Виталий Викторович Пенской

Великая огнестрельная революция

Введение

В 1937 г. английский военный историк сэр Ч. Оман в своем ставшем классическим труде «История военного искусства в XVI столетии» заявил, что «шестнадцатый век – самый неинтересный период в европейской военной истории»1. И на первый взгляд так оно и было. Разве можно сравнить войны XVI столетия с Тридцатилетней войной, Великой Северной войной, войной за Испанское наследство, войнами Фридриха II и тем более наполеоновскими войнами? Однако справедливо ли такое высказывание маститого историка, не поторопился ли он со столь жесткой оценкой состояния военного искусства XVI в.?

Не прошло и двух десятилетий, как другой британский историк, М. Робертс, дал ответ на этот вопрос. Он предложил взглянуть на военную историю XVI в. под иным углом зрения. Пусть, писал Робертс, в военной истории XVI в. как будто и не было ярких страниц, но если рассматривать ее не как историю битв и сражений, а как историю развития военного дела, то все будет выглядеть совершенно иначе.

Суть его концепции, впервые озвученной в 1955 г., а затем изложенной в отдельной статье, можно изложить в следующих словах: на исходе Средневековья, между 1560 и 1660 гг., в военном деле Европы произошли очень важные изменения, которые нельзя не назвать военной революцией («Military revolution», для удобства мы будем ее именовать Великой пороховой революцией). По мнению историка, «…эта революция, когда она завершилась, оказала глубокое влияние на общий генеральный курс европейской истории. Это событие стало своего рода водоразделом между средневековым миром и миром современным»2. Анализируя сущность произошедших в военном деле Западной Европы перемен, М. Робертс указывал, что этот переворот, свершившийся между 1560 и 1660 гг., по существу, «…являлся еще одной попыткой разрешить постоянную проблему тактики – как соединить метательное оружие и рукопашную схватку, как объединить ударную мощь, подвижность и защитную силу». В конечном итоге он привел к рождению новой, линейной тактики^3. Изменения в тактике повлекли за собой рост требований к дисциплине и качеству обучения солдат и офицеров. «Армия, – отмечал Робертс, – перестала быть швейцарской грубой массой или средневековым обществом агрессивных одиночек-профессионалов; она стала хорошо устроенным организмом, каждая часть которого повиновалась импульсам, спускавшимся сверху…»4 Это, в свою очередь, привело к тому, что прежние наемные армии, «покупаемые» на время кампании, были заменены армиями постоянными. Характер войны изменился – ее ведение было монополизировано государством: «Теперь только государство могло мобилизовать необходимые административные, технические и финансовые ресурсы, требуемые для крупномасштабных военных действий. И государство было заинтересовано, чтобы сделать войну собственной монополией…» Монополизация права ведения войны государством выразилась прежде всего в появлении «…новых административных методов и стандартов; новой администрации, с самого начала королевской, централизованной…»5.

Изменившийся характер войн, продолжал Робертс, способствовал резкому возрастанию военных расходов. Пытаясь разрешить эту проблему, на первых порах монархи Европы были вынуждены влезать в долги, девальвировать монету, прибегать к взиманию экстраординарных налогов и, что самое главное, так или иначе стремиться освободиться от какой-либо зависимости от сословно-представительных учреждений в финансовых вопросах. В каком-то смысле они нашли понимание у самого общества, которое согласилось пожертвовать прежними средневековыми «вольностями» в обмен на безопасность, предоставляемую постоянной армией, находившейся под жестким контролем сильной королевской власти^6.

Но и это еще не все. Английский историк предположил, что внедрение в военную практику Европы на исходе Средневековья огнестрельного оружия и его широкое распространение в XVI – начале XVII в. не только привело к радикальным переменам в европейском военном деле, вызвавшим лавинообразный процесс экономических, социальных, политических и культурных перемен. Нет, важнее всего было то, что все это изменило лицо Европы, заложив основы современного европейского общества и одолевающих его проблем^7.

Выдвинув идею военной революции XVI–XVII вв., М. Робертс фактически вернул XVI веку достойное место в мировой военной истории. При пристальном рассмотрении особенностей развития военного дела в этот период оказалось, что «крот» военной истории проделал колоссальную работу, обеспечив переход военного дела Европы на качественно иной уровень развития – от войн «первой волны» к войнам «второй волны»8. Этот переход не только подготовил блестящие с точки зрения истории «войн и сражений»9 XVII, XVIII и тем более XIX века, но и в немалой степени способствовал рождению государства и общества Нового времени. Изменился и весь мир в целом. На мировой сцене сменилось главное действующее лицо. Лидировавший до этого Восток превратился в отстающий, стагнирующий регион, который рассматривался новым мировым лидером, Западом, как объект разрешения своих проблем. И не секрет, что этот успех Запада во многом был обусловлен тем военным превосходством, которое он приобрел в ходе освоения огнестрельного оружия и тех перемен, которые стали результатом его распространения.

Естественно, что столь захватывающие перспективы, открывшиеся, казалось, благодаря выдвинутой Робертсом концепции, не могли оставить равнодушным научное сообщество. «В течение нескольких лет в известной степени туманная концепция военной революции, – по словам американцев Б. Хэлла и К. ДеФриза, – стала новой парадигмой в изучении истории Европы на заре Нового времени»10. Сам М. Робертс, не ожидавший такого эффекта от своего выступления, писал в 1995 г. своему последователю Дж. Паркеру, что он был чрезвычайно удивлен тем впечатлением, которое произвела обычная лекция в провинциальном университете на научный мир, и не мог даже надеяться, что ему удастся внести в историческую науку нечто новое^11. Так или иначе, но новая идея, и идея красивая, вброшенная английским историком, нашла немало сторонников и немедленно была взята на вооружение историками^12.

Однако прошло два десятилетия, и первичная увлеченность ею прошла и на смену пришло более трезвое отношение к тезисам, сформулированным Робертсом. Как и всякая претендующая на глобальные обобщения теория, концепция «военной революции» при пристальном рассмотрении оказалась уязвимой для критики со стороны «узких» специалистов. Новое поколение историков, новые материалы, введенные в научный оборот, новые идеи – все это потребовало заново осмыслить гипотезу Робертса, модернизировать ее или же отвергнуть как устаревшую, выполнившую свою задачу и потому отжившую свой век.

Пожалуй, первым предложил пересмотреть, модернизировать в свете новых знаний концепцию «военной революции» английский историк Дж. Паркер. В своей ставшей программной статье «Военная революция» 1560–1660 – миф?» он, согласившись с четырьмя ключевыми, по его мнению, тезисами Робертса, задался вопросом: «Могут ли эти утверждения быть изменены в современных условиях?»13

Ответ на этот вопрос был утвердительным – могут и должны! И в доказательство своей точки зрения Паркер привел ряд веских доводов. Во-первых, по его мнению, 1560 г., выбранный Робертсом в качестве отправной точки военной революции, не совсем удачен, так как явные признаки, присущие армии Нового времени, можно найти в кондоттах ренессансной Италии. Вместе с тем военная революция как процесс радикальных перемен в военном деле не закончилась и в 1660 г. Поэтому Дж. Паркер предложил расширить ее временные рамки с 1530 по 1710 г. Во-вторых, Паркер, признавая революционность вклада, сделанного Морицем Оранским и Густавом II Адольфом в развитие западноевропейского военного дела, подчеркнул необходимость отдать должное их предшественникам – к примеру, испанским военным теоретикам и практикам XVI в. Кроме того, Паркер обратил внимание на целый ряд других военно-технических новшеств, оказавших значительное влияние на развитие военного дела в XVI в., и прежде всего на новую систему фортификации, trace italienne, «итальянский след»14.

Свое видение проблемы военной революции, конспективно изложенное в этой статье, Паркер развил в фундаментальной монографии «The Military Revolution. Military innovation and the Rise of the West, 1500–1800»15 и в серии отдельных статей^16. Он аргументированно и обстоятельно изложил все доводы «за», при этом придав большую стройность и определенность концепции М. Робертса. По мнению Дж. Паркера, гипотеза о военной революции в Европе на рубеже Средневековья и Нового времени в наиболее сжатом виде может быть представлена так: «Трансформация военного дела в Европе на заре Нового времени включала в себя три основных компонента – широкое использование огнестрельного оружия, распространение новых систем фортификации и рост численности армий…»17 Эти три инновации повлекли за собой все остальные новшества – сперва в военном деле, а затем и в политическом, социальном, экономическом и культурном устройстве западноевропейского общества. В таком виде обновленная концепция военной революции привлекла к себе многих молодых западноевропейских и американских историков^18.

Однако к этому времени у военной революции были не только сторонники, но и критики. Выступление Дж. Паркера в защиту концепции Робертса послужило началом новой оживленной дискуссии вокруг этой проблемы. С неослабевающей силой она продолжается и сегодня, захватывая все новые и новые аспекты перемен в военном деле позднего Средневековья и начала Нового времени^19.

К настоящему времени в дискуссии вокруг этой гипотезы четко обозначились основные точки зрения. В том, что внедрение огнестрельного оружия в повседневную военную практику Запада (а затем и Востока) имело весьма серьезные последствия – с этим согласны все. Однако мнения историков, занимающихся этим вопросом, расходятся по нескольким основным пунктам, главными из которых являются следующие: можно ли для определения характера этих перемен использовать термин «революция», каков их временной и пространственный охват и в чем заключались их последствия как для истории Европы, так и для всего мира.

Антиподами Дж. Паркера и его единомышленников стали «эволюционисты» (Дж. Хэйл, Дж. Линн и ряд других историков). По их мнению, перемены в военном деле в эту эпоху слишком уж растянуты во времени, для того чтобы их именовать «революцией»20. Дж. Линн, в частности, в пику Паркеру выдвинул оригинальную гипотезу поэтапного развития европейского военного дела от эпохи Средневековья до наших дней^21. Анализируя процесс развития западноевропейского военного дела в эпоху Средневековья и Нового времени, он отмечал, что для изучения его особенностей намного более важным представляется исследование таких аспектов, как способы комплектования вооруженных сил, их организация, проблемы мотивации и морального духа, состояние командования, формы оплаты военнослужащих и отношение армии к обществу и власти^22. Технологические и тактические новшества, на которые делают упор сторонники военной революции, на взгляд Линна, конечно же важны, но по отношению к названным выше аспектам второстепенны^23. Не стоит преувеличивать, по его мнению, и роль голландского государственного и военного деятеля Морица Оранского вместе со шведским королем Густавом Адольфом как родоначальников новой линейной тактики. Как указывал историк, армия французского короля Генриха IV раньше голландцев и шведов перешла от традиционных для XVI в. крупных формаций и глубоких построений к небольшим подразделениям и стала использовать элементы линейной тактики^24.

Правда, стоит отметить, что такой радикализм не встретил поддержки у большинства специалистов, хотя и способствовал дальнейшему «размыванию» временных и территориальных рамок военной революции^25. Так, по мнению К. Роджерса, за четыреста лет, с XIV по XVII в., европейское военное дело пережило даже четыре военных революции: «пехотную», «артиллерийскую», «артиллерийско-крепостную» и собственно «военную»26. М. Прествич и вовсе полагает, в чем-то смыкаясь с «эволюционистами», что военная революция XV–XVIII вв. стала естественным продолжением средневековой военной революции конца XII – 40-х гг. XIV в.27. Кроме того, по мнению многих историков, рассматривая эту проблему, не стоит замыкаться только европейскими рамками, а необходимо изучить изменения в военном деле в других регионах мира, имевших место в это же время, а также их взаимовлияние^28.

Спорным и неоднозначным выглядит, по мнению ряда современных историков, и вопрос о степени влияния перемен в военной сфере на заре Нового времени на политическое и социальное устройство европейских государств. Если, с точки зрения сторонников военной революции, необходимость создания сильных и многочисленных постоянных армий стимулировала процессы становления сильной власти и рождение абсолютистских монархий Нового времени, то, к примеру, Н. Хеншелл полагает, что все было с точностью до наоборот^29.

Таким образом, можно сказать, что расширение поля исторического поиска и в географическом, и в хронологическом плане привело к своеобразному «разложению» из-за возникших внутренних противоречий прежде ясной и целостной концепции и, как следствие, способствовало жесткой критике основных тезисов «революционной» теории Робертса—Паркера и их последователей. Очевидно, что эти разброд и шатание были обусловлены прежде всего тем, что М. Робертс оперировал материалами Европы протестантской, северной и северо-западной, причем в достаточно узком временном промежутке. Ни для кого не секрет, что в основу его концепции легли результаты многолетних изысканий по политической, социально-экономической и военной истории Швеции XVII в.30. Попытки же выйти за очерченные первоначально узкие временные и территориальные рамки дали несколько неожиданные результаты, не укладывающиеся в ставшее внезапно узким «старое платье короля»31. Однако стоит ли на этом основании отбрасывать саму идею революции в военном деле, существует ли возможность примирения крайних точек зрения? Можно ли модернизировать концепцию «военной революции» применительно к периоду позднего Средневековья и начала Нового времени с учетом всех тех критических замечаний, которые были высказаны в ее адрес в предыдущие годы?

На все эти вопросы, по нашему мнению, можно ответить положительно, и вот почему. Прежде всего определимся с тем, что такое «революция». Наиболее распространенное ее определение заключается в том, что под ней понимается некое качественное изменение, коренная ломка сложившихся принципов, представлений или концепций в жизни общества или отдельных его сфер. Это изменение есть проявление скачка, возникающего в тот момент, когда количественные изменения в той или иной сфере жизни общества достигают определенной величины, за которой следует возникновение нового качества^32. Следовательно, военную революцию можно определить как коренную ломку существовавшей до этого военной системы и создания новой, радикально отличающейся от нее.

Исходя из этого определения, можно уточнить структуру военной революции. Являясь частью непрерывного исторического процесса, она не представляет собой некое статическое, застывшее образование, а, наоборот, постоянно изменяется и развивается. Неизменной остается лишь некоторое ядро, точка опоры, вокруг которой и вращаются все изменения. Именно поэтому имеет смысл говорить о военной революции как о сложном, имеющем многослойную структуру феномене, в развитии которого можно выделить три основных этапа.

Главным движущим мотивом развития военного дела, вне всякого сомнения, следует считать стремление военачальников как можно быстрее и эффективнее разгромить неприятеля, используя все наличные силы и средства. Замечание, сделанное Ф. Энгельсом почти полтора столетия назад относительно взаимосвязи изменений в военной сфере с изменениями в экономике, не утратило своего значения до сих пор. «Ничто так не зависит от экономических условий, – писал он, – как именно армия и флот. Вооружение, состав, организация, тактика и стратегия зависят прежде всего от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения. Не «свободное творчество ума» гениальных полководцев действовало здесь революционизирующим образом, а изобретение лучшего оружия и изменение солдатского материала; влияние гениальных полководцев в лучшем случае ограничивается тем, что они приспособляют способ ведения боя к новому оружию и к новым бойцам…»33. Правда, на наш взгляд, формула, выведенная Ф. Энгельсом, нуждается в некотором уточнении. При сохранении примата экономических перемен над военными необходимо в большей степени учитывать влияние субъективного фактора. Гениальные полководцы не просто следуют за событиями, но стараются по мере возможности подтолкнуть события, стремясь получить самое эффективное оружие и лучших солдат. Это стремление, в свою очередь, стимулирует развитие экономики, а последнее – новые перемены в военной сфере.

