлучателем обработали…

…Прокуратура образца 1991 года, не обременённая историческими знаниями, проглотила эти показания, как окунь червяка, но теперь всерьёз воспринимать такое уже просто неприлично.

Казалось бы — в чём смысл так издеваться над прокурорами? Как обычный протокол, так и его видеоаналог ограждены от любопытных взоров тайной следствия, их никто никогда не увидит. К чему этот художественный свист?

Возможно, просто ради любви к искусству. А может быть, и не только… Ведь, несмотря на все тайны следствия, запись того допроса практически сразу ушла в широкое обращение. То ли её тоже передали полякам, и оттуда она уже пришла в Россию, то ли как-то иначе… Однако её видел ещё Юрий Мухин в середине 90-х годов, когда готовил свой «Катынский детектив». Возможно, дед с самого начала просчитал эту игру и преподнёс её устроителям ха-а-ароший подарок! То-то он был так улыбчив и словоохотлив…

…А теперь, на закуску, впечатления тверского журналиста, в 1992 году посетившего Токарева и немало удивлённого увиденным:

«Февральским вечером 1992 года я не без труда нашёл довольно скромный особняк на тихой улочке древнего Владимира…

После настойчивых звонков мне, незваному гостю, открыл дверь сам хозяин. Я сразу узнал его. Фотографии генерала частенько украшали материалы в областной печати, посвящённые партизанской деятельности в годы войны, разведывательной работе в тылу врага. Разведработой на территории области и руководил Д. С. Токарев.

Это был очень пожилой человек. Явно плохо видевший, но не побоявшийся вступить в разговор с невесть откуда свалившимся журналистом. Внимательно выслушав меня, не глядя на мои документы, со словами: „Раз из Калинина, заходите“ — пригласил в дом. В гостиной представился и протянул руку. Сухую и крепкую мужскую ладонь… Это был человек, достойно нёсший груз своих лет. С чуть глухим, но ясным голосом, лицом грубоватым, но с чёткими мимикой и жестами знающего себе цену военного… Это был не солдафон. Речь, прекрасная память, обилие тонких замечаний, деталей при описании событий, логика говорили об уме природном, неординарности личности…»[203]

И в самом деле неординарная личность — вы не находите? Вот только знают его не по тому, как он восстанавливал законность, и не по работе времён войны, а по выдуманным продажными мерзавцами палаческим подвигам…

Глава 22

Тайны ненужных могил

Оставим теперь старинный русский город Тверь и перенесёмся в тот самый лес под Смоленском. Здесь тоже устроен мемориальный комплекс, проводятся экскурсии, даже снят небольшой фильм. Давайте вместе с его создателями пройдём по Катынскому мемориалу.

Памятник… правильно, состоит из двух частей. Одна — польская, с поклонным крестом, выбитыми на табличках именами, фотографиями. Вторая — памятный камень и мостки над землёй. На камне выбито: «Здесь будет сооружён мемориал памяти жертв политических репрессий». Ведущий рассказывает:

«На российской части мемориала покоятся кости тысяч советских граждан, ставших жертвами политических репрессий в 1937–53 годах… Эти мостики мемориального комплекса над пространством могил советских граждан задуманы, чтобы не тревожить прах убиенных».

Не тревожить — оно, конечно, хорошо, ибо рыться в могилах с какой-либо целью, кроме перезахоронения, как ни крути, святотатство. Но если не тревожить — как узнать, кто и в каком количестве здесь лежит? Или у музея есть какие-то сведения…

Оказывается, есть.

«По предварительным данным, известно общее количество жертв, покоящихся под соснами — более 10 тысяч. Определены с высокой степенью достоверности контуры расстрельных ям, нанесены на карту места массовых захоронений. Главная задача теперь — узнать как можно больше имён людей, лежащих в гигантской братской могиле. Это сложно. Архивы „катынского дела“ до сих пор недоступны для серьезных исследователей».

Но, простите, при чём тут «катынское дело», если речь идёт о могилах жертв советских политических репрессий? Если так, то в чём заключалась научная работа, которая проводилась в Козьих Горах в течение последних двадцати лет? Каковы её результаты? Откуда взялось число «более 10 тысяч»?

Последний вопрос — самый простой. Мы уже встречали это число — впервые оно появилось в немецком «Официальном материале»: по утверждениям ведомства Геббельса, в этом лесу похоронено 10–12 тысяч человек. Наши эксперты в 1944 году подтвердили эти данные — работали они в январе, зимой не очень-то в земле поковыряешься, да и не было у советской стороны никакого резона преуменьшать злодеяния гитлеровцев. По сравнению с почти полумиллионом трупов в Смоленске разница между четырьмя и десятью тысячами не так уж и велика. Кроме того, никто ведь не знал, сколько людей лежит в так называемых «русских могилах», от которых шарахались немецкие учёные.

Прочие вопросы уже сложнее. Число жертв репрессий в Смоленской области известно, оно немного превышает четыре тысячи человек, в подавляющем большинстве мужчин. В принципе, узнать их имена можно, в интернете существует даже электронный каталог. Одна незадача — кто сказал, что эти люди похоронены в Козьих Горах, между санаторием НКВД и пионерлагерем?

Как вообще, не тревожа прах умерших, то есть без эксгумации, можно говорить, что здесь лежат жертвы репрессий, а не гитлеровских «расовых чисток»?

Можно ли определить это спустя более чем полвека? Да проще простого! По соотношению мужских и женских трупов — в 1937 году расстрелы женщин были исключением, при гитлеровцах — правилом. По присутствию в могилах вещей — у расстрелянных чекистами их не может быть в принципе. Наконец, если там будет найден хотя бы один ребёнок, тему можно закрывать — в СССР детей не расстреливали. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Но для этого нужна эксгумация, а не мостики над предполагаемым местом погребения. И не камень, за надпись на котором эти люди, будучи живыми, вполне возможно, плюнули бы её авторам в лицо.

Итак, что же мы знаем о «русских могилах» в Козьих Горах?

Немцы в своём «официальном материале» высказались чрезвычайно невнятно. Как ни странно, более конкретен был полковник Аренс, который в Нюрнберге рассказал о виденных им странных захоронениях.

«Аренс. В непосредственной близости от дома… были обнаружены мелкие могилы с разложившимися трупами и рассыпавшимися скелетами. В каждой могиле было по шесть — восемь или больше скелетов, мужских и женских. Даже я, будучи человеком несведущим, мог это легко определить, так как на большей части трупов были галоши, которые полностью сохранились. Там были найдены также остатки дамских сумочек.

Вопрос. В течение какого времени находились эти скелеты в земле?

Аренс. Я не могу этого сказать. Я знаю лишь, что они совершенно разложились и распались. Кости сохранились, но скелеты уже рассыпались».

Примерно то же самое вспоминал и полковник Стюарт: кости и галоши. Из чего можно с 90-процентной уверенностью заключить, что видели они фальшивки. По-видимому, у ведомства Геббельса галоши были таким же абсолютным признаком русского народа, как самовар, борода и балалайка. Почему фальшивки? Простая логическая цепочка. Раз от трупов остались одни скелеты, стало быть, этим могилам сильно не пять лет. Наличие женских трупов указывает на гражданскую войну — после неё женщин практически не казнили. Но чтоб в Гражданскую с приговорённых не сняли такую ценную по тем временам обувь, как галоши — вот такого уж точно не может быть…

О каких-то вскрытых могилах упоминал профессор Гаек. По его воспоминаниям, слева от дороги было четыре могилы, из них в одной — польские офицеры, а в трёх других — какие-то гражданские лица, причём там были и мужчины, и женщины (а не кости и галоши).

В 1943 году партизаны доносили в Центр, что немцы отрывают трупы на Смоленском гражданском кладбище и вывозят их в Катынский лес, и туда же перевозят погибших в боях бойцов Красной Армии. То же самое подтверждали и свидетели уже после освобождения Смоленска. Версия, что наших покойников переодевали в польскую военную форму, как-то слишком заковыриста, а вот в «русские могилы» они вполне могли попасть.

…Летом 1995 года польская экспедиция проводила раскопки в Козьих Горах. Руководил ими профессор Мариан Глосек. По его словам, на обследованной территории в 48 гектаров экспедиция обнаружила 277 захоронений (из них 35 одиночных и 242 массовых). Были найдены человеческие кости, оправа и стёкла очков и пр. Нашли также пистолет «вальтер» и гильзы калибра 7,65 мм[204], обручальное кольцо, внутри которого выгравирована дата свадьбы и имя Малгожата[205].

Профессор рассказывал журналистам:

«В одной из „ям смерти“, а именно в яме № 8, я обнаружил многочисленные захоронения советских людей. Я их исследовал, потому что это могли быть захоронения польских офицеров. Когда я извлёк на поверхность типично военную трикотажную зелёную перчатку, специалисты, окружавшие представителей смоленских властей, заявили, что этот предмет „культурно чужд“ российским реалиям.

Однако когда могила была окончательно мною вскрыта, оказалось, что там лежит советский генерал с пулевым отверстием в затылке. Рядом с ним были останки других советских граждан. Это были гражданские люди. Мы извлекли вещи — например, галоши „Красный треугольник“ с датой изготовления 1937 г., женскую блузку…

В другом месте, где было подозрение на могилы польских офицеров, мы провели исследование специальным археологическим буром. И снова мы нашли останки советских людей и обувь с датой 1937 г. производства. На одном ботинке был выцарапанный кириллицей фрагмент имени и фамилии — Альфред Кинте… Конец фамилии был нечитаемый.

Мы в очередной раз обратились к смоленским властям с просьбой создать российскую исследовательскую группу для исследования российских захоронений. Причём мы предоставили бы этой группе любую методологическую помощь. Но, поскольку власти вновь не проявили никакой заинтересованности, нам пришлось засыпать эти захоронения, так толком их и не исследовав»[206].

