Марина Серова

Кто последний к маньяку?

ГЛАВА 1

Я даже не представляла, что сигнал радиотелефона может вызывать такое раздражение.

Не прошло и пяти минут, как я погрузила разгоряченное июньской тарасовской жарой тело в свою нестандартную ванну, в которой можно не только лежать, но и немного поплавать, и прохладная вода не успела еще привычно взбодрить меня и наполнить желанием вообще что-либо делать, как лежащий на полочке телефон издал призывающий внимание клич.

Двигаться не хотелось. Я бы с удовольствием продолжала неподвижно лежать в воде и наблюдать, как маленькими пузырьками воздуха покрываются мои бедра, живот и груди, но меня начало охватывать чувство отключенности от жизни.

Самое неприятное для меня чувство. Я постоянно должна ощущать, что я существую. И существую не в абстрактном мире своих представлений или фантазий, а в обычной реальной жизни, где я играю вполне определенную социальную роль, где у меня есть вполне определенный имидж, с которым я настолько сжилась, что сама часто вижу себя именно так, как видят меня другие люди. Со стороны.

«Опять кто-то не может обойтись без моей помощи…» – вяло проползла в моем мозгу расслабленная мысль. И вместе с раздражением от необходимости выныривать из прохладной воды я ощутила удовлетворение от этой мысли. Оно означало признание моей необходимости в жизни, исключительности моих индивидуальных способностей.

Мне было приятно осознавать, что я реально существую. Я – частный детектив Татьяна Иванова, известная всему Тарасову своей интуицией и способностью распутывать самые запутанные ситуации… Впрочем, многим я гораздо лучше известна по своей еще студенческой кличке – Ведьма, так и прилипшей ко мне на многие годы. И меня это нисколько не расстраивает. Мне это почему-то нравится…

Телефон продолжал настойчиво сигналить. Такое упорство не мог проявлять человек, пытавшийся дозвониться до меня впервые. Тот, кто меня не знает, давно бы решил, что меня нет дома. Не всем же известно, что я долго раздумываю, прежде чем взять трубку. Потому что знаю – это может стать началом истории, в которую я ввязываюсь волей-неволей только потому, что ответила на телефонный звонок.

Именно так началась и эта история. С телефонного звонка. С просьбы, на которую я не могла не отозваться, потому что исходила она от человека, с которым меня связывало ностальгическое чувство первого узнавания мира человеческих отношений. Первых радостей и огорчений. Первых разочарований…

Хотя, может быть, она началась и раньше, где-нибудь в астральных сферах, движение которых и определяет содержание нашей жизни и смысл событий, происходящих с нами? Может быть. Вполне. Но только я человек, далекий от всякой мистики, и если я иногда прибегаю к помощи нетрадиционных методов в своих расследованиях, так это лишь для того, чтобы оживить древнюю профессию криминалиста и не дать ей превратиться в моем представлении в эдакий пылесос для информации, снабженный системой логической классификации и систематизации. Для меня профессия сыщика по-прежнему остается областью интеллектуальной романтики, а не царством статистической логики.

Я подняла руку и несколько секунд смотрела, как с нее стекают струйки воды и как на тонких длинных пальцах повисают прозрачные капли перед тем, как сорваться. Рука у меня красивая…

– Алло…

– Ведьмочка, ты не иначе как в ванне плаваешь…

– А что, Кирюшка, приходи, вместе поплаваем, места хватит. Адрес ты знаешь.

Мне было приятно, что про меня вспомнил Славка Киреев, мой однокурсник, моя прежняя боль и радость.

– Да нет, Таня… – Он смущенно замялся, видно, сразу вспомнил…

Ему было что вспомнить. Да и мне – тоже…

– Дурачок ты, Кирюшка…

– Почему это?

– Да вот, смотрю я… И то, что я сейчас вижу, приводит меня к мысли, что ты – дурачок, раз от всего этого отказался.

– Может быть… Только знаешь, Танька, ты ведь нисколько не изменилась. Вся проблема была в твоей самовлюбленности.

– Ты мне позвонил, чтобы нахамить?

– Извини. Просто вспомнил твое тело и как ты на себя в зеркало смотрела…

– Киреев, мне ведь давно наплевать на все это. «Погасший пепел уж не вспыхнет…», как говорил один мой знакомый. Ты же явно по делу. Вспомнил он… Давай-ка, выкладывай…

– Ну… Ты знаешь, как я к тебе отношусь…

– Знаю, Киря, знаю… Ты меня уважаешь… Я тебя вспоминаю… Иногда. Когда ты звонишь. То есть раза два в год. Когда тебе что-то от меня нужно… Я имею в виду, по делу нужно…

– Конечно, по делу… Ты же представляешь нашу жизнь в управлении. Без дела тут минуты не просидишь.

– Знаешь, Киреев, где я тебя видела с твоим управлением?.. Я, наверное, себе тоже секретаря заведу. Чтобы отвечал на телефонные звонки: «Детектив Иванова занята. У нее медитация. Перезвоните через полчаса». А если ты все же прорвешься, буду отвечать тебе твоей же любимой фразой: «Ну что там еще?»

Славка выслушал мою тираду и не только не раздражился, но даже извиняться начал. Грустным таким тоном, искренне-печальным.

– Прости меня, Таня… Я тебя помню… Правда, помню… И забыть никогда не смогу…

Мне что-то тоже взгрустнулось. Даже глаза немного защипало. Врет ведь, собака. Знаю, что врет. Но все равно приятно. И грустно.

– Ладно, Слава… Хватит об этом. Закрыли тему… Рассказывай, что там у тебя? Какие такие неподвластные тебе неприятности?

– О вчерашней перестрелке ты, конечно, слышала. На углу Пражской и Таборной, на трамвайной остановке? В местных новостях сообщали…

– Это где ваших оперативников постреляли из их же оружия?

– Давай без комментариев, ладно?

– Ладно. Проблема-то в чем? Вы же кого-то там задержали…

– Проблема деликатная… Как интерпретировать всю эту ситуацию. Дело, видишь ли, в том, что показания наших свидетелей расходятся с показаниями тех, кого мы задержали… Людей мы взяли, хорошо нам известных. Но они утверждают, что ехали себе на машине, «никого не трогали, починяли примус», как говорит еще один твой знакомый. А тут на них ни с того ни с сего наши оперативники напали. Ну они, мол, в порядке самообороны их и постреляли… Герои, понимаешь, этакие… У нас версия несколько иная. Не столь для них героическая.

– Хорошо, а я-то тут при чем? Я что, должна выяснять, кто там из них «примус починял»?

– Нет-нет-нет… Выяснять как раз ничего не нужно… Ни к чему это… Тут дело и впрямь деликатное… Нашелся, видишь ли, какой-то идиот-любитель с видеокамерой, который снял весь эпизод на пленку. Мы его заметили, но не до него было, скрылся… Вот его-то найти мы и не можем теперь. И дело висит. А время идет. И не в нашу пользу идет. Если мы пленку не найдем, придется их чуть ли не оправдать, да еще извиниться перед ними. Нам эту пленку нужно у себя иметь или убедиться, что она уничтожена. Попробуй его вычислить. Информации очень мало. Свидетели показали, что он среднего роста, волосы короткие, одет был в джинсы, вроде бы «Wrangler», светлую клетчатую рубашку. Лица никто не видел, камера загораживала. Камера любительская, может быть, «Sony», но не точно… Я по телевидению выступил, просил его отозваться, говорил, что купить можем пленку. За большие деньги. Но он пока молчит…

– Купи-и-ить, – протянула я. – Ну, это ты хватанул. Кто ж тебе поверит-то…

Я была настроена несколько иронически. Но Киреев понял меня превратно. Вернее, совсем не понял. И засуетился, как последний идиот.

– Таня, только не надо насчет гонорара. Да, ты права, заплатить тебе мы не сможем. Особенно по твоим расценкам. Двести долларов в сутки у меня никакая бухгалтерия не пропустит. Так что заплатить я тебе не смогу даже за одни сутки работы. Поэтому давай сделаем по-другому. У меня путевка есть на отдел. В Сочи. Я ее выпишу на себя, а поедешь ты. Как идея?

Я резко поднялась на ноги. Можно сказать, вскочила. Вода бурно заколыхалась – то ли от моих движений, то ли от моего возмущения.

– Знаешь, Киреев, почему мы расстались? Не из-за моей мифической самовлюбленности. А из-за того, что это ты всегда был самолюбивым придурком, который не мог смириться с тем, что я умею делать что-то лучше тебя. И до сих пор таким остался. Жену свою в Сочи отправь. Чтоб она тебе глаза не мозолила.

– Ну-ну-ну… – попытался он меня перебить. – При чем здесь жена?..

– При том. Вот тебе мои условия. Пленку я тебе найду. Сегодня найду. Но сегодняшнюю ночь ты проводишь у меня. Иначе пленку не получишь. И чтобы не разыскивали тебя. Ни жена, ни подчиненные…

– Ну, знаешь, Танька!..

Славка бросил трубку. Психанул, видите ли! Оскорбили его! Какие мы нежные…

В раздражении я выскочила из воды. В огромном зеркале, занимавшем всю стену ванной комнаты, увидела свое отражение. Нет, Славка Киреев точно дурак. Отказаться от такой женщины.

Я и впрямь залюбовалась своей фигурой. Линия талии просто восхитительная. Бедра в меру крутые, но многообещающие… И могу поклясться, что обещания не пустые… Уж Славка-то это знает… А груди! В двадцать шесть лет груди у меня, как у восемнадцатилетней девочки, – тугие, упругие, с большими, набухшими, стоящими торчком сосками, хоть бы чуть провисшие… Да меня саму мои груди возбуждают, что уж про мужчин говорить!

Я не могла удержаться, чтобы не погладить себя по груди… Прикосновение моей ладони и тонких чувствительных пальцев к набухшим соскам отозвалось жаркой волной, поднявшейся снизу и вновь осевшей где-то между бедрами… Я отвернулась от соблазняющего вида, чтобы не дразнить себя.

Вы напрасно, между прочим, подумали, что я и впрямь собиралась спать со Славкой. Да еще и заставлять его спать со мной. Нисколько не собиралась. Ни одной секунды. Но он же меня просто достал! И даже не этим своим ментовским нищенством, хотя оно, когда с ним сталкиваешься, само по себе тоже достаточно неприятно.

Да знаю я, что нет денег у милиции, и не рассчитываю на них. Знаю, потому и не работаю в милиции. Потому, что не люблю зависимость ни от денег, ни от начальства, ни от обстоятельств. Даже от мужчин зависеть не люблю… Хотя иногда так приятно бывает им подчиняться… Особенно, когда он решает изменить позу и сильными руками берет мое тело и поворачивает его так, как ему хочется… А потом крепко берет меня за груди, сжимает их и…

Нет! Все равно не буду спать со Славкой. Позлить обязательно его позлю. Заставлю ночью ко мне прийти. И даже продефилирую перед ним в неглиже. Но не больше. Где-нибудь через час до него дойдет. Он психанет и смоется. К женушке побежит. Потенцию на нее расходовать, которой я его заряжу. Вот и пусть трахнет ее. Праздник женщине устроит. А то ведь сама-то она его вряд ли возбуждает. Он ведь свинья в этом отношении. Только когда ему самому нужно, а что там женщина чувствует, ему наплевать.

Я найду ему пленочку! Обязательно найду! Он мне, видите ли, заплатить собрался! Какой-то дурацкой путевкой! Хоть бы догадался соврать, что путевка на двоих и что поедем мы с ним вместе. Я бы все равно отказалась. Но мне было бы приятно. Так нет же! Его, видите ли, заедает, что я со своих клиентов беру по двести долларов в сутки, а он – голь ментовская. Так я же с клиентов беру, а не с друзей! И тем более не со Славки. Что, нельзя просто по-дружески попросить? Причем знает ведь, что не откажу. Но не может он признать моего первенства в некоторых вещах. Он должен быть первым. Всегда и во всем. Поэтому, наверное, я от него и ушла тогда…

Я наконец успокоилась и задала себе тот вопрос, который должна была задать самым первым:

«А как я, собственно говоря, собираюсь искать эту пленку?»

ГЛАВА 2

Никакой идеи, надо признаться, у меня не было. Я просто недоумевала – с чего начать?

В Тарасове не меньше миллиона жителей, из них тысяч триста-четыреста – мужчины среднего роста. Особые приметы – короткие волосы, светлая клетчатая рубашка, штаны «Wrangler», камера «Sony».

Ха. Ха. Ха. Не смешно, майор Киреев, даже очень не смешно…

«Что делать?» – говаривал, помнится, один мой знакомый. «С чего начать?» – тут же подхватывал другой, не менее знакомый.

У меня было три предложения для самой себя. Первое – спросить совета у магических гадальных костей. Второе – посетить место действия и познакомиться с декорациями. И третье – включить телевизор и просмотреть выпуск телевизионных новостей.

Рассмотрев первые два, я решила воспользоваться обоими, хотя ни одно из них, ни даже оба, вместе взятые, не приводили к решению проблемы. Про третье и говорить нечего. Оно к просьбе Киреева вообще не имело никакого отношения. Оно имело отношение к моим привычкам.

Смотреть новости давно уже стало моей привычкой, такой же необходимой, как чашечка кофе утром. И даже столь же приятной. Когда я смотрела на экран телевизора или просто слушала, отвернувшись, информация о жизни города Тарасова сама впитывалась в меня и раскладывалась по полочкам моей памяти, готовая в любой момент возникнуть в моем сознании, когда расследование, которым я занимаюсь, каким-то образом соприкасается с нею.

Старенький «Sharp», который я все никак не решалась поменять на «Panasonic» последней марки, хотя давно собиралась это сделать, включился как раз в тот момент, когда я вышла из ванной. Я раз в неделю программирую таймер телевизора на все выпуски новостей, чтобы потом ничего не пропустить, не забыть, да и не возиться лишний раз. А когда меня подолгу не бывает дома, я подключаю видеомагнитофон, программирую его тоже. В мое отсутствие все, что я заранее намечу, благополучно автоматически записывается, а я потом просматриваю пленку.

В последнее время у меня было какое-то обостренное любопытство к местным новостям. Особенно к криминальной хронике. Наверное, потому, что я уже слишком давно отдыхала. С того момента, как я закончила свое последнее расследование – по просьбе директора атомной станции, расположенной неподалеку от Тарасова, разыскала похитителей партии радиоактивного топлива для атомного реактора, за что в качестве гонорара, собственно говоря, и получила новенькую машину чешского производства, – прошло месяца два, и я порядком заскучала без очередного дела.

Деньги у меня, конечно, были, но счет в банке худел, а не поправлялся, что не то чтобы внушало мне тревогу, но настроения не улучшало. Да и отдыхать мне, честно говоря, надоело. Я ведь работаю не только и даже не столько из-за денег. Распутывать запутанные жизненные клубки – это просто моя потребность, мой способ существования. Я плохо себе представляю время, когда я перестану быть частным детективом.

Поэтому я смотрела криминальную хронику с каким-то ожиданием. Я даже пыталась угадать, не придется ли мне раскручивать ту или иную ситуацию, о которой сообщали телевизионные дикторы. Но за последнее время ничего особенно интересного не случалось. В криминальной жизни наблюдалось затишье.

Сообщение об инциденте, о котором говорил со мной Киреев, не привлекло моего особого внимания. Речь шла о столкновении с милицией, да к тому же милиция в этой ситуации выглядела в не очень привлекательном свете, я сразу же поняла, что моей помощи там не потребуется, разбираться будут собственными силами. И, как видите, ошиблась ненамного. Меня попросили помочь найти случайного свидетеля, и только. Я даже не могла расценивать это как очередное дело, как полноценное расследование. Киреев просто использовал меня в своих целях. И я даже заподозрила, что он специально разозлил меня, зная, какая последует реакция. Эта мысль очень меня расстроила. Не люблю, когда мною манипулируют.

И на этот раз новости не содержали ничего, на что можно было бы обратить внимание. Очередной геройский подвиг нашего губернатора на ниве тарасовской экономики, заключившего очередной договор об очередной сделке с очередным западным инвестором. На этот раз с австралийским. Что-то по поводу паназиатско-австралийского конкурса по стрижке овец. «Золотые овечьи ножницы», что ли? Он уже практически договорился. Осталось привлечь Новую Зеландию и Оренбургскую область. Поскольку Китай, Монголия, Пакистан, Казахстан и Астраханская область уже согласились принять участие… Очередное снятие очередного руководителя областной налоговой службы, поскольку задание по сбору налогов в очередной раз оказалось невыполненным. Очередная речь вице-губернатора на очередном митинге по поводу окончания строительства очередной школы на деньги очередного германского инвестора… Словом, скука смертная.

И вдруг… Я сразу поняла, что для милиции это дело «мертвое» и что, если только здесь затронуты интересы какого-нибудь частного лица, финансовое положение которого позволяет ему обратиться за помощью к знаменитой тарасовской Ведьме, оно, это лицо, обязательно ко мне обратится. И это дело станет моим очередным расследованием. Маленьким кусочком моей жизни.

«…Мы рассказывали уже об убийстве директора магазина «Перикл», произошедшем на прошлой неделе. Расследование этого мрачного случая продолжается. От представителей правоохранительных органов не поступило пока никаких сообщений, проливающих хоть какой-то свет на то, что же стало причиной нападения на Оксану Владимировну Нейбоур в подъезде ее дома. Была ли это попытка ограбления, изнасилования или какого-либо другого маниакального действия, до сих пор остается неизвестным. Возникают вполне правомерные сомнения – располагает ли следствие вообще хотя бы одной версией по поводу случившегося.

Между тем полное бездействие правоохранительных органов спровоцировало еще одного представителя криминального мира на совершение дерзкого кровавого преступления. Вчера еще одна жительница Тарасова стала жертвой неизвестного убийцы. Около двадцати трех часов в проходном дворе рядом с казино «Клондайк» было обнаружено тело Ирэн Балацкой, известной тарасовской светской львицы, со следами насильственной смерти. Пресс-служба городского УВД до сих пор отказывается сообщать какие-либо подробности по поводу этого злодейского убийства. Побывавшая на месте трагедии наша съемочная группа сумела обнаружить следы крови на месте преступления. Каким образом «прекрасная Ирэн» оказалась поздним вечером одна в темном, мрачном, безлюдном проходе с Турецкой на улицу Грушницкого, остается только гадать.

Милиция по-прежнему молчит, хотя один из источников, близких к Управлению внутренних дел, пожелавший остаться неизвестным, сообщил, что по одной из дошедших до него версий, рассматриваемых руководством УВД как наиболее перспективные, убийства Ирэн Балацкой и Оксаны Нейбоур совершил один и тот же человек…»

Старательно копируя Владислава Флярковского интонациями и проникновенно-аналитическим взглядом, диктор еще пару минут нес какую-то чушь о нежелании милиции сообщать сведения средствам массовой информации, о ее неспособности обеспечить безопасность на улицах города, о том, что, похоже, женщинам стало опасно появляться на тарасовских улицах, особенно поздним вечером, особенно в одиночестве, особенно – красивым…

Я, честно говоря, его уже не слушала. Я уже чуть ли не прислушивалась к телефонному звонку, готовая снять трубку и согласиться на это расследование. Некоторое разочарование от того, что телефон молчал, компенсировалось уверенностью, что это дело так или иначе не пройдет мимо меня. Нужно только иметь выдержку. Клиент сам меня найдет, когда сообразит, что, кроме меня, никто помочь ему не сможет.

А пока вернемся все же к Славкиной просьбе.

Я сварила кофе и, наслаждаясь ароматом крепкого настоящего мокко, привезенного мне в подарок из Африки знакомым коммерсантом, достала из кожаного чехольчика три гадальные кости, на двенадцати гранях которых искусным мастером вырезаны цифры от одного до тридцати шести. Я не сильна в математике, особенно – в комбинаторике, но, по-моему, число возможных комбинаций – что-то вроде тридцати шести в кубе. У каждой комбинации есть свое толкование, вписанное в магические книги. У меня нет необходимости каждый раз сверяться с книгами, моя превосходная память выручает меня не только при гадании, но и во многих других ситуациях. А таких ситуаций в моей работе возникает немало.

Главное – сосредоточиться именно на том, что ты хочешь узнать о своем будущем. Кости очень чувствительны к бессознательному вопросу, который владеет человеком, когда он бросает их, чтобы получить предсказание. Очень важно настроиться именно на этот вопрос, иначе предсказание окажется непонятным и только собьет с толку.

Итак – что же я хочу узнать из того, что ждет меня в будущем?

Найду ли я видеокассету, как заявила Кирееву? А что об этом спрашивать, если я уверена, что найду?

Где ее искать? Ну, знаете… С таким же успехом можно и по Библии гадать.

И в ответ получишь что-нибудь вроде:

«Ищите и обрящете…»

Как ее искать? Люди, которые себя уважают, об этом не спрашивают…

Да-а-а… Что же, мне и спросить-то не о чем?

Это называется даже не недостаток информации. Это называется – ее полное отсутствие. Совещание с магическими костями придется, видимо, отложить. Поэтому займемся вторым предложением…

ГЛАВА 3

Когда я занимаюсь расследованием, я предпочитаю не трогать со стоянки свой светло-серый «Пежо», слишком уж он приметен для личного транспорта Ведьмы. Едешь по городу, как премьер-министр – все милиционеры провожают тебя взглядами, чуть ли не ручкой машут. Я вообще не люблю приметных машин. С личным транспортом у меня всегда проблемы. Все в ГАИ знают мой номерной знак. Попробуй доберись куда-нибудь незамеченной. Поэтому я давно договорилась с подругой, но, если мне не удается при необходимости брать у Светки ее «жигуленка», я пользуюсь даже и городским транспортом. Милое дело, особенно из соображений конспирации.

Но сейчас у меня была совершенно другая ситуация. Расследования я никакого не вела. Нельзя же Славкину просьбу найти случайного свидетеля стычки милиции с бандитами считать серьезным делом.

Взглянув в окно на раскаленную тарасовскую улицу, а затем переворошив свой гардероб, я пришла в отчаяние. Если бы не опасение стать причиной ДТП (дорожно-транспортного происшествия), честное слово, я ничего не стала бы надевать. Представив, как водители всех встречных автомобилей будут смотреть только на меня, а не на дорогу и дорожные знаки и что из этого выйдет, я тотчас отказалась от этой затеи. Хотя, признаюсь честно, в такую жару я гораздо свободнее себя чувствую без одежды, чем в ней…

Вздохнув и кое-как прикрыв наиболее притягивающие взгляды мужчин места на своем теле парой розовых лоскутков от «Versace» размером с носовой платочек каждый, я спустилась во двор, открыла гараж и выгнала своего застоявшегося «пежончика» слегка размяться.

Найти перекресток центральных улиц Пражской и Таборной не составляло труда, я пристроила машину так, чтобы она не привлекала взглядов назойливых гаишников, и осмотрелась. Вот остановка трамвая, на которой и происходила та самая разборка. Так, раз уж этого репортера – любителя криминальной хроники милиционеры во время съемки обнаружили, значит, вести ее он должен был где-то на виду.

Я вышла из машины, огляделась. Да, собственно, с любого из оставшихся трех углов перекрестка. Перестрелка длилась не меньше минуты, значит, примерно такое же время длилась и запись, даже если она была начата не сразу. Минута – это очень много. За это время любой наблюдающий за событием человек успевает рассмотреть не только главных действующих лиц, но и обстановку, и случайных свидетелей. А уж тем более человека, ведущего видеосъемку. А если наблюдает за происходящим человек опытный, способный за пару секунд увидеть столько, что рассказывать потом будет часа два, он не только увидит, но и проследит. Значит, будем искать таких людей…

Ах да… Вы спросите – «где их искать?» В этом нет никакой тайны. Самые лучшие наблюдатели сидят на балконах, на кухнях у раскрытых окон, на лоджиях и внимательно отслеживают все, что происходит в поле их зрения. Конечно, это – любознательные тарасовские старушки, дальнозоркие глаза которых не упускают ни одной мелочи из хроники отведенного им богом для наблюдения куска улицы… Мне только нужно найти постоянных наблюдателей, следивших за перекрестком вчера во время той стычки. Не может быть, чтобы никто из них не заметил человека с видеокамерой…

Стоило мне осмотреть окрестные дома, как я тут же, не сходя с места, зафиксировала четырех бабулек, неподвижно сидящих на своих балконах и лоджиях двух девятиэтажек и внимательно поглядывающих вниз. Конечно, они заметили уже и меня, и мой изучающий окрестные дома взгляд.

Запомнив этажи и вычислив подъезды, я отправилась с визитами. Правда, сначала я съездила в расположенный неподалеку коммерческий магазин и кое-что там купила, чтобы идти к наблюдательным старушкам не с пустыми руками.

В первой квартире, в которую я позвонила, дверь мне открыл юноша лет семнадцати, с не тронутым бритвой пушком на щеках. Увидев меня, он остолбенел и проглотил язык. Таких женщин он явно еще не видел. Не зная, куда деть свои неуклюжие руки, он болтал ими из стороны в сторону и молчал. Наконец он сунул руки в карманы брюк и что-то там поправил, вероятно, чтобы было не очень заметно, какое я на него произвожу впечатление.

Рассмотрев его, я над ним сжалилась и спросила, дома ли бабушка.

Так и не найдя в себе сил ничего ответить, он направился в глубь квартиры и взглядом пригласил меня следовать за ним.

– Ба, – услышала я его ломающийся басок, – к тебе пришла…

Он не договорил, так и не сообразив, как же меня назвать.

Сидящая на балконе бабушка встретила меня с таким строгим видом, что, чувствуй я себя хоть немного понеуверенней, я сразу бы развернулась и ушла, не задав ни одного вопроса. Но строгость давно перестала на меня действовать. Еще в детстве.

Это была худющая-прехудющая старушонка с цепким взглядом бегающих маленьких глаз, которая непрерывно разглаживала у себя на коленях подол по-девичьи открытого летнего сарафанчика. На меня смотрела с явной неприязнью, но во взгляде проскальзывало и желание узнать, что меня к ней привело. Сильное желание.

– Давайте сразу к делу, – предложила я, нисколько не смущенная ее строгим взглядом. – Вчера вы, конечно, все видели, что тут происходило под вашими окнами…

– Ничего я не видела, я так милиционеру и сказала, – перебила меня старушка и демонстративно отвернулась. Не о чем, мол, нам разговаривать.

– Я не из милиции, – возразила я. – Разве это похоже на милицейскую форму?

Я потрогала «версачевские» лоскутки, едва прикрывающие мои груди.

– Тьфу, прости господи! Шалярва! – выругалась старушка.

– И вовсе я не «шалярва», как вы изволили выразиться, – продолжала я. – Я частный детектив, Татьяна Иванова. Вот мои документы.

Я достала из пакета и сунула ей под нос лицензию, дающую мне право заниматься частным сыском.

Старушка внимательно ее изучила.

– Милицию, кстати, я, как и вы, терпеть не могу, – продолжала я. – Она меня – тоже. Потому что работает хуже меня.

Старушка посмотрела на меня с интересом.

– Так ты что же? С бандитами воюешь? В эдаком-то одеянии? Глаза, что ль, им титьками отводишь?

– Бабуль, а что ж мне их прятать-то? Ведь красивые? Ты ведь сама красивая в молодости была. Помнишь?

– Ну я-то не заголялась, как ты… Стыд-то не теряла…

– Так ведь невинность-то все равно потеряла. Причем наверняка – до свадьбы…

– Да ты-т откуда знаешь! – возмутилась старушка. – Ты мне в глаза-т не тыкай. Ты чё пришла, вообще? В подол мой заглядывать? Я вон кликну Сашку-то, внука, он те быстро по лестнице-то спустит!

«Спустит он, – хмыкнула я про себя, – в карман себе…»

– Не надо Сашку, – попросила я. – Он маленький еще. Я его напугаю. Да еще, не дай бог, поломаю ему чего-нибудь… Я ведь таким бугаям руки-ноги ломала… Чего уж Сашка-то твой…

– Ой… Ломала она! – старушка недоверчиво потрясла головой. – Да ты небось, кроме целки-то, ничего и не ломала в жизни!