Исходя из этого, можно с уверенностью сказать, что содержанием первого, или подготовительного, этапа военной революции как раз и является попытка приспособить новейшие технологии для решения главной задачи, стоящей перед военными – добиться решающей победы. На этом этапе идет постепенное формирование некоей «критической» массы количественных изменений в военном деле – и в военных технологиях, и в тактике, и в стратегии. Процесс ее накопления мог иметь широкие временные и пространственные рамки. Однако при этом военная мысль развивалась, как правило, в традиционном русле. Как метко заметила американская писательница Б. Такман в своей нашумевшей книге «Августовские пушки», «…мертвые битвы, как и мертвые генералы, держат своей мертвой хваткой военные умы…»34. В этой связи уместно провести аналогию с научными революциями. Анализируя процессы смены научной парадигмы, Т. Кун отмечал, что «усвоение новой теории требует перестройки прежней и переоценки прежних фактов, внутреннего революционного процесса, который… никогда не совершается в один день…», и что всякие попытки внедрения новой научной парадигмы встречают упорное сопротивление. «Источник сопротивления лежит в убежденности, – писал он дальше, – что старая парадигма в конце концов решит все проблемы, что природу можно втиснуть в те рамки, которые обеспечиваются этой парадигмой…»35

Однако рано или поздно стремление соединить традицию и новую реальность, рождавшуюся на полях сражений, найти некий компромисс между стариной и новизной, заводило в тупик. Новое в конце концов категорически отказывалось укладываться в прокрустово ложе традиции. И в этот момент и происходила собственно военная революция – количество посредством скачка переходило в новое качество, рождалась новая военная школа, построенная на качественно иных основаниях, чем все предыдущие. В этом плане примечательно высказывание русского военного теоретика конца XIX – начала ХХ в. Н.П. Михневича. Он писал, что «хотя в развитии военного искусства, по-видимому, и наблюдается прогресс, но самое прогрессирование его идет скачками (выделено нами. – П.В.)…»36.

Этот скачок в развитии военного дела, как правило, ограничен во времени и пространстве и может быть связан с деятельностью одного или нескольких военных теоретиков и практиков. Время скачка и есть время второго, основного этапа военной революции.

Однако далеко не всегда новая военная школа на голову превосходит доведенную до максимальной степени совершенства старую. Ее преимущества бывают очевидны не сразу, тем более что в военном деле, которое сродни искусству, очень силен субъективный фактор. В конечном итоге воюют не оружие и не идеи, а люди. Поэтому новая военная система, попавшая в негодные руки, может вполне проиграть соревнование со старой, которую использует более умелый и талантливый военачальник. Именно этим и обусловлено появление третьего, завершающего этапа военной революции. На нем доказавшие на практике свою эффективность новые методы и приемы ведения войны осваивались, совершенствовались и приспосабливались к конкретно-историческим условиям другими армиями и обществами. Затем этот цикл повторялся снова и снова. Таким образом, можно заключить, что процессы эволюции-революции в развитии военного дела были теснейшим образом взаимосвязаны и действовали рука об руку. Таким образом, получается, что правы обе спорящие стороны – и сторонники революции, и «эволюционисты».

Исходя из всего этого, попытаемся дать свое определение военной революции в Западной Европе в конце Средневековья – начале Нового времени, совместив лучшее из разных точек зрения. Под военной революцией в дальнейшем мы будем понимать радикальные перемены в военном деле Западной Европы, а затем и всего мира, в середине XV – начале XVIII в., которые привели к рождению новой военной традиции, в корне отличавшейся от предыдущей, средневековой. Выразившиеся на первых порах во внедрении в повседневную военную практику огнестрельного оружия, сначала тяжелого (артиллерия), а затем и ручного (пистолеты, аркебузы и мушкеты), они привели к коренному перевороту в тактике и стратегии европейских армий. Война из искусства все больше стала превращаться в науку. На смену немногочисленным средневековым милициям пришли постоянные регулярные армии, насчитывавшие десятки и сотни тысяч человек и находившиеся целиком и полностью на государственном содержании и обеспечении. Прежняя ударная тактика, основанная на применении глубоких формаций, сменилась линейной, символом которой стала знаменитая «тонкая красная линия». Исход боя решался теперь не рукопашным боем великолепно подготовленных бойцов-одиночек, а слаженными действиями масс единообразно вооруженных и обученных пехотинцев и кавалеристов, вооруженных огнестрельным оружием и поддерживаемых мощной артиллерией. Армия-машина, армия, организованная по принципу мануфактуры, пришла на смену прежнему войску, которое можно уподобить мастерской средневекового ремесленника. Фридрих II, великий полководец и король Пруссии, в одном из своих сочинений так и писал: «Многочисленное войско есть не что иное, как многосложная машина (выделено нами. – П.В.), где последний из воинов, составляя собой как бы некоторую пружину, действием своим одушевляет, умножает силу и движение целого…»37

Эта военная революция не могла не привести к серьезным переменам в политической, социальной, экономической и культурной жизни европейского общества, ибо отставание в перенимании новинок военной теории и практики неизбежно вело к превращению отстающего, неспособного к модернизации государства из субъекта международных отношений в объект. Начавшись в виде изменений в военной сфере, эта революция в конечном итоге во многом ускорила процесс трансформации средневекового западноевропейского общества и государства с присущими им политическими, экономическими, социальными и культурными институтами в государство и общество Нового времени.

Конечно, М. Робертс был не совсем прав, ограничив время военной революции периодом с 1560 по 1660 г. Тем не менее, на наш взгляд, отвергать саму концепцию военной революции в пользу эволюции на основании того, что сам процесс изменений занял несколько сот лет, нельзя. Ошибочной представляется также и идея о существовании двух (или более) военных революций в период между 1450 и 1800 гг.

Военная революция в Европе на пороге Нового времени действительно имела место, и была она одна. Но картина ее была намного сложнее и не столь прямолинейна, как может показаться на первый взгляд. К первому этапу военной революции можно отнести промежуток времени с конца или даже с середины XV в. и до 90-х гг. XVI в. В эти годы шел процесс постепенного накопления тех количественных изменений в военной сфере, затронувший и теорию, и практику. В конечном итоге они должны были рано или поздно перерасти в качественный скачок, что и случилось в конце XVI – первой трети XVII в. Период же, указанный М. Робертсом, можно соотнести со вторым ее этапом, временем скачка, своеобразного прорыва в военном деле Европы. При этом его рамки можно сузить до 90-х гг. XVI в. – 30-х гг. XVII в. Именно в это время и произошел тот самый переворот в тактике и обучении войск, повлекший за собой все остальные перемены – от военных до политических и социально-экономических. Период же с конца 30-х гг. XVII в. и вплоть до конца эпохи наполеоновских войн – это время постепенного совершенствования той системы принципов подготовки и ведения войны, что были разработаны Морицем и Вильгельмом Нассаускими на рубеже XVI–XVII вв. и развиты применительно к новым условиям шведским королем Густавом Адольфом.

В самом деле, средства истребления людей, которыми располагали Мориц Нассауский и Наполеон спустя 200 лет, не слишком сильно различались друг от друга. Разница была лишь в том, что Наполеон располагал значительно большими ресурсами и потому мог утверждать, что «Бог всегда на стороне больших батальонов». Так что переход от сравнительно небольших армий смешанного комплектования 1-й половины XVII в., в которых наемники все еще господствовали, к армиям 2-й половины XVII–XVIII вв., где их существенно потеснили рекруты, набранные принудительно из числа подданных короля, к конскрипционным и первым массовым армиям 1-й половины XIX в. вовсе не означал радикальных перемен в европейском военном деле. Менялись мундиры, прически, отдельные элементы тактики и стратегии, но не оружие и основные идеи и уж тем более не ментальность военного сообщества. Войны наполеоновской эпохи стали несколько более грубыми, жестокими, избавились в значительной степени от налета некой салонности, церемонности, присущей войнам 2-й половины XVII–XVIII вв., и только. Пока не появились пулеметы, скорострельные магазинные винтовки и артиллерийские орудия, телеграф, радио и железные дороги, европейские армии и их тактика и стратегия менялись не настолько существенно, чтобы можно было говорить о новой военной революции. Чтобы это случилось, европейское общество должно было окончательно завершить переход от мануфактуры к фабрике, завершить промышленную революцию. С последней была связана очередная военная революция, пришедшаяся на годы Первой мировой войны и завершившаяся уже в годы Второй мировой войны. В каком-то смысле можно вести речь об определенной связи между рождением мануфактурной промышленности и зарождением капитализма с военной революцией на пороге Нового времени и завершением промышленной революции, возникновением индустриального общества и военной революцией 1-й половины ХХ в. В этой связи представляет интерес идея Э. Тоффлера о взаимосвязи волн в развитии цивилизации и перемен в военном деле^38.

Если же принять во внимание скачкообразность развития военного дела и проанализировать процессы изменений в этой сфере деятельности человеческого общества, нетрудно заметить, что «Великая пороховая революция», описанная М. Робертсом, не была уникальным явлением в мировой истории. Более того, можно смело утверждать, что она вовсе не случайность, но часть мирового исторического процесса в целом, одно из звеньев в цепи других подобных переворотов. Первой военной революцией можно считать возникновение армии как государственного, политического института, пришедшего на смену племенным ополчениям. К значительным последствиям, и не только в военной сфере, привело появление боевых колесниц и конницы^39. Не меньшее значение для развития военного дела и искусства имела так называемая «гоплитская» революция, о которой до сих пор не утихают споры среди историков^40, а впоследствии рождение регулярной, постоянной армии в эллинистических государствах и Римской империи. Введение во всаднический обиход стремени и седла с высокими луками в эпоху раннего Средневековья во многом способствовало формированию элитной тяжеловооруженной конницы, на долгое время захватившей господство как на полях сражений, так и во власти.

Таким образом, многочисленные технологические новшества на протяжении Древности и Средневековья неоднократно меняли «лицо битвы» и войны в целом. Однако по большей части все они в той или в иной степени являлись локальными переворотами, не меняя коренным образом расстановки сил и не делая в конечном итоге лишь одну определенную модель военного строительства образцом для всеобщего подражания и копирования. Те же самые регулярные армии эллинистических монархий и Римской империи оказались неспособны преодолеть сопротивления, казалось бы, более консервативных и традиционных военных систем Азии, равно как и пехотные армии имперского Китая на закате истории Древнего мира неоднократно терпели жестокие поражения от конных ополчений кочевников-сюнну.

Именно по этой причине вряд ли можно считать переворот в тактике, осуществленный в 1-й половине XIV в. англичанами, военной революцией Средневековья, как это предложили М. Прествич и К. Роджерс^41. Отечественный автор Д. Уваров по этому поводу справедливо отмечал, что, по существу, «специфическая английская тактика в принципе могла применяться единственным государством в Европе из-за отсутствия у других столь же квалифицированных лучников и поэтому является исключением в общеевропейском военном искусстве…»42. Всякие попытки скопировать английский опыт, хотя бы в той же самой Франции, не имели успеха. Достаточно вспомнить неудачный опыт создания корпуса т. н. «франк-аршеров» правительством Карла VII французского в последние годы Столетней войны^43. Новая военная система должна была быть одновременно и достаточно простой и универсальной, чтобы ее можно было легко усвоить и затем использовать в различных условиях, и в то же время обладать большей эффективностью, чем все предыдущие. В противном случае, как это было с английской тактикой конца XIII–XV вв., она как слишком сложная, специализированная и недостаточно гибкая, была обречена на вымирание, не оставив потомства.

Совсем иначе дело обстояло с военной революцией в Западной Европе на рубеже Средневековья и Нового времени. Можно со всей уверенностью сказать, что она, безусловно, явилась первой глобальной по своим последствиям военной революцией. Она не просто привела к рождению новой системы организации военного дела. Это неоднократно случалось прежде, как было отмечено выше, в самых разных регионах мира. Нет, здесь дело было в другом. Как справедливо отмечал Дж. Паркер, эта военная революция привела к коренной перемене в расстановке сил на мировой арене: «В значительной степени «подъем Запада» был предопределен применением силы, тем, что баланс сил между европейцами и их заокеанскими противниками постоянно склонялся в пользу первых;…ключ к успеху европейцев в создании первых по-настоящему глобальных империй между 1500 и 1750 гг. заключался как раз в тех усовершенствованиях способности вести войну, которые позднее будут обозначены как «военная революция»…»44. Потому-то и можно назвать ее «Великой пороховой революцией». Пусть это название и покажется кому-то слишком громким и претенциозным, однако тем не менее в этих словах отражены и главная причина этого переворота, и ее размах, и поистине грандиозные последствия.

Завоеванное европейцами военное превосходство над своими потенциальными противниками на суше и на море как в Старом, так и в Новом свете способствовало во многом, по меткому замечанию американского историка У. Мак-Нила, «смыканию всепланетной ойкумены», в результате чего «мировая история получила новую размерность»45. Активизировавшиеся связи между континентами, государствами, народами способствовали более интенсивному, нежели ранее, трансферту знаний и культурных ценностей, обострению межгосударственной конкуренции и борьбы за сферы влияния, ресурсы, контроль за торговыми путями и пр., что способствовало как развитию человеческой цивилизации в целом, так и военного дела в частности. Развитие экономики, науки и техники в западном мире дало в руки европейским политикам и военным необходимые средства для поддержания необходимого уровня военной мощи для защиты своих глобальных интересов, а стремление сохранить достигнутое военное превосходство стимулировало дальнейшее развитие военных технологий и военный мысли, неизбежно вело к следующей военной революции. Она последовала в начале ХХ в., когда в огне Первой мировой войны родилась «война машин и моторов». Сейчас, спустя менее чем сто лет после Первой мировой войны, на наших глазах происходит очередная военная революция, в корне меняющая существовавшие до сих пор представления о войне^46. И две последних революции, закрепив господствующее положение Запада в военной сфере, сохранили тем самым достигнутое военным путем в конце Средневековья – раннем Новом времени политическое, экономическое и культурное доминирование западной цивилизации над всеми остальными.

Страны, оказавшиеся в сфере воздействия Запада, должны были сделать свой выбор и дать ответ на вызов со стороны европейцев. Сохранение собственной независимости, своеобразной культуры и образа жизни напрямую было связано со способностью того или иного незападного общества воспринять идеи военной революции и реализовать их применительно к своим условиям. Однако дать адекватный ответ на вызов Западной Европы в военной сфере удалось на переломе Средневековья и Нового времени далеко не всем незападным цивилизациям. В этом плане представляется интересным изучение опыта перенимания новинок военной технологии, тактики и стратегии, связанных с военной революцией, государствами Восточной и Юго-Восточной Европы, прежде всего Речью Посполитой, Россией и Турцией, принадлежавших к разным цивилизациям и культурам.