Сергей Стрыгин уточняет:

«В „Долине Смерти“ польскими археологами… были также эксгумированы пять „советских“ могил. Причём, поляки сами написали в своём отчёте, что эти могилы были археологами датированы периодом времени позднее 1938 года и что во всех пяти „советских“ могилах ими были обнаружены трупы женщин и мужчин в советской военной форме, убитых не только выстрелами в затылок из немецкого оружия. Некоторые были убиты ударами по голове тяжёлыми предметами, скорее всего, прикладами винтовок. Извините, но сотрудники НКВД никогда не казнили приговорённых к смерти людей ударами прикладов по голове! А вот для немецких айнзатцкоманд такой способ казни был вполне нормальным явлением, своего рода спортивным развлечением»[207].

Женщинам в военной форме вообще неоткуда было взяться в РККА образца 1937–1938 годов, и уж тем более в заметном количестве попасть в число репрессированных. А вот во время войны — другое дело. Немцы зачастую вообще не считали попавших к ним в руки женщин пленными и, предварительно поразвлекшись, их убивали. Странная история получилась и с генералом. Откуда поляки узнали, что он генерал? В НКВД с арестованных снимали знаки различия. Раз сумели определить, стало быть, к его расстрелу имела отношения структура, не лишавшая свои жертвы звёздочек в петлицах… согласно Женевской конвенции! Или действительно на Смоленском кладбище порылись…

И снова эти галоши! На сей раз их несколько штук, с выдавленным штампом: «КРАСНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК ЛЕНИНГРАД, СССР 37, ССТ». Это позволило профессору сделать однозначный вывод: здесь НКВД расстреливал репрессированных русских. Цифра 37, конечно же, была расшифрована как страшный год «сталинских репрессий». Ну что ж… сделали в 1937 году, пока привезли, пока продали — глядишь, уже и тридцать восьмой наступил… Впрочем, галоши — обувь долговечная, носили их не один год.

По свидетельству сотрудников «Мемориала», пан Глосек нашёл также фрагменты «лаптя», сплетённого из тростника или берёзового лыка, металлическую кружку с ручкой, вместимостью около 1/2 литра, покрытую серой эмалью, крышку от пластмассовой коробочки из-под зубной пасты и т. п. Ну и что? Как данные предметы могут доказать, что это место захоронения «жертв политических репрессий»?

Поисками занимались и наши. В российской части мемориала было пробурено 590 скважин и определено 9 захоронений «жертв репрессий».

Мы решили сами убедиться в правомерности таких выводов и разыскали не только отчёт о проведённых работах, но и подлинники буровых журналов. И вот что оказалось.

В задании на проведение изысканий, подписанном директором ГМК «Катынь» И. В. Григорьевым, ещё до начала работ было указано, что именно должны найти изыскатели — «места захоронений репрессированных советских граждан в Катынском лесу». Не больше и не меньше — все, кого бы ни нашли — априори являются расстрелянными НКВД советскими гражданами.

А кого ещё могли найти в Катынском лесу? Да кого угодно: могилы времён Гнездовских курганов, кости польских завоевателей и русских разбойников Смутного времени, солдат наполеоновской армии, которых товарищи хоронили в лесах близ дорог, убитых в ходе Гражданской войны и в боях Великой Отечественной…

Вот перед нами выборочные характерные описания керна (цилиндрического столбика горной породы, остающейся внутри бурового снаряда, поднимаемого на поверхность) из некоторых буровых журналов:

«Буровой журнал 1. Обследование массового захоронения Катынского мемориала. Начат 16/XI-98, окончен 17/XI-98. Буровой мастер Никитенков В. Д., техник-геолог Осипов В. Ф., начальник партии Уткина В. А.

Скв. 1. 0.0–1,5 м песок жёлто-бурого цвета средней крупности.

Скв. 2. 0.0–1,5 м песок жёлто-бурого цвета, гумусовый, с включением органики. (Гумус [humus — земля] — продукт биохимического разложения остатков организмов).

Скв. 4 0.0–1,5 песок жёлто-серого цвета.

Скв. 9. 0.0–1,5 песок жёлтого цвета средней крупности.

Скв. 16. 0.3–1,7 песок жёлто-серого цвета, на глубине 1,8–2,0 м остатки перегноя, кости.

Скв. 24. 0.0–2,0 песок жёлто-серого цвета средней крупности. 1,8–2,0 гумус, остатки кости.

Буровой журнал 2 (17/XI-98 — 18/XI-98).

Скв. 36. (захоронение) 0.0–2.0 песок жёлто-серого цвета, мелкий с гумусом. На забое остатки скелета.

Скв. 44 (могила) песок жёлто-серого цвета с гумусом, на глуб. 2,1 остатки скелета.

Скв. 58. 0.0–2,1 песок жёлто-серого цвета, слабо глинистый, перелопаченный 2,1–2,2 песок жёлто-бурого цвета, мелкий.

Буровой журнал 3 (19/XI — 24/XI-98).

Скв. 63. 0.0–2.0 песок жёлто-серого цвета, с 1,5 с гумусом большого содержания, остатки кости.

Скв. 64. 0.0. — 2,0 песок жёлто-серого цвета средней крупности, загрязнён, с 1,95 гумусом с остатками скелета».

Утверждения сотрудников мемориала о том, что в «русских могилах» были похоронены жертвы «сталинских репрессий», изыскатели ГУП «СмоленскТИСИЗ» опровергли достаточно просто:

«Предполагаемые места захоронений (на плане выделены жёлтым цветом) выделены по вскрытию скважинами грунта нарушенной структуры, но без обнаружения вещественных доказательств».

А если нет вещественных доказательств — как можно определить возраст могилы? Тем более что в составе буровой бригады не было ни судмедэкспертов, ни антропологов, ни археологов. Только они могли бы сделать (хотя бы оценочные) заключения о принадлежности и возрасте останков.

В общем, кто-то здесь похоронен, а кто? Бог весть… Может, то и не могилы вовсе, а помойные ямы кухни пионерлагеря и дачи НКВД…

Отчего же смоленские власти не проводят эксгумацию — ведь обычно не так уж трудно определить, к какому времени относятся захоронения. Денег нет? Так попросили бы помощи у поисковых отрядов — сотни молодых ребят по всей стране ежегодно занимаются подобной работой, не требуя за это никаких денег.

Но — не проводят. Более того, во время рабочей поездки Сергея Стрыгина в Катынь выяснился интереснейший факт. Директор ГМК «Катынь» Анатолий Волосенков сообщил, что

«…на оперативном совещании перед началом раскопок в Козьих Горах в 1994–95 г., на котором определялся порядок работ, выступил представитель прокуратуры и категорически запретил проводить какие-либо вскрытия или эксгумации „советских“ могил».

Какая, однако, предупредительность прокуратуры! Обычно её трудно заставить шевелиться, и вдруг такая энергия! А почему бы, кстати, не изучить следы более ранних сталинских преступлений, особенно если платят за всё поляки? И нет ли связи у волнения смоленских прокуроров с предельно странным поведением ГВП СССР при расследовании «катынского дела»?

Может быть, ключ к их поведению в следующей фразе отчёта Стрыгина?

«В результате этого запрета ни одна „советская“ могила в российской части мемориала не была вскрыта, а пять „советских“ могил в „Долине смерти“, вскрытые польскими археологами из-за подозрений, что там могут находиться трупы поляков, были вновь засыпаны землёй без эксгумации или исследования, сразу же после того, как польские археологи установили факт наличия в верхнем слое этих захоронений останков советских людей».

Как хотите, но создаётся впечатление, что кто-то очень влиятельный в Смоленске (а может быть, и не в Смоленске) не заинтересован в том, чтобы эта эксгумация проводилась. Интересно, что могло вызвать столь трепетное беспокойство о целости именно советских захоронений и упорное нежелание проводить изучение «русских могил», вплоть до инициативного выступления прокурора?

Тут одно из двух. Либо всё это блеф, и массовых могил советских граждан, кроме тех пяти, что были вскрыты поляками, нет вовсе — в этом случае мемориал теряет половину пафоса и становится чисто польским делом, что обидно для работников ГМК и смоленских властей. Либо, что ещё хуже, могилы есть, но слишком велик шанс обнаружить, что их «авторство» принадлежит гитлеровцам. В этом случае катынский мемориал приобретет вовсе сюрреалистический вид: половина его будет посвящена полякам, павшим от рук НКВД, а другая — советским людям, убитым гитлеровцами, и всё это в одном и том же месте и практически в одно время. Но тогда летит в тартарары сама идея мемориала, ибо если немцы на этом пятачке расстреливали тысячи советских людей, они:

а) никак не могли обнаружить «польские могилы» лишь в 1943 году;

б) да и вообще, кто поверит, что поляков стреляли наши?

Впрочем, на Смоленской земле существуют не только советские могилы, которые тщательно оберегают от изучения, но и польские, до которых никому попросту нет дела.

В 1997 году в тех же Козьих Горах, но за пределами Катынского мемориала была обнаружена ещё одна «польская» массовая могила, которая, по мнению тех, кто её нашёл, не вскрывалась ни немцами, ни комиссией Бурденко. По предварительным оценкам, там может быть от 300 до 1000 тел.

Недалеко оттуда, на приусадебном участке одного из домов дачного посёлка Козьи Горы, копатели обнаружили яму с обгоревшими чемоданами и вещмешками. Внутри оказались хорошо сохранившиеся вещи и документы, а также немецкие сигареты, зажигалки со свастикой, что однозначно указывает: расстреляны хозяева этих вещей были уже после прихода немцев.

12 апреля 2000 года Путин сообщил об этих находках президенту Польши Квасьневскому, супруга которого как раз собиралась посетить Катынский мемориал, предложив совместное исследование новых могил. 13 апреля Иоланта Квасьневская возложила цветы на новую «яму смерти». Дальнейшее — молчание.

Это ещё не всё. 17 января 2007 года дала показания Дарья Иванова. Её, агронома-льновода, в 1943 году привлекали к работе ЧГК по определению ущерба, причинённого льноводческому хозяйству области. Жила она в небольшом домике в посёлке Серебрянка, местонахождение которого описывает абсолютно точно: в 4 км от центра Смоленска, в 2 км от железнодорожного вокзала и в 1,5 км от развилки двух железных дорог.

