Екатерина Гринева

Французский жених, или Рейтинг одиноких мужчин

Я отрыла почту. Незнакомый адрес: murderer. Строчки почему-то набраны курсивом.

«Скоро ты умрешь, сука!»

Я пожала плечами и удалила файл. Может быть, это письмо попало ко мне по ошибке? Какой-то сумасшедший, обозвавший себя убийцей, случайно отправил мне это письмо?

Врагов у меня – нет, завистников – тоже. Обычная жизнь, не предполагающая тайных недоброжелателей или отвергнутых воздыхателей.

Если бы была жива баба Геня – Генриэтта Карловна, моя бабушка со стороны отца, то она бы презрительно вздернула вверх подбородок и изрекла что-то вроде «Хамы развлекаются». Но Геня умерла почти четыре месяца тому назад.

Полуполька-полулитовка, она происходила из древнего польско-литовского рода, восходившего к королевской династии Ягеллонов, всегда старалась быть на высоте и помнить о своих корнях. Меня она воспитывала точно так же. Что бы ни случилось – женщина должна всегда оставаться женщиной. При любых обстоятельствах и в любых ситуациях надо всегда держать «лицо» и «спинку». Никогда не следует показывать мужчине своего внимания к нему – он сразу же охладеет или будет считать тебя дешевкой. Нельзя много болтать – это говорит о легкомыслии – кому охота иметь жену-трещотку? Умение молчать – одно из важнейших свойств настоящей женщины. Еще в этот кодекс входило умение печь торты по праздникам, держать квартиру в идеальной чистоте и вести себя со всеми так, словно они тебе по гроб жизни обязаны.

Я до нормативов этого кодекса не дотягивала. Хотя очень старалась. Баба Геня – как звала я ее – воспитывала меня с пятилетнего возраста, а до тех пор я жила в Чехии вместе с родителями и бабушку видела очень редко. Но когда мне исполнилось пять лет, мы вернулись в Москву и мои родители развелись. Отец, сотрудник российского консульства в Чехословакии, получил новое назначение в Шанхай – место помощника консула. При этом успев жениться во второй раз на своей бывшей однокласснице. Моя мать тоже быстренько выскочила замуж – за помощника театрального режиссера Владимирского театра. Отец отбыл в Шанхай, мать – во Владимир. Я осталась одна – никому не нужный ребенок с неправильным прикусом, светло-голубыми глазами, белокурыми кудряшками и бантами такой величины, что лица за ними почти не было видно. Вопрос уже стоял о том, чтобы отправить меня в детдом. Но баба Геня решительно этому воспротивилась.

Девочка будет жить со мной, сказала, как отрезала, она. Сказано – сделано. Так я очутилась в ее двухкомнатной квартире в старинном доме на Кропоткинской улице. Геня сразу же рьяно взялась за мое воспитание. Она не отдала меня в детский сад, сама возилась со мной, обучая меня письму и математике, а также иностранным языкам. Сама баба Геня говорила на шести языках. На русском – это само собой, а еще на французском, английском, литовском, польском и итальянском. Вирусом полиглота она хотела заразить и меня. Я очень старалась, в итоге в совершенстве выучила французский, хуже – английский и могла изъясняться еще на немецком, испанском и итальянском. И еще на очень простом уровне знала чешский.

Я была небольшого роста, тонкокостная, с белой кожей, светлыми глазами и чуть скуластым лицом. Белый воробышек, так называла меня Генриэтта Карловна – или Геня, как называла ее я. В школе меня дразнили белобрысой молью. Пару раз я дала обидчикам сдачи, они мне в ответ еще наподдали, и однажды я пришла домой с синяком на лице и разбитыми коленками. Я не плакала, а терпела боль, стиснув зубы, хотя мне хотелось выть во весь голос. «Кто это тебя, – спросила Геня. – Кто?» Я не выдала обидчика. Она усмехнулась и сказала, что я поступила благородно, но в следующий раз она надерет уши тем, кто дотронется до меня хотя бы пальцем.

Дачи у нас не было – Геня не любила копаться в земле, считая это пустой тратой времени, и летом мы либо находились в Москве, либо выезжали в деревню к Калерии Ивановне, в Питерскую область. Там я всласть объедалась земляникой и морошкой, росшими в нескольких метрах от старого домика Калерии. А Геня раскладывала с Калерией пасьянсы, и по вечерам они дружно раздували самовар на еловых шишечках.

Училась я средне. Очень любила литературу и еще больше – искусство. В нашей квартире, заставленной антикварной мебелью, было множество альбомов по искусству. С детских лет я любила эти альбомы рассматривать, держа их на коленях или кладя на столик. Причудливые фантазии Босха, завитушки Буше и сумрачно-зловещие офорты Гойи – все это будоражило мое воображение и фантазию. Кем мне быть, я не сомневалась – только искусствоведом! Геня поддержала меня. Искусство, сказала она, это занятие аристократов, пусть девочка стремится к высокому. Это очень хорошо! Родни у нас не было, кроме отца в Шанхае и матери во Владимире, поэтому все наши проблемы мы решали сами, ни с кем не советуясь.

В ответ на высказывание, что эта профессия человека не прокормит, как говорили некоторые умники из нашего дома, Геня справедливо отвечала – не ваше дело. Это наши проблемы. Низкий голос Гени умело разрешал все конфликты, желающих спорить с ней практически не находилось.

Я поступила в МГУ, на отделение искусствоведения исторического факультета, закончила его и устроилась работать в Музей изобразительных искусств на Волхонке, в отдел западноевропейской живописи. Как и хотела.

Прошло два года, и я поняла, что мне чего-то стало не хватать. Моя жизнь превратилась в череду скучных событий. В музее работали в основном люди пенсионного и предпенсионного возраста. Разговоры их вертелись вокруг чьих-то детей и внуков, и я казалась самой себе молодой салагой, случайно попавшей в их косяк. Работа тоже была скучной – я занималась составлением каталогов имевшихся в музее картин, то есть повторяла работу своих предшественников. Мне стало казаться, что так все и будет тянуться до самой моей смерти и в моей жизни ничего не произойдет. С личной жизнью все тоже было по нулям. Никого, даже самого завалященького кавалера, на моем горизонте не обнаруживалось.

Геня призадумалась. Похоже, в своем стремлении воспитать из меня настоящую молодую леди она перегнула палку. Желающих составить компанию этой самой леди что-то не наблюдалось.

И тут подвернулся его величество случай. Как-то раз к нам в музей заглянул по своим делам молодой искусствовед, директор арт-агентства «Верея», и разговорился со мной. Потом он, немного смутившись, попросил у меня визитку. Чего у меня отродясь не было, и я просто дала ему номер своего телефона. Он обещал позвонить.

Я не придала особого значения его словам, но мой новый знакомый, которого звали Вересов Павел Андреевич, свое обещание сдержал – позвонил.

И не просто позвонил, а пригласил меня в кафе.

В нашем доме это вызвало небольшой переполох.

– Я не пойду – заявила я. – Мне даже и не в чем. У меня все такое старомодное!

– Иди в чем есть, он заинтересовался тобой, а не твоей одеждой, – возражала Геня. – Ты можешь упустить свой шанс.

– Ну и пусть! – возражала я. – Это лучше, чем выглядеть полным чучелом.

– О чем ты говоришь! Ерунда какая-то.

Наверное, я подспудно боялась этого свидания и потому не хотела на него идти. Но Геня буквально вытолкнула меня на улицу, приговаривая:

– Иди! Все будет хорошо.

Вересов повел меня в японский ресторан, объясняя, что это сейчас «ужасно модно». Я слушала его, открыв рот. Он мне сразу показался человеком умным, начитанным и с прекрасным чувством юмора. И очень симпатичным. Хотя, при внимательном рассмотрении, привередливой женщине он мог и не понравиться. Рыжий, волосы часто всклокочены и стоят дыбом, но не потому, что он не дружит с расческой, просто Пашины буйные вихри очень трудно укротить даже при помощи геля, не говоря уж о простой расческе. На носу – россыпь веснушек, очки все время сползают на нос, и он часто их поправляет. Фигура неспортивная. Видно, что человек не торчит в свободное время в фитнес-клубе или тренажерном зале. Но при этом у него – по-мальчишески искренняя улыбка, энциклопедические знания, умение красиво ухаживать и быть галантным. При желании.

В тот вечер он хотел мне понравиться и весьма продвинулся в этом.

Он рассказывал о своей работе, перемежал рассказы о суровых буднях искусствоведа с разными анекдотами и байками. Я от души смеялась и чуть не уронила палочки для еды на пол.

– Ничего страшного. Сейчас принесут новые. А вы? Как вы живете? – внезапно без всякого перехода обратился он ко мне.

Я вся подобралась. Похвастаться мне было нечем. «Живу с бабушкой» – прозвучало бы как-то глупо и убого. «Работаю в отделе западноевропейского искусства» – тоже не лучше.

– Работаю, – не нашла ничего более подходящего я. – Западноевропейская живопись – это очень интересно.

– Особенно если это занятие не кормит, – хмыкнул мой новый знакомый.

– Что вы хотите этим сказать? – проснулась во мне кровь древнего польско-литовского рода. И я чуть было не добавила – «молодой человек»…

– Ничего, – стушевался он. А потом как бы случайно положил свою руку на мою. – Такая тонкая кость. Вы случайно не из дворян?

И тут я сказала ему то, чего не говорила никогда и никому. Во-первых, мне просто было стыдно (Геня говорила, что хвастается и выпячивает себя только быдло), а во-вторых, никто бы мне не поверил. А в-третьих – никому не было до этого дела.

– Я из древнего рода Ягеллонов. Польских королей.

Павел присвистнул. За соседними столиками на нас оглянулись.

– Вау! Раньше я думал, что это все осталось в прошлом: короли, принцы и прекрасные дамы. Но одна из них сейчас сидит передо мной!

– Спасибо, – покраснела я.

– Но могу ли я предложить принцессе из рода Ягеллонов перейти ко мне на работу?

– Как? – растерялась я. – И чем там я буду заниматься?

– Искусством. Как я понял, у вас хорошая квалификация и чувство стиля. Нам такие сотрудники нужны. Вы отлично разбираетесь в искусстве.

– В современном – не очень, – призналась я. – Не понимаю его и не люблю.

– Я тоже, – улыбнулся Павел.

– Но вы считаетесь крупнейшим экспертом по современному искусству! – не выдержала я.

Он вздохнул, снял очки и положил их рядом с тарелкой суши.

– Кристина! Это же такая скользкая область – как зыбкий первый лед. Можно по нему пройти аккуратно, а можно провалиться. Я понятно говорю?

– Относительно.

– Лучше об этом и не спрашивать, – как-то неожиданно заключил он. – Вы у меня будете работать по классическому искусству. Сейчас многие российские олигархи и бизнесмены собирают коллекции различных предметов искусства. Они нуждаются в квалифицированных экспертах и советниках. Вот для этого вы мне и нужны. Теперь понятно?

– Теперь – да. – Я задумалась. По жизни я – отчаянная трусиха и не люблю авантюры. Я привыкла к своему месту работы, к своим пенсионеркам, к их рассказам о внуках и ценах в магазинах. Когда они говорили о знаменитых художниках или критиках, в их интонациях проскальзывали теплые, домашне-интимные нотки.

«Ну, Вазари, голубчик, об этом намекнул очень осторожно». Или: «Рембрандт, как всегда, слезу вышибает»…

Я привыкла к своему кабинету с двумя горшками с геранью на окнах, к своей строгой начальнице Владлене Георгиевне, к ее манерам статс-дамы, когда она хотела поставить меня на место. Я выглядела в ее глазах «зеленой девчонкой» по сравнению с просто «девочками», которым было под шестьдесят. Самой Владлене Георгиевне было уже хорошо за семьдесят.

В кабинете не делался ремонт, наверное, с момента основания Музея изящных искусств, то есть почти сто лет. Покатые своды, бледно-бежевые стены, массивные столы с тугими ящиками, тишина, запах музея – лакированного дерева и пыли. Смеяться или шутить здесь казалось почти святотатством. Компьютер стоял на столе только у меня и еще одной «девочки» – пятидесятисемилетней Татьяны Павловны, нудной старой девы, любившей при случае прочитать нравоучительную лекцию или без спросу влезть в любой разговор.

– Ну так как? – Павел внимательно наблюдал за мной.

– Я подумаю, – сказала я и выпрямила спинку. Геня была бы довольна мной в тот момент!

– Думайте, – усмехнулся он. – Я подожду. Торопиться мне некуда.

Японская кухня мне понравилась. Собеседник – тоже.

Вересов проводил меня до дома.

– Вы здесь живете? – спросил он, окидывая взглядом старинный дом.

– Да.

– Метры здесь, наверное, кучу бабок стоят?

– Я как-то об этом не думала, – осадила я его. – Я живу в этом доме с самого детства.

– Ну да! Принцесса в красивом замке.

Я уже хотела было обидеться на него, но тут он взял меня за руку и провел моей ладонью по своему лицу. От этой откровенной ласки я смутилась. Но он быстро выпустил мою руку.

– Было очень приятно провести с вами вечер, Кристиночка! Вы – удивительная девушка.

– Спасибо. Вы – тоже.

– Удивительный человек? – И Павел повертел головой. – Я бы так о себе не сказал. Но за комплимент – спасибо. Мы еще обязательно встретимся.

Дул сильный февральский ветер. Павел поднял воротник пальто.

– До встречи.

– До свидания. – И я скрылась в гулком парадном.

Геня не спала.

– Ну, и как прошло свидание?

Она стояла в коридоре – среднего роста, в темном платье с кружевным воротником. Халатов Геня не признавала.

– Хорошо. Он очень славный, – сказала я, разматывая шарф и вешая куртку на вешалку.

– Тебе он понравился?

– Да.

– Пойдем пить чай.

– Я только что из ресторана, Геня!

– Чай с имбирем успокаивает нервы.

– Они у меня в порядке.

– Ты не видишь себя со стороны. Твои глаза блестят, а щеки раскраснелись. Ты вся как натянутая струна. И это ты называешь «в порядке»?

Может, я и была взволнована, но только самую малость. Но как это Геня угадала мое состояние?

В кухне Геня зажгла свечи. Она любила иногда чаевничать при свечах. Особенно длинными зимними вечерами, когда огоньки красных, золотых и синих свечей мерцали и метались по стенам искаженными зигзагами.

– Расскажи поподробнее.

– Он сделал мне предложение, – сказала я, усаживаясь за стул с высокой спинкой. И рассмеялась над своими словами: – Звучит двусмысленно? Он предложил мне пойти к нему на работу. В арт-агентство «Верея». Он – искусствовед и эксперт по искусству. Я буду у него работать с классикой. По своему направлению, так что будущий фронт работы мне близок и понятен, переучиваться не придется – это мой профиль. Я обещала подумать.

– Переходи. Даже не думай!

Я чуть не упала со стула. Я-то думала, что Геня примется отговаривать меня и начнет призывать: не надо суетиться, не делай, мол, поспешных шагов.

Оказалось, что думала я так зря.

– Геня, я не ослышалась?

– Нет, – голос у Гени сел, как это всегда происходило, когда она волновалась. – Переходи. Не раздумывай долго. Когда нужно принять важное решение – принимай его быстро. Без колебаний. Будешь долго думать – упустишь судьбу. Она очень легкокрылая и не терпит тугодумов. Поняла?

– Да. – Я была немного удивлена горячностью Гени.

– Он спрашивал тебя: как ты живешь, чем занимаешься?

– Немного, так кое о чем.

– Что ты ему сказала?

– Я… – Я смотрела на Геню, и у меня язык не поворачивался сказать, что я призналась, из какого происхожу рода. Геня бы этого точно не одобрила. Даже бы поругала меня маленько. А может, и сильно рассердилась бы. На всякий случай я решила промолчать. Ради сохранения мира в нашем узком семейном кругу. – Да так. Ничего.

– Он женат?

– Геня! Какое мне дело до этого? – рассердилась я.

– Дело есть. Ты – девушка молодая, и тебе надо мужа искать.

– Геня, а как же любовь? Ты всегда говорила, что надо выходить замуж по любви и не размениваться на проходные романы. Это – твои слова!

Геня замолчала. В бликах свечи черты ее лица приобрели некую резкость. Оно стало как маска – суровое и торжественное.

– Может быть, я ошиблась… – сказала она после недолгого молчания. – Все сейчас так упростилось… Этот ужасный двадцатый век!

– Двадцать первый, – поправила я ее.

– Еще хуже. Все куда-то бегут, мужчины ничем себя не обременяют, жениться не торопятся! Или женятся не на тех. То, что ценилось в мое время, сегодня – ветошь и пыль. Изысканные манеры, целомудрие, загадка… Я немножко ошиблась с методами твоего воспитания. Любовь нуждается в медленном ритме; она не терпит суеты, поспешности. Ей нужно созреть, как цветку. Жуткая банальность, но это так. Сегодня все живут в таком бешеном ритме, что любовь не успевает созреть. В сегодняшнем мире она мало котируется. Выражаясь современным языком – у нее низкий рейтинг.

– Геня! – вскричала я. – Ты о чем?

– Не перебивай меня, – приказала она властным тоном. – Я воспитывала из тебя настоящую леди. Но кому это сейчас нужно? Я перестаралась. Мне надо было сделать тебя более решительной и смелой. А так – ты живешь, как в стеклянном замке. Работа, книги… Иногда ты выходишь – одна – подышать свежим воздухом. И это – жизнь молодой двадцатичетырехлетней девушки? Кристина! Тебе самой не страшно? А если так будет всегда?

– Я… не знаю. – Мне стало как-то не по себе. – Я об этом не думала. Старалась не думать.

– А я думаю. С некоторых пор я только и думаю об этом. Я могу в любой момент умереть. И ты останешься совсем одна. Женщина должна быть женщиной. Один неудачный, плохой роман искупает самую невинную чистоту.

– Раньше ты мне об этом совсем не говорила!

– Это было раньше! – усмехнулась Геня. – Теперь я думаю по-другому.

– А у… тебя было много романов?

По лицу Гени скользнула загадочная улыбка.

– В моей жизни было все. Мне и умирать не страшно. У меня была такая жизнь – событий в ней хватит на несколько томов! Всего и не опишешь.

– Ты мне мало рассказывала о себе.

– Есть вещи, которые тебе незачем знать.

– Меньше знаешь, крепче спишь?

– Вот именно, – сказала Геня. – Попала в точку.

У меня сильно разболелась голова, и вообще стало как-то не по себе от этого разговора. Может, она у меня разболелась из-за слабого света свечей?

– Спасибо, Геня, за чай, – сказала я, поднимаясь со стула. – Я пошла спать. Завтра на работу…

Работа находилась в пяти минутах ходьбы от нашего дома.

– Завтра же и напиши заявление об уходе.

– Куда мне торопиться?

– Иногда время не ждет, – бросила какую-то непонятную фразу Геня. – Ты меня слышишь: завтра же!

– Посмотрю по обстановке.

Уснула я не скоро. Почему-то мне без конца вспоминался сегодняшний вечер: разговор с Вересовым, его неожиданное предложение и странная беседа с Геней. Почему она хочет, чтобы я ушла с работы? И почему она так мало рассказывала мне о себе? По сути дела, я ничего о ней не знаю. Надо бы расспросить ее поподробнее.

Я написала заявление об уходе. Владлена Георгиевна, поджав губы, спросила меня, куда я ухожу. Узнав, что к Вересову, в арт-агентство «Верея», она поджала губы еще сильнее, «в ниточку».

– Вы оттуда сбежите, Кристина! И очень скоро! Эта работа не для вас.

– Это почему же?

– Вы… девушка умная и интеллигентная, а в этих современных галереях и агентствах работает один сброд. Вот попомните мои слова! Скоро вы придете обратно.

Я окинула взглядом кабинет, в котором все было как всегда – просто-таки музейная благолепная тишина, – и кратко бросила:

– Не приду!

Геня, узнав о моем решении, обрадовалась:

– Молодец! Я рада за тебя.

– Мне уже напророчили скорое возвращение, – мрачно сказала я. Вся эта авантюра показалась мне крайне безрассудным поступком.

– Чепуха! Только быдло боится перемен. Я надеюсь, что когда-нибудь ты заразишься здоровым авантюризмом.

– С чего бы это? Да и что хорошего в болтанке туда-сюда? Менять работы, насиженные места…

– С каких это пор ты стала клушей? Похоже, я действительно с тобой переборщила и вместо молодого вина получила уксус.

На «уксус» я обиделась, но тут Геня очаровательно улыбнулась:

– Девочка моя! Авантюризм – это замечательно! Это когда ветер дует в твои паруса, полные жизни, и ты живешь, вдыхая свежий воздух свободы. Это когда твои волосы треплет ветер и ты не можешь думать ни о чем – только о сегодняшнем моменте. Только о нем! Ты понимаешь меня?

– Ты говоришь, как поэт, – откликнулась я.

– Может быть, – загадочно сказала Геня.

Я перешла работать в арт-агентство «Верея», которое по странной иронии судьбы тоже находилось недалеко от моего дома, как и прошлое место работы – Музей изобразительных искусств. Агентство располагалось в старинном здании; наш офис занимал две небольшие комнаты. Кроме меня и Паши в нем работала Светлана Чиж, как ее называл Паша – «девица на все руки», организатор, секретарь, пиарщица и водитель в одном лице.

Еще у нас работал Женя Рассказов – долговязый парень с вечными наушниками в ушах, креативщик-дизайнер, занимавшийся оформлением наших материалов, брошюр и буклетов.

Вот и все работники. Иногда Павел привлекал и других искусствоведов. Но это случалось крайне редко. В основном мы справлялись собственными силами и мозгами.

Агентство занималось экспертизой картин, точнее, оно отправляло картины на экспертизу, помогало формировать коллекции, оценивать произведения искусства для коллекционеров, изготавливало каталоги галерей и буклеты для галерейщиков и прочих ценителей изящного, а также выпускало онлайн-журнал «Новинки и тенденции арт-рынка», выходивший с периодичностью раз в квартал.

Геня была довольна. Платили мне в пять раз больше, чем на старой работе. А еще через два месяца Павел стал моим любовником.

Нужно ли говорить, что до Паши у меня никого не было? О чем я ему и объявила, страшно смущаясь. Он понял и отнесся ко мне как рыцарь: все было очень нежно, неторопливо и бережно. Я чувствовала себя хрустальной вазой, которую боятся разбить. Из-за его осторожности и собственного страха я даже толком не поняла: понравилось ли мне это?

В таких растрепанных чувствах я и пришла домой. Геня все мгновенно поняла. Она достала бутылку старого французского вина и сказала:

– Надо выпить за этот знаменательный акт!

– Да уж!

– Не грусти. Аппетит приходит во время еды. Ты еще все это распробуешь. Но это – потом. Не забивай себе ничем голову. Просто живи и наслаждайся жизнью. Поняла?

– Постараюсь.

Вино было замечательным, и хмель быстро ударил мне в голову.

– Хочется чего-то другого, – призналась я.

– Чего?

– Ну… страсти, о которой я когда-то читала в книгах, – призналась я.

– Алых парусов не жди. Кстати, очень вредная книжка! Я бы никому не давала ее читать. Она – о пассивном ожидании. Женщина должна бороться за свое счастье! Если она встретит своего мужчину – в ход должно идти все: зубы, когти, мозги, помада и кружевные чулки.

– Геня! А ты… тоже так поступала?

– Да.

– А как же твое знаменитое правило, что женщина не должна бросаться мужчине на шею, и вообще, первой проявлять инициативу нельзя?

– А кто говорит об инициативе? – парировала Геня. – Речь идет о том, чтобы бороться за мужчину. Борьба и вешанье на шею – разные вещи. Сражаться надо тонко, очень тонко, чтобы никто ничего и не заметил.

– Геня! А в твоей жизни была любовь? Большая?

– Была. Но больше ты меня на эту тему и не пытай. Не расколюсь! И вообще, тебе уже пора спать.

Я допила вино.

– Я не хочу спать, Геня! Расскажи мне о любви…

Далеко сердце от нее,

О сердце нежное мое!

Покоя нет в разлуке с ней,

В разлуке с ней, душой моей!

Я поняла: это Верлен – любимый поэт Гени.

– Девочка моя! – неожиданно Геня очень разволновалась. – Обещай мне, что ты никогда не поедешь в Париж! Я там едва не умерла. Это страшный город!

– А мне он нравится. И я в нем, кстати, никогда не была.

– Мне он тоже нравится. Но, оказывается, там – очень, очень опасно! Для нас.

– Для кого – «нас»?

– Для тебя и для меня.

– Расскажи мне об этом, Геня! – Я подперла щеку рукой и рассмеялась: – Обожаю фамильные тайны и загадки! Что там случилось такое, что нам с тобой теперь нельзя ездить в Париж? Что-то страшное и загадочное?

– Нет, – отрезала Геня. – Ты еще мала, чтобы знать это.

И тут я рассердилась по-настоящему:

– Ты обращаешься со мной, как с ребенком! Но я не ребенок. Я уже взрослая женщина и имею право знать то, что ты хочешь скрыть. Я бы спросила у отца. Но он слишком далеко. И вообще, как ты знаешь, особой близостью наши отношения не отличаются.

– Он мало что знает. И поэтому ничего сказать и не может. Я люблю тебя, девочка. – Геня перешла на польский, который я почти не понимала. Когда она очень сильно волновалась, всегда переходила на польский. – Очень люблю и поэтому хочу предостеречь.

– От чего?

– Как-нибудь расскажу.

– Как хочешь.

– Подойди ко мне! – неожиданно попросила Геня.

Я подошла.

– Наклонись.

Когда я наклонилась, Геня по-русски расцеловала меня в щеки – три раза, крест-накрест.

– Будь хорошей девочкой и, что бы ни случилось, помни: Бог на нашей стороне! Ты – последняя представительница древнего польско-литовского рода, который берет свое начало от самих Ягеллонов – династии знаменитых польских королей, впоследствии правивших всей Европой – в Венгрии, Чехии… – Геня прижалась лбом к моей груди. – Если бы я могла тебя уберечь от всего!.. Мою маленькую Кристину…

– Геня! Ты говоришь сплошными загадками. У меня голова идет кругом! Сегодня у меня было свидание с Павлом. И ты мне еще подкидываешь информацию, а что и как – пояснить не хочешь.

– Я виновата! – склонила голову Геня. – Я не должна была именно сегодня… Прости.

– Ладно. Я пойду спать. А ты…

– Я помолюсь.

Геня была ярой католичкой, в углу ее комнаты висело изображение Богоматери – древняя икона XV века, вывезенная, по словам Гени, из Италии.

Я легла спать, но слова Гени не шли у меня из головы. Даже впечатления от встречи с Пашей померкли по сравнению с этим клубком семейных тайн. Вряд ли кто-то знает о них досконально. Жила Геня очень замкнуто. У нее была одна-единственная подруга – Калерия Ивановна, бывшая гримерша МХАТа, полька по матери, блондинка с тонкими губами-ниточками, всегда ярко накрашенными, и старый поклонник с десятилетним стажем, полковник артиллерии, Косицкий Валентин Петрович, который очень трогательно ухаживал за Геней. В праздники он непременно ей дарил белые розы или лилии, и еще – бутылки дорогого коньяка. Геня называла его «мой полковник» и благосклонно принимала его ухаживания. Овдовевший полковник вот уже почти десять лет безуспешно склонял Геню выйти за него замуж. Но она неизменно отказывала, с присказкой: «Как же я оставлю мою девочку?» Но, по-моему, Геня просто совершенно не стремилась к замужеству, поэтому и отказывала ему. Я в данном случае являлась лишь благовидным предлогом для отказа.

Постепенно все вошло в накатанную колею. Правда, Паша свое слово сдержал не полностью и заставил меня заниматься русским искусством. А не моим западноевропейским. На русских художников на внутреннем рынке большой спрос, говаривал он неоднократно, и мы должны откликаться на потребности заказчиков. Айвазовский, Шишкин, Репин и иже с ними рулят, и мы не можем игнорировать сей факт.

Я переквалифицировалась и теперь занималась исключительно классическим русским искусством.

Сам Паша был энергичен и вездесущ. С одной стороны, он являлся человеком мягким, тактичным и понимающим. Но с другой – мог повести себя жестко и авторитарно, особенно если речь шла о деле или об офисных проблемах. Он терпеть не мог, когда нарушалась субординация или кто-то из нас лез не в свое дело. Одним из важных направлений нашей работы была экспертиза каких-либо коллекций или картин на предмет их подлинности. Мы составляли предварительную экспертизу – «на глазок» – по документам и каталогам, проверяли происхождение картин и обстоятельства их появления в коллекции – через кого они были куплены, на каких аукционах приобретены? Паша обладал большими связями и умело ими пользовался, чтобы получить выгодный заказ. Он общался с самыми разными людьми и с профессионалами высокого класса. При этом терпеть не мог, когда кто-то из нас случайно выходил за рамки. Однажды я залезла в Пашин комп – он отошел в туалет, а его компьютер как-то подозрительно пискнул… Я подошла к нему и нажала на клавиши… Он завис, и я попыталась привести технику в порядок до возвращения начальника. Паша пришел и заорал на меня, велел, чтобы я никогда, ни при каких обстоятельствах не притрагивалась к его рабочему инструменту.

Я обиделась на шефа; позже он ко мне подошел и аккуратненько подлизался, отпустил какую-то шутку… Но тот урок я хорошо запомнила, так что никуда больше не лезла и вообще к рабочему столу начальника не подходила…

– Представляешь, он наорал на меня! – с обидой сказала я Светлане. – Я пыталась его комп оживить, а он наорал! И какие уж там тайны мадридского двора я узнала? Картотека студентов из Суриковского художественного училища и из Строгановки, список галерей в Чикаго да адрес часовой мастерской на улице Маши Порываевой – вот и все секреты…

– На место ставит нас дорогой наш начальник, – философски отозвалась Света Чиж. – Показывает: кто есть кто в нашей конторе. Не обижайся, он это не со зла. Надо же ему самому себе иногда напоминать, что он – шеф. Понимаешь?

– Понимаю…

Дни текли один за другим, похожие друг на друга. Постепенно я приобрела некоторый авторитет в среде любителей и ценителей искусства, но на всяких тусовках светиться не любила. Этим с успехом занималась Светлана – любительница потусить и подцепить кавалера из среды любителей искусства. Втайне Светлана мечтала выйти замуж за олигарха, при этом она отчаянно сквернословила и курила практически без остановок. Выглядела Светка под стать стилю современного искусства – броско, эпатажно и непонятно. Носила она красочные балахоны в стиле Жанны Агузаровой, была крашеной блондинкой, стриженной под ежик, а губы подводила либо ядовито-красной, либо темной, почти черной помадой. Своего шефа Светлана откровенно жалела, считая, что он несчастлив в браке.

Этой темы мы с Пашей намеренно не касались. Словно ее и не было. Наши отношения застыли, как муха в янтаре, и не двигались с места – вот уже на протяжении трех лет.

Мы встречались с ним один раз в неделю, на квартире одного Пашиного друга, художника, который предусмотрительно уходил на это время из своей мастерской. Там и протекали наши свидания. До этого мы посещали какое-нибудь кафе, мило беседовали ни о чем и затем шли в мастерскую. И по нашим свиданиям можно было сверять часы. Час – в кафе, полчаса – путь до мастерской и полтора часа – сама любовь-морковь. Потом Паша шел в душ, а я поспешно ликвидировала следы нашего пребывания в мастерской. Художник был натурой артистической и часто оставлял для нас постельное белье немыслимой красоты: то в тонких кружевных розочках, то с ярким абстрактным рисунком, то со строгим геометрическим узором.

– Твой приятель – большой оригинал, – сказала я как-то Паше.

– Мирон? О да! – скривил он губы. – Оригинал и очень милый человек.

– У него есть семья или подруга?

– У него есть любовник. Мирон – гей.

– А… – протянула я.

Паша собирался щелкнуть меня шутливо по носу, но я смерила его ледяным взглядом, и его рука застыла в воздухе. Все-таки древний род и королевская кровь – неплохая шутка, особенно когда нужно поставить мужчину на место.

Геня как-то спросила меня: люблю ли я Пашу? Я надолго задумалась, и она рассмеялась и сказала, что ответа уже не требуется. Я сказала, что привыкла к Паше, но он женат и разводиться не собирается. А я не собираюсь выходить за него замуж. Геня все поняла и больше таких вопросов не задавала.

А я с некоторых пор стала ловить себя на мысли, что мне с Пашей ужасно скучно. Я бы даже хотела порвать с ним, но не представляла, как он к этому отнесется, да и вообще мы вроде бы не ссорились, наши отношения почти идеальны – отношения любовников-интеллектуалов, которые обходятся без разборок, мордобоя и бесконечного выяснения нюансов этих самых отношений. Он меня не поймет.

Я даже подумывала сказать ему, что встретила другого, но почему-то все откладывала решающее объяснение на потом.

Однако в тот вечер моим планам насчет свидания с Пашей не суждено было сбыться. Мне позвонила Геня, чего раньше никогда не случалось, и сказала, что к нам залезли воры.

– И что они взяли? – спросила я.

– Ничего. Но они залезли и… – Геня замолчала.

– Что-то случилось? – подала голос Чиж. Она сидела в своем углу и договаривалась по телефону с каким-то нудным арт-критиком о публикации его материала в журнале «Обозрение».

– Да. К нам влезли воры, – ответила я Свете.

– Да ну! Решетки на окнах у вас есть?

– Нет. Но мы живем на третьем этаже.

– Они чаще всего залезают через окна. Циркачи, вот хрен! А что взяли?

– Пока не знаю. Я съезжу к бабушке. Успокою ее.

– Поезжай!

– А как же мероприятие в галерее «Рост-Кант»? Паша на меня надеется. Там будут влиятельные люди, с которыми мы должны установить контакт, как выразился наш босс.

– Поезжай! Отдуюсь я за тебя и с влиятельными этими типами побеседую… не переживай! – И Чиж махнула рукой. – А ты бабулю свою успокой. Простите, – вернулась она к телефонному разговору, – у нас тут ЧП…

Невольно я передернула плечами. Никогда я, даже про себя, не называла Геню «бабулей» – она бы не позволила.

Геню я застала около дома; она сидела на лавочке в окружении других жильцов нашего дома. Среди них выделялся бездельник Ростислав Качанов – бывший работник обкома. Ему было почти семьдесят, но выглядел он лет на десять моложе; любил обо всем на свете высказать свое личное мнение и дать другим совет, когда его об этом вовсе не просили.

Увидев меня, Геня встала со скамейки. И я вдруг увидела, как она разом словно бы осунулась и постарела, будто за то время, что мы не виделись с ней, набежало не семь часов, а по крайней мере целое десятилетие.

Твердыми шагами Геня направилась ко мне.

– Как все это случилось? – воскликнула я, придерживая ее за локоть.

– Можешь меня не держать, – отрезала Геня. – Я еще не старая развалина.

Никогда еще я не видела Геню в таком сильном раздражении. Я думала, что застану ее плачущей и без конца перебирающей детали случившегося. Но ее глаза были сухи, а губы плотно сжаты.

– Пойдем подальше отсюда. Хотя бы на время, – попросила она. – Там стоял новый замок, но вору это не помешало легко открыть дверь, словно у нас был не лучший английский замок, а простая цепочка, которую можно перекусить плоскогубцами.

– В котором часу это произошло?

– Наверное, в два. Когда я уехала к Калерии. Но я не хочу об этом говорить. Совершенно.

Стоял конец сентября. Дул сильный ветер; он поднимал с земли влажные отсыревшие листья, подбрасывал их в воздухе и яростно расшвыривал по дорожкам сквера, как будто подметал гигантской метлой. Геня была в легком светлом плащике, и я проявила вполне понятное беспокойство, что ей станет холодно и она заболеет.

– Геня! Может, лучше вернуться домой? – робко спросила я.

– Нет. Я не могу сейчас там находиться. Там – чужой дух. Понимаешь? – закончила она шепотом. – Пусть хоть немножко все выветрится.

– На работе мне сказали, что это – гастролеры.

– Не знаю, что там говорили, на твоей работе… – И Геня замолчала.

Какое-то холодное, неприятное чувство вползло в мое сердце.

Мы шли по скверу, и ветер дул нам в спину.

– Геня! Ты знаешь, кто это? – тихо спросила я.

– Конечно, нет, – воскликнула она с поспешной горячностью, слишком поспешной, чтобы это было стопроцентной правдой. – О чем ты говоришь! – прибавила она.

– Бедная девочка, как же ты останешься одна, – пробормотала она по-польски. – Если что…

Этот язык я практически не знала, но в этот момент неким странным, непостижимым образом все поняла и без Гениного перевода.

– Геня! – Я остановилась и взяла ее за руки. Они мне показались руками десятилетнего ребенка – такие тонкие, детские были у нее ручки. – Ничего страшного не случилось. Да – к нам залезли воры. Да – это неприятно. Но мы с тобой живы-здоровы, и это – самое главное. Гораздо хуже все обернулось бы, если бы вор влез в квартиру в тот момент, когда кто-то из нас находился бы дома. Он бы до смерти напугал тебя.

– Да, – певучим голосом протянула Геня. Когда она сильно волновалась, невольно начинала говорить с сильным польским акцентом. – Я очень беспокоилась за тебя.

– За меня? – удивилась я. – Но я была на работе.

– Я не знала, как ты к этому отнесешься, – неожиданно сказала она.

– Никак, Геня. Будем жить дальше, вот и все.

– Вышла бы ты поскорее замуж, и я была бы за тебя спокойна, – вздохнула Геня.

– Раньше ты скрывала от меня свои матримониальные планы, – рассмеялась я.

– Раньше… теперь никогда не будет так, как раньше, – перешла она на польский. Фраза была длинной, но ее основной смысл я поняла.

А через два дня Геня умерла. Случайно упала в квартире и ударилась виском о край массивного стола из красного дерева… Я была в то время на работе. Пришла домой, увидела лежащую на полу Геню и сразу вызвала «Скорую». Приехавшая бригада констатировала смерть; мне задавали вопросы: не кружилась ли у Генриэтты Карловны в последнее время голова и как вообще она себя чувствовала? Я сказала, что все было нормально… как всегда… При чужих людях я еще держалась, а когда они ушли – заплакала, зажимая рот рукой. Геня никогда не одобряла бурных проявлений чувств, она говорила, что только быдло все выставляет напоказ и ничуточки не стесняется этого. Гени больше не было, но я стыдилась громко рыдать или кричать во весь голос, словно Геня могла услышать мои вопли и сделать мне замечание.

Я вышла из квартиры, опустошенная, наткнулась на Качанова.

– Ты что ревешь? – обратился он ко мне, переминаясь с ноги на ногу. Его руки оттягивали две авоськи с картошкой. – Вот. Купил побольше, говорят, она скоро подорожает.

– Геня умерла.

– Генриэтта! – вытаращил он глаза. – Когда?! Она же сегодня сантехника вызывала!

– Какого сантехника? – не поняла я.

– Он из ее квартиры выходил. Такой, в синей робе, с инструментами. Кран, наверное, протек. У нас такой уж дом – хоть экскурсии сюда води, а ремонт плановый не делают. Все краны проржавели…

– Она мне об этом не говорила.

– А что тут говорить? Труба лопнула, она и вызвала мастера.

– С трубами вроде все у нас в порядке.

– Ну, не знаю, – недовольно протянул Качанов и наконец спохватился: – Мои соболезнования…

Похоронили мы ее тихо, на кладбище нас было всего трое. Калерия Ивановна, полковник Косицкий и я. Ни отец, ни моя мать не появились; им обоим я отправила телеграммы, но никакого ответа пока что не получила. Полковник не мог сдержать слез, он плакал, и мелкий моросящий дождик как бы вторил его слезам. Он купил три букета белых лилий и усыпал цветами гроб: это было романтично и красиво. Гене это понравилось бы, невольно подумала я. Калерия как бы услышала мои мысли.

– Генриэтта, наверное, была бы довольна, – шепнула она мне.

Я кивнула, меня душили слезы, но плакать я не могла: слезы застревали где-то в самом центре груди и словно давили изнутри, мешая мне дышать. Резкие спазмы простреливали грудь, и от этой боли я морщилась.

– Потом заедем ко мне, – тихо сказала Калерия. – Генриэтта кое-что оставила мне – для тебя.

Когда тяжелые комья земли полетели на гроб и двое работяг энергично заработали лопатами, я невольно отвернулась. Под мелким моросящим октябрьским дождиком мы ушли с кладбища. Я шла и думала: как это странно и непонятно, что мою утонченную, элегантную Геню зарывают: она землю не любила и никогда не копалась в ней. А теперь она лежит там, в могиле, и я уже никогда больше не увижу ее у нас дома.

Я всхлипнула. Полковник стиснул руки и остановился, опустив голову. Мне показалось, что он, заядлый атеист, молится.

– Ну что, пойдемте, – негромко позвала я, и мы двинулись дальше.

За оградой мы разделились. Косицкий поехал к себе, а мы с Калерией – к ней, в Бибирево. Десять лет тому назад Калерия разменяла четырехкомнатную квартиру на Ордынке. Дочери досталась хорошая «трешка» на Соколе, а Калерия поехала в Бибирево, проклиная эту «новостройку» и «окраинный район».

Калерия поставила чай и прошла в комнату. Кухня была чистенькой, мебель – старой. Громко тикали часы-ходики, висевшие на стене, а на подоконнике сидел и щурился толстый кот Барсик – нежно-персикового цвета, подобной окраски я раньше никогда у котов не видела.

Калерия вышла из комнаты со шкатулкой в руках, обитой темно-красной кожей.

– Вот. Это Генриэтта просила передать тебе после ее смерти.

– Когда? – Я посмотрела на шкатулку; брать в руки мне ее не хотелось, как будто этим я окончательно признала бы, что Геня мертва.

– Месяц тому назад.

– Но почему…

– Геня просила меня, чтобы ты задавала поменьше вопросов, просто взяла бы эту шкатулку, и все.

Я взяла ее в руки и открыла: там лежало ожерелье из крупного жемчуга, и еще листок бумаги, сложенный вчетверо. Это были стихи Верлена, любимого поэта Гени. «Душе какие муки, муки! Быть с нею, с нею быть в разлуке! Покоя нет в разлуке с ней, в разлуке с ней, душой моей…»

Я сложила снова листок и закрыла шкатулку.

– Спасибо.

– Не за что. А теперь давай выпьем за покойницу водочки и попьем чаю. – И вот еще… – Калерия протянула мне сберкнижку. – На ней лежит двести тысяч рублей. Это тебе Генриэтта Карловна завещала.

– Откуда у бабушки такие деньги?! – вырвалось у меня.

– Не знаю, – пожала плечами Калерия. – Она мне не рассказывала. Скрытной была, секреты хранить умела.

– Калерия Ивановна! Но что-то вы же о ней знаете! Я не успела расспросить ее хорошенько. Я не думала, что… – В горле моем встал комок.

Калерия помолчала.

– Генриэтта была мастерицей хранить тайны. Я пыталась задавать ей вопросы, но она умело обходила их. Исходя из ее слов, обрывков и намеков я могу лишь сказать, что она рано разошлась с мужем и долгое время жила одна. В тридцать лет она закрутила роман с одним венгром, это была страстная любовь. Она порывалась переехать к нему. Но тогда были такие времена… – Калерия горько усмехнулась. – Не то что сейчас… Вы можете свободно перемещаться по всему миру и даже не задумываетесь, что когда-то все было по-другому! Нервы этим двум влюбленным голубкам потрепали основательно. Но в конце концов Генриэтте удалось вырваться. Они поженились, и она переехала в Венгрию. В Москве остался ее десятилетний сын вместе с бабушкой. Мальчика Генриэтта не захотела отрывать от школы, друзей. Впереди – полная неизвестность. Она осела в Венгрии, и там тихо и постепенно их великая любовь сошла на нет. Но три года они все-таки вместе прожили… Возвращаться в Россию Генриэтта категорически не хотела. Ей удалось после развода выйти замуж за австрийца и переехать в Австрию. Это уже была Европа – не в пример социалистической Венгрии. Другая жизнь, другие возможности… – Калерия задумчиво повертела в руках пустую чашку. – Больше Генриэтта мне ни о чем не рассказывала. Я только знаю, что она какое-то время жила в Париже. Она как-то обмолвилась об этом. Но когда я приступила к ней с расспросами – и как отрезало: она замолчала. Почему-то именно об этом периоде своей жизни она совершенно не хотела говорить.

Я вспомнила, что Генриэтта сказала мне, что в Париже «для нас опасно», и вообще она обходила молчанием Париж, хотя учила меня французскому языку. Наверное, этот город прежде был ей чем-то дорог; когда-то она рассказывала мне о нем, а потом – прекратила. Наверное, подумала, что я взрослею и начну задавать неудобные вопросы.

– А что было потом? – тихо спросила я.

– Потом? – Калерия дернула головой, словно стряхивая оцепенение, и посмотрела на меня. – Я только знаю, что она вернулась в Россию вместе с тобой. Вернее, ты приехала сюда с родителями, которые быстренько развелись-разбежались в разные стороны, и Генриэтта взяла тебя к себе. Она приехала в Россию вместе с твоими родителями.

– Она до этого жила в Чехии?

– Не знаю. Ты видела ее, когда была маленькой?

– Да, – кивнула я, – она приезжала в Чехию несколько раз. Почему я только не догадалась ее обо всем хорошенько расспросить? Никто ведь не думал, что…

– Конечно, – как-то нарочито спокойно сказала Калерия. – Об этом вообще никто никогда не думает. Это точно. Мы с ней познакомились, когда тебе было шесть лет, в театре. Квартира на Кропоткинской – ваша фамильная. Здесь жили твоя прабабушка с твоим будущим отцом, когда Генриэтта, его мать, уехала.

Твоего отца – своего сына – она никогда не выпускала из виду; он получил блестящее образование в Институте иностранных языков – это был еще тот вуз! – одни блатные мальчики там учились. Но Генриэтта все устроила. Через дипломатические каналы и своего австрияка; он был как-то с этим связан. На последнем курсе института отец женился на твоей матери. А после окончания института его направили на работу в Чехословакию. Очевидно, тоже не без Гениных связей. Там и родилась ты…

Калерия налила еще немного водки в маленькую стопку и залпом выпила.

– Это все, что я знаю, – выдохнула она. – Больше, как ни пытай, я ничего сказать не могу.

Домой я возвращалась изрядно подавленная. Я была сбита с толку и немного сердита на Геню, как бы это кощунственно ни звучало: мне казалось, что она поступила некрасиво, бросив меня, оставив совсем одну.

На другой день я пришла на работу, надев Генино ожерелье. Света Чиж присвистнула, увидев меня:

– Крыся! Где ты такую красоту отхватила? Признавайся!

– От бабушки досталось. Красивое, да?

– Отпад! Ты хоть знаешь, сколько оно стоит?

– Без понятия.

– Кучу бабок! Кажется, оно старинное… Давай к одному ювелиру сходим: он его оценит. Только сегодня я пешая, мой «Лексусик» в мелком ремонте.

– Уговорила.

В конце дня Светка вышла позвонить кому-то. Мы с ней были в комнате вдвоем. Я встала и решила подойти к окну – сделать маленькую паузу, от неподвижного сидения у меня заныла шея. Проходя мимо Светкиного стола, на котором царил вечный беспорядок, я случайно задела папку с бумагами, они разлетелись веером, и я кинулась их поднимать. Подобрав бумаги, я положила папку на стол перед компьютером и, не удержавшись, взглянула на экран. Иногда в отсутствие начальника и при наличии свободного времени Чиж лазила по разным сайтам – от скандально-информационных до порнографических. На сей раз на экране красовалась раскрытая папка «Свет и фактура» с отчетом о нашем последнем заказе на покупку картин для одного начинающего коллекционера.

– Ты что это у моего стола торчишь? – обрушилась на меня вернувшаяся Чиж.

– Папку свалила, пришлось по полу лазить – собирать все бумажки.

– Аккуратнее надо быть, – пробурчала Чиж. – Ходишь, как медведь в посудной лавке!

– Проверяла, не балуешься ли ты порнушкой, – поддела я ее.

– Ты, Крыся, шути, но не зашучивайся, – отрезала коллега, – не то мы с тобой поцапаемся капитально!

Закончив работу, мы поехали к Светкиному знакомому, который оказался – по совместительству – ее двоюродным дядей. Худенький, щупленький, усатый мужичок долго кряхтел, улыбался и многозначительно сопел, причмокивая губами.

– Изумительная работа! – наконец выдохнул он, внимательно рассмотрев ожерелье под сильной лупой. – Изумительная! – При этом слово «изумительная» прозвучало у него «изьюмительная». – Ваше?

– Мое, – подтвердила я. Ювелирная мастерская находилась в центре, недалеко от Патриарших прудов.

– Семнадцатый век. Работа… Вам это о чем-то говорит?

– Нет.

Сергей Викторович тяжело вздохнул:

– Тогда работа была, как искусство. Настоящие мастера… Виртуозы…

Когда мы ехали обратно, Чиж все время вертела головой.

– Ух ты! Семнадцатый век! Можешь его смело на все презентации и тусовки надевать. Даже жены олигархов позеленеют от зависти.

– У жен олигархов и не такие украшения есть. Гораздо круче.

– У тебя не хуже. Старинная работа!

У Светки зазвонил сотовый, когда мы вышли из автобуса, и она отошла от меня, завернув за угол палатки.

Я потопталась на месте и наконец двинулась к ней.

– Да… конечно… я все посмотрю и скину вам. Хорошо… договорились… – тон у Светки был заискивающим и просительным.

Увидев меня, она нахмурилась и быстро убрала сотовый в сумку.

Постепенно я привыкала к тому, что я теперь – одна. Мне больше никто не варил овсянку и не потчевал меня творогом; по вечерам никто не зажигал свечи и не расспрашивал о том, как я провела день. Я привыкла к тому, что обо всех мелочах и деталях минувшего дня я рассказывала Гене, и тем самым они как бы проживались вторично. Теперь рассказывать об этом стало некому, и я погрузилась в вынужденное молчание. Паша в первое время пытался тормошить меня:

– Кристина! Не молчи и не погружайся в себя. Вот когда я похоронил мать… – Далее следовал подробный инструктаж, как именно следует себя вести в случае «утраты близкого человека».

– Да-да, – я не отрывала взгляд от компьютера, выполняя свою работу чисто механически.

– Ты меня слышишь? – повысил голос Паша.

– Да-да, я неглухая, – огрызнулась я.

Дизайнер-компьютерщик Женя вытянул шею от любопытства – раньше таких разборок между мной и Павлом не случалось.

– Ладно, замнем, – сказал Паша. – Не будем кипятиться.

Геня знала обо мне все. А я о ней – ничего. Я жалела о том, что не проявила настойчивости и не расспросила ее о детстве и юности. Отец прислал телеграмму, что не сможет приехать. Какие-то срочные дела в Шанхае, он очень сожалеет, но – никак. Мать прислала письмо через полтора месяца после похорон, в котором выразила надежду, что, когда сможет, обязательно вырвется и приедет на могилку. Чем она так занята, мать не уточнила. В постскриптуме она почему-то спрашивала о наследстве и просила, если у меня есть деньги, выслать ей следующую сумму срочным переводом – она сейчас бедствует и очень нуждается в деньгах.

Я порвала письмо и выкинула клочки в мусорное ведро. Я была уверена – Геня поступила бы точно так же.

Прошло уже больше четырех месяцев… Боль от утраты не проходила, она только стала чуть тише и привычнее, как будто навсегда прописалась в моей душе. Однажды, ближе к вечеру, Паша вошел в нашу комнату – он куда-то отъезжал по делам – и с озабоченным видом сказал:

– Срочное задание!

– Какое? – спросила Чиж, отрываясь от каталога английской галереи Тейт.

– От Колпачевского. Знаете такого?

Чиж присвистнула.

– Не свисти, – добродушно осадил ее Паша. – А то денег не будет.

– У нас их и так немного.

Пашины брови сдвинулись. Как всякий нормальный руководитель, он не любил разговоры о деньгах и считал, что платит своим сотрудникам вполне приличные суммы. Я не жаловалась. Мои потребности всегда были довольно скромными, а после смерти Гени мне вообще было ни до чего. Иное дело – Света Чиж. Ее «Лексус», курорты, на которых она любила отдыхать, съемная квартира – она жила отдельно от родителей – все это требовало серьезных финансовых вливаний, и порою Светка ворчала, что нам недоплачивают. В ответ на такие заходы я обычно помалкивала, а она расценивала мое молчание как пассивную, но явную поддержку ее притязаний.

– И что там с Колпачевским? – спросила Светка уже более миролюбивым тоном. Сегодня ее очки в массивной черепаховой оправе сверкали как-то особенно внушительно, а губы лоснились от розового блеска.

– У него есть коллекция картин. – Павел сел в офисное кресло и крутанул его.

– Это мы знаем, – изрекла Чиж. – И про его любовниц знаем, и про драгоценности, и про развод с предыдущей женой. В курсе.

– Вот уж не знал, что ты желтую прессу читаешь, – поддел ее Паша.

– У нас вся жизнь – желтая. Потому я ее и читаю.

– Ближе к делу. Основная часть его коллекции хранится в его замке, в Антибах.

– Вау! – завопила Светка. – Я знаю этот замок: о нем столько писали! Купил его, дескать, русский олигарх, чтобы там развлекаться. И теперь пугает добропорядочных французов своими фейерверками и гостями. Шампанским длинноногих моделек поливает!

– Это хорошо, что ты в курсе. Он обратился к нам, чтобы мы его коллекцию проверили. Он, видимо, собирается выставить какие-то картины на предстоящем аукционе Кристи или Сотбис. Поэтому и страхуется.

– Он что, липу купил? – задала Чиж резонный вопрос.

– Липу – вряд ли. Люди его уровня липу не покупают. Но лишняя страховка не повредит. Он обратился к нам, чтобы мы еще раз проинспектировали его коллекцию. – Паша сильно нажал карандашом на бумагу, и остро отточенный грифель сломался.

– Начальник! Веди себя прилично и не ломай нам карандаши.

– А ты что скажешь? – Офисное кресло поехало вправо и оказалось напротив меня.

– Я… ничего не скажу.

Гениальный дизайнер-компьютерщик Женя громко фыркнул, и этот неприятный звук отдался гулким эхом в углах комнаты.

– Хорошие работнички у меня. – Паша уже отъехал от моего рабочего места и говорил, обращаясь к стене: – Одна желтую прессу читает, другая ни о чем не думает!

– Не утрируй! – протрубила Чиж. – И что там с Колпачевским?

– Я уже все сказал. – Кресло снова поехало вбок. Теперь оно оказалось аккурат напротив окна. Паша смотрел на улицу с явным интересом, словно там происходило нечто чрезвычайно захватывающее. Вроде уличного представления.

– Колпачевский просит нас проинспектировать его коллекцию. Я поехать не могу. У меня семейные проблемы, – скороговоркой произнес Паша. – Теща из Волгограда приезжает.

При этих слова Чиж бросила на меня торжествующий взгляд, заявлявший: «Ага! Что я говорила! Он – несчастный подкаблучник». Я ответила ей едва уловимым пожатием плеч. Женя Рассказов в нашей пантомиме вообще не участвовал: он по-прежнему не отрывался от экрана компьютера.