Пример этих трех государств и их ответ на западноевропейский вызов тем более интересны, что все они находились на периферии толчка, вызвавшего к жизни военную революцию. Постоянно контактируя со странами Западной Европы, они оказались втянуты в процесс стремительных перемен в военном деле примерно в одно и то же время, с некоторым опозданием против ведущих западноевропейских государств, но с близких стартовых позиций. Однако ответ, который дали эти страны на военный вызов со стороны Европы, оказался различным. Османская империя, считавшаяся в XVI в. идеальным «военным» государством, внушавшая страх своим соседям, к началу XVIII в. уже утратила в значительной степени былые величие и мощь, а столетие спустя превратилась в «больного человека Европы», судьбой наследства которого весьма и весьма были обеспокоены великие державы. Речь Посполитая к концу XVIII в. и вовсе исчезла с политической карты мира. Такое ее падение было тем более удивительно, поскольку польско-литовская армия в конце XVI – 1-й половине XVII в. считалась одной из боеспособнейших армий Европы. Она успешно воевала и с вымуштрованной шведской армией, и с русскими ратями, и с турецко-татарскими полчищами. Под занавес XVII столетия, в 1683 г., слава польского оружия получила еще одно яркое подтверждение, когда небольшая армия короля Яна Собеского, насчитывавшая всего лишь 26 тыс. солдат и офицеров^47, сыграла главную роль в спасении Вены, столицы Римской империи, от османского нашествия. Однако не прошло 20 лет, как территория Польши и Литвы стала «проходным двором» для сражавшихся не на жизнь, а на смерть армий Швеции и России, а к концу XVIII в. Речь Посполитая оказалась разделена между своими могущественными соседями.

Среди тех, кто сыграл роковую роль в падении могущества Османской империи и «Finis Poloniae», едва ли не первое место занимала Российская империя. Когда в конце XV в. Россия впервые заявила о своих внешнеполитических претензиях, вряд ли кто-то мог предположить, что именно это практически никому дотоле неизвестное государство в результате успешного завершения военной революции превратится в евразийского колосса, который в течение более чем трех столетий будет оказывать серьезное влияние на развитие событий не только в Европе и Азии, но и во всем мире. Все это стало возможным не в последнюю очередь потому, что, пожалуй, именно в России из всех неевропейских стран военная революция получила свое наиболее полное воплощение, причем по всем основным направлениям – военному, политическому, экономическому, социальному и культурному. Однако этот успех дался ей дорогой ценой, послужив впоследствии причиной нарастающего отставания российского общества и государства в социально-экономическом и политическом развитии от передовых стран Европы в XIX в., что в немалой степени способствовало трем революциям и радикальным переменам в ХХ в. как попытке догнать ушедший далеко вперед Запад. Кстати, изучение опыта реализации основных идей военной революции в России позволяет дать пусть и звучащий несколько парадоксально ответ на вопрос: к какому миру все-таки принадлежит Россия – западному или восточному? Ни одно государство Востока, даже успешно прошедшее первый этап военной революции (Османская империя – яркий тому пример), не говоря уже о цивилизациях Америки, в конечном итоге не смогло найти адекватный ответ на вызов со стороны Запада и в конечном итоге оказалось в разной степени зависимости от него. Россия же смогла усвоить уроки этой военной революции, творчески переработать их и создать совершенную военную машину. Следовательно, все-таки Россия пусть и весьма своеобразная, но часть европейской христианской цивилизации, часть Европы. О том же, как проходила «Великая пороховая революция» в разных странах и регионах мира, и пойдет речь на страницах этой книги.

ГЛАВА I

Военная революция в Западной Европе и развитие западноевропейских армий во 2-й половине XV – начале XVIII вв

§ 1. Развитие военного дела в Западной Европе в XIV–XV вв. Первые изменения в военной сфере, связанные с появлением и распространением огнестрельного оружия

Во введении мы уже упоминали мысль Ф. Энгельса, увязывавшего прогресс научно-технический и экономический с прогрессом в военном деле. Его формула была выведена как раз на материалах Западной Европы. Поэтому, прежде чем перейти к освещению перемен в западноевропейском военном деле и в эпоху «Великой пороховой революции», и за несколько столетий до нее, мы хотели бы еще раз обратить внимание на те перемены, что произошли в западноевропейском обществе в конце Средневековья. Предваряя свое исследование по истории западноевропейской цивилизации XVII в., французский историк П. Шоню отмечал, что «…численность населения, общая сумма богатств и ресурсов, временные масштабы сухопутных и морских дорог, технология производства, способы обмена, пищевой баланс – одним словом, вся материальная цивилизация XVII века, несмотря на некоторое, с течением времени, впечатляющее количество микроизменений… – вся материальная цивилизация классической Европы порождена великой революцией XII века…»48.

Пережив «Черную смерть», унесшую, по разным подсчетам, жизни от четверти до половины населения Запада, Европа постепенно встала на ноги и примерно с середины XV столетия вступила в период нового роста – экономического, социального и культурного, сопровождавшегося серьезными политическими переменами^49.

Перешагнув рубеж столетий, Европа не только не остановилась в своем развитии, напротив, новое столетие ознаменовалось еще более серьезными переменами, затронувшими все сферы жизни западноевропейского общества. Внешняя экспансия, символом которой стали Великие географические открытия, стала доминантой в жизни европейского общества XVI в. Но экспансия в мире, где уже не осталось свободного «места под солнцем», могла осуществляться по большому счету только одним путем – посредством насилия. И действительно, писал английский историк Р. Маккенни, «…насилие и войны – это константы европейской истории, однако в XVI в., подогреваемые самой экспансией, они обрели новый и невероятный масштаб… Никогда прежде армии и пушки не использовались с такой жестокостью и размахом (выделено нами. – П.В.)… Экспансия экономическая, интеллектуальная и духовная, равно как и собственно географическая, и конфликт – социальный, религиозный и международный – проходят красной нитью через все столетие, объединяя в единое целое перемены, связанные с Возрождением, Реформацией, Контр-реформацией и географическими открытиями…»50.

Экономический и демографический подъем, сопряженный с началом эпохи Великих географических открытий, формированием мирового рынка посредством включения в европейскую экономическую систему заокеанских источников сырья и драгоценных металлов, серьезными переменами в политическом устройстве ведущих европейских государств, – все это создало необходимые предпосылки для ускорения процессов изменений сперва в военно-технической области, а затем в тактике и стратегии европейских армий.

Этому способствовало и сохранявшееся политическое разделение Европы на множество враждующих между собой государств. Пестрота политической карты Европы и особенности ее географического положения и устройства сыграли свою положительную роль в ускорении развития европейского военного дела. Как отмечал П. Кеннеди, в Европе «…не было обширных равнин, где могли бы возникнуть кочевые империи…; не было широких и плодородных речных долин, подобных тем, что раскинулись по берегам Ганга, Нила, Евфрата, Тигра, Хуанхэ или Янцзы, обеспечивающих продовольствием множество трудолюбивых и легко покоряющихся крестьян. Европейский ландшафт был более разнообразным, горные хребты и большие леса разделяли отдельные густозаселенные районы в долинах; ее климат сильно изменялся с севера на юг и с запада на восток. Это имело множество важных последствий. Для начала, все это создавало большие трудности на пути установления единого контроля, даже для могущественных и решительных повелителей, и уменьшало возможность покорения всего континента внешней силой, подобной монгольской орде. Напротив, этот разнообразный ландшафт способствовал росту и продолжительному существованию децентрализованной власти, с местными династиями и пограничными владениями, горскими кланами, равнинными городскими конфедерациями, делавшими политическую карту Европы после распада Римской империи похожей на лоскутное одеяло…»51.

В итоге в Западной Европе создалась ситуация, в чем-то схожая с той, что сформировалась в Древней Греции в VIII–VI вв. до н. э., когда в многочисленных городах-полисах, отделенных друг от друга горными хребтами и проливами, в практически непрерывных междоусобных конфликтах отрабатывались и совершенствовались элементы новой военной машины. Нечто подобное происходило теперь и в позднесредневековой Европе, где в различных регионах военная мысль и практика неустанно трудились над созданием все более и более совершенных военных систем. Сохранявшееся и продолжавшее развиваться политическое многоцветье в немалой степени способствовало тому, что европейское военное дело продолжало развиваться все более и более стремительными темпами, особенно в позднем Средневековье, когда возникли необходимые материальные и иные предпосылки для этого. Постоянно растущая межгосударственная конкуренция и соперничество стали, таким образом, залогом стремительного развития западноевропейского военного дела.

Меняющиеся условия неизбежно должны были привести и к переменам в военном деле, и они не заставили себя долго ждать. Если в начале XIV в. на поле боя главной фигурой был тяжеловооруженный всадник-дворянин, то не прошло и полустолетия, как его начали теснить пехота и первые, пока еще несовершенные пушки, а к концу XVII в. конница как главная ударная сила европейских армий окончательно сошла со сцены. В этом качестве ее сменили пехотинец, вооруженный мушкетом, и пушка. Армия-машина, организованная по принципу мануфактуры, пришла на смену прежнему войску, которое можно уподобить мастерской средневекового ремесленника.

Однако, прежде чем это произошло, военное дело в Западной Европе прошло длительный и сложный путь развития. Классическая «феодальная» армия (по классификации, предложенной Дж. Линном^52) уже в XII в. начала претерпевать определенные изменения, связанные с общей тенденцией «профессионализации» и «специализации», присущей всему западноевропейскому обществу того времени. Прежде всего это проявилось в распространении наемничества.

Последнее появляется на Западе достаточно рано и начало быстро прогрессировать примерно с XII в., и обусловлено это было прежде всего развитием товарно-денежных отношений, «коммерческой революцией»53. В результате этой «революции» в руках у монархов и крупных сеньоров появились достаточно крупные по тем временам средства, которые, по словам французского историка Ф. Контамина, «использовались для оплаты различного рода воинских служб, одновременно позволяя консолидировать эти службы, а временные и пространственные ограничения их выполнения – устранить (выделено нами. – П.В.)…»54. Последнее соображение представлялось чрезвычайно важным, поскольку обеспечивало монарху или сеньору наличие в его руках постоянной военной силы, готовой практически немедленно выступить в поход и сражаться под знаменами нанимателя до тех, пока тот будет платить деньги, и там, где будет ему угодно, а не 40 дней и 40 ночей и только на своей земле.

Спрос рождает предложение, а предложение стимулировало спрос, и наемничество стремительно распространялось, тесня шаг за шагом прежнее феодальное ополчение. Последнее все чаще и чаще созывалось только в крайнем случае, когда возникала серьезная угроза государству или для подавления внутренних мятежей, волнений и беспорядков. Обычно же корона стремилась заменить службу ополчения денежными выплатами и на собранные средства нанять либо наемников, либо заключить с землевладельцами контракты на несение службы в течение всего срока военной кампании.

Профессионализация и в известной степени «коммерциализация» войны неизбежно вели к дальнейшему усложнению и совершенствованию военного дела. Эпоха, когда на поле боя доминировал благородный тяжеловооруженный всадник, постепенно уходила в прошлое. Презираемые, хотя и считавшиеся необходимыми пехотинцы играли в военных кампаниях, которые вели западноевропейские монархи, все большую роль, и не только во время осад и обороны крепостей и замков, но и в полевых сражениях. Дальнейшему совершенствованию подверглось искусство фортификации. Это способствовало появлению первых отрядов специалистов-техников, обслуживавших стремительно усложнявшуюся механическую артиллерию, а также занимавшихся ведением осадных работ.

Добавим к этому, что опыт кампаний и сражений показывал, что одного лишь личного профессионализма стало недостаточно, нужен был профессионализм коллективный, а дать его могла лишь полностью наемная армия, состоявшая из солдат, для которых военная служба была профессией, единственным ремеслом, а война – образом жизни. Примером тому может служить знаменитое сражение при Креси в 1346 г. Без преувеличения, Европа была потрясена известием о катастрофе, которая постигла блестящее французское рыцарство в этой битве. Примечательно, что поражение армии короля Филиппа VI было обусловлено не столько неумением драться и отсутствием храбрости у французского рыцарства и даже не разрозненностью и неорганизованностью атак французской рыцарской конницы, сколько ошибками в использовании профессиональных наемников-арбалетчиков и отсутствием в должной степени отработанного взаимодействия рыцарской конницы, щитоносцев-павезьеров и арбалетчиков. А все это стало следствием того, что французская армия была слишком рыхлой, несколоченной, не превратилась в настоящий боевой механизм, машину, все части которой были бы хорошо притерты друг к другу. Оказалось, что одной только рыцарской доблести и отточенных навыков владения оружием уже недостаточно, чтобы победить. И отнюдь не случайно льежский хронист Жан Ле-Бель, живший и творивший в 1-й половине XIV в., с сожалением писал, что если в годы его молодости «…сеньоры не брали в расчет конных воинов, если у тех не было шлемов, увенчанных геральдической фигурой…», то к началу Столетней войны, по его словам, «…счет войскам ведут на всадников с копьями, с панцирями, с кольчугами и с железными касками. Поэтому мне кажется, что на моей памяти времена сильно изменились (выделено нами. – П.В.). Ибо кони, покрытые геральдическими попонами, шлемы, украшенные геральдическими навершиями, латы и плащи с гербами, по коим можно было узнать их владельцев, отошли в прошлое, им на смену пришли кольчуги, называемые ныне панцирями, подлатники и железные каски. Теперь какой-нибудь жалкий слуга может быть вооружен столь же добротно и красиво, сколь и благородный рыцарь…»55.

Что еще, как не эта фраза, может красноречивее свидетельствовать о начавшемся упадке благородного рыцарства и росте значения наемников, от которых их наниматели требовали не благородного происхождения, но прежде всего умения сражаться и переносить тяготы военной службы. В расчет берется теперь все чаще и чаще даже не количество, а качество воинов, а сама война становится все больше ремеслом, уделом профессионалов, а не развлечением благородных рыцарей. Все это неизбежно вело к дальнейшему усложнению военного дела и к изменению самого характера войны. Ведь распространение наемничества внесло в войну, и без того дело кровавое и жестокое, нотки некой инфернальности. «Ведя речь о средневековой войне, – писала французский историк З. Ольденбург, – невозможно не сказать о безотчетном ужасе, который вызывало одно только упоминание о рутьере – существе без Бога, вне закона, без прав, без жалости и без страха. Его боялись, как бешеной собаки, и обращались с ним, как с собакой… Одно его имя служило объяснением всем жестокостям и святотатствам, он воспринимался как живое воплощение ада на земле…»56. В самом деле, набираемые обычно из низов общества и зачастую из разного отребья, люмпенов, маргиналов, оказавшихся вне традиционной иерархии средневековых «сословий»-tats, наемники-рутьеры были действительно настоящей «сволочью», «сбродом» в изначальном смысле этих терминов, к которой были неприменимы обычаи «правильной» войны. Для них и в самом деле «законы были не писаны». С учетом этого становится понятным, почему войны становятся все более и более кровопролитными. «С одной стороны, – писал Д. Уваров, – это связано с растущей ролью пеших простолюдинов: они не могли рассчитывать на выкуп, поэтому уничтожались без пощады и сами были не склонны щадить противников-рыцарей, даже в ущерб кошельку. С другой стороны, изменившаяся тактика, особенно массированная стрельба из луков по площадям, а также массовый ближний пехотный бой с использованием древкового оружия, делала взаимное избиение трудно-управляемым процессом»57.