Она рассказывала:

«Летом 1944 г. рядом с посёлком Серебрянка было случайно обнаружено ещё одно большое захоронение расстрелянных немцами поляков. Нашёл могилу местный пастух, пасший на пустыре стадо коров… Это был старичок, такой невзрачный, то ли очень старый, то ли хиленький. Он был из местных, видимо, и сам жил в Серебрянке…

Одна работница льнозавода… предложила после работы сходить посмотреть на могилу. Когда мы пришли посмотреть, откуда-то вдруг появился этот пастушок и стал охотно нам всё показывать, палочкой разгребал землю и говорил: „Вот ноги, вот еще ноги“. Ему нравилось показывать, потому что именно он нашёл эту могилу.

Могила располагалась на запад от льнозавода на удалении 1–1,5 км, а может и меньше, непосредственно у шоссе на Оршу, с северной его стороны. Туда можно было запросто дойти пешком от Серебрянки, велосипед был не нужен…

…Могила начиналась сразу же от шоссе перпендикулярно к нему в общем направлении на север. Шоссе в этом месте шло по насыпи и возвышалось над окружающей местностью на полметра — метр. У самой обочины шоссе был насыпан земляной бугорок метра полтора высотой и длиной метра три — четыре, возвышавшийся над полотном дороги примерно на 1 м или несколько больше… За бугорком расстрелянные были похоронены в ряд, выровненный по ногам, забросаны ветками и засыпаны землёй, длина этой могилы была метров 10.

Вокруг могилы были заросли кустарника, ольхи, высотой в рост человека или даже несколько выше — человек скрывался в них. Рядом было мокрое, сырое место, болотянка… Захоронение было западнее болотянки, местность там постепенно поднималась в гору и начинался сосновый бор, который до войны тянулся до самой Катыни. Он был весь вырублен немцами, только перед Катынью остались две иссечённые осколками сосны. Вблизи могилы никаких построек, деревень, высоких деревьев, мостов или других приметных ориентиров не было. Все деревни были сожжены, стояли только дорожные указатели с их названиями…

Трупы были плохо замаскированы — только прикрыты сверху ветками и слегка забросаны землёй. Было похоже на то, что людей в этом месте немцы расстреляли больше, чем планировали вначале. Все тела в могилу не поместились, верхний ряд лежал выше уровня окружающей местности. Сверху трупы были присыпаны таким тонким слоем земли, что через некоторое время отдельные выступающие части стали появляться на поверхности. Одна из коров зацепила рогом торчащую из-под земли полу шинели, пастух копнул в этом месте палкой землю и увидел трупы. Военным сообщил про находку местный житель по фамилии Шарай…

В верхнем ряду могилы мы насчитали ровно 18 трупов, выровненных по ногам, головой к льнозаводу, на восток. В нижних рядах — неизвестно сколько, трупы там разложились и спрессовались, на глаз их невозможно было сосчитать.

В могиле были только поляки, все в военной форме. Советских людей или поляков в гражданской одежде в той могиле не обнаружили. То, что это были поляки, определили позднее по военной форме, надетой на трупах. (Шинели польские тоньше наших, и покрой другой.) Сколько их всего было в той могиле, не знаю, поскольку лично при раскопках не присутствовала. Нельзя сказать, что это были офицеры, скорее всего даже не офицеры, а солдаты: офицеры носили сапоги, а эти были обуты в ботинки. Это легко определялось по подошвам: у сапог подошвы узкие, а у ботинок широкие, сразу видно. По шинелям на первый взгляд невозможно было определить, офицерские они или солдатские, они были сильно перемазаны землёй.

Эксгумация велась три дня. Все удивлялись, как быстро военные провели эту работу. Трупы быстро разлагались, могла быть инфекция. На месте захоронения осталась разровненная земля, рядом, где раскопки не велись, — травяной дёрн. Работы вела рота солдат какой-то тыловой части Красной Армии, возможно, из медсанбата. НКВД таких работ не проводил, их были единицы, у них не было таких больших воинских подразделений. Никаких памятных знаков на месте эксгумированного захоронения не ставили. Оцепления в начале эксгумации не выставлялось, однако, что было позднее, сказать не могу, потому что уехала на несколько дней в командировку. Однако о том, чтобы кто-то кого-то отгонял, ни от кого не слышала. Вообще, местность была обезлюдевшей. Человека трудно было встретить. Несколько человек было на льнозаводе, и всё. Скорее всего, что и отгонять-то было некого… Тот самый Шарай рассказывал позднее, что трупы увозили хоронить рядом с общим большим захоронением на правом берегу Днепра…»

Из всех вопросов, которые здесь можно задать, ответ есть лишь на один: «Кто это сделал?» Надеемся, не надо отдельно доказывать, что это не мог быть НКВД? Остальное неизвестно. Ни кто эти люди, ни когда их убили, ни где они теперь лежат. Общих больших захоронений в Смоленске тогда было столько… А вот интересно: есть ли в катынском мемориале плита в память этих людей? Или она противоречит идее мемориального комплекса?

Всё-таки очень хотелось бы знать, что для поляков Катынь — боль и память или просто оружие против старого противника? И имеют ли какое-то значение для наших «мемориальцев» расстрелянные соотечественники, если они были убиты не НКВД?

Глава 23

Зеркало Нюрнберга

Посол заявляет, что… поляки начиная с 16-го века страдали от русских…

Тов. Сталин замечает, что в интересах исторической правды нужно сказать, что начиная с 16-го века не только русские обижали поляков, но и поляки русских. За это время поляки дважды брали Москву.

Из беседы Сталина с польским послом 18 ноября 1941 г.

Слишком уж эти боль и память избирательны, чтобы быть просто болью и памятью, а не оружием. Полное отсутствие интереса к вновь найденным могилам говорит само за себя. Чего же хотят от России те, кто сидит сегодня в Варшаве, и те, кто за ней стоит?

Давайте ещё раз вернёмся к расследованию Главной военной прокуратуры так, как оно показано в книге «Катынский синдром», и посмотрим, чего добивались прокуроры — точнее, оставшийся к тому времени в единственном числе Анатолий Яблоков. Коль скоро поляки выразили глубокое удовлетворение его расследованием, стало быть, он делал как раз то, что от него хотели.

«На завершающем этапе работы комиссии экспертов, и особенно при вынесении 13 июня 1994 г. процессуального решения об окончании расследования уголовного дела, обнаружилось всё несовершенство российской законодательной и судебно-правовой системы…

В подготовленном и вынесенном старшим военным прокурором ГВП Яблоковым постановлении о прекращении уголовного дела Сталин и приближённые к нему члены Политбюро ЦК ВКП(б) Молотов, Ворошилов, Калинин, Каганович, Микоян и Берия[208], руководители НКВД/НКГБ/МГБ СССР[209] и исполнители расстрелов на местах признавались виновными в совершении преступлений, предусмотренных статьей 6 пункты „а“ „б“ „в“ Устава Международного военного трибунала (МВТ) в Нюрнберге (преступления против мира, человечества, военные преступления) и геноцид польских граждан. Вынося постановление, Яблоков руководствовался тем, что катынское преступление уже имело свою квалификацию, которую дало государство (СССР) в лице высших правоохранительных органов в МВТ. Согласно Конституции РСФСР, а затем и РФ провозглашался приоритет международного права над внутренним законодательством, а по признанному РСФСР международному праву катынское преступление подпадало под все признаки статьи 6 Устава МВТ в Нюрнберге. На эти преступления не распространялись сроки давности, применялась обратная сила закона»[210].

Как видим, они хотели подвести «катынское дело» под нюрнбергские статьи и приплюсовать сюда ещё и геноцид.

Об общеполитических последствиях такого признания, если бы оно состоялось, мы говорить не будем. И так уже миру пытаются объяснить, что СССР и Германия в равной степени повинны в разжигании Второй мировой войны, а главную роль в разгроме фашизма сыграли Соединённые Штаты. Геополитическое противостояние или попытки «мирового сообщества» объявить «империей зла» существовавшее в СССР социальное государство мы тоже здесь не будем обсуждать. Как говорят в народе, «раньше был культ личности, а теперь культ наличности». Для этого культа социальное государство и вправду является империей зла.

Будем проще: чего хотят для себя непосредственные варшавские заказчики этого вердикта?

Ну, во-первых, обвинение в геноциде позволит родственникам погибших уже на законном основании требовать компенсаций — так, как евреи берут их с Германии. Казалось бы, можно возразить, что мы вправе потребовать компенсации за погибших красноармейцев? Ан нет!

Правда, согласно нюрнбергским критериям, жестокое обращение с военнопленными тоже входит в военные преступления — но поскольку поляки каяться перед нами не собираются, то никакой международный суд компенсации не присудит. Спишут на эксцессы и тяжёлое положение в стране. По крайней мере, они уже не раз давали понять, что не намерены даже расследовать эти смерти, а без расследования, точных списков пленных и прочих аналогичных документов никогда и ничего доказать не удастся. Это же только мы такие порядочные, что любезно предоставляем информацию, на основании которой нам потом будут предъявлять многомиллионные иски. Больше в мире таких умников не наблюдается.

Впрочем, обвинение в геноциде вряд ли удастся доказать — ведь преследованиям подвергались только шляхта и сторонники лондонского правительства, а к прочим полякам в СССР относились хорошо, даже защищали от украинских и белорусских крестьян, что совсем не обязаны были делать. Но в любом случае и обвинение, и перспектива выплачивать компенсации так возмущает всех — даже «демократов» — что за этим шумом сторонкой проскальзывает другой аспект прокурорского вердикта.

Советское правительство ведь обвиняется не только в военных преступлениях и преступлениях против человечности, что имеет отношение к расстрелу пленных, но и в преступлениях против мира, которые непосредственного касательства к нему не имеют. Как было сформулировано в Нюрнберге, это

«…подготовка, развязывание и ведение агрессивных войн, которые также являлись войнами в нарушение международных договоров, соглашений и обязательств».