– Поедешь ты, – закончил Паша. И как долгая точка в финале – кресло медленно-медленно заскользило по полу, и мы со Светкой замерли: она – от предвкушения, я – от страха.

Как в казино, раскрутившись, кресло, словно стрелка рулетки, остановилось напротив невыигрышной цифры – то есть меня.

Липкий холодок заполз под мой теплый свитер.

– А почему я? – пискнула я, отчаянно борясь с внезапным приступом страха и нерешительности.

– Я сказал, и точка. Начальник я, в конце концов, или нет?

Странный звук, донесшийся из угла, где сидел Женя Рассказов, сильно смахивал на повторное фырканье, но я была склонна подумать, что Женя просто высморкался.

– А почему не я? – вопрос Светы Чиж прозвучал почти в унисон с моим.

– Ты же ни черта не понимаешь в классическом искусстве! – возвысил голос Паша. – Только в современном и чешешь. Кристина – спец, она и поедет. У тебя есть возражения? Кстати, ты не едешь прямиком в Антибы; ты летишь сначала в Париж и остаешься там на два дня. А оттуда уже перебираешься в Антибы. Я уже попросил одну свою знакомую забронировать тебе билет прямо до Ниццы, но она предложила только этот вариант. Билетов в Ниццу, как говорится, нема. Спасибочки, что вообще есть какие-то билеты, да еще и в таком авральном порядке. Если бы мы заказали все заранее и так далее… Так что придется тебе пару дней перекантоваться в Париже. Возражения есть?

Возражения у меня были. Я никогда раньше не летала самолетами, они внушали мне панический ужас, и – как-то некстати – я вспомнила о том, что обещала Гене никогда не ездить в Париж, потому что там «для нас опасно», и уже напоследок – я пребывала в такой затяжной депрессии-спячке, что ехать вообще никуда не хотела. Ну почему так случается, подумала я, кто хочет, тот не получает желаемого, а кому это достается, – так ему и даром не надо или же ничуточки не хочется. Но злить Пашу – неразумно, он может рассвирепеть и вообще меня уволить.

– Хорошо, – подавив тяжкий вздох, сказала я, – еду!

– Главное, чтобы Баранов не узнал.

Вадим Баранов был из конкурирующей фирмы. Это был вальяжный искусствовед с томным взглядом с поволокой, которым он убивал напрочь всех женщин. Они шли за ним, как за дудочкой крысолова. За Вадимом Барановым прочно установилась репутация бабника и плейбоя, мужчины-которому-никто-не-мог-отказать. Ни жены олигархов, ни известные художницы, ни избалованные дочки крупных госчиновников. С Барановым Паша постоянно пересекался по работе, считал его «гребаным педерастом» – совершенно незаслуженно – и «продажной сукой», что, возможно, и являлось отчасти правдой.

– Баранов тоже получил этот заказ?

– Пролетел мимо! Он сейчас кусает локти, я думаю. Не все должно обламываться этому педерасту! Короче, я тебе скоро скину файл по Колпачевскому, ознакомься. А пока можешь пошарить по инету или залезть к нам в справку. Сейчас заполнишь документы на визу, я скину ее знакомой девочке, она все быстро сделает за день-два. Загранпаспорт, как я помню, у тебя есть.

– Есть. Он у вас в сейфе хранится.

– Точно. Как же я забыл!

Как только я пришла на работу к Паше, он заставил меня выправить загранпаспорт в обязательном порядке, хотя я, помня наставления Гени не ездить за границу, сказала Паше, что не могу оставлять бабушку одну. Он, помнится, скривив губы, буркнул тогда: «Все равно, сделай на всякий случай».

Я заполнила документы на шенгенскую визу и отдала их Паше. Он взял мой паспорт, документы, все сложил в портфель и, пожелав всем нам приятного вечера, ушел.

За шефом потянулся и Рассказов. Он что-то начал было объяснять: куда, мол, ему надо заехать, но Чиж махнула рукой:

– Иди! Я твои материалы в онлайн-журнале завтра посмотрю. Идет?

– Идет. – Рассказов накинул на плечи стильный кожаный рюкзачок и закрыл за собой тугую дверь.

– Значит, ты едешь в Париж и Антибы… – расстроенно протянула Чиж.

– Начальник дал задание.

– Пацан сказал – пацан ответил! Это мы уже знаем. Повезло-то тебе как! И что это он Баранова педерастом каждый раз обзывает? Я бы от такого «пидора» не отказалась! Вот ты бы отказалась от Баранова, точно. – Мысли Светы Чиж часто скакали, как ошалевшие голуби весной.

– Отказалась бы, – кивнула я.

Она налегла грудью на стол:

– Крыся! Ты – дура! Разве можно отказываться от Баранова?! Когда он на меня смотрит, у меня все внутри просто закипает. Представляешь? А ведь я – женщина с запросами! И удовлетворить их не так-то легко.

– Наверное, он просто не в моем вкусе.

– Крыся! А при чем тут вкус? Мужик – что надо! Красивый, умный! Ты же с ним общалась!

– Да, несколько раз.

– И ничего у тебя в душе не екнуло?

– Нет.

– Крыся! Ты – феномен! Со знаком минус.

– Просто я спец в классическом искусстве. А ты – в современном. Ты же слышала Пашины слова.

– Ах боже мой! Зачем мне его слова? Мне Париж нужен! И Антибы! И еще – Баранов! Мне он даже ни разу переспать не предлагал.

– Еще предложит.

– Ты думаешь? – обрадовалась Светка. – Хорошо бы… Так хочется в Антибы! А там будешь ты! Где же справедливость?.. Давай хоть кофейку попьем с горя. Раз ты едешь, а я – остаюсь. – Чиж встала со стула и включила электрический чайник.

– Я кофе не буду. Я потом не усну.

– Ты и так не уснешь. От счастья. Ты едешь в Антибы – только подумать! К олигарху! Тебе даже Баранов не нужен.

– Я такого не говорила.

– Ага! – завопила Чиж. – Стало быть, все-таки нужен! Я всегда знала: ты не такая скромница, какой выглядишь со стороны.

– Я сказала в том смысле, что я вообще не думаю о Баранове. Я имела в виду именно это, – возразила я.

Какое-то время мы молчали; Чиж поставила передо мной чашку кофе с молоком, как я любила.

– Пей, Крыся! Пей.

Себе она налила крепкий кофе, черный, без сахара.

– А какая вилла у Колпачевского в Антибах – закачаешься! Вечеринки там всякие проходят. Паша когда-то пересекался с Колпачевским, был знаком с ним, видимо, поэтому тот и вспомнил о нас. Кстати, мы уже имели дело с коллекцией Колпачевского.

Светка отпила глоток кофе.

– Эти сведения ты из желтой прессы почерпнула?

– Откуда же еще я могу знать подробности о жизни наших новых русских? Конечно, из прессы! Иногда еще на тусовках, где я бываю, до меня долетают обрывки разговоров о вечеринках на Лазурном Берегу. Живут же аристократы! Вот посмотри, например. – Света пролистала какой-то журнал, лежавший на ее столе, нашла нужную страницу и подошла ко мне с торжественным видом. – Гляди. Вот – лошадь какая! Что в ней такого особенного-то?

Со страниц глянцевого журнала на меня смотрела молодая улыбающаяся женщина со светлыми волосами, в вечернем платье и с бриллиантовым колье на шее. Я прочитала подпись: «Клэр Бошанье – наследница миллионов. Любительница лошадей, спортивных автогонок и бриллиантов». Дальше шли снимки – красочные развороты: замок с зеленой лужайкой, Клэр у машины, Клэр в машине… Клэр верхом на лошади…

– И что? – Я подняла глаза на Свету Чиж.

– Ничего! – с грустью сказала она. – Живут же люди! А я здесь гноблюсь, в этой конторе, за копейки. Так хочется денег побольше! И чтобы они были постоянно. Выйти бы замуж за миллионера…

– Ну, ты и хватанула!

– Ничуть! – твердо сказала Чиж. – Чем я хуже этой… – кивнула она на французскую миллионершу.

– Не хуже, – дипломатично сказала я.

– Вот то-то и оно.

– А твой Колпачевский тоже хорош. Завел себе любовницу. Хочешь посмотреть, как она выглядит?

Не дожидаясь моего ответа, Чиж бросила мне другой журнал; он приземлился прямо передо мной, едва не задев мою чашку с кофе. Тоненькое юное создание с волосами-сосульками и ножками-ходульками нахально улыбалось, глядя прямо в объектив.

– Тоже, нашел себе персик! – не унималась Чиж. – «Девочка-персик»… ни мозгов, ни мыслей… Какая-то моделька!

Мы с Чиж еще посидели в комнате примерно полчасика, и я ушла домой. Чиж осталась – ей надо было сделать пару звонков. Мне кажется, она просто хотела потянуть время до очередного свидания с очередным кавалером, чтобы не проводить его на улице.

Я собралась и вышла из офиса. Свирепый февральский ветер сразу накинулся на меня, словно только и дожидался, чтобы швырнуть горсть колючих холодных иголок мне за шиворот и уколоть ими мое лицо. Я подняла капюшон черной куртки и поежилась. Перчатки я, естественно, забыла дома. Я часто забывала их, и Геня обычно ругала меня за это. Рукам было холодно, и я втиснула их в карманы. Перейдя дорогу, я направилась к своему дому – вниз по улочке. Дома были безжизненно-пустынными; свет горел лишь кое-где – бледными, тускло-желтыми пятнами.

Я вошла в подъезд. Винтовая лестница круто шла вверх. Справа располагался лифт. Без особой необходимости я им не пользовалась – третий этаж, и пешком невысоко. Почему-то на втором этаже свет не горел. Там жил наш сосед, Качанов, и Геня всегда подозревала его в том, что он выкручивает лампочки. Перила были холодными и гладкими. Я остановилась. Тревога возникла в моей душе как-то спонтанно. Положение было дурацким: на первом этаже горел слабый свет, выше – зловеще темнел лестничный пролет. Машинально я посмотрела на часы – 22.45. Я не могла позвонить в дверь к тому же Качанову и попросить его проводить меня до квартиры. Качанов не спит, а смотрит очередной сериал, сидя перед телевизором с полотенцем на голове – он все время прикидывается больным и немощным. Он разохается, заявит, что у него болит спина или живот или все вместе взятое, и еще прочитает мне нотацию о том, что я тревожу «пожилых немощных людей». Хотя, когда надо, Качанов прекрасным образом воюет с ДЭЗом, с автомобилистами, чьи сигнализации заполошно орут по утрам или поздно ночью, с собачниками и с соседями, делающими «слишком шумный ремонт». «Наш боевой друг» – называла его Геня.

Нет, мне надо прогнать прочь эти глупые ненужные страхи и сделать всего несколько шагов вверх. Как-то некстати и не к месту вспомнилось мне выражение «вверх по лестнице, ведущей вниз». Ноги были чугунными и отказывались повиноваться. Но и идти назад – ужасно глупо. Топтаться возле лифта? Но, похоже, и на третьем этаже лампочка не горит…

Я вдруг ужасно разозлилась на саму себя. Время позднее, осталось два дня до командировки, меня ждет серьезное ответственное задание, мне завидует сама Светка Чиж, а я стою и накачиваю себя всякими страхами, просто делаю себе инъекции – одну за другой!

Стиснув зубы, я почти что играючи преодолела пролет. Еще немного, и я окажусь около своей двери… но тут сверху на меня словно свалился тяжелый мешок. От сильного удара в груди моей сперло дыхание, в глазах потемнело, и я упала, не издав ни единого звука.

Я очнулась. Темно, в горле саднит. Кашлянув, я дотронулась до него, мне почему-то казалось, что я онемела, я попыталась что-то сказать, но наружу вырвался лишь какой-то странный писк.

Я лежала на ступенях, при этом одна моя нога была поджата, другая – распрямлена, словно я хотела выполнить пируэт, но не сохранила равновесие и грохнулась, растянувшись на лестнице. Я села. Ступеньки были твердые и холодные, как им и положено.

Сильно болела голова, но больше всего болела и ныла левая рука. Я пошевелила пальцами: они двигались, при этом боль отдавала в локоть и поднималась выше, к плечу.

Я нащупала перила и встала, ухватившись за них обеими руками. Глаза не хотели привыкать к темноте, и я ничего не видела. Свет внизу теперь тоже не горел, и создавалось такое впечатление, что я нахожусь в самом низу колодца, – только с верхних этажей просачивался слабый свет. Может быть, во всем доме внезапно перегорели лампочки или сразу всем жильцам отключили свет за неуплату?

Где-то должна быть сумка – моя сумка, купленная полтора года тому назад в Петровском пассаже на распродаже, черная с двумя молниями, не очень большая, по-дамски удобная и со множеством кармашков внутри… Сумки не было.

На меня напали и ограбили?..

В моей сумке не было больших денег. Так, мелочевка. Рублей триста с копейками. Еще – проездной на месяц. Пара блокнотов, там выписки из сегодняшнего отчета.

Больше всего жалко саму сумку – она такая удобная, практичная!

Мои руки шарят по лестнице – сумки нигде нет.

Внезапно я вижу, что внизу, у края ступенек, что-то чернеет – это моя сумка. Я кинулась было к ней, но поняла, что быстро двигаться не могу: все тело у меня болит и ноет. Боль тупая, неострая, и это немного успокаивает. «Руки-ноги целы, я могу шевелиться – уже счастье», – думаю я и невольно смеюсь, причем весьма истеричным смехом. Но из моего горла вырывается не смех, а натужный кашель, звук – как из зева охрипшего граммофона.

Я испуганно застываю на месте, мне кажется, что мой кашель, словно гром, разносится по всему дому и разлетается по углам гулким эхом.

Мне нужно убираться прочь из этого места, нужно бежать…

Прижимая к груди сумку, опираясь на перила, почти вися на них, я ползу вверх. Я стараюсь передвигаться как можно быстрее, но не получается. Наконец, я добираюсь до своего этажа, и тут меня пронзает внезапная мысль: а что, если грабитель взял ключи и сейчас находится в моей квартире?

И что же мне делать в этом случае?

Дом словно бы мгновенно вырастает в своих размерах. Это уже не дом, а кроличья нора. Я – Алиса, летящая вниз: ей не за что уцепиться, и падение кажется ей бесконечным.

Он напряжения у меня страшно сводит шею, и я не могу повернуть голову. Но, словно заводная кукла, упорно иду к своей двери. Страха уже нет, только дикая усталость и желание свалиться в постель. Мне уже все равно.

Я толкаю дверь своей квартиры – она заперта. Если он внутри?..

Проверить это очень просто: надо посмотреть, есть ли в сумке ключи? Удивительно, что эта простая мысль не пришла мне в голову раньше. Сильно же меня ударили…

Моя правая рука лихорадочно шарит в сумке. Свет все-таки есть – на верхнем, четвертом этаже. А мне почему-то казалось, что в доме совсем темно!

Моя рука исполняет в недрах сумки некий сложный танец – ныряет в нее, скользит по дну, ворошит различные предметы. Я нащупываю ключи и вытаскиваю их. Вставляю их в замок, все время прислушиваясь к чему-то. Ключи входят с замок с ужасающим скрежетом, или это в моей пострадавшей голове гулким усиленным эхом отдаются все звуки? Дверь открывается, и я вхожу – нет, я вламываюсь в собственную квартиру и застываю у стенки в темном коридоре. Быстрым движением я нащупываю выключатель, и в коридоре вспыхивает свет. Дверь в квартиру я оставляю открытой, чтобы можно было в любой момент пересечь эту пограничную линию и оказаться по ту сторону.

Я делаю глубокий вдох – отчего болит в груди и кажется, что я слышу звук гудящих мехов кузнечного горна.

В квартире стоит тишина. Я словно обрастаю тысячей дополнительных ушей и внимательно слушаю эту тишину – не раздастся ли где-то тихий скрип, шуршание занавески или чьи-то шаги? Я знаю эту квартиру, как свои пять пальцев, и, как ночной зверь, я должна четко услышать все запахи и звуки чужака.

После пятиминутной «звуковой» проверки я решилась присесть на пуфик, стоявший в коридоре. Я цепко держала свою сумку, но теперь мои руки разжались, и она упала к моим ногам.

Зачем на меня напали?

Просто так? Решили чем-то поживиться? Ничего ценного не обнаружили и удрали?

Я проверила сумку – все на месте.

Отшвырнув ее в угол, я пошла в ванную комнату – оценить ущерб, нанесенный моему здоровью.

Одно колено было разбито и кровоточило. Меня спасло только то, что я надела под брюки теплые колготки, и ссадина оказалась небольшой. Неожиданно я вспомнила, как однажды, в шестилетнем возрасте, разбила колено и Геня обработала его перекисью водорода, а потом зеленкой. Как все это жгло и как я тоненько скулила от боли, и тогда Геня из-за невозможности облегчить мою боль крепко прижала меня к себе и тихо зашептала-запела: «У кошки заболи, у собаки заболи, а у Кристины – заживи».

А потом она наклонилась и поцеловала мою коленку чуть выше разбитого места, и ее прохладные губы и успокаивающие слова сделали боль не такой существенной, словно задвинули ее, затолкали куда-то внутрь, и я, вытерев слезы, сказала, как взрослая:

– Ладно, Геня. Мне уже небольно. Пошли обедать.

Теперь мне никто не заговорит боль, и вообще, как это ужасно остаться одной: ты словно падаешь в невообразимую пустоту, к которой еще надо привыкнуть, как-то обжиться в ней…

С левой щеки была содрана кожа. Я ударилась о ступени левой стороной туловища. Болели левая рука и щека.

Я проводила ревизию в спешке, мне хотелось спать, и я быстро осмотрела себя в зеркале. Пара синяков, в нескольких местах содрана кожа, но главное – я осталась жива.

На следующий день с утра я позвонила шефу и сказала, что неважно себя чувствую: сильно болит рука, я упала перед своим подъездом, поэтому не могу прийти на работу, отлеживаюсь дома. Паша сказал, что он все понимает и пришлет ко мне Рассказова с билетами и командировочными. Лететь мне через два дня, так что руку свою я вылечить успею.

– Конечно, – пробормотала я.

Спорить с шефом мне не хотелось. Вчерашнее нападение в подъезде сегодня уже выглядело менее зловещим, хотя вопрос – кто? – не оставлял меня в покое. Я жила очень замкнуто: ни знакомых, ни врагов у меня не было. Получается, что на меня напали случайно? Хотелось бы думать, что это так… В противном случае можно сломать голову, размышляя над всем этим. Мелькнула мысль, что нападение как-то связано с моей предстоящей поездкой в Антибы… Паша клялся, что об этом никто не знает. Но в столь узком кругу все тайное быстро становится явным. Недоброжелателей у нас – хоть отбавляй. Тот же Баранов. И еще пара-тройка галерейщиков и искусствоведов, которые рады были бы получить этот заказ… Но, сколько я ни перебирала в уме кандидатуры на роль грабителя, никто на такое дело не годился.

Я вздохнула и оставила свои попытки. Рассказов приехал ближе к обеду, при этом настойчиво просил меня сказать шефу, что явился он якобы в двенадцать. От чая категорически отказался и прибавил, что ему уже пора.

– Жень!

Он стоял в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, как застоявшийся конь.

– Ты вчера во сколько домой приехал?

Правая бровь Жени взлетела вверх.

– А что? – ответил он в лучших одесских традициях – вопросом на вопрос.

– Ничего. Просто так.

– Ну… просто так. Я не обязан отвечать!

– Не обязан, – согласилась я. – Просто я хотела тебе позвонить вечером, а потом подумала: вдруг ты домой поздно приходишь? – сочинила я на ходу.

– По-разному, – мое поведение было Рассказову явно непонятно. – Когда как.

– Так во сколько ты вчера пришел? – допытывалась я тоном ревнивой любовницы.

От такой моей наглости Женя даже опешил:

– В одиннадцать.

– И где ты был?

– Кристина…

Я закусила губу.

– Ладно, Женя! – с достоинством сказала я. – Давай билеты! И деньги не забудь отдать.

– Они же у вас в руках, в конверте. Там еще загранпаспорт ваш с шенгенской визой лежит.

Я опустила глаза: в руках я держала плотный белый конверт.

– У меня… голова болит.

– Заметно, – пробормотал Рассказов.

Я сделала вид, что не услышала этих слов.

Когда вечный рюкзачок Рассказова скрылся за дверью, я провела рукой по лбу. Женю я своими расспросами, похоже, просто напугала. Рассказов не мог на меня напасть вчера вечером: он худой и щуплый. А вчерашний мужчина был покрепче… Или это все-таки была женщина? И кого я подозреваю?! Светку Чиж?!

Я решила оставить свои бредовые идеи и не травмировать коллег подобными подозрениями.

Вечер и весь следующий день я провела дома. Мне было просто страшно выходить на улицу. Я работала на компьютере – Паша перекинул мне материал по Колпачевскому, и я старательно изучала его коллекцию. Коллекции предметов искусства в современной России обычно собираются играючи, махом, за один присест. Нет времени на раскачку, на многовековые традиции или преемственность поколений. Это у них там, в замшелой древней Европе, собрания произведений искусства складывались по кирпичику, постепенно – год за годом, шаг за шагом. Российский размах не предусматривал такой постепенности – требовалось все: много и сразу. В эпоху дешевой нефти золотой дождь хлынул и на произведения искусства – стало модно пачками скупать картины, яхты и прочее.

У каждого имелись свои пристрастия: кто покупал произведения живописи, кто – русскую графику и фарфор, кто-то собирал самурайские мечи и советские мультики. А у одного брутального олигарха была весьма внушительная коллекция колокольчиков.

Как и многие другие русские олигархи, Колпачевский являлся поклонником русской живописи. В его коллекции наличествовал «обязательный набор»: Айвазовский, Шишкин, Репин, Саврасов, Коровин, Кустодиев, Сомов. Я внимательно изучала картины: у кого они куплены, проверяла заключения экспертов.

Коллекция Колпачевского отражала вкусы многих российских олигархов. Долгое время в своем роде универсальным капиталовложением среди наших отечественных коллекционеров предметов живописи считались полотна Айвазовского. В них можно было спокойно инвестировать деньги без малейших колебаний. Полотна популярного мариниста скупались такими темпами, которые можно было сравнить только с ростом цен на столичную недвижимость. Его покупали на «сантиметры». Когда-то десять квадратных сантиметров полотна Айвазовского стоили тысячу долларов. Потом – десять тысяч долларов. Сейчас уже – сто тысяч долларов.

При этом фальшивок «Айваза» – очень много. На рынке предметов искусства количество этих подделок гораздо больше, чем он реально написал, хотя плодовитость мариниста и вошла в поговорку.

Я несколько раз все внимательно просмотрела и выписала кое-что в блокнот. Сидела я почти до вечера, потом попила чай с лимоном, покидала вещи в чемодан, в последний момент положила в него и жемчужное ожерелье и пошла спать.

В день отлета в Париж я проснулась не просто рано, а очень рано. На улице еще была непроглядная темень. Словно за окном разлился темный океан, и вода подступила к самым окнам. Не то разгар ночи, не то поздний вечер. Но я знала точно – сейчас четыре часа утра. Я ставила будильник на это время, старенький, но с оглушительным трезвоном. Он пыхтел-пыхтел, тикал-тикал, старался-заливался и не подвел меня. Протрезвонив, будильник с чувством выполненного долга смолк, а я резко села на кровати, вглядываясь в темноту за окном. Вставать не хотелось, вылезать из теплой кровати – тем более, но больше всего на свете я боялась опоздать и поэтому проворно вскочила и побежала в ванную принять душ. Холодная вода прогнала остатки сна, и, надев халат, я пошла в кухню, не забыв плотно завернуть кран, чтобы не капала вода.

Варить овсянку мне не хотелось, а сыр закончился… В эти дни я на улицу не выходила и запасов еды не пополняла.

Рука по-прежнему болела, огромный синяк красовался чуть ниже локтя. Я потрогала это место: оно болело, но уже не так сильно, как после нападения и на следующий день. Я выпила чай и стала поспешно собираться.

Я волокла свой чемоданчик, посматривая по сторонам. До моих ноздрей долетел аромат кофе, он дразнил, манил, искушал, и я повернула голову в ту сторону. Кофейня «Старбакс». О ней как-то упоминала Чиж, превознося ее лакомства и кофе до небес, и я подумала, что могу сделать маленькую паузу, время позволяет.

В кафе, в его полукруглом зале в светло-коричневых тонах, почти никого не было. Боковым зрением я увидела мужчину, сидевшего на диване с маленьким ноутбуком на коленях, и еще парочку – парня и девушку в глубине помещения. Я подкатила чемодан к стойке и заказала большую чашку кофе. Нервы, усталость, недосып сделали свое дело: я чувствовала, как моя голова наливается тяжестью, от которой мне следовало срочно избавиться.

Заказанная чашка кофе осталась на стойке, я покатила чемодан к столику.

Взяв кофе, я вернулась за столик и села, посматривая на часы. В моем распоряжении оставалось примерно двадцать минут.

Размешивая кофе, я огляделась по сторонам. Сидевший на диване мужчина по-прежнему не отрывался от ноутбука: его пальцы порхали по клавишам с поразительной быстротой. Я подняла глаза чуть выше, и у меня перехватило дыхание. Мужчина был поразительно хорош собой! Просто до неприличия. Крупные черты лица, темные вьющиеся волосы, спускавшиеся чуть ли не до плеч. Иногда он резким нетерпеливым движением отбрасывал их назад. Нос с легкой горбинкой придавал ему несколько хищный вид. Изящные, как у пианиста, длинные пальцы; одет он был в горчичный кашемировый свитер, из-под которого выглядывала темно-серая майка. Он сидел, закинув ногу на ногу, и они образовывали прямой угол, так что мне были видны его серые носки и модные ботинки. Он выглядел ужасно дорого, стильно и шикарно. Раньше таких мужчин я видела только у Светы Чиж – в ее глянцевых журналах, в рубрике «Сейчас это модно» или «Хроника светской жизни».

Кажется, мужчина понял, что я бесцеремонно его рассматриваю, и его тяжелый взгляд буквально прошил меня насквозь. Глаза его были темными, в обрамлении черных ресниц, а взгляд был безразлично-отчужденным. С таким взглядом прогоняют назойливую муху, которая случайно села на праздничный торт.

Я поспешно взяла свою чашку и сделала два глотка. Он по-прежнему рассматривал меня, этот взгляд я чувствовала даже на расстоянии, мои руки невольно задрожали, и я чуть не расплескала кофе.

Наконец его взгляд скользнул мимо меня, и я с облегчением вздохнула. В течение нескольких минут я боялась взглянуть в его сторону, чтобы он не расценил мое внимание к его персоне как явно неприличное и вызывающее. Но этот мужчина притягивал меня как магнит, и пару раз я украдкой все же покосилась на него.

Я посмотрела на часы и поняла, что мое время истекло. Мне следует встать, взять свой чемодан и катить к терминалу. Но уходить мне страшно не хотелось. Из-за него. Так бы я и сидела, разглядывая этого мужчину, испытывая при этом некое смутное ощущение… да, чувство какое-то странное – будто я его где-то уже видела… Вот только где?

Волевым усилием я заставила себя встать и прошествовала мимо него. Чемодан мой (как мне казалось) страшно громыхал, и самой себе я напоминала неуклюжего деревянного человечка, на ногах-ходулях топавшего по полу. Я напрасно скашивала глаза: на меня этот интересный гражданин даже не поглядел. Я испытала жгучее разочарование и даже на секунду пожалела, что не родилась роковой красоткой, мимо которой не прошел бы ни один мужчина.

Я в первый раз летела самолетом, никогда до этого не бывала в аэропорту и дрейфила жутко. У меня имелась своя система защиты от страха: чем больше я боялась, тем более агрессивной и напористой старалась выглядеть, надевала маску успешной деловой женщины, которая с ходу разрулит любую проблему. Вот и сейчас я выпятила вперед подбородок и подняла голову повыше, стараясь прочитать номера гейтов и понять, куда мне идти. Спрашивать кого-то из толпы – бесполезно: все торопились по своим делам и не обращали ни на кого внимания. Мне придется выпутываться из этой ситуации самой, ни на кого не надеясь и не рассчитывая на помощь, но меня поджимало время, и я уже ругала себя за то, что сидела в кафе и потягивала кофе, не разобравшись заранее с посадкой.

Наконец я остановила работницу аэропорта, и она с заученной улыбкой сказала мне, куда идти. Я погромыхала со своим чемоданчиком в указанном направлении и неожиданно увидела перед собой мужчину с ноутбуком – со спины. Да, у него и правда чертовски стильная спина, от нее у меня просто пошли мурашки по коже. Я даже приостановилась, налетела на свой чемоданчик – и, конечно, не рассчитав сил, грохнулась на пол.

Я тряхнула головой и почувствовала, что меня поднимают под локти. Запах хорошего одеколона, пахнувшего свежим, только что разрезанным апельсином, заставил меня повернуть голову вправо, и я уперлась взглядом в уже знакомый мне кашемировый свитер и видневшуюся из-под него темно-серую майку.

– Как вы? – спросил он по-французски.

И тут я, вместо того чтобы поразить его своим безупречным французским, тщательно выпестованным, взлелеянным Геней, как-то жалко мотнула головой, разом относя себя к глухонемым особям, чем вызвала едва уловимое презрительное пожатие плечами с его стороны.

Я не нашла ничего лучшего, чем выдать расхоже-интернациональное:

– О’кей.

– Гуд, – услышала я в ответ. – Вери гуд.

– Сэнкью, – брякнула я. Но он уже не слушал: он уходил-уплывал от меня, рассекая толпу своими широкими плечами, обтянутыми кашемировым свитером.

Еще не объявляли посадку на самолет. Я сидела в кресле и смотрела на поле – я еще никогда не видела самолетов так близко через большое, во всю стену, окно зала ожидания.

Наиболее нетерпеливые пассажиры уже толклись возле стойки регистрации со своими чемоданами и сумками. Объявили посадку, и все ринулись в ту сторону, выстраиваясь друг за другом в длинную очередь, похожую на загогулину. Я оказалась втиснутой между моложавой парой, обремененной двумя серебристо-серыми чемоданами, и молодой девушкой, без умолку с кем-то болтавшей по телефону. Я поправила сумку на плече и достала из нее паспорт вместе с посадочным билетом.

Огромная серая кишка-труба поглотила пассажиров, все дружно топали по ней, торопясь и обгоняя друг друга.

У входного люка нас встречали две стюардессы и один стюард – молодой брюнет с волнистыми волосами.

Мое место было у окна. Справа сидела бабулька лет семидесяти, с седыми кудряшками-кудельками, она крепко прижимала к груди ярко-розовую сумку и вертела головой в разные стороны. Я прильнула к иллюминатору, рассматривая летное поле. День был серо-мглистым: я почувствовала, что голова моя наливается тяжестью, у меня болела рука и хотелось спать. Я отчаянно боролась с сном, боясь пропустить момент взлета. Наконец, мимо медленно поплыли самолеты, оставшиеся на поле, как в замедленной съемке. Я уткнулась носом в иллюминатор, ничего не слыша вокруг себя, полностью выключившись из окружающего мира, и вот самолет задрожал, завибрировал, и этот звук моментально отозвался холодом у меня в животе. Мне стало страшно: руки тоже похолодели, и я вцепилась в подлокотники, вжалась в кресло, но самолет уже готовился оторваться от земли, основательно разбегаясь перед прыжком-рывком в мрачно-серые небеса. Я закрыла глаза и прошептала первые строчки польской молитвы, которую часто слышала от Гени. Рядом со мной раздались голоса. Разговаривали по-французски. Один – мужской голос, другой – женский. Я открыла глаза. Одна из стюардесс, та, у которой была толстая коса, очаровательно улыбаясь, говорила той самой «стильной спине» в кашемировом свитере о том, что пересесть никак невозможно, потому что все места заняты. Я вытянула шею. Мужчина моей мечты не хотел сидеть рядом с толстым пассажиром лет тридцати, с чавканьем жевавшим булочку с сосиской.

– Прошу вас, – вежливо настаивала стюардесса, – займите свое место. Нельзя стоять в проходе.

– Но я не могу… он… пахнет, – с отчаянием жестикулировал «кашемировый свитер».

– Прошу вас. – Стюардесса уже подталкивала его к месту, как вдруг он решительно направился ко мне, и я – от невольного испуга – сцепила руки и подалась назад.

– Вот свободное место, – сказал он указывая на мой ряд.

Она колебалась недолго: его напору и решимости сопротивляться было очень трудно. Он наседал-нападал на нее со здоровой решительностью и агрессией. Стюардесса, немного поколебавшись, сдалась. Она улыбнулась еще раз холодной вежливой улыбкой и сказала:

– Хорошо. Садитесь.

Пульс мой застучал сильнее, лоб покрылся мелкой испариной. Почему-то совсем некстати я подумала, что сейчас упаду в обморок, чего со мной раньше никогда не случалось. Но, похоже, именно сегодня я была близка к этому состоянию, как никогда.

Старушка – божий одуванчик – встала, и «кашемировый свитер» сел рядом со мной. Я затаила дыхание. Лучше всего притвориться, что я сплю, и я поспешно закрыла глаза. Но моей недавней сонливости как не бывало – ее унесло напрочь, и я подумала, что все время полета мне придется усердно изображать из себя спящую красавицу, иначе я вряд ли вынесу присутствие этого мужчины рядом с собой.

Небесные красоты проплывали мимо меня, а я старательно жмурила глаза, мерно и тихо дыша.

Спустя какое-то время послышалось шуршание, и сквозь ресницы я увидела, что мой сосед достал блокнот и начал что-то в нем писать быстрым летящим почерком. Бизнесмен, решила я. В кафе он не отрывался от ноутбука, сейчас – от блокнота. Мужчина был поглощен своим делом и не обращал на окружающих никакого внимания. Я снова закрыла глаза. Мне уже стало неудобно так сидеть, но я боялась пошевелиться, чтобы не выдать себя. Раздался голос стюардессы, предлагавшей напитки. Я подалась вперед.

– Мне колу! – отчетливо сказала я.

«Кашемировый свитер» выбрал простую воду. Еще бы, подумала я, такие мужчины, наверное, пьют родниковую воду с Альп, а не стандартную газированную с красителями.

Пил он большими глотками, бесшумно, жадно. Голова его слегка запрокинулась, и я скосила на него глаза. Он не обращал ни на кого внимания – как будто вокруг него совершенно не было людей. Ощущение от такой манеры держаться возникало не самое приятное, словно я вообще не существую на свете.

Я вся подобралась и протянула руку за стаканом с колой. Он не сделал никакой попытки помочь мне, и я подумала: хорошая отместка за такое его поведение получится, если я сейчас расплескаю колу на его брюки или свитер! Это сразу выведет этого сноба из состояния полного наплевательства на всех и вся.

Сонливости уже не было. Я подняла руку, чтобы поправить волосы, и случайно задела локтем своего соседа. Он вообще никак не отреагировал – я была для него надоедливой мухой, просто кружившей в воздухе.

– Экскьюзми, – сказала я довольно громко. Но он просто меня не слышал и даже не повернул головы.

Хрен мажорный, как выражается, говоря о таких мужиках, Светка Чиж. «Заносчивый эгоист с завышенным самомнением, но привлекателен, сукин сын, и сексуален», – вздыхала она. Чем-то подобные типы неизменно ее привлекали. «Опять я втюрилась в хрена мажорного», – говорила она, заявляясь на работу. Я сочувственно кивала ей, не слишком вникая в перипетии личной жизни коллеги. И вот сейчас я, похоже, понимала ее. Чувства, возникавшие в моей душе из-за нескольких мимолетных столкновений с этим мужчиной, плохо поддавались логическому осмыслению. Во-первых, я испытывала жуткое раздражение оттого, что в его системе координат меня не существовало как самостоятельной единицы. Он просто не обращал на меня никакого внимания! И от одного этого можно было прийти в бешеную ярость. Во-вторых, он… притягивал меня. Как магнит – железные опилки, несмотря на всю прозаичность этого сравнения. Чтобы он ни делал и куда бы ни глядел, мне от него глаз не хотелось отводить! В-третьих, он… пугал. Внушал мне странный безотчетный страх, как непредсказуемое явление природы – тайфун «Катарина» или извержение исландского вулкана с труднопроизносимым названием.

Это пренебрежительное невнимание к себе сносить и дальше я уже не могла. Собрав в кулак всю свою решимость, я встала и выпалила на своем безукоризненном французском языке, отточенном в диалогах с Геней:

– Простите! Я вас побеспокою, но мне нужно выйти. Я понимаю, что вам не хочется вставать, но все же прошу вас как-то учесть мою просьбу!

Я выпалила эти фразы на одном дыхании, глядя на него сверху вниз. Ручка, зажатая в его пальцах, по-прежнему что-то строчила в блокноте, но подбородок его вздернулся, а губы сложились в странную усмешку. Его глаза так и впились в меня, но я стойко выдержала его взгляд. И тут в сонно-презрительной глубине его глаз словно что-то разбилось, как будто бы треснул лед, и живая вода вырвалась наружу.

– Да… конечно.

Мужчина встал и вышел в проход. Я ловко обогнула старушкины колени и почти уперлась в него. Он не сделал ни шагу назад, и мой взгляд остановился на его правом плече. Я ужасно покраснела и прокляла себя за малодушие. Он, словно больше не желая испытывать мою решимость и нервы, отступил в сторону, и я прошла мимо него, стиснув зубы, хотя больше всего мне хотелось размахнуться и съездить ему по физиономии. Я не узнавала саму себя, и это тоже меня пугало.

В туалете я посмотрела на себя в зеркало: выражение моих глаз было испуганным и вместе с тем – каким-то мрачно-торжествующим. Я была не я. По лицу пошли красные пятна. У меня всегда была очень бледная, фарфоровая кожа. Польская кожа, беленькая, как молоко, говорила Геня. Сама она никогда не загорала и гордилась своей безупречно белой кожей… Я открыла кран с холодной водой и умылась. Руки дрожали… Кристина, прошу тебя, успокойся! Ты просто никогда не летала и поэтому нервничаешь. Приведи себя в порядок. Геня бы не допустила такой паники на пустом месте непонятно отчего. Воспоминания о Гене немного успокоили меня.

Когда я подошла к своему ряду, «кашемировый свитер» дремал, запрокинув голову на спинку кресла. Я бросила беспомощный взгляд на бабульку, та что-то залопотала, пожимая плечами.

– Простите, – сказала я громко, впрочем, без всяких видимых последствий.

Я тронула «кашемировый свитер» за плечо. Мужчина открыл глаза и уставился на меня с таким выражением, словно увидел впервые.

– Мне надо пройти.

– А… – он встал и пропустил меня. – Проходите, – в его хриплом голосе почудилась легкая насмешка.

Я села на место и отвернулась к иллюминатору. Густые, словно взбитые сливки, облака проплывали подо мной. Изредка в их разрывах виднелось бледно-голубое небо. Еще я видела крыло самолета, плывущее в небе как бы отдельно от салона, на одной параллели с моим креслом. Это крыло напоминало мне плавник дельфина, вынырнувшего из моря.

– Сейчас принесут еду, – доверительным тоном сказал «кашемировый свитер».

– Простите? – Я повернула голову. До чего же хорош, сукин сын! Хоть для обложки «Вог» его снимай!

– Советую заказать вино. Вино здесь подают отменное. Вы часто летаете в Париж?

Я выпрямила спину:

– Нет. Нечасто.

– У вас прекрасный французский.

– Брала уроки.

– Вы оказались талантливой ученицей… Андре.

– Кристина.

– Это прибалтийское имя?

Я ничего не ответила.

– Вы летите по делам? Или отдыхать?

Теперь он выступал уже в иной роли. От маски равнодушного красавца ничего не осталось; теперь это был искуситель-соблазнитель, распушивший свои павлиньи перья. И я подумала, что должна быть начеку, а не сидеть сиднем, убаюканная его низким красивым голосом.

– По делам.

– Понятно. Надолго?

– Точно еще не знаю.

Я отвечала, не поворачивая голову, стараясь, чтобы мой голос звучал монотонно-равнодушно, с легкой ноткой светскости. Я понятия не имела, как разговаривают светские дамы, но мне почему-то казалось, что именно так: равнодушно-скучающе. Как я сейчас.

Нам принесли еду. Мой сосед снизошел ко мне и передал лоток, обтянутый сверху фольгой. Все, как по команде, откинули столики и положили на них свои порции. Я попробовала что-то очень нежное: кажется, телячью котлетку с пюре и овощным салатом. Вино действительно было отличным. Я откинулась на спинку кресла.

– Понравилось? – вкрадчиво спросил «кашемировый свитер» – Андре.

– Да, – пискнула я. В голове моей с непривычки зашумело. Я вспомнила, что Пашей на меня возложено ответственное задание, которое я ни в коем случае не должна провалить. Да и вообще, слова «провалить», «Паша» и «задание» никак не сочетаются. Я знаю, каким жестким и непреклонным бывает мой шеф, когда речь идет о работе. На моей памяти он однажды едва не выгнал Чиж за какую-то мельчайшую провинность. А ведь Чиж работала с Пашей уже десять лет, была его правой рукой и левой ногой! И, как я подозреваю, – бывшей любовницей, но сама Светка на эту тему никогда не распространялась. Я подозревала, что у них все закончилось обоюдным разочарованием или Паша посчитал, что иметь Чиж в любовницах накладно: Светка запросто могла сесть ему на шею и начать качать права.

Подавив вздох, я подумала, что время моего пребывания за границей пролетит быстро. От меня требуется всего ничего: проинспектировать коллекцию Колпачевского, дать свое «добро» и вылететь обратно в Москву. И скоро вся эта поездка покажется мне нереальным волшебным сном, когда просыпаться отчаянно не хочется, а, напротив, хочется зарыться поглубже в одеяло и спать, спать, спать…

Внезапно я почувствовала, что меня и вправду одолевает сон. Я украдкой скосила глаза на соседа, но он уже достал блокнот и приготовился снова что-то в нем писать. Котировки валют, что ли, считает, подумала я. Биржевик какой-то или бизнесмен. Я снова отвернулась к иллюминатору и, устроившись поудобнее, задремала.

Проснулась я оттого, что у меня затекли ноги. Я почувствовала, что на меня смотрят, и повернула голову.

– Выспались? – раздался веселый голос. – Я уж думал, что вы будете спать до самого Парижа.

В присутствии этого мужчины очень легко почувствовать себя полной идиоткой или ничтожеством. Он это мастерски умеет делать, подумала я.

– Я задремала. Все равно в полете скучно и нечего делать.

– Можно почитать газеты. Серьезные. Или вы не интересуетесь?

– Интересуюсь, даже очень интересуюсь, – с некоторым вызовом сказала я.

– Тогда могу предложить. – И прямо мне под нос подсунули «Фигаро».

– Благодарю.

Для вида я полистала газету и положила ее на колени.

– Вы долго пробудете в Париже?

Теперь я повернула к нему голову. Черные глаза смотрели на меня в упор. От его немигающего взгляда мне стало как-то не по себе, и я опустила глаза вниз.

– Два дня. Точнее, два с половиной.

– А потом?

– Я улетаю в Антибы.

– Прелестный городок, – промурлыкал «кашемировый свитер». – Вы там бывали?

– Нет.

– Тогда я вам завидую. Вам он понравится. Послушайте. – Он перегнулся ко мне. Красивые длинные пальцы легли на подлокотник кресла в опасной близости от моей руки. – Вы где остановились в Париже?

– Я… не знаю.

Левая бровь Андре весело взлетела вверх.

– То есть как это?

– Так… – Негнущимися пальцами я достала из сумки бумажку и расправила ее: – Отель «Ле Кардинал».

– Неплохой отель. На левом берегу Сены. Вы… – Он легонько потряс рукой, словно у него затекли пальцы. – Не дадите мне свою визитку?

– Вот. – Из недр своей сумки я выудила визитку и протянула ее Андре. А он дал мне свою. Мои пальцы встретились с его, при этом мои были холодными, просто ледяными, а его пальцы – горячими.

– Вы замерзли? В Париже сейчас теплее, чем в Москве. Где-то плюс пять.

– Я привыкла к минус десяти или к минус двадцати.

– Ах да, вы же из России! Как у вас там, медведи по улицам не ходят?

– Избитая шутка! – внезапно рассердилась я. – И про медведей, и про валенки. А также – про водку и шапки-ушанки. Эти мифы уже у всех в зубах навязли! А впрочем, может, вы гуляли только по Красной площади, а Москву видели лишь из окна отеля? Бывают и такие иностранцы.

Мой собеседник оглушительно захохотал, обнажив крупные белые зубы.

Бабулька неодобрительно скосилась на него.

– Вы не замерзнете. Потеплее оденетесь, и все. Гулять по Парижу – одно удовольствие в любое время года.

– Не сомневаюсь.

– Но вы же бывали там?

– Бывала. – С этим типом мне надо быть поосторожнее! А то он меня сразу раскусит. – Но разве можно сказать, что прогулки по Парижу могут надоесть или исчерпать себя?

Он наклонился ко мне, и его глубокие черные глаза-озера оказались совсем рядом с моим лицом:

– Браво! Вы хорошо парируете!

– Спасибо.

Мне уже страшно хотелось побыстрее прилететь в Париж и отделаться от своего нового знакомого; может быть, потом я и пожалею об этом, но сейчас я нуждалась хоть в минуте отдыха, мне требовалась пауза. Я слишком долго пробыла рядом с этим мужчиной на огромной высоте, в разреженном пространстве, и мне хотелось нормальной атмосферы – еще немного, и я опьянею, потеряю сознание из-за одного присутствия этого человека.

Я отвернулась и уставилась в иллюминатор.

– Скоро прилетим, – сказал он, словно прочитав мои мысли.

А я уже не знала: хочу ли я, чтобы этот полет закончился… Я прижалась лбом к стеклу. Облака поредели, и самолет плыл в сочной небесной голубизне. Красота!

Мой собеседник замолчал. Может быть, он рассердился? Я ощутила неясную тревогу: вдруг мои шутки показались ему слишком… рискованными, и это я должна была промолчать?

Только сейчас я поняла, что его визитка по-прежнему у меня в руках – маленький клочок картона с золотыми тиснеными буквами. Я спрятала ее в сумку и сложила руки на коленях. Мне было страшно повернуть голову в его сторону, от напряжения мое тело с левой стороны онемело, я чуть развернулась – мой сосед что-то опять писал в блокноте, как будто мы с ним и не разговаривали несколько секунд тому назад.

Посмотрев на часы, я поняла, что мы скоро прилетим. Мне надо будет взять такси и добраться до отеля… Два дня в Париже, а потом я вылетаю в Антибы.

Я попыталась составить четкое расписание своего сегодняшнего и завтрашнего дня, но у меня это получалось плохо, все мои мысли занимал человек, сидевший слева от меня. Интересно, он женат или нет? Кольца на его руке нет, но это еще ни о чем не говорит, он мог снять его на время, когда ездил в Москву в командировку. Как только мы приземлимся, он опять станет окольцованным, знаем мы эти штучки командировочных! А где и кем он работает? В бизнесе? На визитке наверняка написано, «что-он-там-производит» или «где-кого-консультирует». Или чем владеет. Вот приеду в отель и рассмотрю визитку как следует.

Нам объявили о скором приземлении и попросили пристегнуть ремни. Самолет жутко затрясся, как в припадке, тошнота поступила к горлу, и я сглотнула. Стало страшно: мне показалось, что самолет сейчас развалится на куски, в памяти всплыли какие-то кадры из документальной хроники: приземление на взлетной полосе, и самолет разваливается на части, словно отваливаются куски от торта, потом взрыв, языки пламени – и все. Невольно бросив взгляд на соседа и убедившись, что он не паникует, а сидит, сосредоточенно смотря прямо перед собой, я немного успокоилась. И стала считать про себя до ста. На семьдесят седьмой секунде самолет перестало трясти: он коснулся бетона и тяжело поехал по полосе, и я с облегчением вздохнула. Увидела здание аэропорта и поняла, что я в Париже, о котором столько мечтала!

Пассажиры нестройной стайкой потянулись к выходу.

– Было приятно познакомиться, – услышала я от своего соседа.

– Взаимно.

– Я вам позвоню, – эти слова, сказанные тихим голосом, едва долетели до меня, и мои щеки мгновенно неприлично заалели. Я опустила голову, чтобы это не было так заметно. Он мог расценить этот жест как краткий кивок при расставании – взглянуть ему в глаза я не осмелилась.

В Париже шел дождь – легкий, игривый. Здания, тротуары и люди были какими-то размытыми, словно я смотрела на них сквозь заиндевевшее стекло. Такси я нашла быстро. Выходя из самолета, я поискала глазами «кашемировый свитер», но он быстро исчез из поля моего зрения, растворившись в многоцветной толпе.

Ну и пусть.

У меня целая куча дел с грифом «сделать обязательно». И, кроме того, я – в Париже, в городе, который обязательно должна осмотреть, ознакомиться с ним. Я не успела составить список обязательных для осмотра памятников, но и без этого списка прекрасно знала, куда я должна попасть в первую очередь.

Эйфелева башня – раз. Лувр – два. Вандомская площадь – три. Прогуляться вдоль Сены – четыре. Люксембургский сад – пять. Ну, хотя бы это выполнить, оборвала я себя. Не раскатывай губу, Кристина!

А если мне позвонят? Тогда…

Вряд ли. Он уже и забыл о моем существовании.

Но он же сказал, что позвонит.

Этот диалог с самой собой, любимой, прервался, когда я приехала в отель. Дождь немного усилился, и я, расплатившись с таксистом, быстрыми шагами направилась к подъезду, над которым красовалась вывеска на причудливо изогнутом козырьке.

Полная консьержка-негритянка встретила меня за стойкой. Я отдала ей документы, она зарегистрировала меня в книге для постояльцев и выдала ключи от номера.

Номер был миленьким, уютным и домашним. Пристроив чемодан в углу, я сняла сапоги и бросилась к кровати. Вытряхнув содержимое сумки прямо на покрывало, я стала искать визитку Андре.

«Андре Валасьен» – красовалось на ней. И все. Нет указания ни его должности, ни места работы. Только телефон.

Разочаровавшись, я бросила визитку обратно в сумку и сняла пальто. Теперь я пожалела, что не взяла с собой куртку. Под дождиком светлое пальто намокло, и по нему расплылись темные разводы и пятна. Было около трех часов дня, и до вечера у меня была еще куча времени, которое я должна провести с пользой.

Я немного посидела на кровати, потом пересчитала деньги – Паша выдал мне тысячу евро. Семьсот я отложила, а триста взяла с собой. Закрыв дверь номера, я спустилась вниз. Около стойки лежали бесплатные карты Парижа, я развернула одну из них и подошла к консьержке.

– Как мне пройти к Эйфелевой башне?

На шоколадном лице блеснула белозубая улыбка:

– Мадемуазель хорошо говорит по-французски!

– Спасибо.

Она объяснила мне, куда идти, и я, поблагодарив ее, вышла на улицу.

Брать такси не хотелось, как я поняла, до башни можно и пешком дойти. А я как раз хотела прогуляться по Парижу – в сумерках и вечером.

Улицы в Париже были строгими и одновременно – нарядными. Поражало обилие мотоциклистов: как будто все жители разом взяли и пересели на мотоциклы и еще – на маленькие, смешные, какие-то игрушечные двухместные автомобильчики, такие пузатенькие, ладненькие, на одного пассажира или для семейной пары. Я так и представила себе беспечных молодых влюбленных: они едят круассаны на завтрак и пьют кофе за обедом – перекусывают в бистро, – а вечером идут в ресторан, где неторопливо беседуют и смеются, полностью поглощенные друг другом. И они ездят в этих смешных мини-машинах.

Я замечталась и чуть не налетела на суховатого старичка с зонтиком-тростью в руке.

Я пробормотала невнятные извинения и невольно втянула голову в плечи, ожидая длинной и отборной отповеди, но старичок очень мило улыбнулся, кивнул и пошел себе дальше.

Немного пройдя вперед, я обернулась: не приснился ли мне этот любезный старичок? Нет, уже забыл о моем существовании и переходил через улицу, внимательно озираясь по сторонам.

Любимый город Гени! Она натаскивала меня, заставляла учить французский язык. «Кто владеет французским, тот имеет честь называть себя истинным аристократом. Английский – для бизнесменов. Французский – для элиты!»

Лет до двенадцати она мне так много рассказывала о Париже, что он стал мне практически родным городом, а потом – как отрезало. И еще – эта ее мольба, чтобы я никогда не ездила в Париж, потому что «это для нас опасно». Наверное, Геня пережила здесь какую-нибудь романтическую историю или, наоборот, попала в беду, вот и решила никогда больше не возвращаться сюда. Но я? Каким боком причастна я к ее давней обиде на Париж? И почему она сначала часто рассказывала о нем, а потом словно вычеркнула его из своей памяти? Генины слова об опасности как-то выветрились из моей головы. Париж манил, притягивал, околдовывал…

Воздух был фиолетово-серебристым – наступали сумерки. Я постепенно привыкала к Парижу, обживалась в этом городе. Это был город беспечных бездельников и прожигателей жизни, или, как говорится, город людей, умеющих наслаждаться жизнью.

Улыбки парижан, запах дождя… Париж был словно блестящий шар на новогодней елке. Его дома́ не замыкались в себе и открывались наружу, на улицу, раковинами кафе и ресторанов. Чистые окна – акварельно-прозрачные, блестящие…

Париж был уютным, волшебным городом, и я была готова бродить по нему до утра. Но вот между домами показался суровый шпиль Эйфелевой башни, и я пошла к нему, как усталый путник в ночи идет на огонек костра. Я шла к ней как-то неправильно, не по прямой, и башня постоянно «ныряла» между домами, то скрываясь, то показываясь вновь. По пути я забрела в магазинчик художественных товаров: мое внимание привлекли краски и кисти разных размеров, выставленные на витрине, – одни из них напоминали хвосты соболей или белок, другие – тончайшие инструменты для макияжа. И оказалось, что магазинчик тоже волшебный: витая деревянная лестница вела на второй этаж, и я не удивилась, если бы здесь работали тролли и гномы или колдун в фиолетовой остроугольной шапочке, украшенной золотыми звездами. Но продавец оказался молодым парнем. Он о чем-то беседовал с девушкой. Не замеченная ими, я поднялась на второй этаж. Большая кисть, совсем как женская прическа «конский хвост», стояла в углу, и я направилась туда. Взяла в руки эту огромную кисть и пожалела, что не захватила с собой фотоаппарат. Вот дуреха-то! Отправилась на прогулку по Парижу – и не взяла фотоаппарат!

– Вы хотите купить эту кисть? – спросили меня.

Я обернулась. Человек средних лет в сером свитере и черных брюках стоял и смотрел на меня. А я – на него. Он повторил свой вопрос на английском.

В моих руках была кисть, напоминавшая метлу, и я вспомнила старый анекдот: «Вам завернуть или так полетите?»

– Нет. Спасибо. Я просто смотрю.

Интересно, что можно рисовать такой огромной кистью? Парадные портреты новых русских на фоне их просторных особняков?