И немудрено, что в позднесредневековом обществе происходила постепенная дегероизация войны, ее переоценка, результаты которой зафиксировал в начале XVI в. Н. Макиавелли. Он писал, что «…государства, если только они благоустроены, никогда не позволят какому бы то ни было своему гражданину или подданному заниматься войной как ремеслом, и ни один достойный человек никогда ремеслом своим войну не сделает…». Потому, по его мнению, что «…война – это такого рода ремесло, которым частные люди честно жить не могут…». Одним словом, «…люди, большие или ничтожные, занимающиеся войной как ремеслом, могут быть только дурными (выделено нами. – П.В.)…»58.

Любопытным примером новых веяний в военном деле позднесредневековой Европы может служить войско английского короля Генриха V, которое он собрал в Саутгемптоне перед тем, как отправиться на завоевание Франции. Оно насчитывало около 10 тыс. бойцов, не считая многочисленного обслуживающего персонала. В нее вошли 2 тыс. полностью экипированных тяжеловооруженных всадников – men-at-arms, почти 8 тыс. пехотинцев-стрелков, отряд рудокопов для осуществления подкопов под стены неприятельских крепостей, 65 пушкарей во главе с 4 голландскими мастерами-артиллеристами. Английская армия, собранная на контрактной основе, включала в себя не только подразделения набранных королевскими капитанами воинов и отряды валлийских наемников, но и вооруженные формирования королевских вассалов. Примером такого отряда может служить выставленный герцогом Глостерским контингент, насчитывавший 200 «копий» (т. е. тяжеловооруженных конных воинов со свитой, в том числе самого герцога, 6 рыцарей и 193 эсквайра) и 600 конных лучников, точнее ездящих, поскольку в английской практике лучники в то время перемещались на конях только вне поля боя, а перед боем спешивались^59. Ядро армии составили опытные, закаленные в предыдущих военных кампаниях в Уэльсе ветераны. Для ее снабжения Генрих и его помощники проделали огромную работу по созданию необходимых материальных запасов – осадных машин, пороха, боеприпасов, инструментов, продовольствия, фуража, обуви, одежды и амуниции. Но и это еще не все – Генрих установил в своей армии строжайшую дисциплину и порядок, которым были подчинены все – от рядового лучника до знатнейшего аристократа^60. Такая армия действительно представляла в известной степени новое явление, значительный шаг вперед в средневековом военном деле. На смену феодальной армии пришла, как указывал Дж. Линн, «средневековая оплачиваемая» армия^61.

XIV–XV вв. вообще стали в истории западноевропейского военного дела временем серьезных перемен, своего рода зарей нового дня. Центральное событие этого периода, один из крупнейших военных конфликтов Средневековья, Столетняя война 1337–1453 гг. между Англией и Францией резко ускорила процесс развития европейского военного дела. Именно в годы этой войны тактика и стратегия европейских армий приобретают все более и более осмысленные формы, а сами армии становятся значительно более сложными по структуре. Как отмечал Д. Уваров, в годы этой войны, втянувшей в свою орбиту два, пожалуй, наиболее развитых на то время в военном отношении государства Европы, «стал восстанавливаться баланс между конницей, тяжелой пехотой и стрелками, ранее неоправданно сдвинутый в пользу тяжелой конницы по конкретным социально-экономическим причинам…»62. Тяжеловооруженная рыцарская конница все еще оставалась важным родом войск, однако только в тесной связке с пехотой, в особенности со стрелками, она могла добиться серьезных успехов. В противном случае ее практически неминуемо ожидало жестокое поражение. Но эта связка не могла возникнуть в войске, собираемом от случая к случаю, и потому в сознании западноевропейской военной элиты все больше и больше укреплялась мысль о необходимости придания армиям большей регулярности и постоянства.

Но не только изменением характера войны, структуры армий и их социального состава характеризуется военное дело времен Столетней войны. Именно на это время наряду с совершенствованием традиционных форм и методов ведения войны в европейском военном деле приходится появление и быстрое распространение технического новшества, которое в скором будущем перевернет военное дело в целом. Речь идет об огнестрельном оружии. Точно время и место его рождения по-прежнему остаются предметом споров и разногласий, однако тем не менее уже сейчас можно с уверенностью утверждать, что первые работоспособные образцы огнестрельного оружия в Западной Европе начали использоваться более или менее регулярно со 2-й четверти XIV в. Во всяком случае, в 1326 г. флорентийская Синьория назначила двух мастеров для изготовления бомбард, в 1331 г. бомбарды были применены при осаде Чивидале, в 1333 г. – во время осады Бервика-на-Твиде. В 1338 г. бомбарды впервые применяют французы, а в 1340 г. ими обзаводится папская армия. «Таким образом, – заключал французский историк Ф. Контамин, – лет за двадцать и путями, проследить которые не представляется возможным, новое изобретение распространилось по всему Западу – вероятно, начиная с Италии…»63 Таким образом, к началу Столетней войны огнестрельное оружие уже не было новшеством для западноевропейских военных теоретиков и практиков.

Лиха беда – начало, и пущенное в ход, едва появившись на свет, огнестрельное оружие достаточно быстро вошло в практику, несмотря на долгое время отрицательное к нему отношение. Как писал военный писатель 2-й половины XVI в. Фрёнсбергер, «…не понадобится больше ни настоящего человека, ни храбрости, раз всевозможная хитрость, обман, предательство вместе с этими омерзительными орудиями получили такой перевес, что ни умение фехтовать, бороться, драться, ни оружие, ни вооружение, ни сила, ни искусство, ни храбрость уже ничего не могут, ничего не значат. Ибо часто случается, что храбрый герой бывает убит из пушки никуда не годным, отовсюду выгнанным малым, который не посмел бы в другое время с ним заговорить или даже взглянуть на него…»64. Преимущества, которые давало обладание этим оружием, были слишком велики, чтобы им пренебрегать из моральных побуждений.

Во 2-й половине XIV – 1-й половине XV в. процесс развития технологий и приемов использования огнестрельного оружия привел к его дифференциации, что нашло отражение в соответствующей терминологии. Как указывал Ф. Контамин, если в XIV в. во Франции было известно два термина для обозначения огнестрельного оружия – «пушка» и «бомбарда», то к началу 80-х гг. следующего столетия в обиход входит по меньшей мере 10 его наименований^65. Что, как не этот факт, свидетельствует в пользу его широкого распространения и совершенствования? Во 2-й четверти XV в. начался постепенный переход к использованию зерненого пороха при очевидном снижении его цены примерно вдвое в сравнении с концом XIV в. Тогда же в обиход наряду с прежними каменными ядрами стали входить отлитые из железа.

Но и это еще не все. Наряду с тяжелым огнестрельным оружием, артиллерией, во 2-й половине XIV в. на свет появляются и первые образцы более легкого, не столь громоздкого и более удобного в обращении. Еще в 1364 г. магистрат Перуджи поручил изготовить 500 ручниц длиною в одну пядь, которые можно было бы удерживать одной рукой и пули которых пробивали бы доспехи. В 1381 г. Совет Аугсбурга решил выставить в числе прочих воинов против франконского и швабского дворянства 30 стрелков из ручниц, а в 1388 г. милиция Нюрнберга насчитывала 48 стрелков, способных к обращению с ручницами. В. Бехайм не без оснований полагал, что эти первые «ручницы», «огневые трубки» (нем. feuerrohr) представляли собой переходный тип от легких пушек к ручному огнестрельному оружию^66. К середине XV в. от этих ручниц, требовавших в обслуживании двух человек – стрелка и наводчика, перешли к «нормальным» ручницам, обслуживавшимся одним стрелком. В Италии такие ручницы, принятые первоначально на вооружение конницы, получили название скопитусы (от лат. scopitus), а во Франции – петриналь (фр. petrinal). Серьезным шагом вперед стало изобретение в Германии примерно в середине XV в. фитильного замка, благодаря чему отпала необходимость включать в расчет ручницы второго человека, а сам процесс стрельбы из нее стал более удобным и простым.

Таким образом, к середине XV в. сформировались определенные предпосылки для того, чтобы перейти на новый, более высокий уровень развития европейского военного дела. Этот шаг был сделан в ходе последнего этапа Столетней войны и Бургундских войн, а особенно во время многочисленных войн, бушевавших в Италии в конце Средневековья^67. Именно к этому времени относятся первые попытки создания по-настоящему постоянных армий.

Одним из первых это попытался сделать король Франции Карл VII. Cтремясь избавиться от банд «живодеров»-наемников, чьи услуги стали менее востребованы после заключения в 1435 г. Аррасского мира между ним и бургундским герцогом Филиппом Добрым, Карл приступил к реорганизации своей армии. Она проходила поэтапно. Сперва в ноябре 1439 г. королевским ордонансом было введено монопольное право короля на набор солдат, ограничена численность «компаний» и сделана попытка посадить их гарнизонами в приграничных крепостях. Затем в 1445 г. Карл приступил к проведению 2-го этапа реформы. Характерно, что он вовсе не создавал постоянной армии – она уже была, образовавшись сама собой как следствие непрекращавшейся на протяжении нескольких десятков лет войны. Скорее, французский король провел, по словам Ф. Контамина, «…операцию сортировки, отбора зерна от плевел среди всей массы имеющихся воинов, придав официальный статус лишь определенным людям и одинаковым по составу отрядам…»68.

На первых порах было создано 15 «королевских ордонансовых рот» (companies de l’ordonance du roi) во главе с отобранными капитанами, в преданности и верности которых король не сомневался. Каждая такая рота насчитывала 100 копий-«ланс» (lances). «Ланса» включала в себя конного латника (homme d’armes), 2 конных стрелков-аршеров (archers) и 2–3 слуг. В 1447 г. в состав «лансы» был включен кутилье (coutillier) – конный латник, но имевший более легкий доспех, нежели жандарм. К этому времени число «ланс» выросло до 20. Одновременно Карл приступил к созданию так называемых «рот малого ордонанса», которые должны были нести преимущественно гарнизонную службу, а также серией ордонансов 1445, 1448, 1451 и 1460 г. учредил пехоту франк-аршеров (franc-archers), набиравшуюся из числа крестьян^69. И если последние не оправдали себя и к концу века были вытеснены наемниками, то ордонансовые роты сохранились до 1600 г., достигнув своего расцвета благодаря деятельности бургундского герцога Карла Смелого. Создав по примеру Карла VII в 1471 г. собственные ордонансовые роты, Карл изменил их структуру, равно как и численность «лансы», одновременно попытавшись придать им большую регулярность посредством введения более или менее постоянного обучения.

Тем не менее, оценивая ордонансовые роты Карла VII и Карла Смелого, все-таки стоит согласиться с мнением немецкого историка Г. Дельбрюка, который писал, что эта военная организация «…не представляет собой ничего современного, а наоборот, это – последний, можно было бы даже сказать, самый надежный побег Средневековья… Ордонансовые роты, поскольку они составлялись из конных, представляют собой известный переход от рыцарства к кавалерии, но до последней еще очень далеко… Решающей характеристикой, благодаря которой ордонансовые роты должны быть отнесены именно к средневековому военному делу, является сама основа организации – то, что она построена на понятии «копье». В основе «копья» лежит то, что бойцом является рыцарь, а все прочее – лишь подсобное оружие (выделено нами. – П.В.)… «Копье» внутри ордонансовых рот является лишь, так сказать, утонченным средневековьем, а именно стремлением в смешанном бою создать поддержку рыцарям со стороны вспомогательных родов войск…»70. Одним словом, создание ордонансовых рот еще не означало революционного переворота в военном деле Западной Европы. По существу, речь шла о том, чтобы использовать с максимально возможной эффективностью прежние средневековые структуры.

Попытки реорганизации рыцарской конницы на основаниях большей регулярности, предпринимавшиеся во Франции и Бургундии в 40–70-х гг. XV в., проходили примерно в одно и то же время с формированием новой западноевропейской пехоты. Обычно считается, что новую страницу в ее истории открыли английские лучники при Креси^71. Однако вряд ли с этим можно согласиться хотя бы потому, что английский пример фактически так и остался единственным и неповторимым. Напротив, есть все основания полагать, что европейская пехота Нового времени ведет свое начало от швейцарцев и их злейших врагов и противников на поле боя немецких ландскнехтов (landsknechte).

В политическом и социально-экономическом отношении Швейцария представляла к началу XIV в. один из наиболее отсталых регионов Европы. Феодальные порядки здесь были развиты чрезвычайно слабо, и крестьяне-горцы, главным занятием которых было преимущественно скотоводство, сохранили старые общинные порядки и в значительной степени свободу от каких-либо форм феодальной зависимости. «Если географический и экономический моменты создали основу для сохранения крепкого организма некоторых поземельных общин, – отмечал Г. Дельбрюк, – то наряду с этим они способствовали также сохранению и поддержанию в них воинственного духа… Скотоводство и охота в горах были больше способны поддерживать воинственно-авантюристический дух, чем земледельческие равнины, а бедность горной жизни побуждала искать занятий и заработка в другом месте…»72.

Ожесточенная борьба, которую выдержала Швейцарская конфедерация против прежде всего австрийских Габсбургов в XIV в. (своеобразными вехами в ней стали сражения при Моргартене в 1315 г., Лаупене в 1339 г. и Земпахе в 1389 г.), способствовала тому, что к началу XV в. швейцарцы отработали в совершенстве свою тактику. В принципе в ней не было ничего такого, что не известно к тому времени. Шотландская армия, сражавшаяся за независимость своей страны от Англии на рубеже XIII–XIV вв., также состояла преимущественно из пеших копейщиков, сражавшихся в глубоких сомкнутых боевых построениях. Шотландцы сражались в нескольких массивных колоннах-шилтронах – швейцарские баталии были их близким аналогом. Единственное различие – шотландцы были преимущественно копейщиками, тогда как швейцарцы XIV – начала XV в. главным образом алебардьерами, а на пику они перевооружаются окончательно только к концу XV в.73. Более того, шотландские армии Уильяма Уоллеса и Роберта Брюса в большей степени, чем швейцарские ополчения, носили комбинированный характер. Тем не менее именно швейцарцам удалось доказать, что пехота может успешно действовать против рыцарской конницы и поддерживающих ее пехотинцев.