– Экая недоверчивая ты, бабулька, – покачала я головой сокрушенно. – Я бы продемонстрировала тебе, что умею, да жалко внука твоего.

– Себя пожалей! – отрезала бабка. – Сашка! Поди сюда!

Она явно не верила мне. Я ждала, что дальше будет. Явился ее внук.

– Чё, ба? – пробасил он.

– Сашунь, свяжи-ка эту шлюху, – сказала ему коварная бабка, – да в милицию позвони, участкового вызови.

– Чё? – Внук был в растерянности, доходящей до прострации.

– Что стоишь как пень? – прикрикнула на него бабка. – Вяжи ее, говорю! Аль не справисся?

– Щас… – сказал внук.

До него начало доходить, что «вязать» – это значит хватать руками мое красивое тело. Под шумок можно и груди полапать, и вообще…

Он нерешительно протянул ко мне руку. Я шлепнула по ней ладонью.

– Ты руки помыл, поганец? – наехала я на него. – Ты же только что со стрючком своим забавлялся! А теперь женщину хватаешь! Быстро в ванну!

Покраснел он, как кожа после неосторожного загара, и дернулся в сторону ванной. Видно, угадала я, чем он занимался, когда его бабка позвала.

– Не слушай ее, Саш! – не сдавалась бабка. – Руки ей за спину и полотенцем свяжи.

Саша приободрился, да и разозлился на меня тоже. Он уже готов был кинуться на меня всерьез. Правда, с серьезностью щенка. Вот и прекрасно. Я для этого его и злила. Ему уже не полапать меня хотелось, а унизить. Он схватил меня за левую руку и начал тянуть к себе, не знаю зачем. Чтобы вторую руку поймать, что ли?

«Что бы мне такое с ним сотворить? – подумала я. – Разве что – узлом его завязать?»

Я перехватила его руку своей правой и дернула, развернув ко мне спиной. Затем легонько стукнула ребром ладони чуть повыше правого уха. Внучок рухнул на пол. Я достала из своего пакета наручники и пристегнула его левую руку к правой ноге.

Бабка прикрыла рот сухонькой ладонью и смотрела на меня с испугом.

– Ты чего это с внуком моим сделала? – с трудом выговорила она.

– Ничего страшного. Сейчас очнется. А пока давай все же о деле поговорим… Ты ведь, бабулька, милиции наврала, что не видела ничего… Так вот, давай меняться. Ты мне ответишь на все мои вопросы, а я тебе подарочек небольшой сделаю.

Я достала из пакета морской бинокль и повесила его себе на шею. На моей полуприкрытой груди он смотрелся, наверное, очень импозантно.

Как ни была бабка озабочена судьбой внука, глаза ее загорелись. Я видела, что она согласна. Еще бы! С биноклем ее ежедневные балконные наблюдения приобретали новое качество. Ей открывался целый мир, во всех его детальных подробностях.

– Значит, так. Когда милиционеры разбирались с бандитами, вон там… – я указала рукой на перекресток, – …один человек снимал все это на видеокамеру. Мне нужно знать, где он стоял, как выглядел, куда потом делся? Ответишь на вопросы – бинокль твой. Не ответишь – придется другой бабульке его подарить, более наблюдательной. Ты же ведь не одна на балконе целыми днями торчишь…

– Сразу бы сказала, чего тебе надо, и не била бы ребенка… – пробурчала бабка, словно забыла, что сама на меня внука натравливала.

Я вздохнула, но промолчала.

– Стоял он, значит, там.

Бабка указала рукой на угол перекрестка, находившийся по диагонали от того угла, на котором происходила вчерашняя «разборка».

– Без такой штуки…

Она посмотрела на висевший у меня на груди и соблазняющий ее бинокль.

– …я его плоховато рассмотрела. Волос, кажись, черный. И головой так дергает, будто чуб свой назад закидывает. Хотя волосы-то короткие. Я еще подумала – нервеный какой-то. Рубашка, значитца, на нем была расстегнута. Желтая такая, с белыми клетками. Штаны-то обычные, как сейчас молодежь носит. Черные. На коленках еще пузырились. А так-то нечего про него сказать. Обычный мужик, лет тридцать, наверное. Как он начал снимать-то, я не увидела, не знаю, откуда шел. А побежал прямо здесь, под окнами у нас. Эту кинокамеру-то свою на бегу в сумку засовывал. Кожаная такая сумка, через плечо. До того угла добежал и спрятался вон там, за магазином.

– И это все? – спросила я разочарованно. Если она больше его не видела, из моих поисков ничего, пожалуй, не выйдет.

– Я думала – убег он, – продолжала бабка, плотоядно поглядывая на бинокль. – Ан нет! Смотрю – выглядывает из-за угла-то. А уж разъехались все, я уж хотела вниз спускаться… Он тоже увидел, что нет уже никого, никто за ним не гонится. И пошел так спокойно…

Бабка сделала паузу.

– Куда? – не выдержала я.

Она молчала, поджав губы, и внимательно смотрела мне на грудь.

«Бинокль!» – дошло до меня.

Я сняла с шеи ремешок, на котором висел бинокль, и надела его на тоненькую бабкину шейку. Она тут же вцепилась в него своими сухонькими пальчиками.

Она нагнулась в мою сторону и зашептала:

– Я ить сразу поняла, что он рядом где-то живет. Больно уж знакомый какой-то мужичок… А когда он в дом-то зашел, я и вспомнила – точно, видела его раньше. Здешний мужик, видела его не раз. Ходит еще часто с какой-то шалярвой…

Она прикрыла рот ладошкой и испуганно на меня посмотрела.

– Да где он живет, в каком доме-то? – Я уже потеряла терпение.

– А вот на этой улице, на Пражской. Только не наш квартал, а следующий, между Столичной и Шмидтовской. Видишь, напротив дерева толстого – крылечко с навесом. Аккурат туда и зашел.

Бабка смотрела на меня с торжеством.

– Ну вот, – сказала я удовлетворенно. – «Согласие есть продукт непротивления сторон», как говорил один мой знакомый. Молодец, бабулька.

Бабка не поняла, что это такое я произнесла, но на всякой случай сказала:

– А бинокль-то мой.

Утвердительно сказала, без всяких вопросительных интонаций.

– Конечно, твой, – согласилась я. – Заработала честно.

Ушла я, с бабкой не попрощавшись, а уж со внуком ее – тем более, только браслеты с него сняла.

Когда я направлялась к своему отдыхавшему в тени дерева «пежону», была уверена, что меня рассматривают в бинокль. Обернувшись на бабулькин балкон, я в этом убедилась. Помахав ей на прощанье рукой, я села в машину и подрулила к указанному бабкой дому. И тут же сообразила – рановато я с ней простилась, ведь она теперь продолжает за мной наблюдать.

ГЛАВА 4

Пару минут я просидела в машине, размышляя, что делать дальше. Итак, у кого находится пленка, я выяснила. Можно было бы этим и ограничиться. Сдать этого горе-»репортера» Кирееву, и дело с концом. Но обещала-то я ему пленку, а не ее владельца. Да и потом – как сложится судьба этого человека после того, как за него возьмется Киреев, честно говоря, не знала. Киреев, конечно, законы уважает, но не в тех случаях, когда затронуты корпоративные интересы его ментовской структуры.

Придется, видимо, пленочку мне самой забирать. А для этого нужно как минимум попасть в квартиру. А для этого, в свою очередь, нужно иметь повод, чтобы попасть в нее. Что бы такое придумать?

Мои размышления прервал сигнал вызова мобильного телефона. Кто бы это мог быть? Киреев? Ну нет, он так быстро не остывает. Кто-то из моих эмансипированных подруг? Тоже вряд ли. По давным-давно установленному мною правилу никто из них не звонил мне раньше шести часов вечера, если только их жизни не угрожала опасность. Для болтовни с подругами у меня был отведен вечер, а день существовал для работы, а не для общения.

Нет, это не подруга. Это клиент. Я, конечно, не могла знать, кто именно мне звонит, но была уверена, что человек, который хочет сейчас услышать мой голос, предложит мне заняться поисками убийцы самой известной тарасовской красавицы Ирэн Балацкой.

– Алло, – ответила я, внутренне готовая уже согласиться на это невысказанное предложение.

– Добрый день, – услышала я приятный молодой мужской голос уверенного в себе человека. Очень уверенного. Я привыкла по первой же фразе, по интонации, с которой она произнесена, определять, кем ощущает себя в жизни произносящий ее человек – хозяином ситуации или неудачником-просителем. И очень редко ошибалась.

– У нас нет с вами общих знакомых, – продолжил он, – но мне рекомендовали вас люди, которым я доверяю целиком и полностью…

– Это кто же? – перебила я его.

– Это люди, которым Я доверяю, – он выделил «я» таким тоном, будто это было имя собственное, причем очень известное имя.

Я решила не отдавать ему инициативу в разговоре, кто бы он ни был.

– Поскольку это вы мне звоните, – не дала я ему продолжить, – у меня нет необходимости представляться. Я надеюсь, вы хорошо знаете, КОМУ вы звоните…

Точно так же, как и он, «кому» я выделила особой интонацией.

– …Иначе вы просто ошиблись номером, и весь наш разговор – не больше чем случайная глупость, которая сейчас же и прекратится.

– Я же сказал, я навел о вас справки…

– Мне пока не удалось навести справки о вас, – перебила я его, – поскольку я не знаю до сих пор, о ком их нужно наводить. А по голосу я узнаю только одного человека. Если бы вы сказали мне: «Добрый день, понимаешь…», я бы не спрашивала вашего имени, я бы его знала. И обратилась к вам по имени-отчеству.

Мне, кажется, удалось сбить с него это уверенно-агрессивное высокомерие хозяина жизни и ситуации. Он рассмеялся, хотя и невесело.

– Знаете, я еще не отказался окончательно от мысли стать президентом этой несчастной страны. Не знаю только, насколько это нужно мне. В том, что я нужен России, я не сомневаюсь. Впрочем, извините за неуместный в деловом разговоре смех. А у нас с вами именно деловой разговор. Я возьму на себя смелость представить нас друг другу, чтобы впредь не возникало никаких недоразумений. Вы – Татьяна Иванова, частный детектив по кличке Ведьма, степень эффективности вашей работы, как меня уверяли, сто процентов. Именно этим вы привлекли мое внимание. Я – Родион Евстафьев. И это все, что вам нужно знать обо мне.

В этом он был прав. Вернее, в том, что остальное узнавать не было необходимости. Знала я о нем и без того достаточно много, как, впрочем, и почти все в Тарасове.

Родион Афанасьевич Евстафьев был и остается на сегодняшний день самым богатым и самым умным человеком в Тарасове. Оспаривает это утверждение только один человек в Тарасове – нынешний губернатор, сам претендующий на то же. Их постоянные стычки по экономическим и политическим вопросам постоянно муссируются средствами массовой информации, половину из которых финансирует Евстафьев, а вторую половину – областной бюджет. Недостатка информации ни о губернаторе, ни о его политическом сопернике тарасовские читатели в такой ситуации, как вы понимаете, не ощущают.

Я почти не читаю тарасовские газеты, но зато не пропускаю ни одного выпуска телевизионных новостей, поэтому о Евстафьеве знаю, пожалуй, больше, чем он сам. Если же брать абсолютно объективную информацию – сеть супермаркетов в центральных районах города, несколько нефтяных скважин, туристическое агентство, располагающее двумя четырехпалубными теплоходами типа «река – море», футбольный клуб, в котором Евстафьев является президентом и в команде которого играют по контрактам два бразильца, итальянец и аргентинец. Пожалуй, как когда-то говаривали в Риме, «сказанного достаточно».

– Знаете, Родион Афанасьевич, – ответила я ему, – я не буду наводить о вас справки. Чтобы нам договориться, достаточно того, что вы навели их обо мне. Ставлю один против пятидесяти, что знаю, о чем или, вернее, о ком у нас пойдет разговор…

– Не будем ставить наши деловые отношения в зависимость от теории вероятностей, – возразил он, отсекая мне возможность продемонстрировать свою интуицию. – Я хочу, чтобы вы нашли убийцу Ирэн. Мне нужно только его имя. И доказательства, что это его рук дело. О гонораре не беспокойтесь. Мне нужно от вас услышать одно: сможете вы это сделать?

– Когда я бралась за расследование своего первого дела, Родион Афанасьевич, я дала себе слово – как только я потерплю неудачу, я объявлю свое агентство закрытым и переквалифицируюсь в управдомы, как говорил один мой знакомый. До вашего звонка у меня было не меньше сотни дел. Но я до сих пор не порвала свою лицензию и у меня нет желания становиться управдомом…

– Так, значит, вы будете командовать парадом? Так, кажется, говорил этот ваш знакомый?

– Вы правильно меня поняли.

– Если вам понадобится какая-то информация или помощь, звоните мне в любое время…

И он, не прощаясь, растворился в эфире.

Настроение у меня значительно повысилось. Мне уже не терпелось тут же броситься в бой и начать активный сбор информации об Ирэн Балацкой, но надо было развязаться с этой дурацкой пленкой, разыскать которую я обещала Славке Кирееву. Сейчас весь мой утренний разговор с Киреевым представлялся мне каким-то неврастеническим бредом, особенно мое истерическое обещание найти пленку сегодня. Нужно кончать с этой бодягой побыстрее.

ГЛАВА 5

Я ничего еще не придумала, но сидеть дольше в машине уже просто не могла. Солнце палило немилосердно, тени, в которую можно было бы поставить машину, поблизости не было. Корпус машины раскалился, я задыхалась.

Нет, хватит думать, будем импровизировать на ходу, сообразуясь с обстоятельствами.

Я поднялась по невысоким ступенькам к двери и нажала кнопку сигнала.

– Кто? – прохрипела дверь. Тут я только заметила вмонтированный в дверь динамик домофона, из которого и раздался этот вопрос. Причем динамик так хрипел, что я не поняла, женским голосом был задан вопрос или мужским.

– Извините, – начала я, хотя понимала, что мне абсолютно нечего сказать, – мне назвали ваш адрес… И сказали, что только здесь я могу найти то, что меня очень интересует…

– Отойдите от двери, – потребовал хриплый динамик прокурорским тоном.

– Зачем? – удивилась я искренне-недоуменно.

– Посмотреть на вас хочу, – объяснил динамик, все так же хрипя.

Я спустилась по ступенькам и заметила, что в окно второго этажа меня действительно кто-то рассматривает. Не знаю, за кого уж там меня приняли, но следующий вопрос, когда я вновь подошла к двери и опять нажала кнопку сигнала, был такой:

– Вы от кого?

– Да я, собственно… – я замялась. – Сама по себе.

– Так вы действительно купить хотите или просто посмотреть?

Разговор начинал принимать интересный оборот. Что это мне купить предлагают? Да еще прямо на улице. Неужели пленку? Да нет, это было бы бредом… Что же тогда? Наркотики? Да нет, тоже глупость… При чем здесь – «посмотреть»? Кто же наркоту смотрит?

– Конечно, купить! – Я решила, что можно немного повозмущаться, раз уж я покупателя из себя строю. Правда, я понятия не имела, что именно я собираюсь покупать. – Я долго буду на жаре торчать?

– Извините, у нас тут некоторые проблемы, – прохрипел динамик. – Сейчас открою.

Секунд через тридцать защелкали замки, дверь слегка приоткрылась, пропуская меня, и, как только я вошла, сразу захлопнулась. Я, к своему удивлению, за дверью никого не увидела.

Передо мной была лестница на второй этаж, заставленная по бокам разным хламом. Стены коридора были заняты самодельными полками, все их занимали пустые бутылки без этикеток, в основном так называемые «Чебурашки». Скапливались они здесь, вероятно, годами, поскольку заросли пылью и паутиной.

Дверь наверху, в которую упиралась лестница, распахнулась, и меня сверху вниз принялась разглядывать какая-то растрепанная девица неопределенного возраста. Мой вид ее, кажется, удовлетворил.

– Поднимайтесь. Деньги у вас с собой?

– С деньгами проблем не будет, – успокоила я ее. – Я заплачу. Если есть за что.

– Так вы уже видели? – заволновалась девица. – Наверное, в администрации?

– Я бы хотела взглянуть еще раз, – не стала я уточнять неизвестные мне подробности.

Она наконец пропустила меня в квартиру. Первое, на что я обратила внимание, – мужские полуботинки, стоящие в прихожей. Что ж, это удачно. Значит, тот, кто меня интересует, где-то неподалеку.

– Сюда, пожалуйста, – растрепанная хозяйка провела меня в просторный зал, окна которого выходили на улицу. Вероятно, отсюда меня и разглядывали. От девицы явно попахивало спиртным. Через минуту мне показалось, что не такая уж она и «девица» – временами ей можно было дать лет сорок, а то и больше, хотя в отдельные мгновения она выглядела вполне двадцатипятилетней.

– Вот они! – широким жестом она показала на глиняные вазы, которыми был заставлен большой обеденный стол посреди зала.

Признаюсь, на несколько минут я забыла, зачем появилась в этой квартире. Я не могла отвести взгляда от этих изумительных произведений гончарного искусства. На меня пахнуло Древней Грецией…

Более десятка ваз самой различной формы, казалось, существуют в этой квартире сами по себе, создавая своим присутствием пространство вокруг себя, особое эстетическое пространство. Они просто притягивали взгляд своей удивительно правильной формой, плавными линиями, рождающими смутные ассоциации с женским телом. В них была какая-то скрытая ненавязчивая эротика и одновременно чувствовалась напряженная мысль художника, их создавшего. Я была просто уверена, что их автора страстно волновала мысль о всеобщем эстетическом символе, выражающем цельность мира и единство мира и человека.

Так вот что мне предлагали здесь купить! Пожалуй, я и в самом деле куплю одну из этих глиняных красавиц. Вон ту, одну из двух самых высоких, выполненных удивительной техникой. Стенки ее были ажурными, снизу доверху покрытыми тонким глиняным кружевом. У меня даже мелькнула мысль, что от глины невозможно добиться такой легкости и воздушности. Ваза, казалось, парила в воздухе, непостижимым образом преодолевая силу земного притяжения.

«Как ему это удалось? – думала я о неведомом мне авторе. – Такое просто невозможно сделать руками! Это творение бога, а не человека!»

Я уже не могла расстаться с мыслью о том, что эта ваза будет стоять у меня в комнате. А огромную фарфоровую китайскую «бадью», стоящую у меня в спальне около моего необъятного «сексодрома», я, пожалуй, поставлю на первом этаже, в гостиной…

Я мельком взглянула на женщину, которая внимательно наблюдала за моей реакцией, от которой, видимо, должна была зависеть цена. Мне стало ясно, что цена будет достаточно высокой – моя реакция ее вполне удовлетворила. Раз восхитилась – заплачу любые деньги. Простая логика художественно-рыночных отношений.

Кстати, этот вопрос меня интересовал меньше всего. Мне никогда не жалко было платить много, если вещь того заслуживала. Не люблю швырять деньги на ветер – это да, так и есть. Но обожаю красивые дорогие вещи. И денег на них никогда не жалею. Это моя слабость. Одна из немногих, которые я себе позволяю.

Я вопросительно посмотрела на хозяйку и провела рукой по краю выбранной мною вазы. И на ощупь она была восхитительна.

– У вас удивительно тонкий вкус, – одобрила мой выбор неопрятная женщина странного возраста. – Эта, пожалуй, самая дорогая.

Говорила она, как ей, вероятно, казалось, доброжелательным тоном. Однако голос ее при этом звучал высокомерно, причем высокомерие было ничем не мотивировано. Я просто не могла поверить, что автором этих глиняных ваз является она. Это было высокомерие самомнения, рождающегося, как правило, от унижения. Кто и в чем ее унизил, мне было неизвестно, но интуиция моя на этом настаивала. Не в первый раз я с таким высокомерием встречаюсь.

– Это ваши вазы? – спросила я.

– Мои! – в голосе ее звучал вызов, выдающий откровенное вранье.

– Вы, наверное, меня не поняли… – Своей интуиции я доверяла больше, чем ее словам. – Я спрашиваю, кто их автор?

– Это вы, наверное, меня не поняли, – возразила женщина. – Я же вам говорю, что любые вопросы по покупке ваз вы будете решать со мной… Витюша слишком нерационально распоряжается своими произведениями. Подарить может, например… Поэтому я больше не доверяю ему переговоры с покупателями.

– Так его зовут Виктор?

– Ну, Виктор, Виктор! Его сейчас все равно нет дома… Вы будете вазу брать или нет?

– Буду. Обязательно. Но хотела бы сначала поговорить с Виктором.

– Зачем это ему с вами разговаривать?

– А вы, собственно, кто? И почему я должна отвечать на ваши вопросы?

– Я кто? Сейчас ты узнаешь, кто я… Сейчас узнаешь… На Виктора она нацелилась, проститутка… Мой он, поняла? Мой!

Женщина подошла ко мне вплотную. Она была несколько ниже меня ростом и, заглядывая мне в глаза, задирала голову и приподнималась на цыпочках, что придавало ей весьма заносчивый и смешной вид.

Я попыталась объяснить ей ситуацию с несколько иной точки зрения.

– Я нисколько не претендую на вашего, как вы выразились, Виктора. Мне с ним нужно только поговорить по делу. Предложить ему одну сделку.

В этот момент я вновь посмотрела на вазу, которую хотела купить, чтобы эта неврастеничка подумала, что речь идет о каком-нибудь заказе на изготовление ваз. Но, видно, в ее интересы не входило введение в круг общения Виктора столь эффектной и соблазнительной женщины, как я, и она никак не прореагировала на мою приманку. Она продолжала твердить, что его нет дома.

Мне ничего не оставалось, как перевести разговор в несколько иное русло.

– У меня нет никаких сомнений, что вы меня обманываете. Почему? Это меня совершенно не интересует. Но я хочу увидеть Виктора и поговорить с ним. И я его увижу. Вы не сможете мне воспрепятствовать. Мало того, сейчас вы пойдете и пригласите его сюда. Сами. Иначе мне придется причинить вам небольшую боль, вы закричите, и Виктор выскочит вас спасать. И я, таким образом, его увижу. И можете не сомневаться, у меня хватит убедительных аргументов с ним договориться…

Я считала, что сказала вполне достаточно, чтобы быть понятой. Но у этой дуры, видно, не все в порядке было с логическим аппаратом.

Она завизжала и бросилась на меня с явным намерением вцепиться мне в волосы. Я, конечно, не могла позволить ей испортить мне прическу, и, поймав ее за протянутые ко мне руки, легко бросила в стоявшее рядом старенькое кресло. Не могу сказать, что она была слишком полной и тяжелой, скорее наоборот – кожа да кости, – но кресло, когда она в него плюхнулась, громко заскрипело, накренилось и, наконец, рассыпалось, превратившись в груду обломков, среди которых она беспомощно барахталась, пытаясь от них освободиться и встать на ноги.

Визжать она не перестала. Из-за шума, который она подняла, я не услышала звука открывающейся двери и увидела мужчину, появившегося в комнате, когда он предстал передо мной, широко расставив ноги и сжимая в руках лыжную палку. Я с первого взгляда поняла, что это именно тот, кого имел в виду Киреев и о котором мне рассказывала наблюдательная старушка с балкона. Он был возбужден, глаза перебегали с меня на вазы, потом на лежащую на полу женщину, потом опять на меня. Осмысленное выражение медленно возвращалось на его лицо. Он бросил палку на пол и, не обращая внимания на тяжело поднимавшуюся с пола женщину, спросил, явно разглядывая мои формы:

– Чего вы хотите? Купить вазу?

Я уже собиралась ответить, но в это время с пола поднялась растрепанная женщина с какой-то палкой в руке и начала приближаться ко мне.

– Только попробуй, – бормотала она угрожающе. – Только попробуй…

Я взглянула на нее, потом на него и поморщилась. Он сразу же понял, что я хотела сказать. Схватив в охапку замахнувшуюся женщину, он поволок ее к двери, на ходу пытаясь перекричать визгливый голос.

– Только вздумай с ней трахаться! – кричала она. – Я убью и тебя, и ее!

– Заткнись, Ольга! Когда ты успела сходить за бутылкой? Я же говорил, чтобы ты никого не впускала, пьяная тварь!

– Вот только попробуй! – продолжала угрожать женщина уже из-за двери.

Он закрыл дверь на ключ, повернулся ко мне и повторил свой вопрос:

– Так вы хотите купить вазу?

– Нет, – ответила я. – Вазу вы мне подарите… Угадайте какую?

– Здесь гадать нечего. Конечно, «Парижанку». Вы же женщина со вкусом…

При этих словах он вновь посмотрел на меня оценивающе. И, подойдя к столу с вазами, провел рукой по выбранной мной ажурной вазе, как по женской талии. Надо сказать, он меня удивил – тем, что точно определил мой выбор. Он или очень умен, или очень чувствителен. Или и то и другое одновременно.

– Но почему вы думаете, что я вам ее подарю? Вы знаете ее цену? Тысяча баксов.

– И все же – я согласна принять ее от вас в подарок. Подарок в знак благодарности за то, что я избавлю вас от очень большой опасности, купив у вас другой предмет, совершенно вам не нужный.

Соображал он, надо сказать, очень быстро, просто молниеносно. Он сразу понял, о чем я веду речь. С ним было просто приятно иметь дело.

– Как вы узнали, что это был я?

– Виктор, если бы вы не умели делать такие прекрасные вазы… – я указала на ту, что он назвал «Парижанкой», – …вы стали бы вообще этим заниматься?

Он хмыкнул.

– Вы правы, я максималист.

– Я тоже. Если бы я не умела этого делать, я бы никогда не стала частным детективом.

Он ударил себя кулаком по ладони и выругался весьма откровенно.

– Я же сказал ей – никого не пускать! Ни-ко-го! Черт! Я так рисковал…

– Вы даже не представляете себе, Виктор, насколько вы рискуете сейчас, продолжая хранить у себя эту пленку. Никто не купит у вас эту пленку, если вы собирались ее продать и на этом заработать. Ведь вы же не поверили этому майору из милиции, что выступал по телевидению. И правильно – у милиции нет на это денег. Деньги есть у противоположной стороны, но беда в том, что она не собирается платить. Она хочет просто забрать у вас эту пленку, и вы еще спасибо скажете, если останетесь после этого в живых. Поэтому – я единственный покупатель, который расплатится с вами за эту съемку деньгами, а не пулей. Я покупаю эту пленку. За названную вами цену – тысяча долларов. Деньги у меня с собой. Но я очень рассчитываю на вашу признательность и небольшой подарок…

Да, соображал он действительно быстро. Единственный вопрос, который он задал, касался перспектив развития ситуации, а не ее оценки.

– И если я не отдам вам эту пленку…

– …то вряд ли у вас когда-нибудь будет еще одна возможность встретиться со мной, – закончила я за него его фразу.

Я знала, что говорила, потому что давно обратила внимание на то, как он на меня по-мужски смотрел – плотоядно и агрессивно.

– Тогда я согласен, – улыбнулся он. – Берите вазу. Дарю.

– Я знала, что мы с вами договоримся, – прощебетала я самым невинным тоном. – Осталось обменять пленку на деньги…

– А вот это – элементарно, – усмехнулся Виктор одними только тонкими нервными губами. Глаза оставались холодно-спокойными.

Он включил магнитофон, достал из внутреннего кармана своей куртки кассету, вставил, и на экране застыл в паузе перекресток улиц Пражской и Таборной. Затем включил режим ускоренной перемотки.

Замелькали фигуры, бросившиеся к «Ауди», стоящей на перекрестке, затем отскочили от нее, из машины тоже кто-то выскочил, произошла молниеносная драка, кто-то упал, кто-то вновь запрыгнул в машину, и она рванула с места через перекресток по Пражской прямо на снимавшего. Неизвестно, как сложилась бы его судьба дальше, поскольку его не могли не заметить из машины, но вдруг путь «Ауди» преградила «Волга» канареечного цвета, обе машины резко затормозили, из «Волги» выскочили трое милиционеров с автоматами и, взяв «Ауди» под прицел, застыли в ожидании. Я не сразу сообразила, что это Виктор остановил их, нажав на кнопку паузы.