Я поставила кисть на место. Краски в баночках, все виды бумаги, запах лакированного дерева и еще чего-то приятно-кислого. Я спустилась на первый этаж и купила два тюбика краски – просто так. На память.

Посмотрев на часы, я заторопилась. Мне нужно попасть к Эфелевой башне до наступления полной темноты.

Я шла и постоянно спрашивала у парижан дорогу к башне. Но эта «старая дама» – башня – все равно вынырнула из-за домов неожиданно: своим кружевным силуэтом она нависла надо мной, и я задрала голову вверх. Острый шпиль касался темного беззвездного неба. Башня сияла золотистыми огоньками, разбрасывая пену огней на гущу темных кустов и деревьев, раскинувшихся у ее подножия.

Я нашла скамейку и села на нее. Голова кружилась от какого-то острого чувства счастья, оно было таким пронзительным, что казалось: еще немного – и я задохнусь. На глазах выступили слезы, я шмыгнула носом и обозвала себя сентиментальной идиоткой.

Гул вечернего города успокаивал. Отдаленный шум машин мерно рокотал, словно колыбельная песенка перед сном. То, что в Москве меня жутко раздражало – вечные пробки, машины, так и норовящие запятнать тебя, весной – мутными лужами, а зимой – грязным снегом, наглые автомобилисты – в Париже было совсем другим: каким-то правильным, цивилизованным и совсем не хамским. Кроме шума машин слышался чей-то смех, звучали голоса, но я все время прислушивалась к своему мобильному…

Я вам позвоню.

Неужели мне это не послышалось? Неужели он и правда мне позвонит? Но почему же тогда молчит телефон?

Я достала из сумки мобильный и проверила. Нет, звонков не было. Ни от кого. Внезапно я обиделась на Пашу: мог бы позвонить и спросить, как я долетела и есть ли проблемы, а то выпихнул меня в командировку – и трава ему не расти. Мог бы и поинтересоваться!

Купив билет, я поднялась на третий этаж башни. С высоты Париж был сплошь залит огнями, темную воду Сены пересекали серебристые линии мостов; я разглядела розово-серебристые поплавки корабликов, сновавших по реке… и тут зазвонил мой сотовый. Дрожащими руками я вытащила телефон и нажала на клавишу соединения.

– Алло!

Это был Паша.

– Привет! Как ты там?

Он говорил тихо, словно прикрыв трубку рукой. Наверное, вышел на балкон или спрятался в туалете. К нему же теща приехала, вспомнила я.

– Нормально. А ты не мог пораньше позвонить? – не удержалась я.

– Не мог. Как дела?

– Я же говорю: нормально.

Говорить, похоже, больше не о чем.

– Отель хороший?

– Хороший.

– Ладно, – торопливо забормотал Паша. – Я тебе еще позвоню. Завтра отдыхай. А послезавтра уже приступай к работе. Поняла? – он изобразил строгий тон.

– Поняла.

«Федот, да не тот», – подумала я, убирая телефон в сумку. Стало как-то обидно, как будто меня обманули. Хотя еще минуту назад я вспоминала о Паше и о том, что он мог бы и позвонить.

«Я вам позвоню»… – произнес недавно низкий красивый голос…

Где он сейчас? Где он вообще живет?.. Что за глупости?! Конечно, в Париже! А может, в пригороде? Сейчас жилье в столице очень подорожало, и многие парижане перебрались в пригороды. Но мне почему-то хотелось думать, что он живет именно в Париже, на Елисейских Полях или на авеню Фош – я прочитала в путеводителе, что это самые роскошные улицы столицы Франции.

Возвращаясь в отель, я взяла такси: плутать по улицам в темноте мне не хотелось, да и устала я изрядно, переполнившись впечатлениями. В отеле меня встретила все та же улыбающаяся негритянка в синей униформе с кипенно-белоснежным воротничком.

Войдя в номер, я включила свет и, раздевшись, подошла к окну. Под окнами проезжали машины, сигналя желто-сливочными фонарями. Асфальт после дождя был темным, влажным, блестящим, и казалось, что машины едут по зеркальному пруду.

Сзади раздался шорох, и я резко повернулась к двери. Послышался шум удаляющихся шагов. Он прозвучал так явственно, как будто кто-то постоял у двери моего номера, раздумывая: войти или нет, а потом ушел. Я быстро подошла к двери и открыла ее – никого.

Я села на кровать и вдруг увидела, что стул немного сдвинут в сторону. Уходя, я выдвинула его из-за стола, а сейчас он был чуть-чуть задвинут обратно. Самую малость.

По моему телу прошла волна дрожи. Может быть, у меня убирались, и я просто накручиваю себя на ровном месте?

Я решила не теряться в догадках, а спуститься в холл и узнать.

Когда я задала свой вопрос, негритянка с недоумением посмотрела на меня. Из ее объяснений я поняла, что убирались у меня утром, но если «мадемуазель кажется, что в номере грязно, там могут убраться и сейчас».

– Нет-нет, – запинаясь, ответила я. – Все нормально. Но, кажется, у меня кто-то был…

– Си? – переспросила негритянка. Она явно приняла меня за сумасшедшую.

– Ничего. Все в порядке. Извините за беспокойство.

Я вернулась обратно в номер. «Трусиха», – шепнул внутренний голос. А нападение в подъезде? А еще раньше – это странное угрожающее письмо по электронной почте? Письму я тогда не придала должного значения. А зря!..

Я не могла прийти ни к какому выводу и решила успокоиться и лечь пораньше спать. У меня впереди еще целый день в восхитительном Париже!

Перед сном я вновь проверила телефон: звонков не было.

Следующий день был полностью посвящен культурной программе, как я и планировала. Лувр, музей Родена, прогулка вдоль Сены. На этот раз с утра погода была ясная, но во второй половине дня опять пошел дождик, а я все-таки решила до наступления темноты побывать в Люксембургском саду.

Народу было мало, стульчики мокли под дождем между голыми деревьями. Какой-то чудак в легкой серой куртке совершал пробежку.

Паша не звонил, не звонил и Андре. Я вдруг подумала, что накрутила саму себя на пустом месте, размечталась непонятно о чем. А он просто взял мой телефон. На всякий случай. Просто так. Из вежливости. Или поддался минутному порыву. Это было мимолетное знакомство в самолете. Он больше не позвонит мне, и я его никогда не увижу.

Никогда.

Это гранитно-монументальное, чугунное слово так испугало меня, что я села на ближайший стульчик и заплакала.

Было прохладно; слабый дождик тихо шуршал по земле и в голых, словно отполированных, ветвях деревьев. Уже наступали сумерки, а я сидела и плакала, вспоминая его улыбку, густые вьющиеся волосы и глаза-омуты, в которые мне было страшно смотреть.

Это была… такая мимолетность. Вполне в духе Парижа. А я-то… размечталась-разбежалась!

Но все равно, несмотря на слабый голос здравого смысла, мне было как-то пусто-скучно и еще – грустно. Такое ощущение, что все хорошее происходит не со мной, а с кем-то другим. А в моей жизни уже ничего никогда не будет. Только Паша… И я так и состарюсь рядом с Пашей.

Становилось холодно. Вдруг к моим ногам упала перчатка – у меня разжались пальцы.

Чья-то рука подняла ее.

Как завороженная, медленно-медленно я подняла глаза. Передо мной стоял он – тот, о ком я только что думала! В черном коротком пальто. Стоял и смотрел на меня. Это было так невероятно, что я попыталась вскочить со стула, но неловко подалась назад и упала бы вместе с ним прямо на землю, если бы он не поддержал меня.

Вместе со стулом.

Андре обхватил руками и стул, и меня, и я увидела его лицо – в каких-то нескольких сантиметрах от моих губ. Они были так ясно очерчены, даже в этом быстро темнеющем воздухе, и мне ужасно захотелось дотронуться пальцем до этих губ, а еще больше – попробовать их на вкус.

Вздох застрял в глубине груди.

– Я…

– Вы чуть не упали, – бесстрастно констатировал мой спаситель.

– Это было так… неожиданно!

– Мое появление? – и улыбка чуть тронула эти надменные, восхитительные, капризные, знающие себе цену губы.

– Да. Ваше. Появление, – слова вылетали из моего рта с запинками, и у губ образовывались маленькие облачка легкого пара.

– Сожалею. Простите, – его облачко-дыхание долетело до меня, и сердце мое застучало глуше, медленнее. Он так и стоял, чуть наклонив меня вместе со стулом.

Через секунду он отпустил меня и выпрямился.

– Что вы здесь делаете? В дождь? Это не лучшее время для прогулок.

– Я знаю. – Я изо всех сил пыталась прийти в себя, унять волнение, утихомирить свои мысли, брызнувшие в разные стороны, как бенгальские огни. Кажется, в моей голове вспыхнул целый фейерверк мыслей, чувств, желаний.

Я застыла на стуле, как изваяние.

– Вы так и будете здесь сидеть? – в голосе слышалась явная насмешка.

Я поспешно вскочила:

– Нет, я уже ухожу.

– Ваши перчатки.

Он наклонился и подал мне перчатки, вновь упавшие на землю, когда я вскочила.

– Спасибо. А вы что здесь делаете?

– Проходил мимо и увидел, как вы входите в сад.

Он видел, как я плакала! Кровь ударила мне в голову, тяжело застучала в висках.

– У вас… неприятности? – вкрадчиво спросил он.

– Так, маленькие пустяки. Ничего особенного. Пустяки.

– Тогда я предлагаю вам забыть эти маленькие пустяки за чашкой кофе или вина. Не возражаете?

– Вы приглашаете меня в кафе? – выпалила я.

Он улыбнулся:

– Да. Вы все правильно поняли, Кристина.

Я шла рядом с ним, как в тумане: все расплывалось перед моими глазами, и я страшно боялась потерять сознание – прямо здесь, на тротуаре. Тогда он точно сочтет меня слезливой припадочной идиоткой. Я старалась держаться изо всех сил. Я шла рядом с ним, но все равно оказывалась чуть позади, потому что он шел быстро, размашистыми шагами, засунув руки в карманы.

– Вы в какое кафе хотите пойти?

– На ваш выбор.

– А… ну… тогда – за мной!

Мы шли быстро и молча. Мне даже показалось, что Андре раздосадован оттого, что встретил меня и теперь вынужден строить из себя галантного кавалера и вести даму в кафе. А может быть, у него на вечер были совсем другие планы? И по правилам этикета мне следовало отказаться от его приглашения? Наверняка он сделал его в расчете, что я откажусь. Я остановилась.

– Может быть, не надо в кафе… я поеду в отель.

– Это что за шутки! Идти так идти.

Он замедлил шаг, и теперь мы действительно шли рядом, шагая в ногу. Снова закрапал мелкий дождик, капли таяли на губах, и меня внезапно охватило беспричинное веселье. Я скосила глаза на Андре, он посмотрел на меня, и я сразу отвела глаза в сторону.

– Ну, вот мы и пришли.

Кафе было уютным и очень маленьким. Я почему-то думала, что он поведет меня в роскошный ресторан. В кафе, как мне показалось, не было ни одного свободного столика. Посетители оживленно разговаривали, на столах стояли огромные тарелки с разными вкусностями. Как я уже убедилась, парижане любят вкусно поесть и знают в этом толк. Для них трапеза – это священнодействие, ритуал, растянутый во времени. Есть быстро считается неприличным, а сидеть в кафе или ресторане за неспешной беседой, потягивая винцо, – самое оно.

Адре, ловко лавируя между столиками, повел меня в другой зал, и там обнаружился свободный столик у окна.

Мы сели. Я сняла пальто, и Андре повесил его на вешалку в углу.

– Что закажем?

– Что-нибудь… легкое, – нашлась я. – Салат, например.

– А тяжелое не хотите?

– Можно, – брякнула я и тут же устыдилась. Подумает еще, что я собираюсь «разгуляться по-русски».

Официантка принесла меню. Мы выбрали утиное филе в вишневом соусе, салат из шпината с ореховым маслом и сыром рокфор. Андре заказал бутылку красного вина.

Есть мне действительно хотелось, я озябла и проголодалась, но вместе с тем почему-то не могла проглотить ни кусочка.

– Вы ничего не едите.

– Сейчас начну.

Мы оба рассмеялись, но мой смех сразу оборвался. Не выставляю ли я себя шутом гороховым перед ним? В женщине всегда должна быть некая тайна, загадка, как говорила Геня. Правда, она же потом призналась мне, что переборщила с моим воспитанием и начала бояться, что я «оторвусь от жизни».

Он налил вино в бокал на тонкой ножке, похожий на балерину, застывшую в классической позе, и протянул его мне. Я сделала глоток.

– И как вам Париж?

– Была в Лувре и в музее Родена. На Эйфелевой башне. Понравилось.

– Но вы же говорили, что уже бывали в Париже.

Черт! Черт! Черт!

Я отодвинула тарелку.

– Я бывала здесь по делам и так никуда и не успела сходить.

– Вы занимаетесь искусством? Я прочитал это на вашей визитке.

– Консультирую. Выступаю экспертом при покупке картин или оценке коллекций.

– И давно вы этим занимаетесь?

– Три года.

– Приличный срок. И как, успешно? Искусство мне всегда казалось такой темной областью… – И он улыбнулся. – Нет, я, конечно, отличу плохую картину от хорошей. Но современные художники мне представляются полной загадкой. Или они слишком хороши для меня. Или я для них… наверное, у меня с ними взаимная нелюбовь.

– Я эксперт по классическому искусству.

– А… это уже лучше!

Ободренная этим «лучше», я вновь взялась за вилку.

– А чем занимаетесь вы?

– Все намного скучнее. Бизнес. Банки. Услуги по страхованию. Сплошная нудятина. И никакой романтики. И еще пишу в газеты на финансовые темы. От случая к случаю.

В его тоне, каким он произнес эти слова, мне послышалась ирония, и я насторожилась.

– В моих занятиях нет особой романтики. Напротив, это очень тщательная и кропотливая работа.

Зазвонил его телефон. Он спокойно взял его и начал разговаривать. Судя по тону, по игривым ноткам в голосе, он беседовал с дамой. Моя эйфория сменилась досадой.

Все ясно: это просто невинный ужин в кафе. Мы поедим и разбежимся в разные стороны. До следующего раза.

Я допила вино торопливыми жадными глотками.

– А следующего раза не будет, – вдруг вырвалось у меня. Я произнесла эти слова вслух!

– Что? – Он прикрыл трубку рукой и повернулся ко мне.

– Ничего. Это я просто так.

– Репетируете роль?

Мне захотелось громко стукнуть вилкой по столу или послать его куда подальше! Во всем, что он делал, ощущался некий вызов, игра на моих измученных нервах. Или я действительно стала истеричкой? Смерть Гени, одиночество (Паша, естественно, не в счет: у него крепкий брак, плюс теща из Волгограда. Она заявляется к нему раз в полгода и устраивает настоящий шмон по всем статьям. После наведения порядка она уезжает домой, а Паша еще с месяц приходит в себя, называя ее «старой сукой» и «стервой номер один».), недавнее нападение и моя дурацкая влюбленность в первого встречного – все это порядком измотало меня.

Выражение «первый встречный» развеселило меня, и я прыснула.

Он бросил на меня непонимающий взгляд, и я смутилась. Ну, все! Мои акции в его глазах опустились ниже плинтуса; терять мне уже нечего.

– Вы слишком долго разговариваете. Не находите, что это неприлично? В конце концов, это вы привели меня сюда, – сказала я громко.

Он покосился на меня с таким выражением на лице, словно на его глазах только что случилось одно из величайших чудес света – внезапно заговорила химера на крыше Нотр-Дама или в Париже приземлилось НЛО. Он пробормотал в трубку, что перезвонит позже, и уставился на меня в упор:

– Вы чем-то недовольны?

– Да. – От одного бокала вина в голове моей шумело. Я пью редко, так что вино сделало свое дело. – Вы разговариваете с какой-то женщиной, а сами привели меня сюда.

– С женщиной? Это мой партнер по бизнесу.

– Ха-ха-ха! Так вы – гей? – меня явно понесло, куда – я понять не могла, как не могла затормозить или остановиться, я словно неслась на санках по обледеневшему склону горы…

– Вы вообще о чем?

– О том самом! Вы – надменный и наглый тип!

– Я вас чем-то обидел?

– Нет. – Я уткнулась в свою тарелку. Винные пары постепенно улетучивались, злость и досада – тоже. Я сидела, как сдувшийся шарик, и казнила себя за свой дурацкий язык.

– А что же тогда такое на вас нашло?

– Ничего, – огрызнулась я. Геня, наверное, пришла бы в ужас от моих манер. Но я ничего не могла с собой поделать. Похоже, кровь древних Ягеллонов куда-то испарилась, как дачный пруд в летнюю жару, и вылезла «хамская кровь» моей мамаши, спутавшейся со вторым помощником театрального режиссера.

«Голос крови, – с мрачным юмором подумала я. – Мне капут! Сейчас он вышвырнет меня из-за стола или вообще по морде съездит. Я бы на его месте поступила только так. Сидит тут эта наглая русская, хамит и обзывает его геем. Я бы такого точно не стерпела!»

– Вам плохо. Вы перевозбудились от Парижа. Это бывает.

– Вы мне еще ее «синдром Стендаля» припишите!

– А что это такое? – заинтересованно спросил он.

– Это такое нервное расстройство: возбудимость, сильное головокружение, галлюцинации, учащенное сердцебиение при виде слишком большого количества произведений искусства.

Он прикрыл глаза и, казалось, погрузился в свои мысли.

– Похоже на вас, – наконец изрек Андре.

– Нет! – сердито сказала я. – У меня просто очень болит голова. Отвезите меня в отель, пожалуйста, – закончила я уже шепотом.

– Вы не доели.

– Не хочу!

– Может быть, кофе?

– Нет! – почти выкрикнула я.

Он пожал плечами. Я тряслась, как в лихорадке, меня знобило. Я не могла простить Андре его равнодушие ко мне, его дружескую снисходительность и это участливое плечо, подставленное так вовремя. Сводил раскисшую русскую дурочку в кафешку, решил утешить женщину, попавшую в переплет неурядиц, самым банальным способом – путем душевных разговоров. И еще эта его манера – словно он все время посмеивается надо мной, не принимает меня всерьез. Я для него – просто легкое развлечение в дождливый парижский вечер.

Мы вышли из кафе и поймали такси.

– Ваш отель?..

Я назвала.

– Вы меня довезете? – с испугом сказала я, подумав, что он собирается уйти.

– Конечно. Разве я могу вас оставить?

И снова – то ли это насмешка, то ли вызов… Я проглотила его фразу, испугавшись вдруг, что он все-таки принял меня за истеричку и решил больше никогда со мной не связываться. Просто надо выполнить джентльменский долг – проводить меня до отеля и помахать ручкой. От этой мысли мне стало так тоскливо, так тошно… А может быть, он проводит меня до двери… И?.. Что дальше?..

И почему меня это так волнует?

До неприличия, до бешеного биения пульса в висках?

Парижский воздух, этот нежный дождь, как некое сладкое ожидание-обещание, разлитое вокруг, повсюду… Вечер не хотел заканчиваться, собирался перейти в ночь: острую, колкую, где живут только сухие губы и холодные пальцы…

Мы сели в такси. Он – спереди, рядом с шофером. Я – сзади. «Он не захотел сесть рядом со мной, – с горечью подумала я. – Отстранился от меня, подчеркнул дистанцию. Сейчас мы приедем, и он уйдет… он уйдет, а я останусь. Вот и все. А что я буду делать одна в этот вечер?» Мысли путались, сминались, как листок бумаги, и сердце билось ровно сильными толчками. А вот дышать я не могла – словно у меня сдавило грудную клетку. Впереди я видела его голову, его профиль, когда он поворачивался к шоферу. И – ни разу! – ко мне. Я чувствовала себя безнадежной идиоткой, раскисшей и никому не нужной. Мне вновь захотелось плакать – тихими безнадежными слезами, но я сдерживалась изо всех сил.

Такси притормозило.

Он встал, вышел и открыл дверцу машины. Я выскользнула из такси.

Он захлопнул дверцу и расплатился с шофером.

Машина отъехала, шурша шинами по влажному асфальту.

– Сколько я должна вам? – спросила я убитым голосом.

– Нисколько.

– Я так не могу! – неожиданно заупрямилась я. – Это что, благотворительность?

– Не совсем, – весело сказал Андре.

Я стояла напротив него, не поднимая глаз. А потом решилась и…

– Может быть, вы проводите меня до номера… я что-то не очень хорошо себя чувствую.

– Нет проблем.

Посмотреть ему в глаза мне так и не хватило духу.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Возле двери я остановилась и прислонилась к стене. Голова моя кружилась. То ли от выпитого вина, то ли от чего-то еще…

Дрожащими руками я достала ключ из сумки и вставила его в прорезь замка. Дверь открылась с легким стуком.

– Ну вот… мой номер, – храбро сказала я.

Я щелкнула выключателем, зажегся свет.

– Миленько.

Эта дьявольская усмешка не давала мне покоя.

– Вы смеетесь надо мной? – вспыхнула я.

– Ничуть. Номер действительно милый.

Он повел плечами. Сейчас он уйдет. «И я останусь одна», – эти слова стучали в моей голове так сильно, что я на секунду прикрыла глаза.

– Послушайте, – я постаралась принять развязный тон. – Вы можете здесь остаться.

Его брови изумленно поползли вверх.

– То есть как это – остаться?

– Остаться! Я что, вам совсем не нравлюсь? – спросила я почти сердито.

– Нравитесь.

– Ну… вот… – бестолково промямлила я, чувствуя себя не просто ужасно, а совершенно кошмарно. Я тонула, а спасательный круг мне никто не собирался бросать.

– Вы можете расположиться здесь и… провести ночь.

– Вы предлагаете мне крышу над головой? Но я не бездомный.

– Я предлагаю вам провести ночь со мной, – помимо моей воли, голос мой прозвучал жалобно.

Он сверлил меня глазами.

– И отчего же вы медлите? Я не в вашем вкусе?

Меня куда-то несло на всех парах.

– А что вы знаете о моих вкусах?

Я сдержала вздох. Мне страшно хотелось послать его к черту и выгнать из номера. Но я знала, что мое настоящее желание было сильнее всех доводов рассудка, вместе взятых. И главное – я ничего не могла с собой поделать. Впервые в жизни.

– Послушайте! – Я шагнула к нему. – Мы теряем время.

Он что-то еще хотел сказать. Но я приложила палец к его губам.

– И помолчите. Вы все время очень много говорите. Это невыносимо! Давайте займемся чем-то другим.

Моя фраза прозвучала более чем… двусмысленно, и я прокляла себя. И еще мне ужасно хотелось провалиться сквозь землю. Сию же минуту. Но было уже поздно.

– Давайте! – эхом откликнулся он, снимая пальто и вешая его на стул.

Я сделала шаг вперед и прильнула к нему всем телом. Меня сотрясала крупная дрожь.

– Мне… холодно.

Он обхватил меня руками и застыл на месте, как будто боялся лишним движением причинить мне неудобство или боль. Меня трясло, как в лихорадке, трясущимися руками я начала расстегивать его стильную рубашку. Я посмотрела на его кадык, на красиво очерченные губы и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его. Губы были холодными. Он отстранился от меня и, быстро раздевшись, пошел в душ.

Я чувствовала себя как-то странно. Как будто наблюдала за собой со стороны. Опустившись в кресло, я вся сжалась в комок. Что он обо мне думает? Что я – легкая добыча для мужского внимания? Я уткнулась лицом в ладони. А разве не все равно – что он думает? Ты хотела его и почти… добилась.

В поле моего зрения оказались его ноги, и я медленно подняла глаза. Он стоял передо мной, обнаженный, с неизменной усмешкой на губах.

Внезапно я вскочила с кресла.

– Простите! Это все было ошибкой с моей стороны. Я… не знаю… что на меня нашло. Извините! Я, наверное, сошла с ума. Я не знаю… зачем я это сделала. Простите…

Выражение его лица сменилось на растерянное, а потом – на рассвирепевшее.

– Это что?! Шутка?

– Нет-нет, – затрясла я головой. – Ради бога, не подумайте ничего такого…

– А что я должен думать? – он прищелкнул языком. – Вы приглашаете меня сюда… делаете авансы и предлагаете провести с вами ночь. По-моему, вы объяснились вполне ясно! А теперь…

– Я передумала.

Он занес надо мной руку, и мне показалось, что сейчас он ударит меня. Я крепко зажмурилась, но он положил мне руку на шею и слегка сдавил ее.

– Это… недопустимо. Я не могу стать посмешищем…

– Я ничего никому не скажу.

– …В собственных глазах, – закончил он. – Идиотом я никогда не был и не буду.

Его рука лежала на моем горле, и я почувствовала, что теряю сознание. От пережитого шока, волнения, странного влечения…

Хищным поцелуем он впился мне в губы, и я в полуобморочном состоянии сделала последнюю попытку вырваться.

– Это бесполезно, – покачал он головой. – Надо было думать раньше.

Одежда буквально слетает с меня, и я инстинктивно съеживаюсь в комок. Меня хватают на руки, несут в постель и – раздавливают, сплющивают тяжестью. Я утрачиваю всякую способность соображать и сопротивляться. Где-то в глубинах сознания ворочается тяжелая неповоротливая мысль: «Меня, кажется, насилуют, и мне это… приятно!»

Меня затопили темнота и наслаждение, и оно, это наслаждение, было таким непохожим на то, что я испытывала раньше… Он двигался во мне быстро, буквально вспарывая мое тело резкими толчками, жаркими кругами разносившимися по моему телу, как вода от брошенного в нее камне. Из моей груди вырвался тяжелый длинный вздох, и я закрыла глаза. А когда я открыла их, то даже не сразу поняла, что в комнате горит свет: по моим ощущениям, вокруг нас царили первозданная тьма и хаос, из которых постепенно вырастали, обретая очертания, какие-то предметы, звуки и краски. Мои глаза встретились с его глазами, в их насмешливой глубине что-то всколыхнулось, и я поспешно опустила веки.

Было такое ощущение, что он видит меня насквозь, и это меня смущало, волновало, притягивало. Я обхватила его шею руками и крепче прижалась к нему. Казалось, мы знаем друг друга давно – мое тело так чутко, так послушно реагировало на его движения, что это было бы трудно объяснить простым совпадением. С Пашей все было по-другому. Но Паша стремительно улетучился из моего сознания, и мне теперь казалось странным, что он являлся моим любовником на протяжении почти трех лет, – все прошлое, казалось, отсеклось за эти кратчайшие мгновения; я жила исключительно настоящим и не собиралась отравлять эти минуты какими-либо воспоминаниями.

Мои руки скользили по его телу почти безостановочно – я стремилась запомнить его физически, телесно, на ощупь. Каждую впадинку и бугорок. Это сухое горячее тело… Я провела языком по его груди и, немного приподняв голову, неожиданно укусила его; он фыркнул:

– Поосторожнее!

За эти его насмешки мне захотелось причинить ему легкую боль; мои ногти впились ему в спину. Но тут же мои руки опять скользнули по его спине и ниже… Он заполнял меня всю, и эта заполненность, тяжесть, постепенно нараставшие, вызывали во мне какие-то штормовые, десятибалльные ощущения. Во рту у меня пересохло…

Никогда, никогда я не испытывала оргазма с Пашей. Но обсуждать это с ним я даже не могла. Считалось, что у нас все в порядке. Мы были современными любовниками – без долгих слов и прелюдий, – жившими в ритме суматошного мегаполиса с минимумом взаимных обязательств и с чувством некоего выполненного долга. Женатому мужчине полагается иметь любовницу, чтобы чувствовать себя в тонусе и не закисляться. Иногда мне в голову приходила смешная мысль, что я была для Паши неким долгом, который он старательно исполнял раз в неделю, а иногда и реже.

Даже слово «оргазм» как-то не вязалось с рыжим Пашей, озабоченным своей женой с претензиями и тещей-стервой.

Сейчас же я впервые вознеслась к потрясающим вершинам, о которых раньше имела лишь очень смутное представление. Мое тело вздрогнуло, словно оттягивая неминуемый момент, я подалась вперед, и внезапно мощный удар расколол всю мою жизнь на до и после. И каким-то уцелевшим краешком сознания я вдруг поняла, что теперь ничего никогда не будет так, как было раньше. Даже если бы я и очень этого захотела.

Я лежала под ним, совершенно обессилевшая, раздавленная, выпотрошенная до полного изнеможения, и мне хотелось, чтобы меня подхватили на руки и убаюкали, прижали к груди…

– Нетяжело? – прошептал он мне на ухо.

– Нет. Приятно.

Он поцеловал меня в закрытый глаз, и я вздрогнула. Мои глаза открывались медленно-медленно. Я словно возвращалась откуда-то издалека – и мне казалось, что теперь все станет по-другому. Не так, как это было час или два тому назад. Новая жизнь начиналась сегодня и сейчас. И я была готова к ней.

Андре поднялся и вновь пошел в душ. Я перекатилась на другой край кровати и потянулась. Затем вскочила и, обмотавшись простыней, подошла к окну. Париж стихал, огни по-прежнему сияли, но общий настрой города был уже не празднично-вечерним, а интимно-домашним. Наверное, парижане сейчас сидят по домам и смотрят телевизор, вечерние ток-шоу. Интересно, а у них есть ток-шоу наподобие нашего «Пусть говорят», где задействованы сплошь брошенные матери и беглые отцы, обсуждаются инцесты, валютные проститутки, семейные и любовные многоугольники; одни углы и никаких выходов. Или у них все – другое? Не такое нервно-взвинченное, тоскливо-обреченное…

Он подошел ко мне со спины.

– Что ты там увидела?

– Ничего. Просто смотрю.

– Давай спать, – голос его прозвучал резко, и я обернулась.

Он дернул плечами, пошел к кровати, лег и закурил, пуская в воздух колечки дыма.

Я легла рядом и посмотрела сначала в потолок, потом на него.

– И что лучше? Я или потолок?

Я рассмеялась:

– Одинаково хороши.

– Ну… – протянул он. – Я могу и обидеться. Ты об этом подумала?

– Еще нет. Дай мне сигарету.

Я никогда не курила раньше, но сейчас, непонятно почему, – захотелось.

– Бери. – Андре протянул мне пачку. Эти длинные ухоженные пальцы с коротко подстриженными ногтями.

– Дай мне свою, – тихо попросила я и, не дождавшись ответа, взяла сигарету из его рук.

Мне хотелось курить его сигарету с крепким ароматом, которой он касался своими пальцами.

Я ожидала очередной насмешки, но ее не последовало.

Затянувшись, я с непривычки закашлялась.

Он взял другую сигарету и чиркнул зажигалкой.

– Ты останешься?

– На ночь? – уточнил он, словно были и другие толкования моего вопроса.

– Да, – кивнула я.

– Останусь… Я ужасно устал и хочу спать. – Он решительно загасил сигарету в стеклянной пепельнице и повернулся ко мне спиной. – Спи! – донеслось до меня.

Курить в одиночку мне не хотелось. Я тоже потушила сигарету и посмотрела на его спину – гордая упрямая спина. Я прижалась к ней, но спина недовольно шевельнулась, и я отодвинулась. Мне показалось, что он уснул, а ко мне сон не шел, мне было непонятно: почему надо спать, когда он рядом? Я провела пальцем по его спине – медленно-медленно, и замерла, испугавшись, что вот сейчас он повернется ко мне и отругает за то, что я его разбудила.

Дыхание Андре было ровным и глубоким; лежа рядом с ним, я ощущала какое-то удивительное спокойствие – впервые после смерти Гени я была не одна. Мне не хотелось спать, мне хотелось пить кофе и бродить по Парижу до изнеможения, а потом снова лечь в постель. С ним. И заниматься любовью, или просто спать, или лежать, как я лежала сейчас, прислушиваясь к его дыханию.

Внезапно я ужаснулась тому, что скоро наступит утро и принесет с собой много вопросов и мало ответов, и он уйдет. А я? Что я буду делать без него? Мне нужно лететь в Антибы, и еще год назад, да что там год – несколько месяцев тому назад подобная необходимость вызвала бы у меня бурю восторгов, ахов и охов. Но не сейчас… Сейчас, если честно, мне было все равно. Мне не хотелось удаляться от него. Он будет в Париже, а я в Антибах. И, значит, Антибы подлежали немедленному умалению в моем сознании.

Я проснулась – и сразу повернула голову вправо. Его не было! В голову ударило: он ушел, оставив меня одну, и даже не попрощался! Но потом я увидела его пальто, так и висевшее на спинке стула, и прочую одежду, сваленную там же, и с облегчением вздохнула – он здесь, рядом.

Он с кем-то тихо разговаривал в ванной…

Я встала и почему-то воровато, стараясь производить как можно меньше шума, подошла к двери. Она распахнулась.

– Привет! – улыбнулась я.

– Доброе утро! – Он наклонил голову набок и испытующе посмотрел на меня.

– Что-то случилось?

– А что должно случиться?

– Ты разговаривал по телефону.

– И что, я не могу говорить по телефону?

– Так рано?

– Между прочим, – он посмотрел на свои часы, – уже одиннадцать. Разве это рано? И мне нравится, что сегодня на тебе нет простыни.

Я прикрыла грудь руками. Потом опустила руки вниз. Его глаза скользили по мне, буквально проникая под кожу, и от его взгляда ее начинало покалывать.

– Очаровательно смущаешься! Как девочка. Я просто тронут.

Ситуация была дурацкая. Он выключил телефон и протянул ко мне руку.

– Придется мне ненадолго задержаться…

На этот раз все было по-другому. Он действовал осторожно, неторопливо, словно у нас впереди была уйма времени и ничто не торопило нас, поэтому мы могли спокойно наслаждаться каждой минутой. Он не спускал с меня глаз, словно стремился проникнуть в самые потаенные уголки моего сознания и понять: о чем я думаю и что чувствую? Мне ужасно хотелось, чтобы он приник ко мне долгим поцелуем и прошептал что-нибудь дурашливо-нежное или ласковое. Но Андре молчал. И это молчание проводило между нами границу. Я хотела дать себе волю, промурлыкать разные милые глупости, и уже открыла рот, как вдруг подумала, что это будет выглядеть глупо и нелепо, он меня не так поймет и снова посмеется надо мной в своем фирменно-насмешливом стиле.

– Андре!.. – Я запнулась, сглотнула и наткнулась взором на его мрачный взгляд.

– Что? – тихо выдохнул он.

– Ничего…

Последний вплеск-выдох, мы лежали молча, прерывисто дыша, и я приникла к нему и потерлась макушкой о его шею.

– Тебе было хорошо? – его голос прозвучал как-то суховато-отстраненно.

– Ну да! Зачем спрашивать! – Я вскочила и побежала в ванную, включила воду в душе, но мыться мне не хотелось. Мне хотелось совсем другого – чтобы на моей коже остался его запах, сохранились прикосновения рук. Мельком я посмотрела на себя в зеркало: щеки горели, глаза подернулись влажной пеленой. Я прижала ладони к щекам… Выключила воду, обмоталась полотенцем и вышла из ванной.

Андре лежал на кровати и курил.

– Вышла?

Он яростно раздавил сигарету в пепельнице и сердито сверкнул глазами. Вскочил с кровати и прошел мимо меня, прихватив со стула свои вещи.

Мое сердце упало: я что-то сделала не так? Чем-то невольно обидела его? Но чем?

Я быстро оделась и застелила кровать. Он вышел из ванной, полностью одетый, и, не глядя на меня, взял свою барсетку.

– Ты уходишь? – мой голос упал.

– Да. Я же говорил – дела.

– Да. Но… я думала, что мы с тобой хотя бы позавтракаем вместе.

– Я бы с удовольствием. Но… – для большей убедительности он развел руки в стороны.

Как же сильно мне хотелось запульнуть в него тяжелым предметом или выругаться! Но леди должна сохранять «лицо» и «спинку». Хотя на черта мне сейчас и лицо, и спинка, если я не могу дать волю своим эмоциям?! Андре смотрел на меня серьезно, сердито. Я подняла голову и встряхнула волосами.

– Сожалею… Я испортил твои планы? – его голос явно возвращался к привычным насмешливым интонациям.

– Ничуть. У меня тоже дела. Я же приехала сюда не развлекаться, а в командировку.

– И куда?

– Я говорила тебе: в Антибы. Разве ты не помнишь?

– Запамятовал. Столько дел, событий…

Он же просто издевается напоследок надо мной! Я застыла, открыв рот от нахлынувшей обиды. Мне почему-то казалось, что он на прощание обхватит меня и закружит по комнате, скажет, что я – самая-самая! Даст слово, что обязательно позвонит, и вскоре мы снова встретимся, и у нас будет еще ночь и целый день с завтраком и обедом, и длинный вечер – такой сиренево-лиловый, вкусно пахнущий дождем и круассанами.

Ничего этого быть не может.

«Я что, – мелькнуло в моей голове, – для него – девочка на одну ночь? И как я переживу этот кошмар? И зачем мне вообще жить?» Я бестолково переминалась с ноги на ногу и смотрела на него во все глаза, едва сдерживаясь, чтобы не зареветь.

«Спинка» и «лицо»…

Губы мои растянулись в кривой улыбке:

– Было приятно провести время…

У меня был такой безукоризненно-светский тон, что он, похоже, развеселился.

– Взаимно.

Он уже стоял у двери. Он стремительно исчезал из моей жизни. Еще секунда – и он скроется за дверью, а я останусь здесь. Без него. Еще чуть-чуть, и я вцеплюсь в его рукав и попрошу его не уходить. Интересно, под каким предлогом я сумела бы задержать его?

В моей душе все визжало, царапалось и кричало от обиды и боли. Но я лишь качнула головой:

– Всего хорошего.

– О’кей.

И тут я сорвалась:

– Вы… наглый хам! И какого черта вы подкарауливали меня в Люксембургском саду, да еще и повели потом в кафе? Желаю вам провалиться куда-нибудь и больше никогда, никогда не попадаться мне на глаза! Вы все поняли?!

Спина слегка шевельнулась. Мне ужасно хотелось припасть к ней, прижаться покрепче…

– Всего хорошего, – невозмутимо раздалось в ответ на мою тираду.

Дверь захлопнулась. Я почувствовала себя глубоко несчастной, и теперь, когда меня никто не видел и я могла не заботиться о своем внешнем виде, дала волю слезам. Мои плечи вздрагивали; я сидела в кресле и ревела, хлюпая носом. Я-то думала, что зацепила его, а получилось, что потеряла! Я – девочка по вызову, бабочка на одну ночь, женщина, о которую можно вытереть ноги. Он потешил свое мужское эго и ушел, уже позабыв обо мне… И что мне с этим делать?

Зазвонил мой телефон. Это оказался Паша.

– Ты не забыла, что завтра едешь в Антибы?

– Нет.

– Хорошо. Запиши координаты человека, с которым ты будешь контактировать.

Я судорожно достала листок из сумки.

– Жду.

– Пермяк Роман Александрович. Это помощник Колпачевского. Он тебя и встретит в Антибах согласно нашей с ним договоренности.

– А если не встретит?

– Дотопаешь сама, ножками. Командировочные тебе зачем выписали? Наймешь машину и подъедешь к вилле. Остановишься в любом трехзвездочном отеле.

Когда надо, Паша бывает напористым и не терпит никаких возражений.

– Поняла.

– Как дела? – запоздало спохватился шеф.

– Нормально.

– Вот и ладненько.

Паша повесил трубку. Я сидела в ступоре и смотрела в одну точку на полу. От недавней лучезарной эйфории не осталось и следа. Я окончательно опозорилась перед Андре Валасьеном, и теперь он смеется надо мной. И над моим поведением.

На прощание он не сказал мне ни слова – никаких расплывчатых обещаний и туманных намеков. Он, видимо, просто поставил точку над «i» в наших хилых отношениях, решив, что хватит с него такого – вытирать сопли распустившейся барышне.

Здоровая злость окатила меня девятым валом. Я рассердилась так, что у меня даже застучали зубы. Я не буду больше терзаться и думать о нем! Я вычеркну его из своей жизни раз и навсегда, как будто ничего и не было! «А что было-то, – хихикнул кто-то внутри меня. – Разговор в самолете, встреча в Люксембургском саду, ужин в кафе и одна случайная ночь? Негусто, пани, негусто… А вы уже, кажется, губу раскатали?»

Я застонала и прижала ладонь ко лбу. Именно – губу раскатала! Я почему-то без всяких на то оснований решила, что между нами что-то есть, и поэтому судила о его словах и поступках исключительно с этой точки зрения.

Рассказать об этом, например, какому-нибудь знакомому мужику, так тот бы просто хмыкнул и повертел пальцем у виска – обычный одноразовый секс! Суточно-командировочный. Скажи спасибо, что он тебя пожалел и в кафе сводил. А ты…

Вспоминать обо всем этом было просто ужасно. И его недоумевающий взгляд в ответ на мое предложение остаться на ночь, и мои непонятные нападки на него, и детское поведение – я вешалась ему на шею без каких-либо оправданий с моей стороны. Не иначе как капля быдлянской крови напортачила, а это все маменька с ее осветителем.

Впрочем, мне нужно выкинуть все произошедшее из головы и сосредоточиться на завтрашнем деле – на поездке в Антибы. И на моем разговоре с Колпачевским. Это – моя работа, меня впервые отправили в загранпоездку, и я должна не опозориться, а быть на высоте. А всяких Андре Валасьенов вычеркнуть из памяти к чертям собачьим!

Всю вторую половину дня я провела в прогулках по городу. Вернулась в отель еще до наступления вечера, мне нужно было выспаться. Меня ждали Антибы и коллекция Колпачевского. И Пашино задание.

Антиб – прелестный городок, похожий на ласточкино гнездо, прилепившееся к скалам. Я взяла в Париже машину. Мы ехали по удобной трассе, и я все время нервничала и посматривала на часы. Помощник Колпачевского, которому я позвонила перед выездом из Парижа, разговаривал со мной сухо, как будто я в чем-то перед ним провинилась. Он сказал, что в двенадцать часов меня ждут на вилле.

Я погоняла шофера энергичными возгласами. Он почти признал меня «своей» и весело улыбался, когда я выражала нетерпение. Похоже, его ничем невозможно было пронять, и на меня он смотрел, как на экзотическую обезьянку – веселую и забавную.

Мы на огромной скорости въехали, буквально впечатались в центральную площадь Антиб, и покатили на мыс – к виллам, которые возвышались над морем, укрывшись в тени деревьев.

Несмотря на февраль, погода была по-московскому весенней. Где-то плюс десять. Теплее, чем в Париже, а главное, не было дождя – небо ясное, по-летнему пронзительно-синее, с хвостатыми облаками-кометами на горизонте. Я решила уточнить адрес и перезвонила Пермяку. Тот сказал, где повернуть. Я передала его слова шоферу, и вскоре мы уже тормозили перед бело-розовыми воротами.

– Вас встретят?

– Да, – рассеянно сказала я. Нужно перезвонить Пермяку. Но тут мой телефон испустил звонкую трель.

– Алло! Я сейчас выйду.

Только теперь я увидела, что ворота снабжены системой видеонаблюдения.

Шофер выгрузил мой чемоданчик из багажника, я рассчиталась с ним, машина газанула, сдав назад, развернулась и покатила по гладкой дороге прочь от виллы.

Из ворот вышел молодой человек в черном костюме, похожий на банковского клерка. Пухлощекий, с уже обозначившимся вторым подбородком, в правой руке он держал рацию – в таком положении, словно собирался метнуть ее в кого-нибудь.

– Кристина Браускните-Добржевская?

– Да.

– Проходите.

Он сказал что-то в рацию, дверь открылась, и мы оказались на дорожке, ведущей к дому, двухэтажному белому особняку.

Он подхватил мой чемодан, я шла за ним, вцепившись в свою сумку.

– Вас ждет Роман Александрович, – не поворачиваясь ко мне, сообщил пухлощекий. – Внизу, – уточнил он.

Мы миновали бассейн, лазурной каплей впечатавшийся в зелено-изумрудную лужайку, и подошли к широкой лестнице, обрамленной двумя львами, гривасто-кудлатыми, на мощных лапах. Один лев словно привстал, другой лежал, положив каменную морду на каменные же лапы.

Мы поднялись по лестнице. Я уже начала думать, что этот загадочный Пермяк так никогда лично и не объявится, но тут увидела, что на верхней площадке стоит какой-то мужчина, тоже в черном костюме. «Униформа у них, что ли, такая?» – с удивлением подумала я. Но на удивление у меня уже не было времени, потому что до конца лестницы оставалось всего лишь несколько ступенек. Он смотрел на меня сверху вниз. Метр девяносто, не меньше, ну и рост!

Он был очень худой, лет сорока, с кисло-желчным выражением лица и немного перекошенным ртом, отчего казалось, что он постоянно ухмыляется.

Мой сопровожатый поставил чемодан, и его отпустили кивком головы. Худой великан сказал, как выплюнул:

– Пермяк Роман Александрович.

– Кристина…

– Знаю, – прервал он меня. Очевидно, услышать мою длинную фамилию ему было бы невмоготу. – Кристина Яновна, будете жить здесь, на вилле.

Я невольно открыла рот: Паша мне ни о чем подобном не сказал – волгоградская теща, что ли, ему все мозги отшибла?

– Мне сказали, что я должна остановиться в отеле.

На мои слова он никак не отреагировал, видимо, посчитал, что это окажется ниже его достоинства.

– Пройдемте в зал. Там и поговорим.

– А мой чемодан?

Он снисходительно посмотрел на меня:

– Оставьте здесь. Его… – он, видимо, хотел сказать «подберут», но выдал более удобоваримый вариант: – возьмут.

Пермяк двинулся куда-то размашистым шагом, я с трудом за ним поспевала. Мы вошли в зал – просторное помещение, обставленное мебелью белого цвета, с огромными, до потолка окнами. Мне в глаза бросился белый рояль – изящный, как кавалер, опустившийся на одно колено перед дамой.

– Сюда, – мне указали на пышные, сливочно-взбитые подушки кресла. Я шагнула в ту сторону и услышала: – Снимите пальто.

Этот Пермяк обращался со мной, как строгий учитель с нерадивой ученицей. Я поспешно сбросила пальто, и мне кивком головы указали куда-то назад, на узкий коридор.

Дрожащими руками я повесила пальто на вешалку. Мне ужасно хотелось посмотреть на себя в зеркало, но оно находилось в другом конце коридора, и мне оставалось только надеяться, что помада у меня на губах не размазалась, а тушь не потекла.

В пышном-сливочном кресле я буквально утонула, почувствовав себя ангелочком с картины старых мастеров Возрождения. Они любили рисовать такие облака, похожие на взбитые сливки на торте, – плотные, густые.

Пермяк опустился в кресло, закинул ногу на ногу и, чуть раскачиваясь – наверное, этот жест он подсмотрел у кого-то, – начал, не глядя на меня:

– С Вересовым у нас была договоренность насчет экспертизы коллекции Константина Диодоровича.

Я наклонила голову набок, что означало – я в курсе.

– Нам нужно квалифицированное мнение эксперта. Вы осмотрите коллекцию и дадите свое заключение. Если что-то вам покажется… – он замолчал, подыскивая слово, – странным или несоответствующим, мы отдадим картины на подробную экспертизу с привлечением лучших экспертов и реставраторов. От вас требуется лишь предварительный осмотр.

– До меня кто-нибудь уже осматривал коллекцию?

Впервые на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление.

– Естественно! – отчеканил он. – Коллекция Константина Диодоровича осматривается регулярно.

– Он собирается выставить ее на торги или на аукцион? – спросила я и вдруг – по напряженной тишине, последовавшей за моими словами, – поняла, что мой вопрос прозвучал ужасно бестактно и неприлично.

– Мне об этом ничего неизвестно, – каким-то скучным тоном сказал Пермяк. – Я думаю, эти вопросы – в компетенции хозяина. Сегодня здесь состоится вечеринка, пати, соберутся гости. Ваше присутствие обязательно. Коллекцию посмотрите завтра. – Пермяк встал с кресла, давая мне понять, что аудиенция окончена.

– А… дресс-код?

– Естественно. Вечернее платье.

– У меня… нет, – выдавила я. – Меня не предупредили.

Было стыдно – и из-за того, что «не предупредили», и потому, что у меня не было вечернего платья.

– Вам все устроят. Нет проблем. – И с этими словами Пермяк пошел к входной двери, за которой спустя пару секунд и скрылся.

Появился пухлощекий и сказал:

– Идите за мной.

Мы пошли на второй этаж по деревянной лестнице. Оказавшись наверху, я бросила взгляд вниз, на белый зал: все там сверкало и переливалось всеми оттенками белого, а большая люстра с хрустальными каплями-подвесками искрилась, как ледяная скульптура в лучах зимнего солнца.

Пройдя по длинному коридору, мы остановились перед дверью, обрамленной белыми завитушками.

– Вот, – молодой человек распахнул дверь. – Вы будете жить здесь.

– А мой чемодан?

– Сейчас его принесут.

Раздался стук в дверь, и высокий широкоплечий парень в синей униформе, какую носят швейцары в гостиницах, внес мой чемодан.

– Располагайтесь. Обед через полчаса.

– Куда мне идти?

– Вам все скажут. – И он вышел.

Первым делом я позвонила Паше.

– Ты почему мне ничего не сказал?!

– Ты о чем?

– О том, что я буду жить на вилле Колпачевского! Я-то рассчитывала на тихий отель.

– Я и сам впервые об этом слышу! От тебя. Ну и повезло тебе, детка, – вместо казенного отеля покупаться в роскоши на вилле у олигарха! По-хорошему тебе завидую.

– А по-плохому?

– А плохого у тебя ничего и нет, – голос Паши стал неожиданно жестким и твердым. – Ты там не раскисай и не капризничай. А выполни работу на «пять». С шиком и блеском! Ясно?

– Не глухая!

За моей спиной раздался какой-то звук, и я резко развернулась. Из ванной комнаты вышла полная женщина в белом фартуке, надетом поверх светло-бежевого платья.

– С приездом вас! Располагайтесь! – В ее голосе слышался едва заметный певучий хохлацкий акцент. – Ванну хотите принять? Я могу наполнить ее. Если вам что-то надо – скажите мне.

– Пока ничего… А вы кто?

– Ваша горничная, Валентина.

Была она вся какая-то гладкая, круглая, глянцево-блестящая. Таких женщин любил писать Кустодиев. Даже черные завитки ее волос выглядели словно лакированные. Ей было около сорока пяти лет или чуть меньше.

– Я здесь одна?

– Что вы имеете в виду, Кристина?

– Ну… на этой вилле есть еще кто-то, кроме меня?

– Конечно, тут гости есть.

– А кто?

– Вы с ними за обедом познакомитесь. Так ванну вам наливать или нет?

– Я сама все сделаю. Не надо. Да, еще… вечером будет праздник. Мне нужно платье.

– У вас все в гардеробе имеется. Выбирайте, там одежды на любой вкус.

Она подошла к массивному светло-коричневому гардеробу, и дверца с легким стуком поехала вправо. Там висело разноцветное текстильное великолепие. Валентина провела по вешалкам рукой, и платья, блузки всколыхнулись, как трава под ветром, зашелестели, зашуршали.

– Выбирайте. Я вам пока больше не нужна?

– Нет.

– Если понадоблюсь, телефон на столе. Наберете 1–2.

Валентина ушла, а я совсем растерялась. Все с самого начала складывалось как-то не так… Это внушало мне чувство тревоги, и оно не рассасывалось, а, наоборот, укоренялось во мне, не желая исчезать.

Кто напал на меня недавно вечером в моем собственном подъезде? Зачем?

Почему у меня ничего не взяли?

Связано ли это с моей нынешней поездкой?

Или это просто случайный маньяк-одиночка?

Но почему тогда меня оставили в живых, не ограбили и не изнасиловали?

Мелькнула мысль, что нападавший перепутал меня с кем-то, набросился не на ту девушку. Тогда понятно, почему меня отпустили живой и ничего не взяли!

И так тоже могло быть…

Суматошная поездка в Париж. Встреча с Андре в самолете. Нет, еще раньше – в кофейне «Старбакс». Как романтично! Я приложила пальцы к вискам. А недавно я навеки опозорилась, и теперь он рассказывает какому-нибудь своему приятелю об «этой сумасшедшей русской», накинувшейся на него после того, как он проводил ее до отеля, предварительно накормив ужином. Какая стыдоба! Если бы я могла повернуть время вспять, если бы я не сказала ему те обидные слова при расставании, точнее, не выкрикнула бы их в его надменную прямую спину, которая даже не шевельнулась, не содрогнулась от моих выкриков-стенаний!.. Исключительно гордая мужская спина.

Андре все не выходил у меня их головы. Как я ни старалась его оттуда выбросить…

Я решила принять ванну и привести себя в порядок перед обедом. Интересно, кто гостит на вилле Колпачевского?.. Ванна, похоже, по площади больше, чем вся моя комната, облицована бело-розовой плиткой с золотой окантовкой по краям. Зеркало – во всю стену. Я разделась, и в зеркале отразилась моя тонкая фигурка – маленькие, острые, торчащие грудки, узкие бедра, тонкие щиколотки и слишком длинная, на мой взгляд, шея. Лебединая, как говорила Геня. Но я почему-то все время драпировала ее воротами свитеров и водолазок или платочками-шарфиками.

Ладья-джакузи красовалась своими блестящими хромированными кранами. Включив воду, я увеличила напор, и вода зашумела-загудела, наполняя белое великолепие ванны.

Где-то стукнула дверь, мне показалось, что в моей комнате. Судорожно схватив большое белое полотенце, я завернулась в него и выглянула из ванной!

– Валентина?..

Мне никто не ответил.

Пока наливалась вода, я распаковала чемодан. Вешать свою одежу рядом с модельными шмотками в гардероб мне не хотелось, и я решила пока все вещи оставить в чемодане, достала только косметику и компьютер и подключила его к сети питания.

Вода с радостным шумом кипела, пенилась, на полочке сгрудились всякие шампуни-гели-лосьоны. Открыв какой-то флакон, я понюхала содержимое. Пахло лаймом и мятой.

Я вылила гель в ванную и, потрогав рукой воду, забралась туда, держась руками за бортики. Ванна была миниатюрным бассейном, и бултыхнуться туда я не решалась. С детских лет я панически боюсь воды, с тех самых пор как чуть не утонула в пруду возле Калериной дачи. Пруд был сонно-дачным, плохо чищенным, с тиной и камышами по краям, но в тот день было очень жарко, и я соблазнилась прохладной водичкой, представив, как я нырну туда и мое разгоряченное тело соприкоснется с приятным холодком. Я с разбега, тоненько завизжав, кинулась в воду и поплыла на середину пруда, и вдруг моя нога завязла непонятно в чем, и с ужасом я почувствовала, что меня тянет вниз.

Калерия потом рассказывала, что увидела с берега мои вытаращенные до предела глаза и рот, открытый в беззвучном крике: от страха спазм перехватил мои голосовые связки, и я даже не могла кричать. Калерия суматошно заметалась по берегу, всплескивая руками и зовя Геню.