Ясно как день, что польская сторона, используя «катынское дело» в качестве трамплина, под шумок пытается приплести нюрнбергские обвинения уже к пакту Молотова — Риббентропа и к 17 сентября. Эмигрантское правительство ведь с самого начала утверждало, что Советский Союз является союзником Германии в новом разделе Польши. И если это будет признано на международном уровне… Вы ещё не поняли?!

Ну конечно же! «Восточная Польша» — как называл эти земли Геббельс, Западная Украина и Западная Белоруссия — как называем их мы. Сейчас это звучит довольно фантастично, но в 1994 году ещё никто не мог предсказать ни укрепления Лукашенко, ни того, что Украина сумеет сохранить не только «самостийность», но и целостность. Среди тогдашних возможностей вполне могли оказаться и развал Украины и Белоруссии, и заглатывание Польшей отколовшихся областей. Всё это исключительно дело техники. А для того, чтобы «мировое сообщество» признало новый захват украинских и белорусских земель, и нужен был этот вердикт: видите, русские сами признают СССР виновным! А значит — это наша земля. И, кстати, там какие-то Киев и Минск возмущаются, надо бы послать миротворческие силы на охрану границы…

Потом, начав с малого, можно будет протянуть когтистую лапку уже к самим Киеву и Минску. Воевали — так подайте нам их! А поскольку в 1994 году и распад РФ тоже ещё не был вычеркнут из прогнозов, то… поляки издавна считали Смоленск спорной территорией (лишь глупые москали полагали его русской землёй). А теперь ещё и наши парни там лежат, и мемориал стоит… Да и в Москве поляки были, и их царевич Владислав едва не стал русским царём. Чем не повод? И ведь под Тверью тоже есть мемориал…

Кстати, если кто полагает, что поляки видят «восточную Польшу» лишь в прошедшем времени — то вот несколько сюжетов…

…В мае 2006 года правительство Польши объявило о принятии программы строительства Четвёртой (Новой) Речи Посполитой. Как пишет интернет-издание «polska.ru» в рамках проекта предполагается в местах, где существует в сколько-то заметных количествах польское национальное меньшинство, «последовательное формирование… соответствующего национально-культурного ландшафта». А ведь ландшафт — термин, обозначающий не элемент пейзажа, каковым является национально-культурная автономия, но сам пейзаж. Польское национально-культурное доминирование при непольском большинстве. Как такое возможно?

Очень просто. Для успешного построения оного «ландшафта» в польском законодательстве существует так называемая «карта поляка», которую может получить любой, кто письменно заявит о своей принадлежности к польскому народу. Желательно, чтобы этот человек имел предков-поляков хотя бы на уровне прадедушек, но можно обойтись и без этого, достаточно иметь справку от польской организации о деятельности в пользу польского языка и культуры в течение трёх лет[211]. Знакомо? Правильно! Ополяченная и прикормленная верхушка при первом же кризисе перетащит свою территорию в состав Речи Посполитой, а потом… см. часть вторую данной книги.

…Несколько лет назад была закрыта российская экспозиция в Освенциме. Весной 2007 года стало известно, что открыта она будет, только если Россия признает то, что в 1939 году СССР оккупировал польские территории, и узники Освенцима с этих земель будут представлены как граждане Польши. Несмотря на то, что когда эти люди попали в Освенцим, они были гражданами СССР[212]. То есть администрация музея видит Западную Украину и Западную Белоруссию польской землей и после 1939 года, а стало быть, и в настоящем времени. А поскольку такие инициативы не бывают без согласия правительства…

…Ладно, администрация музея — но вот какие заявы делает польский сейм. 23 сентября 2009 года он принял специальную резолюцию, осуждающую вторжение Красной Армии 17 сентября 1939 года на Западную Украину и в Западную Белоруссию.

«Тогда началась советская оккупация половины Польши и геноцид в отношении польских граждан, самой трагической частью которого была Катынь» [213].

Вот и эти тоже говорят про оккупированную Советами «половину Польши»… Как бы типа в прошедшем времени, а с другой стороны, вроде бы и в настоящем… А с учётом «синдрома восьми воеводств» — ещё и с прицелом на будущее.

Между тем эти земли отнесены «международным сообществом» к Украине и Белоруссии ещё в 1919 году. После Второй мировой войны границы подтверждены и закреплены международными договорённостями, которые пересмотру не подлежат. И как понимать такие заявления? С учётом того, что подобными пропагандистскими кампаниями предварялось большинство европейских войн!

…Недавно известная американская компания «Stratfor» («Стратегическое прогнозирование») обнародовала свою концепцию будущего столетия. Компания эта весьма серьёзная, в ней работают в основном бывшие аналитики американских спецслужб. Так вот: руководитель этой фирмы Джордж Фридман всерьёз утверждает, что

«…к 2030 году Польша установит власть над Украиной и Белоруссией, а Россия распадётся на удельные „княжества“… К 2045 году Польша сплотит вокруг себя Чехию, Словакию, Венгрию и Румынию и установит протекторат над Словенией и Хорватией. Таким образом, к середине текущего столетия… удивлённая Европа узрит на своей карте новую империю — Речь Посполитую, вновь, как и в XVII веке, раскинувшую свои владения от „моря до моря“ (от Балтики до Черноморья)» [214].

Ничего такие прогнозы, да? Вот и нам они тоже понравились. Особенно с учётом того, что власть Польши над Украиной и Белоруссией, установленная мирным путём, невозможна по определению.

…А вот кто оценил идею, так это президент Грузии. Ещё в ноябре 2007 года Михаил Саакашвили торжественно открыл в Тбилиси статую Прометея. На церемонии присутствовал и президент Польши Лех Качиньский, которому гостеприимный хозяин вручил орден Святого Георгия, сказав:

«Президент Польши — большой друг Грузии и человек, который всю жизнь борется за свободу. Он лучше всех понимает, что значит национальная свобода и борьба за неё».

Если сравнить поведение грузинских «освободителей» в Абхазии и Южной Осетии и польских на Украине и в Белоруссии, то понятие национальной свободы у них и вправду сходное. Впрочем, и результаты тоже. Идея прометеизма в своё время привела Польшу к тотальному разгрому 1939 года. Грузия пытается нести огонь народам с конца 80-х — результаты, правда, не столь сокрушительны, но тоже малоприятны. Неудивительно, что для торжества новой Речи Посполитой господину Фридману понадобилось уничтожить Россию — а то вдруг опять «Прометею» что-нибудь на бегу отрежут…

…Провернуть столь красивую операцию с «зеркалом Нюрнберга» помешала всё та же ГВП, руководство которой, по-видимому, решило, что с этим следствием как-то заигрались. Возможно, в 1992 году такое бы и прокатило (кто тогда думал о законности), но теперь, согласно новому законодательству,

«…руководство ГВП, а затем и Генеральная прокуратура, РФ с указанной выше квалификацией катынского преступления не согласились. Постановление от 13 июля 1994 г. было отменено, и дальнейшее расследование дела было поручено другому прокурору, которого обязали готовить новое постановление с признанием вины только членов сталинского Политбюро ЦКВКП(б) в превышении власти… и последующим прекращением дела… за смертью виновных» [215].

Дальше авторы книги показывают совершенно великолепное правосознание (с учётом того, что один из них юрист).

«Практика показала, что Главная военная прокуратура и Генеральная прокуратура РФ оказались не готовы без прямого политического решения дать последовательную оценку действиям исполнителей явно незаконных приказов…»

Короче говоря, чтобы всё получилось, президент должен был стукнуть кулаком по столу. Но, по-видимому, стремительно терявшему популярность Ельцину свои дела были важнее польских, и так рисковать в виду приближавшихся выборов он не стал. Госдума также не стала связываться тогда с этим вопросом — да прокуроры депутатов и не послушались бы…

Так что пристегнуть Россию к Нюрнбергу не вышло. Более того, отговорившись делами, Ельцин даже не приехал на открытие монумента в Катынском лесу. Правда, этим «а я его не поцеловал, вот!» положение было уже не поправить, но поляки и этот мелкий «праздник непослушания» заметили и положили в папочку, где копили счёты к России.

Естественно, российско-польских отношений всё это не улучшило. Поляки признавали только полную капитуляцию, желательно с подарком в виде «утраченных» в 1939 году территорий, но как-то не вытанцовывалось. Тем не менее, многие сохраняли веру в победу. Один из главных вдохновителей катынской кампании, профессор истории Ягеллонского университета в Кракове Анджей Новак заявил:

«Если историческое направление польской политики не решит проблему Катыни, не добьётся признания её символом одного из двух самых крупных преступлений XX века — преступлением коммунизма, мы не только продадим память об убитых на Востоке, но упустим шанс на получение достойного и стабильного места Польши в Европе».

Выходит, им опять кто-то что-то пообещал? Эту страну уже столько раз кидали, обещая и не выполняя — неужели опять в ту же яму?! Впрочем, что именно могли обещать, ясно: положительное решение международного суда по компенсациям и земли Украины и Белоруссии, когда «международному сообществу» удастся всё-таки развалить их или окончательно поставить на колени. А вот чего те, кто обещал, хотят от Польши?

Не будем лезть с нашей русской точкой зрения, вот вам мнение поляка и еврея. Поляк — профессор Марек Глогочовский, известный польский философ, еврей — Исраэль Шамир, израильский писатель.

«Катынь — пример тенденциозного чтения истории, которое задействовано, чтобы вбить клин между Польшей и Россией, превратить Польшу в американский плацдарм, озлобить поляков и продвинуть НАТО на восток. Народы инстинктивно избегают раздоров, потому что чувствуют нутром — это чревато войной. Не исключение и народ Польши, на последних выборах прогнавший Ярослава, одного из безумных близнецов Качиньских, и отдавший голоса казалось бы вменяемой партии „Гражданская Платформа“. Новый премьер-министр Дональд Туск был известным врагом американских планов создания противоракетной базы в Польше; он взял было курс на дружбу с Россией. Радек Сикорский, считавшийся „скептиком“ в деле строительства противоракетной базы в Польше, и смещённый за это Качиньским с поста министра обороны, стал министром иностранных дел у Туска. Но радость была недолгой — первого февраля Сикорский отправился в Вашингтон, и там превратился из Савла в Павла — он не только согласился с противоракетными установками, но принял от имени Польши и американские военные базы под прямым командованием Пентагона.