В чем же заключался секрет успеха швейцарцев? На наш взгляд, одна из причин заключалась в том, что швейцарцам в начале своего военного пути ни разу не пришлось противостоять английским лучникам. Шотландцы были ничуть не менее воинственны и обладали не меньшим боевым духом, однако они ничего не могли поделать против ливня стрел, который обрушивали на них тысячи английских лучников, после чего их обескровленные шилтроны легко уничтожались неприятельскими рыцарями. Собственно говоря, как отмечал Д. Уваров, «…изначально английская тактика комбинированного использования лучников и спешенных рыцарей была «заточена» на плотные, глубокие формирования пеших копейщиков-шотландцев, атакующих медленно и сравнительно узким фронтом (выделено нами. – П.В.)…»74.

Швейцарцы в начале своей карьеры не только не имели против себя неприятельских стрелков в достаточно большом количестве, обученных вести массированный обстрел медленно двигающихся глубоких колонн неприятельской пехоты, но, как правило, всегда имели значительное численное превосходство над противником. О том, что могло бы ожидать швейцарцев, попади они в ситуацию, когда бы им противостояла опытная армия, насчитывавшая большое число хорошо обученных стрелков, может свидетельствовать проигранное отрядом швейцарцев в 1444 г. сражения при Сен-Якоб-ан-дер-Бирс, где их противником выступили французские «живодеры» во главе с будущим королем Людовиком XI. Исход боя, несмотря на все упорство и храбрость, как обычно, проявленные швейцарскими пехотинцами, был разрешен массированным обстрелом баталий швейцарцев артиллерией и стрелками французов.

Далее, для понимания причин успехов швейцарцев представляются следующие особенности их тактики: во-первых, суровая, если не сказать, жестокая дисциплина – всякий, покинувший свое место в строю во время боя, неважно, по трусости или же в погоне за добычей, подлежал немедленной смерти от рук соседей. Точно так же беспощадно наказывалось неповиновение командирам. Швейцарцы дрались храбро и упорно, никогда не бежали и не капитулировали – они прекрасно знали, что к ним, обычным «мужикам», законы «хорошей» войны с ее рыцарским кодексом чести неприменимы, и милосердия им от противника ждать не приходится. Естественно, что и сами они никогда не давали пощады врагу, практически никогда не беря пленных – даже знатных. Все это создавало швейцарцам образ свирепых, беспощадных солдат, которым не дорога ни своя, ни тем более вражеская жизнь. Далее, как отмечал Дж. Гаш, «швейцарцы использовали обычные, вполне традиционные приемы обращения с оружием и тактику, но они отрабатывались под руководством суровых и опытных старых воинов до такой степени, что становились как бы второй натурой бойца»75. Массовое перевооружение швейцарцев длинными пиками во 2-й половине XV в. еще более увеличило значимость регулярного строевого учения, так как длинная пика была малоэффективна в руках отдельно взятого бойца, но когда она применялась массированно, действенность этого оружия становилась чрезвычайно высокой.

И последнее, но, пожалуй, первое по важности обстоятельство. Как правило, швейцарцы на поле боя действовали в трех колоннах-баталиях – авангард (vorhut), центр (gewalthaufen) и арьергард (nachhut). И эти баталии, в отличие от шотландских шилтронов, всегда действовали наступательно, атакуя бурно, быстро, стремясь как можно быстрее довести дело до рукопашной схватки, в которой они брали верх количеством и силой натиска массы сплотившихся пехотинцев. Более того, баталии выстраивались уступом и маневрировали на поле боя, взаимно поддерживая друг друга и усиливая удар. Так было, к примеру, в сражении при Лаупене, где авангардная баталия армии Берна и его союзников была остановлена и окружена рыцарской конницей, однако главная баталия опрокинула противостоявшую ей пехоту противника и нанесла удар рыцарям во фланг, вынудив их к отступлению. Примечательно, что часть сил противника успешно атаковала и вынудила к отступлению арьергардную баталию бернцев, но вместо того, чтобы атаковать центр неприятеля с тыла, она бросилась грабить лагерь и преследовать бегущих, тогда как бернцы сумели удержаться от соблазна и развернулись на выручку попавшего в беду авангарда^76.

Массивные, тесно сомкнутые тяжеловесные баталии швейцарцев, обладавшие огромной ударной силой, умело и слаженно маневрировавшие на поле боя и придерживающиеся наступательной тактики, до начала XVI в. практически не знали серьезных поражений. Более того, именно швейцарцы разгромили одну из лучших европейских армий 2-й половины XV в. – армию бургундского герцога Карла Смелого. Серия сражений 1474–1477 гг. показала, как отмечал отечественный военный историк и теоретик А.А. Свечин, что «…сплоченный в тактическую единицу рядовой, плохо обученный боец оказался сильнее индивидуального, квалифицированного, тренированного с детских лет средневекового воина. Муртен сделал эту истину очевидной для всех, и в течение двух последующих десятилетий средневековый строй вооруженных сил на западе Европы отпал; повсюду отмечается стремление создать пехотные части, образовать армию из тактических единиц, а не из распыленных людей. Копье – это типично средневековое соединение всех родов оружия в рыцарскую свиту, отпало…»77.

Однако в полной мере ни армии Карла VII и Карла Смелого, ни швейцарские ополчения нельзя считать в полной мере теми эмбрионами армий Нового времени хотя бы по той единственной причине, что они оставались все-таки армиями по сути своей средневековыми: первые – рыцарскими, конными, а вторые – пехотными^78. Отнюдь не случайно в 1500 г. конные ордонансовые роты во Франции именовались «l’ordinaire de la guerre», тогда как пехоту – «l’extraordinaire», так как первые существовали уже в мирное время, а вторые набирались только в военное время. Между тем, характеризуя швейцарцев, Г. Дельбрюк справедливо писал, что «…если бы швейцарцы захотели развиться до положения самостоятельной великой военной державы, им надо было не только обзавестись иным централизованным правительством, но и своевременно развить у себя два других рода войск – конницу и артиллерию. Вся их сила зиждилась исключительно на пехоте…». В горах, где трудно было развернуться коннице и тем более артиллерии, швейцарская пехота имела несомненный перевес над своими противниками, но на равнинах их «однобокая» армия безусловно уступала противнику, который мог бы противопоставить швейцарским глубоким колоннам аналогичным образом действующую пехоту, но подкрепленную при этом кавалерией и артиллерией. Таким образом, делал вывод Дельбрюк, «…всемирно-историческое достижение швейцарцев ограничилось лишь созданием пехоты, которая послужила образцом для прочих стран…». Каждая из них развивала одну только сторону, один род войск, но не всех их в комплексе и в тесном взаимодействии и взаимосвязи. Поэтому намного больший интерес для выявления особенностей процесса становления военного дела Нового времени представляет опыт ведения войн итальянскими наемниками-кондотьерами в XIV–XV вв.

Наемничество в Италии возникло очень рано, что было обусловлено особенностями ее политического и социально-экономического развития, и к XIV в. приобрело широкий размах, постепенно вытесняя традиционное городское ополчение и рыцарскую милицию. Отряды-«компании» наемников, действовавшие в Италии, на первых порах были относительно немногочисленны и далеко не всегда брались на содержание нанимателями, нередко существуя длительное время преимущественно за счет собственных средств. В этом отношении они мало чем отличались от рутьеров XII–XIII вв.79. Однако вместе с тем уже тогда в их организации стали явственно просматриваться элементы нового. Еще раз подчеркнем, что в то время Италия, в особенности северная, представляла в экономическом отношении один из наиболее развитых регионов Западной Европы, тем более что она оказалась не затронута Столетней войной. Купцы и банкиры, стоявшие во главе североитальянских городов, пришли к вводу, что им нет смысла брать в руки меч, копье или арбалет и выступать в поле биться с такими же купцами и банкирами других городов, когда есть те, кто готов сделать это за вознаграждение. Как указывал Ф. Контамин, «…в городах-государствах Центральной и Северной Италии правящие классы, которые должны были стать костяком армии, все больше и больше погружались в свою профессиональную деятельность и предпочитали прибегать к помощи наемников… Использование наемников может быть объяснено главным образом экономическими и военными факторами: с одной стороны, города располагали достаточным количеством свободных денег, чтобы платить наемникам; с другой стороны, на большом рынке войны хватало наемников, чья боеспособность, как считалось, с лихвой окупает их оплату…»80. Одним словом, итальянский городской патрициат пришел к мнению, что каждый должен заниматься своим делом, спрос породил предложение, а предложение, в свою очередь, как это уже было не раз, стимулировало развитие спроса. После почти полувекового преобладания «компаний», в рядах которых сражались главным образом англичане, немцы, французы, испанцы, венгры, бретонцы и др. иностранцы, с 80-х гг. XIV в. их постепенно вытесняют «компании», укомплектованные преимущественно итальянцами во главе с капитанами-кондотьерами (condottieri).

Военная служба была полностью поставлена на коммерческую ногу. Заказчик-локатор (locator) нанимал подрядчика-кондуктора (conductor), заключая при этом с ним контракт-кондотту (condotta). В кондотту заносились имя капитана, численность отряда, размеры жалованья, принципы дележа добычи и порядок выкупа попавших в плен солдат, размеры власти капитана над его людьми и пр. Обязательно оговаривался срок службы – обязательный (ferma) и на сколько он мог быть продлен (di rispetto). Характерно, что и размеры оплаты солдат, и сроки службы непрерывно возрастали. И то, и другое должны были служить залогом верности наемников своему нанимателю и исполнения ими определенных в кондотте обязанностей. Не случайно, что именно итальянский кондотьер Дж. Тривульцио, нанявшийся на службу к французскому королю Карлу VIII, на вопрос своего локатора, что ему больше всего необходимо для ведения войны, заявил: «Деньги, много денег, еще больше денег!» Весьма характерное признание! Как говаривали древние римляне, «Деньги – нерв войны» (Pecunia nervus belli), и итальянские кондотьеры, равно как и их наниматели, это хорошо усвоили.

Высокую и постоянно растущую цену своих услуг капитаны «компаний» объясняли своей высокой боеспособностью и эффективностью. И они были правы – высокий профессионализм, основанный в том числе и на редкой для того времени специализации родов и видов войск, был характерной чертой итальянского кондотьерства. В коннице это было заметно не так сильно – наряду с тяжеловооруженными латниками, представлявшими главную ударную силу «компаний», важным элементом последних являлись также и легковооруженные и экипированные легкие всадники. Среди легкой итальянской конницы того времени особенную известность завоевали так называемые страдиоты (stradiotti), происходившие с Балканского полуострова. Ф. де Коммин так описывал стратиотов, служивших антифранцузской Лиге в 1494–1495 гг.: «Стратиоты напоминают мусульманских конников, и одеты они и вооружены, как турки, но на голове не носят уборов из полотна, называемых тюрбанами… Люди они храбрые, и сражаться с ними нелегко»81.

Тяжеловооруженные всадники по традиции нанимались на службу «копьями» (lance), в состав которого, помимо латника (capo lancia или armigero vero), обязательно входили его оруженосец (piatto) в облегченном доспехе и паж (ragazzo). К концу XV в. размеры «копья» увеличились до 4–5 человек за счет включения в него дополнительно еще и конного арбалетчика и легковооруженных всадников^82. На поле боя латники действовали отдельно от прочих членов «копья», объединенные в «эскадроны» (squadri) во главе с caposquadra или squadrieri. Примечательно, что «эскадрон», как правило, был примерно одной и той же численности – от 50 до 100 «копий», которые нередко для удобства управления делились на малые «эскадроны» по 25 «копий». К концу XV в. появился обычай соединять по 8–10 малых «эскадронов» в colonella во главе с colonelli. Сражались латники конными, но в случае необходимости могли спешиваться – этот обычай они переняли от англичан, с тактикой которых итальянцы ознакомились в XIV в., когда многие «компании» были укомплектованы в значительной степени бойцами с Британских островов. Ф. де Коммин, описывая появление лигистских colonelli перед началом битвы под Форново, писал: «Итальянцы двигались тихим шагом и тесно сомкнутыми рядами (выделено нами. – П.В.), что представляло собой удивительное зрелище…»83. Весьма примечательное свидетельство для характеристики образа действий конницы кондотьеров!

Намного больший интерес представляет итальянская пехота – fanti, или fanteria. К XV в. она стала исключительно профессиональной. Городское ополчение, столь успешно противостоявшее немецким рыцарям в XII в., к этому времени практически перестало существовать. Ему на смену пришла поначалу немногочисленная, а с середины XV в. стремительно увеличивавшаяся в числе хорошо обученная и подготовленная наемная пехота. Для итальянской пехоты той эпохи была характерна чрезвычайная специализация. Анализ содержания кондотт показывает, что ко времени начала Итальянских войн «компании» кондотьеров включали в себя следующие виды пехоты: копейщиков-lanceri с длинными или короткими копьями, арбалетчиков-balestrieri, лучников-arceri, пикинеров-picchieri, возникших под влиянием успехов швейцарских пикинеров, легких пехотинцев-rotularii, действовавших совместно с арбалетчиками, щитоносцев-targhieri и, наконец, стрелков из ручниц-скопитусов – schiopettari. И если в начале XV в. пехота оставалась относительно немногочисленной – так, кондотта, заключенная между Флоренцией и Микелетто дельи Аттендоли в ноябре 1432 г., предусматривала, что капитан выставит на службу республики 600 «копий» (т. е. 1800 конных воинов) и всего лишь 400 пехотинцев – 200 арбалетчиков, 100 павезьеров и 100 копейщиков, то к концу века все переменилось. Венецианская республика располагала 20 тыс. пехотинцев на 2 тыс. конных латников и 3 тыс. стратиотов. Флоренция же имела 10 тыс. пехотинцев (7 тыс. пикинеров, 1 тыс. аркебузиров, 2 тыс. арбалетчиков, алебардьеров и рондашьеров). Примечательным было широкое распространение в итальянских армиях конца XV в. ручного огнестрельного оружия. Еще в 1448 г. Франческо Сфорца выставил в поле столько скопитариев, что из-за порохового дыма им было трудно ориентироваться на поле боя, а в 1482 г. миланская армия на 233 арбалетчика имела 352 аркебузира и 1250 воинов с петриналями. Эффективность скопитариев была признана настолько высокой, что венецианский Совет десяти решил в 1490 г. полностью отказаться от арбалетов и заменить их на ручницы^84.

Столь же изощренной была и тактика итальянцев. Конница и пехота обучались действовать в тесном взаимодействии друг с другом, а само деление пехоты на несколько узкоспециализированных родов изначально предполагало, что они будут действовать на поле боя только совместно. Вооруженные древковым оружием пехотинцы обычно формировали центр боевого порядка и действовали при поддержке арбалетчиков, лучников и стрелков из ручниц, легкие же пехотинцы вместе со стрелками обучались ведению маневренного боя в рассыпном строю, максимально используя складки местности. Конница атаковала противника накатывающимися одна за другой волнами «эскадронов», разворачиваясь для боя под прикрытием легкой конницы стрелков. Характерной чертой тактики итальянцев было использование полевых фортификационных укреплений и укрепленных лагерей (seraglii), в которых в случае необходимости могла укрыться целая армия. Венецианцы активно использовали своих страдиотов для совершения набегов и рейдов в глубь неприятельского расположения, ведения разведки и опустошения местности. Примечательно, что итальянские кондотьеры и их наниматели вообще придавали большое значение экономическому истощению противника, потому в армиях кондотьеров всегда были отряды «опустошителей»-quastatori, специализировавшихся именно на опустошении неприятельских земель^85.