Геня была неподалеку, она еще не дошла до пруда. Услышав причитания Калерии, она, не теряя ни минуты, кинулась за мной в воду, но я уже сама высвободила ногу от хватки «водяного» и быстро поплыла к берегу.

Я шлепнулась на берег и тяжело задышала, приходя в себя.

– Девочка моя, что случилось? – Геня опустилась рядом со мной на колени.

– Там… – махнула я рукой. – Меня кто-то схватил за ногу!

– Что за ерунда! – сдвинула брови Геня.

– Водяной! Там водяной! – упорствовала я.

Калерия икнула и перекрестилась.

Геня подозвала проходившего мимо пруда мужика, и тот вместе со своим приятелем после долгих усилий вытащил из воды тяжеленную корягу, всю опутанную водорослями. С тех пор я обходила пруд стороной и, как меня Геня ни уговаривала, не могла переступить через свой страх.

– Со страхом надо бороться, – обычно говорила Геня. – И не давать ему никаких поблажек! Иначе он сядет тебе на шею.

Но воды я с тех пор боялась…

Поплескавшись в ванной, я погрузилась в воду по шею и положила голову на удобную резиновую подушечку – все-то здесь было предусмотрено-продумано, вплоть до мельчайших деталей! Потом вылезла из воды, надела белый халат, который оказался мне великоват, и села за компьютер, решив проверить почту.

Я вошла в почту, и в глаза мне бросилось еще одно письмо от неизвестного шутника – murderer. Да и шутник ли он? Может, он психопат-одиночка? Стоит ли мне открывать это письмо, может, лучше сразу его уничтожить, не читая?

Обуреваемая противоречивыми чувствами, я все же открыла «ящик».

«Ты скоро умрешь, сука!»

Ни ума, ни фантазии! Меня забила дрожь, я быстро выключила компьютер и посмотрела на часы: время обеда. За мной придут или я сама должна спуститься? И где находится столовая? Мне об этом ничего не сказали. Позвать Валентину?

Я быстро оделась и спустилась на первый этаж. В зале я увидела какую-то женщину, с волосами, стянутыми в пучок, лет сорока с небольшим, в строгом сером костюме и с едва заметным макияжем на лице. У нее были узкие губы и цепкий взгляд.

– Я Марианна Николаевна, администратор. Столовая направо. Идите прямо, пройдете по короткому коридору, минуете оранжерею и выйдете к столовой.

– Спасибо.

Я с трудом нашла столовую – чуть не прошла поворот за оранжереей, где буйно разрослись диковинные растения и алели цветы больших кактусов. Столовая была овальной формы и очень роскошной: огромный стол, бело-хрустящая скатерть, блестящие столовые приборы, начищенные так, что просто резали глаза своим блеском. За столом уже сидели два человека. В одном я узнала Петю Грушева – короля попсы, а рядом с ним сидела Алена Сивашова, скандальная журналистка, писавшая о сильных мира сего – об олигархах, их женах, друзьях и приятелях. Эти новости, сдобренные пикантными подробностями и «спрыснутые» скандальным душком, она публиковала в своем посте, блоге и в родной интернетовской газете. Увидев меня, Грушев промурлыкал:

– А вот и еще одна прекрасная дама!

– Кристина. Эксперт-искусствовед.

– Надеюсь, я в представлении не нуждаюсь? – Грушев коротко хохотнул.

Не знать Грушева было невозможно. Он был вездесущ: мелькал на экране телевизора, в глянцевых журналах, по радио, в Интернете. Я припомнила все, что когда-то читала о нем.

Грушев умел ладить с людьми, говорить комплименты дамам, держаться на короткой ноге с сильными мира сего и появляться в нужное время и в нужном месте.

Его таланту всегда оказываться востребованным завидовали все без исключения звезды шоу-бизнеса. Его называли «Золотой Петя» или «Золотая Груша». А его любовный роман с бывшей моделью, а ныне телеведущей и актрисой, отлично вписывался в «звездный стиль жизни». Он был вездесущ, настырен, обаятелен, циничен; при этом – неплохой друг и вполне милый человек.

С ним было трудно поссориться или сделать из него своего врага. Все острые углы он старательно обходил и привечал только тех людей, которые могли оказаться ему полезны. На всех прочих он не растрачивал свое время и обаяние.

До меня он снизошел исключительно потому, что я являлась гостьей хозяина.

– Добрый день, – сказала я. – А вы… уже пообедали?

– Дожидаемся вас, – вновь хохотнул он.

– Обедать здесь садятся, когда соберутся все гости. Кристина просто еще здесь не освоилась. Я-то здесь уже в третий раз, – многозначительно заметила Алена, намекая не то на свою связь с хозяином, не то на какие-то их совместные дела. В любом случае это было сказано веско и с намеком. – Местные порядки знать надо твердо! Как таблицу умножения.

– А у меня по математике всегда была твердая тройка. – И, запрокинув голову, Грушев захохотал, показав свои ослепительно белые зубы, как в рекламе зубной пасты.

– Вам она и не понадобилась в итоге, – ввернула Алена.

– Это точно! Только чтобы купюры считать, не ошибаясь.

– Для этого есть калькулятор.

– И финансовый директор!

Они разговаривали так, словно меня здесь и не было. Я села на другом конце стола.

– Алена… – промурлыкал Грушев. – Ты почему написала в своем блоге, что я одним махом устранил всех своих конкурентов на Лазурном Берегу? Я что, гвозди в сцену вколачивал или водку им в минералку подливал перед выступлением?

– Весь их ангажемент себе забрал.

– Но я же не виноват, что все хотят видеть и слышать исключительно меня? Что я могу поделать, если я так чертовски талантлив?

– Ты можешь не твердить направо и налево о том, что встречался недавно с премьером и что он любит слушать твое пение.

– Я должен это скрывать?! – театрально взмахнул руками Грушев. – Вкусы нашего уважаемого премьера? Если человек любит талантливое пение – это что, преступление? Наоборот, это показывает, насколько наше правительство близко к настоящему искусству.

– Но все это восприняли под видом твоей особой приближенности к телу императора и стали наперебой приглашать тебя на свои вечеринки и корпоративы. Разве не так? Твой грамотный пиар принес очень хорошие плоды.

– И что, Алена? Это плохо? Зачем же писать об этом в негативном ключе? Кому это надо? Ты работаешь на моих конкурентов?

– Упаси боже! Я работаю только на себя.

– Уже лучше. Мы можем как-то договориться?

– Посмотрим…

По лестнице спустилась Марианна Николаевна.

– А вот и наша прекрасная Марианна!

– Сейчас еще двое придут, – озабоченно сказала она. – А потом сразу обед подадут.

– И кто явится? Неужели сам светлейший Константин Диодорович?

– Нет. Хозяин обедает отдельно от гостей. Дела… Сюда спустится искусствовед Баранов.

Я быстро повернула голову. Баранов! И что ему здесь делать? А может договор подписан с ним, а не с нами, не с арт-агентством «Верея»? И мое присутствие здесь совершенно излишне? Я пообедаю и меня попросят обратно? Неудобно же сразу меня выставлять. И что все это значит? Паша ведь говорил: не дай бог, Баранов пронюхает об этом! Перехватит, подлец, заказ – и все! Уже перехватил? Надо срочно позвонить Паше. Но это как-то неудобно – встать из-за стола и побежать в свою комнату…

– А кто еще ожидается? – небрежным тоном спросил Грушев.

– Французский журналист, Андре Валасьен.

Меня решили нокаутировать по полной! Одного Баранова я еще, может, вынесла бы. Но Андре? Я заерзала на стуле и наклонила голову, чтобы никто не увидел краску, залившую мое лицо.

– Это кто? – с нажимом переспросил Грушев.

– Журналист. Работает во влиятельной газете.

– Твой конкурент, – певец наклонил голову к Алене. Та лишь презрительно повела плечами: мол, в гробу мы видали таких конкурентов!

– А вот и новый гость.

Баранов спускался по лестнице – медленно, вальяжно. Небрежный шейный платочек, светлый костюм из дорогущей ткани, пошитый в какой-нибудь брендовой мастерской-студии. По моей спине пробежал холодок. «Осторожнее, осторожнее!» – сигналил мой внутренний голос.

Увидев меня, Баранов приостановился, и брови его взлетели вверх. Очевидно, не только меня поразил сам факт его появления в доме у Колпачевского. Наше удивление оказалось взаимным.

– Здрасте! – Он говорил, небрежно грассируя. – Добрый день!

– Добрый! – откликнулась Алена. Грушев же ограничился легким кивком головы и минимальным растяжением мышц рта. И улыбкой-то эту гримаску трудно было бы назвать.

Баранов обошел вокруг стола и, отодвинув стул красивым жестом, сел рядом со мной. Я невольно подобралась.

– Ждем Валасьена, – наморщила лоб Марианна.

– А где же ваш многоуважаемый босс? – спросил Баранов, демонстрируя мне свой профиль.

– В Москве.

– Почему же он сюда не приехал, а делегировал вас?

Признаться в том, что у Паши гостит теща из Волгограда, было бы как-то несолидно, и поэтому я ограничилась туманным ответом:

– Дела…

– У него всегда дела. Исключительно деловой молодой человек!

Я промолчала.

– И что вы собираетесь тут делать, Кристина?

Я коротко рассмеялась:

– Вадим Николаевич, вы не находите, что подобные расспросы несколько превышают рамки ваших полномочий? Вы не мой шеф и даже не коллега.

– А просто полюбопытствовать уже нельзя?

– Нельзя.

Баранов поджал губы:

– И напрасно, Кристиночка, напрасно! – Тут он, очевидно, решил сменить тактику. – Мы могли бы держаться вместе. Как коллеги и соратники по цеху искусства. – Он наклонился, обдав меня ароматом крепкого парфюма. – В конце концов, мы образованные люди, ценители искусства… – Он понизил голос. – Не в пример этим выскочкам, деятелям прессы и шоу-бизнеса!

– Что вы хотите этим сказать?

– Пока – ничего. Я хотел сказать, что всегда ценил вас и Вересова. Напрасно он относится ко мне с некоторым недоверием. Совершенно напрасно! Вы давно приехали? С хозяином уже общались?

Он бросал мне эти вопросы словно бы между прочим, надеясь, что я – мелкая глупая рыбешка – с жадностью проглочу наживку, «схаваю» ее и выплесну ему данные, за которыми он и охотится.

– Сегодня утром.

– О! Опередили меня на два часа.

Баранов хотел что-то еще сказать, но в этот момент появляется Валасьен…

Я надеюсь, очень надеюсь, что я выгляжу как обычно. Что на моем лице нет лихорадочного румянца или, наоборот, – неестественной бледности, хотя меня бросает то в жар, то в холод. Я не поворачиваю головы в сторону Валасьена. И вообще делаю вид, что его не существует на свете.

Он отодвигает стул и садится рядом со мной. Что это такое творится?! То я сижу в гордом одиночестве, то сразу двое подворачиваются!!!

– Очень приятно встретиться снова, – слышу я справа от себя.

– Взаимно.

Баранов внимательно прислушивается к нашему разговору, и мне становится неловко. Меня в очередной раз спасает появление нового человека. На этот раз в столовую ворвался какой-то вихрь. Раздался вопль:

– Где Гру-ш-е-е-е-в! Гру-у-ше-e-e-e-в где?!

У «вихря» были длинные светлые волосы, распущенные по плечам, джинсовые шортики, облегавшие аппетитные выпуклости, короткий беленький топик, пухлые губки и глаза в обрамлении длиннющих ресниц. Я вспомнила рассказ Светы Чиж о «персиковой» девушке и поняла, что лицезрею это чудо. Девушка действительно была вся какая-то персиково-розовая – налитые щечки, чистое личико, гладкие, как отполированные, ноги и руки, тронутые светло-персиковым загаром.

– Я – Грушев! – немного опешил певец, привстав со своего места.

– Петя! – завизжала девица, бросаясь к нему. – Нам надо репетировать номер. Я – Венера из пены.

– Какой номер?! Какая Венера?! – Грушев обвел присутствующих диким взором, как бы призывая всех нас на помощь.

– Обычная! Такая… – она развела руки в стороны, – розовая! Мы будем репетировать номер для сегодняшнего выступления!

– Постойте! – Грушев выглядел совершенно ошарашенным. – Мы сегодня будем выступать с Мариночкой…

– Какая Мари-но-о-чка-а-а?! С тобой выступаю я!

– Ничего не понимаю. – У певца был растерянный вид. – У нас договоренность с Константином Диодоровичем! Он пригласил меня выступать вместе с Мариночкой. Она подъедет вечером, у нее плотный график съемок передачи на телевидении, и она не вырвется раньше.

– Все не так! – Девица обогнула стол и сердито нахмурила свой гладкий отполированный лобик. – С тобой выступаю я. Костик сказал. Никакой Мариночки!

– Ничего не понимаю, – как попугай повторил Грушев. – Мне нужно срочно переговорить с Константином Диодоровичем.

– Он занят, – вставила Марианна Николаевна. – Но скорее всего все так, как говорит Эля. Я не видела последних изменений в программе вечера…

– Она у меня есть, – певец достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. – Вот, смотрите…

– Не то-о-о, – протянула девица. Но вместо «не то» у нее получилось «не тоу». – Теперь все по-другому! Здесь выступаем мы. – И она ткнула острым наманикюренным ноготком-коготком в листок.

– Господи! – простонал Грушев и плюхнулся на диван. В его взгляде читались тоска и затравленность.

– Мы сейчас же приступим к репетициям! А вечером мне привезу-ут наря-я-д.

– Сейчас приступить я не могу. Я должен хотя бы пообедать!

– Обед скоро подадут. – И Марианна Николаевна повернулась к нам спиной.

– Я тоже поем, – и «персик» села на стул, красиво поджав под себя длинные ноги-ходули.

– Вы обедаете с Константином Диодоровичем, – напомнила ей Марианна Николаевна.

– Ах да! – девица взяла из вазы яблоко и вонзилась в него крепкими белыми зубками.

Принесли обед.

В присутствии Эли все, как загипнотизированные, молчали. Наконец, эту гробовую тишину нарушила Алена:

– Вы каким номером выступаете?

Хруст яблока был ей ответом.

– Я? Первым! – прожевав, сказала Эля.

– Понятно.

Огрызок яблока полетел обратно в вазу. Эля встала, продемонстрировав всем присутствующим свою налитую попку и загорелые ноги.

– Я жду в зале. Пе-е-етя! – пропела она.

И так же быстро, как появилась, девушка умчалась.

– Интересный получится номер, – со смешком сказала Алена. – Отображу все это в посте и блоге.

– Я умол-я-ю! – певец налег грудью на стол. – Не надо добивать раненого льва. Пощади меня!

– В прошлый раз вы были гладиатором.

– Что? – встрепенулся Грушев.

– В прошлый раз, на той вечеринке, вы выступали в образе гладиатора. А сейчас вы – лев?

Грушев метнул на нее сердитый взгляд:

– Алена! Вы бы лучше какую-нибудь другую тематику для своих постов и блогов выбирали. Я недавно был на презентации «Отель-Плаза «Русь», и там был Нересов. Меня представили ему… Извините, мне пора.

Нересов был замминистра внутренних дел. Певец бросил салфетку на стол и отодвинул стул. Взял стакан с водой, отпил крупный глоток.

– Не скучайте, друзья! – и он удалился.

Баранов, сидевший рядом со мной, хрустнул пальцами.

– Представление было удачным, – тихо сказал он.

– О чем вы шепчетесь? – недовольно протянула Алена. Она была раздражена последним прозрачным намеком Грушева: мол, если она и дальше будет «полоскать» его в своих статейках – не избежать ей крупных неприятностей.

– Ни о чем. О погоде, – и Баранов широко улыбнулся.

Справа от меня что-то шевельнулось (вернее, кто-то), и я напряглась.

– Вас погода не устраивает? – от низкого голоса Андре я вздрогнула.

– Устраивает, – буркнула я, спрятавшись за высоким бокалом.

– Обычная погода в Антибах, – не унимался он. – Не хотите прогуляться после обеда?

– Не знаю. Голова болит.

– На воздухе все пройдет.

– Вы еще коллекцию не осматривали? – вставил Баранов, разделываясь с омлетом.

– А что?

– Так, ничего. Вы как-то странно на мои вопросы реагируете, Кристиночка. Мы могли бы прогуляться по парку и обсудить кое-какие вопросы. Не возражаете?

– Она уже приглашена, – сказал Валасьен.

– У меня где-то был ваш номер мобильного, – не обращая на него никакого внимания, сказал Баранов, доставая свой сотовый из кармана. – Давайте-ка я запишу его еще раз. – И он улыбнулся мне одной из самых своих обворожительных улыбок. Я как-то некстати вспомнила о Светке Чиж и о ее желании переспать с Барановым. Видела бы она меня сейчас – невольно развеселилась я! Сам Баранов просит у меня телефончик!

Справа от меня ощутимо зрело недовольство. Я продиктовала Баранову номер и вновь уткнулась в свою тарелку. Баранов скользнул по мне рассеянным взглядом, встал из-за стола и улыбнулся:

– До встречи.

Почти сразу же поднялся и Валасьен. Он мне ничего не сказал, но, глядя на его удалявшуюся спину, я ощутила тоску и пустоту в душе.

Обиделся?

Или набивает себе цену?

Я была готова найти цветок ромашки и начать обрывать лепестки:

«Обиделся или набивает себе цену? Почему он ушел, ничего мне не сказав? В чем дело?..»

Еще немного, и я помчусь за ним и потребую объяснений. Не смешно ли? После того как я сама проигнорировала его – только что, за столом.

Алена смотрела на меня насмешливым взглядом:

– А ты, кажется, пользуешься здесь успехом у мужчин?

– Не заметила.

– Как же, как же, эти двое просто пожирали тебя глазами! Надо быть абсолютно слепой, чтобы этого не заметить. Ты еще и кокетка?

За ее насмешливостью скрывались усталость и неосуществившиеся мечты. В своем блоге Алена писала о нормальном женском счастье – об олигархе из Лондона, а такие персоны ей упорно не попадались, несмотря на все ее старания. Олигархи обходили Алену стороной. Она пугала их своим напором, агрессивностью, липучестью, силиконовыми губами и взглядом, в котором четко читалась классовая ненависть, слитая с неприкрытым восхищением.

Я встала из-за стола: аппетит разом пропал, и мне захотелось уединиться в своей комнате.

– Я пойду отдохну немного.

– Отдыхай! Тебе силы скоро понадобятся, – насмешливо сказала Алена. – На двоих сразу!

Я решила позвонить Паше и доложить ему о Баранове. Но вдруг здесь все прослушивается, тогда уж лучше мне выйти в парк. Немного поколебавшись, я взяла сотовый, спустилась и вышла в парк. Он четко делился на две зоны. Первая – лужайка с коврово-зеленым покрытием. Пальмы кучковались ближе в забору. Зелень лужайки разбавляли кустарники, забавно подстриженные в виде кубов и ромбов.

Мимо меня с деловым видом прошла Марианна Николаевна с листом бумаги в руках. Неподалеку слышались фальшивое пение девочки-«персика». Я не знала, где найти укромный уголок, чтобы спокойно поговорить со своим шефом и поставить его в известность о появлении здесь нашего заклятого конкурента Баранова. А вон, кажется, есть подходящее место под пальмами, там, где дорожка, выложенная розовыми плитами, делает кокетливый изгиб.

Я заторопилась туда: мне не терпелось сообщить Паше эту новость, которая, как я знала, в восторг его отнюдь не приведет.

Оглянувшись, нет ли кого-нибудь лишнего поблизости, я набрала Пашин номер.

– Да? – тон его был сухим и деловитым.

– Между прочим, добрый день!

– Добрый. Это все, что ты хочешь мне сообщить: что в Антибах день добрый и по этому поводу ты меня отрываешь от других важных дел? – его тон был предельно взвинченным. Волгоградская теща, поняла я.

– Я звоню по важному поводу.

– И?.. Говори скорее, Кристи. У меня дел по горло!

И тут я страшно на него рассердилась. Всегда неприятно, когда тебя не воспринимают всерьез, а стремятся поскорее отделаться, даже тоном показывают, что ты – существо глупое и посему ничего умного изречь в принципе не можешь.

– Баранов объявился, – кратко сказала я. Похоже, удар достиг своей цели, судя по паузе, возникшей на том конце. Она все росла и росла и грозила заполнить собой все пространство от Москвы до Антиб.

– Как объявился?! Кристина, ты можешь изъясняться конкретнее? И понятнее?

– Куда уж понятнее, – не удержалась я от подколки. – Баранов здесь! На вилле Колпачевского. Я выразилась достаточно понятно?

– Баранов?! – с ужасом в голосе произнес Паша.

– Он самый. Тебя это удивляет?

– Еще бы! Вы с ним уже говорили?

– Обменялись парочкой любезных фраз.

– И что?

– Я и звоню тебе по этому поводу. Какие будут инструкции?

– Какие? Отсечь его от Колпаческого, и все!

– Каким же образом? Мне его отравить? Соблазнить? Или заколоть кинжалом?

– Я тебе позвоню. Будь на связи. Главное: не болтай ничего лишнего и о цели своего визита сюда – ни слова! Я должен подумать.

Паша дал отбой, шефу требовалось время на размышление, и он решил взять тайм-аут, дав мне краткий инструктаж – не чесать языком. «Хотя, мог бы и не предупреждать», – подумала я с обидой. Паша знает: я девушка не болтливая, скорее замкнутая и скрытная.

Я положила мобильный в карман.

– Хорошо поговорили?

Из кустов вышел Валасьен. Его глаза откровенно-насмешливо блестели.

– Вы что, подслушивали?

– Конечно, нет. Просто гулял по парку.

– Нужно было сразу обнаружить свое присутствие!

– А зачем?

– Воспитанные люди делают так.

– А я – невоспитанный. Моим воспитанием никто не занимался. Мать давно умерла. Отец – в бегах. Так что я с ранних лет был предоставлен самому себе. И обучиться манерам не смог по причине отсутствия воспитателей.

История была похожа на мою. Странное дело, легкая жалость трусливой мышкой прошмыгнула в мое сердце.

– И какой вы выбрали вариант для Баранова? Соблазнить его? У вас это вряд ли получится.

– Это почему же?

– Я уверен, что господин Баранов предпочитает другой тип женщин.

– Вам об этом знать не дано.

– Но как мужчина, обладающий кое-каким опытом, я могу догадываться.

– Вот и оставьте ваши догадки при себе.

– Вы на меня за что-то сердитесь?

– Упаси боже! Но мне надо идти.

– Я мешаю?

– Вы стоите на дороге, – уточнила я. – И загораживаете мне проход.

Валасьен отступил в сторону, и я прошла мимо него, чувствуя, как медленно и тяжело бьется мое сердце и перехватывает дыхание. Не удержавшись, я посмотрела на него. Он улыбался.

– Вечером мы встретимся?

Я ничего не ответила.

Простенькая песенка была слышна в каждом уголке парка, она буквально «насиловала» уши и даже сам этот теплый антибский воздух.

– Если ты… если вдруг разлюбишь… – разносился по территории баритон Грушева.

– Все равно… буду я повсюду… – подпевала ему «персик».

«Ну вот, – с неожиданной тоской подумала я, – никуда мне не деться от этого идиотского пения! Идти в комнату не хочется, а в парке остается надежда, что я опять встречусь с ним». Я уже была готова терпеть все его оскорбления, подколы, шуточки и язвительный тон, похожий на шипение мудрой, старой, высохшей от злости кобры.

При виде этого мужчины меня охватывал какой-то глупый, иррациональный, телячий восторг, пробирающий меня всю, до печенок, как будто я была девчонкой, впервые влюбившейся в мальчика из параллельного класса.

Но в моем случае не было никаких мальчиков из параллельных классов, я же была прибалтийской крысой и литовской селедкой! Замороженный суслик и мышь белая, да, и так меня тоже дразнили.

Геня в последнее время печалилась, что я – с Пашей. Геня говорила об этом очень тонко и деликатно. Первое время она, наоборот, даже радовалась, что у меня появился молодой человек, а потом она поняла, вычислила своим острым умом и ощутила умным сердцем, что я связалась не с тем человеком. Неожиданно в моей памяти всплыли слова, произнесенные Геней очень горячо, с какой-то незнакомой мне интонацией: «Ох, влипла ты, девка, влипла!» От неожиданности, услышав, что меня назвали «девкой» и что я «влипла», я тогда пристала к ней с расспросами. Но она только покачала головой и сказала: «Прости меня, дуру старую!» И это тоже было довольно-таки неожиданно – никогда Геня не называла себя ни дурой, ни старой… Я заплакала, не вытирая слез, мне показалось, что от ее слов веет бедой и тоской. И она заревела тоже. Мы плакали, обе, и Геня тогда нежно поцеловала меня в висок и сказала: «Желаю тебе побольше… жизни! Настоящей! Ни от чего не беги и не зарекайся. И ничего не бойся… Там… – она подняла глаза вверх, – и бояться уже будет не надо. А здесь – живи, бери от жизни все, обеими руками! Слышишь – обеими руками!»

– …Ты моя, ты моя звезда… – надрывался Грушев.

– …Я – твоя, навеки, навсегда… – фальшивила «персик».

Я обогнула дом. За ним расстилалась та же самая безупречная лужайка, справа располагалась сцена, выполненная в форме раковины. Площадка и над ней навесик. И там надрывался Петя Грушев – «Золотая Груша» нашей эстрады, которому подпевала-подтанцовывала девочка-«персик». «Персик» успела переодеться, и теперь вместо шортиков и топика на ней было нечто, напоминавшее легкую прозрачную комбинацию, а из-под нее просвечивали стринги и крошечный бюстгальтер. Поверх этого исподнего туалета она накинула палантин из стриженой норки.

Выражение лица певца было страдальчески-измученным. Было очевидно, что человек в поте лица отрабатывает свой гонорар, и все завистники, полоскавшие его имя в прессе и блогах, просто обязаны срочно сдохнуть от своей неправедной хулы на артиста или, по крайней мере, преисполниться жгучими угрызениями совести.

«Персик», напротив, была свежа, весела и в процессе пения успевала весело хихикать между куплетами.

Парк тут красивый, но бродить по нему полдня – просто глупо. Я же не обезьяна в зоопарке, чтобы расхаживать туда-сюда в вольере! А если выйти в город погулять? Должна ли я отпрашиваться у кого-то? Или я могу передвигаться самостоятельно, никого не ставя в известность о своих перемещениях? И у кого вообще спросить об этом? У Валентины? У Пермяка? У Марианны Николаевны? Немного поразмыслив, я решила все-таки начать с Валентины.

Я вернулась в свою комнату, набрала внутренний номер 1–2.

– Алло! – певуче протянула Валентина.

– Это Кристина.

– Да?

– Я могу выйти в город?

– Конечно. Только поставьте меня в известность, когда вы вернетесь? Хотя бы приблизительно.

– Ну, часов в пять-шесть. Кстати, вы не могли бы порекомендовать мне какое-нибудь кафе в Антибах или ресторанчик?

– На центральной площади их много. Выбирайте любое кафе.

– А как я попаду обратно? Меня пропустят на входе?

– Да. Без проблем. Вы уже внесены в базу данных. Так что спокойно можете идти.

Поговорив с Валентиной, я выглянула в окно. Море играло разными цветами: серо-зеленым с фиолетовыми проблесками. В город я взяла с собой сумку, деньги и сотовый. Все остальное, в том числе ноутбук, я убрала в чемодан и закрыла его на кодовый замок. Я надела легкий голубой плащик, повязала на шею шарфик и осталась довольна собой во всех отношениях. Похоже, праздное французское легкомыслие начинает влиять на меня. Валасьена я обязательно завоюю и поставлю на место. Он оценит меня и сразу сменит тон – я представила, как он меня целует, зажмурилась, а через минуту открыла глаза. Получилось смешно: я стояла с мечтательным выражением лица и пялилась на себя в зеркало.

Я расхохоталась. Впервые после смерти Гени у меня было отличное настроение. На секунду я ощутила угрызения совести, но потом вспомнила, что Геня в последнее время часто упрекала меня за излишнюю серьезность и призывала быть более легкомысленной и веселой. Я подумала, что сейчас она осталась бы мною довольна, порадовалась бы за меня.

Меня охватила эйфория – и все опять показалось простым, легким и доступным. Проблемы съежились до размеров булавочной головки. Поездка эта – замечательный подарок судьбы!

Я поправила на плече сумочку и вышла из комнаты.

Город Антибы был похож на декорацию к какому-то спектаклю под открытым небом. На «заднике» красовались горы, покрытые зеленеющими деревьями, выше – островерхие белые гряды, а ниже к морю сбегали домики с красными черепичными крышами, похожие на детские кубики, разбросанные во время игры. Мыс, врезающийся в море, опоясывает серая стена. А самого моря практически не видно из-за белых яхт, аккуратно выстроившихся у берега и дальше в бухте. Сверху они выглядят как детские кораблики, и вообще город кажется каким-то кукольно-маленьким, хрупким, даже не верится, что ему столько лет.

И центральная площадь Антиб только укрепила меня в этой мысли. Невысокие домики с узкими ставнями, ажурные маленькие балкончики, увитые геранью, изящные фонари-колокольчики. Я ловлю себя на том, что даже по мостовой ступаю осторожно, словно боюсь, что от моих шагов она рассыплется в прах. Я выхожу к рынку и направляюсь к товарам, выставленным под вывеской «Антиквариат». Пузатые керамические кувшинчики, стеклянные темно-зеленые банки, деревянные резные шкатулки, инструменты, чье предназначение мне непонятно. Мое внимание привлекает резная деревянная ставня.

– Век шестнадцатый. Не позже, – раздается за моей спиной сочный голос Баранова.

– Как вы меня нашли?

– Спросил у обслуживающего персонала, куда вы направились. И получил ответ: в город. Остальное было делом техники.

– Какой?

– Все дороги ведут в Рим, а все дороги в любом городе ведут к его центру. Вот и вся арифметика.

Баранов был одет в легкую светлую куртку и серые брюки. На шее – вечный платочек. На этот раз – красно-синей расцветки. Волосы зачесаны назад. На лице – приветливая улыбка. Он изо всех сил пытается играть роль рубахи-парня и «своего в доску». Его крупное породистое лицо сияло самодовольством, брови, глаза, губы – все большое, массивное.

– В ресторанчик?

– Можно.

– И нужно, – сказал он, подхватывая меня под руку.

Я даже не успела отстраниться или как-то отреагировать на его жест – у него это получилось естественно и по-светски красиво. Интересный мужчина берет под руку свою знакомую.

Ресторанчик обнаружился в двух метрах от рынка. Мы вошли в уютное помещение, где пахло кофе, свежей выпечкой и вкусным жареным мясом.

Мы заказали кофе и овощной салат.

С лица Баранова не сходила теплая доброжелательная улыбка. Мне показалось, что он даже перебарщивает, учитывая тот факт, что знакомы мы были шапочно и ухаживать за мной он явно не собирался. Хотя кто его знает…

Баранов славился своей изворотливостью, хитростью, пронырливостью. Я чувствовала себя не совсем комфортно и напоминала самой себе Красную Шапочку, попавшую в логово волка. Впрочем, в последнее время я только и сталкиваюсь с волками. Придется мне как-то смириться с таким раскладом судьбы. Хотя бы на время.

– Кристиночка, ешьте! Еда тут отменная, французы – в области кулинарии большие мастера. Я люблю Францию. А Франция – это не только Париж, но и такие вот маленькие городки, полные очарования, где можно посидеть в уютном кафе, расслабиться. В нашей Москве это почти невозможно: все суетятся, куда-то бегут… Все, как акулы, готовые съесть друг друга. Так хочется закончить свою жизнь в каком-нибудь маленьком городке на Французской Ривьере! Здесь даже свет – особый. Такой легкий, прозрачный. Любимый цвет Матисса. Почитайте на досуге мою статью «Свет и фактура», там об этом написано. Как вы думаете, мне удастся поселиться на Ривьере? – и он подмигивает мне.

Я приняла правила игры:

– Конечно, Вадим Петрович. Почему бы и нет? Дерзайте!

– А… – он махнул рукой. – Это все они… – он сжал в руке вилку и поставил ее на столе вертикально – зубцами вверх. – Наши многоуважаемые новые русские скупают тут все особняки и виллы. Разве мы можем себе это позволить? Скромные искусствоведы? Вы раньше бывали во Франции?

– Нет. В первый раз.

– Завидую вам!

– Завидовать, собственно говоря, нечему.

– Заказать, что ли, десерт? Как это сказать по-французски? – Он наморщил лоб.

– Я вам помогу. – Я подозвала официанта и попросила его принести трюфельный торт с вишневым сиропом.

– Вы учились во французской спецшколе?

– У меня просто была спецбабушка, которая хорошо знала языки.

Баринов натужно засмеялся.

– Можно личный вопрос?

Я насторожилась. Если он сейчас спросит о моем семейном статусе или о том, какие отношения связывают меня и Пашу, – я точно уйду. Встану и уйду, и даже не оглянусь на его дружелюбный оскал!

– Ну…

– Сколько вам платят?

– Не жалуюсь.

– А именно?

– Ваш вопрос, мягко говоря, неприличен. Вы не находите? – Я оторвалась от салата и посмотрела на него в упор. Но такого прожженного циника было трудно чем-то пронять.

– У вас есть возможность хорошо подзаработать. Я бы на вашем месте не отказывался, Кристиночка. Деньги хорошие! Люди – надежные. В наше время все стараются как-то подработать. Начальство, как правило, не очень-то о своих сотрудниках печется. Оно больше о себе думает: как бы свои собственные карманы набить. Вы в курсе, что ваш шеф недавно купил себе миленькую квартирку в Черногории стоимостью в девяносто тысяч евро? Или он скрыл от вас сей знаменательный факт?

– Он не обязан докладывать мне о своих приобретениях объектов недвижимости.

Я постаралась не показать ему свою обиду. Я-то думала, что Паша – «свой»! Нет, он, конечно, скалил при необходимости зубы и рычал на меня, как и полагается начальнику. Но между тем он мог и пожаловаться мне на свою тещу-стерву, на дороговизну, на завышенную стоимость аренды нашего офиса, на то, что ему страшно за детей – страна катится черт-те куда, отморозки совсем распоясались: то у нас национальные волнения по всей стране, то грабеж элементарный, поэтому приходится детей из школы встречать-провожать, и вообще все так непонятно… Что будет дальше и как вообще жить? Он любил пожаловаться, мой дорогой начальник, а я ему всегда сочувствовала, ощущала себя обязанной поддержать его, утешить. Чаще всего эти его жалобы приходились на время наших свиданий в мастерской, когда мы встречались и он становился зайцем-энерджайзером, у которого внезапно сдохла супербатарейка, – такой вымотанный, измочаленный заяц с пустыми кругляшками вместо глаз. Но после моих утешений, после бодрящего душа и краткого необременительного секса Паша приходил в сносное расположение духа и вновь был готов к подвигам и трудовым будням.

Моя воспитательно-интимная работа не проходила даром. Но упадок сил после этого чувствовала уже я – начинала болеть голова, и не просто болеть, а как-то противно кружиться, меня даже подташнивало и хотелось плакать, безо всяких на то внятных причин. Один раз я рассказала об этом Светке еще до начала рабочего дня, утром, когда Паши не было и Чиж заваривала крепкий кофе, ворча и жалуясь на пробки и московскую весеннюю грязь. Естественно, я зашифровала все имена, но Чиж, по-моему, с полпинка вычислила «ху из ху» в моем жалобно-слезливом рассказе и, хмыкнув, сказала, что я столкнулась с элементарным вампиризмом, кстати, очень характерным для мужиков. Они безжалостно вампирят своих любовниц, забирая всю их энергетику, и уходят от них свежими как огурчик, а у баб в итоге наступает полное нервное расстройство.

Чиж смотрела на меня насмешливо, и в ее взгляде я ясно читала: «И кому ты лапшу на уши вешаешь, коллега?» Я смутилась, что-то пробормотала, а через минуту пришел Паша, и начался обычный трудовой день.

Я верила Паше, я смирялась со своей не очень большой зарплатой, с тем, что я для него нечто среднеарифметическое между любовницей и секретаршей, что относился он ко мне, если разобраться, чисто потребительски, никогда ничего мне не дарил и не оказывал никаких знаков внимания, за исключением офисных подарков на Новый год вроде блокнота и ручки, плюс – букетик мимозы на 8 Марта, но эта квартира… Или все-таки Баранов врет? У меня же нет никакой возможности перепроверить его слова.

От напряжения у меня взмокли ладони, и я вытерла их салфеткой.

– Вот видите, Кристиночка, – не унимался этот змей-искуситель, – мало же он вас ценит! Мог бы такому специалисту и побольше платить. А не покупать себе, любимому, квартиру в Черногории. Или я не прав?

Теперь он уже слегка поигрывал вилкой в руке, не сводя с меня своего цепкого взгляда.

– Не знаю. – Я отпила глоток кофе. – Трудно сказать. Он – мой шеф, и обсуждать его с вами я не буду.

– Завидное постоянство, – хмыкнул Баранов. – Подумайте над моими словами.

– А что я должна буду делать конкретно?

– Мне потребуется кое-какая информация от вас. Но все подробности потом. Когда вы всерьез подумаете над моим предложением, – подчеркнул он слово «всерьез», выделяя его значимость. – Вы же сюда приехали для инспектирования коллекции Константина Диодоровича? – сказал он, глядя на меня в упор.

– Допустим.

– Недавно ее осматривал я.

– И что?

– Мы могли бы наладить сотрудничество. Только вы и я. Ваш шеф ничего об этом и не узнал бы. И вы бы неплохо заработали…

Я решила не злить его немедленным отказом.

– Я подумаю.

Информация о Паше меня сильно озадачила. Еще недавно он говорил, что хотел бы расширить свою жилплощадь и купить квартирку побольше. А тут – Черногория…

Быстро расправившись с едой и выпив кофе, я посмотрела на Баранова.

– Я, наверное, пойду.

– А почему вы не хотите еще посидеть, составить мне компанию?

У него зазвонил телефон.

Он посмотрел на экранчик, нахмурился, бросил мне краткое «извините» и встал из-за стола, чуть не опрокинув стул. Я проводила его взглядом: он вышел из кафе, остановился у дверей и, разговаривая с кем-то, отчаянно зажестикулировал. Я никогда не видела жестикулирующего Баранова – он был в моем представлении эдаким томным красавцем – и подумала, что все люди вовсе не такие, какими мы их себе представляем.

Откуда у Паши деньги на квартиру?

И почему он скрыл это от меня?

Не хотел дразнить? И выставлять себя начальником-скупердяем?

Но вполне вероятно, что это Пашина личная сделка и его личные деньги и он просто решил потратить их не на агентство, а на себя. Тоже вполне логично.

Вернулся Баранов. Выглядел он растерянным, я сразу подметила его отсутствующий вид, словно он решал какую-то сложную задачу в уме.

– Все в порядке? – задала я вежливый вопрос.

– Да. В порядке, – но мыслями он был далеко.

– Я пойду, – сказала я.

– Да-да. До вечера, – рассеянно бросил он.

Он подцепил вилкой большой кусок торта и отправил его в рот. Еще несколько минут назад он уговаривал меня составить ему компанию. А сейчас, после этого телефонного звонка, он хотел остаться один.

Я махнула ему рукой, но он даже не посмотрел на меня, поглощенный едой и своими мыслями.

Узкая улочка вела вниз. Пашина квартира не выходила у меня из головы. А если нападение на меня и угрожающие письма по электронной почте спровоцированы Пашиными делами-делишками? Я просто расплачиваюсь за него. Может, мне следовало рассказать шефу об этом нападении, о письме, и тогда он раскололся бы? Но я – непонятно почему – скрыла все от него и теперь вынуждена теряться в догадках.

Вскоре я поняла, что заплутала и не знаю, в какой стороне крепость, на которую я ориентировалась. И как мне теперь вернуться на виллу Колпачевского? Гулять расхотелось. А что, если позвонить Паше и спросить его о квартире напрямую?

Но это не телефонный разговор, и я не пойму, врет он или нет, если шеф вздумает все отрицать. В разговоре – по его мимике, взгляду, запинкам и паузам – я бы еще вычислила: лжет Паша или нет. Все-таки за три года я неплохо его изучила.

Или – плохо?

Может быть, я совсем не знаю своего начальника…

Мне стало не по себе. Мой привычный мир летел в тартарары, и я не знала, как остановить это падение.

Позвонить и все выяснить?

Или – отложить до возвращения в Москву?

Немного поколебавшись, я решила отложить. Улочка, по которой я шла, сужалась, в просвете между домами показалось море. Я прибавила шаг.

Вскоре я сориентировалась и вернулась на виллу Колпачевского. Я легла подремать в своей комнате, незаметно уснула, а когда проснулась, вечеринка уже началась. Я нашла в гардеробе светло-голубое коктейльное платье, сверху надела серебристое болеро, выбрала светлые чулки и туфли на шпильках. Немного подумав, я достала из чемодана жемчужное ожерелье и надела его.

Большой белый зал был полон гостей. Я наткнулась на Марианну Николаевну, но она, по-моему, меня даже не заметила. Она шла куда-то, не отрывая взгляда от бумаг, с наморщенным лбом, шевеля губами.

Вечер был теплым, плюс десять, не меньше. Многие из гостей высыпали на открытую веранду, разгоряченные отличным, столетней выдержки, вином, а также сознанием собственного могущества или причастности к нему.

Где-то рядом звучал громкий вызывающий смех Алены Сивашовой. Этим смехом она пыталась поймать, как птиц в силки, крупного фазана – какого-нибудь олигарха-тяжеловеса или олигарха-лайт. Алена была просто помешана на них. В своем блоге она откровенно писала, что ее жизненная программа-максимум – иметь виллу во Франции и квартиру в Лондоне.

Гости кучковались, разбивались на группки и пары. Во время внешне непринужденной беседы решались важные вопросы, обговаривались будущие сделки и завязывались новые знакомства. Певец Грушев встряхивал своей золотой кудлатой головой и не спускал цепко-хищного взгляда со своего собеседника. Им был человек, входивший в десятку русского «Форбса», владелец винно-водочной империи – Руслан Аджапаридзе.

Возникло некое странное чувство, что за мной наблюдают. Или мне это просто кажется? Я незаметно выскользнула на улицу. Перистые пальмы четко вырисовывались на густо-синем небе, похожие на декорации из черного картона.

Начался концерт на открытой веранде. Эля и Грушев старательно отрабатывали номер. Грушев был, как всегда, обаятелен и напорист, он энергично взмахивал руками. Певец принял облик античного героя – шлем, латы. Эля – в прозрачном платье, так что все ее хрупкие девичьи прелести были на виду, в царственной накидке из какого-то невесомого белого меха. Она то куталась в эту накидку, то распахивала ее… Тоненький ее голос взлетал к небу, она отчаянно фальшивила, но лица присутствующих были непроницаемыми…

Пару раз я выхватила взглядом из толпы самого хозяина. Степенного, важного, несмотря на его невысокий рост. Он стоял, вздернув подбородок и полуприкрыв глаза, всем своим видом демонстрируя крайнее безразличие и предельную усталость.

Я взяла со стола тарелку с тарталетками и куриной ножкой, фаршированной грибами, и прислонилась к дереву. Несмотря на то что легкий холодок пощипывал кожу, мне было приятно и комфортно.

– Любуетесь вечерними красотами? – раздался рядом знакомый голос.

От неожиданности я чуть не уронила тарелку.

– Вы всегда выныриваете так внезапно?

– Всегда. А вы всегда прикидываетесь невинной овечкой?

– Что вы хотите этим сказать? – спросила я громко. Теперь он не собьет меня с пути четко заданного поведения, не выведет из себя!

– Я подумал, что вы – скромная тихая девушка. – От этих слов мои щеки заалели, но, слава аллаху, было темно, так что он меня не видит. – А вы запросто тусуетесь с олигархами?

– Я вас в заблуждение не вводила, – деловито сказала я, накидываясь на куриную ножку. – Эксперт по искусству может консультировать и министра… и президента… – Что я несу, с ужасом подумала я, вгрызаясь в ножку, и тут же «понесла» дальше: – А вы… вообще человек без определенных занятий. Даже на визитке своей ничего не проставили. Словно скрываете свою профессию.

– Конспирация.

– Оно и видно.

Он взял с моей тарелки тарталетку и отправил в рот.

– Вы знакомы с хозяином дома?

– Н-да, – неопределенно промычала я, – знакома. А почему вы об этом спрашиваете?

– Да так. Большой человек в России.

– Да уж немаленький, – с некоторым вызовом сказала я. – Крупный предприниматель.

– У нас таких называют «жирными котами».

– Не знаю, как у вас, а у нас – это лидеры демократии.

Андре вдруг оглушительно захохотал, запрокинув голову.

Я невольно смутилась.

– Политически неграмотная, так я бы сказал о вас!

– Попрошу не оскорблять!

– Разве это оскорбление? Констатация факта.

Я догрызла куриную ножку и положила ее на тарелку.

– У вас хороший аппетит.

– Не жалуюсь.

Я постепенно впадала в тихое бешенство. Непонятно, почему он так на меня действует, что я становлюсь какой-то дурочкой. Ну что же это такое?! От досады и злости на себя мне хотелось плакать. Но я же не така-а-ая! Надо сворачивать наш разговор «по душам» – ничем хорошим это не закончится. Я опять сорвусь, как пить дать! А главное – меня тянет к нему, тянет до умопомрачения… Та ночь всколыхнулась в моей памяти и ударила в солнечное сплетение. На секунду мне даже стало трудно дышать. Бежать! Бежать, стучало у меня в висках.

– Смотрите, – вкрадчиво сказал он. – Истинные хозяева жизни. Вы не задумывались, как они себя ведут? Как звери. Они признают только силу и готовы сожрать слабого, безжалостно затопать его. Как будто человечество вернулось назад к каменному веку с его культом грубой силы. Приматы признают только вожака. Доминирующего самца. Понаблюдайте за их повадками, манерами, если вы как следует присмотритесь, заметите терзающий их животный страх – лишиться своего положения, статуса, денег… Кажется, даже окружающий их воздух отравлен этим страхом.

Этот мужчина стоял так близко ко мне, что у меня закололо в позвоночнике. «Надо уходить, – сигналило что-то в мозгу. – Он тебе не по зубам… Ты опять будешь выглядеть мелкой, жалкой, скуляще-несчастной, агрессивной… Этот мужчина крайне отрицательно влияет на твои умственные способности, Кристина».

Бежать! Бежать!

Я нарочно зевнула, прикрыв рот рукой.

– Я, пожалуй, пойду. Завтра вставать рано…

– Сбегаешь!

И от этого насмешливого «сбегаешь», от этой его уверенности, что ему все можно, все дозволено, моя спина невольно распрямилась, и подбородок вздернулся вверх.

– Нет! – отчеканила я. – Не сбегаю. Я могу остаться.

– И ладненько. Да поставьте же куда-нибудь вашу тарелку, – вдруг рассердился он. – Я хочу пригласить вас на танец.

– Меня?

– А что? Это невозможно? Или я – неподходящая партия?

У меня захватило дух.

– Ну… можно.

Он вновь рассмеялся:

– Вы так очаровательно говорите, как будто сомневаетесь сами в себе.

Я закусила губу: это было близко к правде, очень близко. Как в детской игре: холодно-горячо, стало очень горячо… Даже жарко.

Он взял мою тарелку и позвал пробегавшего мимо официанта:

– Возьмите.

Тот на лету схватил тарелку и умчался.

– Вам нужен бокал шампанского.

– Я уже пила, – обреченно сказала я.

– Выпейте еще. Вам нужно расслабиться.

Очередной официант материализовался из воздуха. Два бокала на трогательно-тонких ножках, наполненных шипучим напитком, стояли на подносе.

– Прошу!

Я покорно-обреченно взяла бокал. Вся моя злость и досада прошли, осталось чувство настороженности, и еще – ожидание. Я не знала, чего ожидать от этого человека. И мое собственное незнание странным образом волновало и будоражило меня, словно я оказалась на пороге каких-то волшебных, чудесных изменений, совсем как под Новый год, хотя я была уже взрослой девочкой и в сказки не верила. Или все-таки – в глубине души верила? Только боялась в этом признаться даже самой себе…

– За вас! – Его взгляд скрестился с моим.

И я поспешно отвела глаза. От глотка шампанского словно ток пробежал по телу, и я рассмеялась.

– Это уже лучше. Когда вы сердитесь, вы тоже очаровательны. Но смех вам идет больше.

– Вы намекаете на наше расставание в отеле? – вспыхнула я.

– Бог с вами, я никогда ни на что не намекаю. Я говорю открыто и прямо.

– Как же, как же! – пробормотала я.

Почему мне кажется, что этот мужчина – сплошная загадка, и, сколько я ни задам ему вопросов, он не ответит правдиво ни на один.

Я допила шампанское – легкое, сладкое, тающее на губах. Официант забрал у меня пустой бокал, и Андре протянул мне руку.

– Ну так как же обещанный танец?

– Я ничего не обещала.

Танцевать я не умела. И с мужчинами раньше не танцевала. Разве можно считать танцами посиделки под Новый год в моем родном музее, когда моя начальница как-то устроила праздник и завела музыку шестидесятых-семидесятых годов, чтобы «девочки» потанцевали с «мальчиками». И пригласивший меня «мальчик», доктор искусствоведения Марычев Борис Петрович, изображал из себя искусного танцора, постоянно наступал мне на ноги и рассказывал с пришепетыванием, как он бегал на дискотеки во времена своей молодости в Нескучный сад. Пару раз я танцевала с Пашей, на 8 Марта и на Новый год. Это был шутливый вечер – дурацкая музыка и дурацкий танец с Пашей, который скорее плясал, пародируя самого себя, высоко вскидывая ноги и изображая африканскую страсть. Света Чиж умирала со смеху, налегая грудью на стол, а я хотела, чтобы поскорее закончился этот наш «номер».

Никогда я не танцевала с мужчиной… в нормальной обстановке. Желая и танцевать, и одновременно – прекратить этот танец, не находиться в такой опасной, такой восхитительной близости от него. Хотелось убежать, спрятаться и вместе с тем – прижаться к нему еще крепче и почувствовать его тело. Как в ту незабываемую ночь!.. Мы оба старательно делали вид, что той ночи просто не было. Но это старание обходилось лично мне слишком дорого! Я была готова в любой момент сорваться и прильнуть к нему всем телом или обратиться к Андре на «ты» и сжать его руку… Но он танцевал не приближаясь ко мне: между нами оставалось некое расстояние, «тонкая красная линия», только наши руки крепко переплелись, и длинные пальцы Андре приятно согревали мою холодную кожу.

Моя голова так сладко, так приятно кружилась, губы растягивались в невольной улыбке. Я даже не понимала: какая играет музыка – медленная или быстрая? Я только старалась попасть в такт мелодии, хотя этого от меня и не требовалось. Андре вел в танце, и мне оставалось только подчиняться и не портить игру.

– Вы хорошо танцуете.

– Вот уж нет, – вздохнула я. – Моя бабушка всегда жалела, что не отдала меня в детстве в школу танцев.

– Вы очаровательно непосредственны.

– Звучит почти как ругательство.

– Наоборот.

Я по-прежнему не понимала, смеется он надо мной или нет.

Его губы почти касались мочки моего уха. В груди разливалась приятная сладкая тяжесть. Она бильярдным шаром ударила мне в ноги, и они неожиданно стали тяжелыми, ватными.

– Может быть, закончим наш танец? – прошептала-прохрипела я.

– Устали?

– Нет. Но…

Он отпустил меня, и я едва не упала от неожиданности, оттого, что оказалась одна – без поддержки.

Рядом раздался взрыв смеха – русалочий смех Алены Сивашовой грозил накрыть меня с головой. Казалось, еще немного – и я захлебнусь в этом смехе.

– Может, мы отойдем подальше? – предложила я.

Алена вынырнула из-за пальмы с мужчиной лет сорока, похожим на понурого бультерьера. Она взяла его под руку и направилась к нам.

– Как ты? – воскликнула она с неподдельным энтузмазмом, как будто я была главным человеком в ее жизни. Наверное, это называется «искусством светской беседы». Такой вот задорно-веселый тон, отметающий разом все переживания и печали. Человек, говорящий таким тоном, просто не имеет на них права.

– Ничего. Отдыхаю.

– Какое у тебя красивое ожерелье!

– Да. Фамильное…

Незнакомый мужчина что-то пробормотал, но слов я не разобрала.

– Как я поняла, твой француз по-русски ни бум-бум? Плохо. Мужчина – красавец. – А это Майкл Стависски. Независимый финансовый консультант. Говорит по-русски, – спохватилась Алена, представляя мне своего спутника.

– Очень приятно.

Стависски припал к моей руку и сказал, старательно выговаривая слова, по-русски:

– Вы хорошо танцевали.

– Я и французский понимаю.

– Очень хорошо. Русские, простите, ленивы и нелюбопытны. И к языкам, как я обратил внимание, не очень расположены. Я одно время работал в русском департамента крупного банка. Могу говорить русский и понимать.

Тут уж я не вытерпела:

– Не знаю, о каких русских вы говорите. Я знаю еще английский, итальянский, испанский и немецкий.

– Вау! – Стависски хлопнул в ладоши. – Очень приятно. Вы работаете переводчицей?

– Нет. Экспертом по искусству.

– Отлично!

Я перевела взгляд на Андре. Он откровенно смеялся.

– Как жаль, что он ничего не понимает, – понизив голос, сказала Алена.

– А ты учи языки, и будешь сама все понимать.

– Не могу. Не даются они, хоть ты тресни! Сколько раз принималась учить – и ни с места. Даже на дом ко мне ходила одна училка из Британского Совета, бабки я такие ей отваливала – будь здрав! Не получилось. Наверное, у меня нет способностей к языкам. Вот тебе они легко дались?

– Не знаю. Не задумывалась об этом. Меня бабушка учила.

– Вот видишь. А у меня такой бабушки не было.

Вся страна знала, что Алену изнасиловал в тринадцать лет ее собственный отец, а через год она сбежала из дома, из маленького городка в Зауралье, и двинулась покорять Москву.

– Попробуй займись еще раз. Надо, чтобы тебе интересно было самой их учить. Не из-под палки. А самой. Но что-то мы говорим на такую тему, которая нашим мужчинам абсолютна неинтересна. И Андре к тому же ничего не понимает из нашего разговора.

– А он уже «твой»? – И Алена посмотрела на меня с интересом.

– Ну, это я так сказала. Для обозначения.

– Что ты ломаешься? Мужик он – отпад! Или тебе еще каких-то принцев надобно?

Алена отличалась повышенной бесцеремонностью, которая в московских светских кругах считается особым шиком. Сразу решить, что любимый человек – свой в доску, и навешивать на него груз своих лично-сексуальных проблем – это было в норме. Насчет этого меня просветила Света Чиж.

Стоявший с умный видом Майкл Стависски заговорил с Андре по-французски, и Алена мгновенно навострила уши.

– Это они нас обсуждают?

– Нет. Новости спорта.