Что заставило польское правительство так быстро перековать орала на мечи? Известный польский историк, живущий в США 85-летний Иво Циприан Погоновски, связал этот крутой поворот с авиакатастрофой: 23 января на севере Польши разбился военный самолёт CASA С-295, и при крушении погибли двадцать высших офицеров Польских ВВС, включая командующего первой бригадой тактической авиации, бригадного генерала Анджея Анджеевского, известного своими возражениями плану строительства американских ракетных баз. Самолёт разбился через 20 минут после короткой посадки на военном аэродроме Кшесины в Познани, где находится американская авиабаза.

Погоновски напомнил своим польским читателям, что этот метод борьбы с непокорными издавна практикуется Империей. Он процитировал слова Джона Перкинса из его книги „Исповедь экономического убийцы“: „Хаиме Ролдос, президент Эквадора, и Омар Торрихос, президент Панамы, погибли в авиакатастрофах. Это не были случайные аварии — они были убиты потому, что противостояли содружеству правительственных, банковских и корпоративных боссов, стремящихся создать Вселенскую Империю. Мы, экономические киллеры, не смогли их подчинить, и тогда дело взяли в свои руки киллеры ЦРУ“. После авиакатастрофы польское руководство поняло, что с ними шутить не будут, и надо соглашаться с американскими требованиями — включая и новую вспышку антирусской истерии под девизом Катыни.

Но где тут яйцо, а где курица? Катынь стала боевым кличем прозападного и антирусского альянса Польши. Большинство поляков — 70 % опрошенных — выступило за то, чтобы прекратить ворошение трупов, но власти — включая четвёртую власть, СМИ — пренебрегли волей народа. Всех солдат польской армии добровольно-принудительно повели строем в кино — смотреть фильм „Катынь“ в рамках политической подготовки бойцов. Так история массового расстрела польских офицеров в Катынском лесу снова вышла на первые полосы. Влиятельный британский журнал „Экономист“ стал заводилой новой кампании, своей статьёй „Закон отрицания“, призвавшей русских к покаянию и отречению от „чудовищной лжи, которую под дулом сталинских винтовок навязали послевоенной Польше, о том, что 20 тысяч пленных польских офицеров в Катыни в 1940 году были расстреляны не советскими, а нацистскими войсками“»[216].

Так что, как видим, поляки снова должны стать копьём, нацеленным на Россию, теперь уже в американской руке.

Впрочем, хозяев любое разрешение катынского вопроса равно устроит. Теперь, когда простым полякам тема Катыни изрядно поднадоела, может быть, и вообще лучше, чтобы Россия провела наконец нормальное расследование и отвергла все обвинения. Тогда последует такой всплеск негатива, что на польской территории можно будет разместить не только ракетные базы, но и танковые части. Польша ещё, пожалуй, присоединит к войскам НАТО и свои, раз в месяц показывая солдатикам для поднятия боевого духа фильм о Катыни. Заодно и старое вооружение можно будет спихнуть по хорошим ценам — не в России же, в самом деле, поляки будут его закупать…

…В конце концов, в дело вмешалась та Сила, с которой не поспоришь. Именно так была воспринята большинством тех россиян, которые разбираются в катынской проблеме, катастрофа самолёта президента Польши 10 апреля 2010 года — тех же, кто не разбирается, заставила задуматься: кого о кознях ФСБ, а кого о том, всё ли чисто в «катынском вопросе»?

В авиакатастрофе под Смоленском погибла практически вся польская политическая верхушка определённого направления. Сам президент Лех Качиньский, последний польский президент в изгнании, кандидат в президенты, начальник Генштаба, глава бюро национальной безопасности Польши и другие — всего 97 человек. Летели они в Россию с довольно странной целью. Беспрецедентно высокопоставленная делегация прибыла… с частным визитом, при этом вознамерившись совершить посадку в Смоленске на военном аэродроме, который, в общем-то, не приспособлен к приёму гражданских самолётов, и всё только ради того, чтобы, проехав пятнадцать километров, поклониться Катынскому мемориалу.

Да, но что они там забыли? За три дня до того, 7 апреля 2010 года, польский премьер-министр Дональд Туск вместе с Владимиром Путиным побывал на мемориале, вместе они присутствовали на богослужении. Путин сказал даже свою историческую фразу:

«Этим преступлениям не может быть никаких оправданий, в нашей стране дана ясная политическая, правовая, нравственная оценка злодеяниям тоталитарного режима, и такая оценка не подлежит никаким ревизиям»[217].

Чего ещё хотеть-то?

Может быть, дело в том, что российский премьер вместе с «правильной» фразой сказал ещё «неправильную»?

«Десятилетиями циничной ложью пытались замарать правду о катынских расстрелах, но такая же ложь — возлагать вину за эти преступления на российский народ»,

— заявил он. Естественно, польского президента это не устроило. Ему нужна была историческая ответственность не сталинского режима, а именно России и её народа. Чтобы снова можно было говорить о разделах, исторической несправедливости и, самое главное, о Польше в границах 1772 года…

И тогда было задумано политическое шоу. Согласно анализу газеты «К барьеру!», заключалось оно в следующем:

«Почему же столь внушительная делегация — и частный визит?

Всё дело в том, что при такого рода вояжах согласуется буквально всё: кто, куда, с кем приходит, что скажет, что сделает, что ему ответят и как… Вот тут-то кроется главная интрига „частного визита“: роли согласовать не удалось. Видимо, Качиньский потребовал того, что российская сторона предоставить ему была не готова. Чего именно — тоже не тайна за семью печатями. Речь могла идти только об одном: признании Россией государственной ответственности за катынский расстрел…

И вот тут вступает в действие собственно ноу-хау господина Качиньского, за которое он заслуженно должен носить звание „Катынский“. Оно состоит из трёх частей.

Во-первых, снарядить в Россию на катынский мемориал к 70-летию пресловутого расстрела возможно более высокопоставленную делегацию. Тогда его бывший, а возможно, и будущий политический противник, премьер-министр Польши Туск, должен будет либо к ней примкнуть на второй роли, либо выглядеть как саботажник общепольского дела (Туск предпочёл роль „саботажника“ — это его и спасло. — Авт.). В любом случае, Качиньский должен предстать истинным национальным лидером, под руководством которого Польша идёт к политической победе.

Во-вторых, условия официального визита должны включать безоговорочное признание Россией „польского холокоста“. Если Москва согласится, значит Качиньский — победитель, сумевший то, что не удалось ни одному его предшественнику. Если нет, то Россия получит мировое политическое шоу, в котором её на её же земле будут клясть на все лады, попутно попрекая тем, что российское руководство проигнорировало визит столь представительной польской делегации, а значит, солидаризировалось с „катынскими убийцами“. И тут снова бенефис Качиньского, опять он главные герой в свете рампы.

Ну и, наконец, оба сценария не предусматривали заезд ни в Москву, ни в Минск, ибо это означало бы официальную встречу делегаций, её транспортировку правительственным кортежем в Катынь, — короче, всё то, что потом можно было бы интерпретировать как соучастие российской стороны в этом мероприятии на своих, а не польских условиях. Тогда чего ради было всё это затевать? Нет, лететь Качинському можно было только в Смоленск. Ещё лучше было бы, конечно, сразу в Катынь…

Будем говорить прямо: визит Качиньского со всей его свитой был спроектирован как политический шантаж, который должен был принести свои плоды при любой реакции Москвы. По польскому замыслу, она, Москва, попадала в положение, которое в шахматах называют цугцвангом: какой ход ни сделай, он только ухудшает твою позицию…»[218]

На плоскости игровой доски выхода и вправду не было, но появилась Рука, попросту смешавшая фигуры. Когда президентский самолёт вылетал из Варшавы, в Смоленске была хорошая погода, но буквально перед самым подлётом внезапно спустился туман. Впрочем, у высокопоставленной делегации был выбор: они ведь могли приземлиться в Минске и нормальным путём попасть к мемориалу. Не обрадовались бы им в Минске, но на место отвезли бы. Но вот что им было совершенно не нужно, так это хоть какое-то участие правительства Белоруссии, чья страна являлась потенциальной жертвой великой шляхетской мечты. Лететь в Москву? Аналогично: до Катыни доедут, но от шоу в полном объёме придётся отказаться. Вернуться в Варшаву значит и вовсе выставить себя на посмешище.

Выбор был сделан. Результат известен.

В первые дни после катастрофы польская сторона немножко притихла, но потом всё началось снова, теперь уже переключившись на обсуждение смоленской катастрофы. Очень хотелось найти в ней «руку Москвы» — но никак не получалось, ведь решение о посадке принимал экипаж самолёта… или не экипаж… но уж всяко не смоленские диспетчеры! Дошло уже до откровенной клиники. Адвокат родственников Качиньского Рафал Рогальский заявил на страницах «Gazeta Wyborcza», что всему виной искусственный туман, который «был запланирован Россией за месяц до катастрофы»[219].

В январе 2011 года польские студенты создали в популярной сети Facebook страничку, где призвали польское общество прекратить обсуждение смоленской катастрофы… хотя бы на день. И предложили объявить 3 февраля «днём без Смоленска». Причина проста: достало! Что было дальше — поведало российское издание «RT»:

«Однако благие намерения, как это часто бывает, привели к противоположному результату: вместо того чтобы объединить польское общество, призыв получил горячую поддержку одних (только за первые два дня 100 тысяч человек высказались в поддержку этого предложения) и вызвал бурное негодование других.

Некоторых политиков, выступающих на стороне партии „Право и справедливость“, возмутило подобное предложение. Они заявили, что данная инициатива „отвлекает внимание от реальных проблем, связанных с этой трагедией“. Кроме того, они утверждают, что данная тема привлекает к себе так много внимания только потому, что проведённое российскими властями расследование было необъективным.

Несмотря на то что после апрельской трагедии прошло уже десять месяцев, польские СМИ и политики продолжают обсуждать этот вопрос с таким жаром, как будто других тем не существует. Страна расколота как никогда, причём этот раскол усугубляется тем обстоятельством, что через год Польше предстоят парламентские выборы.