Наряду с практикой в Италии XIV и в особенности XV в. получила развитие и военная теория, что опять-таки было еще одной из черт военного дела Нового времени. Трактаты по тактике и стратегии Орсо дель Орсини и Диомедо Караффа и других авторов, работы по фортификации и ведению осадной войны, артиллерийскому делу, основанные на обобщении богатого опыта войн (только в XV в. в Италии произошло 71 крупное сражение и 51 большая осада, не считая мелких и незначительных стычек и осад), – все это выгодно отличало итальянское военное дело от остального европейского. Единственное, в чем уступали итальянцы своим соседям к северу от Альп, – так это в артиллерии. К концу XV в. итальянская артиллерия, несмотря на свою многочисленность, находилась на относительно низком техническом уровне. Возможно, что это объяснялось стремлением кондотьеров решать все вопросы в полевом сражении, не расходуя время, силы и драгоценный вышколенный и обученный личный состав на ведение осад и штурмов хорошо укрепленных городов.

Тем не менее к концу XV в. Италия в целом опережала своих непосредственных соседей в развитии военного дела, подойдя на то время ближе всех к созданию армии нового типа. Однако незавершенность процессов политической централизации и вмешательство в итальянские дела великих держав воспрепятствовали сохранению прежних темпов развития военного дела на Апеннинском полуострове. Отлично обученные и экипированные «компании» кондотьеров, сражавшиеся по разные стороны линии фронта, в конечном итоге были истреблены, а сама Италия поделена на сферы влияния своими более могущественными соседями.

Таким образом, если подводить общий итог развития военного дела Западной Европы к началу XV в., то нетрудно заметить, что перемены в нем были не настолько значительны, чтобы произвести коренной переворот не только в характере ведения войн, но и в государстве и обществе. Пока еще было рано говорить именно о «военной революции». В конце концов, даже блестящие образцы военного искусства, предъявленные такими лучшими представителями итальянского кондотьерства, как Бартоломео Коллеони, Аттендоло Сфорца, Браччо да Монтоне, или подвиги швейцарских пехотинцев, не говоря уже о действиях французских и английских военачальников конца Столетней войны, по существу представляли собой всего лишь вершину развития средневековой военной системы. Даже несмотря на отдельные эпизодические случаи успешного применения огнестрельного оружия, исход сражения и у кондотьеров, и у швейцарцев, и у французов решался все-таки в рукопашном бою, в схватке лицом к лицу с применением холодного оружия (выделено нами. – П.В.). И можно согласиться с мнением М. Робертса, который отмечал, что «военное искусство в средневековой Европе было основано преимущественно на рукопашном бое и носило главным образом наступательный характер…»86. И здесь уже неважно, кто играет на поле боя главную роль – рыцарь «лансы» ордонансовой роты или же швейцарский пикинер и алебардист. Их оружие и доспехи были соптимизированы именно для наступательного боя – только так они могли сойтись в ближнем бою с неприятелем и опрокинуть его. Так или иначе, именно они доводили начатое лучниками и арбалетчиками сражение до логического завершения. Этому в немалой степени способствовало несовершенство огнестрельного оружия как тяжелого, так и легкого, на рубеже XV–XVI вв. Скептическое к нему отношение военных теоретиков и практиков того времени нашло свое отражение, к примеру, у Н. Макиавелли^87. Кризис еще не наступил, и средневековое военное дело еще сохраняло значительные резервы для совершенствования.

§ 2. «Ренессансная» военная система и кризис военного дела Западной Европы во 2-й половине XVI в.

Резервы совершенствования средневековой военной машины, о которых говорилось выше, были задействованы на рубеже XV–XVI вв., когда ведущие державы того времени, Франция, Испания и Римская империя, вступили в противоборство за гегемонию в Европе. Итальянские войны длились на протяжении более чем полустолетия, с 1495 по 1559 г., и сыграли огромную роль в развитии военного дела и искусства Западной Европы. Русский военный историк А.К. Пузыревский, характеризуя период с конца XV по начало 30-х гг. XVII в., указывал на то, что он стал переходным этапом в истории военного дела^88. «В области военного дела мы видим действующими еще прежние основные условия, – писал он, – но наряду с ними новые начала пробивают себе путь с большим или меньшим успехом. Состав армий изменяется резко; вместо прежних феодальных ополчений мы видим решительное господство наемников (швейцарцы и ландскнехты); вырабатывается общий тип линейной пехоты (основу которой составили пикинеры, вооруженные длинной пикой. Последняя, по меткому замечанию Ф. Таллетта, стала «queen of battlefield», «королевой поля боя»89.– П.В.); появляются разнообразные виды новой кавалерии; огнестрельное оружие, особенно ручное, делает значительные успехи и распространяется с поразительной быстротой; формы строя, вид боевых порядков резко изменяется…»90. По существу, можно с уверенностью утверждать, что именно в эти десятилетия были заложены основы будущей военной революции, процесс накопления количественных изменений подошел к концу и возникла необходимость перехода на качественно иной, более высокий уровень развития военного дела. Именно в это время практически завершилась первая фаза военной революции.

Для начала отметим, что к этому времени относится указанный Дж. Линном переход от «средневековой оплачиваемой» армии к армии, полностью наемной, обладавшей целым рядом черт, сближавших ее с современными армиями. «Эта армия, – отмечал историк, – состояла из наемников, сведенных в постоянные части, типа французских compagnies d’ordonnance и испанских tercios, при этом полевые армии объединяли в своих рядах пехоту, кавалерию и артиллерию при главенствующей роли пехоты… Выставляемые в поле армии представляли собой собрание набранных на время, зачастую иностранных, частей». Характерной чертой этих армий, продолжал дальше Дж. Линн, была система контрактов, которые заключали монархи с капитанами «банд» солдат, причем «нанимаемые часто в последний момент, эти «банды» быстро прибывали на место, уже вооруженные, обученные, организованные и готовые сражаться…»91.

Другой характерной чертой армий, сталкивавшихся на полях сражений Итальянских войн, было доминирование пехоты над конницей, и не только численно (это можно было наблюдать и в эпоху Средневековья), но и тактически. Армии Западной Европы, образно говоря, «спешились», и именно пехота вернула себе почетное звание «царицы полей». Новые западноевропейские армии состояли преимущественно из пехоты – как пикинеров, так и стрелков. Причин постепенного преобразования «конных» армий Средневековья на «пехотные» эпохи Ренессанса существовало несколько. С одной стороны, как уже было отмечено выше, изменившийся характер войны требовал наращивания численности армий, а сделать это было проще именно за счет пехоты – оснащение, содержание и обучение пехоты стоило меньше, чем рейтар и тем более жандармов. К тому же для осадной войны пехотинец значил намного больше, чем всадник. С другой стороны, дешевая пехота, набранная преимущественно из простонародья, а то и вовсе из отбросов общества, в глазах военачальников была просто расходным материалом. Этого не скажешь о коннице, которая по-прежнему оставалась (и еще очень и очень долго будет оставаться таковым) аристократическим родом войск, «богатым войском», по меткому замечанию П. Шоню^92.

Соотношение пехоты и кавалерии окончательно изменилось в пользу пехоты. Конечно, в отдельных сражениях кавалерия еще могла составлять значительную, а порой даже и большую часть армии – от 1/3 до половины, а порой и более. Так, в 1525 г. под Павией французы располагали на 9 тыс. конницы 20 тыс. пехоты. В 1590 г. в сражении при Иври гугенотская армия располагала на 3 тыс. кавалерии 8 тыс. пехоты, тогда как армия католиков – соответственно 4 и 12 тыс.93. Об этом же свидетельствуют данные следующей таблицы^94:

Таблица 1

Численность пехоты и кавалерии в западноевропейских армиях во время некоторых кампаний конца XV – 1-й половины XVI в.

И поскольку бой пехоты решал исход сражения, ее развитию придавалось все большее и большее значение. Образцом для новой западноевропейской пехоты еще в большей степени, чем швейцарцы, стали немецкие ландскнехты. Как отмечал английский историк Дж. Х. Ричардс, «…характерная структура армии ландскнехтов, с ее проработанной иерархией и необычайно большим числом чиновников, занимающихся тысячами вопросов, связанных с организацией полка, имеющих свой ранг, сумму жалованья и положение, определила устройство европейских армий на столетия вперед»95.

Наем ландскнехтов имел много общего с аналогичной процедурой у кондотьеров. Наниматель, заинтересованный в получении уже готового к бою контингента солдат, искал опытного, знающего свое дело вербовщика, которому выдавалась соответствующая грамота-патент (bestallungbrief или bestellbrief). В этом документе указывалось имя полковника-oberst’а, количество нанимаемых солдат, организация и структура нанимаемого отряда, размеры жалованья-sold’а рядового солдата, характер службы и ее сроки и др. вопросы^96. Полковник нес полную ответственность за поддержание боеспособности своего Regiment’а в течение всего срока службы и управление на поле боя. В этом ему помогали обширный штаб, заместители-leutenannt’ы, квартирмейстер, полковой профос, старший фельдфебель (oberste feldweybel), провиантмейстер, полковой врач, казначей, знаменосец (fändrich), барабанщики, трубачи и др. начальные люди. Регименты, являясь административной, не тактической единицей, в административном же порядке делились на роты-fähnlein’ы по 300–500 человек (от 10 до 18 на регимент). Командовали фенлейнами капитаны-hauptmann’ы, которым помогал собственный штаб – заместитель-лейтенант, знаменосец, фельдфебель (feldweybel) и его помощники-вайбели (weybel) и роттенмейстеры (rottmeister). И полковник, и капитаны имели личную охрану (trabanten). Из числа рядовых ландскнехтов выделялись лучше вооруженные и экипированные бойцы, занимавшие в боевом строю первые шеренги, и те, кто умел обращаться с аркебузой или арбалетом. Все получали двойное жалованье (отсюда и их название – doppelsöldner).

Таким образом, регимент ландскнехтов имел чрезвычайно разветвленную иерархию чинов и должностей, и хотя многие из них, особенно на уровне фенлейна, носили выборный характер, тем не менее эта иерархия кардинально отличала ландскнехтов от пехоты Средневековья, сближая их с армией Нового времени, для которой такая иерархия является основой основ^97.

Создание ландскнехтов обычно связывают с деятельностью императора Священной Римской империи Максимилиана I. После сражения при Гинегате 1479 г., где бургундское войско под началом Максимилиана и графа де Ромона, использовав швейцарскую тактику, наголову разгромило французское войско, действовавшее в том же ключе, что и в конце Столетней войны, молодой император, отличавшийся большим интересом к разного рода военным новшествам, решил вместо ненадежной городской милиции создать профессиональное войско из наемников-пехотинцев, обученных действовать в швейцарском духе. Первое официальное упоминание о ландскнехтах датируется 1486 г., и не прошло и четверти столетия, как ландскнехты превратились в грозную силу, не уступающую по боеспособности своим учителям– швейцарцам. В присущей ему ироничной форме французский философ и моралист М. Монтень так отзывался о боевых качествах немцев и швейцарцев в сравнении с итальянцами, испанцами и французами: «Сообразительность и проницательность итальянцев… так велики, что они заранее способны предвидеть подстерегающие их опасности и бедствия, поэтому не следует удивляться тому, что на войне они часто спешат позаботиться о своем самосохранении еще до столкновения с опасностью, между тем как французы и испанцы, которые не столь проницательны, идут напролом, и им нужно воочию увидеть опасность и ощутить ее, чтобы почувствовать страх, причем даже и тогда страх не удерживает их; немцы же и швейцарцы, более вялые и тупые, спохватываются только в тот момент, когда уже изнемогают под ударами…»98.

Своей высокой боеспособностью ландскнехты были обязаны, во-первых, сильнейшему корпоративному духу, esprit dе corps, уверенностью в собственной непобедимости; во-вторых, отменной выучке как индивидуальной, так и коллективной; в-третьих, четкой организации и структуре, облегчавшей управление и поддержание порядка на поле боя; в-четвертых, строжайшей дисциплине на поле боя и, наконец, характерной тактике, заимствованной у швейцарцев и основанной на ударе массы пехотинцев, действующих в плотных сомкнутых построениях. «…Их (т. е. ландскнехтов. – П.В.) действенность в основе своей зиждилась на их массе и сплоченности, – отмечал Г. Дельбрюк, анализируя причины успехов немецких наемников-пехотинцев в 1-й половине XVI в., – эта сплоченность включала и отдельного человека, обладавшего первоначально недостаточными данными, воспитывала и превращала его во вполне пригодного воина. При той неуклюжей форме колонны, в которой велся бой, не требовалось трудных упражнений, длительного обучения, чтобы сделать из здорового крепкого человека солдата. Достаточно было знать несколько приемов и получить простые навыки – сохранять свое место в строю. Раз были созданы кадры, нетрудно уже было набирать большие массы таких наемных солдат. Массы давали решительный исход делу. Тот, кто вел на штурм самые большие колонны, должен был победить (выделено нами. – П.В.)…»99.

Мы не случайно выделили именно эти фразы. Стремление разгромить неприятеля и разрешить тем самым проблемы, вызвавшие войну, неизбежно вело к постепенному возрастанию численности полевых армий. Неуклонный рост численности полевых армий стал, пожалуй, одной из самых ярких черт западноевропейских армий эпохи Ренессанса и раннего Нового времени.

Динамику изменения тех сил, что выставляли в поле европейские монархи, демонстрируют следующие цифры. Так, в 70-х гг. XV в. испанская корона легко могла выставить в поле 20 тыс. пехотинцев и всадников, спустя 10 лет, в середине 80-х гг., против эмира Гранады Кастилия и Арагон вместе мобилизовали не менее 36 тыс. чел. пехоты и конницы. В 1510 г. в экспедиции, организованной Карлом V в Триполи, приняли участие 34,5 тыс. солдат, доставленных на североафриканское побережье морем. Прошло еще почти полстолетия, и император Карл V держал под ружьем уже 150 тыс. солдат (109 тыс. в Германии и Нидерландах, 24 тыс. в Ломбардии и еще примерно столько же в Испании, Неаполе и на Сицилии), а к концу века его сын, испанский король Филипп II, – все 200 тыс., из них на постоянной службе находились не менее 60 тыс. солдат. Армия его северного соседа и соперника, короля Франции, в конце 60-х гг. того же столетия насчитывала приблизительно 70 тыс. солдат и офицеров, из них на постоянной службе находилось около 16 тыс. чел.100. Чтобы лучше представить себе разницу между армиями Средневековья и армиями эпохи Ренессанса и раннего Нового времени, отметим, что на рубеже XIII–XIV вв. французские короли выводили в поле обычно не более 10–15 тыс. бойцов, и при этом, по замечанию Э. Перруа, «…французский король по праву считался одним из самых могущественных владык христианского мира…»101.