– А… Представляешь? Я уже почти закадрила одного олигарха, а к нему, оказывается, внезапно подруга приехала. Моделька! Они поссорились. И вот снова помирились. Конечно, кто же с олигархом будет всерьез ссориться? Со своим куском хлеба с черной икрой? Приползла она к нему и прямо здесь сцену примирения разыграла. Швабра! А платье на ней от Диора. И бирюльки от Картье. Уж я-то в этом разбираюсь! Слушай, закурить есть? Курить хочется. Нажралась шампанского на пустой желудок, чуть ли не тошнит.

– Сигарет у меня нет.

– А у твоего французика? Спроси. Не убудет с него.

Сигарет у Андре не оказалось. Но зато они были у Стависски. Он галантным жестом протянул Алене сигарету и щелкнул зажигалкой.

Сивашова затянулась:

– Стоим вот мы с тобой, вроде девчонки симпатичные, а стоим – и подпираем местные пальмы.

– У тебя же Стависски…

– Стависски не в счет. У меня с ним ничего нет. К тому же, по-моему, он гомик.

Мужчины по-прежнему делились друг с другом сведениями о футболе и прошлогодней регате.

– Холодно как! – Алена поежилась в своем норковом полушубке. – Ты-то как? Не дубеешь?

Только сейчас я ощутила, что меня уже бьет легкая дрожь. Странно, а во время танца мне холодно не было.

– Мы пойдем, – обернулась я к Андре. – Прохладно становится.

– Подождите. Я хочу с вами поговорить.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – подтвердил он. – Отпустите вашу… подругу.

– Она мне не подруга.

– Ну, знакомая. Какая разница!

Разницы действительно никакой не было. Но считать, что в моих подругах ходит Алена Сивашова – вульгарная, распахнутая настежь, как рубашка на груди пропойцы-алкоголика, – мне не хотелось. И какого черта я так дорожу его мнением, рассердилась я на саму себя.

– Алена! Ты иди, а мы тут еще побеседуем.

– Ага! – Алена окинула нас взглядом. – Все понятно. Счастливо вам перепихнуться. Пальм здесь много. Только смотрите не замерзните!

Она помахала мне ручкой и направилась к замку. Стависски засеменил за ней.

– Какая вульгарная особа.

– Известная в России журналистка. И о чем вы хотели со мной поговорить?

– Подождите. Вы слишком торопитесь. Давайте отойдем в сторону.

– Давайте.

Меня по-прежнему била дрожь.

Красивым киношным жестом Андре снял пиджак и накинул его мне на плечи:

– Теперь лучше?

Я промолчала.

Он достал из кармана брюк пачку сигарет и зажигалку.

– Вы же сказали, что у вас нет сигарет.

– Не хотелось расшаркиваться перед этой особой… мне не пятнадцать лет, и я не пускаю слюни перед каждой юбкой.

Он затянулся – по-мужски красиво, глубоко. Я замерла, застыла на месте, чувствуя себя необыкновенно уютно и хорошо в его пиджаке, наброшенном на плечи.

Мне было не по себе, и я понятия не имела, чем закончится этот разговор.

Мы оба, словно следуя некой взаимной негласной договоренности, делали вид, что той ночи не существует, не было ее, и я не знала, радоваться ли мне этому или, наоборот, огорчаться. Ничего не было? Или мы начинаем все с чистого листа…

– Вы сюда приехали по делу? – спросил Андре между первой и второй затяжками.

– Да. По делу.

– Можно спросить: по какому конкретно?

Я насторожилась. Пусть не думает, что меня можно купить этим пиджаком, этой уютной «норкой». Я повела плечами, как будто хотела его сбросить.

– А почему вы об этом спрашиваете?

Адре тихо рассмеялся:

– Просто интересуюсь. Вы такая загадочная!

– Возможно.

– И знаете пять языков. Ваша бабушка, должно быть, необыкновенная женщина.

– Да, – меня несло, непонятно, куда. Но мне ужасно хотелось щелкнуть Андре по носу и дать ему понять, что я не такая, как Алена, и вообще другая. Все то, о чем я думала в последнее время, что переваривала-переживала, внезапно выплеснулось, да так быстро, что это случилось как бы помимо моей воли.

– Я не простая скромная москвичка, о чем вы недавно говорили. Я из древнего польско-литовского рода, восходящего к самим Ягеллонам.

Ну почему мужчинам, на которых я хочу произвести впечатление, я говорю эти слова? Что движет мною? Обыкновенное тщеславие или желание выделиться, показать: я – особая!

– Очень интересно. А кто такие Ягеллоны? – мне задали вопрос, от которого захотелось завыть.

– Династия польских королей, они правили во многих странах Европы.

– Просто замечательно, – легкая ирония прозвучала в его низком чувственном голосе.

В его пиджаке мне было тепло, уютно и не хотелось из него вылезать. Даже несмотря на этот наш разговор, который не вполне складывался.

– И о чем вы хотели со мной поговорить? – вспомнила я, отвлекаясь от своих мыслей.

– Я спросил вас: зачем вы сюда приехали? – спросил он почти грубо, словно имел на это право.

Странное дело, но меня это не покоробило. Ничуть.

– Меня вызвал Константин Диодорович, – сказала я, отчаянно стремясь повысить свои акции.

– По какому вопросу?

– Послушайте! – Я уже была готова рассердиться, но пиджак не давал мне разойтись в полную силу. Не пиджак, а какая-то смирительная рубашка! – Это все очень конфиденциально. Понимаете – кон-фи-денци-ально!

Это было одно из любимых Пашиных словечек. А еще он любил выражения «обалденно» и «суперважно».

– Понимаю. Это вы ничего не понимаете!

– О чем вы? – Несмотря на беспечность тона Андре, по моей спине прошел легкий холодок. И даже пиджак не защитил меня от него.

– Вы не понимаете, насколько все это опасно, – последовал быстрый бесстрастный ответ.

– Но вы-то здесь при чем? Если вам есть что сказать – говорите. Не ходите вокруг да около! – сказала я, поправляя пиджак, уже почти сползший с моих плеч. И украдкой провела ладонью по рукаву, как бы удостоверяясь, что он на месте.

– Но вы же только что сказали, что у вас все конфиденциально. То же самое и у меня. Надеюсь, вы отнесетесь к моим словам со всей серьезностью.

Все хорошее в моей жизни всегда заканчивалось банально и прозаично, даже если я хотела чего-то совсем другого. Наш романтический танец, оказывается, был всего лишь прелюдией к этому разговору, предлогом, чтобы предупредить меня о какой-то опасности.

И эти слова не были пустым звуком.

Письмо, которое я получила по электронной почте накануне своей поездки, и еще одно – сегодняшнее. Нападение в подъезде – все эти факты складывались в неопровержимую картинку. И эта картинка мне категорически не нравилась.

– Послушайте, – я была настроена вполне решительно. Даже несмотря на пиджак. – Вы как-то связаны с Колпачевским?

– Не совсем.

– Вы связаны с рынком предметов искусства?

– Тоже не совсем. Но, по крайней мере, это уже ближе к истине.

– A где гарантии, что вы не работаете в конкурирующей фирме?

Красивое колечко дыма повисло в воздухе.

– Гарантий – никаких.

– Вот видите, и вы еще хотите, чтобы я была с вами откровенной.

– Боюсь, у вас нет другого выхода.

Я перевела на него взгляд.

– Вот уж нет! Первой открывать свои карты перед вами я не стану.

– Очень жаль!

– Мне и правда пора! Спасибо за танец, – бросила я уже на ходу, чувствуя, что на глазах закипают бессильные слезы. Больше всего меня вывела из себя его королевская непробиваемость и ледяная упертость. Со мной играли в кошки-мышки, не беря, по большому счету, во внимание ни мои эмоции, ни меня саму. И это ужасно меня бесило.

Я вбежала с его пиджаком на своих плечах по лестнице на второй этаж и вышла на большой балкон-террасу, опоясывающий почти половину дома. Мне казалось, что чей-то взгляд упирается мне в спину. Я посмотрела сверху вниз на гостей, столпившихся на лужайке. Но все были заняты своими делами. Это все – плод моего воображения? Или за мной кто-то следит? Может, сам Андре? Меня била дрожь, хотелось плакать. Я не знала, почему именно этот мужчина вызывает во мне такие чувства – я его почти ненавидела, и в то же время стоило мне только подумать, что я его больше никогда не увижу, как ледяной озноб прошивал насквозь мой позвоночник; а на душе становилось тошно и пусто. Как будто меркли все краски мира и я смотрела черно-белое кино. Это было глупо, нелогично, нелепо, но я ничего не могла с этим поделать.

Море, черное, беспокойное, темной волнующейся массой простиралось до самого горизонта, блеск огней на побережье расцвечивал воду разноцветными змейками.

– Красиво?

– У вас такая манера подкрадываться!..

– И что?

– Ничего.

Он встал рядом со мной.

– Сказочное место – эта Французская Ривьера. – Андре подвинулся ближе. – Мне кажется, что вы все время сердитесь на меня. За что?

– Кажется.

Не могла же я сказать ему, что я зла и раздражена на него из-за его равнодушия ко мне, из-за его самообладания. Я же просто теряла голову в его присутствии, и сохранить хладнокровие мне стоило больших усилий.

Хваленая прибалтийская выдержка!

И еще – древний польский род!

Я призывала их в свои союзники, потому что иначе мне было очень трудно предсказать свое поведение – возможно, я кинулась бы ему на шею, повисла бы на нем, красиво, как в кино, запрокинув голову, или просто взяла бы руку и провела ею по своему лицу… Или прильнула бы к его руке губами.

Все в нем волновало, будоражило меня.

И та ночь – была!

Я вдруг почему-то подумала, что этот вечер должен закончиться как-то по-другому, не так, как я предполагала еще пять минут тому назад.

Что-то щелкнуло в моей голове, и я посмотрела на Андре, слегка приоткрыв рот.

«А почему бы и нет?»

Я не должна сидеть сложа руки и ждать, пока такой мужчина, как Андре, сам снизойдет до меня. Уже столько всего сказано-пересказано о том, что женщина должна бороться за своего мужчину, что пора бы и мне взять эти слова на вооружение.

А если это будет выглядеть смешно? И глупо?

А если он откажется? Что тогда?

Я решительно тряхнула головой. Но расстаться сейчас с ним – это будет как-то… неправильно. Да и вид с террасы открывался сказочный! Обстановка располагала…

Я придвинулась поближе к нему. Так, самую малость.

– Вы далеко остановились?

Он повернул ко мне голову медленно и посмотрел на меня, словно пытался вникнуть в смысл моих слов.

– Остановился?

– Да. В каком отеле? Или вы живете на вилле Колпачевского? – эти слова я постаралась произнести небрежным тоном, как опытная сердцеедка. Но ведь есть же на свете женщины, которые ловко накидывают на мужчин петлю в самый первый раз и потом водят их на этом поводке, словно дрессированных собачек. Почему бы и мне не стать такой? И когда-то мне надо же научиться этому! Так жить гораздо легче, менее обременительно и приятно. Роковые красавицы правят миром, тогда как забитые, скромные, ничего не ожидающие и ничего не требующие девушки все время остаются у разбитого корыта, которое они разбивают сами, своими собственными руками. Я не могу больше идти на поводу у обстоятельств!

Я не могла себе признаться в том, что мне надоел секс с Пашей, где все было взвешено, обмерено и рассчитано. Вплоть до минут-секунд, и не было ничего взрывного, неожиданного. Мне надоело чувствовать себя то ли полумертвой, то ли полуживой. Я еще не познала до конца ту простую истину, что плохой мужчина убивает женщину медленно, но верно.

– В настоящий момент я живу на вилле Константина Диодоровича. Но у меня есть и номер в отеле. Я живу то здесь, то там. А что? Вы собираетесь прийти ко мне в гости?

– Почему бы и нет? – пути Назад не было, и я закусила губу. Я смотрела на него, и сердце мое бухало тяжело, размеренно. Как филин в ночном лесу. Я даже не думала, что от этого ответа столь многое зависит. Теперь я испугалась своего игривого тона: наверное, все-таки я произнесла это как-то не так. Не теми словами и не с той интонацией. Переборщила. Искусству быть роковой учатся с младых ногтей, и одним наскоком тут ничего не решишь, из гусеницы бабочка сразу не вылупится. Не надо было мне так… очертя голову… И теперь вместо роковой красавицы на меня навесят ярлык «дурочки» или, что еще хуже, – «проститутки», готовой бежать в отель к почти незнакомому мужчине. Правда, после той ночи в Париже терять мне почти нечего. Но все же… Тот раз можно списать на сам Париж и мои нервы… А этот?

– Весьма польщен, но – не могу. Дела, дела, дела…

Говоря эти слова, он не отводил от меня взгляда, как бы желая увидеть мою реакцию.

Это было так, словно он залепил мне пощечину – с размаху, наотмашь. На секунду я даже зажмурилась. Мне показалось, что тень этой несостоявшейся пощечины еще витает в воздухе и я слышу ее звук. И – больно щеке. Инстинктивно я схватилась за щеку.

– У вас болят зубы?

– Нет, – сказала я сердито.

Теперь все окончательно порушено, я никогда не прощу ему своего позора и того, что сама набивалась к нему в любовницы, а меня отвергли под предлогом – «дела, дела, дела…».

Почти шекспировское – «слова, слова, слова…».

Я ему нисколечко не нравлюсь. И почему я не поняла это раньше? Просто ему скучно, не с кем поговорить, а может, его привлекает загадочная русская душа? Все иностранцы от этого тащатся.

– Вам моя душа нужна? – вырвалось у меня.

– Душа? – Он посмотрел на меня с явным удивлением. – Я что, похож на вампира? А потом… кажется, вы говорили о чем-то… более телесном. И собирались прийти ко мне в номер.

Теперь уже у меня появилось острое желание ему врезать.

– Я уже передумала.

– Так быстро?

– Так быстро! Да возьмите вы свой пиджак! Зачем вы его на меня повесили? Я вам не вешалка! – и с этими словами я решительно сняла пиджак и сунула ему в руки.

– Но вам же холодно.

– А вам-то что? Замерзла я или присоединилась к отряду ошпаренных и обгоревших – какое вам дело? Что это вы все время выскакиваете, как черт из табакерки, и делаете вид, что опекаете меня? То в кафе водите, то пиджаками расшвыриваетесь! Разговорчики пытаетесь душевные вести! Пользуетесь девушкой. А у нее сдают нервы, у нее бабушка умерла недавно, плюс – неприятности в личной жизни и по работе… Что вам от меня нужно? Информацию? О чем? О хозяине дома?

– Можно не орать? – хладнокровно осадил меня Андре. – Вы о себе много воображаете.

– Я?!

– Вы! Простые знаки внимания вы воспринимаете как угрозу. Я что, на вас нападаю или пытаюсь вас ограбить? Вы на меня смотрите как на врага. Вы словно пытаетесь отомстить мне за что-то. И никто вами не пользовался, вы…

Закончить ему я не дала:

– На этот раз много о себе воображаете вы!

– А как же ваше обещание прийти ко мне в отель?

У меня захолонуло сердце. Напоролась! Меня опустили ниже плинтуса, отчитали как девчонку!

– Я пошутила. С юмором у вас не очень, это я уже поняла…

– Да? А у вас «не очень» с пониманием серьезных вещей!

– А пошли вы знаете куда! – И я резко повернулась к нему спиной.

Продолжать нашу «милую» беседу у меня не было никаких сил.

Я отправилась в свою комнату, но сидеть там было невыносимо тошно – хоть волком вой. Немного подумав, я решила сойти вниз и потолкаться немного среди гостей. Я была разгорячена недавним разговором с Андре, раздражена и жутко зла.

Закрыв дверь, я пошла в оранжерею. Еще в прошлый раз я заметила там уютный маленький диванчик. В оранжерее никого не было, я прошла в глубь искусственного сада и села на диванчик, сильно ссутулившись. Дела мои – дрянь! К горлу подступил комок. Послышался какой-то шум, и я встала, машинально сделав несколько шагов в сторону. Мне не хотелось никого видеть и ни с кем общаться. Следует уйти из оранжереи, вернуться в комнату и пораньше лечь спать.

Я выглянула из-за дерева с широкими гладкими листьями шириной с мои две ладони и увидела… Баранова! Я отпрянула назад. Встречаться с ним мне категорически не хотелось.

Послышалось тихое:

– Алло!

Баранов кому-то звонил.

Положение было дурацкое. Я затаилась и застыла на месте не дыша.

– Завтра она смотрит коллекцию. Ее надо ликвидировать. И чем раньше – тем лучше.

Голос тихий, слышно еле-еле.

Я напряглась, вслушиваясь, и лихорадочно пыталась сообразить, что и кто имеются в виду. И кого надо ликвидировать? Меня?! По спине прошел холодок.

– Да… – едва слышно долетело до меня. – Конечно. Я согласен…

Шаги раздались совсем близко. Я замерла, ужасно боясь, что не выдержу и чихну, или просто пошевелюсь и вздохну, или издам какой-то другой звук и тем самым обнаружу себя. Никогда еще время не текло так медленно, я старалась даже не дышать, но вот шаги удалились, и я осторожно выглянула. Никого…

Я поднялась на второй этаж и вышла на террасу. Может быть, я надеялась, что Андре Валасьен все еще стоит там? Но на террасе никого не было. Мои щеки горели, хотелось с кем-то посоветоваться. Я посмотрела на часы – три часа ночи. Звонить Паше поздно, лучше сделать это утром. Но как я проживу эту ночь, если меня хотят «ликвидировать»? А если обратиться к Пермяку и сказать ему, что я волнуюсь за свою безопасность и пусть они мне предоставят личного телохранителя?

И тут я невольно открыла рот.

Я вдруг поняла, что не могу никому доверять. Абсолютно никому! Ни Пермяку, ни Марианне Николаевне, ни тем более Баранову или Андре Валасьену. Я стала частью чьей-то тонкой, изощренной игры и должна самостоятельно разобраться в ней.

Если, конечно, смогу.

Или успею.

Я вздрогнула и обхватила себя руками за плечи: неожиданно мне стало холодно, очень холодно, и я поспешно поднесла пальцы ко рту, согревая их собственным дыханием. Так я обычно делала зимой, когда мороз проникал даже сквозь самые теплые перчатки, и я снимала их и дышала на руки. Сейчас на улице была плюсовая температура, но я словно попала в разгар лютой стужи с ее пронизывающим ветром.

– Я должна успеть, – прошептала я.

Что? Что успеть?

Мысль сама оформилась в моей голове даже раньше, чем я успела ее осмыслить, осознать.

Я подошла к краю балкона. Там, внизу, уже рассасывалась толпа гостей, до меня доносились их возгласы и смех.

Я пожалела, что у меня нет пистолета. Хотя кто бы позволил мне его сюда пронести?

Как я должна защищаться от этих людей и что они могут мне сделать? Застрелить? Отравить? Внезапно напасть и ударить меня по голове? Или сбросить на мою бедную голову какой-нибудь предмет, или сделать все так, чтобы я выглядела жертвой несчастного случая? Например, упала с лестницы.

И самое главное: кто стоит за всем этим?

Руки наконец согрелись. Я по-прежнему находилась на балконе, мне было холодно, и тут неприятная юркая мысль промелькнула в моей голове: сейчас я прекрасная мишень для киллера – одна на террасе, меня отовсюду видно… и я поспешно отступила ближе к стене.

Нет, так не годится. Самое верное – пойти в свою комнату и запереться, забаррикадироваться там. Но откуда я знаю, возможно, у моих врагов есть ключи и проникнуть в мой «номер» для них не составит особых трудов, несмотря на все мои «баррикады». К тому же остается еще балкон…

Голова шла кругом. Я спустилась по лестнице, хватаясь за перила. Я боялась упасть, поскользнуться, потерять равновесие. Мне повсюду чудилась опасность. Мимо меня наверх поднялось двое людей, и я задумчиво проводила их взглядом. А вдруг это – они?

Внизу, у двери, я увидела Валасьена. Он глядел на лужайку, словно кого-то высматривал там. Я остановилась. Встречаться с ним мне совершенно не хотелось. В душе назревала паника: я боялась всего – его, себя. Остановившись на лестнице, я повернулась и побежала обратно в свой «номер».

Запыхавшись, я достала из сумки ключи. И с каждым поворотом ключа сердце мое билось все быстрее. Я боялась, что в своей комнате увижу незнакомого человека, который внезапно выхватит пистолет и разрядит всю обойму в меня.

«Ее надо ликвидировать, и как можно скорее».

В комнате никого не было. Не закрыв дверь, я направилась в ванную комнату и быстро осмотрела ее. Там тоже никого не было.

Древние говорили: кому это выгодно?

Я села за стол и подперла голову руками.

Кому?

Ответ лежал на поверхности: Баранову.

Я – его конкурент… Но это не подходит Баранову. Я считала его трусоватым, не очень-то способным на решительные поступки. Все-таки убить человека – это тоже поступок, как ни крути. А если все мои знания о жизни высосаны из пальца? Я – девушка, оторванная от жизни, как иногда говорила обо мне Света Чиж. И Паша иногда выдыхал с убийственной иронией – «неземная девушка». А Геня называла меня «нереальной».

Я ничего не знаю о людях, о правилах их игрищ, о психологии, о тугих узлах, где сплетаются денежные интересы, выгода… Я пыталась во всем этом разобраться, но у меня на руках было слишком мало козырных карт, и на ум мне ничего не пришло, кроме Баранова.

Он замешан в этом. Но является ли он главным заинтересованным лицом? От всех этих вопросов у меня разболелась голова, и я легла на кровать, одетая, лицом к двери. Внезапно я опомнилась, вскочила, бросилась к двери, закрыла ее и вновь опустилась на покрывало. Я не могу спать; меня всю колотит изнутри, и я не знаю, что делать. Больше всего угнетает меня именно это незнание. А еще – чувство, что меня оставили все, даже Паша, который скрыл от меня факт покупки им квартиры, хотя он не обязан был ставить меня в известность. Я ему – никто. «Неземная девушка», ставшая по воле случая его любовницей, секс с которой – немудреный и нехитрый – позволял ему отвлекаться от его насущных забот и проблем: от волгоградской тещи и жены-стервы, как говорила Света Чиж. А что я имею в результате этой… связи? Зачем она была мне нужна?

Но это не те вопросы, на которые мне нужно получить ответы в первую очередь. Не те. Мне надо подумать о другом – о том, кто хочет меня ликвидировать и что мне делать?

Мой лоб уже горит. Наверное, температура поднялась, вяло подумала я. Может быть, вызвать врача? Здесь же должен быть врач… Меня знобит, и я залезаю под одеяло, пытаясь согреться. Я лежу в позе эмбриона и чувствую, как холод пробирает меня насквозь. А если позвонить Валасьену? И что я ему скажу: «Меня хотят убить». И как он к этому отнесется? Я уже устроила ему истерику тогда, в Париже, и если я скажу ему еще и о своих подозрениях, он точно сочтет меня сумасшедшей, и тогда мне уже никак не оправдаться перед ним. Сумасшедшая русская с манией преследования! А мне не хочется, чтобы он так обо мне думал. И все же я не понимаю, почему это меня так волнует: разве мне не должно быть все равно – как и что обо мне подумает случайный знакомый, к которому я набивалась в гости? Я же не только чокнутая, но, похоже, еще и шлюха в его глазах – уже. Чокнутая шлюха. Несмотря на жуткий страх и на всю эту неопределенность, я смеюсь. Сначала тихо, неуверенно, а потом – во все горло. Я прекрасно понимаю, что у меня самая настоящая истерика, но не могу остановиться. Может быть, мне уже все равно, и я… устала бояться. Как говорила мне Геня: «Страх надо приручать, а потом вышвыривать его из головы. Долго бояться вредно, да и не нужно».

Я встаю, решительно откинув одеяло, и шлепаю в ванную. Там я включаю воду, попеременно то горячую, то холодную, меня бросает из объятий влажного липкого пара под струи изуверски-ледяного душа, и я постепенно прихожу в себя. Я стою под душем и яростно тру тело мочалкой, словно хочу содрать с себя кожу и под ней обнаружить другую – более грубую, прокопченную, даже не кожу, а шкурку.

Мне двадцать семь лет. Гени – нет. И я должна наконец взять свою жизнь в свои руки. Я должна сама отвечать за все: за собственное настроение, работу, интересы, романы, а теперь – еще и за собственную безопасность.

Я должна быть сильной, ловкой, смелой и хладнокровной. Сейчас я страшно жалею, что не записалась в свое время на какие-нибудь курсы восточных единоборств или, на худой конец, рукопашного боя. Сейчас мне бы это очень пригодилось. И еще – стрельба в тире…

Я очень многое упустила, даже не сумела вовремя поставить точку в своем романе с начальником, ненужном и обременительном. Но теперь все будет по-другому. И никто больше не сможет, не посмеет распоряжаться моей жизнью, временем и нервами без моего на то высочайшего соизволения! Я просто этого не допущу.

Мне кажется, что во мне просыпается Геня – молодая, отчаянная. Я всегда хотела походить на нее. Не на свою мать, осевшую во Владимире с алкашом-осветителем, или на отца, безвольного человека, которым каждый вертел как хотел, а именно на Геню, чье «да», равно как и «нет», всегда звучало предельно веско и бесповоротно.

Мне становится весело, и я громко пою какие-то старые песни. После часового пребывания в ванне я вылезаю из нее, накинув роскошный белый, как снег в Арктике, халат и определенно чувствую себя другим человеком.

Если надо начать жизнь снова, то сегодняшний вечер – самый подходящий для этого момент. Мне хочется курить, пить кофе и мартини…

Я решилась вызвать Валентину. Вместо нее трубку снял мужчина с глубоким звучным голосом:

– Алло?

– Алло!

– Вы говорите по-французски?

– Да.

– Пожалуйста, кофе, сигареты и коньяк в мою комнату, – в последний момент я заменяю мартини на коньяк.

– Что именно? Какие сигареты? Какой коньяк? Кофе с молоком или без?

– Ну… – на ум мне ничего не идет, кроме Пашиного «ЛМ», именуемого в просторечии «любовью мента», и вечных Светкиных «Море» с ментолом. В пухлых Светкиных пальчиках тонкая сигарета выглядит как заиндевелая спичка. Господи, какие сигареты курила недавно героиня-содержанка в одном фильме? Такие, коричневые… «Давидофф», «Данхилл»?

– «Давидофф-лайт». И «Камю». Коньяк «Камю».

– Я понял.

– И кофе по-венски. Со сливками.

– Через десять-пятнадцать минут все будет готово.

Повесив трубку, я улеглась на кровать. Когда раздался осторожный стук в дверь, я крикнула:

– Входите!

Официант вкатил тележку.

На круглом серебряном подносе стояла пузатая коричневая бутылка коньяка, чашка кофе с шапкой кремовых сливок и лежала пачка сигарет и серебряная зажигалка. Умеют жить господа!

– Что-нибудь еще нужно?

– Пока нет. Спасибо.

Официант удалился.

После трех рюмок коньяка и чашки кофе с густыми, тающими во рту сливками («Давидофф-лайт» я так и не осилила – с трудом выкурила половину сигареты), жизнь показалась мне другой – более простой и какой-то более определенной.

Пусть я не знаю, кто мне друг, а кто – враг. Но теперь мне известно главное: я готова отвечать за себя! А остальное – уже неважно.

В голове шумело, там словно взрывались маленькие фейерверки. Я напилась почти до потери памяти – чего и хотела.

Мне нужно было отключиться, притупить страх и снять напряжение.

Я натянула на голову одеяло и через пару минут уже спала.

* * *

– Через пятнадцать минут вас ждет Константин Диодорович. – Пермяк смотрел не на меня, а куда-то мимо. Я не была финансовым тузом, крутой бизнес-вумен, женой олигарха или, на худой конец, его содержанкой. Я была никто и, по мнению Пермяка, не заслуживала его внимания. Он общался со мной, отмеряя слова, словно отрезал ткань – по сантиметрам, не больше и не меньше заданных параметров.

– Хорошо. – Я сменила позу и положила ногу на ногу.

В той, другой жизни я бы задала ему кучу вопросов, стесняясь и запинаясь. Как жалкая собачонка, трясущаяся от холода. Сегодняшняя Кристина Браускните-Добржевская так себя вести не могла. По определению.

Левая бровь Пермяка слегка дрогнула. Наверное, я его удивила. Но как хорошо вышколенный служака он не мог продемонстрировать мне свою реакцию – для него это было бы непозволительной роскошью.

После завтрака я сидела в светлом полукруглом небольшом зале, замыкавшем длинный холл. Окна были высокие, с полукруглыми арками, и свет лился в зал прямо с неба – легкий, бледно-голубой. На полу лежал красный, с простым орнаментом ковер, на котором стоял прямоугольный низкий столик, и на нем – ваза с фруктами, как на голландском натюрморте. Красиво-картинные фрукты – прозрачные виноградины, крепко налитые яблоки и персики с бархатными бочками.

Пермяк стоял у стены, всем своим видом выражая нетерпение, – он был на стреме, как верный пес в ожидании хозяина.

Шаги раздались откуда-то сбоку – четкие, собранные. Пермяк подтянулся и весь подался вперед, я же, напротив, откинулась на спинку кресла. Несмотря на мое внешнее хладнокровие, в душе плескалось волнение, я не знала: что мне скажет Колпачевский и как мне вообще себя с ним вести?

«Если не знаешь, что делать в какой-либо ситуации, – будь естественной», – вспомнила я совет Гени.

Дверь распахнулась с легким стуком, и показался высокий парень в сером костюме – бесстрастный, с отточенными, как у робота, движениями. За ним – Константин Диодорович: невысокий, с окладистой черной бородой, в пиджаке бежевого цвета и в светлой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей.

Замыкал сие шествие еще один телохранитель. Колпачевский обвел нас бесстрастным взглядом и остановил его на Пермяке. Тот шагнул вперед, и я автоматически встала с кресла.

– Кристина Яновна, – отрапортовал Пермяк. – Из арт-агентства «Верея».

Колпачевский кратко кивнул, и я поняла, что наше знакомство состоялось. Он сел в кресло, услужливо подвинутое одним из охранников, я опустилась на свое место, и теперь нас разделяло расстояние примерно в пять метров.

Константин Диодорович сложил руки домиком и откашлялся. Выглядел он неважно: глаза его были припухшими, а цвет лица – желтовато-серым.

– Я хочу сформулировать перед вами задачу. – Он замолчал. Где-то слышались звуки рояля. – Вам нужно осмотреть мою коллекцию. Внимательно, – он снова замолчал. – На предмет подлинности картин. Если вам что-то покажется подозрительным или сомнительным – скажете об этом ему, – он качнул головой в сторону Пермяка. – Пожалуй, это все, что от вас требуется.

Я смотрела на его шевелящиеся губы, боясь встретиться взглядом с его глазами, мне казалось, что сильные мира сего не любят, когда им смотрят в глаза. А потом я подумала, что мое неотрывное наблюдение за его губами тоже может быть воспринято как не совсем приличное поведение, и опустила взгляд еще ниже – на его черные ботинки.

– Моя коллекция считается крупнейшей в России, – продолжил Колпачевский после недолгой паузы, – и мне важно узнать квалифицированное мнение профессионала.

Я решилась и подняла на него глаза. Его взгляд ничего не выражал: он смотрел на меня и в то же время сквозь меня – как через стекло. От этого взгляда мне стало как-то неуютно и тревожно, я невольно повела плечами и снова опустила взор на уже привычную позицию – на его ботинки.

– Единственное, что от вас требуется, – внимание. Каталог моей коллекции вам вручат, и вы сможете с ним подробно ознакомиться. Кажется, это все, – послышался легкий звук, я быстро подняла глаза и наткнулась на безличную спину охранника. Колпачевский уже шел к двери, и я опять машинально встала, как солдат, отдающий салют при смене караула.

Мы остались вдвоем с Пермяком. Он повернул ко мне голову.

– Пройдемте в галерею, – разжал он губы.

Галерея занимала два огромных помещения. Большинство картин было мне знакомо по каталогу, внимательно изученному и перелистанному еще в Москве. На всякий случай Пермяк сунул мне в руку роскошный буклет, сказав:

– Вы можете просмотреть его здесь. Не хотите ли чаю или кофе? – Голос его сделался вкрадчивым. – Возможно, это займет больше времени, чем вы рассчитывали.

– Зеленый чай, если можно.

Он отдал краткое указание по рации и ушел, кивнув мне на прощанье.

Я осталась одна с роскошным каталогом в руках. Я положила его на стол и медленно пошла вдоль стены, внимательно рассматривая полотна.

Русская живопись в большом почете у олигархов. Репин, Саврасов, Шишкин, Боголюбов, Маковский… Я иду и внимательно рассматриваю картины. На них есть документы, заверенные профессионалами. С бумагами я тоже ознакомилась еще в Москве.

Мой глаз натренирован, набит, как рука художника-профессионала. Рабочий глаз. Но еще больше я доверяю собственной интуиции – тому моторчику, который внезапно говорит мне «стоп», и я останавливаюсь. Мой глаз беспощадно скользит по полотну великого «Айваза». Ясное дело, что картина куплена на начальной стадии собирательства. Айвазовский уже вошел в присказку среди российских коллекционеров – его покупают на сантиметры и метры. Его «марины» стабильны и устойчивы в нашем неустойчивом мире. Глаз хочет опираться на привычные клише. Кто из нас в детстве не видел знаменитый «Девятый вал» – этот завораживающий, прозрачно-зеленый свет, таивший в себе множество оттенков, от ультрамарина до исступленно-желтого, так горят последние отблески солнечных лучей перед неминуемым концом.

Я на секунду закрываю глаза. Я хорошо себе представляю, как все это происходило. Кто-то порекомендовал полотно, сославшись на свой авторитет; Колпачевский приехал и посмотрел. Понравилось – купил. Плодовитость Айвазовского, этого символа успешного художника, без устали «ковавшего» полотна одно за другим, нравится нашим собирателям предметов искусства. Просто, понятно, доходчиво. Все видно, как на пальцах. Айвазовский и Малевич – любимые художники олигархов. Первый понятен, второй моден и «антипонятен».

Я прохожу дальше и натыкаюсь еще на одного фальшивого Айвазовского. Я боюсь показать свою реакцию, боюсь, что ее вычислят по взмаху моих ресниц, повороту головы, слишком поспешному переключению внимания на другой объект, поэтому я задерживаю дыхание и смотрю на это полотно как ни в чем не бывало. И все же моя интуиция меня не подводит. «Абсолютный цветовой слух», – как говорила Геня, режет мои уши воплем, что и это полотно – фальшивка.

Я знаю, что сложные методы исследования картин и рентгеновский анализ могут подтвердить или опровергнуть мое заключение, но сама я не сомневаюсь ни секунды – я уверена в своей правоте.

Оттенок красок, выписанные волны – чуть небрежнее, чем рукой мастера, словно бы впопыхах написанные – и что-то еще едва уловимое со всей очевидностью сообщают мне о том, что передо мной – очередной поддельный Айвазовский.

Я перехожу к следующему полотну. Не сомневаюсь, что тут повсюду установлены скрытые видеокамеры и я под их объективами – как препарированная лягушка под микроскопом. Поэтому я стараюсь вести себя как можно естественнее и непринужденнее.

Пермяк стоит в глубине зала и наблюдает за мной. Я и сама наблюдаю за собой, смотрю на себя как бы со стороны, понимая, что ошибка может обойтись мне очень дорого.

От напряжения у меня взмокли ладони, и я невольно стискиваю их в кулачки, а потом резко разжимаю. Такая вот простая гимнастика для пальцев, которую рекламируют даже для тупых секретарш, засидевшихся за компьютером в чатах, пока начальник в отъезде. Дико болит шея, как будто меня продуло, но я знаю, что это все тоже от нервов – защемлен какой-то нерв с труднопроизносимым названием. И вообще все от нервов, и только одна болезнь – от любви. Еще немного, и от напряжения и страха я истерично захихикаю. Но и этого нельзя – я должна выглядеть, как обычно. Я вздергиваю подбородок и осматриваю картины, слегка прищурившись. Надеюсь, что у меня надменный дамский вид, как у настоящей любительницы искусства. В конце зала меня ожидает еще один неприятный сюрприз – поддельный Шишкин, еще один любимец наших олигархов.

Смутно из глубин памяти всплывает какая-то очень похожая картина одного малоизвестного голландского живописца, с почти таким же пейзажем. Память не подводит меня, и чудные альбомы, которые я рассматривала еще в детстве, подсказывают мне, что я где-то видела подобную картину. И это – не Шишкин. Я незаметно подавляю вздох. Это еще один вид виртуозной подделки: когда за основу берется полотно западноевропейского художника того же периода, в него вносятся нужные изменения, потом полотно «старят», делают новую подпись и покрывают ее лаком, поэтому подпись невозможно различить в ультрафиолетовых лучах, с которыми работают большинство экспертов.

А так как художники эти работали примерно в одно время, использовали практически одинаковые краски и холсты, то такую подделку распознать очень трудно, зачастую это возможно осуществить только путем сложного химического анализа.

Я подавляю вздох и вспоминаю Свету Чиж.

Осматривая какое-нибудь полотно, она, напротив, вела себя шумно, в отличие от меня. Громко вздыхала и резко выдыхала сквозь зубы, сдвигала брови, громко топая, приближалась к картине и с таким же топотом отходила назад, чтобы лучше оценить объект.

Я цепляюсь за Светкин образ поведения, чтобы выдержать это испытание до конца и пройти свою Голгофу достойно. Пермяк, маячивший в конце зала, – это моя спасительная гавань, до которой я вскоре и добираюсь.

Он смотрит на меня. Я – на него. Он отводит глаза первым.

– Все осмотрели?

– Все.

– И каков ваш вывод?

– Ничего подозрительного, на первый взгляд, нет. Я еще раз посмотрю свои записи… И тогда скажу вам.

Он смотрит на меня. Прощупывая? Анализируя?

– Я свободна? – выдыхаю я.

– На сегодня – да.

На негнущихся ногах я добираюсь до своей комнаты. Я иду нормальным шагом, хотя мне кажется, что я ползу по-пластунски из последних сил по длинному нескончаемому коридору, опираясь на локти, как по минному полю.

В комнате я наконец шумно выдыхаю и бросаю свой блокнот на кровать. Я не знаю, что делать. Звонить Паше? Конечно, лучше позвонить ему из города, но не покажется ли кому-то странным, если я сразу после осмотра соберусь пойти в город? На месте Пермяка я бы сочла это подозрительным, и не сомневаюсь, что он так и расценит мою попытку выскользнуть за пределы виллы, едва осмотрев коллекцию. Но и долго ждать я не смогу, иначе просто взорвусь. Я принимаю компромиссное решение: еще час я нахожусь в комнате, а потом иду в город. Дольше я не вытерплю.

Итак, три подделки! Два Айвазовского и один Шишкин. Сколько существуют на свете произведения искусства – столько же времени существует и подпольный рынок подделок. Конечно, новейшие методики позволяют сейчас проводить грамотную техническую экспертизу: используются несколько видов микроскопов, рентген, особый метод, позволяющий определить количество и качество примесей в красках и так далее.

Наука и техника не стоят на месте, а недавно американские ученые изобрели новый способ определения подлинности картин – математический, который они назвали «стилометрия».

Основные элементы манеры письма художника переводятся в цифры и формулы, чтобы иметь возможность отличать подлинники от подделок.

И тем не менее стопроцентных гарантий определения подлинности произведения искусства не существует. Сегодня способы фальсификации стали весьма изощренными: это и владение техникой состаривания красок, лака и самого холста, и применение подлинных старинных материалов, и нанесение на лаковое покрытие полотна искусственных трещинок, а также множество иных специальных приемов, требующих от изготовителя подделки высочайшей квалификации.

Еще один трудный способ – создание шедевра с нуля. Разоблачить такую фальшивку труднее всего. Художник высокой квалификации по заданию заказчика пишет картину, используя старый холст, краски, соскобленные со старых холстов и так далее. Реставратор придает вещи товарный вид (искусственное состаривание полотна в специальных печах, поддельные трещинки, забитые старой пылью), а искусствовед создает картине нужную легенду.

Как правило, у такого «творческого коллектива» имеются свои агенты в экспертных организациях, и их мнения-заключения о картине попросту покупаются за кругленькую сумму.

И что-то мне подсказывает, что именно последний способ и использовался при создании изученных мною фальшивок.

Сидеть в комнате уже стало невмоготу, я спустилась в холл и прошла в сад. Как на грех – никого нет, все словно вымерли, я, похоже, попала в «Парк Юрского периода». На худой конец я бы смирилась даже с присутствием девочки-«персика», но в саду нет и ее. Может быть, все уехали на коллективную экскурсию в город или на какой-нибудь антибский субботник, а меня не поставили в известность?

Расхаживать в одиночку по парку – странно и неуютно. Когда не надо было, мне под ноги попадались они все: от Грушева до Марианны Николаевны. А сейчас – везде глухо-тихо, и эта тишина действует мне на нервы, и я даже начинаю тихонько напевать. Но мой голос звучит странно и жутко в этой тишине, среди лакированных пальм с такими гладкими и блестящими листьями, что на ум мне приходит мысль – деревья ночью тайком тщательно полируют, чтобы гости могли восторгаться их безупречным видом, и лужайку тоже подстригают ночью, чтобы днем никому не мозолили глаза рабочие и их газонокосильная техника. Я читала, что трава растет ночью. Я ложусь у подножия пальм и смотрю – выросла ли трава.

– Кристина Яновна? – раздается вдруг поблизости голос Марианны Николаевны.

Я понимаю, что в лучшем случае я – мишень для насмешек, а в худшем – кандидат в пациенты психушки. Интересно: в Антибах есть психиатрическая больница, и вообще, есть ли тут больница? Или болеть в таком богатом, отшлифованно-полированном раю – самое страшное преступление, за которое человека надо прятать не в психушку, а отправлять его прямиком в тюрьму?

Я медленно, с чувством собственного достоинства, поднимаюсь с земли.

– У меня просто закружилась голова, и я решила прилечь.

– Прилечь? – На лице Марианны Николаевны впервые за все время нашего скупого общения появляется нечто похожее на удивление. До серьезной «качки» ее мимика пока еще не доходит. До девятого вала, о котором я недавно думала, – тем более. Марианна Николаевна – слишком сложная автоматизированная конструкция, чтобы позволить чувствам играть на лице без всякого контроля.

Она мгновенно овладела собой, и штормовое предупреждение пропало с ее лица.

– Может быть, вам лучше подняться к себе? – вежливо поинтересовалась она.

– Я только что оттуда, – я старалась изо всех сил говорить более низким голосом, чем обычно, сохранять так называемое достоинство, и еще – держать «лицо», как говорила Геня. Вот уж она-то умела держать «лицо» и «спинку» при любых обстоятельствах!

– У вас колени грязные, – механически заметила Марианна Николаевна.

Неожиданно я почувствовала некий странный привкус садизма в своей душе.

– В Антибах есть больница?

– Что?! Какая больница?.. – Лицо ее во второй раз пошло «волнами». На этот раз «качка» уже на три-четыре балла, определенно.

– Обычная.

– Вам плохо? – На ее лице появилось выражение полнейшего недоумения. Все-таки я вывела ее из спячки!

– Нет. Хорошо. Я спросила просто так. Ради любопытства, – на моем лице сияет широкий «плиз»: я улыбаюсь. А вот на лице Марианны Николаевны читается недоумение, смешанное с раздражением. Что-то вышло из-под ее контроля.

– Вам нужен врач? – уже громче спрашивает она.

– Какой врач? – Я оборачиваюсь, словно врач спрятался в кустах и ждет момента для внезапного появления, как кролик, притаившийся в шляпе фокусника. – Нет. Врач мне не нужен.

– Вы заболели? – Марианна Николаевна почти прокричала эти слова.

– Все в порядке. Просто я гуляю. И вообще, пора мне пройтись в город. А где все? Куда-то уехали? На групповую экскурсию? Или на субботник?

– Экскурсию… – пролепетала Марианна Николаевна. – Какую экскурсию? Почему я об этом ничего не знаю.

– Я просто спросила…

– Что спросили? – Марианна Николаевна уже была близка к истерике.

– Спросила об экскурсии.

– Куда?! – выдохнула Марианна.

– Не знаю, – я пожала плечами. – Не имею понятия. А где, кстати, Алена?

– Она уехала еще утром в город по своим рабочим делам.

Под растерянным взором Марианны Николаевны – похоже, я вогнала ее в столбняк – я пошла к дому. Почему-то в меня вселился бес хулиганства, и я ничего не могла с собой поделать. Я пошла быстрее, обернулась и помахала рукой Марианне. Она стояла на прежнем месте, не двигаясь.

Я взяла из комнаты сумку и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Шею я обмотала любимым белым шарфом, подаренным мне Геней пять лет тому назад на 8 Марта.

Настроение у меня было из серии «море по колено». Или просто я постепенно заражаюсь вирусом авантюризма?

Было страшно, и в то же время – не очень. Как-то не по-настоящему страшно. Словно я сидела в кинотеатре и боялась не за себя, а за героя, постоянно попадавшего в разные передряги. То ли вся окружавшая меня обстановка была чужой, по-киношному красивой, и поэтому я никак не могла заставить себя бояться? И еще этот Андре Валасьен! От одной мысли о нем губы сами раздвигались в улыбке, и я становилась Чеширским котом, улыбавшимся просто так. Я ничего не знала, у меня были одни вопросы без ответов, я ни на чем не могла сосредоточиться, и впервые в жизни это казалось мне прекрасным и восхитительным. Наш офис – низкие своды, легкий запах сырости, который Светка Чиж называла запахом древней могилы; по-зимнему рыхлая Москва, пробки на дорогах, резкий ветер, от которого все время слезились глаза, – все это осталось в той, другой жизни.

В этой жизни были: Андре Валасьен, поддельный Айвазовский, вилла моей мечты; море, в котором мне страшно хотелось искупаться, несмотря на то что стоял некупальный сезон. Интересно: какая температура воды в море? И у кого мне об этом спросить? У Марианны? Этим вопросом я ее вообще в гроб вгоню!

Я тихонько фыркнула. Я не буду пока что спрашивать Пашу о квартире в Черногории. Сначала я спрошу его о фальшивых картинах и о том, что мне делать в этом случае, а потом уже – о квартире.

Я повертела головой: нет ли за мной «хвоста»? «Хвостов» не было. Хотя им мог оказаться кто угодно. Даже вон тот тип, скучающего вида молодой человек в черной бейсболке. Откуда я могу знать, как выглядят мои «хвосты»?

На всякий случай я удалилась подальше от парня в бейсболке и набрала Пашин номер. Трубку он снял после пятого гудка, из чего я вывела заключение, что он спит или находится не в конторе, а в каком-то другом месте и что он страшно занят.

– Да! Кристина? – заорал Павел. – Я слушаю! Как у тебя дела? Все в порядке?

Он задавал вопросы и сам же на них отвечал.

– Не совсем.

– Что «не совсем»?

– В порядке!

На заднем плане в трубке слышался какой-то шум, и Паша заорал, стараясь его перекричать:

– Подожди! Я у станции метро. Сейчас отойду подальше.

– Ты не на машине?

– Нет. С утра в ремонт ее поставил. Мотор барахлит. Что у тебя?

Я прикрыла трубку рукой и понизила голос:

– Есть фальшаки! Два «Айваза» и один Шишкин.

Наступило молчание. Оно постепенно словно вылезло наружу из сотового телефона и уже грозилось затопить Антибы.

– Ты меня слышишь?

– Неглухой, – буркнул Паша.

– И что?

– Ты уверена? – спросил он с надеждой в голосе.

– Стопроцентно.

– Плохо.

– Ничего хорошего, – согласилась я.

– Ты сказала ему?

– У нас с тобой была иная договоренность на такой случай, – напомнила я своему шефу. – Сначала я должна поставить в известность тебя, а ты, в свою очередь, должен дать мне инструкции.

– Правильно. Я подумаю над этим и перезвоню тебе. Никаких неверных шагов! Слышишь? Я должен подумать.

– И долго ты думать собираешься? – с невольным раздражением спросила я. – Ты же понимаешь, что я…

– Понимаю. Я же сказал: перезвоню. Пока все нормально. Не паникуй. Я держу ситуацию под контролем.

Он нажал на «отбой», и я, повертев сотовый в руках, с досадой убрала его в сумочку.

Интересно, как Паша представляет себе мое положение, если меня уже собираются «ликвидировать»? Я с досадой вспомнила, что ни слова не сказала ему об этом подслушанном мною разговоре Баранова с неким неизвестным лицом. Так же как и не спросила его насчет квартиры в Черногории. И почему – непонятно. Вот идиотка, рассердилась я сама на себя: все из головы вылетело!

Теперь мне остается одно – ждать Пашиного звонка. Когда он что-то надумает – перезвонит. А что он, собственно говоря, может такого надумать? Или он хочет с кем-то посоветоваться? И что мы вообще будем делать? Скроем эти факты? Но ведь это…

И тут до меня наконец с беспощадной ясностью дошла вся тяжесть моего положения. Я оказалась самой крайней – иначе говоря, тем самым стрелочником, на которого в случае чего все и свалят. Я не могу сказать правду, потому что ставки слишком высоки и деньги здесь крутятся немалые. Если провернули аферу такого масштаба – значит, куплено заключение эксперта… Раз оно куплено – стало быть, изготовление картины прошло многоступенчатые этапы и бабки на это потрачены очень крупные. И за всем этим стоят серьезные люди. Если я открою рот – меня элементарно уберут. Если я промолчу – тогда, в случае обнаружения фальшивок, все спишут на меня: я ничего не заметила, потому что сама причастна к появлению этих фальшивок. Я – меж двух огней.

Кто-то из крупных экспертов – тот, чьему мнению олигарх доверял, – посоветовал Колпачевскому приобрести подделки Айвазовского и полотно Шишкина, и он их купил, выложив немалые суммы. А теперь вокруг поддельных картин поднимется скандал. И виноватым окажется тот самый советчик? Или тот, кто недавно проверял картины? А проверял их… Баранов!

Я провела рукой по лбу. Поэтому Баранов и говорил мне что-то такое насчет нашей с ним дружбы и набивался в мои «друганы-приятели»…

Мне вдруг неожиданно стало очень холодно, как будто на улице сияло не февральское антибское солнце, а арктический белый свет вечной зимы. Инстинктивно я прижалась к стене какого-то дома.

А потом я быстро-быстро понеслась куда-то вверх по улице, словно за мной гнались. Но так и было. За мной гнались нерешенные вопросы: фальшивые полотна, Пашино «подождать» и емкое слово «ликвидировать». Оно-то и пугало меня больше всего.

Наверное, мне надо как можно быстрее вернуться на виллу – к охраняемому олигархическому очагу, а здесь я всеми семью ветрами продуваема и отчетливо видна со всех сторон. Я втянула голову в плечи. С некоторых пор я стала думать о себе как о мишени, а прекрасные видовые площадки обозначать словами «удобные места для киллера».

Я не знала, что делать и как долго Паша будет «думать». Надо срочно рассказать ему о телефонном разговоре Баранова с неизвестным и предупредить об опасности. Надо же: о самом главном забыла! Я вытащила сотовый и принялась лихорадочно нажимать на кнопки. Но Пашин номер был уже «временно недоступен», и я чуть не взвыла от досады, что не сообщила ему об этой важной информации сразу же.

На правой стороне улицы я увидела кафе. Выпить чашку кофе и привести в порядок свои мысли – вот что было необходимо мне позарез, как чистка зубов по утрам или душ по вечерам.

Кафе было маленьким. Уютным, как и все французские кафе. Я села за столик. Мне было видно море, и этот вид немного успокоил меня. Я размотала белый шарф и повесила его на спинку стула. Так он и висел там – длинным чучелом сдохшей белой кобры. Плащик последовал за ним. Я уткнулась в меню и поправила волосы.

– Кофе и круассан, – заказала я подошедшему официанту.

Наверное, в этой незыблемости есть своя прелесть: каждый день приходить сюда, заказывать кофе с круассанами и смотреть на море…

Я достала из сумки телефон и еще раз позвонила Паше. Глухо.

Аромат кофе щекотал ноздри. А если позвонить Валасьену? И что он обо мне подумает? Сочтет меня законченной истеричкой? Рука моя замерла в воздухе и вернулась на свое место. Нет, мы люди гордые…

Я успела выпить три глотка кофе, и тут мой телефон взорвался звонкой трелью.

Номер был мне незнаком.

– Алло!

– Это Баранов. Нам надо поговорить.

Я промолчала. Вот, пожалуйста! Пока Паша «думает», у меня уже возникают уравнения с тремя неизвестными, и я должна очень срочно их решить.

– Может, попозже? – предложила я ему после паузы.

– Конечно, не сейчас, – согласился со мной Баранов. – Ближе к вечеру вас устроит?

– Вполне, – въехала я в русло светской беседы, как карета – в накатанную колею. – Тогда часиков в восемь. Где?

Он замялся. Он прикидывал, рассчитывал и планировал. А может быть, он думал: где лучше меня ликвидировать? Эта мысль меня совсем доконала, и я нервно постучала ложечкой о блюдце.

– Давайте в городе.

– В городе? – переспросила я. А что? Удобная мишень получится из меня на улице. Интересно – где? Где он собирается меня ликвидировать?

– И где конкретно?

– На центральной площади.

Мне даже весело стало. Меня собираются убрать на центральной площади! Ну конечно же, все не так, все будет по-другому. Меня куда-нибудь заведут и уже там прикончат. А наутро я «появлюсь» в хронике криминальных происшествий. «Тело молодой женщины двадцати пяти – двадцати семи лет, с европейским типом лица, выловлено из моря неподалеку от берегов Антиб.

– Хорошо.

В трубке слышалась легкое сопение, похоже, он прикидывал: в самом деле я такая идиотка или просто разыгрываю из себя дурочку?

– До вечера.

– До вечера, – сказала я со всей вежливостью, на какую только была способна.

Я расплатилась и вышла из кафе. Ветер задул сильнее, я закуталась в свой белый шарф и посмотрела на море – оно было каким-то непричесанно-лохматым, ершистым, от белых барашков на волнах рябило в глазах… Я поправила на плече сумку.

И как долго Паша будет соображать? Действие уже развивается по всем законам криминального жанра! А он – думает. Ну, это понятно: Паша у нас – стратег, мыслитель! Он сейчас прикидывает: что и как и каков окажется масштаб скандала из-за обнаружения фальшивок в коллекции Колпачевского? А самое главное – кто ответит за это, кто станет стрелочником? Может быть, на эту роль Пашей уже приготовлена я? «Девица не от мира сего» и «молодой специалист», который толком ни в чем не разобрался?

Мысли текли, толпились в моей голове, какие-то тревожные и неуютные. Возвращаться на виллу мне уже не хотелось, но и торчать в городе до самого вечера тоже ни к чему. Мимо меня прошла влюбленная парочка – ей чуть больше двадцати, ему примерно столько же. Они говорили о какой-то тетушке Мари, у которой завтра день рожденья и к которой приедет куча родни.

А если позвонить Андре Валасьену? И попросить о помощи?

О какой? Спасите, меня собираются «ликвидировать»! Нет, он не отнесется ко мне серьезно. Это точно. Не буду звонить ему.

У ворот виллы я размотала шарф и запихнула его в сумку. По лужайке прогуливались Грушев и Эля.