Он нажал на кнопку пульта, кассета выехала из магнитофона. Виктор взял ее и протянул мне. Я полезла в свой пакет за деньгами.

– Нет-нет, – возразил мне Виктор, – не здесь. Деньги отдадите там, при ней. А кассету спрячьте.

Он открыл дверь, и мы вышли в коридор. Его Ольга сидела на полу в коридоре, прислонясь спиной к стене, и бессмысленным взглядом смотрела на нас.

Виктор присел перед ней на корточки, потрепал ее по щекам.

– Оля, – сказал он, – вставай. Возьми у нее деньги за вазу…

В глазах у нее появился интерес, она оттолкнулась спиной от стены и неуклюже, некрасиво поднялась с пола, цепляясь за ободранные стены.

– Я когда-нибудь убью тебя и всех твоих баб… – бормотала она, принимая из моих рук пачку долларов и пытаясь их пересчитать.

Виктор взял из ее рук деньги и сунул, не считая, в карман своей куртки. Я, придерживая вазу обеими руками, направилась к двери.

– Кстати, – сказал мне в спину Виктор, – как ваше имя?

– Татьяна, – ответила я, чувствуя, что это начало нашего знакомства. – Впрочем, можете называть меня Ведьмой, если так вам больше нравится…

ГЛАВА 6

Пристроив красавицу вазу на заднем сиденье своего «пежона», я решила прежде всего осмотреть место, где произошло убийство Ирэн Балацкой. Мне пришлось проехать по Пражской несколько кварталов и, оставив машину, пройти немного пешком по пешеходной зоне, потому что подъехать к «Клондайку» можно было только со двора, который выходил на соседнюю улицу, а мне очень не хотелось привлекать к себе внимание персонала казино и расположенного здесь же ресторана.

Вычислить проходной двор, в котором было найдено тело, не представляло особого труда. Три квартала Турецкой я знала как свои пять пальцев вместе с проходными, полупроходными и тупиковыми дворами. Кстати, «полупроходной» двор – это мой личный термин. Означает он двор, выход из которого на соседнюю улицу известен ограниченному числу людей и представляет собой не проторенную тропу, как в обычном проходном дворе, а какую-нибудь плохо прибитую доску, невысокий заборчик или дверь, неприступную на вид, но на самом деле никогда не запирающуюся.

На участке Турецкой, на котором был расположен «Клондайк», был только один проходной, в полном смысле этого слова, двор – буквально метрах в десяти от главного входа в казино. Собственно говоря, это был даже не двор, а что-то вроде проезда с Турецкой на Грушницкого или, вернее, выезд на Турецкую, которым пользовались, особенно по утрам и вечерам, автомашины, подвозящие товар к расположенным в пешеходной зоне магазинам.

Полукруглая арка, закрытая воротами из чугунной решетки, – никогда, впрочем, не запиравшимися, – вела с Турецкой в темный и мрачный кирпичный коридор, который составляли высокие глухие стены старых, вековой постройки, зданий. Коридор упирался в кирпичную стену, и проезд поворачивал сначала налево, затем направо и расширялся небольшой внутренней площадью, образованной стенами четырехэтажных зданий, уныло тянувшихся поперек квартала от Турецкой в сторону улицы Грушницкого.

Говорят, что здесь когда-то был расположен женский монастырь. Надо сказать, архитектура вполне соответствовала такому предположению. Стены были выложены раскрошенным временем и непогодой красным кирпичом, а их однообразные плоские поверхности «украшали» лишь несколько рядов маленьких, метр на метр, окошек, тоже заложенных красным кирпичом. С этой «монастырской» площади дорога сворачивала налево мимо двух рядов каких-то сараев или складов и через небольшой дворик жилого дома выходила на тихую улицу Грушницкого, малолюдную и темную, особенно вечером, часов после десяти.

Я прошла с Турецкой через арку, повернула налево и сразу поняла, что убийство было совершено именно здесь. Место было абсолютно глухое, со всех четырех сторон закрытое стенами из красного кирпича. Стоя в этом кирпичном колодце, в который не выходили ни одно окно, ни одна дверь, даже закрытая, не верилось, что буквально метрах в двадцати-тридцати отсюда по многолюдной пешеходной Турецкой каждую минуту мимо решетчатых чугунных ворот проходят сотни людей, за столиками прямо против арки сидят люди, едят мороженое, пьют пиво и кока-колу, каждые десять минут проходит милицейский патруль.

Здесь же – кричи, не кричи – звук голоса будет лишь биться о глухие «монастырские» стены и улетать вверх, в безразличное городское небо, равнодушное ко всему, что происходит под ним.

Одно, по крайней мере, мне было ясно – как убийца скрылся с места преступления. Конечно, в сторону улицы Грушницкого, ведь на этом пути у него было девяносто девять шансов из ста никого на своем пути не встретить. А если бы он выходил из этого проходного двора на Турецкую, его в момент выхода из арки могли бы заметить как минимум человек двадцать, ведь Турецкая не пустеет чуть ли не до самого утра.

Я повторила его путь, и даже сейчас, в середине дня, не встретила на своем пути ни одного человека, если не считать двух пьяниц, расположившихся с бутылкой водки и пластмассовыми стаканчиками на сломанной скамеечке дворика, выходящего на Грушницкого.

Обойдя по улице до угла Пражской и Турецкой, я влезла в свой «Пежо» и, несмотря на то, что голова моя была занята совсем другим, не могла не залюбоваться на лежащую на заднем сиденье «Парижанку». Она и впрямь очень напоминала, как я теперь разглядела, женскую фигуру. Причем отсутствие рук, ног, головы нисколько не мешало воспринимать ее как символическое изображение женского тела, прекрасного и загадочного.

Меня охватило нетерпение от желания увидеть ее стоящей у стены моей спальни. Я представляла, как, проснувшись и едва открыв глаза, буду видеть прежде всего прекрасную «Парижанку».

Вспомнив о вазе, я тут же вспомнила и о человеке, который ее сделал, о Викторе. Меня всегда волновал момент обретения человеком истинного знания. Будь то моя интуитивная догадка об истинном мотиве преступления или создания художником прекрасной формы, а писателем – прекрасной афористичной фразы. Себя я всегда считала не менее творческим человеком, чем любого из гениев мировой литературы или искусства. Откуда это рождается в нас? Этот вопрос давно не давал мне покоя. Что такое моя интуиция? Дар небес? Талант, обретенный от бога? Или доскональное знание жизни, людей и обстоятельств? Откуда у того же Виктора это чувство прекрасной формы? Ведь его ваза действительно прекрасна…

Я не смогла удержаться и осторожно провела рукой по ее нежной ажурной поверхности. Как будто по своему телу провела…

Нет, в этом человеке есть какая-то загадка. И она меня почему-то волнует. Так ли уж не права была пьяная Ольга, когда ревновала его ко мне? Во мне она что-то уловила или просто хорошо знала своего Виктора?

Размышляя обо всем этом, я не заметила, как подъехала к своему дому.

«О черт! – тут же вспомнила я. – Я же запланировала на сегодняшний вечер представление, которое хотела устроить Славке Кирееву. Раз уж я достала эту видеокассету, не стоит отказываться от своего плана. Пусть лишний раз убедится, кто из нас чего стоит…»

А пока нужно как следует подготовиться. Не знаю уж, какого рода эмоции предстоит сегодня испытать майору Кирееву, а я предвкушала немалое психоэстетическое удовольствие. Мне кассета досталась практически бесплатно, если не считать денег, истраченных на бинокль, подаренный старушке-наблюдательнице в качестве гонорара за предоставленную информацию.

Но со Славочки я сегодня получу все по полной программе – и признание моего таланта сыщика, и горечь разочарования от своего давнего пренебрежения мною, и сладострастное вожделение, и раздражение мужчины, которому «прокрутили динамо».

Надо, кстати, ему позвонить, обрадовать… Я без труда припомнила его телефон. Это не было связано с каким-то моим особым отношением к нему, я помнила все телефоны, которые когда-либо попадали в мою память. Я говорила уже – память у меня как швейцарский банк. Я, кстати, помнила даже телефон Евстафьева, хотя ни разу ему не звонила и он мне его не давал. Просто попался как-то на глаза на визитной карточке, лежавшей на столе одного из моих недавних клиентов. Запоминать все, обращать внимание на все мелочи – это одна из моих профессиональных привычек.

Я набрала Славкин номер. Ну, конечно же, трубочку снял какой-то дежурный управленческий секретарек и ответил ритуальной фразой:

– Майор Киреев занят. У него совещание…

Конец этой формулы – «…Перезвоните через полчаса» – я не дала ему договорить.

– Майор Киреев совещается как раз по поводу того, что сейчас находится у меня в руках. Моя фамилия Иванова…

– Подождите, – буркнул он и исчез. Через двадцать секунд я услышала, как всегда, нетерпеливый Славкин голос.

– Ну?

– Слава, какой ты все же неотесанный мужлан, – заявила я ему. – Можно подумать, тебе не женщина звонит, а полковая кобыла…

– Слушай, Иванова, ты меня еще утром утомила, – начал он, но я перебила:

– Славочка, а уж как я-то утомилась, пока раздобыла эту твою идиотскую кассету! Смотрю ее сейчас – ничего интересного. Так, скучища. Оперативники твои беспомощные, как пацаны!

– Что ты сказала? – дошло до него наконец. – Она у тебя? Я сейчас приеду!

– Стой-стой-стой, Слава, – остановила я его порыв. – Ты помнишь условия, на которых я согласилась выполнить твою просьбу? Помнишь. Вот и отлично. Тогда иди сейчас побрейся, прими душ, облей себя одеколоном с приличным запахом. Купи цветов. Можешь бутылку вина прихватить. Выбирай по своему вкусу. Нам ведь с тобой до утра общаться. С вином-то ты все посмелее будешь… В общем, жду тебя через два часа, не раньше.

И тут же нажала кнопку отбоя. Ближайшие два часа мне с Киреевым не о чем говорить. Зато мне есть о чем поговорить с Евстафьевым. Только сначала приведем себя в порядок. На случай незапланированных визитов. Киреев-то раньше чем через два часа теперь не появится, как бы он ни стремился заполучить свою пленку. Знает, что я просто не открою ему, сколько бы он ни звонил в дверь.

Я приняла душ, высушила волосы, соорудила то, что сочла наиболее подходящим для образа недоступной женщины, придала своему телу головокружительный горьковато-приторный аромат. Всего полчаса у меня ушло на то, чтобы сделать из двухметрового куска легкого и прозрачного, как воздух, шелка древнегреческий хитон, вполне соответствующий моей сегодняшней режиссерской задумке.

Никто не смог бы сказать, что я обнажена – невесомые струи блестящего в электрическом свете шелка падали с моего левого плеча, едва-едва, но все же прикрывали правую грудь и спину и в живописном противотоке сливались на правом бедре. При движении переливы блестящей ткани делали ее почти непрозрачной, оставляя видимыми лишь контуры моей фигуры, но только я останавливалась, как волнение блеска постепенно затихало и из неясного силуэта проявлялось изображение моего обнаженного тела. Стоило мне пошевелиться, как шелк вновь покрывался переливающейся рябью, словно колеблющаяся поверхность воды под лучами солнца, когда приближаешься к ней из глубины с аквалангом, полная чувства прикосновения к тайне подводного мира. Когда же смотришь на сверкающую поверхность моря снаружи, тайна морской глубины скрыта от тебя, хотя ты знаешь, что под этой неощутимой сверкающей границей существует целый мир со своими законами, своими сокровищами и своими подводными жизненными ценностями и принципами.

Ассоциация тела с морем, наполненным тайнами, сама собой рождалась у меня, когда я рассматривала в зеркале свой наряд.

А что? Получилось, по-моему, очень даже неплохо. Весьма эффектно.

Сварив себе кофе и устроившись поудобнее в кресле, я набрала номер телефона Евстафьева, тут же вынырнувший из моей памяти, как только в этом возникла необходимость. Конечно же, мне ответила секретарша. Ни на что другое я и не рассчитывала. О евстафьевских секретаршах ходили в Тарасове легенды, что они – сама предупредительность. Что-то вроде нашей местной городской достопримечательности.

– Добрый день, – ответил мне приятный, уверенно-предупредительный молодой женский голос. – К сожалению, Родиона Афанасьевича сейчас нет в офисе. Сообщите, пожалуйста, свое имя и суть вашего вопроса, чтобы Родион Афанасьевич мог назначить вам встречу.

– Частный детектив Татьяна Иванова. А суть вопроса лучше известна, пожалуй, самому Родиону Афанасьевичу, чем мне…

– Родион Афанасьевич просил передать вам, когда вы позвоните, что ждет вас сегодня в двадцать два часа в казино «Клондайк». Вас устраивает это время?

– Да, вполне, – ответила я. – Спасибо.

Так, значит, программу «развлечений» с Киреевым придется несколько сократить. Забавы забавами, а дело прежде всего.

ГЛАВА 7

Не успела я как следует продумать, что и каким тоном я сегодня скажу Кирееву, прежде чем его с миром отпустить, как раздался звонок в дверь. Так и есть, это был он. Славка Киреев.

Вид у раздраженного моим ультиматумом до крайней степени Славки был смешной – в штатском, с букетом роз, с тортом и бутылкой в руках, то есть со всем праздничным набором, он был хмур и зол, смотрел волком, что очень уж не вязалось с его внешним видом.

Воспользовавшись тем, что руки его заняты, я бросилась ему на шею и чмокнула куда-то около носа. Чтобы спасти цветы и торт, Славка развел руки в стороны и стал похож на прилично одетое огородное пугало. Мне стоило больших усилий удержаться от смеха.

От постоянного движения мое одеяние – то ли хитон, то ли туника, я не сильна в фасонах одежды древнего мира – переливалось постоянным блеском, и у Славки, наверное, рябило в глазах, он все время прищуривался и морщился, как кот на солнце.

– Освободи меня от этих дурацких вещдоков! – заявил он наконец раздраженно.

– Доказательств чего, Славик? – невинным тоном спросила я.

– Моего падения, – буркнул он глухо. – И твоего триумфа…

– Вот уж не знала, что милиция у нас столь невинна, что вечерний визит к женщине может расценивать как нравственное падение.

– Перестань, мы не в полиции нравов… Где, кстати, кассета? – оживился вдруг он. – Ну, Ведьма, если это только твои дурацкие шуточки!.. Ты завтра же простишься с лицензией.

– И это все, что ты способен сказать красивой женщине? Киреев, да ты пошляк!

– Знаю я, как ты умеешь блефовать и мозги людям морочить…

– И это все, что ты обо мне знаешь?

– Так, Иванова. Я не в остроумии пришел соревноваться… Мне кассета нужна с этой видеосъемкой. И если она у тебя…

– То что? Ты готов принять ее в подарок? Ты давно стал принимать от женщин подарки?

– Нет… Мы же договорились…

– Да, Славик, договорились… Что за пленку ты мне платишь ночью любви.

– Вот ты как повернула… Проституткой меня изобразить хочешь? Только зря ты со мной воевать собралась… Мои противники долго не живут.

– Киреев, ты мне угрожаешь? Да я же сейчас выгоню тебя, и ты никогда не увидишь этой пленки! Ни-ког-да, понимаешь?

– Танюша, ты меня неправильно поняла! Я же не про тебя совсем. Давай не ссориться? Ты мне скажи только – кассета у тебя?

– Киреев, ты лучше посмотри сам, – сказала я, включив телевизор и видеомагнитофон и застыв в изящной позе рядом с экраном телевизора. – Может быть, тогда и о цене еще раз подумаешь?

Славка не сразу понял мое коварство. Он, конечно, первым делом уставился на экран, на котором возник перекресток с остановившейся на нем машиной. Но колыхание шелка на мне успокоилось, и из-под радужного блеска возникла перед его глазами моя обнаженная фигура. Я видела по его глазам, что Славка не знал, куда ему и смотреть. То ли на экран, то ли на меня.

Мужчины не столь сложно организованы психически, чтобы я не могла догадаться, что происходит сейчас в его голове. Кассета была именно та, и теперь она никуда уже не денется, наверняка рассуждал Киреев. Ее можно и позже просмотреть внимательно, но вот стоит передо мной женщина с прекрасным телом и столь явно хочет меня, что готова заплатить за мою кратковременную любовь. Этой самой кассетой. Так стоит ли отказываться?

Ну, скажите, какой мужчина устоит перед обнаженной женщиной? Особенно если она красива и умна? Если это женщина, а не просто красивый кусок плоти?

Не устоял, конечно, и Славик. Он пультом выключил видеомагнитофон, продолжая внимательно рассматривать мое тело. Я молча ждала, что будет дальше.

– Знаешь, – он наконец нашел для себя обходной маневр, – я, кажется, ехал сюда не из-за кассеты… Старую любовь не вытравишь из памяти…

Все-е! Славик завелся. И добиться этого оказалось настолько просто, что сразу же стало скучно. Чем я, в самом деле, занимаюсь? Что, я раньше не знала, что стоит мужику продемонстрировать свои груди и волосы на лобке, как его магнитная стрелка, словно в компасе, тут же оказывается нацеленной на твое тело, будто во мне находится магнитный полюс! Да знаю я этот магнитный полюс, столь привлекательный для мужчин, ясно, где он находится…

Стало грустно и противно. Грустно от того, что Славкой оказалось так легко манипулировать, а противно от того, что мы с ним когда-то были очень близки. Ближе, чем мне теперь хотелось бы…

Ну вот и все, подумала я, осталось только «динамо» ему крутануть. Но в этот момент меня осенила очень и очень рациональная идея. Я вновь пришла в движение, погасив соблазнительные картинки перед не на шутку уже воспалившимся Славкиным взором.

– Послушайте, товарищ майор, – спросила я его, – а что, если завтра ваши подчиненные спросят, каким образом попала к вам эта пленка и во сколько вам обошлась? Что вы ответите?

– Не спросят. Их дело маленькое. И вообще, о чем ты говоришь, Танюшка? Иди ко мне…

Он сделал шаг в мою сторону. Та-аак! Майор Киреев пошел на сближение. Это уже опасно. Когда-то он прославился именно в операциях по захвату. Своей мертвой хваткой. Поэтому второй шаг я ему сделать не дала. В ближний бой мне переходить совсем не хотелось.

– Нет, Киреев! Если тебе самому наплевать на твою профессиональную честь и достоинство, то придется о них позаботиться мне. Я не могу допустить, чтобы человек, который дорог мне как воспоминание о безвозвратно ушедшей молодости, компрометировал себя, добывая следственные материалы с помощью не профессиональных, а сексуальных своих способностей. Ты что, хочешь, чтобы про тебя в управлении анекдоты начали рассказывать? Да и до жены дойдет. Представляешь? Ей, например, рассказывают анекдот про твой короткий ум и длинный…

– Заткнись! – крикнул на меня Славка. Не нашедшая выхода энергия сексуального возбуждения клокотала в нем, как перегретый пар в котле. Бледнолицый, кабинетного загара Киреев стал огненно-красным. Я даже забеспокоилась, не хватит ли его удар.

– Не волнуйся, Славик, – не дала я разойтись на всю катушку его раздражению. – У меня есть другой вариант. Давай меняться? Я меняю эту кассету на плоды твоей профессиональной деятельности. Таким образом твои честь и достоинство ничуть не пострадают.

– Что ты такое несешь? – спросил Славка, но уже намного спокойнее. – На какие плоды?

Я достала кассету из видеомагнитофона и протянула ее Кирееву.

– Держи. Она твоя. И я буду считать, что мы в расчете, как только ты расскажешь мне обо всем, что тебе известно о вчерашнем убийстве Ирэн Балацкой. Ты согласен? Подумай. А я пока переоденусь, чтобы не отвлекать тебя всякими ностальгическими глупостями…

– Ирэн? – переспросил он. – Зачем тебе…

Но не продолжил. Видно, и сам сообразил, что не из праздного любопытства.

На то, чтобы переодеться, сварить кофе и разрезать торт, у меня ушло минут пятнадцать. Все это время Славка просидел в кресле и сосредоточенно молчал, наверное, вспоминая подробности.

Я позвала его на кухню, и следующие минут сорок мы с ним провели не как бывшие любовники, а как коллеги, обсуждающие общую профессиональную проблему. То есть в режиме бесполового общения.

ГЛАВА 8

И вот что рассказал мне Славка на кухне за тортом и кофе.

Прежде всего убийство Ирэн Балацкой было не первым и даже не вторым в серии убийств, совершенных, как предполагала милиция, одним и тем же человеком.

Первое было совершено год назад, в самый разгар выборов губернатора, и прошло не замеченным журналистами. И потому, что главное их внимание было отвлечено событиями политическими, и потому, что милиция всеми силами постаралась замять это дело и не дать ему широкой огласки. Участие в выборах принимал один из недавних крупных областных милицейских чинов, и снижение уровня преступности, смягчение криминогенной обстановки, четкая работа милиции и безопасность граждан были опорными пунктами его предвыборной программы.

Дело замяли, убийцу не нашли, отставной милицейский генерал выборы проиграл, но история эта так и не вынырнула на мутную поверхность тарасовской прессы, утонула в болотах милицейских архивов.

А убита тогда была Лариса Латышева, владевшая крупной строительной фирмой, женщина независимая и очень богатая.

Она слишком часто меняла мужчин, не всегда выбирая их из среды, к которой принадлежала сама. Среди ее фаворитов были и солидные коммерсанты, и голь перекатная. Следом за директором банка место в ее постели занимал какой-нибудь казацкий сотник, его сменял никому, кроме своих поклонниц, не известный тарасовский поэт, далее следовал случайный попутчик, которых она любила подвозить на своем восьмиместном «Форде», и замыкал круг опять-таки человек бизнеса – что-нибудь вроде менеджера крупной оптовой фирмы. Затем следовал кратковременный перерыв, и постельная чехарда начиналась сначала, выходила на новый круг. Как только поклонник надоедал, Лариса Латышева просто-напросто выгоняла его, нисколько не заботясь ни о его чувствах, ни о его самоуважении.

– Представляешь, мы проверили четверых ее прежних поклонников, – горячился Славка, – и у каждого – у каждого! – был мотив для убийства. Я, помню, даже растерялся тогда. Эта баба просто довела этих несчастных мужиков до белого каления!

Славка возмущенно запыхтел, сверкая глазами от негодования. Ему-то тоже сегодня не много от меня досталось. Правда, я его довела, пожалуй, только до красного каления. Но и этого вполне достаточно, чтобы почувствовать мужскую солидарность.

– Ты-то чего раскаляешься? – остановила я его. – Или ты тоже был среди ее поклонников?

– Не перебивай, – отмахнулся от меня Славка. – Мне не до баб тогда было, мне майора должны были дать, а тут это убийство…

Это он, конечно, соврал, до баб ему всегда дело было. И всегда будет. Даже на смертном одре. Даже в чистилище. А то и после него.

– Да я верю, верю, Славик, – ехидно сказала я. – Уж мне ли не знать, какой ты скромник!

– Танька, не перебивай! Я тебя серьезно предупреждаю. А то я сейчас про всех своих баб рассказывать начну… Мне этих чудных воспоминаний не только до утра – до Нового года хватит.

– Все, Слава, все! – Я подняла ладони вверх. – Ради бога, избавь меня от этого любовно-эротического потопа красноречия.

Киреев еще немного попыхтел, но продолжил свою детективную повесть.

Любвеобильная предпринимательница обожала унижать мужчин, это о ней рассказывали все, кто только ее знал. У тех, у кого милиция установила наличие мотивов для убийства, было алиби. Женщина она была одинокая и бездетная, из родственников никто не объявился, соучредителей у нее не было. Никто не настаивал на розысках убийцы. Дело как-то само собой заглохло.

– Слава, можно вопрос? – перебила я. – А зачем ты, собственно, мне все это рассказываешь? Какое отношение это имеет к Ирэн?

– Ах да, извини, – спохватился он. – Все дело в способе убийства. И Латышева, и Ирэн, и директор «Перикла» – все были убиты одинаково. Журналисты, слава богу, до этого еще не докопались, а то у нас тут уже начался бы массовый психоз под названием «Джек-потрошитель»… Он перерезает бритвой горло, и жертва уже не может крикнуть, хотя все видит и еще понимает, что с ней происходит. Он не насилует, не грабит, не берет денег. У Балацкой с собой было около восьмисот долларов. Не взял ни цента. Он режет их бритвой. Щеки…

Славка, видно, хотел показать что-то на себе, но потом передумал и решил объяснить словами. Слава богу, сообразил. Ни в коем случае нельзя такие вещи на себе показывать. Очень нехорошая примета.

– …от внешних уголков глаз к центру верхней губы. Груди – от подмышек через соски к центру. Живот – от края ребер к лобку. Три парных надреза повторяющейся конфигурации: на лице – маленький, на груди – больше, на животе – еще больше. И все. После этого он уходит. Надрезы неглубокие, женщины погибают не от них, а от удара бритвой по горлу. Наши патологоанатомы считают, что он неплохо знаком с анатомией. Странно, но ни у одной из четырех жертв не была задета сонная артерия, при поражении которой смерть наступает через несколько секунд. Они еще все продолжали жить, когда он уходил, они видели, как он уходит. Они все задохнулись от крови, которая заливала трахею.

Киреев вздохнул и некоторое время помолчал. Видно, воспоминание об изуродованных трупах, виденных им в морге, действовало на него угнетающе. Еще бы. Для такого любителя женщин, как Славка, видеть обезображенное женское тело – это уже психологический стресс.

– С директором магазина «Перикл», с Оксаной… не помню фамилию, странная какая-то…

– Нейбоур, – вставила я, продемонстрировав свою превосходную память, – немецкая фамилия или, может быть, голландская…

– Так вот, с ней было все то же самое. Разница только в том, что на нее он напал в подъезде, а Латышеву изуродовал в машине… И когда я увидел эти разрезы на теле Балацкой, для меня уже не было вопроса, кто убийца. Он же. Я не знаю, кто этот человек, но это он. Мы поэтому и скрываем обстоятельства ее убийства. Это же лакомый кусок для журналистов. Такой вой поднимется. Мне, в общем-то, наплевать, что будут писать и говорить о нас, о милиции, но они же просто панику в городе спровоцируют. А толку не будет никакого. Если он решит еще кого-то убить, найдет себе жертву, даже если полгорода вообще из дома выходить перестанет…

– Окружение Балацкой вы проверяли?

– Проверяем. Не забывай, пожалуйста, что ее убили только вчера…

– Ну и что вы уже выяснили?

– Да почти ничего… Несмотря на ее светский образ жизни, более-менее регулярно общалась она с довольно ограниченным кругом людей.

Я взглянула на него вопросительно.

– Что значит – общалась?

– Да нет, она не была валютной проституткой. По крайней мере, последний год. До этого, конечно, переходила из рук в руки, но тоже – не часто. Она не с панели, знаешь ли…

– А что же было в последний год?

– Евстафьев. Познакомился с ней год назад, влюбился без ума, что неудивительно. Ты поймешь, о чем я, если, конечно, хоть раз ее видела… Последний год она жила с ним. То есть жила-то, конечно, одна, в квартире, которую он для нее купил. На нашем курорте, в Апрелевском ущелье, в элитном четырехэтажном коттедже на две квартиры. Знаешь, кто был ее соседом по дому? – Славка саркастически ухмыльнулся. – Вице-губернатор. Евстафьев и здесь не упустил возможности свой кошелек продемонстрировать и губернатора носом ткнуть. Смотри, мол, твоя правая рука живет так же, как моя любовница. Такая квартирка-то в этой нашей курортной зоне знаешь сколько стоит? Не меньше миллиона новыми, деноминированными. Сам-то Евстафьев там не жил, у него семья, но появлялся почти каждый день. Открыто к ней ездил, не таясь. Вывозил ее в тарасовский свет: рестораны, казино, театры. Впрочем, не только в тарасовский. За год они три раза за границу ездили – Багамы, Куба и Франция… Без него, кстати, Ирэн из дома почти не выходила. Не думаю, чтобы он ей такое условие поставил, скорее сама не хотела. Да и что ее в Тарасове могло интересовать? Она тут уже все видела – и снаружи, и изнутри.