Конечно, нельзя сказать, что численность армий росла постоянно и неумолимо. Так, в полевых сражениях XVI – 1-й половины XVII в. численность сражавшихся армий редко превышала 30 тыс., о чем свидетельствуют данные следующей таблицы^102:

Таблица 2

Численность армий в сражениях XVI в.

В принципе в этом нет ничего необычного. Действительно, армии, встречавшиеся на полях сражений конца XV–XVI вв., не впечатляют своими размерами. В этом отношении они порой немногим отличаются от тех армий, что выходили в поле во времена, к примеру, Столетней войны. Однако вместе с тем общая численность войск, нанимаемых на одну кампанию, значительно выросла по сравнению с прежними временами хотя бы по той простой причине, что теперь нужно было снабдить мало-мальски приличными гарнизонами собственные крепости и обеспечить обложение крепостей неприятеля^103. При этом государь, готовясь к войне, должен был иметь в виду еще и необходимость создания некоего резерва живой силы, и не только в поле, но еще и для восполнения неизбежных потерь из-за болезней, дезертирства и, само собой, боевых. Поэтому рост численности вооруженных сил становился неизбежным, хотели этого европейские государи или же нет, по вполне объективным причинам.

В качестве наглядного примера, подтверждающего эти тезисы, можно привести данные о распределении сил испанской армии в 1587–1588 гг. Филипп II к этому времени имел в своем распоряжении 135 тыс. солдат. Однако из них только 19 тыс. готовились к посадке на корабли «Великой Армады» для десанта в Англию, тогда как 29 тыс. стояли гарнизонами в Испании, Португалии и Северной Африке; в Милане находилось еще 2 тыс. солдат, в Неаполе 3 тыс., на Сицилии 2 тыс. В заморских владениях испанского короля были расквартированы 5 тыс. солдат в бывшей португальской Ост-Индии и 8 тыс. в американских колониях. К этому числу стоит добавить 27 тыс. солдат экспедиционной армии во Фландрии, что готовились к десанту в Англию, и еще 40 тыс. бойцов в гарнизонах нидерландских городов^104. Таким образом, имея самую большую на то время армию среди всех европейских монархов, Филипп мог выставить в поле всего лишь 46 тыс. – чуть больше трети! И эта тенденция сохранилась и впоследствии. К примеру, в конце 1632 г. из 183 тыс. солдат, стоявших под знаменами Густава Адольфа, 62 тыс. были размещены гарнизонами в крепостях северной Германии. В 1639 г. испанская Фландрская армия насчитывала около 77 тыс. солдат, при этом почти 33,5 тыс. были размещены по 208 гарнизонам, разбросанным по всей Фландрии.

Однако, пожалуй, не рост численности армий стал основной, наиболее важной чертой этого переходного периода. Намного большее значение имело быстрое совершенствование огнестрельного оружия, первоначально артиллерии, а потом и ручного. Возросшая роль артиллерии и ручного огнестрельного оружия особенно ярко проявилась в годы Итальянских войн конца XV – 1-й половины XVI в. В общем-то не случайно английский исследователь Ч. Даффи отмечал, что «…в военном деле события 1494 г. стали концом Средневековья…»105. Именно в ходе этого многолетнего конфликта, в который в той или иной мере оказались втянуты все ведущие государства тогдашней Европы, пушки, аркебузы и пистолеты превратились в серьезную силу, оказывающую все более возрастающее воздействие на исход не только отдельных сражений, но и целых кампаний. Именно во время Итальянских войн в практику европейских армий окончательно вошли литые из меди, бронзы и чугуна артиллерийские орудия, литые ядра, фитильные аркебузы и крупнокалиберные мушкеты с подсошками, был изобретен и опробован на деле кремневый замок, а фитильный замок доведен до совершенства. Европейские мушкетеры и аркебузиры опробовали и приняли на вооружение бандольер, что позволило увеличить скорострельность. С изобретением и доведением до работоспособного состояния колесцового замка на вооружение кавалерии поступили пистолеты, которые кардинально изменили тактику европейской кавалерии. Была найдена оптимальная формула состава пороха и «пушечного» металла, а в артиллерийском парке были сделаны первые попытки ввести определенную стандартизацию. К примеру, императором Карлом V в 1544 г., когда все разнообразие калибров было сведено к 7 основным калибрам, а его соперник Генрих II сделал то же самое в отношении артиллерии французской, в которой он установил 6 калибров^106.

Возросшая эффективность и могущество огнестрельного оружия способствовали первым серьезным изменениям в военном деле позднего Средневековья. На полях сражений Итальянских войн окончательно сформировалась тактика, ставшая характерным признаком новой военной школы, которую можно назвать ренессансной. Пожалуй, главную роль в ее формировании сыграли французы. На полях сражений завершающего этапа Столетней войны они опробовали в деле связку тяжелой конницы, gens d’armes, и артиллерии. Последняя своим огнем «размягчала» боевые порядки неприятеля, вносила в его ряды смятение, после чего в бой вступала тяжелая конница, сметавшая своим натиском ошеломленного и расстроенного огнем пушек врага. Затем, к концу XV столетия, познакомившись поближе со швейцарцами, французские военачальники дополнили испытанную и эффективную тактическую схему третьим компонентом – ударом массивных «баталий» горской пехоты. Обладавшие огромной ударной мощью и одновременно устойчивостью на поле боя, они даже потеснили рыцарскую конницу, пусть и сведенную в «лансы» и ордонансовые роты, на второй план, не говоря уже о стрелках. Как отмечал М. Робертс, швейцарцы положили конец господству на поле боя тяжеловооруженной рыцарской конницы^107. С этим утверждением нельзя не согласиться, но при одном условии, что при доминировании на поле боя тяжелой пехоты, вооруженной древковым оружием и действовавшей в глубоких сомкнутых построениях, успех тем не менее определялся налаженным взаимодействием всех трех родов войск – жандармов, пикинеров и артиллерии.

Новая школа быстро завоевала признание и была принята на вооружение противниками французов – теми же испанцами и имперцами. Они же попытались найти действенное средство против предложенной французами схемы. Одним из первопроходцев стал испанский военачальник, «гран-капитан» Гонсало де Кордоба. Обжегшись в первых столкновениях с французами, он прежде всего попытался более активно, чем кто-либо до него, использовать аркебузиров для отражения атак французских жандармов и швейцарцев и в 1503 г. при Чериньоле сумел разбить, казалось, непобедимых до того в поле французов. И хотя внимательный наблюдатель обратил бы обязательно внимание на то обстоятельство, что успеху испанских аркебузиров в немалой степени способствовали ров и палисад перед их позициями, преодолеть которые не сумели ни жандармы, ни швейцарцы, тем не менее идея понравилась, и аркебузиры все активнее и активнее использовались на поле боя всеми воюющими сторонами, играя при этом все более важную роль. Военачальники, в особенности сражавшиеся под имперскими знаменами, активно экспериментировали, составляя разнообразные «коктейли» из пикинеров и аркебузиров, жандармов и артиллерии, пытаясь найти идеальную комбинацию и идеальный боевой порядок, дающие гарантированный успех. Так, в сражении при Черезоле в апреле 1544 г. мы видим интересный тактический прием – гасконцы и ландскнехты, стремясь разредить сомкнутую «баталию» неприятельских пикинеров, поставили во 2-ю шеренгу аркебузиров с приказом сделать залп непосредственно перед столкновением. И хотя ландскнехтам это не помогло, однако сама идея перемешать пикинеров и аркебузиров была весьма симптоматична.

Конечно, в начале XVI в. было еще рано говорить о закате классического «швейцарского» боевого порядка. Доминирование пикинеров на поле боя во многом обусловлено еще и тем, что М. Робертс назвал «катастрофическим падением огневой мощи пехоты»108. Как отмечал Г. Дельбрюк, несовершенство тогдашнего огнестрельного оружия не позволяло ему играть на полях сражений главную роль, и «…конечное решение все же еще дают крупные колонны пикинеров…»109. И на первый взгляд казалось, что пехотная пика надолго обеспечила себе господство на поле боя. Однако уже тогда, в 1-й четверти XVI в., прозвучал первый звонок, возвестивший о том, что век ее как «королевы поля боя» будет недолог. Да, огнестрельное оружие, и в особенности ручное, было еще несовершенно и не играло самостоятельной роли. М. Монтень в своих «Опытах» писал, что «…шпага, которую мы держим в руке, гораздо надежнее, чем пуля, вылетающая из пистолета, в котором столько различных частей – и порох, и кремень, и курок: откажись малейшая из них служить – и вам грозит смертельная опасность… Что касается огнестрельного оружия, то… если не считать грохота, поражающего уши, к которому теперь уже привыкли, то я считаю его малодейственным и надеюсь, что мы в скором времени от него откажемся»110.

Однако несмотря на столь пренебрежительное мнение, никто из полководцев того времени не собирался отказываться от использования огнестрельного оружия только потому, что оно было еще недостаточно надежно, скорострельно и не обладало достаточной меткостью стрельбы. Преимущества аркебузы перед луком и арбалетом были слишком очевидны – это и меньшие требования к физическим качествам стрелка, и меньшее время, необходимое для подготовки аркебузира, и, самое главное, – бóльшая эффективность. При меньшей скорострельности аркебуза и тем более мушкет обладали одним, но чрезвычайно важным достоинством – мощным останавливающим эффектом. Выпущенным из них пулям не могли противостоять прежние доспехи. Уже одно это обстоятельство в глазах военачальников того времени перевешивало все недостатки ручного огнестрельного оружия. В еще большей степени это относилось к артиллерии, которая явно превосходила прежние камнеметы по всем основным параметрам.

Рост числа аркебузиров, появление более мощных и эффективных мушкетов, совершенствование артиллерии – все это неизбежно вело к тому, что очень быстро классическая, если ее можно так назвать, ренессансная военная машина, основанная на взаимодействии тяжелой конницы, тяжелой же пехоты и артиллерии (стрелки в этой схеме играли незначительную роль), стала давать сбои. Опыт сражений 1-й четверти XVI в. наглядно демонстрировал, что лобовая атака что густых колонн пикинеров, что жандармов против укрепленных, оснащенных могущественной артиллерией и защищаемых стрелками позиций слишком опасна и ведет к огромным, бессмысленным потерям. Безусловно, на первый взгляд может показаться, что пикинеры главенствовали на поле боя. Если взять любое крупное сражение 1-го периода Итальянских войн, то мы видим, что каждый раз, что при Равенне и Новаре в 1513-м, что при Мариньяно в 1515-м или Бикокке в 1522 г. и даже при Павии в 1525 г., – каждый раз исход сражения решали все же действия сомкнутых колонн пикинеров. В результате может сложиться впечатление, что глубокие и массивные колонны пикинеров, будь то швейцарцы или ландскнехты, стали теперь основой боевого порядка. Однако представлявшие хорошую цель для неприятельской артиллерии и стрелков, вооруженных аркебузами и мушкетами, сплоченные массы пикинеров несли слишком большой урон. Расстроенная же «баталия» уже не могла использовать свое главное преимущество – таранный удар массы людей. Именно это стало причиной неудачи наступления классической швейцарской «баталии» 27 апреля 1522 г. в сражении при Бикокке. Бурно атаковавшие в своей излюбленной манере, горцы все-таки преодолели ценой больших потерь от огня вражеской артиллерии и аркебузиров пространство, отделявшее их от неприятельских ландскнехтов, но для того, чтобы опрокинуть врага, напора им уже не хватило.

Это же может быть отнесено и к коннице. Так, если неудачу французских жандармов в 1503 г. можно было списать на ров, то в 1524 г. под Сесией те же жандармы, пытавшиеся в одиночку рассеять преследовавших отходящую французскую армию имперских аркебузиров, были основательно последними потрепаны. В следующем году испанские мушкетеры и аркебузиры, по отзыву современника, сожалевшего о судьбе блестящего французского рыцарства, «бесславное стадо пехотинцев» (выделено нами. – П.В.)111, под Павией в беспорядочной стычке перестреляли французских gens d’armes, способствовав в немалой степени выигрышу этого сражения имперцами. Испанская конница, в свою очередь, потерпела жестокое поражение в 1512 г. под Равенной, когда, не выдержав прицельного огня французской артиллерии, попыталась атаковать неприятеля без поддержки собственной артиллерии и пехоты.

Одним словом, опыт показывал, с одной стороны, что баталии пикинеров, расстроенные огнем артиллерии и аркебузиров, были уязвимы для атак жандармов, которые сами по себе вряд ли отважились бы атаковать сомкнутые, ощетинившиеся пиками квадраты швейцарцев или ландскнехтов. Нет, конечно, теоретически жандармы могли проломить колонну тяжелой пехоты и устроить ее избиение, но только ценой больших собственных потерь. Но были ли они, наследники классического средневекового рыцарства, расходным материалом? Точно так же самостоятельные атаки жандармов были чреваты неудачей и большими потерями, которые в глазах тогдашних полководцев явно не оправдывали полученный результат, пусть даже и положительный. В общем, опыт сражений конца XV – начала XVI в. не мог не навести западноевропейских военачальников на мысль усовершенствовать прежнюю тактику таким образом, что в ней удачно сочетались бы сильные и слабые стороны 4 ставших основными родов войск – пикинеров, аркебузиров (сменивших прежних лучников и арбалетчиков), жандармов и артиллерии.

Эта новая и в то же время старая военная машина (в том смысле, что элементы нового, а именно артиллерия и стрелки из аркебуз и мушкетов, выглядели в ней вкраплениями в старую ткань) представляла первую и довольно удачную для своего времени попытку разрешить возникшие в связи с внедрением в повседневную практику огнестрельного оружия проблемы сочетания огня и удара. Правда, отметим, что, по нашему мнению, баланс в этом единстве все равно оказывался смещенным в сторону тяжелой пехоты и удара.

Но военное дело не стоит на месте, и недаром военные того времени, вне зависимости от того, под чьими знаменами они сражались, сетовали на то, что перемены происходят слишком быстро, чтобы успевать к ним приспосабливаться. Не успела ренессансная военная система окончательно оформиться и продемонстрировать свои несомненные достоинства (в самом деле, кто мог рассчитывать успешно противостоять натиску жандармов и баталий пикинеров, чьи атаки подготавливались огнем аркебузиров и артиллерии?), как выяснилось, что у нее есть и недостатки, и достаточно серьезные.