В итоге организаторы акции удалили свою страничку в Интернете, заявив, что она стала просто очередным орудием в руках политиков. По их мнению, предложенная ими идея „использовалась для манипуляций, которые только углубляют разделившую Польшу пропасть“».

Да, это может прекратить разве что мировой экономический кризис. Не зря же некоторое потепление российско-польских отношений пришлось на 2007–2008 год, когда, в связи с экономическими проблемами, резко сократилось финансирование «правозащитных» организаций. У нас это отозвалось спадом стенаний по репрессированным — а в Польше, по-видимому, уменьшением плача о Катыни. Может быть, если Соединённым Штатам станет не до европейских дел, отношения наладятся сами собой?

P.S. Кстати, вот вам доподлинный образчик великолепной исторической сенсации. В польской газете «Политика» в 2005 году появилась статья некоего Мачея Козловского под названием «Свидетель специального назначения». Там, с многоступенчатой ссылкой на побывавшего в Катыни ещё в 1943 году экс-премьера Польши Леона Козловского рассказывается следующее (жирный шрифт наш. — Авт.):

«После возвращения из Катыни Леон Козловский якобы рассказал своему приятелю, что, находясь на месте преступления и благодаря прекрасному владению русским языком у него была возможность побеседовать с местными жителями. Они рассказали, что в то время, когда в Катынский лес привозили пленных польских офицеров и расстреливали их выстрелом в затылок — как нам теперь известно, это происходило между 3 и 15 апреля 1940 года — в расположенной недалеко от места преступления и принадлежащей НКВД вилле находились какие-то немецкие офицеры. До сих пор эти сведения не удалось подтвердить ни из одного источника».

Ну, источников-то полно… Достаточно бегло полистать материалы «комиссии Бурденко», чтобы увидеть множество подтверждений тому, что когда в Козьих Горах расстреливали поляков, на даче НКВД жили немецкие офицеры. Однако поскольку в Польше теперь совершенно точно знают (как, впрочем, знали всегда), что поляков убили «москали» весной 1940 года, то из этих слов рождается звенящая сенсация. Германии

«…было известно о преступлении, совершённом её бывшим союзником ещё до войны… Для советских властей, несколько десятков лет последовательно утверждавших, что это преступление совершила Германия, какое-либо раскрытие сотрудничества со своим давним союзником было бы более чем невыгодным»[220].

Смеётесь? Ну и зря. Лет через пятьдесят об этом совместном убийстве будут в учебниках писать. Не знаем, как в наших, а что в польских — совершенно точно. История изготавливается именно так.

P.P.S. Всё вышесказанное не имеет ни малейшего отношения к самим расстрелянным польским офицерам.

У подножия трёх огромных крестов катынского мемориала — изображение Божией Матери Катынской — Богородица прижимает к груди солдата с простреленной головой. Господь не позволил, чтобы мерзость политики коснулась святыни. Чудесным и таинственным образом в молитве Богородице нет не только слова «НКВД», но даже и слова «Польша», и катынский колокол звучит над всеми воинами, погибшими от рук гитлеровского режима.

«Матерь Божия Катынская, в Твои объятия отдаём всех убитых на востоке, живой верой в общении святых просим Тебя, мати, приголуби их и отдай Твоему Сыну. Сделай их фундаментом возрождения и примирения народов во имя Христа, Который любит и прощает. Аминь».

Примечания

1

И американская как продолжение европейской. Кстати, мы ни в коей мере не бросаем камни в Деко, который старался расследовать дело на редкость честно и объективно. В своем бессознательном он не волен и не виноват.

2

Показательный случай нашелся в интернете. Некий американский чиновник позировал для фотосъемок в немецком мундире. Когда его за это дело потянули к ответу, он привел совершенно замечательный аргумент: это, дескать, мундир тех частей, которые сражались на Восточном фронте, а стало быть, против США и Англии не воевали. Это уже диагноз…

3

Интересно, а нашим страдателям по Катыни с этой суммы откат будет?

4

Мы тоже заметили, что все время приводим разные цифры. Но кто ж виноват, если ребята Геббельса никак не могли подсчитать количество убитых?

5

Мы имеем в виду знаменитое высказывание Гитлера: «Если я могу послать цвет германской нации в пекло войны без малейшего сожаления о пролитии ценной германской крови, то, конечно, я имею право устранить миллионы низшей расы, которые размножаются, как насекомые!»

6

По советским данным, 443 тысячи, но эти данные неполны.

7

Немцы в Катыни. Документы о расстреле польских военнопленных осенью 1941 года. М., 2010. С. 139–140.

8

Интересно, простые немцы на самом деле верили Геббельсу? Если так, можно понять, какой чудовищный шок они испытали, узнав, чем на самом деле занимались их соотечественники на Востоке. Это будет похуже XX съезда.

9

По состоянию на 1 сентября 1939 г. в полку Пилсудского было 37 офицеров (считая капеллана).

10

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. М., 2008. С. 577.

11

Интересно, сколько в 1940 году в смоленском НКВД было евреев? Но это так, вопрос между прочим. Должны же немцы время от времени демонстрировать, от кого все зло в мире…

12

Тайны катынской трагедии. Материалы «круглого стола». М., 2010. С. 30.

13

http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=:715&page=2

14

10 июля.

15

Естественно, речь идет не о конкретных немецких солдатах, среди которых попадались разные, а о сущности режима.

16

Вот бы почитать отчеты этой команды!

17

В передаче Юзефа Мацкевича, автора книги «Катынь» (Лондон, Канада. 1988).

18

Сведения о ней предоставил авторам исследователь Максим Токарев.

19

Чтобы не путать с римской цифрой «I», «I» в германских печатных текстах иногда заменяли малоупотребимой буквой «J».

20

Мы тоже не эксперты по оружию — этими данными авторов снабдили на интернет-форуме «ВИФ2ne».

21

Так немцы называли Львов.

22

http://www.calvin.edu/academic/cas/gpa/feldpost.htm

23

Гаек Ф. Катынские доказательства. // Немцы в Катыни. Документы о расстреле польских военнопленных осенью 1941 года. М., 2010. С. 157–159.

24

Иногда, в исключительных случаях, казни производились на территории тюрем и там же рыли могилы — если не было времени или возможности похоронить расстрелянных на кладбище или где-нибудь за городом. Так, например, на территории Петропавловской крепости в Петербурге найдены захоронения, датируемые началом 1919 года. Но там речь шла о нескольких людях, максимум о двух-трех десятках — но не о сотнях и тысячах.

25

По советским данным, в Винницкой области оккупанты истребили 188 тысяч человек.

26

Через жестяные коробки, вслепую… Не иначе они стрельбе у Воланда учились.

27

Так в тесте.

28

Напоминаем, что район носил красноречивое название Старая Свалка. Думаем, там еще и не то можно было найти.

29

АВП РФ. Фонд секретариата Вышинского. Oп. 30а, пор. 11, п. 20.

30

По-видимому, материал был переведен с английского.

31

Катынь. Март 1940 г. — сентябрь 2000 г. Расстрел. Судьбы живых. Эхо Катыни. Документы. М., 2001. С. 449.

32

На самом деле Вышинский в то время был заместителем наркома.

33

РГАСПИ. Ф. 558, Oп. 11 ед. хр. 354.

34

Катынь. 1940–2000. С. 387–388.

35

Там же. С. 402–403.

36

РГАСПИ. Ф. 558, Оп. 11 ед. хр.357.

37

Текст заявления польского правительства нашел и перевел историк Юрий Чекалин.

38

http://www.electronicmuseum.ca/Poland-WW2/katyn_memorial_wall/kmw_polish_statement.html

39

Катынь. 1940–2000. Документы. С. 455.

40

Практически такое же письмо получил и Черчилль.

41

Катынь. 1940–2000. С. 455–456.

42

Там же. С. 457.

43

Кто считает, что это не так — пусть напряжет воображение и попробует поставить себя на место людей, у каждого из которых кто-то сражается. Если не получится, есть более близкий пример: посмотреть фильм о Беслане, а потом найти в интернете какую-нибудь статейку, авторы которой объясняют тонкие душевные движения террористов, в стиле «понять — значит простить», и проследить, какие при этом появятся чувства.

44

Катынь. 1940–2000. С. 459.

45

Граф Михаил Шемет — герой повести французского писателя Проспера Мериме «Локис».

46

Солоневич И. Народная монархия. М., 1991. С. 172.

47

Некоторые высокопоставленные литвины были натурами чрезвычайно ищущими. Например, Витовт, сын великого князя литовского Кейстута, рожденный православным, в 1382 году перешел в католичество, потом, получив от Ягайлы православные земли, вернулся в православие, а в 1385 году снова стал католиком.

48

Булатецкий О. Правовое положение православного населения Великого княжества Литовского и Речи Посполитой до и после Люблинской унии 1569 года. http://www.zpu-joumal.ru/e-zpu/2008/6/Bulatetskiy_Union/index.php?sphrase_id=3930

49

Апокалипсис; 19.20.

50

Булатецкий О. Брестская церковная уния: утверждение католицизма как государственной религии. Сопротивление православного населения Речи Посполитой.

51

Бушков А. Россия, которой не было. М., 2005. С. 383.

52

Бушков А. Россия, которой не было. М., 2005. С. 384.

53

Литвинов, разумеется.

54

Там же. С. 95.

55

Украинцы просветили меня, почему «западенцы» больше, чем кто-либо еще, боятся развала Украины. В этом случае у них появляется реальная опасность быть захваченными Польшей. И если они русских просто не любят, то одна мысль оказаться в составе польского государства приводит украинцев в ужас. — Прим. Е. Прудниковой.

56

Солоневич И. Народная монархия. М., 1991. С. 169.

57

Масонской.

58

Нерсесов Ю. Светлейший юродивый. // Спецназ России. 2004. № 1.

59

Руководители польских войск, вторгнувшихся в Россию в Смутное время.