При моем появлении Грушев взмахнул рукой.

Я помахала в ответ. Пара направлялась прямо ко мне. До меня долетали обрывки их разговора.

– Я попрошу Константина Диодоровича, чтобы он устроил мне занятия вокалом. – Эля была одета в белые обтягивающие легинсы и красную кожаную курточку.

– У вас есть несомненные способности, – промурлыкал Грушев. – Было бы жаль, если бы они пропали. Такой бриллиант нуждается в огранке. Я мог бы помочь вам приобрести необходимые навыки…

Грушев был одет в ослепительно-белый костюм и бледно-голубую рубашку. Его золотые волосы отливали каким-то сложным ненатуральным блеском, словно на них вылили тонны лака или средств для волос от всех ведущих фирм мира во главе с Видалом Сассуном.

– Добрый день, – звучным голосом поздоровался он. Именно так – звучно и красиво – должен здороваться один из самых раскрученных королей российской попсы.

– Добрый день, – ответила я.

– Мы тут гуляем с Элей Владимировной и обсуждаем ее планы насчет карьеры певицы. Вы вчера слышали, как она пела?

– Конечно, слышала.

Эля, насиловавшая уши всех без исключения гостей на вечеринке, не запомниться мне просто не могла.

– Очень и очень неплохо. Я бы даже сказал – прекрасно! Есть маленькие шероховатости, но они при систематических занятиях исчезнут.

Эля на меня даже не посмотрела. Ее юная персиковая красота не имела ко мне никакого отношения. Она просто разрешала всем на свете собой любоваться. Грушев кратко, как-то очень царственно кивнул мне, и пара отошла. Звучный красивый голос певца все еще долетал до меня:

– Мы могли бы потом вместе блистать в каком-нибудь мюзикле. Например, в «Красавице и музыканте». Если бы Константин Диодорович купил на него права и привез в Россию, я бы взялся за этот проект…

– Я поговорю с ним, – прострекотала Эля. Ее голос был тонким, и она часто запиналась, как будто ей не хватало дыхания.

«Золотой Груше» нужны деньги на новый пентхауз», – подумала я. В прессе писали, что в старой квартире он не может устроить бассейн, и по этой причине она ему не подходит. Сейчас он продает ее и подыскивает новые варианты царских чертогов. Все эти сведения я почерпнула из глянцевых журнальчиков Светы Чиж, валявшихся в беспорядке на ее рабочем столе и на нашем общем журнальном столике.

Я немного прогулялась по парку и вошла в дом. Поднялась на второй этаж и прошла до конца по коридору. Неожиданно слева от себя я услышала голоса, доносившиеся из-за неплотно закрытой двери.

– А я… – задыхаясь от смеха, тянула Эля, – скажу этому козлу, чтобы он дал тебе денег, и ты будешь со мной заниматься. Да? – послышались какие-то странные звуки, и еще – звук расстегиваемой молнии.

– Эля! Здесь нельзя… увидят! – громкий шепот Грушева. – Меня же просто убьют, если…

– В этой комнате нет «жучков», она чистая, – это вновь пронзительно-свистящий шепот девочки-«персика». – Ну, давай же скорее! Чего ты медлишь? Какой он у тебя аппетитный! Ты быстрый минет любишь? Мой козел говорит, что я классно это делаю…

– Да… лю… а… а… а!.. – услышала я сладострастные возгласы.

Я застыла на месте. Девочка-«персик» всегда получала, что хотела. Сейчас она захотела короля попсы. По крайней мере, я теперь знаю, что тут все кругом прослушивается, хотя я в этом и так не сомневалась.

Я повернулась и на цыпочках пошла обратно – к лестнице. И здесь я наткнулась на Андре Валасьена. Его брови взлетели вверх.

– Добрый день!

– Добрый! – сказала я как можно холоднее.

– Вы на меня за что-то сердитесь?

Глаза его смотрели на меня насмешливо и внимательно. Он словно проверял мою реакцию.

– Представьте себе – нет.

– Тогда почему вы меня избегаете?

– Я не избегаю. Просто это вы… мне не попадаетесь.

Он громко рассмеялся и повел рукой по волосам.

«Хорош, скотина!» – с тоской подумала я. Ну почему все красивые мужчины – такие стервецы? А все положительные – скучные. Например, Паша…

Я вспомнила о том, что Паша мне еще не звонил: «недоступен» и «соображает».

– Я могу пройти?

– А я вам мешаю? – искренне удивился он.

Сегодня он был почему-то еще красивее, чем вчера: свежий, сияющий, как на рекламе мужского шампуня или туристического буклета «Отдых на Багамах». И его женщина должна быть ему под стать – какая-нибудь знойная латинос. Я представила, как на этих самых Багамах, которые я видела только на картинке, они долго и нежно целуются, а потом он сжимает эту латинос в объятьях и целует ее – в шею и ниже, ниже…

От этих мыслей – странных и неуместных – у меня как-то сразу пересохло во рту, а в голове зашумело. Он почему-то всегда на меня так непостижимо действовал: я словно отключала все свои мыслительные процессы, и мои мысли вращались исключительно вокруг него. Черт!

– Мешаете, – сердито сказала я.

Он улыбнулся, пожал плечами и повернулся ко мне спиной. Я посмотрела ему вслед. Вид его спины приводил меня в какое-то необъяснимое волнение. Спина – в тонком кашемировом свитере – в аэропорту, сейчас – в легкой светло-коричневой куртке…

– Постойте!

Спина остановилась, и я услышала:

– Вы хотите о чем-то со мной поговорить?

– Да. То есть нет… Как вы узнали? – выпалила я.

Он вторично пожал плечами:

– В этом нет ничего удивительного. Обычно вы на дух меня не переносите, а сейчас вдруг снизошли. Вам что-то нужно?

– Можно сказать и так, – осторожно сформулировала я.

Все мои подозрительные мысли вдруг сами собой навострились и подняли ушки. Я вспомнила, как настойчиво он пытал меня: зачем я здесь? Если бы вдруг позвонил Паша и все мне объяснил, я бросила бы этот тягучий разговор. Но Паша сам бросил меня – одну разбираться со всем этим. Он «думал»! А я должна оставаться один на один с теми, кто хочет меня «ликвидировать». В конце концов, в этот трудный момент мне крайне нужна крепкая мужская поддержка, плечо, на которое можно опереться. А та ночь… в парижском отеле… Может быть, она хоть чуточку, хоть что-то значит для него? Как знать…

– Тогда в чем дело? Может быть, вы хотите поговорить не здесь? – подсказал он мне.

– Не здесь, – согласилась я.

– Тогда где?

– Ну… давайте в городе? – предложила я. – В семь вечера.

Перед роковой встречей с Барановым я ему все и объясню. Если Паша не позвонит. И попрошу Андре подстраховать меня на случай всяких неожиданностей. Этот вариант показался мне самым разумным и надежным. Я немного воспряла духом.

– В городе, около Музея Пикассо.

– Хорошо. Это все?

– Пока – да.

Я с достоинством кивнула ему. Паша все не звонил, и я рассердилась на шефа. Фактически он бросил меня, а ведь я обрисовала ему всю сложность и запутанность моего положения! И я должна справляться со всем этим одна?

У меня разболелась голова. Сегодняшний вечер показался мне неким часом икс, но предстоящее свидание с Валасьеном отчасти примиряло меня со всем этим. Я вдруг подумала: если Паша не объявится, я все расскажу Андре и попрошу у него совета. Не может же он оставить девушку в беде? Все-таки француз! И все-таки… все-таки… мы были близки. Пусть и недолго, и всего лишь один раз… Эти мысли я решительно прогнала – волевым усилием и приказала себе больше об этом не думать.

Валасьена я увидела еще издалека. Он стоял и смотрел на море. Я подошла к нему.

Он резко повернулся:

– Я вовремя?

Я демонстративно посмотрела на часы:

– Вовремя.

– И что вы хотели мне сказать?

Ветер шевелил волосы Валасьена, и мне ужасно хотелось дотронуться до них рукой. Я облокотилась о парапет.

– Меня сюда пригласили, чтобы проинспектировать коллекцию хозяина замка.

Он смотрел на море, я видела его профиль.

– Сегодня я была в галерее и…

Я замолчала. Море было рядом – шумно и нетерпеливо оно билось о стены каменного форта, словно хотело найти выход из ситуации и – не находило.

Я решилась. Я всегда всего боялась и жила под крылышком Гени. Даже роман с Пашей я завела, если вдуматься, с ее благословения. Сейчас мне нужно прыгнуть в холодную воду неопределенности. Сейчас – или никогда! Если я промолчу – то буду укорять себя потом за трусость. Я не знала: кто мне друг, а кто враг, кто – конкурент, а кто хочет меня элементарно подставить, «ликвидировать» и сделать стрелочником. Твердо я знала лишь одно: я стою рядом с мужчиной, который гипнотически влияет на меня… Даже когда я молчу, стоя рядом с ним, – я успокаиваюсь… Как сейчас.

– Погода портится, – услышала я.

Я всегда находила разговоры о погоде крайне глупыми и несвоевременными. «При чем здесь погода?» – с досадой подумала я. Но ветер, свирепо забиравшийся мне за шиворот, подтверждал его слова.

Мои мысли путались, и я рассердилась на саму себя. Валасьен достал из кармана сигареты и закурил. Маленький уютно мерцающий огонек привел меня в состояние умиления. Так бы и стояла рядом с ним всю ночь, несмотря на этот жуткий завывающий ветер, от которого покалывало в глазах, так что мне хотелось потереть их ладонью.

– Дай сигаретку.

От удивления сигарета чуть не выпала из его губ. То ли от этого неожиданного «ты», то ли от того, что я попросила сигарету?

– Ты куришь?

– Курю.

Курить я не умела. Затянулась и с непривычки закашлялась. Губы мои обожгло. Я попыталась подавить этот приступ, но только закашлялась еще сильнее.

Резким нетерпеливым движением он отнял у меня сигарету и вышвырнул ее в море:

– Не кури!

Я боялась поднять на него глаза. И вдруг он продекламировал:

– «Она курить, конечно, не умела, горячим пеплом губы обожгла…»

– Это Мандельштам, – едва слышно прошептала я. – Откуда?

– Знакомился на досуге с русской культурой.

Голос его звучал не насмешливо, как обычно, а тихо и немного устало.

– А… – выдохнула я.

Теперь он курил и смотрел на меня. А я – куда-то вбок.

– Смешная…

– Почему? – сразу ощетинилась я.

– Ну… – он усмехнулся. – Просто…

– «Просто» ничего не бывает.

– Может быть. – Он потушил сигарету и аккуратно выкинул окурок в урну. – Что все-таки случилось?

Медленно я приходила в себя. Возвращалась в свою шкурку-норку.

– Несколько картин вызвали у меня сомнения.

– Вот как? – сейчас его тон был ровно-невозмутимым. – Какие?

– Я пока не могу сказать об этом. Но я… не знаю, что делать.

– Вы поставили в известность вашего начальника?

– Да.

– А он?

– Сказал, что подумает.

Я удержалась от комментариев – это было бы уже высшей степенью нелояльности по отношению к Паше. Хотя он, если говорить начистоту, вел себя по отношению ко мне, как свинья.

От этой мысли мне стало легче.

– И он до сих пор не позвонил?

Я покачала головой.

– Тогда вам надо просто подождать.

– Я не могу!

– Почему?

– Мне назначил встречу один человек.

Андре резко развернул меня к себе, схватив за плечи, и я чуть не упала прямо на него. Мои губы оказались совсем близко от его губ, и я подалась назад. Искушение было слишком велико. Даже в сумерках его глаза ярко сверкали.

– Встречу? – раздельно спросил он.

– Да. А вам-то что?

– Ничего.

Он уже отпустил меня.

Неясный свет фонарей долетал до нас, как световое эхо… Мерцающие желтые пятна и блики, дробясь, разлетались в разные стороны, мы словно были внутри этого гигантсткого сверкающего шара.

– А чего вы хотите от меня? – сейчас его голос звучал привычно-холодно.

– Я встречаюсь с ним здесь. В городе. На центральной площади, – я посмотрела на часы. – Через пятнадцать минут, и я прошу вас… подстраховать меня на случай… если… – я запуталась и замолчала.

– Понимаю. На случай, если возникнут непредвиденные обстоятельства?

– Примерно так.

– То есть если вас захотят убрать?

«Ликвидировать», чуть не сказала я вслух.

– Да.

– И вы так спокойно говорите об этом?

– А что я должна делать? Орать? Биться в истерике? Звать на помощь? Это же только мои догадки и предположения.

– Вы ведете себя странно… не по-женски.

Я не могла сказать ему, что меня воспитывала Геня, всегда призывавшая меня «сохранять лицо и держать спинку» и сторониться бурных изъявлений чувств. Все это было, по ее мнению, неприлично и недостойно наследницы древнего польско-литовского рода.

Это было бы непонятно человеку со стороны, и поэтому я ничего не стала объяснять.

– Возможно, – рассердилась я. – Но мы же тут не для того, чтобы обсуждать мои… женские достоинства.

Мои слова прозвучали, по крайней мере, вызывающе, и я замолчала. В висках возникла пульсирующая боль. Как будто в голове моей тикал будильник, стремительно увеличивающийся в размерах. Зачем я сюда пришла? Напоролась на насмешки! Так мне и надо!

– В ваших женских достоинствах никто не сомневается.

Я взглянула на него: не смеется ли он надо мной опять? Лицо его было серьезным. Но в глубине его глаз плясали сумасшедшие бесенята.

– Я не знаю, почему вы надо мной все время смеетесь?!

– Я?

– Да, вы!

– Глубоко ошибочное мнение.

Он достал уже третью сигарету.

– И прекратите курить! Вы дымите мне прямо в лицо этим вонючим табаком.

Сигарета выпала из его рта.

– Вонючий… табак?.. – На лице его отразилась явная растерянность, как если бы миллиардеру перед заключением новой сделки объявили, что он – полный банкрот.

Я сделала движение, как бы разгоняя дым рукой.

– Ненавижу запах табака.

– Но вы же сами хотели курить?

Ничего не ответив, я подняла воротник выше. С таким решительным, бесповоротным жестом герои старых фильмов тридцатых годов уходили от героинь. Еще у них были шляпы, такие настоящие мужские шляпы, и решительные гладковыбритые подбородоки…

– А ну вас…

– Вы меня все время куда-то посылаете!

Я решительно шагнула вперед, но он схватил меня за руку. Я дернулась, но не тут-то было!

– Прекратите! – сердито прошипел он. – Прекратите! – и закрыл мой рот грубым властным поцелуем. Я не смогла бы отодвинуться от Андре, даже если бы и захотела этого. Хватка у него была железная, и держал он меня крепко.

Я – вся, вся – оказалась «внутри» этого поцелуя, словно в печке, чей жар неумолимо разгорался. Там, внутри, было тепло и опасно; колени подкашивались, в голове бродила какая-то темная вязкая пелена. И ноги уже не держали меня. Я погружалась без остатка в темноту – густую, сладкую.

Он отпустил меня так же неожиданно, как и схватил за руку.

– Прошу прощения. Кажется, я опять сделал что-то не так…

Я провела рукой по губам. Они горели.

– Я пошла… – неуверенно пробормотала я.

Он пожал плечами:

– Идите!

Как будто и не он только что целовал меня, а кто-то другой, какой-то посторонний мужчина. И этот посторонний мужчина сейчас смотрел на меня изучающе-равнодушно, словно увидел в первый раз.

– Нет, стойте! – Он бросил взгляд на часы. – У нас мало времени.

– Для чего?

– Для того! – передразнил он, увлекая меня вниз, к лестнице…

Мы неслись куда-то сломя голову, перепрыгивая через ступеньки и не останавливаясь на поворотах. Внезапно он резко затормозил:

– Здесь.

– Что – здесь?

– Да помолчи!

Он ловко посадил меня на большой камень и прижал к себе. Он пах свежим мылом, одеколоном и вечерним ветром; и его глаза были совсем рядом; я не могла вынести его взгляда, как всегда, и поэтому зажмурилась.

– Не надо! Не закрывай глаза. Я тебя не съем.

Он взял мою руку и перевернул ее ладонью вверх, быстро поцеловал и отпустил. Его руки ловко расправлялись с моими застежками и пуговицами.

– Я не могу… – простонал он. – Весь день о тебе думал…

– Обо мне?!

Это сон. Он думал обо мне весь день! Этого просто не может быть! Андре приник ко мне и на миг замер, не двигаясь. Потом он вошел в меня. Проник в мое теплое тело, и это тепло разгоралось во мне, становясь все горячее и горячее. Он задвигался, медленно, неторопливо, и эти медленные дразнящие движения буквально сводили меня с ума. А запах его кожи!

Он крепко прижимал меня к себе, и меня била дрожь от волнения и нереальности происходящего. Было трудно дышать, и вместе с тем меня охватила необыкновенная радость – я чувствовала себя по-настоящему счастливой в этот момент. Время словно остановилось и куда-то ушло… Я торопливо гладила его волосы, мягкие и шелковистые на ощупь. Потом воровато, словно меня кто-то мог увидеть, я поцеловала его в макушку. Он как-то странно дернул головой и замер.

Я запрокинула голову и посмотрела на небо: маленькие крохотные яркие точки усеяли его…

Моя кожа была холодной, а его руки – горячими… Я перевела на него взгляд; он смотрел на меня, не отрываясь, я подалась назад инстинктивно, но он крепко обхватил меня руками.

Мое тело растворилось в этой ночи. Я его почти не чувствовала – я чувствовала Андре… Холод растаял… стало жарко, и судорожные горячие волны затопили меня с головой. Я стиснула зубы; он изо всех сил сжал мое тело и рванул меня к себе… Волна – сладкая, острая – прошла по нашим сплетенным телам, и еще, еще, словно тяжелая большая рыбина била нас своим влажным хвостом…

Андре дернулся и уткнулся лицом в мою шею. Шея мгновенно стала горячей; мне было неудобно, ноги затекли, но я боялась пошевелиться. Вокруг – темнота; такое чувство, что мы на острове, отрезаны от остального мира.

Он поднял голову и прошептал:

– Кристина! Ты не опоздаешь?

– А? Что? – Я выплывала из этой темноты в реальную жизнь, как лодка в столбе лунного света.

– Ты не опоздаешь?

Я поднесла руку с часами к глазам и с трудом разглядела, что они показывают.

– Нет. Но время поджимает.

Было странно говорить о времени, о каких-то делах, и вообще было странно возвращаться к самой себе…

Он потрепал меня по волосам, но тут же отдернул руку:

– Одевайся.

Я спрыгнула с камня, привела в порядок одежду и застегнула плащ. Еще раз машинально прошлась пальцами по пуговицам – все на месте.

– Время поджимает, говоришь? На центральной площади встречаешься? – донеслось до меня.

– Не вздумай меня провожать.

– Это почему?

– Потому!

И, прежде чем он успел что-то ответить, я быстрым шагом пошла вперед, плохо ориентируясь в темноте. Я почти бежала, мне было страшно, что сейчас он обернется и позовет меня. Но еще страшее, что – не позовет.

Не позвал.

И опять я ругала себя. Каждый раз, когда я с ним сталкиваюсь, в моей душе остается какой-то странный осадок – смесь из раздражения, досады, чувства опасности и темной, вязкой сладости. И от этой сладости у меня кружится голова и подкашиваются ноги, и хочется петь во все горло, как у Калерии на даче, лежа в гуще полевых васильков и соцветиях клевера. И все кажется каким-то несерьезным, невсамделешным, понарошечным, и только его взгляды, реплики, его молчание и жесты становятся самыми главными и значимыми. И эти детали я могу без конца перебирать в памяти, как в детстве перебирала бусы-стекляшки…

В спину мне дул не прованский, а вполне февральский московский ветер – злющий, пронизывающий насквозь…

На площади толпились люди. Я внимательно вглядывалась в стоявших или проходивших мимо меня людей. Баранова пока не было. Я посмотрела на часы. Еще четыре минуты…

Если этот тип все же вздумает пойти за мной, то что мне делать?

Отшить его? Поблагодарить? Рассердиться? И что означали его слова: «Я весь день думал о тебе»? Очередную насмешку… или?

Об этом «или» мне даже не хотелось думать. Это опасно, глупо, нерационально… кроме того, сейчас у меня совсем другие дела и заботы…

Я стояла в центре площади и рассеянно смотрела по сторонам. Достала из сумки мобильный и набрала номер Баранова. Он был «недоступен».

Мимо меня лихо промчался мотоциклист; я даже не успела ничего понять, как меня вдруг чуть не сплющило и прижало к стене… Мою сумочку сорвали с плеча, и я только и успела крикнуть:

– Помогите!..

Вокруг меня произошло какое-то шевеление-движение… Люди смотрели на меня сочувственно, кто-то посоветовал мне позвать полицию… Человеческая волна внезапно отхлынула, и я осталась одна.

Да еще и Баранова нет! Куда же он запропастился?

Сумку с мобильным украли, Баранов назначил мне встречу – и не пришел. На моих глазах выступили слезы обиды. Издеваются, что ли, все надо мной нарочно! Во рту появился кислый, неприятный привкус. Теперь мне ничего не остается, как шлепать обратно на виллу пешком. Денег на такси нет. Да и как поймать машину в этой темноте? А просто так меня вряд ли подвезут.

Болело плечо, я еще ощущала запах жженой резины, и перед моими глазами прыгали черные точки.

Ноги не шли – в буквальном смысле слова. Я села прямо на холодную скользкую брусчатку и заплакала. Я осталась без денег и без сотового. Часть денег, правда, лежит в чемодане, так что с голоду я не помру. Но мне было жаль мобильного, купленного всего полгода тому назад, и вообще все шло наперекосяк. Я думала, что меня ожидает веселая поездка – курортик, как выразилась Света Чиж, а здесь – фальшак, наезд мотоциклиста, кража, несостоявшаяся встреча с Барановым… И постоянные подколы со стороны Андре Валасьена. А эта вспышка страсти… может, мне это просто приснилось? Или его на минуту потянуло ко мне, и все? Может, это тоже некое издевательство наоборот? Будь он неладен! Теперь минуты, проведенные с ним на холодном камне, внизу, у моря, казались эпизодом из какой-то другой жизни, другого мира. Как будто ничего и не было.

Интересно: и где же он меня караулит? Или Андре не сдержал своего обещания и не стал меня подстраховывать? Я же велела – не провожать…

Вокруг никого не было. Сидеть на камнях мостовой было холодно, я медленно поднялась и пошла в сторону виллы Колпачевского. Пошел мелкий моросящий дождик, потом он забарабанил сильнее. На дорогу у меня ушло полчаса. Я вся промокла и дрожала от озноба. Временами я останавливалась и осматривалась по сторонам. Было страшно, неуютно и темно. Темнота расползалась вокруг меня, и это была какая-то физически ощутимая темнота, густая, как глина; все тело болело, не хотелось никуда идти. Хотелось лежать под одеялом и пить чай с лимоном.

Поплутав еще какое-то время по окрестностям, я вышла к вилле. Господи! И за что мне все это? Паша не звонил, Баранов на встречу не пришел… А что мне-то делать? Колпачевский – не тот человек, которого можно обвести вокруг пальца. В случае чего с плеч полетит именно моя голова… Машинально я потрогала свою голову, как бы удостоверяясь, что она еще на месте… И еще украли сотовый! А я без него в чужой стране – как без рук!!!

У виллы меня уже ждали. Из густого тумана навстречу мне шагнул Валасьен.

– А! – вскрикнула я, отступая назад. – Что у вас за манера такая – на людей наскакивать?!

– Вы о ком?

Я повела плечами.

– О вас! Я промокла! – вырвалось у меня, помимо моей воли. – Насквозь, просто какие-то хляби небесные разверзлись.

Мы почему-то почти всегда говорили друг другу «вы». У меня язык не поворачивался ему «тыкать». Он словно находился на недосягаемой высоте, далеко от меня. Настоящий принц из детской сказки… Красивый, нереальный, неземной… Даже несмотря на то, что я частенько злилась на него.

– Взяли бы машину.

– У меня украли сумку. С деньгами и с мобильным в придачу.

– Как?!

– Молча! Катил мимо какой-то сумасшедший мотоциклист и чуть не размазал меня по стенке, толкнул меня в плечо, вырвал сумку и умчался. Я думала, что такие штучки-дрючки только в Италии случаются.

Он шагнул ко мне, и мне показалось – на какие-то доли секунды, – что в его глазах мелькнуло нечто похожее на нежность, и еще – на растерянность. Он сделал такой жест, словно хотел заключить меня в объятья. А я стояла и смотрела на него. Наконец он резко выдохнул и отступил назад.

– Вам холодно?

– Нежарко!

– Тогда – быстро в дом! Согрейтесь.

– Спасибо за совет.

Мне ужасно хотелось уткнуться в его куртку и так и замереть. Даже под дождем…

– Скажите этой… домоправительнице, что вас обокрали, пусть примут меры. Вы же простудитесь.

Какое ему, черт возьми, дело, простужусь я или нет? И что это он старается быть таким заботливым? Даже тошнит… Тот самозабвенный страстный секс – не в счет… Он просто поразвлекся, позабавился, получил свое! Потешил свое мужское эго. И тут еще этот Баранов… Зачем ему надо было назначать мне свидание, если он на него даже не явился? И даже не перезвонил. Скажите на милость, какие мы необязательные. И Паша молчит. И еще я вся вымокла, и эти дурацкие туфли на шпильках… Молча я прошла мимо Андре в зал.

Марианна Николаевна показалась в глубине холла.

– Марианна Николаевна! – позвала я ее.

– Да? – голос ее был чеканно-бесстрасстным. Светло-серые глаза смотрели на меня настороженно.

– Я промокла и… боюсь простудиться. У вас есть чай с лимоном?

– Как – промокли? Почему вы не взяли такси? – строго спросила меня Марианна.

– Меня… – от ее внимательно-испытующего взгляда я поежилась. – Обокрали.

– Где? – теперь в ее взгляде читалась явная снисходительность. Хороших, «правильных» девушек не обворовывают непонятно где! Хорошие, «правильные» девушки ходят с надежными спутниками или спокойно сидят себе на вилле, куда их пригласило его сиятельство Константин Диодорович.

– В городе. Я гуляла.

Губы ее сжались, сложившись в презрительную складку. «Плебейка, – сигналили они мне. – Залезла сюда обманом, и еще одни хлопоты нам от тебя!»

– Мне бы чай с лимоном.

– Хорошо. Сейчас я все организую. Принесут прямо в комнату.

Она развернулась и зацокала каблуками, удаляясь в коридор.

Я поднялась по лестнице к себе. Надо было еще сказать ей про мобильный и про деньги. Особенно – про мобильный. Я без него – никуда! Что мне теперь делать? Вдруг Паша уже давно звонит-надрывается, а я ничего не знаю об этом. Выпью-ка я чай с лимоном и пойду искать Баранова. Выскажу ему все, что о нем думаю! На пощаду пусть и не надеется.

Чай принесли в чашке из тонкого фарфора.

Прозрачный жемчужно-золотистый кружок лимона плавал в янтарной жидкости.

– Спасибо, – сказала я официанту. Он весело сверкнул белоснежными зубами и тихо закрыл за собой дверь.

Чай был теплый, а я любила зимой пить горячий, такой, чтобы от него сводило скулы и чтобы можно было бы даже и не пить его сразу, а просто погреться, обхватив кружку обеими ладонями. И чай с лимоном я любила пить не из таких маленьких, кукольно-игрушечных чашечек, а из больших кружек. Чтобы дуть, долго дуть на горячий чай, а потом пить его маленькими глотками, сидя в уютном кресле, забравшись туда с ногами, и смотреть за окно, где уже царит непролазная темень, зная, что ты защищена от нее мягким светом лампы, креслом и этой большой кружкой, от которой приятное тепло растекается по пальцам и по всему телу…

Здесь ничего этого не было. Я поставила тонкую маленькую чашку на стол и подошла к окну.

Почему он все время попадается мне на пути? И все время подкалывает меня? У него такая манера или это просто я вызываю в нем такое желание – насмешничать?

За окном красивые пальмы колыхались от ветра, как будто это юная барышня ломала себе руки, умоляя кавалера не уходить и не бросать ее одну. Ветер взъерошивал пальмы; их тонкие листья отчаянно трепетали в воздухе. Небо уже стало антрацитово-черным. Беззвездным – почти. Редкие звездочки блестели на небе смутными, едва различимыми точками. Фонари горели около входа, а там, среди пальм, стояла первобытная, доисторическая темнота. Как до Сотворения мира или еще раньше…

Может, позвонить Валентине и попросить ее найти Баранова? Но не вызовет ли это каких-либо подозрений?

Я видела ворота, лужайку и лестницу с двумя каменными львами. Я прижалась лбом к стеклу. На лестнице показалась какая-то фигура в брюках, куртке и берете – Баранов! От неожиданности я отпрянула от окна. Он здесь, голубчик, и никуда даже и не думал уходить… Не могли же мы с ним разминуться? Меня просто выманили из дома… но зачем? Я метнулась в глубину комнаты. С какой целью меня заставили идти в город? Или он просто передумал идти на нашу встречу?

А если… если это по его наводке на меня налетел мотоциклист и отобрал сумку? Баранову и тем, кто стоит за ним, понадобился мой сотовый с телефонными номерами – там все мои контакты. Он действует один? Или с кем-то в паре? Но кто его сообщник? И с кем он сам говорил по телефону в оранжерее? Он говорил по-русски… Может быть, он действует в паре с кем-то, кто сейчас находится на вилле Колпачевского? Кто же это? Грушев? Эля? Марианна Николаевна? А может, во всем этом замешан еще и Андре? Что я о нем знаю? Что? Ни-че-го! Мне стало так страшно, как уже было однажды – в далеком детстве, когда Геня ушла вечером в театр, а в доме внезапно перегорел свет, и я сидела, вцепившись руками в подлокотники, и таращила глаза в темноту. Она казалась живой, осязаемой, населенной разными чудищами, которые смотрели на меня из тьмы и скалили пасти. Не было сил даже заплакать; в душе заледенел не поддающийся никакому измерению и описанию ужас, я тихонько скулила, и все нервы мои вздыбились, ощетинились…

Баранов уже был в низу лестницы. Он шел быстро, не глядя по сторонам. Я встрепенулась. Вот сейчас он подойдет к воротам и уйдет в город, и я не увижусь с ним и не задам ему вопрос: почему он не пришел на встречу, которую сам же мне и назначил?.. И зачем он идет в город в такое позднее время? Чтобы с кем-то встретиться? С кем? Может, мне пойти за ним, выследить его? Но это же просто смешно! Как я смогу незаметно пойти за ним? Он сразу обнаружит меня и поднимет на смех. Но вопрос-то об отмененной встрече я могу ему задать!

Мысли скакали в голове, как рассыпанный по полу горох, и тут я приняла молниеносное решение: я бегу за ним и спрашиваю. Посмотрю ему в лицо и пойму – врет он или нет. Пока что меня еще не «ликвидировали». И почему меня не «ликвидировали» там, на площади? Моя казнь временно откладывается? Я бросилась к двери, а потом – снова к окну.

Баранов шел не ко входу. А туда – в темноту, где ломали тонкие пальцы пальмы и царила темнота доисторического периода. Значит, у него свидание – там! И я могу перехватить их, Баранова и его сообщника!

Внезапно Баранов круто повернул и пошел обратно… Я вытянула шею, но мне ничего не было видно. Он снова вошел в дом? Или сразу в холл, обогнув лестницу?

Ноги у меня такие мокрые. Зубы стучали то ли от холода, то ли от того, что я сейчас собиралась сделать. Но я ни на что не обращала внимания, мне было важно одно – успеть…

У меня хватило ума и выдержки не хлопнуть дверью, а осторожно прикрыть ее. Я неслась по коридору и никак не могла попасть рукой в рукав плаща, и он так и болтался, как лишняя рука…

Я молила Бога, чтобы никого не оказалось в коридоре или в холле, чтобы никто не остановил меня и не задал дурацкий вопрос: куда это я бегу на ночь глядя? Внизу была Марианна Николаевна, она спросила: как мне понравился чай и принести ли еще? Я неопределенно мотнула головой. Может быть, Баранов свернул в столовую? Я рванула влево. Все перепутала и попала в какой-то узкий коридорчик, где встретила Пермяка. Он удивился, увидев меня. Я бросила ему: «Добрый вечер!» – и спросила, где столовая. Он махнул рукой. В столовой сидел Грушев на диванчике, в углу, и, закрыв глаза, кажется, дремал. Я спросила, видел ли он Баранова, но он сказал, что ни за кем не шпионит.

При выходе из столовой я столкнулась с Элей. Она тоже бежала куда-то сломя голову. По-моему, как раз в столовую… В холле уже никого не было, я выбежала на улицу, и тьма, холодная, липкая, сразу облепила мне лицо и руки. Я выдохнула. Баранова уже нигде не было видно, но я помнила, в каком направлении он ушел, и рванула туда. Я побежала вдоль лужайки, напоминавшей поле для гольфа, по краю, стараясь не попадать в пятна света фонарей. Я неслась, как гончая по следу, и только перед самыми кустами резко притормозила и машинально пригладила волосы. Куда идти дальше, я представляла себе плохо. Шагнув вперед, я прислушалась. Тишина. Обернувшись, я увидела оскалившихся львов, желтый, размытый, как на акварельных картинах, свет фонарей и пустую лестницу, уходившую, как мне показалось, прямо в поднебесье.

Теперь от меня требуются внимательность и предельная осторожность. Я должна двигаться тихо-тихо, иначе меня засекут, и тогда – конец. «А разве он уже не наступил? – прошептал мне внутренний голос. – По-моему, он уже давно наступил, этот конец, твои дни сочтены, тебя вот-вот «ликвидируют», а ты все еще ерепенишься и не хочешь это признать… Ты идешь, непонятно куда и непонятно зачем… и что ты скажешь Баранову, когда столкнешься с ним нос к носу? А если он здесь на свидании с дамой? С любвеобильной Элей или с Аленой Сивашовой? И в разгар всяких прелюдий и решительных действий вдруг внезапно появишься ты? И что тогда?..»

Что будет «тогда», я не знала. Но упрямо продолжала идти вперед, медленно пробираясь между кустов. Мокрые ветки дотрагивались до моего лица, и я осторожно отводила их в сторону, стараясь производить как можно меньше шума.

Никаких звуков я не слышала, ну совсем никаких; можно подумать, что Баранова поглотила эта самая доисторическая тьма и сейчас медленно пережевывает его перед тем, как выплюнуть…

И куда он делся? Не мог же он пропасть бесследно? Или он и его дама сидят, как мышки, боясь себя обнаружить? Я остановилась. Справа был бассейн. И вокруг него горели небольшие фонари. Свет падал на темно-голубую «каплю» и на деревянные стульчики вокруг нее. Почему эти стульчики не убрали?

Мне показалось, что на одном из стульчиков кто-то сидит. Баранов? Тогда самое время подойти к нему или лучше все-таки подождать, когда явится его сообщник, и я увижу их обоих?

Я замерла на месте. Мне была видна свесившаяся с колена рука и ботинок. Похожа на руку Баранова… Я сделала два шага вперед. В этой руке что-то было не так, как и во всей этой мертвой тишине… Я подошла ближе. Баранов? Некто сидел все в той же позе, и я шагнула из темных кустов на свет.

Вадим Баранов сидел на стуле. На его светло-бежевой куртке растекалось темное пятно. Я зажала рот рукой и отступила назад.

– Не кричите! – послышался свистящий шепот за моей спиной.

Я обернулась.

У самой кромки кустов стоял Андре Валасьен, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с мрачным выражением лица.

– Это сделали вы?

– Я?! – Мои мысли путались, я переводила взгляд с Баранова на Андре. – Я подошла… а… он… Он… – Я закрыла рот рукой и замотала головой: я чувствовала, что меня вот-вот вытошнит.

– Прекратите!

– Что «прекратите»?

– Истерику!

– Я… не…

– Вижу! – мрачно изрек он и схватил меня за руку повыше локтя.

– Пустите! Я сейчас закричу. А если это… вы…

– Заткнитесь!

Я не выдержала и с размаху дала ему пощечину. Глаза его засверкали. Несмотря на мое яростное сопротивление, он потащил меня в кусты. Я хотела было завизжать, но он зажал мне рот рукой.

– М… мм… – замычала я.

– Тише! Да подождите вы… не орите. Иначе сюда прибегут, моментом. А мне надо кое-что выяснить.

Он тащил меня в гущу пальм, туда, где растекалась темным облаком доисторическая темнота. Мне было так страшно, такой ужас плескался в душе, что разом стало как-то все равно, и еще на меня навалились тупое безразличие и жуткая усталость.

«Если он меня прямо тут и прикончит, – возникла какая-то уж совсем дикая и неподобающая мысль, – то все будет шито-крыто. От моего тела, как я думаю, он быстро избавится».

Его рука отлепилась от моего рта, и я сплюнула.

– Тише! – повторил он и потянул меня вниз.

– Вы что?! – громким шепотом спросила я. Мои зубы стучали, выбивая барабанную дробь. – С ума сошли?!

– Возможно. Вас видно сверху.

Мы сидели на корточках друг напротив друга, мои ноги увязли в мягкой земле, размягченной дождем.

– Что вам надо?

– Вы встретились с Бариновым? Там? На площади?

– Н-нет.

– Почему?

– Он не пришел. Мы договорились, но он не пришел.

– Вы звонили ему?

– Да. Он был «недоступен».

Снова пошел мелкий дождик. Листья пальм кряхтели и шелестели под порывами ветра, словно какая-то большая птица с трудом расправляла крылья, намереваясь взлететь.

– А теперь… он… – я обхватила себя руками. Мне стало очень холодно.

– А почему вы пошли за ним?

– Чтобы выяснить, почему он не пришел. Сам назначил встречу – и не пришел.

Валасьен сверлил меня взглядом. Сидеть на корточках было неудобно, холодно и мокро. Над головой шелестели пальмы, дождик стекал прямо мне на волосы. Ныли костяшки пальцев, которые я содрала о стену дома, когда на меня чуть не наехал мотоциклист.

– Значит, вы ему не звонили?

– Нет. Я увидела его в окно и побежала за ним. Надеялась перехватить и спросить. Я… не успела.

– И больше вы никого не видели? Никто не спускался за ним по лестнице? Не стоял внизу?

– Нет. Но я… отходила на время от окна. Внизу были Марианна Николаевна и Эля.

Я вспомнила, что Баранов лежит мертвый всего лишь в нескольких метрах от меня, у бассейна, похожего на красивую голубую каплю. Кто-то убил его, и кровь растекается по его груди. И я опять заплакала. Слезы мои смешивались со струями дождя, волосы прилипли к щекам, но мне было совершенно все равно.

– Мне… неудобно. – Я сделала легкое движение, намереваясь подняться.

Но он схватил меня за плечо:

– Не высовывайтесь.

– Почему?

– Потому…

– А вы… как здесь оказались? Тоже хотели… поговорить?

– Нет. Я увидел вас.

– Меня? – от удивления я даже перестала плакать. – А, ну да! Мы же с вами столкнулись около ворот. Вы меня видели.

– Нет. Как вы бежали по лестнице…

– Вы что, следили за мной? – вырвалось у меня.

Мне показалось, что на какую-то долю секунды он смутился. Или мне показалось? Темнота была такой густой, что в метре от себя уже почти ничего не видела.

– Почему – следил? – спросил он сердито. – Я выглянул в окно и увидел… как вы выбежали.

– И пошли за мной?

– Да. И пошел.

– Зачем?

– Вы задаете слишком много вопросов.

– Как и вы!

– За словом вы в карман не лезете, я уже убедился в этом.

– Но вы мне ничего так и не объяснили.

– А я должен что-то объяснять? – с веселым изумлением спросил он.

– Конечно! Зачем вы пошли за мной и… вообще.

– Это ваше «вообще» не влезает ни в какие ворота. Вы меня в чем-то подозреваете?

– Послушайте! – я уже начинала сердиться. – Рядом с нами лежит труп человека, которого только что кто-то убил. Вы мне задаете разные вопросы: что и как, а когда я спрашиваю вас о том же – вы уходите от ответа. Вам есть что скрывать?

От моего неожиданного выпада у него отвисла челюсть. Он сидел напротив меня на корточках и сверлил меня глазами. От этой близости, от его взгляда, из-за пережитого шока и усталости я почувствовала сильное головокружение.

– Я… – испуганно прошептала я. – Кажется, я сейчас упаду в обморок…

– Бросьте, вы гораздо крепче, чем сами думаете.

– Это уже хамство! Вы-то что здесь делали? И почему вы меня все время расспрашиваете?.. У вас здесь какой-то свой интерес? Тогда самое время сказать об этом! Или вы меня тоже сейчас пришьете, как и Баранова? Откуда я знаю, может быть, вы сперва пошли за мной, а потом убили его? Двинулись обратно в дом, наткнулись на меня и принялись выяснять, что мне известно. Разве не так?

– Не так. Но я вас переубеждать не стану.

– Сделайте милость! А сейчас самое время пойти обратно и рассказать обо всем Марианне Николаевне или Пермяку. Кто у них должен решать такие вопросы? Мне действительно плохо, – я постепенно повышала голос.

Он опять зажал мне рот рукой:

– Тише! Вы слышите: кто-то здесь ходит?

Он отвел свою руку и прижал палец к губам.

Я прислушалась: дождь усилился, он методично бил по листьям пальм, как начинающий пианист – по клавишам, разучивая этюды. Дробный перестук капель сливался с шелестом листьев. Ничего подозрительного. Я замотала головой:

– Нет. Не слышу.

– А я – да. Кто-то здесь ходит.

– Вы… уверены?

– Уверен.

Я же, как ни напрягала слух, ничего не слышала, к тому же холод уже проник в мое тело до самых костей, и я подумала, что теперь уж точно заболею и никакой чай с лимоном меня не спасет.

– Я пойду.

– Посидите пока здесь.

– Зачем?

– Я посмотрю… обстановку и вернусь. Мигом.

– Ну хорошо. Только недолго.

Он поднялся легко, пружинисто и пошел куда-то вправо, мгновенно пропав из виду.

Остаться одной мне было страшновато. Но окликнуть Валасьена или признаться ему в своей слабости – нет, это выше моих сил, уж лучше совсем окоченеть под этим промозглым прованским дождем, скрючившись в три погибели, чем окликнуть его и тем самым удостоиться очередной его усмешки или ухмылки. Не-е-т, я потерплю! Я изо всех сил растирала плечи, пытаясь согреться, и думала только о том, что сейчас Андре вернется, я поднимусь к себе и выпью чай с лимоном. Но он уже остыл… Тогда я закажу еще, а потом спущусь и все расскажу Марианне Николаевне, и пусть они сами все решают и ломают головы: кто убил Баранова и зачем? А еще я попрошу у них сотовый, позвоню Паше и скажу, что я немедленно вылетаю в Москву, и пусть сам разбирается со всем этим: с фальшивками в коллекции Колпачевского, с тем, как они там оказалось и кто их туда пристроил. Эти игры – не для моего ума… Мне холодно, страшно и… одиноко. Вернется Валасьен, и я даже не стану с ним разговаривать, просто кивну и пойду в дом. Мне это все уже осточертело! По горло! И я уже ничего не хочу…

Вроде бы раздался шорох?..

Но почему же Андре не идет? А если его… убили?

Эта мысль так испугала меня, что я вскочила на ноги и стояла столбом какое-то время, вслушиваясь и всматриваясь в темноту. Казалось, что там, в этой доисторической мгле, скалятся некие неведомые чудовища. Или это плод моего воспаленного воображения?

Детские страхи вихрем налетели на меня. Но я упрямо пошла вперед, останавливаясь через каждый шаг и прислушиваясь. И тут… Я увидела… как несколько черных теней отделились от стволов деревьев и заскользили вдоль кустов. Это было уже совсем непонятно, и я опять замерла на месте. Значит, Валасьен прав: здесь кто-то есть! Но кто эти люди и что они здесь делают?

Теперь мне было уже не просто страшно, а жутко – по-животному жутко. Дикий ужас скручивал кишки и поднимался выше – до горла. Во рту мгновенно образовалась густая горечь, которую хотелось немедленно выплюнуть, но я не могла даже пошевелиться и стояла, по-прежнему всматриваясь в темноту, надеясь, что мне все это померещилось; сейчас вернется Валасьен и скажет что-нибудь своим насмешливым тоном, и все мои страхи исчезнут, сморщатся, расползутся, как клочья утреннего тумана.

Но Валасьен не шел, и никаких признаков, что он где-то поблизости, не ощущалось. Я метнулась обратно под пальмы, и вот тут мне окончательно стало ясно, что все это не сон и не бред, а самая настоящая реальность. Тени высыпали из темноты, как солдатики-ниндзя, и продвигались вдоль стены здания, стараясь держаться в тени и не попадать на освещенные участки лужайки.

В этот миг дикая каша в моей голове рассосалась – разом, и мысли запенились с невероятной скоростью. Если эти тени реальны, значит, они пробираются к дому; охрана «не сработала», или еще хуже – никакой охраны просто больше нет, и поэтому тени идут вперед так спокойно, беспрепятственно. Все это напоминало компьютерную игру-стрелялку.

Но это не игра. Сейчас дом окажется в кольце, в осаде; значит, туда теперь – нельзя. Но нельзя и за территорию. Вдруг у ворот уже стоит их человек, меня тогда точно «ликвидируют»! Это словечко, упомянутое Барановым в его телефонном разговоре с неизвестным, снова всплыло в моей голове…

Сначала они «ликвидировали» Баранова… значит…

Но я ничего не успела додумать: на меня навалилась тяжелая плотная темнота, я глухо вскрикнула – и все исчезло…

Очнулась я оттого, что где-то рядом лилась вода. Я прислушалась и подняла голову. Сознание постепенно возвращалось ко мне. Я лежала на топчане…

Было дико неудобно: топчан такой узкий, что, если я повернусь, непременно упаду…

Ноги затекли, и я чуть пошевелила ими. Внезапно я все вспомнила и так и вскинулась с топчана, чуть не свалившись с него.

Комната была маленькой, крохотной – по моим представлениям. Узкий топчан, застеленный несвежей простыней. В углу, за перегородкой, туалет и миниатюрная раковина. Все.

Я подошла к двери и подергала ручку. Конечно, заперто! Я прислушалась. Судя по звукам снаружи, мы куда-то плыли – об этом свидетельствовал глухой шум, плеск воды и легкая вибрация, сотрясавшая мою крошечную тюрьму. Значит, это судно. Я на судне…

Я постучала в дверь. Ноль. Я забарабанила в нее кулаками и крикнула:

– Эй! Кто-нибудь есть?

Тут же я поняла, что сморозила глупость. Раз судно куда-то плыло, значит, кто-то на нем был, однозначно. Кораблем кто-то управляет.

Я на миг притихла, а потом заколотила в дверь с новыми силами.

– Эй-э-э-й! Откройте!

Послышался какой-то шум, потом дверь резко распахнулась, и на пороге вырос маленький плотный мужчина в пестрой рубахе навыпуск.

– Чего орешь? – спросил он на чистейшем русском языке.

Я опешила:

– А вы кто такой?

Он ухмыльнулся.

– Какая разница?

– Действительно никакой, – согласилась я. – Почему вы меня здесь держите?

– А что, не нравится?

У него была какая-то дурашливая манера разговора. Он смотрел на меня, прищурившись.

– Нет! – с вызовом сказала я. – Не нравится. Как я тут оказалась?

– Слишком много вопросов.

Я разозлилась:

– Позовите начальство!

– Еще чего! Мне за это… – и он сделал выразительный жест, проведя ребром ладони по шее, – взгреют как следует. Соображаешь?

– Соображаю.

В голове мелькнула запоздалая мысль – не надо было так сразу, в лоб, о начальстве упоминать. Следует действовать аккуратно, чтобы не спугнуть эту шестерку.

– И куда мы плывем? – протянула я капризным тоном. – Можно узнать?

– Много будешь знать – скоро состаришься, красавица. Это я тебе точно говорю. Зачем портить такую хорошенькую мордашку!

– А когда мы приплывем? – сделала я ударение на слове «когда».

– Если хочешь есть, нажми сюда, – показал он на кнопку над изголовьем топчана. – Поняла? Могу принести сейчас.

– Спасибо, не надо. Ты не ответил на мой вопрос.

Он ничего не сказал, просто повернулся ко мне спиной.

– Как тебя звать-то?

– Можешь называть меня «Никто»!

– Зеркало можно? – пробурчала я.

– Нельзя.

– Это почему же?

– Вдруг ты накинешься на меня с ним? Поранишь ведь…

Он ловко захлопнул дверь, прежде чем я успела броситься за ним, и я снова осталась одна.

Я наконец внимательно осмотрела каюту и увидела, что обстановка тут по-настоящему спартанская, кроме того, все колюще-режущие предметы отсюда унесли. По-видимому, меня боятся всерьез…

Я села на топчан, сжав голову руками. В голове вертелись обрывки мыслей и впечатлений… убитый Баранов у бассейна и Андре Валасьен… черные тени, скользившие между деревьями. Валасьен ушел, и на меня напали… Меня похитили. Но зачем? Я подняла голову и подумала, что зря отказалась от еды и питья. Под ложечкой сосало, хотелось пить. Я облизала пересохшие губы, встала и, подойдя к двери, забарабанила в нее что было сил.

Подошли к двери не скоро. Я уже собиралась сделать паузу, но тут послышались шаги, и дверь распахнулась.

– Чего тебе? – Коротышка пробуравил меня тяжелым взглядом.

– Есть хочу и пить.

– Не могла сразу сказать?

– Не могла.

– Тогда жди. Я же сказал про кнопку, забыла, что ли?

– Забыла.

Он смерил меня очередным тяжелым взглядом – с головы до ног – и ушел, не забыв тщательно закрыть дверь. Я услышала двойной поворот ключа в замке и втянула, как черепаха, голову в плечи. Этот звук почему-то подействовал мне на нервы.

Коротышка вскоре вернулся с железным подносом в руках, на котором стояла тарелка с кашей и стакан с крепким чаем.

– Это что?

– Манка.

Я чуть не сплюнула.

– Терпеть не могу манку! С детства. Я не буду ее есть.

Мой охранник равнодушно пожал плечами.

– Не ешь, мне-то что? Хочешь голодать – голодай. Дело твое.

Я задумалась: похоже, дело мое – дрянь, и что будет дальше – я не знаю. Не бросаться же с кулаками на этого крепыша: силы у нас явно неравные, он легко отпихнет меня, как перышко.

– Ну что? Так будешь есть или нет?

Я отрицательно качнула головой. Он хмыкнул и повернулся ко мне спиной.

– Эй! Чай-то оставь.

– Это уже лучше. Значит, голодовка отменяется. Вам, барышня, я бы все-таки настоятельно посоветовал поесть. А то вдруг у вас головка закружится, равновесие потеряете, не ровен час, и шмякнетесь головушкой своей об угол раковины. Подумайте об этом.

– Какая трогательная забота о моем здоровье! Может быть, вы все-таки скажете: куда мы плывем и зачем?

– Не скажу…

У меня возникает огромное желание – вырвать поднос из его рук и швырнуть прямо в лицо этому прохиндею с бегающими глазками. С трудом, но все же я сдерживаюсь, понимая, что ничего у меня не выйдет.

Я ставлю стакан с чаем на маленький столик и отпиваю глоток. Чай несладкий и к тому же отдает чем-то кислым. Может быть, меня хотят отравить? Тогда уж проще выкинуть меня за борт – хлопот намного меньше. Пить эту бурду мне не хочется, но жажда оказывается сильнее, я делаю еще один глоток и отставляю стакан в сторону. Интересно, куда мы плывем и что ждет меня в конце? Этот идиот, ясен пень, ничего мне не скажет. Ему дали такое указание: игнорировать все мои расспросы, поэтому мне придется оставить свои попытки разговорить его. Взломать дверь я тоже не сумею… О том, чтобы оттолкнуть или повалить на пол моего тюремщика и убежать, даже думать смешно. Придется мне смириться со своей участью и ждать… Но как долго?..

Я ложусь на топчан и закрываю глаза. Меня подташнивает – то ли от голода, то ли от волнения и от всей этой безысходности. Я проваливаюсь в тяжелую дрему. Уснуть по-настоящему не могу, меня все время качает, и, когда я открываю глаза, все перед ними расплывается, как в знойный летний день. Я не сразу понимаю, что заболела, что у меня поднялась температура. Меня дико знобит, я с трудом натягиваю на голову темно-синее солдатское одеяло, стуча зубами. Мне кажется, что этот стук отдается у меня в голове, как будто там марширует целый взвод солдат. Мне уже ничего не хочется: ни пить, ни есть, меня охватывает какое-то странное безразличие ко всему на свете, и я думаю: хорошо, что Геня не видит, как я, больная, валяюсь на этом топчане под грязным одеялом! Через какое-то время, как сквозь туман, я различаю лицо господина Никто – озабоченное, хмурое; он с кем-то переговаривается, но его собеседника я не вижу. И голос его мне тоже незнаком. Меня приподнимают и насильно вливают в горло какую-то темную, отвратительную на вкус жидкость. Я отплевываюсь, содержимое кружки выплескивается прямо на одеяло. Коротышка поднимает руку, словно собираясь меня ударить, но рука его застывает в воздухе, а я плачу, слезы градом катятся по моим щекам; в голове что-то противно стреляет; мне душно, жарко.

Мой тюремщик хмурится и трясет меня за плечи.

– Пей! – рычит он.

Я мотаю головой. Но кто-то приходит ему на подмогу – высокий человек лет пятидесяти, и в меня насильно вливают это пойло. И я снова отрубаюсь…

Проснулась я от звука капающей в раковину воды. Приподняв голову с подушки, я тут же уронила ее обратно. Она сильно кружилась, перед глазами прыгали черные точки, быстро-быстро.

Я даже не могла сообразить, сколько времени я проболела. День? Два? Три? Вставать и колотить в дверь сил не было. Максимум, на что я оказалась способна, – сползти с топчана.

В глазке что-то блеснуло, и дверь открылась.

На пороге стоял все тот же коротышка.

– Очнулась? – Он смотрел на меня неприязненно и строго.

– Да, мне получше… Чуть не загнулась.

– Сейчас принесу еду.

От его прежнего балагурства не осталось и следа.

Всыпали товарищу из-за меня, неожиданно пришло мне в голову. Раз меня сразу не убили, значит, я зачем-то нужна им целой и невредимой. Если бы я отдала концы, этому типу здорово влетело бы, а он трясется за свою шкуру, аж слюной исходит! В противном случае он непременно прошелся бы на мой счет, а себя ведет тише воды, ниже травы. Не иначе как ему приказали заткнуться.

– Только не кашу!

– Не кашу… – эхом отзывается он.

Мне приносят отварную курицу и тушеные овощи, ломтик сыра и крепкий чай. На этот раз не в стакане, а в чашке.

Есть мне не очень хочется, но я понимаю – для восстановления сил нужно заправиться «топливом». Но есть в присутствии своего охранника я не могу и поэтому тяну, а потом говорю:

– Вы свободны.