– Деньги, как я понимаю, у нее были. Может быть, магазины?

– Деньги? Мы проверили – на ее счету в евстафьевском «Конфидентбанке» постоянно лежало пятьдесят тысяч долларов. А магазины? Танечка! Что можно купить в наших тарасовских магазинах? Садовник их дома… Кстати, я не сказал, что этот домик на двух хозяев обслуживают пятнадцать человек? Восемь человек охраны, два садовника, дворник, слесарь-сантехник, автомеханик – один на два гаража, и две уборщицы – по одной на каждую квартиру. Надо всеми ними – кто-то вроде управляющего, пузатый такой добродушный дядя в расшитой украинской сорочке. Вареники любит со сметаной, угощал меня все, когда я с ним разговаривал. Все дела по дому и по обслуге – на нем. Умел ладить и с Ирэн, и с вице-губернатором. Флигелек у этого дяди в глубине двора, в зарослях сирени и старых высоких акаций. От ворот – не видно, будто нет его совсем. Да и сам дядя незаметный какой-то, на глаза не попадается, не слышно его, не видно, – но дом держит в идеальном порядке, знает все о каждом из его жильцов, и добродушие его, похоже, только внешнее. Обслуга его боится до смерти. Даже охрана, а пареньки там – на подбор, дрожь пробирает от одного вида, и вооружены – как американские коммандос. Зарплата у обслуги такая, что люди рыдали, когда этот добродушный дядя в расшитой украинской сорочке их оттуда увольнял. Горничные, кроме квартир, обслуживают и его флигелек тоже, и, похоже, главным образом по ночам.

– Вы его проверяли?

– У него алиби. Как раз в момент убийства к нему бригада ремонтников из «Горсвета» приезжала – какая-то авария на линии была, в квартире у вице-губернатора трансформатор сгорел, так тот целый скандал устроил, хотя электричество всего на час отключили…

– Так что садовник-то рассказал?

– Садовник? Ах да! Так вот, садовник рассказал, что из-за границы последний раз Ирэн привезла с собой морской контейнер всякого барахла. Ты знаешь, мы осматривали ее квартиру… У меня фантазии не хватает придумать, что еще можно купить для дома. Думаю, и у тебя не хватит… А ты говоришь, магазины… У нее не нашего с тобой уровня проблемы были… Единственное, на что она последнее время тратила деньги, – покупала топографические копии картин. Причем – только шедевров. У нее весь второй этаж – что-то вроде картинной галереи. Только какие-то аппараты стоят везде, типа проекторов, что ли? Но на стенах – ну настоящие картины! Я пока рукой не потрогал – не поверил, что не настоящие. А это только изображение, рука проходит сквозь него. Призрачная какая-то атмосфера в ее квартире. На стенах – Рембрандт, Рубенс, Веласкес, Дюрер, Пикассо, ни одного, кстати, русского мастера, все иностранцы, все классики. И как бы нет этих картин в то же время. Странно так… И сама она, надо сказать, какая-то призрачная была. Не женщина – туман… Или – дурман… Я, правда, больше по портрету сужу – у нее в спальне портрет висит во всю стену. Обнаженная она на нем… Не знаю, право, чьей работы портрет… Но глаз не оторвать.

«Ох, Славка, – подумала я, – бабник ты неисправимый…»

– А что произошло в казино? – попыталась я сдвинуть его со слишком уж личных воспоминаний об Ирэн Балацкой. Вернее, об ее художественном образе.

– А ничего не произошло. Евстафьев говорит, что увлекся игрой, ему в тот вечер везло крупно, он много выиграл. И всего-то на полчаса потерял ее из вида, забыл про нее. Он же игрок по натуре. И тут приходит даже не директор, а сам владелец казино, Феликс Закатнов, с которым они в близком знакомстве, не раз пили вместе и в бане парились, не скажешь – друг, но знают друг друга очень хорошо… Так вот, приходит Закатнов, который в игровом зале вообще никогда не появляется, а сам бледный, как смерть… И начинает оправдываться. Мол, кто-то позвонил администратору казино, попросил пригласить к телефону Ирэн Балацкую. Голос мужской, глуховатый, невыразительный. В казино это вообще-то не практикуется, но тут администратор решил пойти навстречу, поскольку мужчина сказал, что речь идет об информации, которую Ирэн ждет уже давно и которая очень важна для нее. Все, больше никто не слышал, о чем она говорила по телефону. Да она и не говорила. Сказала лишь два слова: вначале – «Слушаю», в конце – «Хорошо». И все. Через десять минут спустилась со второго этажа вниз и попросила охранника передать Евстафьеву, если он ее спросит, пока она не вернется, что она вышла подышать свежим воздухом, потому что у нее болит голова. «Впрочем, – добавила она, – я вернусь минут через десять».

– У нее что же, не было личной охраны? – удивленно спросила я.

– Когда она выезжала куда-то с Евстафьевым, она своего охранника оставляла дома. И в таких поездках пользовалась относительной свободой передвижения. В туалет, по крайней мере, одна ходила. Ее-то личный охранник ни на шаг не отпускал одну, даже до двери туалета провожал, а если в туалете было больше одной кабинки, извини за подробности, выгонял всех оттуда и никого не пускал, пока Ирэн справляла свои женские надобности. Ну вот и пошла вроде как в туалет, а сама, не сказав никому ни слова, – на улицу, на свидание со своим убийцей.

Славка вздохнул и замолчал. Он съел огромный кусок торта, залпом запил его холодным кофе, что вызвало у меня реакцию какой-то физиологической неприязни как к его действиям, так и к нему самому, и произнес финальную фразу своего безрадостного рассказа:

– Вот, собственно, и все, что нам известно по делу об убийстве Ирэн Балацкой…

ГЛАВА 9

Когда я выпроводила Киреева из своего дома, у меня еще оставалось полчаса до встречи с Евстафьевым. Мне нужно было за это время обдумать единственный вопрос – чего я хочу от этой встречи, какая именно информация, касающаяся Балацкой, меня интересует?

Самое сложное в расследовании серийных убийств – найти общую точку, в которой они соприкасаются. Нет, я имею в виду не способ убийства, который, как правило, одинаков, именно по этому признаку следствие и объединяет убийства в серию. Из правил всегда бывают исключения. Некоторые серии построены на случаях с разными способами убийства. Но объединяющий момент в них должен быть обязательно, иначе эти убийства не попали бы в одну серию.

Этот объединяющий момент интересовал меня больше всего. Потому что это был единственно возможный путь к разгадке этой мрачной истории. Почему именно Ирэн Балацкая была выбрана убийцей на этот раз? Говорить о случае здесь нельзя – она была специально вызвана из казино на улицу, именно ее пригласили к телефону. Тот, кто это сделал, знал, что она находится именно там, куда он звонил.

Если я пойму, что общего было между этими женщинами, я наполовину раскрою эти преступления. Составить окончательное впечатление о том, кто такая была Ирэн, поможет мне только Родион Афанасьевич Евстафьев, проживший с нею последний год.

Кроме того, нужно исключить и еще одну, не слишком оригинальную версию, смысл которой заключается в том, что Евстафьев сам заказал ее убийство. Для этого, правда, ему нужно было знать о способе убийства Латышевой и Нейбоур. Подделаться под почерк маньяка очень легко, нужно только знать этот почерк. И если Евстафьеву известно было, что на теле Латышевой и Нейбоур были характерные разрезы, словно визитная карточка представляющие убийцу, он вполне мог воспользоваться этой идеей.

В пользу такой версии аргументов, конечно, не много, но все же… Если серийное убийство характеризуют моменты, объединяющие его с остальными случаями из серии, то имитацию под серийное убийство выдают именно индивидуальные, только этому случаю присущие обстоятельства, противоречащие другим случаям.

Если в первых двух убийствах можно говорить о случайности выбора жертвы, поскольку в машине с Латышевой мог быть случайный попутчик, в подъезде дома Нейбоур убийца мог ждать и не ее, а вообще первую попавшуюся женщину – с этими двумя случаями нужно было еще выяснить, насколько велика доля случайности в смерти именно этих женщин, – с Балацкой такой вопрос отпадает совсем. Тут абсолютно никакой случайности нет.

Избирательность, проявленная убийцей в этом случае, факт очень важный для меня. Это, конечно, не доказательство, ни прямое, ни косвенное, это только намек, посылаемый мне самой ситуацией. Намек на то, в каком направлении мне двигаться. Я должна решить вопрос с классификацией этого преступления: авторское это «произведение» или имитация, оригинал или подделка?

Если сомнения в том, что это не подделка, не копирование чужого почерка, отпадут, я буду вынуждена сделать вывод о том, что смерти Латышевой и Нейбоур были не случайными, что их в качестве жертв выбрали вполне осознанно, заранее спланированно. То есть убийцей был кто-то из людей, в какой-то степени им знакомых, так или иначе соприкасавшихся с их жизнью.

Но этот вопрос был пока для меня открыт. И найти на него ответ мне предстояло сейчас на встрече с Родионом Евстафьевым.

Назначенный им час нашего свидания тем временем приближался. Вряд ли целесообразно было с моей стороны опаздывать, раздражать и нервировать собеседника. Это пока не входило в мой план диалога с ним. Поэтому я быстро привела себя в соответствующий визиту в казино вид – не очень вольный, учитывая, что действие будет происходить на территории, контролируемой главным соперником женщин в отношении мужчин – деньгами, но и не очень строгий, чтобы не дать мужчинам забыть, что женщины даже в казино чем-то от них отличаются, – и за сорок секунд до назначенного срока уже входила в маленький, тесноватый игровой зал «Клондайка».

Около стола с рулеткой стояли пять человек, не считая крупье, еще двое – у небольшой барной стойки, мигающей разноцветными огнями и стеклянными сполохами света, вспыхивающими в такт приглушенному блюзу в рядах висящих над головой бармена пустых разнокалиберных бокалов, фужеров и рюмок.

Евстафьева я узнала сразу. Примелькавшееся на предвыборных плакатах и листовках мужественное, волевое лицо человека, привыкшего самостоятельно принимать решения и добиваться от людей того, что нужно было ему. На плакатах и экране телевизора, скрадывавших многие живые человеческие черты, оно выглядело безжизненной маской из комедии дель арте – только уверенность в себе, только безапелляционность, только независимость. Я думаю, он проиграл губернаторские выборы во многом потому, что его имиджмейкерам не удалось спрятать вот эту самую независимость – от всего, даже от мнения избирателей.

Игра на деньги – это пространство, в котором мужчины существуют без женщин. Так же, как война, охота, драка, бокс, коррида и прочие немногочисленные «заповедники» или «резервации», в которых мужчины «отдыхают» от давно и прочно проигранного ими соперничества с женщинами. Все остальное – наша территория, на которой мы устанавливаем законы и правила поведения. Здесь же мы вынуждены играть по их правилам, и, даже если вступаем в противоборство с ними, лишаемся своих основных преимуществ, проявляя свои мужские качества.

Впрочем, я никогда этого не делаю, потому что не люблю проигрывать. Даже когда я участвую в драке, а приходится – в силу моей профессии, – я не забываю, что я женщина, а главное, не даю забыть об этом своему противнику. Чаще всего именно это и становится основой моей победы над соперником.

Словом, я была готова, что мое появление пройдет почти незамеченным. И нисколько не была удивлена или расстроена, что в мою сторону повернулись лишь две-три головы и то всего на секунду. Игра не отпускала от себя мужчин. Я ей была не соперница. Лишь бармен уставился на меня с откровенно наглым интересом, с каким, вероятно, встречал всех женщин, появлявшихся в игровом зале без спутника, в одиночестве. Приходящих не столько играть, сколько подцепить богатого мужчину или удачливого игрока.

Евстафьев меня не заметил. Он, конечно, не видел меня ни разу, не знал, как я выгляжу, но я говорю не об этом. Он вообще не видел, что в зал кто-то вошел.

Вряд ли видел он и игровой стол, на котором неподвижно застыл его взгляд. Он был один в зале, несмотря на то, что рядом с ним находились девять человек, считая внимательно на него поглядывавшего крупье, бармена и меня.

Возможно, рядом с ним была Ирэн. Знал об этом только он один.

Я встала за стол рядом с ним, чуть отстранившись назад, чтобы меня не приняли за нового игрока. Евстафьев раз за разом ставил на «зеро» и раз за разом проигрывал. Он машинально брал фишку из лежавшей перед ним кучки и двигал ее на одно и то же игровое поле, наверное, только потому, что на нем остановился его взгляд. Я поняла, что сегодня одна из женщин, красавица Ирэн Балацкая, победила игру – правда, ценой своей жизни.

Я сделала шаг к столу, взяла фишку из тех, что лежали перед Евстафьевым на столе, и, поставив на красное, спросила:

– Вы позволите новичку?

Он посмотрел на меня равнодушным отсутствующим взглядом.

Вряд ли он меня видел.

Шарик выскочил на поле и закружился по мелькающим перед глазами цифрам и цветовым клеткам.

– Выиграло красное, – объявил крупье, пододвигая выигрыш к Евстафьеву. Выигрыш вывел его из оцепенения.

Он поднял на меня глаза и наконец меня увидел. Но вряд ли он вернулся в игровой зал, скорее меня впустил в то личное пространство, в котором сейчас уединился.

– Пойдемте отсюда, – сказал он глухим равнодушным голосом и, взяв меня за руку выше локтя, повел к выходу из зала.

Рука у него была крепкая, уверенная, привыкшая к тому, чтобы ей повиновались. Выходя с ним из зала, я заметила, как один из сидевших за стойкой мужчин отставил стакан с томатным соком, подошел к игральному столу, сгреб с него фишки Евстафьева и, сунув в карман, направился за нами из игрального зала.

«Телохранитель», – догадалась я.

Евстафьев привел меня в ресторан, к столику, уже сервированному на двоих, отодвинул для меня стул. Мы сели за столик. Телохранитель направился к бару. Не думаю, чтобы Евстафьеву грозила сейчас какая-то опасность, но в любом случае телохранитель занял правильную позицию. Не поворачивая головы, он мог видеть весь зал, вход в него и служебный проход для официантов. Бармен наклонился и что-то спросил. Телохранитель сделал отрицательный жест рукой – ничего, мол, не нужно.

Евстафьев налил в высокие тонкие бокалы «Клико» из странной бутылки темного стекла с изогнутым горлышком, поднял свой.

– Давайте выпьем. За нее, – сказал он. – Я не могу представить ее мертвой.

Он осторожно прикоснулся своим бокалом к моему. Вино было столь же странным, как и бутылка, – терпким и нежным одновременно. Как женщина.

– Это шампанское мы пили вчера с Ирэн, – сказал Евстафьев. – В последний раз.

– Она вас любила? – спросила я. Он посмотрел на меня долгим безразличным взглядом, словно размышляя над чем-то.

– Я прощаю вам этот вопрос, – сказал он наконец. – Вы сыщик, грубо влезающий в чужую жизнь, изучающий ее под микроскопом. Вы исследователь, рассекающий скальпелем своей логики живую ткань человеческих отношений. Вы – холодный мозг, взвешивающий горячее, окровавленное сердце. Впрочем, я сам этого хотел. Я сам попросил у вас помощи… Любила ли она меня?.. Нет, она для меня жила… Я не знаю, каким словом назвать это… Может быть – любила, может быть – спасала, может быть – боготворила… Может быть – сама снисходила, как богиня снисходит к смертному… Не знаю… Я теперь ничего не знаю… Не знаю, как жить дальше… Жить без Ирэн…

Он провел рукой по лицу, как бы стирая исказившую его гримасу боли. Когда он посмотрел мне в глаза, взгляд вновь стал твердым, проникающим.

– Родион Афанасьевич, – спросила я, – а как вы жили год назад?

– Это был еще не я, – уверенно сказал он. – Не знаю, понимаете ли вы меня… Мне сейчас кажется, год назад я еще не жил. Я боролся, я дрался, сражался, я побеждал и миловал своих врагов, я проигрывал, истекал кровью и вставал с колен. Я нарожал детей и дождался от них внуков… Но это был не я… Не я сегодняшний. Это был какой-то другой Родион… С Ирэн я нашел себя. Вы, конечно, знаете мой жизненный путь. Я всегда побеждал других. Я всегда добивался своего. Лучшая фирма в Тарасове… Лучшие дома… Лучшие магазины… У Евстафьева все и всегда – лучшее. К этому у нас в Тарасове привыкли…

Он наклонился над столом, и его глаза, остро глядящие на меня из-под густых бровей, оказались совсем рядом с моими. Он почему-то оглянулся по сторонам, хотя рядом с нами все столики были свободны, народу в зале ресторана было совсем не много.

– Знаете, сколько у меня денег?.. – спросил он приглушенным голосом. – Я сам этого не знаю. Я не могу их сосчитать. Не успеваю. Они растут с каждым днем. Деньги рождают деньги, а те рождают новые деньги. Капитал разрастается, как взрыв атомной бомбы. У меня миллионы… долларов. Общий капитал моих фирм больше годового бюджета Тарасовской области. Но это все не я…

Он перешел на шепот:

– Это мои деньги… Деньги сами побеждают моих противников. Деньги победили меня… Я ничего не хотел, кроме денег, ни к чему не стремился, только к деньгам, к новым и новым миллионам… И я не мог увидеть себя со стороны. Мне помогла это сделать Ирэн. Я родился год назад. Я научился хотеть. Иметь свои личные желания. Я научился чувствовать себя человеком, а не владельцем капитала. Меня научила этому Ирэн. Теперь не я работаю на свои деньги, а деньги работают на меня… Так было еще вчера.

Он закрыл глаза и устало откинулся на высокую спинку стула.

– И вот ее нет. И нет меня. Нет ничего. Мир пуст. У меня осталось одно желание – найти этого… этого подонка, этого зверя… – он сжал зубы, челюстные мышцы резко обозначились на его щеках, – …который забрал ее у меня. Я хочу, чтобы он ответил мне – зачем он это сделал? Зачем ему Ирэн? Почему он не дал ей жить дальше?

– Родион Афанасьевич, – прервала я его трудный монолог, – а вы не знаете, почему ее звали Ирэн? Почему не Ирина?

– Ее зовут – «малышка»… «ласточка»… Я называю ее – «моя любовь», «моя жизнь», «счастье мое», «девочка моя»… Я никогда не называю ее Ирэн… Знаете, Таня… Мы ездили с ней на Багамы, были в Париже…

– На Кубе… – вставила я.

Он посмотрел на меня и как бы вспомнил о моем существовании. Я поняла, что он не мне все это рассказывал, а самому себе. Все это время он разговаривал только с самим собой.

Теперь он как бы увидел меня. Впервые за весь наш недолгий вечер.

– Вы быстро работаете, – сказал он с некоторым уважением. – Довольно многое вам, вероятно, уже известно. Не знаю, нужно ли вам то, что я рассказывал… Но это нужно мне. Я надеюсь, вы меня поймете…

Не знаю, что нашло на меня в этот момент. Я почувствовала, как мне жаль этого сильного большого человека, смертельно раненного судьбой. Я не могла смотреть ему в глаза. Я чувствовала его боль. Я чувствовала боль Ирэн, как будто это меня сейчас резали окровавленной бритвой, кромсая мои щеки, груди и живот.

Наверное, Ирэн была для него больше, чем подруга, чем жена, чем возлюбленная… Она заменяла ему весь мир, всех женщин, все… И что могла сейчас я, одна из миллионов тех, чьим символом для него была Ирэн? Я смогла ее понять, но я была другой, я была собой… Так же, как и Ирэн. Она была женщиной, значит – единственной.

Мне захотелось забыть, что я женщина. Я убеждала себя, что я всего лишь сыщик, существо среднего рода, без пола, без чувств, без эмоций. Это была защитная реакция перед стеной боли, готовой обрушиться на меня.

«Я не Ирэн, я – Таня Иванова, Ведьма… Я – стерва, презирающая мужчин, считающая их существами второго сорта, годными только на то, чтобы приносить нам, женщинам, удовольствие в постели. Я не хочу брать на себя эту чужую боль, я не хочу, не хочу, не хочу…»

– Родион Афанасьевич, а не мог кто-нибудь из вашей семьи… – Я ухватилась за свои профессиональные обязанности как за соломинку, чтобы вырваться из этого засасывающего водоворота чужого страдания. – …Не мог кто-то из ваших близких пойти на убийство Ирэн? Ведь о вашей связи с ней, конечно, было хорошо известно всем в вашей семье. Ведь об этом многие в городе знают. Ревность иногда толкает людей…

Я не договорила, так как подумала:

«Боже! Какую пошлятину я несу! Не хватало только вспомнить об Отелло».

Евстафьев усмехнулся, кривая улыбка застряла на его лице.

– Моя семья… Дети… Жена… Внуки… Племянники со своими детьми, двоюродные братья, троюродные сестры, вся эта мелкая сволочь, называющая себя моими родственниками, а сама выжидающая случая залезть ко мне в карман. Вы об этих? О них? Разве эти люди могут кого-то убить? Это просто мелкие твари, гнус, сосущий мою кровь. Им глубоко наплевать на меня, Родиона Евстафьева, им нужны только мои деньги. Потеряй я сейчас все – они выгнали бы меня из дома, купленного на мои же деньги. Они озабочены только одним – выкачать из меня как можно больше. Все! Деньги, деньги, деньги, деньги!.. Они любят только деньги. Они питаются деньгами и живут ради денег.

– Извините, – продолжала я настаивать на этой версии. Надо же расправиться с ней окончательно, чтобы потом не возвращаться. – Вы тратили на Ирэн огромные суммы. Этот факт никого не мог бы раздражать настолько, что этот человек решился бы Ирэн убрать?

– Этот факт раздражал больше всех саму Ирэн, – возразил Евстафьев. – Мы даже ссорились с ней из-за этого. Она ненавидела мои деньги. Они были для нее как клетка, как забор, отгораживающий ее от меня… Она сказала как-то, что, если бы я не был столь богат, она заставила бы меня бросить семью и мы были бы всегда вместе. Но мои деньги – это был ее враг. Главный враг. Единственное, что она всегда просила ей купить, – эти странные картины, которых словно не существует в реальности. Ирэн говорила, что они напоминают ей ее жизнь… Я готов был покупать для нее подлинники. Но она сказала – нет, подлинников не надо… Только эти призрачные копии.

Он замолчал. Минуты две мы с ним сидели молча, думая каждый о своем и разглядывая поблескивающее в бокалах терпкое вино.

– Я сам теперь кажусь себе призраком, – сказал он наконец. – Я снова ничего не хочу, кроме одного – чтобы она была жива, была рядом со мной…

Я поняла, что должна уходить. Да и вранье это, что, разделив с кем-то страдание, его легче перенести. Еще одна иллюзия, придуманная людьми для того, чтобы было на что надеяться. Я ничем не могу помочь Евстафьеву… Найду я убийцу, не найду, ему не станет от этого легче. Буду я его слушать сейчас, не буду – он все равно будет рассказывать. И если некому будет слушать, то самому себе расскажет, пустоте, которая его окружает.

И я сделала еще одну вещь, которую я не могу понять. Она получилась как-то сама собой, объяснить этого я не смогу. Я протянула правую руку и провела пальцами по его щеке. Он сделал еле заметное движение, словно попытался прижаться к моей руке, как испуганный малыш прижимается к матери… Но это длилось мгновение, не больше. И он вновь ушел от меня в пространство, где Ирэн была еще жива, в свои воспоминания, в свою боль.

Я встала из-за столика и вышла из зала, кивнув телохранителю, который остался по-прежнему неподвижен, словно сфинкс.

Вряд ли Евстафьев заметил, что я ушла и оставила его одного. Он и так был – один…

А я… Я сделала для себя вывод. Евстафьев и люди из его окружения не имеют отношения к убийству Ирэн Балацкой… Моя интуиция настаивала на этом, готовая вступить в драку и с логикой, и со здравым смыслом.

ГЛАВА 10

Я приехала домой разбитая, словно то корыто, что так много крови попортило старику из полудетской-полувзрослой пушкинской сказки. Кофе и ванна – больше ни о чем я не могла думать.

Хватит на сегодня с меня убийств, изуродованных трупов, страдающих несчастных мужчин и моего сострадания к ним. Хватит! Сыта по горло.

Хочу в воду, где, как утверждает естественная история, впервые зародилась жизнь. Я верю в это на все сто процентов. Потому что в воде я всегда возрождаюсь к жизни сама, как бы ни была измучена и разбита. Вода – колыбель жизни. Теплая, ласковая вода, в которой можно расслабиться и повиснуть в состоянии какой-то удивительной невесомости и нереальности…

Я собиралась провести в ванне… ну никак не меньше часа. Поэтому, сколь ни была я уставшей, я нашла в себе силы сварить кофе. Затем я взяла в спальне купленную сегодня утром удивительную глиняную вазу и перенесла ее в ванную комнату, поставила на умывальник. На белом блестящем фаянсовом фоне умывальника она выглядела еще эффектнее, чем прежде.

Я бросила на сервировочный столик пачку сигарет, положила на него кожаный мешочек с моими магическими костями, телефон, в большой надежде, что звонить он не будет, и все же не в силах отказаться от него, забыть про него, не брать трубку. Туда же я поставила кофе и отвезла все это в ванную. Затем я незамедлительно плюхнулась в воду, поскольку мне даже раздеваться не надо было – разделась я, едва войдя в свою квартиру.

Поднявшееся от моего погружения волнение воды успокоилось, и я принялась разглядывать свое тело, невольно сравнивая его со стоящей перед моими глазами вазой. Едва взглянув на нее в таком свете, я тут же расстроилась. Она была изящней и стройнее меня. Я не могу представить женщину, которая имела бы более изящную и стройную фигуру, чем у меня. Но если бы эта ваза была женщиной, ее тело было бы прекрасней моего, хотя, честно говорю, не могу представить себе это реально.

Чувство какого-то странного проигрыша в соревновании с вазой расстроило меня, но не родило желания разбить, избавиться от нее, чтобы забыть о своем проигрыше. Просто оно не давало мне окончательно расслабиться, отдохнуть от сегодняшнего дня.

«Впрочем, ваза тут ни при чем, – сказала я самой себе. – Признайся уж честно: ты не знаешь, что делать дальше с поисками убийцы Ирэн Балацкой. И это тебя раздражает и расстраивает. Ты боишься здорово проколоться. Ну-ка ответь, зачем ты кости рядом с собой пристроила? Потому что не знаешь, что предпринять дальше. Ну что ж – гадай, гадай… Но учти – чем больше ты надеешься на помощь магии и прочих высших сил, тем меньше у тебя шансов довести расследование до конца…»

Я секунду подумала. Да, надо сказать, версии у меня нет пока ни одной. И предложений нет, кроме одного – искать и искать, пока не найду. Если у меня нет предложений, почему бы мне не попросить помощи?

«Да пошла ты! Будешь еще меня учить, как мне работать, сама научись сначала!» – грубо сказала я самой себе и решительно взялась за потертый кожаный мешочек с магическими костями.

Я, конечно, не надеялась получить от костей ясный ответ, что мне теперь стоит предпринять, а от каких шагов надо воздержаться. После недолгих раздумий я остановилась на вопросе: «Что мне следует предпринять, чтобы раскрыть тайну убийства Ирэн Балацкой?» Не вполне уверена, что это был правильно сформулированный вопрос, но ничего другого я не придумала.

Я высыпала кости на столик. Выпала комбинация чисел: 2+23+28. Довольно странный ответ, хотя и правильный по форме. Я припомнила, что это значит. Не очень понятно, не очень: «Дайте ему заговорить, и Вам все станет ясно». Кто имелся в виду, кому следовало дать заговорить – совершенно неясно.