60

И все четверо родом из земель княжества Литовского или с Украины, ха-ха!

61

На польских землях, входивших в состав Германии, ни о каком польском самоуправлении, государственном языке и пр. признаках автономии и речи не было.

62

Мы поставили это словосочетание в кавычки, поскольку на значительной части этих территорий ни поляков, ни «освобождения» от них и знать не желали.

63

Согласно этим условиям, немецкие войска должны были оставаться на территории России до тех пор, пока их не сменят войска Антанты. Однако реально это почти нигде не удалось обеспечить — германская армия воевать не хотела.

64

Тайны катынской трагедии. Материалы «круглого стола». М., 2010. С. 129.

65

«Крессами» в Польше называли «восточные территории» бывшей Речи Посполитой.

66

Красноармейцы в польском плену в 1919–1922 гг. Документы и материалы. М., 2004. С. 158–159.

67

Там же. С. 160–161.

68

ГУВЗ — гражданское управление восточных земель.

69

Этот и дальнейшие документы о содержании военнопленных взяты из книги «Красноармейцы в польском плену».

70

Так в тексте. На самом деле имеется в виду пфениг — 1/100 часть польской марки, валюты образца 1917–1924 гг.

71

По-видимому, он был не военнопленный, а арестованный советский активист.

72

Вообще-то война шла на белорусской территории, но вы ведь помните, что польскими являются все земли, которые входят в зону польских желаний?

73

Зд. госпиталь.

74

«Быстрее» и «двигай».

75

РУД — российско-украинская делегация.

76

В Стшалково площадь такого «прогулочного дворика» составляла 150 кв. метров — на 186 человек.

77

Бредовцы — бойцы интернированной на территории Польши белогвардейской группировки генерала Бредова. А с балаховцами вышло и вовсе забавно. В ходе войны польское правительство всячески поощряло создание формирований Булак-Балаховича. После окончания войны, когда надобность в них миновала, их разоружили и швырнули в те же лагеря. Кто следующий доверится пану Пилсудскому?

78

Желудочное заболевание, похожее на холеру, но менее опасное.

79

В частности, команды пленных, находившиеся при Академии Генерального штаба в Польше, работали по 18 часов.

80

Вот интересно, если все же окончательно и бесповоротно будет признано, что офицеров в Катыни расстреляли немцы, потеряют ли поляки интерес к мемориалу? Нет, у нас найдутся деньги и на его содержание, но все же…

81

Тайна катынской трагедии. Материалы «круглого стола». 2010. С. 67–68.

82

Цит. по: Корявцев П. «Батька»: история одного предателя. http://antisys.narod. ru/bb.html

83

Корявцев П. «Батька»: история одного предателя, http://antisys.narod.ru/bb.html

84

Красноармейцы в польском плену. С. 416.

85

Красноармейцы в польском плену. С. 418.

86

В борьбе с бандами советское правительство широко пользовалось «методом амнистии»: повстанцы, сложившие оружие, получали полное «отпущение грехов».

87

Голинков Д. Правда о врагах народа, http://bookz.ru/authors/david-golinkov/pravda-o_255/page-11-pravda-o_255.html

88

Голинков Д. Крушение антисоветского подполья в СССР. В 2-х кн. М., 1978. Кн. 2, С. 131.

89

Ваупшасов С. На тревожных перекрестках, http://militera.lib.ru/memo/russian/ vaupshasov/index.html

90

К концу 30-х годов большая часть земли в СССР обрабатывалась тракторами.

91

Тарас А. Анатомия ненависти. Русско-польские конфликты в XVIII–XX веках. Минск, 2008. С. 505.

92

http://www.gomel-region.by/ru/veiled/edin/512479075

93

Скорее всего, имеется в виду истощение почвы.

94

Непонятно, какая связь между уборной и революционной борьбой. А вот если стать на нацистские позиции, все предельно ясно: раз ты недочеловек, так и сиди в дерьме…

95

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 126, д. 76, л. 17–18.

96

Цит. по: Тайны катынской трагедии. Материалы «круглого стола». М., 2010. С. 21–22.

97

http://ru.wikipedia.org/wiki/Bолынская резня

98

Мельтюхов М. Советско-польские войны. С. 201.

99

Мельтюхов М. Советско-польские войны. М., 2004. С. 204.

100

Подробнее об этом см. Прудникова Е. Битва за хлеб. М., 2010.

101

Российский общевоинский союз — антисоветская организация белой эмиграции.

102

Цит по: Мельтюхов. С. 228.

103

Овсяный И. Тайна, в которой война рождалась. М., 1971.

104

В то время премьер-министр Великобритании.

105

Там же.

106

Там же.

107

Там же.

108

Овсяный, http://militera.lib.ru/research/ovsyany/06.html

109

Овсяный, http://militera.lib.ru/research/ovsyany/06.html

110

http://militera.lib.ru/research/ovsyany/06. html

111

Мельтюхов М. Советско-польские войны. С. 299.

112

Мельтюхов М. Советско-польские войны. С. 334.

113

Там же. С. 335–336.

114

Там же. С. 344.

115

Там же.

116

Город на западе Германии, столица земли Саар.

117

Там же. С. 378–380.

118

Мельтюхов. С. 307.

119

Мельтюхов М. Советско-польские войны. С. 511.

120

Мельтюхов. С. 550.

121

Чтобы не утяжелять и без того нелегкий текст постоянными ссылками, даем общую ссылку на оба сборника документов, посвященных судьбе польских военнопленных в СССР, которые использованы в этой главе. — Катынь. Пленники необъявленной войны. М.1999; Катынь. Расстрел. Судьбы живых. Эхо Катыни. М. 2001.

122

Цит по: Иванов Д. Повлияло ли неподписание СССР Женевской конвенции на участь советских военнопленных? http://www.statehistory.ru/36/Povliyalo-li-nepodpisanie-SSSR-ZHenevskoy-konventsii-na-uchast-sovetskikh-voennoplennykh-

123

http://www.hrono.ru/dokum/194_dokyi94003nberi.php

124

Мельтюхов М. Советско-польские войны. С. 612.

125

Немцы в Катыни. Документы о расстреле польских военнопленных осенью 1941 года. М., 2010. С. 26.

126

http://vif2ne.ru/nvk/forum/arhprint/1878208

127

Цит. по: Заворотнов С. Харьковская Катынь. 2004. http://www.katynbooks.ru/ kharko v/kharko vkaty n. htm

128

Севжелдорлаг — строительство Северо-Печорской железной дороги.

129

Прибылов В. Почему ушла армия Андерса. http://katynbooks.narod.ru/ vizh/1990-03 01.html

130

С той же целью было поднято кровавое и бесполезное Варшавское восстание.

131

http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1010390

132

Архив внешней политики МИД РФ. Ф. Референтура по Польше. Оп. 24, пор. 12, Папка 72 (Польша, 1942 г.). Т. 1, Дело 700. Тегеран 21.XI.42.

133

Подробно об этом великом достижении хрущевской юриспруденции можно прочесть в книге: Сухомлинов А. Кто вы, Лаврентий Берия?

134

Впрочем, принимая во внимание то, что Руденко участвовал в юридическом обеспечении хрущевского переворота, а именно Хрущев запустил механизмы, которые впоследствии привели к развалу СССР, стоило бы задуматься и о саботаже. Это все, конечно, малопочитаемая наука конспирология, но задуматься стоит…

135

В этой главе приведены выдержки из стенограммы Нюрнбергского процесса. ГАРФ. Ф-7445. On. 1, Д. 64, ед. хр. 1936.

136

Жаль, что обвинитель не спросил, известно ли было свидетелю о массовых убийствах гражданского населения и советских военнопленных.

137

Санпропускник в санатории НКВД?! Это что-то новое и интересное. По-видимому, немцы приняли за него баню.

138

Колючая проволока — заграждение чисто символическое, которое при желании легко преодолеть (особенно ребятишкам). Если, конечно, охране не дано право стрелять на поражение. Естественно, бойцы НКВД такого права не имели, немцы же с местным населением не церемонились, вне зависимости от пола и возраста.

139

http://sirjones.livejoumal.com/1411088.html

140

Что касается советских военнопленных, Гитлер с самого начала открыто заявил, что по отношению к ним никаких конвенций соблюдать не собирается. Что косвенно доказывает: страшные рассказы о «большевистских зверствах» немецкого фюрера не обманули, и он знал, что советское правительство не собирается нарушать международные договоренности по отношению к германским пленным. Косвенно это бьет и по той версии, что Сталин приказал расстрелять польских офицеров в отместку за уничтожение пленных красноармейцев.

141

Что, неужели страшнее Освенцима? Белорусских гарей? Блокады Ленинграда? Гитлеровских пересылок для советских пленных? Наконец, уничтожения польских женщин и детей? Следует ли понимать этот пассаж таким образом, что с точки зрения польского шляхтича расстрел нескольких тысяч ему подобных может быть приравнен к мучительному умерщвлению сотен тысяч мирных жителей? А уничтожение в том же Смоленске нескольких десятков тысяч советских военнопленных, может быть, и вовсе акт дезинсекции?

142

АВП СССР. Ф. 07 Секретариата тов. Вышинского А. Я. Оп. 30а пор. 16. Инв. 1953. Папка 20. Катынское дело (Справочное). Л. 43–54.

143

АВП РФ. Ф. 122, оп. 27, п. 79, д. 15, л. 6–7.

144

АВП МИД РФ. Фонд секретариата Вышинского. Оп. 30а, порядковый 13, папка 20. VIII сессия Генеральной Ассамблеи ООН. Катынское дело. Справочные материалы.

145

Одна из «знаковых» профессий русских эмигрантов.

146

Вообще-то, в Красной Армии были не пехотные, а стрелковые полки — ну да ладно, спишем на проблемы перевода.

147

Швед В. Тайна Катыни. М., 2007. С. 105.

148

Бывает и на английском. Так один из «приказов НКВД» об уничтожении некоего чеченского аула предварялся замечательным грифом: «Только для ваших глаз». Что означает «совершенно секретно»… по-английски.