Он даже не хмыкает в ответ, просто молча поворачивается и уходит. Я свешиваю ноги с топчана и придвигаюсь ближе к столику. Курица мне кажется переваренной, овощи – перепаренными. Но вот чай – такой, какой я люблю: очень сладкий и крепкий. И еще – вкусный сыр. Французский? Или мы уже покинули воды Франции и плывем в каком-то неизвестном направлении? Я по-прежнему в полном неведении, а этот тип мне ничего не скажет. Остается одно – ждать…

Допив чай, я ощущаю прилив сил. Может, попросить еще чашечку?

Я встаю с топчана – и падаю обратно. Придется ждать, когда он придет за подносом. Как только коротышка появляется в дверях, я кратко бросаю:

– Еще чай!

Он приносит чай, и я смотрю на него. От моего пристального взгляда ему явно не по себе. Но он молчит и никак не реагирует на мое слишком уж назойливое внимание к его персоне.

Неожиданно я говорю:

– Я хочу подышать свежим воздухом.

– Это неблагоразумно: вы еще слишком слабы. Подождите день-два и тогда выйдете.

– А сколько дней я болела?

– Три дня.

– Нам еще долго плыть?

Он пожимает плечами:

– Не знаю.

– Послушайте! Я не прошу вас открыть мне какой-то страшный секрет. Я просто прошу сказать: как долго я здесь пробуду? Я что, не имею права это знать?

Он садится рядом со мной на топчан. Инстинктивно я отодвигаюсь от него. От коротышки пахнет машинным маслом и еще чем-то похожим на марихуану.

– Кристина! Я призываю вас быть благоразумной девушкой. Я обязан доставить вас… на место в целости и сохранности. – Получается, что я была права – ему явно врезали за плохое обращение со мной. И теперь он старается, юлит, выслуживается перед своими работодателями, как нашкодивший пес припадает на задние лапы, скулит, умильно заглядывает в глаза и виляет хвостом. – Вы же не хотите навредить себе, – теперь голос у него вкрадчивый.

– Я прошу только одного – сказать мне, куда мы плывем. Больше от вас ничего и не требуется.

В его глазах я вижу неуверенность, некое колебание, но это, впрочем, быстро проходит.

– Скоро вы все узнаете.

– Когда – скоро?! – кричу я. – Сколько мне еще сидеть в этом гребаном ящике?!

Эта вспышка ярости лишает меня последних сил, и я откидываюсь к стене и закрываю глаза.

– Не психуйте, – невозмутимо говорит мой мучитель. – Иначе вы окончательно так и не поправитесь. Вам вредно волноваться.

По моим щекам текут слезы, я слышу, как тихо закрывается дверь, ощущаю, как исчезает запах машинного масла и марихуаны.

На следующий день коротышка вывел меня на палубу, предварительно предложив надеть серую куртку. Она мне размера на три велика. Резкий ветер чуть не сбил меня с ног, и я вцепилась в его руку.

– Дать стульчик?

– Пожалуйста.

За бортом суденышка плескалась темно-серая, свинцового цвета вода, над волнами нависало такое же небо. Ни проблеска солнца, ни лучика…

Похоже, дождливая погода, начавшаяся в Антибах, переместилась сюда. Склоны прибрежных гор покрывала яркая зелень с какими-то желтыми вкраплениями – не то цветы, не то кустарники.

Я с жадным любопытством осмотрелась. Но окружающий пейзаж был незнакомым и ни о чем мне не говорил. Стоять на палубе было неудобно: порывы ветра забирались за ворот большой куртки, глаза слезились от ветра, и я постоянно щурилась.

– Ну что, обратно? – раздалось над моим ухом.

Ничего не сказав, я развернулась к нему спиной и побрела вниз.

Положение было тупиковым. И сколько еще мне болтаться на этой «шаланде», я не знала. И спросить не у кого. Эта шавка просто выполняет волю своих хозяев. Но кто они? И зачем я им?

Мысли текли какие-то муторные, одна другой хуже. Вместе с выздоровлением в памяти всплыл и кошмар моего последнего вечера в замке олигарха – мертвый Баранов, с этой его легкой – и жуткой усмешкой на лице. Очевидно, он до самого последнего момента не верил в то, что его убьют… Стоп-стоп! Тогда получается, что убил его кто-то из знакомых? Подошел – и убил его выстрелом в упор?

От волнения я споткнулась на последней ступеньке.

– Осторожнее! – услышала я сзади.

– Спасибо, – выдавила я сквозь зубы. Неизвестно, что раздражало меня больше – этот новый елейный тон или его прежнее откровенное хамство. Он был мне противен – до дрожи и озноба, бегущего по позвоночнику. А сделать я ничего не могла.

– Может, вам что-то еще надо? Говорите.

И опять – этот муторно-елейный тон.

– Кофе. Я хочу кофе.

Мне действительно захотелось крепкого душистого кофе. Настоящего. Из зерен.

– Кофею? Сей момент!

Я оказалась в каюте, и через пятнадцать минут мне принесли кофе. Мозги мои от него немного прояснились, и я вновь мысленно вернулась к тому моменту, когда увидела мертвого Баранова. Получается вот что: его убил кто-то из тех, кто был тогда в доме. Подошел – и убил? Эля? Я столкнулась с ней внизу – она куда-то неслась сломя голову. Но она вообще странная какая-то, может выкинуть что угодно, эта любовница олигарха. Она может нанять Грушева с потрохами, стать певицей – многие богатенькие Буратинки охотно вкладывают денежки в своих любовниц и потом любуются ими на экране телика. В тот вечер она куда-то мчалась… Но это еще ни о чем не говорит. И зачем ей убивать Баранова? Какой в этом смысл? А если он был свидетелем ее страстного секса с Грушевым, если все-таки ей не удалось спрятать концы в воду и любовников изобличили? Чтобы не терять богатого спонсора, Эля решила убрать свидетеля. А что? Способ весьма хорош – в смысле его эффективности. Как говорится, нет человека – нет проблемы.

Она подошла – и выстрелила в Баранова в упор. Он до конца не верил ей – девушке-свистушке, не верил в ее намерение, и, даже когда она достала пистолет, он усмехнулся: типа куда тебе – слабо! А она взяла – и выстрелила…

Я отпила еще пару глотков кофе. Ну хорошо… положим, это Эля. Мотивы неясны и весьма спорны. Кто еще? Грушев? Он сидел в столовой. Что он имел против Баранова?.. Или это Марианна Николаевна? Она была в доме. Мотивы – неизвестны. К чему ей убивать Баранова? Глупость какая-то! И чем больше я размышляла, тем сильнее злилась на себя. Строю какие-то нелепые версии, обвиняю людей в убийстве, а улик и доказательств – никаких. Кто еще? Я размышляла дальше, понимая, что остановиться на полпути уже не смогу. Алена Свияшова? Но у нее, что называется, «свободный график». Она входит и выходит из замка олигарха, когда пожелает, по своему собственному усмотрению. Птичка вольная… Но какой мотив-то?! Так, в этих раздумьях и полусне-полубодрствовании, прошел день.

На следующее утро, когда я дремала на своей койке, дверь в каюту внезапно распахнулась.

– Подъем! – скомандовал мой охранник.

– В каком смысле – подъем?

– В обычном – приплыли! – ухмыляется он.

Мое сердце сжимается. Я поднимаюсь на палубу; погода по-весеннему прекрасная – тучи отступили, и в белых прорезях облаков вовсю сияет солнце. Яхта медленно пришвартовывается к узкой полоске берега; я поднимаю голову: на скале виднеется вилла, прилепившаяся к склону, как птичье гнездо.

– Туда? – киваю я головой.

– Много будешь знать, красавица, скоро состаришься, – но он повторил эту расхожую шутку весьма спокойно, без издевки, как будто шутил со своей хорошей знакомой.

Я поднимаю воротник куртки. Мужчина лет пятидесяти, которого я уже видела, пока валялась в полузабытьи на койке, подходит к нам. Мы причаливаем к берегу.

На берегу стоит мулат, в улыбке весело сверкает белыми зубами.

– Добро пожаловать! – говорит он, широко улыбаясь. – Меня зовут Пьер.

Я смотрю на коротышку, но он отводит взгляд в сторону. Я свою задачу выполнил, словно говорит он мне, на этом мои полномочия заканчиваются, и я тебе больше не спутник и не охранник.

Я смотрю на скалу. Она неправильной формы – одна ее вершина круто взмывает вверх, а «хвост» опущен вниз. Глаза мои замечают лестницу, вырубленную прямо в скале – узкую и довольно-таки крутую. Если мне придется лезть по ней вверх – я точно свалюсь. От одной мысли, что мне надо идти-ползти по этой лестнице, у меня кружится голова, и я пошатываюсь.

– Вам плохо?

– Нет. Хорошо, – сердито говорю я. – Привезли неизвестно куда и непонятно зачем! И долго мы здесь будем стоять? Вы можете мне объяснить?

Улыбка у мулата немного виноватая – нет, ничего он мне объяснить не может. Или не хочет.

Небо бледно-голубое, ветра нет, но я все равно ежусь. И еще, у меня сосет под ложечкой – неприятно и тяжело. Кажется, все подходит к концу – или только начинается? Я смотрю на море: яхта уже отплыла – моя плавучая тюрьма отчалила от берега и дрейфует прямо в открытом море.

Наверху слышен какой-то шум; я поднимаю голову: над нами кружит вертолет, и я инстинктивно вжимаю голову в плечи.

– Это – к нам! Мы сейчас поднимемся на вертолете. Отойдите в сторону, – машет мулат руками.

Я отхожу к скале. Через несколько минут вертолет садится на берег, и сидевший за штурвалом человек лет сорока смотрит на нас из кабины.

– Идите! – снова машет рукой Пьер.

Мы взлетаем и поднимаемся вверх. Я неотрывно смотрю в небо и пытаюсь понять: где мы приземлимся? На скале? Или мы летим в какое-то совсем другое место? Вопросы, насколько я понимаю, задавать бесполезно: на этот счет у всех этих людей наверняка имеются совершенно четкие указания – игнорировать все мои попытки получить какую-либо информацию.

Вертолет кружит над скалой; я смотрю вниз и вижу прямоугольное здание виллы, бассейн и небольшую вертолетную площадку. Как бы угадывая мой вопрос, Пьер кивает головой.

– Мы… туда, – и он указывает вниз.

Вертолет кружит над площадкой, затем садится, и от резкого толчка меня тошнит. Я поправляю волосы рукой и спрашиваю самым беспечным тоном, на какой только способна:

– А хозяин где?

На шоколадном лице Пьера сверкает озорная улыбка: ты меня не проведешь своими вопросами, читаю я в его глазах. Вокруг да около ходить явно бесполезно…

Действительно, бесполезно…

Мы вылезаем из вертолета, и Пьер идет вперед, не оглядываясь. Видимо, он уверен, что я плетусь за ним. Он идет быстро, я немного отстаю… Он уже стоит у входа и ждет меня.

Я приближаюсь к стеклянной двери, и мы проходим внутрь: вокруг ни души, нет вообще никаких признаков того, что кроме нас здесь кто-то еще есть.

Пьер провожает меня на второй этаж, в уютную комнату. Он предлагает мне отдохнуть, а потом спуститься на первый этаж.

– Когда?

– Когда вы отдохнете, – повторяет он.

«Карл у Клары украл кораллы»…

Я – почти без чувств – ложусь на кровать и ощущаю, как от напряжения, усталости, волнений и всей этой неизвестности ноет каждая клеточка моего тела. Я снимаю ужасную куртку и иду в ванную. После душа я надеваю желтый халат и обессиленно падаю на кровать, натянув на голову одеяло…

Я спала долго. Проснулась, когда за окном уже наступили сумерки, и в течение нескольких минут пыталась понять: как я здесь оказалась и зачем. Я прислушалась: внизу звучала музыка – кто-то играл на рояле. Музыка звучала негромко, но она меня почему-то насторожила. Я подумала о циклопах, откармливающих своих жертв перед закланием, и вскочила с кровати. Я – пленница? Меня привезли сюда специально! И сейчас я узнаю для чего. Пьер сказал мне, чтобы спустилась, когда отдохну. Но я не могла даже сдвинуться с места – так мне было страшно. Ладно, хватит стоять столбом! Подойдя к двери, я подергала ручку: открыта. Бежать мне некуда – вилла, как я помнила, стоит на вершине скалы. Здесь все хорошо продумано, иначе они не привезли бы меня сюда. Тихо открыв дверь, я увидела лестницу и медленно начала спускаться. Винтовая лестница была освещена только в самом низу. Музыка зазвучала громче. Я шла вниз и сперва увидела краешек белого рояля, потом – его крышку; а вот – нога человека, игравшего на нем… свет упал на его лицо, и я зажала себе рот рукой.

Это был Андре!

Мой приглушенный крик все-таки долетел до него, и он поднял голову:

– Кристина! Иди вниз! Я знаю, что ты там!

Я вышла на свет, дрожа, как после купания в ледяной воде, и уставилась на него во все глаза.

– Ты?! – вырвалось у меня.

– Как видишь! – Он закрыл крышку рояля и отвесил мне шутливый поклон. – Как я играл?

– На бис! – Я постепенно приходила в себя.

– О! Ты в своем репертуаре. Для тебя накрыт ужин.

Я увидела чуть в стороне небольшой стол, накрытый на двоих. Горела свеча, манил своей изумительной прозрачностью виноград, и переливались янтарно-сливочным светом ломтики ананаса. Еще на столе стояла бутылка шампанского в ведерке…

– Какие излишества? – вырвалось у меня с кратким смешком. – И это все – для меня?

– Для тебя! – галантно взмахнул он рукой. – Прошу!

– Даже так? – неожиданно мне стало весело. – В общем, так, дорогой товарищ Андре! До того, пока мне все не объяснят – зачем меня похитили и устроили весь этот спектакль, – я не собираюсь поддаваться на ваши или на чьи бы то ни было уловки.

– Я как раз и собираюсь тебе все объяснить.

– Может быть, на «вы»? – нахмурилась я.

– Как хочешь… хотите.

Я чувствовала себя в западне.

Я села, и он устремил на меня свой пронзительный взгляд. На этот раз я не отвела глаза. Я чувствовала себя сбитой с толку и еще… ужасно сердитой на него. Сама мысль, что мужчина, который занимался со мной… ну, пусть не любовью, а сексом и который все-таки простонал-выдохнул: «Я весь день думал о тебе!» – причастен к этой афере, просто убивала меня. И эти моя злость, обида и еще необходимость «держать спинку» заставили меня посмотреть ему прямо в глаза – решительно и холодно.

– Я слушаю… вас!

– Может, для начала поедим?

– Я не голодна.

– Тогда – шампанское?

– По какому случаю?

Его рука дрогнула:

– За встречу.

– За встречу – не выпью.

– Почему?

– Ты меня обманул! – вырвалось у меня, и щеки залила краска стыда. Все-таки я выдала свои эмоции, хотя и не хотела, уже нашла верный тон, и вот – сорвалась.

– Я не буду пока что это обсуждать. Лучше перейду к делу.

– К делу… – эхом откликнулась я. – К делу так к делу. И не тяни…те.

– Постараюсь. Вы, Кристина, нам нужны.

– Вам – это кому? – быстро спросила я. – ООН? Американскому правительству или скучающим любителям преферанса?

– Дайте договорить!..

Я чувствовала, что он растерян и пытается собраться с мыслями. И, как ни странно, это меня радовало. Может быть, я умею не только проигрывать этому мужчине, но и побеждать его? И сейчас я веду в этой партии со счетом один-ноль?

– Ваши знания и умение отличать подлинные картины от фальшивок нужны, чтобы окончательно определить: какие полотна из коллекции Константина Диодоровича – фальшивки. Вы осмотрели коллекцию и пришли к этому выводу. Конечно, мы можем провести техническую экспертизу каждой картины, но сейчас нам дорого время…

Кусочки головоломки сошлись, сложились, и я выпалила:

– А, так ты воспользовался этой информацией и слил ее кому надо? Ведь я сказала тебе об этом, потому что…

Я закусила губу. Какая теперь разница – почему? Потому что у меня от одного взгляда на тебя кружилась голова и подкашивались ноги и хотелось петь во все горло, как когда-то, как тем бесшабашным летом на даче у Калерии, когда я зарывалась лицом в цветочки-лютики. Я была влюблена в тебя, а теперь… разлюбила?

И когда наступил этот момент? И наступил ли он?

Все это для меня слишком сложно, опасно и непонятно. Мне нужно оставить все эти мысли и сосредоточиться на настоящем. Настоящее сидело напротив меня и молчало.

– Ты украл подлинники из коллекции Колпачевского? – спросила я почему-то шепотом. – Это твои люди в черном скользили по саду, перед тем как меня похитили? Я – настоящая идиотка…

– Все не так.

– Нет… – Я исступленно затрясла головой. – Теперь ты меня не обманешь!.. Я уже ничему не верю…

– Да постой! Ты же меня все время перебиваешь…

– Вы… Не «тыкай» мне!

– Тогда и вы ко мне – на «вы».

– Естественно!

– Вы можете сказать, сколько там фальшивых картин и какие именно? Больше от вас ничего не требуется. И вас отпустят. Но, естественно, возьмут подписку о неразглашении.

– Подписку? А если я нарушу ее условия – меня убьют? И что я скажу Паше? Павлу Андреевичу, который уже в курсе этой истории? «Извини, Паш, мне померещилось, глюки у меня!» И кто меня после этого захочет держать на работе?

Андре хочет что-то сказать, но молчит…

– Я не права?

– Какая разница?

– Нет… ты… вы… не перебивай меня! Чего вы от меня хотите? Развели тут… устроили весь этот цирк! Зачем? Кто стоит за всем этим? Ты?

– Зачем тебе это знать?

– «Вы», обращайся ко мне на «вы»! Я тебе не девочка по вызову.

– Какому еще вызову?

– Такому! Не притворяйся, что ничего не понимаешь.

– Мне тоже говори «вы»!

– Вы – скотина! – выпалила я и с силой сжала бокал в руке. Стеклянный тюльпан хрустнул, и осколки впились в мою ладонь.

– Больно?

– Тебе-то что? Вам-то какое дело? Отлепитесь от меня раз и навсегда! – Кровь текла по моей ладони, по рукаву желтого халата, окрашивая его в темно-красный цвет.

Я поднялась со стула и, не глядя на Андре, пошла к лестнице.

– Подожди! Надо обработать рану…

Я проигнорировала его слова.

Я без сил сползла на пол, едва войдя в комнату. Все это время он был моим врагом, а я-то развесила уши! Он втирался ко мне в доверие, пытался выведать как можно больше информации… и я легко все выболтала ему. Преподнесла, так сказать, на блюдечке с золотой каемочкой… Теперь о нашем свидании у крепостной стены я вспоминала с досадой, с чувством жуткой злости на себя и на свою доверчивость… Он развел меня, как последнего лоха… И это было обиднее всего.

Я не знала, что делать. В памяти всплыли его слова о том, что «им» нужны мои знания и умения. Значит, пока я не рассказала ему все, у меня есть шанс остаться в живых. А вот когда он и эти его… черные тени это «всё» узнают – меня уберут как ненужного и опасного свидетеля. Но кому это понадобилось? Кто-то еще в Москве пытался помешать моему приезду в Антибы. Этот кто-то напал на меня в подъезде – меня хотели запугать и сделать все, чтобы я отказалась от этой поездки. Кто знал, зачем я сюда еду, ведь Паша меня уверял, что мой приезд обставлен завесой строжайшей секретности? Кстати, Баранов был в курсе моей поездки, и, похоже, меня собирались «ликвидировать» из-за того, что он инспектировал недавно коллекцию Колпачевского и, стало быть, вполне может оказаться причастным к появлению в ней фальшивых полотен. Или они уже были в ней, и Баранов просто кого-то прикрывал?.. Я застонала: если бы у меня был мой сотовый, я бы позвонила Паше и прояснила кое-какие вопросы – срочно и без отлагательств. Но я отрезана ото всего мира, мне приходится рассчитывать только на себя…

Если я хочу остаться в живых…

Я невольно вздрогнула: получается, что мое положение еще хуже, чем я думала. Меня, видимо, собираются взять измором и продержать здесь до тех пор, пока я не расколюсь. А как только я выложу им все, что знаю, – меня уберут. Я подошла к окну. Моя комната выходила окнами на море, и расстояние до воды – не меньше ста метров. Все продумано и рассчитано. И еще – этот змей-искуситель, втеревшийся ко мне в доверие! Знают ведь, гады, чем можно взять девушек, не избалованных мужским вниманием.

Я тихо плакала, сидя на полу и уткнувшись лицом в ладони. Внезапно я услышала за дверью какой-то шум и замерла: там кто-то ходил. Андре? Я вытерла слезы.

Я напряженно рассуждала: кто причастен к появлению в коллекции фальшивых полотен и почему меня привезли сюда и что «они» собираются делать потом… если я все-таки выложу им правду? Как-то уничтожить фальшаки? А те люди в черном, бесшумно скользившие по саду? Что они там делали? И связано ли их появление с коллекцией? Или они пришли за Колпачевским? Я не имела никакой информации, начиная с того загадочного момента, и поэтому терялась в догадках. Если бы в руки мои попала какая-нибудь газета, я сообразила бы что к чему. Может быть, Колпачевский убит или ранен, его дом разграблен, а вся коллекция похищена? Наверняка эта информация попала на страницы французской криминальной хроники. У меня появилась бы хоть какая-то наводка, а так – я сижу и гадаю на кофейной гуще.

Я забаррикадировала дверь, придвинув к ней кое-какую мебель, легла и уснула, кое-как обработав пострадавшую ладонь лосьоном и обмотав ее белой полотняной салфеткой.

На другое утро я решила все ему рассказать: продолжать дальше эту игру не было смысла, я слишком устала от этой бесконечной лжи, неизвестности и путаницы. Мы встретились с Андре за завтраком, и он повел меня куда-то вниз, в подвал, и я увидела там ту самую коллекцию Колпачевского, которую инспектировала в замке олигарха. Я только вскинула на Андре глаза и ничего не сказала. Я указала на подделки: двух Айвазовских и одного Шишкина – и сухо спросила, когда меня выпустят. Он взял меня за руку, но я тут же вырвала ее.

– В самое ближайшее время, – серьезным тоном сказал он и прибавил: – Спасибо…

Я кивнула, и вскоре мы вышли в зал, где стоял рояль. Он предложил пообедать, но я сослалась на головную боль и ушла к себе в комнату. Пьер принес мне кофе. Через какое-то время я услышала звук вертолета и почему-то подумала, что это улетел Андре. Валасьен украл коллекцию у Колпачевского и дал команду отвезти меня на яхте в этот замок? Получается, все так и было…

Я приняла душ и сошла вниз. Похоже, на вилле никого не было. Набравшись храбрости, я принялась тихонько открывать двери и заходить во все комнаты, в любой момент ожидая строгого окрика. Но я была одна. Наверняка где-то неподалеку находился Пьер, но он ничем себя не обнаруживал; может быть, он чем-то занимался где-то на участке, окружавшем виллу.

Я вошла в очередную комнату и остановилась. Это был кабинет, и о таком можно было только мечтать. Книжные полки, набитые книгами в темных переплетах, стол на чуть изогнутых массивных ножках, глобус в углу, какие-то незнакомые мне инструменты. На столе компьютер… по экрану пробегали всполохи. Кто-то недавно работал за ним.

Повинуясь непреодолимому женскому любопытству, я подошла ближе и нажала на enter. На экране возник значок почты… так, это переписка с какими-то банками, с финансовыми организациями и различными учреждениями. Я шарила по почте, нажимая кнопки «вверх-вниз», перелистывала страницы. Это была сугубо деловая переписка, но неожиданно я наткнулась на свой адрес! Я невольно вскрикнула и раскрыла послание: это было то самое письмо, отправленное мне еще в Москве. От murderer. Значит, это Андре писал мне…

Это он… охотился за мной все это время! И теперь он меня убьет! Я отступила назад. По телу прошел озноб. Бежать! Но куда? Прыгнуть со скалы в море? До него сто метров!

Я почему-то на цыпочках пошла к двери и внезапно столкнулась с Андре! Он уже стоял в дверях и смотрел на меня без тени улыбки.

– Что ты здесь делала?

– Я… просто так… ходила по дому… – пролепетала я. – Я думала, что ты улетел, я слышала шум вертолета.

– Улетел не я.

– А кто?

Он оставил мой вопрос без ответа.

Мне вдруг стало неожиданно легко. Теперь уже все равно. Но имелись вопросы, на которые я хотела немедленно получить ответы.

– Это твой компьютер? – кивнула я.

– Мой.

– Ты раньше был со мной знаком?

– Что ты имеешь в виду?

– Письмо. Ты послал мне по почте письмо…

Я обошла его и направилась к столу. Села на стул с высокой резной спинкой.

– Двенадцатого февраля ты отправил мне письмо с угрозами. Второе письмо ты послал, когда я уже была на вилле Колпачевского. Ты хотел меня напугать. Зачем?

– Кто тебе разрешил рыться в моем компьютере? – прорычал он.

– Теперь это уже неважно. Отвечай!

Минуту-другую Андре сверлил меня взглядом, потом подошел к столу.

– Где?

– Вот, – ткнула я пальцем в экран. – Видишь? Аксиома, не требующая доказательств.

Неожиданно я услышала:

– Мы уезжаем! Прямо сейчас!

– Куда?

– Объясню все потом.

– Да?! – Я не поверила своим ушам. – Ты хочешь меня ликвидировать без помех в каком-то другом месте? Это тебе чем-то не подходит? Можно меня сбросить со скалы: очень удобно! Я якобы попыталась сбежать и прыгнула из окна, не рассчитав свои силы. Чем тебе эта версия не подходит? По-моему, она вполне удобная. Во всяком случае, не возникнет слишком много вопросов…

Он ударил меня по щеке. Я схватилась за нее, а через секунду набросилась на него с кулаками.

– Подонок! – визжала я. – Убийца!

Он схватил меня и поволок из комнаты. Я упиралась и кричала, но он крепко прижал меня к себе.

– Тише! Пожалуйста, тише! Я прошу тебя. Дай мне время разобраться со всем этим… Кристиночка, Кристи… – Он пару раз чмокнул меня – в волосы и в щеку…

Я замерла. Убийцы не разговаривают так со своими жертвами – так ласково-просительно. И зачем он мне все это говорит… Хочет усыпить мою бдительность?

Мы ввалились в мою комнату, и он кратко сказал:

– Собирайся! Мы уезжаем.

– Ты еще не ответил мне куда.

– Я пока не могу тебе этого сказать. Могу пообещать только одно: скоро все это закончится.

– Да? – Мне стало как-то все равно. – Я… не поеду с тобой.

– Поедешь! – Он опустился передо мной на корточки и заглянул в мои глаза: – Кристиночка! Я тебя прошу: поверь мне. Я тебе не враг. Но все так запуталось… Сейчас не время для каких-либо объяснений. Нам нужно срочно уехать. Понимаешь? Здесь оставаться слишком опасно. Прошу тебя…

Звук его голоса проникал в мои уши медленно, как утонченная ласка, и он обволакивал меня, еще этот взгляд… Наверное, я круглая идиотка, но я подумала… если мне суждено умереть, пусть я умру от рук человека, которого люблю. И потом… может быть, он говорит правду и действительно хочет спасти меня? А как же эти письма?

Я произнесла эти слова вслух, сама того не заметив.

– Я все объясню потом. Обещаю тебе. Не сейчас… У нас просто нет времени!

Надежда робко вползла в мое сердце… Я шмыгнула носом.

– И почему я должна тебе верить?

Он взял мою руку в свою:

– Придется поверить.

А потом поднес мою ладонь к губам. Он поцеловал ее, едва коснувшись губами, но и этого было достаточно, чтобы черные небеса, нависшие надо мной, разверзлись и вновь показалось солнце. Жизнь опять перевернулась с ног на голову, и я подумала, что все не так уж страшно и беспросветно. Ведь я не одна…

– Что ж! – сказала я, вставая. – Поехали! И не будем терять время! Мне придется тебе поверить… хотя, возможно, это самый глупый поступок в моей жизни.

Он поднялся с корточек и теперь стоял напротив меня и сверлил взглядом. Руки он засунул в карманы, а выражение его лица стало неожиданно сердитым.

– Поехали! – бросил он. – Переоденься, я подожду тебя внизу. Одежда, приготовленная для тебя, висит в гардеробе. Надень какое-нибудь платье, больше ничего не бери.

Через двадцать минут прилетел вертолет, и мы поднялись в воздух.

Приземлились мы на ровной площадке на окраине какого-то города. Я не задавала никаких вопросов, просто смотрела в окно и думала, что я – клиническая идиотка и способна верить этому человеку, несмотря ни на что. Да, я – безнадежно влюбленная идиотка, и я ничего не могу с этим поделать…

Покинув вертолет, мы сели в серебристый седан, который Андре взял напрокат, и вырулили на широкую трассу, ехать по которой было одно удовольствие. Вскоре мы въехали в большой шумный город, застроенный невысокими светлыми зданиями; улицы его то стремительно сужались, то расширялись, и наша езда напоминала американские горки – крутые спуски и повороты.

– Что это за город?

– Нравится?

Я пожала плечами и ничего не ответила.

– Нам нужно скрыться ото всех, чтобы нас какое-то время никто не мог найти. – Андре уверенно лавировал между узкими, похожими на хорошо заточенные карандаши домами. – Сейчас мы заедем в магазин, купим тебе самое необходимое. Белье, одежду, разные там мелочи… Идет?

Я кивнула головой, отрешенно смотря в окно. Меня выманили из норки и обманули. И вообще, я похожа на глупого белого кролика, которого везут непонятно куда. Я кашлянула, чтобы нарушить это впечатление собственной пушистости. Кроликом мне быть не хотелось.

– А куда мы едем?

Андре захохотал, демонстрируя все великолепие своих зубов:

– Целый час ты об этом не спрашивала!

– А что в этом особенного? – рассердилась я. – Раньше мне было недосуг спрашивать.

– А теперь – решилась?

– У тебя такая странная манера разговаривать…

– И тебе она не нравится, – констатировал он.

– Не нравится, – согласилась я. – И почему я вообще должна тебе верить?

– Не должна. Но придется.

Голос Андре зазвучал строго и холодно.

– Не придется. Я могу в любой момент выйти из машины и уйти куда глаза глядят.

– Без денег, без документов и без знакомств? К тому же за тобой охотятся. Не забывай…

Я опустила окно, и он сердито сверкнул глазами:

– Закрой окно! Я же сказал: нужно принять все меры предосторожности.

– Ты чего-то боишься?

– Я боюсь за тебя…

– Это я уже слышала…

В первом попавшемся магазине мы купили белье и разные мелочи и вернулись к машине.

– Долго нам еще ехать?

– Нет, – кратко бросил Андре. Судя по тону, он, похоже, за что-то на меня сердился. Я даже развеселилась. Он меня обманывал с самого начала, преследовал свои цели, и даже сейчас он не до конца откровенен со мной – в этом я была твердо уверена, и все-таки вел себя так, словно это я была виновата перед ним.

Мы затормозили около дома, розово-желтого, и я вскинула на него глаза.

– Выходим?

Он смотрел куда-то мимо меня.

– Выходим. Только иди за мной и старайся не отставать.

Мы поднялись по лестнице на третий этаж, и Андре открыл ключом дверь. Квартира была трехкомнатной – спальня, гостиная, еще одна небольшая комната с двумя окнами, угловая, и кухня.

– Это твоя квартира?

Он покачал головой:

– Съемная. Здесь мы поживем, пока… – он не окончил фразу, подошел к окну и задернул шторы. – Так лучше.

– Так и будем сидеть в потемках? – вырвался у меня краткий смешок.

– Если понадобится – будем.

Он был мрачен, небрит и выглядел очень усталым. У меня возникло искушение – погладить его по щеке, и я… испугалась за себя. Неужели я такая тряпка? Этот человек практически все время водил меня за нос, выдавал мне минимум информации в строго отмеренных дозах, а я готова все ему простить? И притворяться, что ничего не произошло?

– Есть хочешь?

– Не знаю.

– Так хочешь или нет?

– Хочу.

– Я приготовлю. Иди в комнату, располагайся, прими душ, если хочешь. На какое-то время эта квартира станет твоим домом. Так что обживайся.

Ни слова не говоря, я прошла в спальню и села на кровать. Не угодила ли я в очередную западню?

Я посидела так минут десять, пока до меня не донесся аромат жареного мяса. Я вышла на кухню.

У плиты возился Андре. Он был в черной водолазке и серых брюках.

– Приготовлю так, что ты пальчики оближешь.

– Мне все равно.

– Это почему?

– Потому.

Он резко развернулся ко мне:

– Кристина! Ты ведешь себя, как обиженный ребенок. Почему ты не хочешь взглянуть на эту ситуацию глазами здравомыслящего человека? Тебе грозит опасность, и ты должна какое-то время пересидеть здесь. По-моему, это единственный выход из создавшегося положения. Надо уметь контролировать свои эмоции и держать себя в руках.

– Не знаю. Почему я должна тебе доверять и сидеть здесь неизвестно сколько времени?

– Что ты предлагаешь?

– Связаться с русским консульством и объяснить им все, обрисовать ситуацию. Я подожду, пока мне не выправят документы и как-то разрешится ситуация с билетами. Я все сказала, что от меня требовалось, и хочу вылететь в Москву. Ты обещал, что меня отпустят, как только я выполню… вашу просьбу. Вместо этого меня привезли сюда, и ты хочешь, чтобы я спокойно сидела сложа руки и верила каждому твоему слову.

– У тебя есть какая-то версия, объясняющая, почему я это делаю.

Я пожала плечами:

– У меня нет ни малейшего желания копаться в твоих мыслях и мотивах. Я просто хочу уехать в Москву. Меня там ждет начальник. Работа, в конце концов.

– Именно поэтому ты и не можешь сейчас вернуться в Москву. – Андре вновь повернулся ко мне спиной.

– Тогда можешь хотя бы сказать: сколько времени я здесь пробуду? – спросила я у этой спины в черной водолазке.

– Не могу, – мрачно изрек он. – Потому что и сам не знаю.

– Так не пойдет… – Я села на табуретку и скрестила ноги. – Я даю тебе срок… ну, скажем, неделю. Потом ты меня отпускаешь. И все.

– Ты еще ставишь условия?

– А почему бы и нет? Чем я тебе обязана?

– Жизнью.

Я подняла брови, но спина этого не увидела.

– Давай пока что отложим этот спор. Ешь. – Он поставил передо мной тарелку.

– Что это?

Есть мне хотелось ужасно, но демонстрировать ему свой аппетит – нет. Я лениво подцепила вилкой кусочек мяса и медленно отправила его в рот. Он смотрел на меня настороженно, изучающе, пытаясь понять, ломаю я дурочку или такая я есть на самом деле.

– Вкусно? – не выдержал он.

– Съедобно.

Он ухмыльнулся и тут же нахмурился.

– Вижу, ты не воспринимаешь меня всерьез.

– Что есть, то есть. Не вижу оснований для этого, – прибавила я. – Надеюсь, ты согласишься с тем, что другой реакции ожидать от меня по меньшей мере странно.

Он уставился на меня – мрачный, небритый – с таким видом, словно его, наследника английского престола, унизила последняя нищенка.

– Ты что, смеешься?

– Ничуть! – Я почувствовала, что задела его чувствительные струны, и от одной этой мысли у меня прибавился аппетит, я даже ощутила краткий прилив хорошего настроения.

Я выбрала кусок мяса посочнее и отправила его в рот.

– М-м… неплохо. Весьма неплохо. По крайней мере готовить ты умеешь. Неплохое мужское качество. Не знаю, как насчет всего остального… – я хихикнула.

Я подумала, что его хватит удар: жилы на лбу вздулись, он судорожно дернулся:

– Заткнись! Прекрати издеваться надо мной!

– Ничего подобного, – запротестовала я и подцепила вилкой какую-то травинку. – Я просто оцениваю тебя.

Он ударил рукой по столу, да так, что моя тарелка подпрыгнула, сделала в воздухе кульбит, и ее содержимое шмякнулось на пол.

– Вот что ты наделал! – нарочито-спокойно сказала я. – Надо держать себя и свои эмоции в руках. Кажется, ты еще совсем недавно дал мне этот совет. А сам не следуешь ему. Нехорошо как-то получается…

Даже не глядя на него, лишь мазнув глазами по его небритому подбородку, подрагивавшему из-за его дикого, неконтролируемого гнева, я встала на счет «три» и, скомкав салфетку, бросила ее на стол.

– Ну вот! Ты мне и обед испортил. – Я старалась изо всех сил, чтобы голос мой звучал непринужденно и легко.

Так жена выговаривает мужу за то, что он купил не тот сорт картошки или перепутал глазированные сырки. Вместо тех, что с кокосом, купил сырки с вареной сгущенкой. И всего делов!

– Никогда! Никогда! – шагнул он ко мне. – Не разговаривай со мной в таком тоне…

И он схватил меня за руку.

– Да пусти же! Ты только и умеешь, что хватать за руки и делать мне больно.

Услышав это от меня, он невольно отпустил мою руку, и, воспользовавшись его секундным замешательством, я проскользнула мимо него в черно-белую ванную комнату, поблескивавшую хромированными кранами, и закрылась изнутри.

Мне хотелось поплакать. Без помех, в тишине. Я включила воду и дала себе волю… Наревевшись, я пошмыгала носом, прислушиваясь: не стоит ли Андре за дверью. Нет, он, наверное, сидит в кухне. Или он ушел?

Эта мысль меня так испугала, что я выключила воду и прислушалась. Нет, я ошиблась: в квартире слышались какие-то звуки.

Я снова включила воду и, быстро раздевшись, залезла под душ. Через пару секунд раздался жуткий грохот.

– Открой дверь!

– Зачем?

– Я ухожу и хочу дать тебе кое-какие наставления.

– Говори так. Через дверь. Я неглухая, услышу.

– Мне нужно показать тебе кое-что.

– Подожди. Я скоро выйду.

Путаясь в одежде, я стала одеваться. Он налег на дверь, и она распахнулась. Я обмерла. Я стояла перед ним обнаженная, не считая легкого топика, надетого впопыхах на мокрое тело и прилипшего к нему, как резиновый латекс.

– Ты что себе позволяешь?!

– Да иди ты… Что ты из себя строишь?!

– Не смей на меня орать! – завизжала я. – Пошел вон! – И я замахнулась на него полотенцем.

Он перехватил мою руку, схватив полотенце, накинул его мне на шею и этой петлей подтянул меня к себе. Близко-близко от моего лица оказались его расширенные от бешенства глаза.

– Я научу тебя обращаться с настоящим мужчиной!

– Ну… попробуй! Убьешь меня, что ли?

От моего тела шел пар, он заполнял ванную комнату. У моих ног образовались лужицы.

– Нет, – как-то спокойно сказал он. – Не убью. Пока.

– И на том спасибо.

На его лбу выступили капельки испарины. Я переступила с ноги на ногу. Белый жгут полотенца давил на шею.

– Мне…

Горячим поцелуем он закрыл мне рот. Как тогда – на набережной Антиб. Только теперь поцелуй длился дольше. Он тянулся невыносимо долго, словно вбирая меня всю – с моими дикими мыслями, с растрепанной головой, жарко-влажной кожей и сердцем, так сильно и отчаянно колотившимся о ребра, что этот звук отдавался в моих ушах. Мой жар перетекал в Андре. Сквозь брюки я чувствовала его восставшую плоть. Но он все медлил и медлил, он целовал меня, не отрываясь от моих губ; полотенце упало на пол. Я не могла даже шевельнуться, вздох застрял где-то в глубине груди, и я ощутила, что все вокруг меня качается, плывет, тает… Но, собрав воедино последние остатки разума, я уперлась руками ему в грудь. Он оторвался от меня.

– Это… не слишком разумно… – пробормотала я.

– А кто тебя спрашивает?..

Он рывком стянул брюки и водолазку и стоял передо мной, тяжело дыша, с сумасшедшим огоньком в глазах, небритый, и его волосы тоже увлажнились.

Он схватил меня – грубо, сильно. Я невольно охнула, и он прижал меня к стене. Я вцепилась в него руками, и мы, не удержав равновесия, чуть не упали в ванну. Он одним движением притянул меня к себе и постоял так какое-то время, с силой прижимая меня к груди, да так крепко, что я опять не могла ни дышать, ни пошевелиться. Его плоть уперлась в мой живот; он схватил меня за волосы и, оттянув мою голову назад, вновь впился хищным поцелуем в мои губы, у меня даже заболели зубы. С нас обоих слетел весь тонкий налет цивилизации – его руки жадно ощупывали каждый уголок моего тела, они мяли, тискали его, причиняли мне боль; не сговариваясь, мы оба опустились на пол, и под лопатками я почувствовала твердый влажный кафель. Он навис надо мной:

– А теперь можешь закрыть глаза…

Но какое-то время я смотрела на него – с легким испугом. Меня пугала его власть надо мной и то, что, в конце концов, он все делает по-своему.

Влажный пар белыми клубами окутывал нас; его тело то с яростной неистовостью взвивалось надо мной, то раскачивалось, продлевая, растягивая удовольствие… Последний удар был таким сильным, что я не удержалась от крика и вцепилась руками в его плечи. Он впился губами в мой рот, мы не могли оторваться друг от друга, хотели проникнуть дальше, все глубже и неистовее… Его руки скользили по моим волосам, губам, лбу… Он хотел меня запомнить, запечатлеть в своей телесной памяти… А потом мы лежали, приходя в себя – постепенно, и я нащупывала пальцами то свою руку, то его подбородок. Открыв один глаз, я лениво пробормотала:

– Я, наверное… сошла с ума… Нет, правда! Честное слово! – слова мои падали тяжело, сонно…

Он приподнялся, встал и вышел из ванной комнаты. Спустя некоторое время и я вышла следом за ним. Андре стоял у окна и курил. Я села в кресло, закинув ногу на ногу.

– Ты хотел куда-то идти?

– Поход отменяется. Лучше расскажи все еще раз и по порядку.

– Что именно?

– Про тот последний вечер. – Он сморщился так, словно у него заболели зубы. – Когда ты побежала за Барановым.

Я внезапно словно онемела.

Я думала, он на меня накричит или рявкнет, но Андре неожиданно мягко произнес:

– Кристиночка! Вспомни. – И потрепал меня по волосам.

Это было так не похоже на него…

– Ну хорошо… я постараюсь все вспомнить. – Я поднялась с кресла. – Только оденусь.

– Зачем? Что за манера – прикрываться! Наверное, только у русских красивые девушки стесняются своего тела! А потом… может, мне приятно на тебя смотреть…

Несмотря на эти слова, он отвернулся, встал спиной ко мне у окон, наглухо задрапированных шторами. – Пожалуйста. По порядку.

– Я спустилась. Внизу была Марианна Николаевна. Она спросила: не хочу ли я еще чай с лимоном. Я сказала – нет.

Он хрустнул пальцами и повернулся ко мне.

– Дальше…

– Дальше… Я хотела пройти в столовую.

– Зачем?

– Я собиралась найти Баранова; я видела, как он резко куда-то свернул, и подумала, что он опять вошел в дом и направился в столовую.

– Но его в доме не было?

– Не было, – согласилась я. – Но я не дошла до столовой, я перепутала направление и шагнула в какой-то боковой коридор. И там встретила Пермяка. Он куда-то шел с мрачным видом; я буркнула ему «Добрый вечер». Но, по-моему, он хотел сделать вид, что меня в коридоре нет, – как-то страшно удивился, увидев меня там. Я спросила, где столовая, и он махнул рукой. Это важно?

– Наверное. Сейчас все важно.

Я наморщила лоб, вспоминая подробности:

– Потом я все-таки вырулила в нужном направлении. В столовую. Баранова там не было, на диване сидел Грушев и, кажется, дремал.

– С чего ты взяла?

– Он сидел, прикрыв глаза. Я спросила, не видел ли он Баранова, а он ответил, что ни за кем не шпионит. Потом, уже выходя из столовой, я столкнулась с Элей. Она неслась куда-то сломя голову и чуть не сбила меня с ног. Я потопталась минут пять в холле и пошла к себе, наверх. Кажется, это все, – неуверенно сказала я. – Оставалась еще Алена Сивашова – в том смысле, что я ее не видела. Но она с утра куда-то уехала по своим делам. Материал о новых русских готовить. Свеженький, для своего поста.

– Ясно.

Он по-прежнему стоял ко мне спиной, и я поежилась. Может быть, я опять сказала что-то не то?

– Это все?

– Все! Больше я вряд ли что-нибудь вспомню. Даже если очень постараюсь.

– Главное ты уже сказала.

– Главное? – осторожно переспросила я. – И тебе… ясно, кто убил Баранова?

– Почти.

– И кто?

Он отвернулся от окна, подошел ко мне и, наклонившись, поцеловал в щеку:

– Узнаешь уже скоро. Я хочу есть и спать.

– Слушай! – я задержала дыхание. – А… зачем ты украл коллекцию Колпачевского?

Он серьезно посмотрел на меня:

– Все не так, как ты думаешь. Но сейчас я тебе объяснить ничего не могу. Эта информация принадлежит не мне. Когда все закончится, я тебе расскажу.

Повисло молчание.

– А мясо еще осталось? – с надеждой спросила я. – Не то, что на полу валяется…

– Я снова приготовлю. По собственному рецепту. Если у тебя есть терпение и ты немного подождешь. Или обойдемся бутербродами?

– Нет. Я хочу мясо, которое приготовишь ты.

И была еще одна ночь, из которой мы неохотно выныривали и вновь погружались в горяче-сладкую, как растопленный шоколад, темноту.

– Слушай! – Я рассеянно водила пальчиком по его груди. – А почему ты так относился ко мне? С самого начала?

– Как – «так»?

– Подкалывал меня, ерничал. Я себя чувствовала просто ужасно. – Я подавила вздох и потянула одеяло на себя.

– Не знаю… – Он пожал плечами. – Наверное, я испугался.

Я рассмеялась:

– Кого? Меня?

– Ты была такой строгой, нахохлившейся, – он повернулся на бок и запустил руку в мои волосы. – Смешной и одновременно трогательной. И еще эти волосы. Белокурые…

«Мышь белая», вспомнила я, как дразнили меня в школе…

– У тебя было много женщин?

Света Чиж сказала бы – «классический вопрос классической идиотки». В голове моей что-то стрельнуло при мысли о Свете Чиж – и пропало. Он ухмыльнулся:

– Допрос с пристрастием?

– Просто… интересно.

Он шутливо нажал пальцем на кончик моего носа.

– Меньше знаешь – лучше спишь. Так, кажется, говорят в России?

Уснули мы уже под утро…

Хрустящие тосты на завтрак и чашка свежесваренного кофе. Давно у меня не было такого аппетита… Я пила кофе небольшими глотками и слушала музыку, которую передавали по радио.

Света Чиж тоже любила включать радио, особенно когда в офисе не было Паши. Под бодренько-энергичную музыку и начиналась наша работа. И еще утро в конторе начиналось с кофе, которое Чиж заваривала в огромной чашке с нарисованной на ней Эйфелевой башней и с надписью: «Красиво жить не запретишь». Эта башня на чашке напоминала угрожающе наклонившуюся водонапорную башню, воздвигнутую где-то на заброшенном колхозном поле на необъятных просторах нашей родины. Наверное, художник был большим оригиналом или авангардистом и поэтому изобразил свою собственную картинку.

Света Чиж в последнее время развела какие-то тайны и сидела сиднем за компом, что-то выискивая в инете или с ожесточением стуча по клавишам. У Светы была тяжелая рука, и клавиши звучно поцокивали от ее напора. Несколько раз я подходила к ней внезапно, и она сразу переключалась на другие файлы. Неужели она смотрела в рабочее время порнушку? Я фыркнула. Света Чиж с ее «Подайте мне Баранова!» и «Неужели тебе не нра-а-а-вится такой мужчина?». Света Чиж!!!

Перед моими глазами бешено запрыгали черные точки, и я резким движением поставила чашку на стол, расплескав кофе.

Света Чиж! Ее файл «Свет и фактура»! Такое же название – у статьи Баранова, которую он мне настойчиво рекомендовал прочитать. Зачем ей название этой папки… на ее «рабочем столе»? Она туда конспектировала материалы!!! И файлы, связанные с Барановым!!! Света Чиж в тот самый вечер, когда на меня напали, ушла последней, и еще, она несколько раз спросила меня, когда я собираюсь уходить. Зачем? Ей… «им», поправила я себя, нужно было рассчитать время, когда я доберусь до дома, и напасть в темном подъезде. Баранов убит. А Света Чиж осталась без напарника! И это с ней он говорил, когда хотел меня «ликвидировать»? Получается, с ней…

В затылке заломило; мне нужно было срочно позвонить в Москву – Паше. Я помнила строгие инструкции Андре: сидеть и никуда не высовываться. Он оставил мне мобильный – на всякий случай, но запретил по нему звонить кому-либо. Только ему. Однако моя догадка была из разряда «промедление смерти подобно». Я сделала глоток кофе и взяла сотовый.

Паша откликнулся после пятого гудка.

– Паша, это я!

В следующую секунду мне пришлось быстро отодвинуть трубку от уха. Паша заорал так, что мои барабанные перепонки запросто могли лопнуть.

– Кристина! Ты куда смылась?! Ты вообще соображаешь, что ты делаешь?! Ты считаешь, что если мы с тобой переспали пару раз, то тебе все можно?!

– Как – пару раз? – невольно оскорбилась я. – Мы с тобой были полноценными любовниками почти три года! Это – во-первых. А во-вторых, на меня напали. А потом похитили! Потом снова напали и похитили! А ты говоришь так, словно я нежусь на солнышке на Лазурном Берегу! Побойся Бога!

– Это я – «побойся Бога»?! – взревел Паша. – Я чуть с ума не сошел!

– Ну не сошел же!

– Кристина! – заорал он, и я поняла, что нужно срочно менять тактику, иначе я так и не скажу главного.

– В газетах писали о нападении и об ограблении виллы Колпачевского. Но о тебе там даже не упоминали.

– Я просто слишком мелкая сошка, чтобы обо мне писать. Может, это и к лучшему. Слушай – я перехожу к главному. Паша, послушай меня внимательно! – Я понизила голос и сказала: – Света Чиж работала на Баранова! Поэтому у нас иногда уплывали выгодные заказы. И это она организовала нападение на меня в подъезде. Скорее всего это был Баранов. Она хотела…

– Она же его терпеть не может! – искренне изумился Паша. Он уже притих и слушал меня, барабаня пальцами по столу. Я слышала этот нервный перестук. Этот жест всегда выдавал его крайнее нетерпение и нервозность. И это уже было хорошим знаком.

– Мне она говорила, что он – мужчина ее мечты, – не удержалась я.

– К делу! – подстегнул меня Паша.

– Откуда у нее в последнее время появились деньги на роскошный «Лексус» и на заграничный отдых? На все эти спа в пятизвездочных отелях? Мне она вешала лапшу на уши, что у нее появился богатый спонсор.

– У Чиж?! – Паша переспросил это таким тоном, словно я сморозила явную чушь. – Какие спонсоры! Она вечно своих голодных художников подкармливает. Чиж – застоявшаяся кобыла, она и на меня вешалась.

– А ты?

– А что я? – холодно сказал Паша. – Жеребец-производитель, что ли? Самец павиана в период случки?

«Жеребцом-производителем» Паша не был. Это точно.

– Она как-то обмолвилась о наследстве, доставшемся ей от бабушки. – Тебе – о спонсорах, мне – о бабушке… все ясно. Завралась!

– Паша! – Я поняла: либо сейчас, либо никогда.

– Что?

– На какие деньги ты купил квартирку в Черногории?

Наступила тишина. И по этой тишине я внезапно поняла, что все мои домыслы – правда! Что неглупая, влюбленная в Баранова Света Чиж была в этом деле главной рабочей шестеренкой. Нет, главным был Паша. И я сразу вспомнила слова Светы: «Мы уже имели дело с галереей Колпачевского». Да: тут хитрая связка-увязка. И Паша был мозговым центром. Отсюда и квартирка в Черногории. Баранов, как и я сама, – всего лишь глупая шестерка, разменная монета в большой игре. И так же как и я, он ничего не знал… Или все-таки что-то он знал, и за это его и убили… Даже за ту информацию, которой он владел. И сообщник Баранова, с кем он говорил по телефону, так же манипулировал им, как и мной… Меня почему-то не убрали сразу… потому что в игру вступил Андре? И какая же у него роль в этой истории? Я обязательно спрошу его, когда он вернется, – припру к стенке. Невыносимо ждать дольше, ожидание это тянется, сочится по капельке.

– Алло! – кричит в трубку Паша, а ведь я уже совсем забыла о нем… Мне страшно слышать его голос, страшно думать, что человек, с которым я три года работала бок о бок, спала, жила рядом с ним и дышала одними с ним интересами, замешан в этой грязной афере. Все, что бы он ни сказал сейчас, – будет ложью. Он послал меня сюда на гибель, чтобы не ехать самому, он придумал «тещу из Волгограда». Если она даже и приехала на самом деле, это уже ничего не меняет. Такой выгодный заказ, такое престижное знакомство Паша упустить никак не мог. Он ведь довольно жесткий, циничный и безжалостный человек. Все-таки я изучила его за эти три года. Пусть плохо, но изучила…

И теперь он никак не сумеет впарить мне какую-нибудь красивую легенду или обвести вокруг пальца, как когда-то: у него просто не хватит для этого ума и изворотливости.

– Алло! Кристина! – орет он, но я нажимаю на разъединение.

Мои губы трясутся, меня знобит, хочется выйти на улицу и побежать куда-то… долго бежать, пока я не упаду… Мои нервы взвинчены, а энергия жаждет выхода…

Андре! Я сейчас позвоню Андре!..

Раздается звонок в дверь, и я кидаюсь в коридор… Сейчас я все ему объясню…

* * *

Вначале был Глаз. Он выплыл откуда-то из черной глубины и прицелился в меня. Все вокруг расплывалось, покачивалось перед моими глазами; в голове шумело, язык был тяжелым и ворочался с трудом.

– Кто вы? – спросила я коснеющим языком.

Глаз захохотал.

Было больно, все тело горело. «Я брежу», – мелькнуло в моей голове. Все правильно, я брежу. Мне хотелось отключиться и провалиться в сон. Но вместо этого я упрямо повторила:

– Вы кто?

Я ожидала в ответ что угодно: «Дед Пихто» или «Угадай с трех раз», но вместо этого раздалась длинная тирада по-английски, прозвучавшая как длинная пулеметная очередь, и я сжалась в комок.

– Я не понимаю. – Я попыталась приподнять голову, но это оказалось невозможно сделать. Чугунная голова не хотела отрываться от подушки.

– Ай доунт ноу инглиш, – сказала я на своем примитивном английском.

– Ты будешь… здесь… долго, – отчеканили мне в ответ.

– Зачем?

Глаз снова захохотал, и я отключилась… Разбудила меня другая фраза, сказанная все на том же языке гордых бриттов:

– Ты – шлюха! Русская шлюха! Ты здесь умрешь! – эти слова я поняла ясно.

– Я вас не знаю.