Я не получила ответа на свой засевший занозой в мозгу вопрос, но как будто бы успокоилась. А что? Я сегодня и так сделала все, что могла. Долг свой профессиональный выполнила. На сегодня можно и успокоиться. Забыть об этом деле. Что я и постаралась сделать.

Ваза вновь завладела моим вниманием. В ней была какая-то тайна, присутствие которой я чувствовала, но не могла не только сформулировать ее, но даже понять, в чем она заключается. Было даже что-то раздражающее и вызывающее в ее присутствии, в ее прекрасной, правильной форме, созданной мастером, вложившим в нее эту тайну. С этим мастером я вела постоянно какой-то диалог. Диалог без слов, на одних только ощущениях.

Меня вывел из задумчивости сигнал телефона. Я с раздражением к нему прислушивалась. Неужели опять Киреев? Какого черта ему нужно от меня среди ночи? Что, успокоиться никак не может, возбудился слишком сильно? Ну я сейчас ему посоветую, как снять возбуждение…

– Алло! Славик, деточка, если это ты, то я тебе не завидую!

– А что, по ночам вам звонят исключительно Славики? А что делать мужчинам с другими именами? С ними вы разговариваете только днем?

Голос был мне не знаком, хотя и напоминал кого-то, кого – я не могла сообразить. Но это, конечно, был не Славка Киреев.

– Кто это?

– Если бы я сам знал, кто я, я бы не сделал и половины из огромного числа глупостей, из которых состоит моя жизнь…

– Не заставляйте меня нервничать и напрягаться. Загадок мне хватает и днем. Если вы не ошиблись номером, то представьтесь – кто вы.

– Не могу поверить, что вы сегодня ни разу обо мне не подумали. Или, по крайней мере, о моей вазе, которую я вам сегодня подарил…

Последнее слово он произнес с иронией, и мне показалось, что он имеет право говорить «о моей вазе», хотя стояла она передо мной и я теперь была ее хозяйкой. Я, конечно же, сразу поняла, кто это… Раздражение мое в тот же момент исчезло.

– Виктор! Так, кажется, вас зовут?.. Как вы узнали мой телефон?

– Вы думаете, так сложно узнать номер телефона известной всему Тарасову Ведьмы? Вы, кстати, оказались правы – мне почему-то гораздо приятнее называть вас Ведьмой, а не Таней, тем более – Ивановой.

– Знаете, вы тоже оказались правы, – призналась я, – я действительно только что думала о вас. И не впервые за сегодняшний день.

– И я о вас тоже думал. Но вовсе не потому, что вы выложили тысячу баксов за мою вазу. Вас, кстати, не смущает, что я говорю – «мою» вазу?

– Нет. Я признаю ваше право на это… Право автора, право художника.

– Это не право. Это – суть. Я знаю о своих творениях гораздо больше, чем кто-либо. И не важно – где, у кого стоит моя ваза, кто на нее смотрит, я всегда вижу больше и глубже. Мало того, я сам смотрю сейчас на вас глазами моей вазы…

– В самом деле? У нее есть глаза? Что-то я не заметила… Хотя, пожалуй, нечто вроде взгляда я ощущаю постоянно. Так вы, значит, сейчас на меня смотрите? И что же вы, интересно, видите?

– Я вижу то, чем очень хотел бы обладать. Потому что я ценю прекрасное. И понимаю его лучше, чем кто-либо другой…

Мне стало, честно говоря, как-то не по себе. Я как будто и впрямь почувствовала на себе его взгляд, разглядывающий мое тело. Я даже рефлекторно положила руку на грудь, как бы защищаясь от неожиданного прикосновения этих внимательных глаз.

– Вы хотите мне польстить, называя мое тело прекрасным? Могу заверить, что лесть способна только оттолкнуть мужчину от меня. Мне не нравится исходящий от нее запах вранья…

– Я и не собирался вам льстить. Я только хотел, чтобы вы поняли, что вряд ли случайной была наша встреча сегодня утром.

Его слова беспокоили меня все больше и больше. Даже какой-то холодок пробежал по спине. Ведь я и сама не считала нашу сегодняшнюю встречу случайной. Она была запланирована где-то там, свыше.

Господи! Не хватало только влюбиться в гениального художника… Держись, Танечка! Он слишком чувствителен, слишком глубоко видит. Он способен узнать о тебе много лишнего из того, что мужчине знать вовсе незачем. Узнать и подчинить тебя своей воле…

Ты сегодня уже столкнулась с Любовью. А любовь всегда, рано или поздно, сталкивается со смертью. И все заканчивается одиночеством. Я и сейчас одинока. Разница только в том, что сегодняшнее мое одиночество мне нравится и приносит мне удовольствие, осознание своей независимости и самостоятельности. А одиночество, которым заканчивается Любовь, – оно способно убить человека…

– Виктор, почему вы мне позвонили? Почему именно сегодня? Именно сейчас?

– Это очень просто. В этом нет никакой загадки. Я работаю… Вернее, пытаюсь работать. Я делаю новую вазу. Но работа не клеится. Я уже четыре раза ломал то, что выходило из-под моих рук. Потому что мне никак не удается сказать то, что я хочу сказать. Мне не удается сделать эту вазу живой.

– Я думала, художники не пользуются этой расхожей терминологией ценителей-дилетантов: «живой», «словно живая». Ведь это только слова-штампы, рожденные художественной немотой поклонников, которые сами не способны к истинному творчеству.

– Вы меня не поняли. Это не аллегория. Каждая моя ваза – живет своей жизнью. Приглядитесь к моей «Парижанке», которая стоит сейчас перед вами…

Я опять вздрогнула. Он что, на самом деле видит, что у меня тут происходит?

– …Я открою вам ее тайну, над которой вы уже наверняка думали, не в силах в нее проникнуть. Она – живая. Разбив ее, вы совершите убийство…

Он замолчал. А я ощутила непреодолимую потребность еще и еще слушать его голос, завораживающий и подчиняющий себе мою волю…

– Виктор? – окликнула я его. – Куда вы пропали? Где вы?

– Я рядом с вами.

Я невольно оглянулась, готовая закричать от ужаса, если и впрямь увижу его у себя в ванной комнате. Но я была одна. Его голос, слава богу, по-прежнему исходил из телефонной трубки.

– Почему вы молчите? – спросила я. – В вашей вазе и впрямь есть какая-то тайна. И я ее обязательно разгадаю. Раскрывать тайны – это моя профессия, вы же знаете, кто я. Я об этом говорила вам сама.

– Тайна есть в каждой моей вазе. Но не думаю, чтобы вам это удалось. Это художника понять можно. Можно открыть его тайну и тайну его произведения. Я – не художник. Я – колдун. И не вздыхайте иронически…

В его голосе послышалась угроза, хотя я и не собиралась вздыхать, тем более иронически. Колдун. Ну так что ж? Я, в конце концов, и сама – Ведьма…

– …Я вселяю души в свои вазы, я даю им настоящие жизни. Это не аллегория… Знаете, мы сейчас с вами расстанемся. Мне, кажется, удалось найти то, что я перед звонком к вам безуспешно искал. Но прежде, чем вы дадите отбой, я проведу своей ладонью по вашему телу…

И замолчал.

«Какая глупость! – подумала я. – На такой дешевый трюк меня не поймаешь. Он надеется на автоматизм моего восприятия. Со мной этот номер не пройдет. Я такие наезды и сама умею устраи…»

Поставить точку я не успела. Мне на шею легла уверенная рука.

Я ничего не могла с собой сделать. Это было реальное ощущение, хотя я видела, что никакой руки нет, я знала, что это только игра моих ощущений, спровоцированная его словами. Но, повторяю, я ничего не могла с собой сделать. Я это чувствовала.

Рука скользила по моему телу – от горла до груди, слегка прижав сначала один сосок, потом другой, перешла на живот, сделав легкое круговое движение, опустилась вниз и остановилась на лобке.

Мне было страшно от реальности этого ощущения, но очень приятно. Когда рука замерла внизу моего живота, я выгнулась навстречу яркой вспышке обостренной чувственности, захлестнувшей меня волной. Хотелось и дальше повиноваться этой властной, уверенной руке, и я уже верила, что эта рука способна вкладывать подлинную жизнь в холодную, безжизненную глину.

Только неимоверным усилием воли я заставила себя нажать кнопку отбоя на телефоне, и появившийся в нем вместо звенящей тишины зуммер разрушил это колдовство. Я, можно сказать, поверила, что Виктор – колдун. Ведь то, что я только что испытывала, было явным наваждением, от которого я еле-еле избавилась…

ГЛАВА 11

Я не помню, как мне удалось заснуть в ту ночь. Я не помню даже, как я вылезла из воды. Но когда я проснулась, ваза стояла на своем прежнем месте – у стены напротив кровати. Мой взгляд действительно упирался в нее, едва я открывала глаза.

А разбудил меня телевизионный выпуск местных новостей, который часто выполнял у меня неблагодарную роль будильника. Сами же будильники у меня не уживались. Я никогда не ломала их специально, у меня нет привычки ломать и портить вещи. Но мои будильники преследовал какой-то рок – они падали раз в двести чаще всех остальных предметов в моей квартире. Естественно, это сильно сказывалось на продолжительности их жизни. И меня чаще всего выручал в случае необходимости таймер телевизора.

Пока бойкая телевизионная дева несла какую-то восторженную чушь про нашего губернатора, я понемногу приходила в себя, привыкая к реальности окружающего меня мира. Мир все еще колыхался и расплывался, как во сне, но все больше и больше приобретал жесткость и стабильность по мере того, как я просыпалась.

Отдельные слова вырастали до предложений и разветвлялись целыми сообщениями. Вскоре я уже «брела» по лесу фактов, на каждом шагу спотыкаясь о вранье и подтасовки. Тарасовское телевидение продолжало вести ежедневную хронику жизни и деятельности тарасовского губернатора, единственного человека в губернии. Остальное наше многомиллионное население существовало лишь для того, чтобы ему было кого облагодетельствовать своей героической деятельностью. Такая вот складывалась социально-фантастическая картинка.

Все это было столь же противно, сколько и скучно – до судорог в скулах.

Внезапно до моих ушей донеслась фамилия, которая заставила меня резко подняться и уставиться на экран. Моя собственная фамилия.

«Известный в Тарасове частный детектив Татьяна Иванова приняла вчера предложение рвущегося в губернаторское кресло Родиона Евстафьева заняться поисками компромата на ныне действующего губернатора и других ключевых фигур его команды.

Поздно вечером состоялась ее встреча с Евстафьевым в казино «Клондайк», на которой обсуждались условия их сотрудничества. Нам неизвестна точная сумма, которую запросила Иванова с Родиона Евстафьева за свои услуги, но речь шла о миллионе долларов.

Всем известно, что банковские счета Евстафьева позволяют платить за необходимые ему услуги столько, сколько он считает нужным. Как это было с убитой на днях содержанкой Евстафьева Ирэн Балацкой, на которую он тратил огромные суммы денег, выкачиваемых в его магазинах из кошельков рядовых тарасовцев.

Кстати, в качестве прикрытия своей деятельности по сбору информации против избранного народом губернатора Татьяна Иванова будет использовать версию о расследовании убийства Балацкой.

В том, что это лишь прикрытие для деятельности совсем другого рода, можно убедиться, посмотрев кадры, дающие представление о неформальности отношений Ивановой и Евстафьева…»

На экране телевизора сосредоточенный, углубленный в себя Евстафьев вел меня по коридору «Клондайка» от казино в ресторан.

«…Иванова явно рассчитывает занять место, освободившееся после смерти «прекрасной Ирэн» около Евстафьева. Вчера она уже играла в рулетку на его деньги. Сумма ее вчерашнего выигрыша нам неизвестна…»

Я увидела саму себя, берущую фишки у Евстафьева и делающую ставку. Съемка велась с большого расстояния, может быть, даже из коридора, с помощью телеобъектива – изображение было несколько расплывчатым и дрожащим, но достаточно четким, чтобы можно было узнать и Евстафьева, и меня и чтобы не оставалось сомнений в том, что происходит нечто откровенное и интимное.

В возмущенном напряжении я ждала заключительного аккорда тележурналистской фантазии-экспромта. И он не замедлил последовать.

«…Следующие кадры мы оставляем без комментариев. Они достаточно красноречивы сами по себе и не нуждаются ни в каких комментариях».

Я знала, что этот момент не ускользнет от внимания телешакалов. На экране Татьяна Иванова, сидящая за столиком напротив Евстафьева, подняла руку и погладила его по щеке. Боже! Он на мгновение прижался к моей руке! И это не ускользнуло от их внимания…

Заключительную фразу я уже просто пропустила мимо ушей. Да и что в ней могло быть – очередная гнусная инсинуация. И я не ошиблась…

«…Если Иванова выполнит поставленную перед ней задачу и Евстафьев сочтет представленные ею материалы достаточно убедительным компроматом против своего политического соперника, она может оказаться самой богатой женщиной Тарасова. В том, конечно, случае, если Евстафьев окажется настолько порядочным и выплатит ей обещанный гонорар, в чем, честно говоря, существуют сильные сомнения, вызванные самим принципом ведения дел фирмой Евстафьева…»

У меня просто пропал дар речи. Я сидела на кровати с открытым ртом и могла только возмущенно дышать. Не знаю, сколько бы я так просидела, если бы не телефонный звонок, вернувший мне способность двигаться и сдвинувший мое сознание с мертвой точки.

Я схватила трубку, готовая разорвать на части первого, кто попадется под руку.

– Ты смотришь телевизор? – без приветствия обрушился на меня возмущенный голос Киреева.

Вместо ответа я обрушила на него такую замысловатую комбинацию из ненормативной лексики, что от удивления сама даже успокоилась немного. Откуда, черт возьми, я все это знаю?

– Понятно. Телевизор у тебя включен, – сказал Славка. – Теперь объясни мне, ради бога, что это такое я там сейчас видел? Моим слабым милицейским майорским мозгам это понять не под силу!

– Почему я должна тебе что-то объяснять?

Я была в ярости. Что он ко мне цепляется, как будто это его сейчас показывали, а не меня?

– Потому, что это мне надо найти убийцу! – заорал на меня Славка. – Это на мне висит это дело! И я рассчитывал на твою помощь. А теперь тебя впору саму спасать! Неизвестно только, от кого…

Как ни был он возмущен, но у него хватило осторожности не упоминать по телефону имени губернатора, с которым меня только что столкнули продажные телевизионщики.

– Потому что ты еще не все знаешь! – продолжал орать Славка. – Смотри дальше!

И он бросил трубку.

Я уставилась на экран.

«Криминальная хроника», – объявила дикторша, которую я ненавидела всеми фибрами своей души. Понимала, что это глупо, что она только читала текст, написанный другим человеком, но сделать с собой ничего не могла.

То, что я услышала следом, заставило меня забыть о своем возмущении, о том, что я только что видела и слышала в свой адрес. Я даже успокоилась немного на свой счет, поняв, что я мелкая фигура в крупной игре, настолько серьезно разворачивались события.

«Сегодня весь Тарасов потрясен еще одним кровавым убийством, произошедшим вчера вечером в Театре эстрады. Приехавшая на гастроли в Тарасов звезда эстрады, автор и исполнитель песен Елена Кучина, была найдена мертвой в своей артистической гримерной во время антракта вчерашнего шоу-концерта.

Убийца действовал со звериной жестокостью, которую невозможно ничем объяснить, кроме отклонений в психике. Проникнув в перерыве в ее гримерку, он бритвой перерезал певице горло, а затем обезобразил ее тело, изрезав его той же бритвой. И ушел, оставив ее умирать, истекающую кровью. По заключению медэкспертизы, смерть наступила через восемь минут после случившегося.

Концерт был прекращен, зрителям принесены извинения, предложено возвратить часть стоимости билетов, цена на которые достигала ста пятидесяти рублей. Многие из зрителей воспользовались предложением и уже получили деньги в кассе Театра эстрады.

Милиция отказывается комментировать произошедшее убийство и фактически разводит руками. Напомним, что это уже третье убийство женщины в Тарасове за непродолжительное время. Правоохранительные органы не хотят делать очевидных выводов.

Однако факты достаточно красноречивы, чтобы вывод мог сделать каждый тарасовец – скорее всего в Тарасове действует убийца с маниакально-извращенной психикой. На улице уже раздаются голоса, называющие его «тарасовский Джек-потрошитель» или «тарасовский цирюльник», намекая на бритву, которой он орудует.

Вспомним его жертвы. Директор крупного магазина Оксана Нейбоур. Надругался ли убийца над ее телом, следственные органы сообщать отказываются… Богатая содержанка Ирэн Балацкая. Обстоятельства ее смерти также хранятся в тайне от широких кругов общественности. Теперь – Елена Кучина.

Ситуация, сложившаяся в Тарасове с безопасностью жизни, заставляет сделать главный вывод – областные силовые структуры беспомощны и непрофессиональны. Вопрос о замене всего руководства тарасовских силовиков давно назрел, и последние события должны заставить губернатора решиться на шаг, который он, очевидно, должен был сделать давно. Обратиться в федеральные силовые структуры с просьбой о срочной смене тарасовских руководителей-силовиков.

Заметим уже от имени населения Тарасова, что замены потребуются не только в высшем руководстве, но и на уровне исполнителей, ведущих конкретные расследования этих убийств…»

Ситуация складывалась настолько серьезная, что было уже не до возмущения. Нужно было срочно действовать, не дожидаясь новых событий, а организуя их, становясь во главе их, подчиняя себе.

Я уже протянула руку к телефону, как Киреев позвонил сам.

– Ты видела? Теперь ты понимаешь, что нас с тобой связали одной веревкой и готовы бросить в реку, кишащую крокодилами?

– Киреев, если ты будешь трепаться по телефону вместо того, чтобы что-то делать, я сама брошу тебя в реку, – заявила я ему. – Первое, что ты сейчас сделаешь: узнаешь на телевидении, кто снимал меня и Евстафьева. Меня не интересует, кто держал камеру в руках, – выясни, чья это была идея, кто делал такой заказ. Кто знал, черт возьми, что мы с ним вчера должны были встретиться? Или прослушивается его телефон, по которому я ему звонила, или его секретарша работает на губернаторскую команду… В любом случае это надо выяснить… И как можно скорее.

– Хорошо, – ответил Славка, – я постараюсь это выяснить, у меня есть там свой человек.

– Дальше. Сидеть на заднице, как ты сидел до этого, и ждать, как ждал ты, пока произойдет еще одно убийство, – больше нельзя.

– А что мы могли?.. – попытался возмущаться Киреев, но не очень активно.

– Заткнись! Мне плевать, что вы могли, чего не могли! Вы обязаны были его искать. Как – не знаю. Но думать об этом больше часа у нас с тобой нет времени. Тебе хватит часа, чтобы выяснить все подробности ситуации с сегодняшней передачей на телевидении?

– Хватит, – буркнул Киреев как-то недовольно, но уверенно.

– Тогда все. Отбой. Конец связи. Через час встречаемся в Театре эстрады, на месте убийства.

И я повесила трубку.

Затем я позвонила Светке, моей давней подруге, разъезжавшей по Тарасову на никому не приметной «девятке», и договорилась с ней поменяться машинами на несколько дней. Светка знала, что если я об этом прошу, значит, действительно нужно. В этом она мне никогда не отказывала и не задавала лишних вопросов. Я попросила ее подогнать машину к моему гаражу и забрать моего «пежона». Поскольку это была не первая операция подобного рода, мы заранее с ней обменялись дубликатами ключей от своих машин. Ключи от моего гаража у нее тоже были, об этом я давно позаботилась. Итак, средство передвижения, не привлекающее особого внимания, мне было обеспечено.

Кроме того, и одеться я постаралась так, чтобы не бросаться в глаза всем и каждому. Это было не слишком сложно. Надо только помнить, что необходимо не прятаться в таких случаях, а растворяться в массе. То есть черные очки, конечно, нужны, но за ними нельзя прятать глаза, очки должны или болтаться на шее, или торчать в прическе надо лбом. Именно тогда твои глаза никто не увидит, все будут смотреть на очки.

Так же и в одежде – ничего вызывающего или привлекающего взгляд. Простое прямое платье, скрывающее фигуру и маскирующее бедра. Тугой бюстгальтер, приподнимающий груди вверх и уменьшающий их объем. Какая-нибудь дурацкая шляпка из числа тех, что попадаются на улице на глаза десятками на тарасовских модницах. Шляпку или на голову, или сзади на шею, в зависимости от того, где находятся черные очки. Главное – не закрывать ею лицо, чтобы встречный взгляд не стремился проникнуть под нее, а равнодушно скользил по тому, что открыто для глаз – по моему лицу.

Ну а с лицом я сотворила такое, что и сама себя не узнавала в зеркале. Косметика – все же великое изобретение человечества. Она дает каждой женщине возможность быть творцом-художником, рождать перед зеркалом новое, не существовавшее ранее…

Короче, через полчаса из зеркала на меня смотрела уже не Таня Иванова, а совершенно незнакомая мне женщина, каких я на улице встречаю сотнями, не замечая, не останавливая на них глаз, потому что остановить их не на чем. Чего я, собственно, и добивалась.

Спустившись в гараж, я обнаружила, что «пежона» уже нет, а стоит там Светкина «девятка», находящаяся в полном моем распоряжении.

Я помчалась в Театр эстрады.

ГЛАВА 12

Возле Театра эстрады стояла толпа народа. Однако далеко не все из этой толпы пришли сюда для того, чтобы получить обещанную дирекцией театра компенсацию за сорванное представление. Гораздо больше было праздных зевак, собравшихся здесь в ожидании чего-нибудь интересного. Мало ли какие любопытные события могут развернуться в том месте, где накануне произошло убийство!

Я без особого труда протолкалась к входу в театр, лишь пару раз двинув кого-то плечом и буркнув что-то нечленораздельное. До появления Славки, если он, конечно, не опоздает, было минуты три, и я решила ждать Киреева, никуда не отходя, прямо у входа, загороженного тремя милицейскими спинами. Внутрь пропускали только тех, кто предъявлял билеты на вчерашнее шоу-представление.

Очередь делилась впечатлениями и соображениями… Разговоры вспыхивали то здесь, то там, перекрещиваясь друг с другом, подтверждая одни мнения, противореча другим и тут же создавая третьи, самые неожиданные.

– …Это, конечно, безобразие. Они не могут обеспечить даже минимум безопасности в городе. Я уже просто не знаю, как жить в этом треклятом Тарасове!

– Вы, безусловно, правы. Вы знаете, почему я пришел получить свои деньги с утра? Почему я отпросился с работы, чтобы пойти за этим несчастным полтинником? Потому, что я боюсь выходить на улицу вечером. В сумерки.

– Но вы же не женщина. Чего вы боитесь?

– А вы можете дать гарантию, что он не начнет нападать на мужчин?

– А с чего это вы вообще взяли, что он должен быть мужчиной?

– Как вы сказали?

– Он вполне может быть и бабой! Сейчас бабы злей мужиков стали…

– Это кто это там женщинами недоволен? Мало вам того, что оседлали нас, как лошадей, все на нас свалили, так еще и убийцами нас сделать хотят!

– Нет-нет, успокойтесь, вы неправильно меня поняли. Мы же не подозреваем-таки вас ни в чем! Но подумайте: бритвой по горлу – это таки по-мужски! Пусть это сделал зверь. Я с вами согласен. Но и вы согласитесь – зачем таки было резать живот? И грудь? Нет, это сделал, конечно же, не мужчина…

– Хорош бакланить, морда очкастая! А то я тебе сейчас голыми руками кишки наружу выпущу… Знаешь ты, блин, слишком много, баклан… Я, блин, вчера сам там был, кровь ее видел… Вы чё шарахнулись-то, козлы, мать вашу! Я ж говорю, прорвался потом – посмотреть! Мне еще все пуговицы на рубашке оборвали, давка была… А он – «баба», «баба». Сам ты баба, баклан! Понял? Такое не всякий мужик сможет сделать…

– Хотите знать мое мнение? Без всякого сомнения – это дело рук маньяка. Да-да, что вы так на меня смотрите? Современный город с его напряженным ритмом и ежедневными проблемами разрушает психику человека. Знаете, сколько среди нас эдаких полуманьяков? Особенно среди гопников и неформалов? Каждый второй!

– Заткнись, умник, пока я черепушку тебе не разрушил… Маньяками он нас, блин, называет. Да за Кучину тебе любой гопник башку оторвал бы, только плюнь ты в ее сторону… Мы если только найдем этого сраного маньяка, заставим его той же бритвой себе самому яйца отрезать и сожрать их…

– …А вы не знаете, почему они выдают обратно только по пятьдесят, ведь второе действие длиннее первого. Значит, нам должны были выдать большую часть стоимости билета, а не меньшую… Они наживаются на нас как хотят. Это просто безобразие…

Мне, вероятно, удалось бы еще много чего услышать по поводу вчерашнего убийства Елены Кучиной, но я заметила, как толпа раздается, пропуская к двери Киреева. Его провожали недовольными, полупрезрительными, полуагрессивными взглядами. В спину ему неслись не очень лестные реплики.

Скользнув по мне неузнающим взглядом, он повернулся ко мне спиной и начал с беспокойством крутить головой и озираться по сторонам.

– Слава, я же у тебя за спиной, – сказала я приглушенным голосом в расчете, что, кроме него, никто меня не услышит.

Славка не обернулся, не посмотрел на меня, а только шагнул в проход, отодвинув рукой милиционера и глухо буркнув ему:

– Это со мной.

Едва пройдя коридор и очутившись в небольшом и безлюдном благодаря стараниям милиционеров холле, он остановился, повернулся ко мне, оглядел с ног до головы и снисходительно хмыкнул.

– Красавица! – произнес он саркастически после своего осмотра.

– И дурак! – парировала я. – Я, знаешь ли, предпочитаю больше не показываться на экране телевизора… Давай веди, где здесь можно поговорить без лишних ушей и телеобъективов.

Киреев повел меня не в гримерку, мы прошли мимо нее, о чем я догадалась по торчащему в длинном коридоре у одной из дверей милиционеру. Мы направились к кабинету директора, Славка по-хозяйски распахнул дверь предбанника и сказал секретарше:

– Никого не пускать. Даже самого Эмиля Францевича. Когда мне будет нужно, я его вызову. И не волнуйтесь так – я скоро освобожу его кабинет.

Секретарша глянула на него презрительно, но промолчала, видно, Эмиль Францевич дал ей соответствующие инструкции, как себя вести с Киреевым.

Меня она словно вообще не заметила. Я показалась ей пустым местом.

«Ах да, – сообразила я, вспомнив, как я «потрясающе» выгляжу, – я же сама к этому стремилась. Она, конечно, меня запомнит, но что она запомнит – стертые, типичные женские черты…»

– Садись, – сказал мне Славка, – а то упадешь, зашибешься, не дай бог…

Я послушно села. События сегодняшнего сумасшедшего утра уже научили меня быть готовой к любым, самым потрясающим неожиданностям.

– Губернатор и его команда не имеют к кадрам, на которых ты снята с Евстафьевым, никакого отношения. Команда производить какие-либо съемки Евстафьева на телевидение из администрации не поступала. Вчера никого в «Клондайк» не посылали. Более того, существует запрет, исходящий от вице-губернатора, показывать Евстафьева в каком-либо виде, по какому-либо поводу в эфире без специального разрешения вице-губернатора.

Славка посмотрел на меня, предвкушая эффект от того, что он сейчас мне сообщит.

– Так вот. Никакого согласования по поводу этой передачи не было. Кадры с Евстафьевым и, соответственно, с тобой вышли в эфир без одобрения вице-губернатора, мало того, без одобрения председателя комитета и даже главного редактора редакции оперативной информации. Решение о выпуске в эфир принимал дежурный редактор, он же и автор комментариев. Не хотел выпускать из своих рук такой материал. Мой человек предполагает, что, скорее всего, этот выскочка будет сегодня же уволен. Губернатору не нужны медвежьи услуги со стороны телевидения.

– Слушай, Киреев, что это за человек там у тебя, который в курсе всех дел и которому доступна столь конфиденциальная информация?