149

Сейчас начали проверять и искать родственников — но покажите такого человека, который, имея перспективу получить неслабую компенсацию за умершего предка, станет заявлять: «Да не могли его москали расстрелять, он домой еще весной сорок первого года писал, у нас и письмишко сохранилось…»

150

По крайней мере, в части их.

151

Швед В. Тайна Катыни. М, 2007. С. 74–75.

152

Интервью с Б. Тартаковским: «Я знал поляков, якобы расстрелянных в Катыни». // Военно-исторический журнал. 1991. № 4. http://www.katynbooks.ru/ vizh/1991-04 02.html

153

Шуткевич В. По следам статьи «Молчит Катынский лес». // «Комсомольская правда», 1990. 19 апреля. http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=471

154

Шуткевич В. По следам статьи «Молчит Катынский лес». // «Комсомольская правда», 1990. 19 апреля.

155

На самом деле петлицы синего, василькового, цвета имели сотрудники ГУЛАГа.

156

http://www.katyn.ru//index.php?go=Pages&in=view&id=7

157

Надеемся, читатели еще не забыли, в чем состояли эти преступления? Они включали переброску банд на советскую территорию, организацию разведки, а также карательные операции против мирного населения, пытки и казни. (Репутацию польской дефензивы в то время можно было сравнить разве что с Румынской сигуранцей, а несколько позже — с гестапо. НКВД тут и рядом не стоял.)

158

Яжборовская И., Яблоков А., Парсаданова В. Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях. М., 2009. С. 360.

159

Там же.

160

Тайны катынской трагедии. Материалы «круглого стола». М., 2010. С. 76–77.

161

Там же. С. 85–86.

162

http://tv.lan.ru/anatolij_vasserman_borba_s_nas_l/textversion

163

На Капитолийском холме в Вашингтоне расположено здание Конгресса США.

164

Литовкин В. Польский капкан. // РИА «Новости», 2006, 25 сентября, http://www.katyn.ru/index. php?go=Pages&in=view&id=646

165

Литовкин В. Польский капкан. // РИА «Новости», 2006, 25 сентября, http://www.katyn.ru/index. php?go=Pages&in=view&id=646

166

http.//www.novpol.ru/index.php?id=1294

167

Яжборовская И., Яблоков А., Парсаданова В. Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях. М., 2009. С. 215.

168

Там же. С. 218.

169

Кроме широко известной кампании тотального «реалибитанса» и прочей «десталинизации», за господином Яковлевым числятся вещи и поинтереснее. Например, существовал в СССР такой ИМЭМО — Институт экономики и международных отношений. В середине 80-х готов оная контора направила в ЦК КПСС записку о целесообразности создания в СССР предприятий с участием иностранного капитала. В это время директором ИМЭМО, по любопытному совпадению, был как раз Александр Яковлев. Вообще, если покопаться в деятельности этой конторы, там наверняка отыщется много чрезвычайно интересного.

170

Един Л. 53 палача — и два свидетеля. // Новое время. 1991. № 42.

171

Тайны катынской трагедии. Материалы круглого стола. М., 2010. С. 47–48.

172

Что любопытно — указанные три темы еще до 1991 года вовсю раскручивались в «перестроечной» печати. Случайность?

173

Швед В. Тайна Катыни. С. 145–146.

174

Швед В., Стрыгин С. Тайна Катыни. http://www.voskres.ru/army/publicist/ shved.htm

175

Там же.

176

Нумерация абзацев — наша. — Авт.

177

Катынь. Пленники необъявленной войны, http://www.katynbooks.ru/prisoners/ Docs/216.html

178

Швед В. Тайна Катыни. С. 155.

179

Там же.

180

http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=946

181

http://rusarchives.ru/publication/katyn/01.shtml

182

http://www.echo.msk.ru/programs/netak/677361 — echo/

183

Тайны катынской трагедии. С. 49.

184

Там же. http://www.katynbooks.ru/prisoners/Docs/217.html

185

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР. «Смерш». 1939-март 1946. М., 2006. С. 18.

186

Там же. С. 25.

187

Речь, естественно, идет о настоящей выписке, а не о той, которая содержится в «пакете № 1».

188

Катынский синдром. С. 411.

189

Там же.

190

Считая тех, кто умер в германском рабстве и тех, кто остался лежать в безвестных могилах, наверное, столько и получится.

191

Катынский синдром. С. 342–343.

192

Швед В. Тайна Катыни. С. 68–69.

193

http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=423

194

Заявление общества «Мемориал» о массовом захоронении в районе Волынского кладбища в Твери. // Тверская жизнь. 2005, 25 июня.

195

Напоминаем: в СССР детей не расстреливали никогда и ни при каких обстоятельствах.

196

Шарков Ю. Ямы памяти. // Вече Твери. 2006. 26 января.

197

Шамбарова М. Ржавые кресты Медного. // Тверская жизнь. 2003. 29 октября.

198

Мангазеев И. Следственный эксперимент, совпавший с путчем. // «Вече Твери», 2006. 11 августа.

199

Об экскаваторе — в следующей главе.

200

Шамбарова М. Ржавые кресты Медного. // Тверская жизнь. 2003. 29 октября.

201

Подробнее об этом: Прудникова Е. Последний рыцарь Сталина. М., 2005; Прудникова Е. Творцы террора. М., 2007.

202

http://www.katynbooks.ru/! 940_2000/doc/index.html

203

Шаркав Ю. Генерал от НКВД. // Караван + Я. 2000. № 288. 20 сентября 2000 г.

204

http://www.katyn.m/index.php?go=Pages&in=view&id=399

205

Филонова С. «Еду из Козельска в Смоленск в неизвестность. Любящий вас Марианн…», 2010, 9 апреля. http://www.polit.rU/analytics/2010/04/09/katyn.html#

206

Липский А. Ямы смерти и провалы памяти. // Новая газета. 2008. 5 мая.

207

http://www.duel.ru/200547/747_2_l

208

Берия, правда, не был в это время членом Политбюро — но по сравнению с расстрельными полномочиями Особого совещание это мелкое несовпадение.

209

Интересно, при чем тут образованное уже после войны МГБ?

210

Катынский синдром. С. 416.

211

Сергеев Н. Сомнительные игры вокруг «польского вопроса».// Белорусская военная газета. 2010, 13 марта.

212

Швед В., Стрыгин С. Тайна Катыни. http://www.toyota-club.net/files/lib/z_ st/08-05-10_lib_katyn.htm

213

http://www.regnum.ru/news/1208074.html

214

Сергеев Н. Сомнительные игры вокруг «польского вопроса».// Белорусская военная газета. 2010, 13 марта.

215

Там же. С. 417.

216

Глогочовски М., Шамир И. Соль на раны: Катынь. //inoCMR 22 февраля 2008 г. http://www.inosmi.ru/world/20080222/239802.html

217

Занятная оценка. Если все-таки пройдет нормальное расследование и выяснится, что поляков расстреляли немцы — она все равно будет верна. Здесь ведь не говорится, о злодеяниях какого именно режима идет речь.

218

Смирнов В. Качиньский — Катынский. // К барьеру! 2010. № 23.

219

http://www.apn-spb.ru/news/article8233.htm

220

Козловский М. Свидетель специального назначения. // «Polityka», 2005,4 мая. http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=98

Content

Прудникова Елена, Чигирин Иван
КАТЫНЬ. ЛОЖЬ, СТАВШАЯ ИСТОРИЕЙ

Часть 1 Гробокопатели от доктора Геббельса

Глава 1 Чёрные начинают, и…

Слово и дело в параллельном мире

Преступление: место и обстоятельства

«Русские могилы»

Свидетели

Документ № 8

Глава 2 Тёмные дела в Катынском лесу

Русские начинают расследование

Место преступления

Поляки

Расстрел

Как немцы искали свидетелей

Глава 3 Маленькие хитрости доктора Бутца

Братское кладбище

Эксгумация

К вопросу об «опытной руке»

Главный вопрос

Ёлочки, сосёночки зелёные, колючие…

Вещественные доказательства

Глава 4 Странности почерка

Сколько было трупов и сколько расстрельных команд?

Как готовилась катынская сенсация

Что увидели «экскурсанты»

А это точно одна и та же могила?

Глава 5 От шоу «Катынь» к одноимённому сериалу

Ваши главные враги — москали!

В поисках «нейтральных экспертов»

Много шуму из никчемного протокола

Винница — расширение темы

Румынский вариант

Бромбергская Катынь

Часть 2 Синдром «Восьми Воеводств»

Глава 6 Почему рассердился Сталин

К вопросу о количестве неизвестных

Сталин и поляки

Разрыв

Глава 7 Старый спор славян

Копьё Ватикана

Сладкий яд «золотой вольности»

Гордость и благоволение

Глава 8 Террорист во власти

Герой смутного времени

Рывок «на хапок»

Освободители

Глава 9 Фабрика смерти пана Пилсудского

Мы живём хорошо… Здоровье наше хорошее…

Прототип Бухенвальда

«Зона смерти»

Глава 10 Тайная война

Союзнички

Чужими руками

Интермедия Плоды оккупации

Глава 11 Путеводная звезда Мюнхена

До Гитлера…

…И при Гитлере

Пир хищников

Глава 12 Путеводная звезда Мюнхена (продолжение)

Цена Данцига

Война

Бросок на запад

Глава 13 Зеркало «Танненберга»

Пленные в СССР: сказки и быль

«Классовый подход» особого рода

Тайна областных управлений

Зеркало «Танненберга»

Часть 3 Канкан на костях

Глава 14 Странный патриотизм генерала Андерса

Глава 15 Нюрнбергская ошибка…

Глава 16 …и Вашингтонский фарс

Глава 17 Перья из хвоста кометы

Глава 18 Без вины покаяние

Глава 19 Пластмассовый скелет

Приключения «катынского пакета»

Дело было в январе, пятого апреля…

Правда и ложь фальшивого протокола

Чёрная ворона среди белых ворон

Глава 20 По ком звонит колокол?

Глава 21 Грузите вальтеры чемоданами

Глава 22 Тайны ненужных могил

Глава 23 Зеркало Нюрнберга

Примечания