– Зачем? Зачем тебе меня знать? Достаточно, что я тебя знаю, – с мрачным удовлетворением сказал Глаз. – Долго же я за тобой бегал… Думал, уже не поймаю.

На меня накатила волна липкого ужаса. Кто за мной бегал?! И главное – зачем?

Я опять попыталась приподняться, и вновь это оказалось невозможно.

– Лежи! Ты думаешь, я тебе позволю разгуливать свободно?

Я слабо подергала ногой и поняла, что она надежно закреплена и я не могу встать.

Это было даже страшнее, чем мое пробуждение на яхте в компании коротышки!

– Вы… чего хотите? Выкупа? – мой голос звучал как-то отдельно от тела, и я словно бы парила сама над собой. Глаз тоненько хихикнул.

– Выкупа?! – И он затрясся, зашелся в беззвучном смехе. Присмотревшись, я сумела разглядеть узкий рот и безвольный подбородок. Но это напряжение лишило меня последних сил, и я в изнеможении закрыла глаза.

– Зачем мне выкуп? – отсмеявшись, строго сказал Глаз. – Мне нужна ты.

– Нужна? Я?

– Ты умрешь. И очень скоро. Ты – мой самый главный враг.

– Но если я вас не знаю…

– Не знаешь. И знать не должна! – осадили меня. – Ты мне мешаешь!

– Чем?

Сопенье, потом легкий свист. Потом – оглушительный хохот, отозвавшийся в моей больной голове адскими взрывами.

– Тем, что ты есть!

Все это было ужасно и странно… непонятно. А что, если я в лапах маньяка и он плетет какие-то байки с целью просто уболтать меня? Маньяки часто разговаривают со своими жертвами. Во всяком случае, я читала об этом. А теперь убедилась лично, сказал кто-то внутри меня. Мне хотелось заорать во все горло, но вместо этого из моего рта вырвалось шипенье.

– Ты что? Хочешь пить?

Я кивнула. Раздался резкий звук, сразу эхом отозвавшийся в моей голове. Потом – шорох, и наконец у моих губ появилось нечто белое.

– Пей!

А если меня отравят, если это мой последний глоток воды? Он же сказал, что я должна умереть. У него появился великолепный шанс покончить со мной.

Я замотала головой.

– Ты не хочешь пить? Ты же просила.

– Не хочу…

Снова – резкие звуки, и затем – тишина.

– Я ухожу…

– Вы не сказали, что я вам сделала.

– Я же ответил: ты мешаешь мне тем, что ты есть. Ты можешь отнять у меня наследство, а мне это совсем не нужно.

– Какое наследство?! – притихшие было фейерверки снова стали взрываться в голове, как тяжелые вязкие пузыри.

– Такое, – отрезал Глаз. – Наше! На которое ты, сучка, претендуешь. А я должен этому помешать. Никто не может отнять у меня мое! Понимаешь?

Я ничего не понимала, в голове моей по-прежнему взрывались петарды, как было однажды, когда я перепила в компании Светы Чиж и Паши на нашей корпоративно-дружеской посиделке. Меня потом за это сильно ругала Геня, а я только отмалчивалась, лишь краска стыда, как у пятилетней девчонки, заливала уши.

– Не понимаю!

– И не надо, – с мрачным удовлетворением сказал голос.

Как-то некстати я подумала, что глупо умирать, не поняв за что.

– Какое наследство?

– Нашего общего предка. Он оставил тебе наследство, – засопел голос. – Глупой русской шлюшке! Представляешь?! Я, конечно, не мог этого допустить…

– Ка… кой… предок?.. – мой голос слабел: силы и вправду покидали меня. Похоже, меня ждал новый приступ слабости. Голова закружилась и стала свинцово-тяжелой, язык – ватным.

– Спишь?

Какое-то время рядом со мной топтались и громыхали чем-то тяжелым и острым; раздавались такие звуки, как будто с силой резали железо, и этот шум долетал даже до моего задурманенного сознания.

…Темнота была чужой и враждебной. Как только я приподняла голову, сразу почувствовала, что кто-то недавно был в этом помещении и оставил после себя этот кисловато-пряный запах, словно здесь надымили марихуаной.

Темнота была такой непроглядной, что я вытянула руку и поднесла ее к глазам. Пальцы я различала с трудом.

– Скоро я привыкну к ней, – сказала я вслух – и испугалась: слышал ли меня кто-то?

Или я тут одна? Обо мне забыли? И где я?.. Во рту так пересохло, что было больно глотать. Я вспомнила, как отказалась от воды, и тряхнула головой: одна мысль об этом привела меня в исступление. Я попыталась приподняться и пошевелила ногами: они были свободны. Все еще не веря этому, я спустила их с лежанки и коснулась ступнями липкого влажного пола. Я была босиком и поэтому сразу забралась с ногами обратно на лежанку. Я даже не могла себе представить, где я нахожусь. В комнате? Но вокруг царила темнота, не было окон, или они были, но слишком высоко и заколочены? Я ничего не могла разобрать и так и сидела, таращась в темноту. От напряжения у меня даже закололо в глазах, и я прикрыла их. Что делать? Кричать и звать на помощь – глупо. Наверняка здесь никого нет, а если кто-то и прибежит ко мне, то это будет мой мучитель… Но сидеть вот так, в полной темноте, – тоже невыносимо. Сидеть и ждать… Чего? Он же сказал, что убьет меня… Сказал как отрезал… значит, надо бежать! Но куда? И опять, в сотый раз: где я нахожусь? Первобытный ужас сковал меня, и я подтянула коленки к подбородку, и так и сидела, скрючившись и пытаясь разглядеть хоть что-то в этом ночном аду. Через какое-то время я стала слабо различать какие-то предметы. Выходило, что кругом – сплошная темнота, и только где-то впереди, похоже, виднеется коридор…

Если я встану и пойду туда… в коридор? Куда я выйду?

Как ни странно, страх придал мне сил… Я вновь тихонько сползла с кушетки и пошла вперед робко, неуверенно, как младенец, топающий к песочнице. Да еще эта холодная липкая гадость под ногами! Я застыла на месте и поежилась. Потом пошла дальше наугад, вытянув вперед руки, чтобы не наткнуться на стены или на какое-то другое препятствие. Да что же это такое?! Есть ли конец этому черному лабиринту? Внезапно я остановилась. Идти вперед? В моем мозгу вновь вспыхнули его слова, что он меня убьет, и еще о наследстве… Убьет из-за наследства? Он что, шутит? Кто мне его оставил? Общий предок… Меня окатило жаркой волной. А может… это правда? Геня запрещала мне ездить во Францию. Почему? Почему она никогда не говорила мне об этом, ничего не рассказывала?.. Может быть, он просто маньяк, за что-то мстящий Гене? Но голос молодой, он еще не стар… Мне снова стало очень страшно, и я тоненько заплакала, а потом и завыла – во весь голос. Наверное, из-за этой оглушительной темноты – живой, черной, со множеством щупальцев. И все они протянулись ко мне… Идти вперед было невмоготу, возвращаться назад – тоже. Стоять на месте – глупо…

Прошлое казалось мне одновременно очень живым – и нереальным, и… страшно далеким. Словно картинки из другой жизни вспыхнули, развернулись в памяти, как бутоны цветов. Я – маленькая девочка, и Геня угощает меня вишневым вареньем. Это варенье она любила больше всех, и в холодильнике у нас всегда стояли банки с вишневым вареньем – густым, кисло-сладким. Я ем варенье, и капля падает на белую скатерть. Я думала, Геня меня будет ругать, а она смеется. Ладно, говорит она, ничего страшного – отстирается. А если нет – новую скатерть купим. Какие проблемы!..

Вот я учусь в институте… вся сумасшедшая студенческая жизнь с ее безалаберным сексом промчалась в моей памяти. Я в этой сексуальной вакханалии не участвовала. Геня ничего мне не говорила, и я не знала, как она относится к моему монашеству. Наверное, она все же расстраивалась, хотя внешне и не показывала этого… Потом у меня появился молодой человек – женатик Паша. Наш секс – аккуратный, по-семейному тихий, в мастерской художника. Два шага влево, два шага вправо – расстрел на месте… Пашины носки, аккуратно сложенные в кресле… Вообще Паша был жутким аккуратистом и раздевался неторопливо, по порядку, складывая вещи в кресло, они возвышались на нем равномерным холмиком, и тогда он поворачивался ко мне спиной и своими крепкими ягодицами и шел в ванную. Паша, который меня так легко предал!!!

И Андре! Вся моя душа так и всколыхнулась при одном только его имени. Такое запретно-сладкое, и Люксембургский сад… и его объятья, когда я падала вместе со стулом – и упала бы, если бы не он. Его капризно очерченные губы. Ну никогда я не обращала внимания на мужские губы, и более того – мужская красота мне никогда не нравилась и казалась какой-то дешево-гламурной. Но это было до Андре… И его горячие руки на моем теле возле крепостной стены Антиб, и моя обжигающе-холодная кожа, так быстро воспламенившаяся от его прикосновений… И поцелуй, втягивавший меня всю, целиком, в какую-то адскую воронку, из которой нет возврата…

И та ночь в квартире в Марселе – яростный секс, от которого все мое тело взрывалось, лопалось, как спелый гранат… И его глаза – пугающе близко к моим. И жадный рот, и поцелуй, перетекавший в меня сладкой горячей волной…

Это было!..

– И это все? – вдруг испугалась я. – Это конец?

Обжигавшие веки слезы хлынули из моих глаз. Я не могла остановиться: сама мысль, что это – конец, тогда как все только началось… была кощунственно-неправильной! Неверной! В детстве моей любимой сказкой была «Спящая красавица». Красавица проснулась – и теперь что? Снова ложиться в гроб?

А если я закричу? Вдруг кто-то придет на помощь? Но почему он ушел? Кто-то позвал его или он просто занят какими-то обычными делами? Может быть, его ждут семья, дети, и сейчас он сидит за большим столом, накрытым накрахмаленной скатертью, в окружении домочадцев? А я тут? Но где же я?

Я прислушалась и тихонько крикнула. Звук моего голоса упал в темноту и утонул в ней. Похоже, я где-то под землей? В бункере? В подвале?..

На меня накатило дикое ожесточение: даже если мне пришел конец, я все равно пойду вперед, не остановлюсь. Пусть я приду неизвестно куда, но приду… Я не буду стоять тут столбом и ждать непонятно чего!

Я сделала несколько шагов и уперлась в стенку – каменную. Выщербленную. Моя рука проехалась по ней… Я присела на корточки и чуть не упала: у меня сильно закружилась голова. Значит, вот почему меня отпустили, развязали ноги. Я могу ходить в этом помещении по кругу хоть сто лет и никогда никуда не выйду. А потом придет Глаз и… убьет меня? Я стиснула зубы. Страх постепенно рассасывался, растворялся в этой темноте. И постепенно она стала какой-то не страшной, а вполне сносной, обитаемой… Я прислушалась: где-то вдалеке капала вода и слышался какой-то мерный шум. Тишина задышала, завибрировала… я поняла, что должна исследовать, осмотреть это помещение вплоть до последнего камешка.

И найти какой-то выход.

Обязательно!

Потому что безвыходных положений не бывает… Бывают люди, которые слишком рано сдались и подняли кверху лапки. Геня меня не одобрит, если я быстро сдамся. Геня… Слезы снова готовы были хлынуть из моих глаз, но я загнала их внутрь усилием воли. Сейчас не время для слез. И потом… неизвестно, сколько вообще у меня в запасе этого времени? После долгих блужданий по замкнутой капсуле я поняла, что скорее всего это подвал, где в данный момент никого нет. Я прислонилась к стенке, совсем обессилев, и чуть не вскрикнула: стена внезапно куда-то поехала, и я едва не упала… Я споткнулась, но удержалась на ногах. Здесь тоже было темно… но как-то по-другому. Эта темнота слабо подсвечивалась, и свет шел откуда-то сверху. Протянув руку вправо, я вдруг нащупала бочку! Я сделал шаг вперед и наткнулась на пузатую деревянную бочку с железными обручами. Похоже, я попала в винный погреб. Бочки стояли в ряд, и я пошла дальше: источник света приближался, словно какой-то невидимый прожектор освещал этот погреб. Наконец я уперлась в маленькую решетку и, приблизив к ней лицо, заорала что было сил. Я здорово рисковала, но мне было уже нечего терять. Я закричала еще раз… и снова… Сзади раздался шум… или мне послышалось? Я вся подобралась и спряталась за бочку. Зашуршал гравий: кто-то шел прямо ко мне.

– Где ты? – раздался негромкий голос, гравий шуршал, перекатывался под чьими-то ногами. И этот звук, как колокол, звенел в моей голове. Сидеть было жутко неудобно; я не видела, кто это, – просто сидела и ждала, когда он меня найдет. Я скрючилась, стараясь не дышать. Страшно хотелось выглянуть из-за бочки, но я понимала, что это очень рискованно: меня могут увидеть. Я старалась определить, с какой стороны слышатся шаги, и тут этот человек остановился. Вспыхнул свет – мягкий, приглушенный.

– Где ты? – повторил он. – Выходи! Не надо играть со мной в прятки.

Под потолком горели лампочки; справа и слева от меня тянулся ряд бочек – тяжелых, пузатых, смолисто-коричневых. Я была в легком платье, в том самом, в котором я была в квартире Андре в Марселе…

Мой взгляд упал на деревянную палку с закругленным гладким концом, и я быстро схватила ее.

Не бог весть какое оружие против незнакомого маньяка, но все же…

Шаги все приближались…

Закололо в спине и под лопатками, ноги почти полностью онемели из-за неудобной позы; но какая-то сила вдруг подняла меня, и я выпрямилась во весь рост. Свет бил мне прямо в глаза, и я прищурилась. На меня направили луч фонарика.

– А вот и ты! – произнес голос.

Лица я не могла разглядеть из-за этого бьющего в глаза луча, видела лишь темные очертания фигуры и яркое облако света вместо головы.

– Я… – в горле саднило, и я откашлялась. – Это я. И что тебе надо?

Страха уже не было: сознание, что «умирать надо стоя», пришло ко мне как внезапное откровение. Жалко-скулящей и забитой он меня не увидит! Это точно! Такого подарка я ему не сделаю.

– Вот как ты заговорила? – в голосе слышался легкий акцент. Где-то я уже слышала его… – Ты что брыкаешься, сучонка? Думаешь уйти от меня? Не получится!

Я выдвинула вперед палку.

– Брось ее! Это же смешно!

Фонарик слепил мне глаза, и я отступила назад.

Резко отбросив фонарик, он ринулся ко мне, я завизжала и ударила его палкой по плечу, а затем изо всех сил ткнула в пах. Я попала точнехонько в цель, потому что в ответ на мой удар послышался жуткий рев, а потом – ругань.

Не теряя ни минуты, я побежала-понеслась вперед – к открытой двери, которая манила меня. Позади что-то зашелестело и загремело.

«Мне не уйти», – мелькнула мысль. Я сделала отчаянный прыжок и… оказалась лицом к лицу с Андре!

– Что случилось? – пророкотал он. И это было последнее, что я запомнила перед тем, как все вокруг пришло в хаотичное броуновское движение.

Тот тип с фонариком сплюнул на пол и кинулся на нас. Меня отшвырнули в сторону, хорошо, что я еще сравнительно благополучно приземлилась на землю, а между неизвестным и Андре завязалась драка. Я наблюдала за ней краем глаза, потому что смотреть на это было дико страшно. Я боялась за Андре, изловчившись, я сзади ударила маньяка ногой; он обернулся ко мне, и…

Андре вновь набросился на него.

Позади послышался шум, и два человека ворвались в подвал.

– Свяжите его, – спокойно сказал Андре. – Ты не ушиблась?

Я качнула головой… и упала бы, если бы он не поддержал меня.

– Пить! – прошептала я. – Ужасно хочу пить!..

* * *

В комнате было светло. Окна имелись в трех ее стенах, большие, и комната казалась парящей в воздухе в свете яркого солнца. В солнечном луче, рассекавшем комнату по диагонали, как софит – театральную сцену, отчетливо виднелись золотистые пылинки, плавно опускающиеся вниз.

Я лежала на кровати. Только успела повернуть голову вправо, как вошел Андре.

– Проснулась?

– Да. – Я села. – Где я?

– У меня в гостях, – улыбнулся он. – Нравится?

Меня смущала эта кровать – настоящий сексодром, да еще это постельное белье в невинных пейзанских цветочках. Я уставилась на Андре. Больше всего в этот момент мне хотелось, чтобы он присел рядом со мной и поцеловал, и целовал бы долго, пока я не потеряю сознание или, наоборот, не приду в себя. А я бы гладила его брови и виски, и еще – губы… Но вместо этого Андре Валасьен опустился в кресло и закинул ногу на ногу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Нет, правда, нормально, – я подумала, что он боится подойти ко мне, потому что я недавно пережила стресс и мне надо прийти в себя. – Все в порядке. А что… то есть кто, – поправилась я, – это был?

– Мой родственник, Майкл Стависски. Большая сволочь, между прочим! Ты с ним сталкивалась на вечеринке у Колпачевского.

– И что я ему сделала?

Мой вопрос Андре проигнорировал. Он сидел, сложив руки домиком, и смотрел на меня.

– Узнаешь чуть позже.

– А коллекция картин? – заволновалась я. – Кто украл ее? Тебе удалось это узнать? И кто подсунул фальшивки Колпачевскому?

Я поправила ворот кружевной ночной рубашки. Интересно, кто меня раздевал: неужели он? Невольно я покраснела.

– Эта коллекция… – он сидел напротив, невозмутимо-холодный, не спуская с меня своего немигающего взгляда. – Когда-то была нашей семейной фамильной гордостью… Но нас обокрали. Это было шумное ограбление. О нем довольно много писали в газетах. Потом, как мы выяснили, кое-что всплыло в коллекции Колпачевского. Мы пришли к выводу, что был некто, хорошо информированный, поработавший наводчиком для этого «ограбления века». Это был, безусловно, кто-то из своих. Моя задача была выяснить – кто.

Мы вошли в контакт с Колпачевским, и он тоже решил проверить «чистоту» коллекции. Теперь ясно, что подмена картин произошла уже после их похищения из нашего дома. Именно в этот момент подлинники заменили на подделки. И именно эти подделки были проданы Колпачевскому. С формально проведенной экспертизой и нужными заключениями экспертов. Полгода тому назад коллекция была заново подвергнута экспертизе, и руководил этим процессом Баранов. Он выступал координатором. Подделки выявили, но кто-то хорошо заплатил Баранову, и он на все закрыл глаза. И дал окончательное заключение, что все картины – подлинные. Чтобы расставить все точки над «i», Колпачевский пригласил в этот раз – вместе с тобой – на свою виллу Баранова, который последним осматривал его коллекцию… Тот, понятное дело, увидев тебя, сильно занервничал – понял, что запахло жареным. То, что ты мне рассказала, помогло нам восстановить картину происшедшего. Убить Баранова мог только Пермяк! Я точно рассчитал хронометраж перемещений всех фигурантов в тот вечер. Такая возможность была только у него. Ты, сама того не зная, стала важнейшей свидетельницей, и все из-за того, что заблудилась на вилле и свернула не в тот коридор. От него шел прямой выход к бассейну, о котором знал только ограниченный круг людей. А Пермяк состоял в сговоре со Стависски. Ему, этой паршивой овце в нашем семействе, вечно не хватало денег. Он и продумал первое ограбление. А потом следил, чтобы никто не прознал о фальшивках. Баранову хорошо заплатили за экспертизу коллекции, за то, чтобы он подтвердил – все картины подлинные.

Стависски одним махом хотел убить двух зайцев. Он хотел, чтобы именно тебя отправили на экспертизу коллекции Колпачевского: он прекрасно понимал, что эксперт вряд ли останется в живых… А если этот план даст осечку, у него был в запасе план Б, который он чуть не реализовал.

– Почему убили Баранова?

– Он стал, очевидно, требовать все бо́льших сумм за свое молчание – за что и поплатился. Но было еще кое-что… – Андре замолчал. – Коллекцию Колпачевского осматривал не только Баранов… еще до него ее осматривал один человек… В неофициальном, так сказать, частном порядке.

– Я уже знаю, – кивнула я. – Паша… Мой босс… Павел Андреевич Вересов. Глава арт-агентства «Верея».

– Откуда ты знаешь? – вскинулся Андре.

– Догадалась, – горько усмехнулась я. – Баранов, который, как и я, был пешкой в этой игре, сказал мне о квартирке в Черногории. Как он прознал об этом – не знаю. Ох, если бы меня эта информация насторожила сразу же! Но я до конца не поверила этому. А зря! Все оказалось правдой. Вересов купил эту квартирку на деньги от того заказа Пермяка. Но, наверное, и сам Пермяк на кого-то работает…

– Естественно. Он уже сказал на кого.

– Его схватили?

– Да. Он в ведении Колпачевского. Он сам с ним беседует. То есть не сам, конечно… Пермяк работал на Николая Буршева, владельца «Сибирстали» и еще кучи заводов и прочего ценного имущества. Подлинники были у Буршева, а копии – у Колпачевского. Когда произошла эта замена, Пермяк скоро расскажет, если, конечно, хочет, чтобы его родные остались в живых. Сам он по крайней мере уже покойник. А копии сделаны очень талантливо… Сейчас, говорят, у вас этим способные студенты занимаются. Подрабатывают ребята…

– Блин! – Я вдруг хлопнула себя по лбу.

– Это такое идиоматическое выражение? – поинтересовался Андре.

– Ага! Ведь когда я пришла работать в агентство, Паша сразу посадил меня на русское искусство, так как у наших олигархов оно всегда пользовалось повышенным и устойчивым спросом. И еще, у него были контакты с талантливыми выпускниками художественных училищ – Строгановки и Суриковского. Паша как галерейщик ходил на их выпускные выставки и знакомился с ними. У него имелась целая картотека этих юных талантов. И он эту картотеку никому не показывал. Очевидно, они по Пашиным заказам «изготавливали» эти картины, а Паша их пристраивал. Однажды я наткнулась на эту картотеку и сунула в нее нос, так он меня так отчитал – мало не показалось!!! Теперь все ясно. Какая же я была глупенькая! Именно с Пашиной подачи и появились эти подделки в коллекции Колпачевского, студенты изготовили фальшивки по его личному заказу.

Паша вовсе не «думал», когда я сообщила ему о поддельных картинах. Он элементарно тянул время до того момента, когда со мной расправятся…

Андре сел рядом со мной на кровать, взял мою руку и начал перебирать мои пальцы. У меня перехватило дыхание.

– Андре!..

– А? – Он откликнулся не сразу, погруженный в свои мысли.

– А кто на меня напал… случайный мотоциклист или…

– Конечно, неслучайный… Тебя тоже хотели изолировать и вывести из игры. Все тот же Пермяк.

– А потом… на яхте? Кто меня похитил?

– Диодорович! Ты была нужна ему и мне, чтобы точно установить, какие картины фальшивые. Тебя повезли на яхте в наш фамильный замок, расположенный в труднодоступном месте – на скале неподалеку от Марселя. Твое похищение планировалось заранее; я в это время размещал «похищенные картины» в нашем замке… и ждал твоего приезда. Я… – Андре отвел глаза в сторону, – не мог сразу связаться с Колпачевским и сказать ему, чтобы с тобой хорошо обращались. Потом я наконец вышел на связь, передал ему мою просьбу… Правда, для этого мне пришлось кое-что рассказать ему. Но мы были в этом деле партнерами, и поэтому он отнесся к моей просьбе с пониманием.

– И что ты ему сказал? – мой голос упал до шепота.

Но Андре проигнорировал мой вопрос: он мастерски умел это делать. Пропускать мои неудобные вопросы мимо ушей.

– Постой! А зачем украли эти картины с виллы? Я же своими глазами видела людей в черном. Или мне все это померещилось? Так было на самом деле это ограбление виллы Колпачевского или нет?

– Было.

– И кто украл коллекцию? И зачем?

Возникла пауза.

– Коллекцию украл… сам Колпачевский. У самого себя. И ее временно разместили в одном из наших семейных имений.

– Зачем?! – вырвалось у меня.

– Затем! Чтобы не позориться! Ну как такой солидный бизнесмен, как Колпачевский, признается в том, что его элементарно обвели вокруг пальца и подсунули фальшивые картины? Это сильнейший удар по имиджу. Как ни крути, получается, что его провели, сумели обмануть. А это в бизнес-кругах – огромный минус. Получается, что в истории с поддельными картинами он выставил себя лузером. – И тут Андре в первый раз улыбнулся. – Сама посуди, какой осадочек потянется за ним. Эти люди больше всего на свете боятся выставиться лохами.

– Потому что они сами давно уже сделали лохами других, – весело заключила я. – Неплохо же ты разбираешься в российской политике, товарищ Валасьен!

Он заливисто рассмеялся, но потом так же внезапно смолк и серьезно посмотрел на меня.

– А что станется потом с этими картинами?

– Когда Константин Диодорович разберется с этими людьми, – с нажимом произнес Андре слово «разберется», – эти картины вновь появятся в его коллекции. А широкой и узкой общественности, а также всем интересующимся расскажут байку, что они вспыли у «черных» коллекционеров, а Константин Диодорович, мол, настолько прикипел сердцем к этим произведениям искусства, что пожелал непременно выкупить их для своей коллекции – уже вторично.

– А если этому не поверят?

Андре пожал плечами:

– Пипл хавает все – так, кажется, у вас говорят? Схавает и это. У меня была еще одна задача. – И он, улыбаясь, посмотрел на меня. – Найти свою родственницу.

– Родственницу? – глупо переспросила я.

– Да. Родственницу. Ты – моя сестра. Троюродная, – уточнил он.

Я не знала, радоваться мне этому или огорчаться.

– Ты – мой брат?!

– Ага! Но очень дальний. – Его глаза смеялись. – А по правде говоря, я очень рад, что у меня обнаружилась такая симпатичная сестра, – и Андре опять взял мою руку в свою.

– Я тоже.

Было как-то ужасно неловко и странно. И вообще, у меня возникло такое ощущение, что меня ударили по голове мешком с песком, и я теперь мучительно пытаюсь привести свои мысли в порядок. Брат, значит, а как же…

– А кто меня пытался убить? И почему?

– Ну как – почему? – Андре весело посмотрел на меня. – Конечно, из-за наследства. Пьер Валасьен, мой двоюродный дедушка, завещал Генриэтте Карловне приличную сумму. В случае ее смерти она переходит к тебе.

– А кто хотел меня убить?

– Майкл Стависски, я тебе уже говорил. Мой двоюродный брат и большая сволочь. Вообще, эта ветвь стоит в нашем роду особняком. И Пьер Валасьен не очень-то жаловал этих людей. Но в завещании все равно их указал. Так положено… Родная кровь, и все такое. Понимаешь? Долг, честь…

– Понимаю. – Я все еще плохо соображала.

Я сидела на кровати, сцепив руки. В ушах неприятно шумело, словно в голове работал вентилятор убойной мощности.

– Майкл Стависски – пренеприятнейший тип – и решил убрать сначала Генриэтту, а потом – тебя… Он же и писал тебе письма с угрозами… Как только ты сказала, что нашла свой адрес в моей почте, я сразу подумал на него и решил спрятать тебя в безопасном месте. Дело в том, что только Майкл мог отправить эти письма с моего компьютера – он имел доступ к нему. Я все проанализировал и вспомнил, что оставлял его наедине с моим ноутбуком как раз в те дни. Мы с ним, к сожалению, партнеры по некоторым финансовым семейным делам. Были партнерами, – поправился Андре. – Он сразу уничтожил свои письма. Если бы я недавно не стер случайно свои файлы и не вызвал компьютерщика, который мне все восстановил, в том числе и удаленные данные… Так эти письма и всплыли у меня… Бывает же такое стечение обстоятельств! Когда он напал на тебя в марсельской квартире, я сразу понял, куда он тебя повезет. В один из наших замков. Вы добирались сюда почти сутки.

– Я была в полном беспамятстве…

Он провел рукой по моему лицу, как бы стирая с него все плохое.

– Только в наших фамильных замках можно надежно спрятать человека так, что его никто не найдет. Я правильно рассчитал, что он захочет сначала поиздеваться над тобой на нашей семейной территории. Это для него было актом мести…

Я опустила глаза.

– Сколько же у вас замков?

– Три. Этот – под Парижем, второй – на скале, где ты была, он рядом с Марселем, и еще один в Бретани.

По моим щекам потекли слезы.

– Генриэтта! Он убил Генриэтту! – прошептала я.

– Да. Он признался в этом. Он проник в вашу квартиру под видом сантехника и сильно толкнул ее. Сделал это специально, чтобы ее смерть выглядела как несчастный случай.

– Я еще удивлялась: какой сантехник? Мы никого вроде не вызывали… Он чуть не убил меня в Москве. Напал накануне моего отъезда во Францию.

– Он ничего об этом не сказал! – Андре смотрел на меня удивленно. – Он не мог на тебя напасть. Он был в это время в Мюнхене, в деловой командировке.

– Он мог быстро слетать туда-обратно?

– Нет. Не мог. Дело в том, что в Мюнхене я был с ним.

Наступила пауза; я вытерла ладонью слезы.

– Я… хочу одеться.

Андре демонстративно отвернулся. Я быстро оделась и сказала:

– Можешь поворачиваться!

– Фью-ю… – раздался заливчато-веселый свист. В комнату не вошла, а влетела молодая женщина с волосами пшеничного оттенка. У нее были полные губы и веселые карие глаза.

– Андре…

– Клэр! – Он поспешно встал со стула. – Разреши представить тебе нашу родственницу, о которой я тебе говорил: мадемуазель Кристину Браускните-Добржевскую.

Она с недоумением посмотрела на меня.

От удивления я замерла на месте. Это была та самая «фея из сказки», обладательница игрушечного замка, любительница ралли и гоночных автомобилей, страстная лошадница и светская дама, о которой Светка Чиж как-то сказала «лошадь в бриллиантах», как всегда презрительно фыркнув, потому что Светка всегда отчаянно завидовала гламурным богатым барышням.

И эта фея оказалась моей родственницей! Это уже слишком.

Она смотрела на меня с веселым изумлением, как будто перед ней стояло существо какой-то очень редкой породы. Потом она оглушительно рассмеялась и протянула ко мне руки:

– О, простите! Я не ожидала… Андре о вас говорил. Но все равно, это так… неожиданно! Вы уж нас простите за то, что мы не принимали в вас никакого участия.

– Я? «Простить»?! – ошеломленно выдавила я.

Но тут заветы Гени аукнулись в моей голове. Я выпрямила «спинку», хотя, наверное, стала похожа на изумленного истукана…

– Ну, конечно… мы были невнимательны к вам. Правда, Андре? Нужно было сразу поехать за вами в Москву, как только дедушка умер, но тут тяжело заболела моя мать, а потом и умерла. Возникли и кое-какие финансовые неприятности, и Андре пришлось надолго здесь засесть, чтобы разобраться с этими проблемами. Следовало выйти на вас раньше. Андре!

– Я старался.

– Ты всегда много говоришь и еще больше – сочиняешь. Я не знаю, какое мне выбрать платье на сегодняшнюю вечеринку…

Я слушала ее, открыв рот.

– Кристина! Ты непременно должна помочь мне выбрать наряд. Если ты, конечно, не против.

Я как-то странно мотнула головой и издала сдавленный звук, похожий на писк полузадушенного мышонка.

– Я рада, что ты не против. – И Клэр Башанье потащила меня куда-то сквозь анфиладу комнат. Я растерянно обернулась, но Андре куда-то исчез.

– Андре иногда бывает просто невыносим. Но мы не будем потакать плохим мальчикам. Правда?

У нее была очаровательная манера разговора: чуть капризная и как бы несерьезная. Еще очаровательнее она смеялась, и вообще, моя новая родственница-миллионерша была бесшабашно весела и настроена, как резвый щенок, который в приливе чувств скачет по траве, разбрасывая в стороны свои неуклюжие лапки.

Мы влетели в какую-то комнату, где на вешалках серебрились, колыхались и переливались всеми цветами радуги сотни платьев, костюмов, блузок…

– Вот. – Клэр остановилась, и ее гладкий белый лоб прорезала вертикальная морщинка. – Это все надо просмотреть и выбрать… Поможешь?

– Конечно… Но я…

– Как тебе это? – Она выхватила темно-синее тяжелое платье из глубины гардероба и приложила его к себе. – Мне идет? Ты так хорошо знаешь французский…

– Моя бабушка…

– Ах да!

Она не слушала меня, а вытаскивала один наряд за другим и рассматривала их.

– Ну как? – темно-синий шелк сменился ярко-изумрудным.

Потом на мой суд представили серебристый топик и такие же брюки-дудочки. Наконец она остановилась на ярко-желтом платье и простонала:

– Все! Я больше не могу. Давай выпьем кофе. А потом подберем наряд тебе.

– Не надо! – запротестовала я, мне стало неловко и стыдно. Как будто я украла выигрышный лотерейный билет и теперь мучаюсь угрызениями совести.

– Надо! Только сделаем маленькую паузу.

Она опять схватила меня за руку и потащила куда-то. Она была шумная, сильная и не терпела никаких возражений.

Мы вышли на террасу – бело-мраморную, уставленную плетеными креслами. Вышколенный официант согнулся в легком поклоне. Аппетитно-зеленая лужайка радовала глаз, по ее краям вздымались, пенились и кипели цветущие розы. Я на миг зажмурилась: все это было так неправдоподобно и так красиво…

– Нам два кофе со взбитыми сливками. Прощай, фигура! – театрально вздохнула Клэр. – Но надо же когда-нибудь и оттянуться.

Судя по ее крепко сбитой фигуре, оттягивалась она частенько.

Две чашки кофе, увенчанного густой шапкой сливок, выросли перед нами на столе.

– А вот и Андре! – обратилась она к кому-то позади себя.

Я похолодела. Встречаться с ним мне не хотелось. Напротив, хотелось убежать, и я даже сделала движение, словно собиралась приподняться и встать из кресла, но Андре положил свою руку на мою:

– Сиди. Не волнуйся.

Я вжалась в кресло.

Клэр не заметила моего маневра, она оживленно говорила с кем-то по телефону и вертела головой в разные стороны.

– Ну как ты? – понизив голос, спросил Андре.

– Хорошо. Даже отлично, – сказала я.

– Клэр – славная.

– Не сомневаюсь. Она мне понравилась.

– Я рад.

Этот диалог напоминал игру в пинг-понг. Клэр сунула сотовый в крошечную сумочку.

– Андре! Ты что будешь? Вино?

– Нет. Кофе. Черный и без сахара. А впрочем, и от вина не откажусь.

– Я выбрала себе платье. У Кристины – отличный вкус! Без нее я – никуда. Позже выберем для нее. Какой цвет твой самый любимый?

– Моя бабушка говорила, что мне идет белый. И алый. Она была прирожденной аристократкой и отлично разбиралась в таких вещах – в платьях и разнообразных нарядах.

Клэр звонко расхохоталась. Андре криво улыбнулся и посмотрел на меня так, словно я сморозила величайшую чушь.

– Не могу! – Клэр вытерла рукой слезы, выступившие на ее глазах от смеха. – Правда, не могу! Кристина! Дело в том, что Генриэтта Карловна… авантюристка, удачно подцепившая нашего деда. Он просто потерял от нее голову, сошел с ума, хотел бросить все и жениться на ней, развестись с нашей бабкой, с которой он прожил почти тридцать лет.

Я молчала, медленно переваривая эту информацию. Но все равно до конца поверить в услышанное не могла!

– А как же древний польско-литовский род?.. – пролепетала я.

Клэр подалась вперед и придвинула чашку со сливками. Подцепила ложечкой густые сливки и отправила в рот.

– Она была такая… кого хошь вокруг пальца обведет. Яркая, красивая до жути… настоящая фам фаталь! И чистой полькой-то она не была. Столько кровей в ней было намешано… Польской, еврейской, цыганской, ирландской… Порох, а не кровь! И биографию Генриэтты уже никто толком не сумеет восстановить. Она старательно скрывала свое прошлое. Наша бабка наняла сыщика, чтобы он установил, кто она и что, так вот, даже он узнал немного. Но и эти данные пропали, а сам сыщик бесследно исчез. Дед чуть не ушел от бабки. И вообще, она устроила такой переполох в нашем семействе! Моя мать рассказывала, что ее бабка всерьез думала застрелить эту проклятую польку. Как она говорила… чтобы ее духу даже близко не было!

– Да? Но… – Я посмотрела на свои руки. Они мелко дрожали.

– И вообще, Кристина. Ты только не пугайся! Мы с Андре не хотели тебе говорить, но потом подумали, что нечестно скрывать от тебя эту информацию и ты имеешь полное право знать правду. Генриэтта Карловна – твоя мать!!! Она родила тебя в сорок четыре года.

– В сорок три, – поправил ее Андре. – И вначале скрыла это от нашего деда. А он, все узнав, пришел в дикую ярость. В настоящее бешенство! А потом… – Клэр повертела ложечку в руках. – Он хотел тебя разыскать… как-то найти… Но Генриэтта Карловна умело замела следы, никто и подумать не мог, что ты – в России! Тебя искали во Франции, в Польше, в Австрии. Но не в России. Она сбежала, прихватив тебя с собой, – ей угрожал дед того самого Стависски, который недавно чуть не убил тебя, и она решила спасти ребенка, то есть тебя, уехать, скрыться ото всех. Она взяла с собой драгоценности, которые дарил ей дед. Среди них были и наши фамильные драгоценности, она любила бриллианты, красивые камни, дорогую изящную работу. Генриэтта увезла их в Россию. Стависски-внук признался, что залез к вам в квартиру и пытался найти их. Но безуспешно.

– Их там уже не было, – тихо откликнулась я. – Судя по всему, Генриэтта все распродала, и мы жили на них все это время. Она же нигде не работала, иногда брала на дом переводы, когда я была маленькой, но это были очень небольшие суммы.

Теперь я поняла, как я была слепа, насколько далеко оторвана от жизни, как обычно говорила Геня. Я никогда не задумывалась, на что мы живем. Геня упоминала о какой-то польской пенсии, что ей якобы приходят деньги из Польши, – и я верила этому. Мы жили хорошо; квартира у нас была обставлена антиквариатом – Геня любила красивые вещи, питались изысканными продуктами и, конечно, одевались не на рынках. И мне даже никогда в голову не приходило задать Гене вопрос: откуда у нее такие деньги?

– А мои отец и мать? Кто они?

– Отец – это не отец, а твой брат. Старший. Генриэтта родила его от какого-то венгра. У нее был один бурный роман в молодости. А твоя мать – это твоя двоюродная сестра. Дочь родной сестры Гени, которую Генриэтта взяла на воспитание после смерти сестры.

– Откуда вы все это знаете?!

Клэр опустила глаза.

– Она написала деду письмо, в котором попросила его позаботиться о тебе. Она сказала, что ты выросла славненькой девочкой, но немного оторванной от жизни, не приспособленной к ней.

Я тоже опустила глаза. В горле стоял комок: это были реальные слова Гени.

– Она написала, что вы живете в Москве, указала адрес. Дед так переволновался, что его удар хватил. Но он все же успел составить завещание, по которому тебе отходит часть его состояния. И тогда мы решили отыскать тебя. Но внезапно начались разные неприятности и беды в нашей семье. Как я уже сказала: сперва тяжело заболевает и умирает моя мать, потом возникают серьезные финансовые проблемы. А когда мы решились, выяснилось, что ты уже опередила нас и сама приехала во Францию. И вот…

– Все уже позади, – внушительно сказал Андре.

Они обменялись взглядами. А я сидела, полностью опустошенная, и даже не знала, что сказать…

– Кристина! – Клэр взяла меня за руку. – Все хорошо.

«Хорошо! Герасим сначала утопил Муму. А затем утопился сам. Все просто отлично, лучше не бывает», – мелькнуло в голове.

– Можно еще кофе?

– Конечно! – с воодушевлением воскликнула Клэр. – Черный, со сливками, макиатто, латте?

– Черный.

Я старалась не смотреть ни на Андре, ни на Клэр.

В конце концов, они чужие мне люди. Меня не оставляло странное ощущение, что вот-вот, сию секунду это наваждение развеется и я окажусь в Москве, в своей квартире, в полном одиночестве, без работы, без друзей и знакомых. Геня права. Я – неприспособленная, я оторвана от жизни. И что мне делать с этим «багажом», я не знала.

– Ты что? – Андре посмотрел на меня.

– Ничего.

Принесли кофе, и я уткнулась в чашку.

– Кристина! – воскликнула Клэр с преувеличенным энтузиазмом. – Тебе нужно сейчас выбрать платье. Обязательно! И пойти на вечеринку. Я обижусь, если ты не пойдешь, – добавила она с детской непосредственностью.

– Пойду, – пообещала ей я.

– Вот и отлично.

– Ну, мне пора. – Андре поднялся со стула и стоял теперь напротив меня, засунув руки в карманы.

От звука его голоса по моей спине прошла дрожь. Я поставила чашку на стол и посмотрела на лужайку.

– До вечера! – сказала ему Клэр.

Он стоял и словно ждал от меня некоего знака, сигнала.

– Пока, – бросила я.

– Да, вот! Чуть не забыл. – И с этими словами он достал из кармана жемчужное ожерелье и отдал мне. – Бери. Оно твое.

– Эта наша семейная реликвия, – вставила Клэр. – Старинная работа. Пьер подарил его Генриэтте. От нее оно перешло к тебе.

– Оно ваше, – протянула я ожерелье Клэр.

Но она отрицательно покачала головой.

– Это знак любви. Аморе! Это память о ней, ведь она никогда не тускнеет. И оно твое. Честное слово! – И Клэр выставила вперед обе руки, как бы отталкивая ожерелье.

– Возьми, – безжизненным голосом сказала я Андре.

Он, ни слова не говоря, покачал головой и повернулся ко мне спиной. Я задержала вдох.

– Оно – твое. Только твое, – повторила Клэр. Она встала со стула и, взяв у меня ожерелье, застегнула его на моей шее. Жемчуг приятно холодил кожу.

– Вот. – И она, наклонившись, звонко чмокнула меня в щеку. – Ты в нем ужасно красивая.

И она, обойдя стол, села на свой стул.

Интересно, нигде не написано о том, как чувствует себя Золушка, внезапно переселившаяся в королевский дворец? Я бы побилась об заклад, что ей очень неуютно.

Ошалевшее солнце жарило изо всех сил, звонко чирикали воробьи, проснувшиеся после периода зимнего отупения, и самый нахальный из них пытался ухватить кусочек булки с блюдца Клэр.

– Ну вот. Мы, девочки, остались одни и можем спокойно заняться своим любимым делом – нарядами. Андре уехал, и никто нам теперь не помешает. Иногда мужчины могут быть очень назойливыми, – вздохнула Клэр.

Я допила кофе.

– Вряд ли тебе что-то подойдет из моего гардероба. – Клэр прищурилась и осмотрела меня с головы до ног. – Ты худенькая, изящная, тебе мои платья будут велики. Я знаю, что делать, – мы поедем в магазин на авеню де Фош и выберем самый лучший наряд. Ты не против?

Господи, против ли я? Может ли быть против второразрядная актриса, которой внезапно предлагают главную роль в фильме с многомиллионным бюджетом, или танцовщица из захудалого кабака, которую пригласили выступить в кабаре Мулен Руж?

– Тогда поехали! – Она озабоченно взглянула на свои изящные золотые часики, усыпанные россыпью мелких бриллиантов. – У нас не так много времени, а столько еще надо успеть! Я сама поведу автомобиль, – щебетала Клэр. – Полихачим!

Спортивное авто, похожее на тонкотелую белую рыбу, стояло у ворот. Мы сели в него, и Клэр нажала на рычаг.

– Прокатимся с ветерком. Главное – не бойся!

– Постараюсь.

– Отлично!

Мы ходили по магазинам часа три, и все слилось у меня в одну сплошную разноцветную ленту: услужливые продавщицы с их неизменными улыбками, роскошные платья, одно красивее другого (выбор – это всегда мучение, говорила Геня, и теперь я убедилась в этом лично); запах легкой солнечной пыли и моя собственная опустошающая душевная усталость и сомнения – такое бывает или все-таки нет. Я ошиблась, ошиблись все, и сейчас меня погонят вон, как самозванку, занявшую чужой престол. Меня не покидало чувство, что Клэр сейчас исчезнет, оставит меня одну в магазине с этими длинными рядами платьев, из которых ни одно мне не подошло.

Мы покинули магазин, сверкавший прозрачными аквариумными витринами, и уселись прямо на ступеньки у входа. Клэр нагрузилась целым ворохом картонных сумочек разных размеров.

– Я так устала! И ничего еще не сделано.

Мраморно-безукоризненный лоб Клэр прорезала вертикальная морщинка.

– Что же делать? Тебе ничего не нравится. Совсем ничего? – спросила она с робкой надеждой.

Я подумала, что это жестоко – терзать Клэр своими капризами и сомнениями.

– Мне кажется, одно платье можно было бы купить. Оно весьма миленькое. То, серебристое, я его мерила последним.

– Вот видишь! Надо всегда доходить до конца. Тогда точно найдешь что-нибудь подходящее.

Мы вернулись. Дверь нам открыл молодой человек меланхолического облика, с плавными жестами и постным лицом, чье место я бы определила в магазине редких музыкальных инструментов, но никак не в салоне роскошных платьев.

– Мы хотим еще кое-что посмотреть.

– Пожалуйста… – и он отступил внутрь.

Я подошла к вешалке с серебристым платьем. Это платье с кружевными вставками действительно было очень милым, и я решила не огорчать Клэр – ей нужно успеть выполнить тысячу дел, а я ее отвлекала, занимала ее время, не давала ей поставить точку в нашем шопинге. И я решилась.

– Берем…

Я потянула платье.

– Берем! – эхом откликнулась Клэр. У нее зазвонил мобильный, и она отошла в сторону, обсуждая «Шабли» и меню предстоящего вечера.

– Подождите, – обратился ко мне молодой человек. – У нас есть еще одно платье. Нам его привезли всего лишь два часа тому назад. И мы не успели выставить его в зал… Может быть, оно вам понравится?

Я неопределенно пожала плечами. Если честно, мне уже было все равно.

Мой жест он истолковал как знак согласия.

– Одну минуту! – И он быстрыми шагами пересек зал.

Я подошла к зеркалу, оно было больше чем во весь рост. Что сказала бы Геня, увидев меня здесь? «Радуйся, девочка, ты теперь не одна!» Я вздохнула – прошлое казалось таким далеким, странным, нереальным…

– Вот, – послышался вкрадчивый голос продавца. – Посмотрите, мадемуазель.

На руках несостоявшегося торговца музыкальными инструментами лежало и переливалось всеми оттенками алого цвета фантастическое платье, при виде которого я зажмурила глаза, а в следующую секунду резко открыла их.

– Не желает ли мадемуазель примерить?

– Да! – почти выкрикнула я. – Желаю!

В примерочной я долго смотрела на себя в зеркало. Это было оно: мое платье, которое меня полностью преобразило. Из зеркала на меня смотрела почти незнакомая молодая женщина с тревожными глазами и затаившейся в уголках губ улыбкой.

– Беру! – громко сказала я и вышла из примерочной. Я поискала глаза Клэр, но ее нигде не было.

– Мадемуазель Бошанье уехала, – сказал мне продавец.

– Как?! – Я закусила губу.

– Она оставила вам карточку, вы можете расплатиться по ней. Ей понадобилось срочно покинуть магазин. Дела…

Я расплатилась и вышла на улицу. Только сейчас я заметила, что вышла прямо в новом платье: солнце садилось за окрестные дома, и его лучи вспыхивали в тяжелых алых складках. Ко мне подошел какой-то мужчина в белом костюме.

– Ваша машина стоит вон там, – указал он кивком головы. – Клэр Бошанье попросила отвезти вас домой.

Клэр обо всем позаботилась, все предусмотрела.

Я села в машину, стараясь не помять платье, и мы покатили по автостраде навстречу уходящему солнцу, уже наполовину скрывшемуся за горизонтом. Но мне нужно было решить еще один вопрос. Я достала из сумочки мобильный и набрала номер Светы Чиж.

– Слушай! Зачем ты сообщила Баранову о моем приезде к Колпачевскому?

– Что?! – упавшим голосом переспросила Света Чиж. – Ты где? – Она торопливо заговорила. – Баранов прокололся, да? Я всегда знала, что он трепло…

– Он нанял человека, и тот напал на меня в подъезде… Соображаешь? А если бы меня убили?!

– Да?! Я не знала! Ничего не знала! – заорала Чиж. – Неужели ты думаешь, что я…

Но я уже нажала на «отбой». А потом длинно выругалась. «Искусствоведы продажные, мать твою!» Светка тоже пахала «налево»: отсюда и ее «Лексус», и дорогие загранпоездки. Я знала, Геня была бы мной недовольна, но ничего не могла с собой поделать.

Когда я наконец приехала в замок, вечеринка уже была в разгаре. Сумерки мягкими тенями ложились на траву. Ко мне подлетела сияющая Клэр. Желтое платье она уже сменила на ярко-салатовое. Рядом с ней стоял загорелый высокий молодой человек с широкими плечами и спортивной фигурой.

– Это наша родственница из России, Кристина. А это Жан. Он еще не знает, чем хочет заниматься – политикой или автогонками.

Со мной знакомились, жали руки, улыбались и задавали самые разные вопросы, начиная с того, как я отношусь ко вступлению России в Евросоюз, до обсуждения погоды в Москве.

Андре нигде не было видно. Я искала его глазами, но знакомая фигура никак не попадалась в поле моего зрения.

– Простите, – остановила я официанта, пробегавшего мимо меня. – Вы не видели Андре Валасьена?

Он мотнул головой.

– Нет, – и умчался с подносом к толпе гостей.

– Вы из России? – Я увидела рядом с собой низенького мужчину в массивных очках в черепаховой оправе.

– Да.

– Я хотел расспросить вас о политике России в Чечне.

– Сожалею, – я выдавила на губы улыбку. – Правда, сожалею. Но у меня болит голова. – И я приложила пальцы к вискам.

Голова, и правда, болела. Все вокруг было таким шумным, ярким, все переливалось, как новогодняя елка.

Я села на ступеньки лестницы.

– Устала? – раздался надо мной голос Клэр.

– Ты не видела Андре?

– Он уехал в город. Побыл немного в самом начале и уехал.

– А когда он вернется?

– Не знаю. Он никогда не рассказывает о своих планах. Жан! Не тяни меня. Я и так уже едва стою на ногах.

Приглушенный смех: Жан – то ли автогонщик, то ли начинающий политик – обвил рукой талию Клэр.

– Вот пристал! – радостно вскрикнула Клэр и любовно прижалась к нему.

Ее позвали, и парочка отошла.

Я повертела сотовый в руках: позвонить – не позвонить. А если я все же наберу номер, то что скажу? Приезжай сюда? И зачем?

Но минуту спустя я уже летела вниз по лестнице и на одной ступеньке охнула, споткнувшись. Изящная туфелька слетела с ноги и лежала на ступеньке. Я тихонько рассмеялась. Чем не сюжет о Золушке? Даже туфельку потеряла, убегая из замка! Только нет принца, который бы нашел ее.

Попрыгав на одной ноге, я надела туфлю и устремилась к выходу.

За воротами стоял шофер в белом костюме – около белой машины Клэр.

– Отвезите меня в город.

Не говоря ни слова, он распахнул дверцу машины, и я села в нее, подобрав подол платья.

– Куда?

– В город.

Я не знала, куда мне ехать. Сотовый лежал рядом, на сиденье. И вдруг он взорвался звонкой трелью. Я нажала на кнопку соединения.

– Кристина! Где ты? – услышала я взволнованный голос Андре. – Я сейчас подъеду. Пришлось ненадолго отлучиться… Как проходит вечеринка?

– Я не в замке. Я… в городе.

– В городе? А что ты там делаешь?

– Не знаю. – Я повертела головой. – Наверное, ищу тебя. Мне сказали, что ты уехал. Я в машине…

– Куда ты едешь?

– Не… знаю.

– Где ты сейчас? В каком месте? – Я слышала, что он переложил трубку к другому уху. – Алло! Ты меня слышишь?

– Да… слышу… – у меня внезапно закружилась голова, и я бессильно прислонилась к стеклу окошка. Мимо проплывали обочины, деревья и машины, ярко светившие фарами.

– Алло! Кристина!

– Я здесь.

Я опустила стекло, и остро-колкий прохладный воздух ворвался в салон.

– Дай мне шофера.

Я протянула трубку сидевшему впереди мужчине:

– Андре Валасьен хочет поговорить с вами…

Закончив разговор, шофер отдал мне сотовый.

– Возьмите, мадемуазель…

Я вдыхала свежий воздух, и мои губы растягивались в невольной улыбке.

Мы въехали в Париж и через некоторое время притормозили.

Шофер открыл дверцу, и я ступила на асфальт, приподняв подол. Накрапывал легкий дождик. Прямо-таки тропический Париж. Как же часто здесь идут дожди!

– А где… – Я обернулась, но машина уже отъехала.

Я оказалась на Елисейских Полях, где все вокруг сверкало, переливалось, дрожало золотистыми огнями. Я машинально пошла вперед и вдруг… увидела Андре. Он шел под зонтиком, в черном костюме, навстречу мне и улыбался. Я побежала к нему. Он подхватил меня на руки и закружил.

– Я думала, что вот – не увижу тебя и жить больше незачем.

– Глупенькая. – Он поцеловал меня сначала в один глаз, потом в другой.

Он опустил меня на асфальт, и я взяла его под руку.

– Андре!

Он откликнулся не сразу.

– А как ты оказался в одном самолете со мной? Случайно?

– Не совсем. Я прилетел в Москву, чтобы поговорить с тобой о наследстве, но мой помощник доложил, что ты летишь во Францию.

– Помощник?

Андре усмехнулся:

– Ну, частный сыщик. Мне пришлось срочно менять билет. Так я и летел с тобой в одном самолете. Но, когда я увидел тебя в Антибах, окончательно понял, что это – судьба. Даже если судьба и принимает форму странно сплетенного заговора и непонятных, необъяснимых совпадений.

– Ты знаешь, мне кажется, что все это – сон. – Я подняла голову. – Париж, Елисейские Поля, ты…

Он наклонился ко мне и выдохнул:

– Мне так не кажется! Я чувствую тебя, чувствую запах твоей кожи…

Я рассмеялась и прильнула к нему:

– Я рада…

– Чему?

– Всему…

Я высунула руку из-под прикрытия зонта, и капли мелкими брызгами рассыпались на коже.

Зонтик моментально сложили, и через секунду его губы прижались к моим губам… Наконец он оторвался от меня, прерывисто дыша.

– Жаль! Жаль, что сейчас никто не видит, какая ты красивая. В этом платье, на Елисейских Полях.

Я широко повела рукой вокруг себя:

– Париж и ты – видят. И, по правде говоря, такой сладкой парочки мне для меня вполне достаточно!

– Пошли! – Он протянул мне руку.

– И куда мы идем?

– Какая разница! Главное, мы вместе – ты и я!

Content

Екатерина Гринева
Французский жених, или Рейтинг одиноких мужчин