– Зачем тебе знать об этом? Я же не сую нос в твои дела, о которых мне знать не положено. Например, сколько тебе заплатит Евстафьев, если ты найдешь того, кто убил Ирэн?

– Успокойся, Славочка. Наслушался телевизионных сплетен про миллион долларов, бедненький… Вряд ли я возьму с него больше, чем обычно – двести долларов в сутки плюс накладные расходы.

– Ладно, извини. Но на телевидении – это мой человек, и тебе о нем знать ни к чему.

– Ты меня опережаешь с извинениями. Так и быть, я тогда извиняться не буду. Мне абсолютно все равно, кто работает на тебя на телевидении, которое контролирует губернатор, мне абсолютно все равно, на кого работаешь ты сам. Но я хочу знать, как попали на телецентр эти кадры, если их никто не снимал и не заказывал?

– А вот это момент очень интересный, я согласен. Но ответить, к сожалению, не смогу. Видеокассету с этой съемкой обнаружили сегодня на проходной в телецентр рано-рано утром. С простенькой запиской: «Служба информации. В эфир. Срочно!» Все. Больше ни ответа, ни привета. Поскольку такой способ передачи информации иногда практикуется на нашем телевидении, кассету, как только обнаружили, передали в рабочую студию. Она попала к дежурному редактору, который отсмотрел материал, узнал Евстафьева, тебя и решил распорядиться этой кассетой самостоятельно, поскольку председатель комитета и главный редактор службы информации были на Волге на турбазе, отмечали день рождения жены председателя, а к вице-губернатору у него выхода не было. И распорядился. Дал комментарии и пустил в эфир. Лавров скандального тележурналиста захотел. Губернатор, может быть, даже и доволен тем, что случилось все именно так. Но обязательно открестится от этой истории. А этому придурку-самоуправщику выдадут волчий билет. Он теперь не только в Тарасове, в соседних областях устроиться не сможет.

– Так видела охрана или нет, кто передавал пленку на проходную?

– Что может увидеть охрана в шесть часов утра. Ну, зашел какой-то мужичок, ничем не примечательный. Даже как одет, не могут описать. Попробовал позвонить по внутреннему телефону. Он на стене висит, на каком-то таком выступе, что, когда человек по нему звонит, его и не видно почти охраннику. По какому телефону звонил – неизвестно. Ну, позвонил, занято было, или не ответили ему. Повесил трубку, ушел. Минут через пять смотрят – кассета на подоконнике лежит. С запиской. Он оставил, не он, а кто его знает. Вот так вот они мне все и рассказали.

– Сама кассета что? Есть на ней еще хотя бы что-то? Следы старой записи?

– А ничего абсолютно. Чистая новая кассета. «Клондайк» на ней – первая запись, дальше – девственная пустота. Кассеты такие на каждом углу продаются за полтора червонца штука.

– Интересно, что бы все это значило? Как ты думаешь, Слав?

– Я не знаю, что все это значит, но человек, который передавал кассету со съемкой Евстафьева на телевидение, знал, что там эти кадры вызовут интерес. Большой интерес. Хотя, конечно, об отношениях губернатора и Евстафьева весь город знает. При чем здесь ты? Вот что хотелось бы мне понять.

– Я, кстати, могу быть и ни при чем. Снимали Евстафьева, я попала в кадр случайно, вот и все объяснение. Была бы на моем месте другая, прошлись бы по ней. Им же все равно, кого топтать.

– Им-то все равно, – возразил Киреев. – Но нам с тобой не все равно. Потому что топчут именно нас. И затопчут, если будем сидеть сложа руки.

– Все, Славка. Давай подводить итоги. Надо сказать, неутешительные. Опять мы с тобой ни хрена не узнали… По Кучиной есть что-нибудь?

– Что тут может быть по Кучиной, – накинулся на меня Славка, будто это я была в чем-то виновата, – когда толпа баранов прошла через гримерку после убийства. Это же дикари. Они ногами по ее крови топтались, лишь бы увидеть своими глазами, как искромсано ее тело. По всему театру кровь растащили… Я не могу этого понять, – кипятился Славка, – они разодрали почти всю ее одежду на сувениры! Представляешь, сувенирчики – обрывки окровавленной одежды! Тут двух милиционеров из местной охраны избили, пока опергруппа подъехала. Двенадцать человек задержали, сидят сейчас под замком, вечером отпустить придется, санкции на арест мне никто не даст.

– Да о ком ты, Киреев?

– О фанатах, дорогая, о фанатах! Черт бы их побрал! Поклонники! Стая шакалов! Я удивляюсь, как они ее саму на части не разорвали. На сувениры!

– Успокойся, Слав. Нам с тобой надо думать, что делать дальше.

– Нет, ты представляешь? Поклонник! Он сует руки в ее разрезанный живот и выходит из гримерки, тряся над собой окровавленными руками. И у него счастье на лице написано. Я с ума схожу, когда все это представляю!

Он ударил себя ладонями по лбу, держа их так, словно они были по запястья в крови.

– Прекрати истерику, майор Киреев! – крикнула я на него. – Тебе в собесе работать, а не в уголовке!

Славка замолчал и уселся, воткнув локти в колени и обхватив голову руками.

– Не можешь говорить, тогда просто послушай меня. Ты обратил внимание? Последние два убийства были совершены через день. Не знаю почему, но я уверена, что сегодня он никого не тронет. А завтра мы с тобой должны его взять. Мы с тобой. Ты и я. Он вошел во вкус. Теперь он не остановится. И завтра вечером еще одна женщина будет зверски убита. Если мы его не остановим. Как? Еще не знаю. Думаю, что надо искать его самим. Спровоцировать его. Вычислить место, где он появится в следующий раз. И устроить на него засаду. Я сама буду приманкой… А пока – думай, Киреев, думай. Как нам его взять. Как только что-нибудь придумаешь – звони.

Я вздохнула и встала.

– Все. Проводи меня до выхода, чтобы меня не арестовали здесь как подозрительную личность. Я в этом виде сама у себя подозрения вызываю…

Киреев повел меня к выходу, как под конвоем. Разве что за локоть не держал.

Когда мы проходили помещение кассы, где толпилось человек тридцать желающих получить деньги за билет, меня окликнул чей-то голос:

– Что за маскарад, Танечка? Или вы предпочитаете, когда вас называют Ведьмой?

Черт! Ведь это же Виктор! И я попалась ему на глаза в этом ужасном виде. Интересно, я смогу все это объяснить: почему я здесь и почему так выгляжу? Главное, не подавать вида, что я смущена.

– А вы что тут делаете, господин Колдун? Охотитесь за душами, которые вкладываете потом в свои безжизненные глиняные вазы?

Виктор показался мне бледнее, чем в прошлый раз, когда я его видела. «Работает, наверное, каждую ночь, бедняга, творит, – подумала я, – он же вчера сам говорил по телефону».

– Не знаю, как это произошло, но я, услышав про все это по телевидению, пришел сюда получить свой полтинник, хотя вчера даже не ходил на само представление, никак не мог оторваться от очередной вазы.

Глаза его сверкнули чем-то вроде вдохновения. Мне очень захотелось попасть в его мастерскую, увидеть, как под его руками рождается новая ваза. Может быть, тогда мне удастся проникнуть в их тайну или в его тайну – в тайну их автора, создателя…

– А мое появление здесь можете считать причудой сумасшедшего сыщика. Мне вдруг страстно захотелось найти этого маньяка, который убил Лену Кучину. Хотя мне никто не заказывал это расследование…

Он посмотрел на меня с нескрываемым ироническим подозрением.

– А если это расследование закажу и оплачу я? Вы возьметесь за такую работу?

– Почему бы и нет?

– В таком случае вы позволите нанести вам визит сегодня вечером? Не здесь же нам обсуждать детали наших дальнейших партнерских взаимоотношений? Ведь вы же не против стать моим партнером?

– Вы знаете, где я живу?

– Нет, конечно, – усмехнулся он. – Но не заставите же вы меня узнавать еще и это самостоятельно. Хотя я, конечно, узнаю…

– Не заставлю, – смущенно проворковала я, сама вспыхнув вся от какого-то давно забытого мною, но очень приятного волнения.

«Хорошо, что на мне косметика в три слоя, надеюсь, он не заметил, как я покраснела», – подумала я.

– Часов в девять вечера я, надеюсь, буду свободна, – сказала я ему, назвав свой адрес. – Жду вас у себя в девять часов.

– До вечера.

Он пропал в толпе. Очевидно, передумал получать свой полтинник. Черт! Давно я не назначала любовные свидания с таким внутренним трепетом.

Околачивавшийся рядом Киреев как-то слишком требовательно взял меня за локоть. – Кто это? – спросил он. От этого вопроса я вспыхнула еще больше. Куда он, собственно, лезет!

– Ну, знаешь, Киреев, я же не спрашиваю о всех бабах, с которыми ты разговариваешь. У нас с тобой деловые отношения. Имею я право на личную жизнь?

– Имеешь, имеешь, – пробормотал Киреев и тоже растворился в толпе.

ГЛАВА 13

Время до предстоящего свидания с Виктором у меня было, я успела бы еще раз двадцать привести себя в порядок. И душ принять, и накраситься, и перекраситься пару раз, если что не так.

Выбравшись из черты города, я благополучно миновала КП ГАИ и, выйдя на междугородную трассу, дала жару Светкиной «девятке». Стрелка спидометра прыгнула к сотне и заколебалась правее. Попутных машин не было, а встречные пролетали мимо меня, словно снаряды.

Мне нужно было подумать. На скорости я всегда думаю лучше. И чем выше скорость машины, тем гениальнее мысли меня посещают. Между прочим, я говорю совершенно серьезно, не шучу нисколько. Сама не знаю почему, но за рулем, на большой скорости, я испытываю какое-то вдохновение, что-то освобождается во мне.

И что вы думаете? Стоило мне разогнаться до ста пятидесяти – больше мне из Светкиной машины при всем желании выжать не удалось бы, не первый раз уже пробовала я ее разогнать, – как меня посетила первая догадка. Настолько простая, что мне даже стыдно стало – как же я раньше до этого не додумалась!

Я нашла общую черту между всеми четырьмя жертвами: Латышевой, руководившей строительной фирмой; Нейбоур, директором крупного магазина; Балацкой, любовницей самого богатого в Тарасове человека; Кучиной, российской поп-звездой. Не могу сказать одним словом то, что я поняла, но для меня это уже было очевидно.

Они все были женщинами состоятельными, богатыми. Некоторые сомнения вызывало включение в этот ряд Ирэн Балацкой, но, подумав, я твердо решила, что и ее вполне можно назвать богатой женщиной.

Для любого тарасовского мужчины капитал в пятьдесят тысяч долларов был бы основой для неплохого бизнеса, позволяющего стать довольно независимым человеком. Если же рассматривать тот же полтинник тысяч баксов в банке как фонд потребления, так тут и сомнений никаких нет – Ирэн была очень богатой женщиной. Неважно – ее это были деньги или нет. Это уже абсолютно несущественно.

Лена Кучина – тоже, без всякого сомнения, была весьма состоятельна в финансовом отношении. Сценический имидж этакой нигилистки-хулиганки, привлекающий к ней внимание молодежи независимо от ориентации – от гопника-пэтэушника до длинноволосого неформала с косичкой и серьгой в ухе, – создал ей в России необъяснимую с точки зрения здравого смысла популярность.

Последние года два ее магнитофильмы и видеоклипы расходились огромными тиражами, а необыкновенная плодовитость позволяла торговцам массовой музыкой предлагать потребительскому рынку все новые и новые ее песни, постоянно поддерживая в массовом слушателе живое внимание к имени Лены Кучиной.

Не мешала, а хорошо помогала популярности – а в конечном итоге повышению тиражей и вместе с ними гонораров самой Кучиной – давно и прочно преследующая ее репутация крутой наркоманки. На ее концертах даже разгорались споры – насколько Кучина была сегодня на сцене обкурена и обколота. Думаю, что правды в этой репутации было не меньше половины и Кучина на самом деле регулярно употребляла наркотики, хотя и не с такой активностью и откровенностью, как ей приписывали поклонники.

Как бы там ни было, а судя по тому, что в ее команду входило человек тридцать только участвующих в концерте всевозможных «подпевал» и «подтанцовщиков», которым нужно было платить, – деньги у Кучиной были, и деньги немалые.

О Нейбоур я мало что знала. Это убийство случилось, когда я занималась хищением на АЭС, и потому прошло мною не замеченным. Но один факт мне был хорошо известен, поскольку о нем говорили как о каком-то фатальном стечении обстоятельств. Оксана Нейбоур была убита в подъезде своей городской квартиры. Всего за неделю до того, как переехать в особняк, построенный ею все в том же Апрелевском ущелье – микрорайоне, как магнитом притягивающем всех состоятельных людей Тарасова.

Сколько стоит там строительство даже небольшого, «скромного» особняка – вы сами сможете представить. И была ли в таком случае Оксана Нейбоур богатой и самостоятельной женщиной?

О Латышевой, убитой год назад, но таким же точно способом, мне говорил Киреев, называя ее богатой женщиной. Что еще нужно?

В Тарасове более полутора миллионов жителей. Не берусь сосчитать, сколько в нем женщин, но судя по всему – очень много. И из всех них убийца, четыре раза сделав выбор, все четыре раза выбирал одну и ту же социальную категорию: состоятельная, самостоятельная женщина. И в пятый раз он сделает тот же выбор, просто не сможет выбрать кого-нибудь другого.

Я повеселела. Это было уже кое-что, хоть какая-то информация об убийце.

И тут же меня осенила еще одна простейшая мысль – возраст! Ну конечно! Все четверо были в возрасте от двадцати пяти до тридцати двух. Довольно узкий возрастной коридор, который намного ограничивает список предполагаемых будущих жертв этого маньяка. Я, кстати, отвечаю этому «требованию», и это удачно, иначе как же я собиралась выставлять себя в качестве приманки.

Впрочем, верхнюю возрастную границу вряд ли можно брать такой жесткой, поскольку женщина сама зачастую затрудняется в точном определении своего возраста, что ж тогда ждать от какого-то там маньяка… Впрочем, это не так и существенно – главное, на сколько женщина выглядит, а не сколько ей по паспорту…

Я промчалась уже километров около ста, когда меня осенило – где я буду ловить маньяка, используя в качестве приманки саму себя? Я вдавила тормоза и чуть не расплавила резину на колесах Светкиной «девятки».

Развернувшись на пустом шоссе, я набрала те же сто пятьдесят и помчалась в Тарасов. В конце концов – можно считать, что я решила задачу, могу я теперь заняться своими делами, собой, своей личной жизнью?

Именно завтра, во второй половине дня, в Тарасовском государственном изобразительном музее открывается выставка-продажа «Бриллианты России». На презентации перед открытием соберутся все состоятельные женщины Тарасова. Для него – любителя богатых и самостоятельных – это будет настоящая ярмарка. И мне придется немало потрудиться, чтобы перетянуть одеяло на себя со всех тарасовских светских львиц. Один вопрос меня немного смущал – настолько ли я богата, чтобы заинтересовать убийцу? Я ведь не могу позволить себе построить особняк в Апрелевском ущелье. И даже – в соседнем ущелье, Распутинском, в котором жилье обходится, наверное, вдвое дешевле.

А впрочем – обязательно ли быть и в самом деле богатой? Не достаточно ли выглядеть богаче всех присутствующих на презентации дам?

Эта мысль показалась мне достаточно удачным решением проблемы. И все остальное, связанное с завтрашней операцией по поимке маньяка, – а я не сомневалась ни в том, что он обязательно явится на презентацию выставки, ни в том, что мне удастся каким-то образом привлечь его внимание, ни в том, что мне удастся избежать удара бритвой по горлу, – я отложила до завтра, целиком переключившись на свои личные дела.

Не так много времени остается до встречи с Виктором, а я не решила, хочу я или не хочу, чтобы события развивались именно таким образом, каким они, судя по всему, начинают развиваться?

Если я приму его сегодня вечером у себя дома, он наверняка останется до утра… Но если не приму, мы с ним почти наверняка больше не увидимся. Я не сомневалась, что он откажется от встречи со мной без всякого сожаления. А я… Я почему-то боялась его отказа. Виктор зачем-то был мне нужен… То ли дело было в нем самом, то ли в его вазах… Я просто не знаю. А может, все проще – разгадка моего интереса к нему лежала во мне? Но в чем она была – я не могла еще понять.

В размышлениях о Викторе я не заметила ста километров, промелькнувших под моими колесами.

Все. Теперь домой и заниматься собой. Я, в конце концов, выгляжу совсем по-другому, не как это чучело, посматривающее на меня из зеркала заднего вида. Это ж надо себя так изуродовать. Бедная Танечка, что же ты такое с собой сотворила!

Только не забыть позвонить Кирееву и предупредить его, чтобы заранее, сегодня подготовился к завтрашней операции в художественном музее. Завтра явно будет не до этого.

Что у него там есть в арсенале? Группы захвата, снайперы, психоаналитики – пусть всех их тащит завтра в музей. Мне вовсе не улыбалась «веселенькая» перспектива оказаться в заложницах и ощущать волнующий холодок приставленной к горлу бритвы.

Я вдруг представила, что могу завтра умереть. Господи! Ведь этот псих завтра меня и впрямь может убить. Так чего же я сомневаюсь по поводу Виктора… По-моему, тут и думать нечего.

ГЛАВА 14

Кирееву я позвонила сразу же, как только поднялась к себе. К моему удивлению, он оказался на месте и даже снял трубку сам. И не задал своего идиотского вопроса-приветствия: «Ну что там еще?» Словно сидел у телефона и только и ждал моего звонка.

Выслушав мои соображения, он отнесся к ним как-то слишком скептически. Несколько раз хмыкал, слушая меня. А потом заявил:

– Вот что, Иванова. Голова у тебя, конечно, умная, не то что у меня, обычного тарасовского мента. И, если до завтра доживем, мы твоим планом воспользуемся. Но на сегодня у меня свои планы.

– Что-то ты темнишь, Киреев. У тебя какая-то новая информация появилась?

– Ну, появилась или не появилась – это вопрос десятый. А сидеть сложа руки нынешней ночью я тоже не намерен. Может быть, завтра нам и не придется ничего устраивать. Никаких захватывающих шоу с поимкой опасного преступника в многолюдном месте.

– Давай-давай, Славик, признавайся добром – что ты придумал?

– Ничего особенного. Просто я сегодня устрою в Тарасове что-то вроде комендантского часа. У меня ни одна… Ни один мужик не появится на улице без документов. Ни одна женщина не пройдет вечером без присмотра моих людей. У меня восемь тысяч человек сегодня ночью будут в Тарасове дежурить на улицах. Пусть эта тварь только попробует куда-нибудь сунуться…

Он замолчал. Я тоже молчала, удрученная его злобной ментовской ограниченностью.

– Чего ты молчишь, Иванова? Осуждаешь? Думаешь – зря я все это?

– Думаю – дурак ты, Славка. Никуда он сегодня не сунется. Зря людей прогоняешь всю ночь. И сам без толку промаешься.

– Сам я и так не засну. А что мне делать, скажи на милость? Вдруг он сегодня еще кого-то убьет? Ведь я себе этого не прощу.

Киреев был явно растерян, а отсутствие интуиции не позволяло ему обретать уверенность там, где у меня срабатывала логика. И ему приходилось пороть горячку, чтобы не сидеть сложа руки и не чувствовать свою беспомощность. Он обманывал сам себя, занимаясь бурной, но бестолковой деятельностью. Но так ему было намного спокойнее.

– Как знаешь, Киреев. Я не верю, что сегодня тебе удастся его поймать. Он ничего не будет сегодня предпринимать.

– Ну это ты как знаешь, Иванова. У меня свои мозги есть. И они мне подсказывают, что надо сделать именно так, как я сделал.

– Ладно, Киреев, не обижайся. На всякий случай – желаю тебе успеха, хоть и не верю в него. Не забудь завтра о музее.

– Не забуду, – пробормотал Киреев на прощание и повесил трубку.

Я посмотрела на часы. Мать твою! Что же я тяну? Уже восемь! У меня всего час остался. А я все еще на чучело огородное похожа…

…Когда я через сорок минут посмотрела на себя в зеркало внимательным оценивающим взглядом, то поняла, что я именно та самая Таня Иванова, которой предстоят великие дела. Как это говаривал один из моих знакомых? «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!» С такой внешностью я готова решать любые проблемы и побеждать любых противников. Как все же много сил придает женщине простая уверенность в своей красоте!

Звонок в дверь раздался в десять минут десятого. Это меня несколько расстроило и насторожило. Мужчина не может позволять себе пользоваться женскими привилегиями. Никакая случайность не может задержать вас на десять минут. Опоздать по объективным причинам можно на час как минимум. Но если вы опаздываете на десять минут, значит – вы заранее решили опоздать и заставить человека, который вас ждет, немного понервничать. И не надо мне ничего доказывать, словно я не женщина и никогда не пользовалась этим приемом… Еще как пользовалась!

«Может быть, не открывать? Сделать вид, что меня нет дома?» – мелькнуло у меня очередное сомнение. Но я уже знала, что обязательно открою, потому что чувствовала, что хочу открыть.

Я открыла. Виктор стоял без цветов, без торта и без бутылки. Я, наверное, выглядела несколько глупо, молча разглядывая его и не приглашая. Он слегка усмехнулся и сказал:

– Вы предложите мне пройти, чтобы мы могли обсудить наше с вами общее дело?

– Да-да, конечно, проходите. Извините меня, – засуетилась я.

Я провела его на кухню, налила кофе. Мы молча выпили по чашечке. Я только-только начала овладевать ситуацией. Уж больно он самоуверен, нахал такой.

– И что же вы молчите? Что, собственно, привело вас ко мне?

Он усмехнулся.

– Да меня, собственно, вы привели.

– Вы, наверное, полагаете, что мне не с кем соревноваться в остроумии?

Он слегка смутился:

– Нет, конечно. Дело не в этом. Но мне показалось… что вы хотели, чтобы я пришел к вам. Только это я и имел в виду.

– А вы всегда делаете именно то, чего от вас хотят женщины?

Зря он отдал мне инициативу. Так я могу все испортить. А самой мне остановиться трудно.

– Да нет, что вы! Я скорее всегда делаю только то, чего хочу сам. И, правду сказать, прийти к вам хотел, наверное, больше, чем вы хотели меня увидеть… Я в этом даже уверен.

«Молодец! – подумала я. – Со мной так и надо. Раскрывайся полностью – тогда я не ударю. Тогда я сама подставлюсь».

– И вот – пришел. – Он улыбнулся, как мне показалось, искренне, без его вечной усмешки. – И не знаю пока – делать ли мне дальше то, что я хочу сделать? Не решил еще как-то…

– Знаете, Виктор, – сказала я, несколько расстроившись, – когда мужчины спрашивают у меня разрешения, я всегда отвечаю им отказом.

– Вы, наверное, поняли меня превратно, – возразил он. – Я хочу взглянуть на свою вазу.

Честно говоря, я была несколько шокирована его наглым заявлением. На меня он, значит, взглянуть не хочет? Не поняла…

– Пойдемте, я покажу.

Я провела его в спальню. На кровати у меня был тщательно продуманный беспорядок. Этакие живописные следы моего присутствия. На мужиков, как неоднократно было мною проверено, они действуют однозначно.

Виктор, однако, смотрел только на свою вазу. Он вообще не видел кровать.

Я обиделась. Он, значит, делает только то, что хочет. Не сделать ли и мне то, что захочу? Не грохнуть ли мне эту вазу об пол? А потом выгнать его из своего дома с треском? Художник, видите ли!

Гений!

Чтобы и впрямь не осуществить своего желания, я вышла из спальни, заявив ему:

– Ну, вы тут пока пообщайтесь с нею в интимной обстановке…

На эти слова он оглянулся, и меня поразил его отсутствующий взгляд. Он меня не видел!

Я села на кухне, зажав руки между коленями. Меня почему-то била дрожь.

Ну его к черту! Я его попросту боюсь.

Может быть, он и вправду – колдун? Но я тоже – Ведьма.

Я – Таня Иванова, уверенная в себе, сильная женщина! Ну и что, что он колдун? Любая женщина – колдунья по своей природе. Так что мы с ним – два сапога пара…

«Ты что, Танька? – спокойно сказала я себе самой. – Колдун он или просто придурок, не умеющий себя вести с женщинами, – какая тебе разница? Он просто умело раздал колоду и сейчас загнал тебя в угол, ходя не в масть. Ты что, в карты играть не умеешь? Крой козырем – посмотрим, чем он ответит…»

Я не заметила, как он вышел из спальни и оказался рядом со мной. Я вздрогнула, когда он положил свои тяжелые руки мне на плечи.

– Не бойся меня. Те, кто меня любит, не должны меня бояться…

Я как-то непроизвольно прижалась щекой к его руке. Рука была твердая и холодная. Уверенная рука, придававшая форму глине. Прекрасную форму бесформенному куску глины. Я на мгновение ощутила себя куском глины, который страстно хочет, чтобы ему дала форму твердая жесткая воля мужчины-созидателя.

Его руки уже гладили мои щеки и мои груди. А я все сильнее терлась щекой о его ладонь, готовая ко всему, что он сейчас захочет сделать со мной. Его вторая ладонь сжимала мне соски, и я узнавала ее прикосновение, которое пережила уже вчера, в ванне. Теплая волна желания вновь подхватила меня, поднявшись снизу, и я задрожала, но уже не от страха, а от желания пойти ему навстречу, сделать все, что он захочет.

Он нагнулся ко мне, его рука опустилась мне на живот, провела по нему сильным уверенным круговым движением и скользнула на лобок, сжала его крепко, по-хозяйски. Его рука, гладившая мою щеку, пропала с моего лица. Я увидела, что он расстегивает джинсы, и сама помогла ему освободить его твердый, напряженный член.

Он выпрямился, отпустив мой лобок, что вызвало у меня новый приступ желания, сжал ладонями мою голову и приблизил к себе. Его член скользнул по моим губам, смачивая их выступающей из него прозрачной жидкостью. Мои губы сами раскрылись, чтобы вобрать его в себя. Я ощутила во рту его жесткость и упругость и целовала его, сама дрожа от предвкушения, как эта его жесткость и упругость сейчас войдет в меня и какое невыразимое удовольствие я от этого получу.

Мне было уже все равно, кто это передо мной, что он хочет от меня, зачем он пришел и когда уйдет. Я хотела только его тело, только его член, который я вбирала в свой рот так далеко, что он упирался мне в основание горла. Я уже не понимала, что делаю, желание разрывало меня на части. Я могла только стонать, и, кажется, стонала, сама не замечая этого, не слыша своих стонов.

Внезапно он отстранился, поднял меня на руки и отнес в спальню. Мой красивый халат отлетел бесформенной тряпкой куда-то в угол. Я сдирала с него джинсы и трусы, пока он возился с рубашкой. Потом я толкнула его на спину, села на него сверху и, взяв рукой его член, воткнула его в себя. О-о! Это было наслаждение!

Больше я ничего не помню отчетливо. В какие-то моменты, когда я кончала, сознание мое на секунду прояснялось, и я чувствовала, как его сильные, уверенные руки поворачивают меня и ставят на колени, или кладут на бок, или раздвигают мои ноги и забрасывают их ему на плечи. И в меня входил по-прежнему упругий и твердый его член, и я кончала, кончала, пока не обессилела окончательно и уже просто не могла двигаться, готовая, впрочем, откликнуться на его желание и последним усилием вновь раздвинуть ноги, чтобы он мог войти в меня еще раз.

Но он тоже откинулся на кровать рядом со мной и только тихо поглаживал мои груди.

Я вдруг сообразила, что за все это время мы не сказали друг другу ни слова. Это меня немного удивило. Обычно мужчины мне много чего говорят в постели.

– Такого секса у меня не было тысячу лет, – сказала я ему доверительно.

Он промолчал. Я провела рукой по его телу и внезапно наткнулась на… его твердый и упругий член. Это меня поразило до такой степени, что я чуть ли не заикаться начала от удивления.

– Ты… ни разу… не кончил? – спросила я его, запинаясь.

– Зато ты сегодня кончила раз десять, – ответил он спокойно.

– Может быть, и больше, не считала, – ответила я уже раздраженно.

Он молчал.

Убейте меня – но это было ненормально! Это было просто неправильно. Не может нормальный мужчина в постели с такой женщиной, как я, ни разу не испытать оргазм. Это не-нор-маль-но! Я никогда с этим не соглашусь. У меня было много… достаточно много мужчин, чтобы составить представление о мужской реакции на мое тело. Я знаю эту реакцию. Она вполне нормальна. А этот… Он словно не со мной в постели был.

Я села. Посмотрела на него с откровенной, неприкрытой неприязнью.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросила я его раздраженно.

– О себе, – ответил он. – И о тебе. – Голос был спокоен до равнодушия. Он меня просто заражал своим равнодушием, вызывая ответное равнодушие. Но меня заинтересовала его последняя фраза.

– И что ты обо мне думаешь?

– Я думаю, как ты будешь выглядеть в глине…

– Что? В глине?

– Я думаю, какую форму будет скоро иметь твоя душа. Много ли в ней острых углов и как они сочетаются с плавными линиями?

– Острых углов в ней больше, чем ты себе можешь представить.

– Скажи, зачем ты работаешь? Я имею в виду, зачем тебе это вечное копание в грязи – в убийствах, кражах, мошенничестве и прочих преступлениях? Разве ты получаешь от этого удовольствие?

– Зачем? Не знаю. Это моя работа. Это моя жизнь, в конце концов. Это то, что я умею лучше всего. Ты сам знаешь, зачем работаешь ты? Разве это тебе известно? Зачем делаешь свои вазы? Чтобы продать их и заработать много денег? Ведь не за этим?

– Разве ты работаешь из-за денег? Да и сколько ты можешь заработать! Сколько платят за раскапывание грязи? Разве все это… – Он обвел взглядом спальню, но я поняла, что он имеет в виду – мой дом. – …Разве все это ты заработала сама? Разве нет какого-то мужчины, которому ты продаешься? Которому ты продаешь свое тело?

Это меня наконец рассмешило.

– Послушай, у тебя все в порядке с головой? – Я потрогала его лоб, он слегка дернулся. – Я, конечно, не самая богатая женщина в Тарасове. Но я самостоятельна. И свободна. И обеспечена настолько, что могла бы купить все твои вазы, если бы это мне было нужно. Но мне это не нужно. Мне достаточно одной твоей «Парижанки». Я продаюсь мужчине!

Как ты до этого додумался? Да я покупаю мужчин, когда это мне нужно! Понял, ты, художник? И от тебя мне было нужно только твое тело. Твой член, понятно тебе? И ты мне его дал, потому что тебе больше нечего дать. Потому что от тебя больше ничего не нужно.

Пока я распиналась перед ним, он сосредоточенно смотрел на свою вазу. Наверное, я его оскорбила. Даже скорее всего. Ну и черт с ним. Он меня тоже оскорбил. И не один раз за сегодняшнюю ночь. Пусть теперь жует. В содержанки он меня записал! Наглец. Безмозглый наглец! Ни черта не понимает в женщинах. Все его достоинства – член и больше ничего. Пошел к черту!

Я встала и направилась в ванную комнату. На пороге я обернулась и заявила ему:

– Пока я принимаю душ, ты, надеюсь, найдешь выход из моей квартиры.

Он ответил мне в спину:

– Ну вот ты все и решила. Сама.

«Пошел к черту! – подумала я. – Колдун он! Мешок с дерьмом».

Когда я вышла из душа, смыв с себя все воспоминания о его теле, его в моей квартире не было. Ну и слава богу, в конце концов!

«Надеюсь, паспорт у тебя с собой? – подумала я ему вдогонку. – А то не отобьешься от киреевских орлов. Просипишь в кутузке как минимум до утра».

В спальне меня встретила «Парижанка». Странно, но она уже не казалась мне столь таинственной. Ее тайна была для меня почти ясна.

На часах было четыре часа утра. За окнами посветлело, но небо все еще оставалось серым, а не голубым.

ГЛАВА 15

Разбудил меня звонок Киреева.

– Спишь, чучело?

– Сам ты чучело, Киреев. Что тебе надо? Сколько времени, в конце концов? Ты чего звонишь с самого утра?

– Времени сколько? Обедать скоро пора. А чего я звоню – сама сейчас узнаешь. Включи телевизор, новости посмотри.

И бросил трубку.

Киреев всегда был и останется пижоном. Нет бы сказать, в чем дело, и… И я бы спокойно заснула дальше. Нет же… Просыпайся… Смотри телевизор… Как же спать хочется!

У меня была слабая надежда, что таймер сломался и телевизор не включится. Или я успею заснуть до того, как начнутся новости. Или отключится электричество… Или еще что-нибудь случится, что даст мне возможность поспать еще хоть полчасика.

Конечно же, ничего этого не случилось. И в мое сознание ворвался напряженно-недоверчивый голос диктора:

«Убийца, совершивший убийства Елены Кучиной, Ирэн Балацкой и Оксаны Нейбоур, арестован вчерашней ночью при попытке совершить новое преступление. Об этом сообщила только что прес-служба УВД.

Он был замечен патрульным милицейским нарядом, когда напал на одну из учащихся ПТУ Заводского района. Напасть внезапно, как в предыдущих случаях, ему не удалось. Девушка пыталась убежать от убийцы, но он догнал ее и тащил с освещенной улицы в сквер, в тень деревьев, когда и был замечен милиционерами.

После недолгого преследования он был схвачен и обыскан. В кармане у него нашли бритву, с помощью которой он собирался совершить свое кровавое преступление. Задержавшие его милиционеры утверждают, что он был в нетрезвом состоянии. Официальные лица из УВД пока не сделали никакого заявления. Сейчас идет установление личности злодея, совершившего несколько кровавых преступлений».

Я, как говорится, просто села на задницу от неожиданности. Вот так Слава!

Он что же, оказался умнее меня? Пока я занималась черт знает чем – будем все же называть вещи своими именами, – наш героический милиционер сторожил город от опаснейшего преступника и спас-таки жизнь какой-то пэтэушнице…

Постойте, постойте… Кому он спас жизнь? Как диктор сказал? Учащейся ПТУ? Но это же чушь собачья… Не может один и тот же человек нападать на Ирэн Балацкую и учащуюся ПТУ. Это психологический нонсенс.

Я собралась минут за пятнадцать, побив все свои рекорды, и помчалась в управление. После некоторой заминки на проходной, установления моей личности и звонков майору Кирееву меня пропустили.

Пока я ехала на шестой этаж, я достала магические кости и, пользуясь тем, что в лифте никого, кроме меня, не было, высыпала их из мешочка прямо на пол, успев подумать при этом:

«Того Славка поймал или не того?»

11+27+20 – ответили мне кости.

Не очень понятно, но с Киреевым вместе мы, надеюсь, сейчас разберемся.

Дело в том, что эта комбинация означает довольно странную фразу:

«Для моряков эти символы благоприятны».

– Киреев! – вцепилась я в него с порога, лишь только ворвалась в кабинет. – Кого ты поймал? Ты сам понял или тебе объяснить?

– Убийцу! – заявил Киреев с безапелляционностью барана.

– Я же не о том тебя спрашиваю! Ты мне скажи – кто он?

– Он мерзкая тварь, державшая несколько дней город в страхе.

– Киреев, я тебя предупреждаю! – заявила я ему очень серьезно. – Или ты будешь отвечать на мои вопросы, или я тебе в лоб дам. Вот этим телефонным аппаратом. Вторым справа, зеленым.

Я показала на массивный аппарат какого-то древнего года выпуска, один из пяти, стоявших на просторном столе майора Киреева.

Он оценивающе поглядел на аппарат, приподнял его, прикинул на вес, вздохнул и сказал:

– Подчиняюсь грубому насилию частного сектора. Хотя мог бы просто выгнать тебя отсюда… Итак, мы его взяли. Вот что о нем удалось выяснить.

Он многозначительно полистал лежащие перед ним на столе бумаги.

– Аркадий Селиверстов. Восемнадцать лет. Родился в Тарасове. Год назад родители умерли. Живет один. В Заводском районе в двухкомнатной «хрущевке». У него постоянно ночуют какие-то женщины, соседи не раз жаловались на пьяные драки, крики, громкую музыку и топот. Не раз был предупрежден участковым.

– Послушай, Киреев, – прервала я его. – Ты внимательно читал материалы дела? Ты и впрямь считаешь, что это он?

– А что такое? – оскорбился Киреев. – Его на месте взяли. С поличным.

Я отобрала у него тоненькую папку уголовного дела и принялась листать. Не знаю, что я искала. Несоответствия фактов версии Киреева искала. И нашла. Довольно быстро нашла.

Прежде всего он оказался курсантом речного училища, будущим мотористом речного флота. Для меня уже не было сомнений, что он невиновен в том, что «шьет» ему Киреев. «Для моряков эти символы благоприятны» – сообщили мне магические кости. А ведь его спокойно можно назвать «моряком». Река, конечно, не море – но ведь магические кости почти всегда ироничны.

Для Киреева это, конечно, не аргумент. Но для меня-то уже сомнений нет. Сейчас и для него что-нибудь найдем. Поувесистей.

Ага, вот! Содержимое карманов. Ну, Киреев! Ну, Пинкертон!

– Славик, – спросила я очень ехидно, – а чем же он убивать-то собрался, по-твоему?

– Как это чем? – забеспокоился Славка. – У него же бритву в кармане нашли.

Бритвой. Чем же еще? Как и в тех эпизодах.

– Славик, скажи мне спасибо, что я первая на это внимание обратила, а не твое начальство. Цитирую материалы дела: «В правом кармане брюк задержанного обнаружена бритва марки «Gillette» с пятью запасными лезвиями…» Славик, ты когда-нибудь держал в руках бритву «Gillette»? Ну, брился ею хоть раз?

– Я электрической бритвой бреюсь, – буркнул хмурый Киреев.

– Это же безопасная бритва. Без-опас-на-я! – по слогам, чтобы подоходчивее было, произнесла я. – Наголо он эту девку обрить мог, а вот горло ей перерезать – никогда в жизни!

– Как это – безопасная? – спросил Славка, как последний придурок.

На него жалко было смотреть. Он плюхнулся за свой стол и схватился за голову.

– Зачем же он ее в кусты-то тащил? – Киреев все никак не мог понять очевидности того, что происходило на месте задержания.

– Да трахнуть он ее хотел, больше ничего. Или ты не знаешь, чего хотят подвыпившие парни от девчонок в…

Я быстро глянула на первую страницу дела Аркадия Селиверстова.

– …в два часа ночи в кустах?

– Ох, мать твою… – застонал Киреев.

– Ты же совершил ошибку начинающих горе-сыщиков. Начал кромсать факты и подгонять их под свою версию. Потому что устроил психоз с этим своим «комендантским часом». Выдал желаемое за действительность…

– Молчи, и без тебя тошно!

– Ты еще сопли здесь распусти! Тошно ему… Пока ты тут с какими-то пацанами возишься, настоящий убийца готовится к следующему преступлению. И можешь быть уверен, пойдет он на него сегодня. И самое удобное место для этого – презентация бриллиантовой выставки. Там соберется много красивых и богатых женщин города, это тебе не пэтэушницы. Мы с тобой должны ждать его там. Только, пожалуйста, не нагоняй туда милиционеров и не ставь их у каждой картины в музее и у каждой витрины на выставке. Ты только спугнешь его, и мы упустим хороший шанс…

– Ладно, ладно… До вечера еще времени черт знает сколько. Мне еще к начальству на ковер идти, «радостную» весть ему сообщать, пока генерал губернатору не доложил… Ну, если уже доложил, меня точно от этого дела отстранят…

– Вот и не буду тебе мешать. Вечером в музее увидимся. Надеюсь, ты догадаешься в штатском прийти?

И я оставила его одного – разбираться со своими служебными проблемами.

ГЛАВА 16

Я направлялась домой, рассчитывая продолжить прерванный звонком Киреева сон, и, проезжая по Столичной мимо угла Пражской, вдруг увидела знакомую дверь с тремя ступеньками перед ней, по которым я поднималась два дня назад в поисках оператора, снимавшего злополучную перестрелку оперативников с гопниками.

Не могу сказать, чтобы я сделала это осознанно, но через пять минут, объехав вокруг квартала, поскольку движение по Пражской одностороннее, я остановила Светкиного «жигуленка» около той же двери. И только уже выключив двигатель, я подумала:

«А зачем? Почему я здесь? Ведь вчера все было ясно окончательно. И сомнений у меня никаких не было. Неужели я так зацепилась за вчерашний секс? Нет. Ничего похожего на физиологический интерес к этому человеку я не ощущаю. В чем же дело? Что меня сюда привело?»

Посидев еще минуты две, я с удивлением поняла, что я хочу извиниться перед Виктором. Я ощущала какую-то вину перед ним. Словно все женщины перед ним в чем-то виноваты. И поскольку я была женщиной, я хотела снять с нас вину перед этим слабым, но почему-то вызывающим во мне страх человеком.

Выйдя из машины и поднявшись по ступенькам, я нажала знакомую красную кнопку.

– Кто? – отозвался лаконично хриплый домофон.

– Я хотела бы увидеть Виктора, – не смогла я придумать ничего более оригинального.

– Он занят. Чего вам от него надо? – «Оля в своем амплуа, – подумала я. – Откуда я знаю, чего мне от него надо?»

– Я недавно купила у него вазу… – сказала я. – И хотела бы взглянуть еще.

Поскольку ответа не последовало, я на всякий случай добавила:

– Деньги у меня с собой.

Вместо ответа щелкнул замок, и я оказалась в знакомом коридоре, все так же заставленном пустыми бутылками и всякой рухлядью. Я уверенно поднялась по лестнице и толкнула дверь. За нею меня ждала женщина с очень худым лицом, острым носом, ввалившимися щеками. Я с трудом узнала в ней Ольгу. В руках у нее была пузатая темная бутылка польской подделки «Наполеона». В любом тарасовском коммерческом ларьке – полтинник штука.

– Ну? – спросила она, покачиваясь и глядя на меня в упор. – Ну?

– Где Виктор? – Я старалась быть вежливой и задавала вопросы равнодушным тоном.

– Тебе зачем?

– Я хочу его увидеть.

– Он тебя уже трахал? – неожиданно спросила меня Ольга. Я улыбнулась.

– Это вопрос принципиальный?

– Для него – да!

Она, приложившись к бутылке, сделала большой глоток коньяка.

– Потому что он всех трахает…

С этой фразой она прислонилась спиной к стене и съехала по ней на пол, глядя перед собой совершенно стеклянными глазами.

Я поняла, что на этом допрос окончен по техническим причинам. В связи с отсутствием допрашиваемого. Она была в полной отключке.

Я отправилась на экскурсию по незнакомой мне квартире. В зале, в котором мы в прошлый раз обсуждали с Виктором покупку видеокассеты, по-прежнему стоял стол с вазами. Я обратила внимание, что среди них, взамен купленной мною «Парижанки», появилась одна новая.

В этом же зале, у окна, был установлен гончарный круг с какой-то заготовкой, плотно накрытой марлей. Я уже хотела снять марлю и поинтересоваться, что находится под ней, но меня остановил голос Виктора:

– Ты и впрямь непредсказуемый человек.

Он стоял в дверях, держа в руках скульпторский нож и порядочный кусок глины, за которым, видимо, и отлучался ненадолго.

– Вот уж где меньше всего предполагал тебя увидеть, так это у себя в мастерской.

Он бросил глину на пол, подошел ко мне и взял меня за подбородок. Я дернула головой, освобождаясь от его руки. Мне не хотелось бы причинять ему боль, пуская в ход спецприемы, и я старалась контролировать ситуацию, не давая ей доходить до физического столкновения.

Он усмехнулся, глядя мне в глаза, и продолжил спокойным и уверенным тоном:

– Хотя я знал, что увижу тебя еще сегодня.

Я молчала. Мне что-то расхотелось перед ним извиняться.

– Ну раз уж пришла, – сказал он, – познакомлю тебя со своими женщинами… Не возражаешь?

Я пожала плечами. Знакомь.

– С двумя ты, собственно, знакома. «Парижанка» стоит в твоей спальне. Ничего не буду о ней говорить, я ее больше не люблю. Она меня фактически обманула. Я думал, она глубже и содержательней, таинственней. А она оказалась примитивной самкой. Разбирайся теперь с ней сама. Если найдешь на это время…

Он сделал паузу, но поскольку я продолжала молчать, продолжил, кивнув головой на закрытую дверь, ведущую в коридор.

– Та, что сидит там на полу с остановившимся взглядом, это Ольга. С ней ты тоже, можно сказать, знакома. Она грязная и бесформенная тварь, мечтающая перевоплотиться в нечто прекрасное. Но не знающая – как…

Он почему-то захохотал, хотя я не нашла в его словах ничего смешного и только пожала плечами. Честно говоря, мне было жутковато.

Отсмеявшись, он снял со стола три вазы и поставил их отдельно, так, что каждая оказалась уже стоящей сама по себе и никак не связанной с остальными.

Он указал на одну из них, ту, которую сегодня я видела впервые, поскольку в прошлый мой визит ее еще не существовало.

– Это – «Серебряное горло». Я ее закончил всего два дня назад. Когда звонил тебе. В ту ночь. Она не развратница. Она глубже самого разврата. Она очень глубока. Она порочна. Порок течет по ее жилам вместо крови. Порок дает ей энергию жизни. Она вампирша. Она продает свой порок, обменивает его на энергию существования. Доверься ей, и она наградит тебя своим пороком, и ты не заметишь, как твоя жизнь сократится вдвое. А ее вдвое увеличится. А вот это – первые две. Собственно, первая – вот эта…

Он указал на вазу странной формы, как бы всасывающей в себя окружающее пространство. Я не могу объяснить, как создавался этот эффект, но к ней боязно было поднести руку – рука сама тянулась в широкое, слишком широко разверстое горло вазы.

– Ее зовут «Лора». Она хищница. Она всасывает в себя все, особенно – мужчин. Я с большим трудом приручил ее. Меня она теперь не трогает. Боится. Но не советую подносить руку к горлышку… Все может быть.

Он и сам не трогал верх вазы, гладя ее по бокам у основания, лишь иногда пронося осторожно руку мимо ее горла, словно мимо застывшей в боевой стойке головы кобры, готовой кинуться.

А эта ее подружка – на год моложе. Она у меня толстушка, но тем и привлекательна. Ее имя – «Немка». Видишь – этакая бюргерша, пухлая, чувственная, развратная. С виду – сама благопристойность. Но вглядись в нее, единственное, о чем она мечтает, – это грубый, толстый, длинный член. За всей ее благопристойностью – только одно содержание. Она – сосуд для этого члена. Это пропасть. Я пытался заглянуть в нее…

Он указал рукой на невысокую приземистую вазу, слишком широкую, чтобы быть изящной, слишком непропорциональную, чтобы быть элегантной, и в то же время обладающую странной притягательностью чего-то откровенного, почти безобразного в своей откровенности, но в то же самое время искреннего, обнаженного.

– …и едва удержался, чтобы не упасть туда.

«Это он о вазе? – не поняла я. – Или о чем-то другом? Что-то я плохо его понимаю…»

– Ольга меня не понимает совсем, – продолжал он, словно отвечая на мою невысказанную реплику. – Она считает меня сумасшедшим. Гениальным, но сумасшедшим. Хотя с ума сошла именно она. У нее есть идея фикс. Она хочет, чтобы я сделал из нее вазу. Такую же живую, как эти. Но я не могу сделать вазу из нее. Она мне еще нужна.

Теперь иди сюда, – сказал он и подвел меня к гончарному кругу, на котором стояло нечто удивительное, но незаконченное.

Он сдернул марлю.

Из бесформенной груды глины наверх устремлялось изящное сочетание каких-то острых углов и плавных линий, удивительным образом сливаясь в единую формообразующую поверхность. Этой вазе не хватало какого-то небольшого штриха, какой-то незаметной малости, чтобы обрести такую же жутковатую реальность подлинной жизни, как и у тех трех, что я видела перед этим.

– Что это? – спросила я удивленно. – Расскажи мне о ней.

– Я не могу еще рассказать тебе об этой вазе. Я еще не знаю ни прелести ее щек, ни сладости ее грудей, ни тайны ее чрева. В ней еще нет жизни. Она не закончена. Она только накануне своего рождения. Я еще сам о ней почти ничего не знаю…

– У нее уже есть имя? – спросила я, подозревая почему-то, что это один из самых важных сейчас для меня вопросов.

– У нее нет имени. Она родится сегодня ночью. И тогда я назову ее. Я назову ее «Ведьмой».

Я вздрогнула.

– Это…я?

– Это пока – никто!

Мой вопрос его явно рассердил. Виктор положил правую руку сверху на незаконченную вазу и вдавил ее в гончарный круг, сминая форму. Я вскрикнула. Мое тело свела судорога, словно мое тело сунули в какой-то бешеный и безжалостный пресс.

– Смотри! – кричал Виктор. – Это просто кусок глины. В нем нет ни формы, ни содержания. В нем нет жизни! Разве у него может быть имя? Имя есть только у души. А душа заключена в трех вещах – в лице, в груди и во чреве. Я вдохну в эту глину душу! И тогда… Только тогда… Она станет настоящей вазой. Такой же живой и такой же страшной, как и все мои вазы…

Я плохо помню, что он говорил еще. Кое-как освободившись от ощущения скрутившего и сдавившего меня пресса, я бросилась бегом из этого дома. Ольга в коридоре сидела все с таким же стеклянным выражением глаз. Я перепрыгнула через ее вытянутые ноги и, буквально скатившись вниз по лестнице, выскочила на улицу.

Светкина «девятка» завелась с полоборота, и я помчалась по Пражской, рискуя, что первый же встретившийся мне гаишник оштрафует меня за превышение скорости. А то и прав лишит, взглянув на мое лицо.

ГЛАВА 17

До вечера я едва успела прийти в себя после посещения Виктора. Господи! Какая изломанная, мрачная душа! От него исходит какая-то гнетущая сила, пригибающая и давящая тебя, словно ты и впрямь – глина в его руках. И я чуть было не попала под этот гнет. Я чувствовала себя так, словно только что ускользнула от какой-то очень серьезной опасности.

А может быть, еще и не ускользнула, потому что мрачное беспокойство все еще владело мной. Я никак не могла понять его причину. Может быть, дело в вазе, которую он хотел назвать моим именем?

Близость разгадки охватила меня, я бесцельно бродила по комнатам, словно пыталась вспомнить какое-то слово, вертящееся на языке, но никак не выговаривающееся и поэтому вызывающее беспокойство и нервный зуд в душе.

Я незаметно для себя оказалась в спальне сидящей перед «Парижанкой» и внимательно ее разглядывающей. Ноги сами привели меня сюда.

Что он там говорил об этой вазе? Она его обманула? Он ждал от нее мрачной глубины, а она оказалась примитивной самкой?

Я смотрела на вазу, и, странное дело, у меня не возникало чувства опасности, которое охватило меня, когда он представлял своих жутких глиняных «женщин», обитавших в его мастерской.

«Лора»… «Немка»… «Серебряное горло»… «Парижанка» была не такая, как они. Она была спокойной, знающей себе цену женщиной. Странно. Я подумала о вазе как о человеке – «она была женщиной»…

Впрочем, что же тут странного – он сам называл их женщинами… Но мне почему-то стало страшно до ужаса, что новая ваза, которую он собирается назвать «Ведьмой», уже завтра будет стоять между жуткой «Лорой», чувственной «Немкой» и порочным «Серебряным горлом».

«Нет, – сказала я себе, – не будь я сама Ведьмой, если я допущу это! Пусть только попробует. Я разнесу всю его мастерскую к чертям собачьим!»

Эта мысль меня несколько успокоила. А раздавшийся тут же сигнал телефона окончательно отвлек от пугающих мрачных мыслей.

Звонил, конечно, Киреев.

Он лишь напомнил, что через час нам нужно быть в музее, и сообщил, что он заедет за мной на зеленом «пятисотом» «Мерседесе». И повесил трубку, не дав мне возможности поиронизировать по поводу смены его видавшего виды старенького «жигуленка» на новое средство передвижения. Интересно, где это он раздобыл «Мерседес»?

Все оставшееся время я украшала себя, как елку, всеми драгоценностями, какие только разыскала в своих шкатулках. В результате я выглядела, конечно, дико и безвкусно, но – «богато», тут уж никто возразить мне не смог бы. Куда уж «богаче»!

Славка, когда поднялся за мной и оглядел меня с ног до головы, только тяжело вздохнул, но промолчал. И на том спасибо…

…О том, как мы бездарно провели с ним эту дурацкую презентацию, мне просто вспоминать не хочется! Мы не заметили абсолютно ничего подозрительного.

На презентации не было ни одного неизвестного Славке человека. Я спрашивала его буквально о каждом, кто появлялся в зале с бриллиантовыми витринами, и о каждом он давал мне исчерпывающий ответ.

Мне со своими драгоценными елочными игрушками просто некого было ловить и провоцировать. Но чувствовала я себя – мерзко, дальше некуда. Я выглядела самой безвкусной женщиной из всех присутствующих в зале. На меня косились, обо мне шептались. Я ощущала себя полной идиоткой. Надо же так вляпаться. Меня расстраивало уже не столько то, что наша со Славкой затея провалилась и мои расчеты оказались неверными, сколько мой дурацкий вид.

Едва дождавшись окончания церемонии и разъезда ее участников, я посдирала с себя все побрякушки и мрачно буркнула Славке, чтобы он вез меня домой. По дороге я не сказала ему ни слова. Он пытался что-то болтать, чем-то отвлечь меня, но я его даже не слушала. Надо же мне было так по-женски глупо подставиться!

Когда я уже выходила из машины, Славка превзошел себя в своем сочувствии ко мне. Он взял меня за руку и, глядя мне в глаза, спросил:

– Хочешь, я останусь у тебя?

Я видела, что он говорил искренне, но это было искреннее сочувствие и ничего больше.

Я раздраженно выдернула руку из его теплой ладони и заявила:

– Спасибо, обойдусь без костылей.

Он, конечно, надулся, хлопнул дверью и уехал. Я, конечно, свинья, но что делать?

Если бы я только знала, как я пожалею всего через полчаса о том, что отпустила его!

Но я этого, конечно, не знала, и в раздражении, не попадая ключом в замок, открыла наконец дверь.

Я была противна сама себе. Сдирая с себя свой вечерний туалет и разбрасывая его где попало, я прошла прямиком в ванную и встала под душ, подставив тело под хлесткие, упругие струи прохладной воды.

Усталость стекала с меня вместе с водой, а с усталостью уходило и раздражение. Ко мне возвращалось мое обычное состояние – уверенности и готовности к действию.

Я успокоилась.

Можно, в конце концов, просто посмеяться над своей глупостью и не устраивать из всего этого трагедий. Тем более у меня есть нераскрытие дело, где-то по городу бродит убийца-маньяк, выбирающий себе новую жертву.

И кто знает, может быть, именно сегодня новое имя пополнит список его жертв.

Следом за бизнесменшей Ларисой Латышевой, Оксаной с немецкой фамилией Нейбоур, изящной обворожительной Ирэн и певицей Кучиной появится новое имя…

Прохладный душ меня словно кипятком обжег.

Лариса Латышева, немецкая фамилия Нейбоур, недавно вернувшаяся из Франции Ирэн Балацкая, певица Кучина…

Имена выстраивались в чудовищную для меня закономерность.

«Лора»… «Немка»… «Парижанка»… «Серебряное горло»…

Черт возьми! Я знаю, кто будет следующей его кровавой жертвой!

«Ведьма»! Следующую вазу он собирался назвать моим именем. И завершить ее хотел сегодняшней ночью! И ночь уже началась!

Мне стало ужасно холодно под прохладным душем. Мурашки покрыли все тело.

«Он здесь! Он уже здесь!» – шептала я про себя, лихорадочно соображая, что же делать.

Я, конечно, надеялась на свое умение одерживать верх в драке над любым противником, но что-то подсказывало мне, что это мое умение вряд ли мне пригодится. Он наверняка знает обо мне очень много, в том числе и мои способности к невооруженному сопротивлению. И наверняка примет меры. Подстрахуется. Что же делать?

Оружия в квартире нет. Звать на помощь соседей – смешно.

Телефон! Позвонить Славке. Зачем я его отпустила, идиотка! Где же у меня телефон? Да в спальне же! Он у меня почти всегда там.

Что мне оставалось делать? Только надеяться на какой-нибудь случай. Например, что Виктор еще не появился в моей квартире и я успею предупредить Славку, чтобы вызвал группу захвата… Или – что Виктор невооружен или хотя бы вооружен только бритвой, что сохраняло у меня некоторые шансы одержать над ним верх. Или – что мне удастся выскользнуть из дома и просто удрать, вызвав милицию. Удрала бы с удовольствием, пусть даже и голышом.

Но шансов, как выяснилось тут же, у меня не было ни одного.

Едва я открыла дверь ванной, я увидела нацеленный на меня ствол пистолета. Он держал его в правой руке, в левой была зажата старинная опасная бритва.

– Выходи, выходи, Ведьма, – пригласил он добродушным тоном, но металлическим голосом. – Что ты в дверях застряла?

– Мне нужно одеться, – сказала я и сама услышала, что прозвучало неубедительно.

– Зачем? – возразил он. – Мне же все равно придется тебя раздевать. Так что не трудись понапрасну.

– Ну? – спросила я. – Что дальше?

– А куда ты торопишься? – ответил он вопросом. – Переселить свою душу в вазу? До утра времени много… Иди в спальню.

Мне ничего не оставалось делать, как повиноваться. Он держался настороже, не приближаясь ко мне и не сводя с меня дула пистолета.

В спальне он приказал мне лечь на кровать и лежать тихо, если только я не хочу умереть сейчас же, в ту же секунду. Поскольку последнее в мои планы никак не входило, мне опять-таки пришлось повиноваться ему, как бы я ни была против..

Я легла на спину, по его приказу забросила руки за голову, а ноги раздвинула как можно шире. Он, кстати, приказывая мне это сделать, был по-своему прав. В таком положении я была перед ним наиболее беспомощна. Если, конечно, он не додумается подойти ко мне слишком близко. На дистанцию удара.

– Ну вот, теперь мы сможем пообщаться спокойно, – заявил он, расположившись прямо напротив меня, напротив моих широко раздвинутых ног.

– Прежде чем мы займемся извлечением твоей души из тела, – продолжил он леденяще-спокойным тоном, – я должен полностью тебя удовлетворить.

Наверное, в глазах моих выразилось удивление, поскольку он усмехнулся и сказал:

– Нет, нет, не надейся. Плоть твоя, насколько я помню, уже мною удовлетворена. А у меня ты желания не вызываешь. Остались неудовлетворенными твоя душа и твой разум. С чего начнем?

Я понимала, что теперь только разговоры могут оттянуть момент, когда он начнет меня резать. На что я надеялась? Ни на что. Мне не на что было надеяться. Я просто старалась продлить свою жизнь. Хотя бы ненадолго – на несколько минут.

– Начнем с разума, – предложила я, рассчитывая, что мой разум сумеет сформулировать достаточно много вопросов, требующих ответа.

– Итак, твои вопросы. Они достаточно примитивны, чтобы их можно было предположить. Отвечаю на первый. Он скорее риторический, поскольку ответ на него очевиден. Да! Это я! Я убил этих четырех женщин и забрал их души. Ты станешь пятой. Сколько мне нужно их всего? Этого я не знаю. Этого не знает никто.

Я решила его не перебивать, пока он будет говорить, а сама и так и этак прикидывала варианты возможной атаки. И ни один из них не казался мне удачным. Он всегда успеет выстрелить.

– Вопрос второй, – продолжал он. – Зачем мне это нужно? На этот вопрос полного ответа не существует. Могу только повторить тебе то, что ты, собственно, и сама знаешь. Я – художник. Причем гениальный художник. Я делаю вещи, которые начинают жить самостоятельной жизнью. Но в них нужно вложить душу. И я забираю душу у тех, кому она не нужна. У лживых, продажных женщин. Зачем им душа, когда они забывают о ней в постели? Я хорошо помню, что тебя интересовало в постели… Я забираю души у женщин, похожих на тебя. Я вкладываю их души в глину, и она становится живой. Пусть не прекрасной, но – живой, реальной, имеющей свою волю и свою страсть. Это не я забираю души. Это великое искусство. Великий монстр, калечащий жизни. Забирающий всего тебя и не дающий ничего взамен… Кроме всепоглощающей жажды творить прекрасные формы.

Почувствовав паузу, я поспешила задать вопрос. Мне и впрямь хотелось знать – какой смысл в том, что он собирался со мной сделать? И есть ли он вообще?

– Зачем ты уродуешь тело? Зачем делаешь эти ужасные разрезы?

– Я же объяснял тебе еще вчера, неужели ты не поняла… Я выпускаю душу из тела. Иначе как мне переселить ее в глину? Зеркало души – лицо. Обитель души – грудь. Родина души – чрево. Ты не знаешь таких простых вещей, а называешь себя детективом.

– Ты знал всех этих женщин, которых убил? Ты спал с ними?

– Нет. Ты первая, чью плоть я удовлетворил, первая из тех, кто знает, что умирает ради меня и моего искусства. Остальные умерли в неведении. Наверное, поэтому я и не убиваю тебя сразу, а рассказываю о себе. Чтобы в тебе не осталось противоречия между удовлетворенным телом и неудовлетворенным рассудком.

– Почему ты убил Ирэн?

– По той же причине, по которой убью сейчас тебя.

– Но почему же?

– Она продажная тварь!

– И я?

– Ты тоже продажная тварь.

Я не стала ему противоречить. Какой смысл раздражать сумасшедшего? Хотя порой мне казалось, что он вовсе не сумасшедший… А что я сама сошла с ума и попала в какой-то параноидальный бред.

Да и не было никакой возможности ему противоречить. В этом я убедилась тут же. У него на любые мои возражения был готов ответ.

– Ты называешь себя детективом! Ты – «известная всему Тарасову Ведьма»! Ты – просто бездарная продажная тварь! Я обманывал тебя по нескольку раз в день. Где же была твоя знаменитая интуиция? Я! Виктор! Победитель женщин! Держал в страхе весь этот вшивый Тарасов – всех этих банкиров с их огромными капиталами, всех коммерсантов, фирмачей, жрущих деньги и срущих деньгами. Я забрал женщину у самого богатого человека в Тарасове. Я раздавил его, как кусок глины…

Он внезапно замолчал и впился в меня своими темными, помутневшими глазами.

– Хочешь узнать будущее? Хочешь узнать то, что будет после твоей смерти? – Он наклонился в мою сторону и понизил голос до свистящего шепота. – Следующей после тебя умрет жена губернатора. Я заберу ее душу и перелью ее в глину. Знаешь, как я назову вазу, которую из нее сделаю? «Дурочка». Она будет – «Прекрасная Дурочка». И ты уже не сможешь помешать этому. Ты уже ничего не сможешь. И никогда ничего не могла сделать против меня. Вы, женщины, слишком бездарны по сравнению со мной. Но ни одна не хочет этого признать. Обмануть вас всегда просто. Стоило мне сказать этой идиотке Ирэн, что у ее Родиона есть любовница, – и она примчалась ко мне сама, чтобы узнать от меня ее имя… Знаешь, что я ей сказал? Я сказал ей: «Я назову тебя Парижанкой…» И забрал ее душу.

Он посмотрел на вазу. Он смотрел на нее так, как смотрят на женщину – глаза в глаза. Мне показалось, он даже забыл про меня на какое-то время.

– Ирэн, – пробормотал он, – ты никогда не согласилась бы стать моей. Тебя купил этот вонючий денежный мешок. Он засыпал тебя деньгами, и ты утонула в его деньгах, как тонут в дерьме. Я хотел тебя давно, еще когда ты не продалась ему за тряпки и украшения, за сытую обеспеченную жизнь. Ты и тогда уже была продажной тварью. Ты всегда была ею. Я хотел тебя, но ты продавалась слишком дорого. Я продал тогда все, что у меня было, и пошел к тебе. Ты, конечно, не помнишь меня… Ты назвала мне цену и пошла со мной. Ты уже была моя, но я понял, что это только на час или чуть больше. На час ты мне была не нужна. Я хотел тебя навсегда, навечно. И отказался тогда от тебя, отпустил. Но с того момента я уже знал, что ты будешь моей. Моей навсегда…

Он вновь повернулся ко мне, и следующая его фраза была обращена уже в мой адрес.

– Ты, дрянь! Ты хотя бы поняла тогда, когда первый раз меня увидела, что я – твой новый хозяин? Ты поняла, почему я тогда подарил тебе Ирэн? Ты думала, что загнала меня в угол? Победила меня? Как только я понял, зачем ты пришла, я сразу решил, что ты тоже будешь моей. Что я поставлю тебя рядом с Ирэн и остальными на своем столе. Ты забрала у меня пленку, которой я гордился. Ты унизила меня. А меня нельзя унижать женщинам. Женщина по своей природе ниже меня… Душа ее примитивна и трепещет в моих руках, словно ее внутренности, в которые я погружаю свои руки, чтобы достать ее душу… твоя душа тоже примитивна, и сейчас я буду держать ее в своих руках.

Он поднялся и сделал шаг в мою сторону.

«Все! – подумала я, – Сейчас или уже никогда!»

Не знаю, кого – Виктора, потому что через два его шага я нанесла бы ему удар правой ногой по голове, предварительно выбив левой пистолет, или меня, потому что он мог выстрелить и раньше, не делая этих двух шагов, – спас телефонный сигнал вызова.

Он машинально, не думая, схватил трубку – видно, он был слишком возбужден, чтобы соображать.

– Да! – крикнул он в телефон. – Да! Да! Что вы молчите? Да! Свиньи! Жирные, грязные свиньи!

Он швырнул телефон в угол. Сделал один шаг ко мне. И поднял пистолет.

Я поняла, что это последнее, что я вижу.

– Стой! – крикнула я. – Ирэн не нужно на это смотреть. Унеси ее отсюда!

Его пистолет опустился. Он согласился со мной! Я не знаю, что меня подтолкнуло к тому, чтобы крикнуть эту фразу. Наверное, его рассказ. А может быть, слова, обращенные к самой вазе. Те, что он говорил последними…

Виктор снова смотрел уже на вазу. Я готова поклясться, что так мужчина смотрит на женщину, которую любит! Уверенно, агрессивно и в то же время – с внутренним трепетом перед ней. Я поняла, что Ирэн – уже мертвая – продолжала подчинять его себе.

Он сделал один шаг в ее сторону. И тут я его наконец ударила. Ногой. Что было силы. Я вложила в этот удар всю свою злость – на него, на жизнь, на мужчин. Я била его левой ногой в основание черепа. В затылок.

И попала как раз туда, куда хотела попасть. Что-то хрустнуло, и в моем мозгу вспыхнули искры от острой, пронизывающей меня боли. Я не слышала выстрела. Я потеряла сознание, так и не узнав толком – удалось мне его вырубить? Или все же он застрелил меня?

ГЛАВА 18

Я очнулась от струи вонючей противной жидкости, которая лилась мне на лицо сверху.

Что за черт? Где это я? Что за гадость на меня льют? Отчаянно болела левая нога. Словно на нее наехал колесом груженый карьерный «БелАЗ» и забыл съехать. Я лежала в какой-то странной позе, как-то вывернувшись штопором, лицом уткнувшись во что-то твердое.

Я открыла глаза. У меня прямо перед носом оказался какой-то среднеазиатский узор, сотканный из длинных ковровых ворсинок. Узор был мне на удивление знаком. – «Что это? – с недоумением размышляла я. – Где я уже видела этот узор?»

Я осторожно повернула голову, которая тоже отчаянно болела, и увидела прямо перед глазами ножку кровати.

«Господи! Да это же моя спальня! – дошло до меня, и я тут же все вспомнила. – Но что за гадость на меня сейчас лилась?»

Я посмотрела вверх. И увидела цветочную вазу, которая обычно стоит на подоконнике в моей спальне. Из нее струйка противной вонючей воды лилась мне на лицо. А над вазой мне с трудом, но все же удалось разглядеть физиономию Славки Киреева.

Наконец я сообразила, что происходит. Я лежала в проходе между стеной и кроватью, потеряв сознание, а Славка приводил меня в чувство, поливая водичкой. А такая противная она потому, что я ее не меняла с того вечера, как пришел за кассетой Киреев и принес мне цветы. Прошло два дня. Вот водичка и протухла уже.

Осталось выяснить сущие пустяки.

Откуда взялся Славка?

Куда делся Виктор?

Почему я лежу на полу?

И еще – хорошо бы узнать, почему так сильно болит нога?

И голова – как будто мне гвоздь вбили прямо в макушку…

Это только первые из списка вопросов, на которые мне хотелось бы получить ответ. И желательно поскорее.

Последнее, что я помнила, – мою ступню, летящую к голове Виктора, и свой крик – я, правда, сама его не слышала, но мне кажется, что я все же кричала.

– Таня! Таня! Ты в порядке? Смотри на меня. Ты меня видишь? Я – Киреев. Ты узнаешь меня? На меня смотри…

Я попробовала сесть. Это мне удалось. Киреев сидел передо мной на корточках и поддерживал за спину.

– Что у тебя с головой? Ты ранена? Это твоя кровь? Или его?

Впереди, чуть дальше своих ног, которыми я не могла двинуть, лежало тело Виктора. Он лежал на спине, сложив руки на животе.

Острая боль в ногах, особенно в левой, не давала мне сосредоточиться.

Я подняла руки и ощупала голову, она вроде бы была цела. Но руки оказались в крови. Виктор, вероятно, все же успел выстрелить в меня. И пуля чиркнула меня по макушке. Так. С этим хоть разобрались, слава богу…

– Как ты здесь оказался? – спросила я Славку.

– Я позвонил тебе по телефону. Минут восемь назад. И услышал какой-то бред вместо твоего голоса. Я нисколько не сомневался, что не ошибся номером. Твоя личная жизнь меня, конечно, не касается, подумал я, и костыли тебе, конечно, не нужны, но – мне очень не понравился взгляд этого придурка… – он кивнул через плечо на тело Виктора, лежащего у него за спиной, – …который смотрел тогда на тебя в Театре эстрады, помнишь? Ну и подумал, что ничего со мной не случится, если я к тебе быстренько смотаюсь и выясню, все ли в порядке?

Он поднял меня на руки, опасливо поглядывая на мои ноги, которые опухали на глазах, и положил на кровать, с которой я свалилась во время удара.

– А по телефону мне голос совсем не понравился, и орал он какую-то дичь совершенную. Я и примчался. Подбегаю к двери – у тебя только на цепочку закрыто, дверь не захлопнута. Прислушался – в квартире тихо, но вроде как стонет кто-то. Пришлось твою цепочку отстрелить. Вбегаю сюда. И вижу…

Славка обвел руками мою спальню, предлагая мне представить, что же он тут увидел.

– Из-за кровати торчат ноги этого мужика. Я – к нему, и за ним тебя обнаруживаю. Без сознания. Тут не надо быть следопытом, чтобы догадаться, что это ты ему врезала. Ты сама – без сознания. Мужик стонет. В руках у него – пистолет. Ну что мне оставалось делать? Надел на него наручники, а сам принялся тебя в сознание приводить.

– Славик, когда будешь в следующий раз приводить женщину в сознание таким образом, поищи воды посвежее, я едва не умерла от вони…

– Ну, Танька, раз шутишь – значит, все в порядке! – повеселел Славка.

– Какое, к черту, в порядке! – воскликнула я, морщась от боли. – У меня ноги не шевелятся почти…

– Он на тебя напал? – спросил Славка, пропустив мимо ушей мою жалобу на боль в ногах.

Я была жива – это его сразу значительно успокоило.

Кто это такой вообще? – спросил он. – Вечно ты в истории попадаешь…

– А это, Славочка, тот, кого мы с тобой искали, – убийца Ирэн Балацкой. И всех остальных.

Славка свистнул.

– О черт! Это точно он, ты не могла ошибиться?

– Какой, к дьяволу, ошибиться, когда он хотел сегодня меня сделать пятой своей жертвой! – заорала я. – И вообще! Что ты пялишься на обнаженную женщину? Принеси мне халат из ванной!

Славка отскочил от меня как ужаленный. В ванную, однако, не поспешил, а присел к телу Виктора, внимательно на него посмотрел, потрогал веки.

– Он тоже вроде бы без сознания. Похоже, у него сломана шея. Чем это ты ему врезала?

– Ногой. И кажется, сломала ее при этом…

Славка с большим уважением посмотрел на мою порядком уже опухшую ногу и покачал головой.

– Немного потерпи, – сказал он, – я уже вызвал медиков.

– Так какого черта ты мне халат не несешь? – возмутилась я. – Сейчас люди приедут. Я эксгибиционизмом не страдаю…

Славка отправился в ванную.

– А ты уверена, что я найду здесь то, за чем ты меня сюда послала? – донесся до меня его приглушенный голос через коридор.

– Да, – крикнула я ему. – Ищи!

Я смотрела на лицо Виктора. Оно было спокойно, как лицо трупа. Человек, находящийся без сознания, все равно продолжает испытывать страдание от боли. И это отражается на его лице, не страдают только мертвые. А у Виктора было очень спокойное лицо. Умиротворенное, как после смерти. Но я не могла его убить, я четко это знала.

Едва только у меня мелькнула мысль, что он притворяется, как глаза его раскрылись и он посмотрел прямо на меня.

Вытянув вперед скованные наручниками руки, он сел, затем поднялся на ноги. Все это произошло достаточно быстро, я даже не успела крикнуть или что-то сделать.

Он смотрел на меня и улыбался. Очень уверенной, наглой улыбкой.

– Я тебя предупреждал, что ты сегодня умрешь, – сказал он мне хрипло.

Я завизжала, как простая обыкновенная женщина, а не какой-нибудь там крутой сыщик-детектив. А что же мне было делать? С опухшими ногами, которыми я двинуть не могла, без оружия. Славочка ведь пистолета мне не оставил… Я была безоружной бабой, на которую нападает мужчина. Я и визжала, как обычная баба! Но зато – громко. Славка наверняка услышал и подпрыгнул на месте…

Виктор быстро шагнул к низкому столику, на котором стояла его ваза, схватил ее сцепленными вместе руками и занес над моей головой.

– Сла-ва!

Мой вопль разнесся, наверное, не только по моей квартире, но и по паре соседних тоже…

Опустить вазу на мою голову Виктор не успел.

Ничего не видя, кроме взлетевшей надо мной «Парижанки», я услышала выстрел. Затем еще один. И еще.

Виктор так и умер – с поднятыми над головой руками. В последнем усилии меня убить.

Он рухнул плашмя, не сгибаясь и не опуская рук, прямо на журнальный столик.

Как ни была я потрясена его нападением на меня, я до того стремилась спасти вазу, что извернулась вся, пытаясь дотянуться до нее. Но тщетно.

Ваза вылетела из его рук, описала плавную кривую и ударилась о радиатор батареи парового отопления. Я в последний раз успела обратить внимание на ее странную форму, и она рассыпалась на мелкие-мелкие черепки.

Ирэн умерла окончательно.

Славка Киреев стоял в дверях с пистолетом в правой руке и моим халатом в левой. Он тоже провожал вазу в ее последнем движении.

Ночную тишину за окном прорезала сирена милицейской машины.

ГЛАВА 19

Мне, собственно говоря, осталось рассказать совсем немного. Еще об одной смерти, свидетельницей которой я стала. Но об этом – чуть позже.

…В мою квартиру вбежали оперативники. Началась обычная в таких случаях милицейская суета, защелкал фотограф, слава богу – не газетный, кто-то из следователей.

Славка успел передать мне халат, и этих «гостей» я встречала уже одетая вполне прилично. Мной завладели медики, появившиеся вслед за опергруппой.

Усатый толстый врач, осмотрев мои ноги, ни слова мне не сказав, не предупредив, резко дернул меня за правую ступню. Я от боли чуть снова не потеряла сознание.

– Спокойно, спокойно, – утешил он меня, – знаю, что больно. Зато одну ногу мы уже вылечили. Обычный вывих. А вот со второй вы еще долго помучаетесь. Нужно сделать снимок, здесь скорее всего – перелом.

Меня увезли в нашу вечно дежурившую 3-ю Тарасовскую горбольницу, сделали снимок.

Врач оказался прав. У меня оказался сломанным большой палец на левой ноге и еще какая-то маленькая косточка в ступне. Да… Прилично же я тогда ему врезала.

Короче, следующие три недели я проходила в гипсе. Впрочем, «проходила» – это громко сказано. Я, конечно же, торчала дома, передвигаясь по квартире скачками или с помощью костылей, которые мне на другой же день приволок Славка и преподнес с очень и очень ехидной физиономией.

Славка вообще заботился обо мне, как мать родная. У меня иногда возникало странное ощущение, что он вроде моего мужа, что ли. Привозил мне продукты, готовил сам, таскал мне тарелки в спальню, мыл посуду… Разве только – белье мне не стирал. Хотя однажды я его все же заставила отнести в прачечную ворох грязного белья.

Славка, конечно, был мне очень благодарен. Ведь это только благодаря мне он стал героем дня. Победителем маньяка-убийцы. У него брали интервью телевизионщики, его фотографии напечатали все тарасовские газеты.

Я, слава богу, осталась в тени во всей этой истории. Первое время Киреев буквально не вылезал из моей квартиры, отгоняя от нее назойливых репортеров, и орал на них по телефону. Моя роль в милицейских отчетах и официальной версии была ограничена и значительно смягчена. Я была представлена в глазах общественности как очередная случайная жертва, которую маньяк себе наметил. А доблестная тарасовская милиция во главе с майором Киреевым его выследила и обезвредила.

Дней через десять настойчивый интерес ко мне со стороны местных журналистов спал и сменился прочным и успокоительным равнодушием. Что было для меня предпочтительнее любой, самой бешеной, популярности. Мне при моей профессии лишняя реклама совершенно ни к чему.

…Я долго размышляла над своей ролью во всей этой истории. Кто из нас кого нашел – я Виктора или он меня. И что это он говорил о моей профессиональной несостоятельности? Конечно, он меня опережал каждый раз на шаг, на полшага.

Например, наблюдая за Евстафьевым после убийства Ирэн, он наткнулся на меня в «Клондайке» и, воспользовавшись случаем, снял на видеокамеру, с которой не расставался, выходя из дома, нашу с Родионом Афанасьевичем встречу. Он же и на телевидение пленку подсунул, вахтеры, дежурившие в то утро, опознали его по фотографиям.

Когда обыскали квартиру Ольги, совершенно уничтоженной случившимся и ушедшей сразу же в глубокий запой, обнаружили еще пару съемок. Киреев, который лично проводил обыск, привез их мне, и я имела возможность увидеть себя и в толпе перед Театром эстрады, и на презентации бриллиантовой выставки. Последнее меня весьма поразило. Киреева, впрочем, тоже. Ни он, ни я не могли припомнить, чтобы Виктор и вообще кто-то неизвестный появлялся на презентации. Однако я с удивлением увидела себя мельтешащей между тарасовских светских красавиц в своем идиотском наряде.

Как я ни была раздосадована этими обстоятельствами, но все же сообразила, что хотя Виктор и шел все время впереди меня, но я, как говорится, сидела у него на хвосте. И даже предвидела иногда его действия.

И был еще один момент, который требовал моего осмысления. Наше первое знакомство с Виктором – случайность это или нет. Честно говоря, я так и не могу ответить на этот вопрос. Если случайность – то что именно в этой истории случайно? То, что автором съемки, которую попросил меня найти Киреев, оказался Виктор? Так это и не случайность вовсе. У него было какое-то звериное чутье на острые ситуации, болезненное пристрастие к риску. Он ходил по городу с видеокамерой и за день умудрялся снять не менее трех-четырех драк и каких-нибудь разборок. Иногда – очень серьезных, как в том случае с перестрелкой на углу Пражской и Таборной.

Случайно, что именно я этим занялась? Тоже нет. Если Киреев не может чего-то сам, он обязательно попросит меня. Это закономерность. Проверенная временем, подтвержденная фактами и обоснованная нашими отношениями и его психологией.

А разве случайно, что Родион Евстафьев обратился именно ко мне с просьбой отыскать убийцу его возлюбленной Ирэн? А к кому же ему еще обращаться? В милицию, что ли? К Славе Кирееву?

Как ни крутила я в голове все эти факты, они никак не хотели превращаться в чистые случайности, хотя на первый взгляд вроде бы и не имели между собой явной связи.

И все же, все же… Я остановилась на том, что эта история – далеко не случайна. Это скорее цепь странных закономерностей, которые руководят жизнью каждого человека и иногда переплетаются так тесно и причудливо, что ты уже не в силах отличить, где действует логика твоей жизни, а где – чужой…

…Звонок от Евстафьева раздался на второй день после сообщения о том, что наводивший страх на город маньяк-убийца застрелен при задержании и что список жертв, где были названы все поименно, который открывала Лариса Латышева, а завершала Елена Кучина, не будет продолжен. Я была уверена, что человек, с которым я разговаривала в ресторане «Клондайк», позвонит мне минут через пять после этого сообщения. А то и раньше. Он наверняка пользовался не только официальными каналами информации.

Но он позвонил лишь на второй день. И даже не он, звонила его секретарша. И все тем же очень доброжелательным и приветливым голосом сообщила мне, что Родион Афанасьевич будет ждать моего звонка завтра с одиннадцати двадцати до одиннадцати двадцати трех.

Это само по себе было уже достаточно красноречиво и, скажу откровенно, отбило у меня всякую охоту общаться с ним. Но я чувствовала себя перед ним в долгу. Я выполняла его просьбу, и выполнила ее как-то не до конца. Ему, как я понимала, убийца нужен был живым. Этого я обеспечить не смогла. И мне самой было непонятно – выполнила я условия нашего договора или не выполнила?

И все же я ему позвонила. Ровно в одиннадцать двадцать назначенного мне дня. Не могу сказать, чтобы меня беспокоил гонорар. Я, наоборот, предвидела неприятный для меня разговор, в котором Евстафьев будет предлагать мне больше, чем я заработала, а мне придется отказываться, потому что к подачкам я не привыкла.

Однако все сложилось совсем не так, а совершенно неожиданным для меня образом.

– С вами будет говорить Родион Афанасьевич, – предупредила меня секретарша, прежде чем соединить меня с Евстафьевым.

Меня такое начало, скажу честно, еще больше озадачило и не показалось располагающим к откровенности.

– Условия, о которых мы с вами договаривались, вами не выполнены, – без приветствия и предисловия заявил мне Евстафьев. – Человек, о котором шла речь, мертв. Поэтому вы не вправе рассчитывать на оплату своего труда. Скажу честно, я разочарован вашими способностями. Люди, которые мне рекомендовали вас, потеряли мое доверие.

Я разозлилась.

«Знал бы ты, козел, чего мне стоила вся эта история!» Меня раздражал не его отказ платить за мою работу, а его предательство.

Именно это слово возникло у меня в голове, когда я его слушала. Я не знала, кого он предал – Ирэн или самого себя, но я точно знала, что я говорю с другим человеком. Не с тем, который страдал, сидя за столиком в казино «Клондайк».

Я не стала ничего ему говорить о деньгах. Пусть подавится. Я сказала другое.

– Ирэн просила передать вам… – Я почувствовала, как он замер от неожиданности. Но я не врала, я действительно общалась с Ирэн, с «Парижанкой», – …что вы свободны. Она отпускает вас. Вы ей больше не нужны.

Не знаю, понял ли он, что я хотела ему сказать.

Но такой Евстафьев Ирэн действительно не был нужен…

Content

Марина Серова
Кто последний к маньяку?

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19