Ренессансная военная машина неожиданно оказалась слишком узкоспециализированной, нацеленной на ведение «большой» войны и победу в генеральном сражении. Однако война вдруг оказалась несколько более сложной штукой, чем могли предположить военачальники противоборствующих сторон. С одной стороны, все большее значение стала приобретать «малая» война, блестящие образцы которой показали все тот же Кордоба и итальянские кондотьеры, сражавшиеся как на стороне французов, так и их противников. С другой же стороны, 1-я половина XVI в. стала временем стремительного распространения по Европе новой фортификационной системы с характерным названием trace italienne, «итальянский след». Против новой артиллерии прежние средневековые крепости и замки с их высокими, но относительно тонкими каменными и кирпичными стенами и башнями оказались слишком неустойчивыми. Европа была поражена той скоростью, с какой в 1494 г. французский король Карл VIII брал итальянские средневековые крепости. Как видно из названия, новая система фортификации родилась в Италии, славившейся в то время своими инженерами и механиками. Ее родоначальниками считаются флорентийские архитекторы, фортификаторы и инженеры из семейства Сангалло – Джулиано да Сангалло, его брат Антонио да Сангалло Старший и племянник Антонио да Сангалло Младший^112. Правда, не все историки полагают, что сама идея создания новой системы фортификации родилась именно в Италии. Так, известный французский специалист по истории военного дела европейского Средневековья Ф. Контамин, не сомневаясь в том, что классический бастион и бастионный фронт крепостной ограды появились в Италии, тем не менее приводит примеры постройки фортификационных сооружений, которые могут быть названы «бастионами до появления самого понятия»113. Точно так же Дж. Хэйл полагал, что сама идея бастиона вряд ли может быть приписана какому-то одному инженеру, поскольку она прошла долгий путь развития с середины XV в. до 30-х гг. XVI в.114, когда кристаллизация новой системы в целом была завершена (запомним последнюю дату – она весьма важна. – П.В.). Но в общем, вопрос о приоритете не настолько важен, так как идея коренного преобразования принципов фортификации витала в воздухе, и рано или поздно, в Италии ли, в Германии или же во Франции, кто-то должен был придать этой идее материальные очертания: «…Примерно в одно и то же время в разных, подчас далеких друг от друга, странах нескольким анонимным мастерам, строителям или известным архитекторам пришло на ум сделать из крепости не инертную, пассивную массу, а место динамичной обороны, которое обеспечило возможность при удобном случае перейти к контратаке (выделено нами. – П.В.)…»115.

Главным отличием изобретенной ими системы от прежней средневековой стала замена обычных для прежних времен высоких и относительно тонких крепостных башен и стен низкими, но мощными бастионами и валами, позволявшими подвергнуть штурмующего вал или бастион противника перекрестному обстрелу^116. Для лучшего противостояния огню осадной артиллерии они возводились из земли с последующей облицовкой камнем или кирпичом. Генеральным направлением развития trace italienne в последующие десятилетия было создание такого начертания бастионного фронта, который был бы практически неуязвим для неприятельского штурма, даже поддержанного сильной осадной артиллерией. К середине XVI в. эта цель в значительной степени была достигнута, и густая сеть крепостей и городов, построенных заново или модернизированных согласно принципам trace italienne, сначала распространилась по Италии. Так, согласно новой системе в 1515 г. была заново укреплена Чивитавеккиа, в 1534 г. Флоренция, Анкона и Генуя в 1536–1538 гг. Из Италии новая система фортификации постепенно расползлась практически по всей Западной Европе^117. Правда, как отмечал тот же Дж. Хэйл, до «правильных», «регулярных» крепостей, выполненных в полном соответствии с требованиями trace italienne, было еще далеко^118. Причиной тому была чрезвычайная (по тем временам) дороговизна новых крепостей. Поэтому обычно инженеры, модернизируя старые городские укрепления, зачастую были вынуждены приноравливаться к старым фортификационным сооружениям, возведенным в прежние времена. Однако новая система фортификации внесла свой значительный вклад в подготовку перехода ко второй, решающей стадии военной революции. Как отмечал Ф. Бродель, ее развитие и совершенствование привели к тому, что уже в конце Итальянских войн наступило время, когда «…не то чтобы города нельзя было уже брать внезапной атакой, как, скажем, Дюрен в 1544 г., Кале в 1558 г. или Амьен в 1596 г., но уже как бы предчувствовался реванш крепости, наступление эпохи научно разработанной тактики осады и обороны…»119. Резко усилившаяся сопротивляемость крепостей и городов, возведенных заново или перестроенных в согласии с принципами trace italienne, неизбежно должна была повлиять на способы и методы ведения войны.

Не менее серьезные перемены тем временем происходили в это время с прежней «царицей полей», «богатым войском» – с блестящей конницей позднего Средневековья. В 1-й половине XVI в. западноевропейская конница переживала сложные времена, с трудом найдя себе место в сражениях, где господствовали колонны пикинеров, поддерживаемые огнем аркебузиров и артиллерии. Однако в ходе войны европейские военачальники четко осознали, что, во-первых, задачи конницы значительно более разнообразны, чем только ставшие к тому времени классическими атаки в сомкнутом строю. Оказалось, что конница полезна не только в «большой», но и в «малой» войне, в разведке, поисках, стычках и пр. Для такой войны прежняя «ордонансовая» конница была непригодна в силу своей слишком узкой специализации, тяжести и, что было едва ли не самым главным, дороговизны. Последняя же неизбежно вела к тому, что тех самых жандармов было слишком мало, чтобы использовать их на посылках для выполнения несвойственных им функций. Развитию же легкой конницы типа венецианских страдиотов, испанских джинетов или французских аргулетов, уделялось недостаточное внимание. И снова она была слишком узкоспециализированной. Возникла необходимость в более легкой, относительно дешевой и вместе с тем достаточно универсальной коннице, способной более или менее успешно действовать как на поле боя, так и за его пределами.

Обойтись без конницы было невозможно, и западноевропейские военачальники и теоретики искали выход из создавшейся кризисной ситуации. И хотя разрешить проблему до конца не удалось, тем не менее путь выхода наметился, и достаточно четко. Суть его Г. Дельбрюк выразил четко и недвусмысленно – «…рыцарство превращалось в кавалерию»120. На первых порах была сделана попытка изменить организацию прежних «ордонансовых рот». Как отмечал Г. Дельбрюк, в эпоху Итальянских войн «…мы гораздо чаще можем наблюдать, как каждый из трех родов войск (имелись в виду жандармы, кутилье и конные стрелки, лучники или арбалетчики. – П.В.) объединяется сам по себе и сражается самостоятельно…»121. Затем меняются боевые порядки конницы, и прежде всего жандармов. Сперва имперцы и испанцы, а затем и французы в 40–50-х гг. XVI в., на завершающем этапе Итальянских войн и во время Шмалькальденской войны стали сводить своих жандармов в «эскадроны», действовавшие в сомкнутом строю глубиной от 10 до 17 шеренг. Наконец, свита hommes d’armes перевооружается постепенно на огнестрельное оружие (на первых порах укороченные аркебузы, а затем и на пистолеты).

Серьезным новшеством стало появление вооруженных пистолетами рейтаров (reiters) – этих конных ландскнехтов. Недостаточная эффективность прежней кавалерийской тактики в борьбе против пикинеров, проявившаяся в годы Итальянских войн, побудила европейских кавалерийских командиров искать иные способы борьбы с ними. Выход, казалось, был найден в перевооружении конницы огнестрельным оружием и превращении ее в кавалерию, хорошо обученную, дисциплинированную силу, способную повиноваться приказам своего командира и совершать сложные маневры на поле боя. Необходимость повышения эффективности действий конницы на полях сражений привела к ее постепенной трансформации. «…Она переродилась, отказавшись от шока в пользу подвижности, совмещенной с огневой мощью. На первых порах всадники несли аркебузиров у себя за спиной. Затем с изобретением колесцового замка всадник получил возможность находиться в седле с уже заряженным огнестрельным оружием, и конница в течение короткого времени отказалась от «белого оружия», предпочтя ему пистолеты», – отмечал английский исследователь М. Ховард^122. Конечно, историк несколько преувеличил степень отказа кавалеристов от традиционного «белого оружия», но то, что оно оказалось серьезно потеснено пистолетами, – это не вызывает сомнения. Так родились рейтары – первая настоящая кавалерия Европы со времен античности.

О времени и месте их первого появления на поле боя нет единого мнения. Во всяком случае, первые упоминания о них относятся ко времени Шмалькальденской войны 1546–1547 гг. Спустя 10 лет они уже представляли настолько серьезную силу, что французский король Генрих II поспешил набрать в предвидении новой кампании против испанцев их как можно больше для того, чтобы иметь перевес над Филиппом II, который в предыдущем году показал ему преимущества нового рода конницы. Примерно в это же время рейтары окончательно отказываются от применения копья и вооружаются исключительно 3–4 пистолетами и шпагами.

Невысокая эффективность и надежность пистолетов и порожденные этим обстоятельством особенности их боевого применения породили специфическую тактику действий рейтаров – caracole^123. Суть его заключалась в том, что построенные глубокой колонной всадники медленно сближались с неприятелем, после чего первая шеренга разряжала свои пистолеты по врагу в упор и возвращалась назад для перезаряжания пистолетов. Первое его применение зафиксировано в источниках в декабре 1562 г. в сражении между гугенотами и католиками под Дрё. Принятие на вооружение caracole имело громаднейшее значение для истории конницы. Г. Дельбрюк совершенно справедливо замечал, что «…ротмистр, который довел свой эскадрон до того состояния, что он с точностью производит «караколе», очевидно, держит своих людей в руках и располагает действительно дисциплинированным отрядом. Ибо без большого старания и труда над каждым человеком, над каждой лошадью, без внимания и напряжения воли, без умения владеть оружием и навыка этого не добиться. Раз «караколе» с точно выполненным заездом и стрельбой – налицо, то налицо и тактическая единица, в которую вработался каждый рейтар как рядовой член ее, а глава и душа которой – вождь, ротмистр…»124. И здесь в общем-то неважно, что caracole, и это вполне очевидно, имело ограниченное применение – они могли эффективно действовать только против таких же рейтаров с противной стороны и массы пикинеров. Важен был его дисциплинирующий эффект, превращавший массу индивидуальных бойцов в спаянную тактическую единицу, действующую как одно целое. С конницей произошло нечто подобное тому, что несколько ранее случилось с пехотой, – ставшая традиционной пара жандарм – пикинер оказалась дополнена аналогичной парой рейтар-аркебузир/мушкетер. При этом значимость последней пары теперь будет непрерывно возрастать по мере того, как изменялся сам характер войны, в которой все большую роль стала играть «малая» и осадная война. Характерна в этом плане эволюция испанской конницы. В 1573 г. герцог Альба имел в составе своей армии 35 рот кавалерии с 4780 всадниками, в том числе тяжеловооруженных жандармов около 3000. Спустя 6 лет король Филипп II указал, чтобы в ротах легкой кавалерии не менее 1/5 солдат были вооружены аркебузами (12 всадников из 60). В дальнейшем численность жандармерии падала столь стремительно, что к середине 90-х гг. XVI в. она стала чрезвычайно малочисленна и не играла серьезной роли в испанской армии. Ей на смену пришла более легкая и универсальная кавалерия, делавшая упор на огневой бой. Большая часть 5,5 тыс. всадников 57 рот кавалерии Фландрской армии в 1594 г. была вооружена огнестрельным оружием^125.

Таким образом, стремительное развитие огнестрельного оружия, перевооружение им конницы и превращение ее постепенно в кавалерию, распространение новой системы фортификации, изменение самого характера войны – все это, вместе взятое, обозначило приближение конца глубоких и массивных колонн пикинеров классического, «швейцарского» образца. Их слишком узкая специализация, «заточенность» под «большую» войну, генеральное сражение мешали теперь их эффективному использованию. Тактику снова нужно было изменять с учетом новых реалий, появившихся в ходе Итальянских войн. Перед полководцами и военными теоретиками встал вопрос – как, в какой пропорции нужно сочетать пикинеров, аркебузиров и мушкетеров с легкой конницей (типа французских chevaux legers-шеволежеров или испанских herreruelos), рейтарами и жандармами (постепенно вырождавшихся в кирасир^126), чтобы извлечь из этой комбинации максимальную пользу?

Пожалуй, первыми над этим задумались испанцы. Карл V в 1536 г издал так называемый Генуэзский ордонанс, которым в порядке эксперимента провел переформирование своей пехоты в Италии из прежних громоздких 5–6 или более тыс. «баталий» в более компактные формирования – tercio, численностью первоначально 2500–3000 солдат (10–12 рот по 250–300 солдат). Ранний tercio из 12 рот по 250 человек мог быть устроен следующим образом: 10 рот, состоявших из 11 офицеров, 219 пикинеров (пополам в латах и без них) и 20 мушкетеров, и 2 роты, включавших в себя 11 офицеров, 224 аркебузира и 15 мушкетеров. Итого в tercio было 2190 пикинеров, 448 аркебузиров и 230 мушкетеров, не считая офицеров^127.

Опыт был признан удачным и в начале 60-х гг. был распространен на всю испанскую и имперскую пехоту, причем численность tercio к концу века еще более сократилась, составив 1500–1800, а реально, из-за боевых и небоевых потерь и дезертирства, нередко падало до 1000 и даже менее солдат. Если в 1573 г. 269 рот испанской пехоты насчитывали около 57,5 тыс. солдат, т. е. в среднем около 200 солдат в каждой, то в 1594 г. средняя численность роты в tercio упала до 100 солдат^128. Эта перемена, незначительная на первый взгляд, имела далеко идущие последствия. Прежняя ударная тактика конца XV в., когда восстановившийся было баланс между конницей, тяжелой и легкой пехотой снова сместился, но на этот раз в пользу тяжелой пехоты, шаг за шагом начала отходить на второй план. Пикинеры, действовавшие в глубоких квадратных построениях, пусть и не таких массивных, как ранее, по-прежнему оставались главной ударной силой tercio, но аркебузиры и мушкетеры стали играть более значимую, чем ранее, роль. Как отмечал М. Робертс, оценивая значимость тактической реформы Карла V, писал, что «…tercio стал самым прославленным образцом превосходства пехоты в эпоху, когда пика была «королевой поля боя». 3-тысячный tercio с его окруженным по периметру шеренгами аркебузиров массивным квадратом пикинеров и алебардьеров и четырьмя «рукавами» аркебузиров по углам квадрата представлял первую серьезную попытку тактической комбинации огнестрельного оружия с пиками: стрельба аркебузиров разрушала бы строй противника, открывая дорогу пикинерам, а пики создавали защитный вал или полый квадрат, за которым или внутри которого аркебузиры могли достаточно быстро найти убежище…»129.

Испано-имперские tercio, сохранившие достаточную ударную и серьезно нарастившие огневую мощь, почти на столетие установили свое господство на поле боя. Как писал испанский историк Ф. де Леон, для 1560-х гг. «…испанская тактика и организация вместе с итальянской фортификацией представляли высшее достижение военной революции на то время…»130. Из сочетания ударной мощи глубоких, сомкнутых построений пикинеров, огневой мощи мушкетеров и подвижности рейтаров и кирасир, поддерживаемых артиллерией, окончательно сформировалась новая, назовем ее условно «испано-католической», военная школа. Она стала модернизированным, доведенным до максимального совершенства вариантом ренессансной системы и окончательно заменила собой позднесредневековую, основанную на действиях нескольких массивных, средневековых по своей сути «баталий» пехотинцев, оснащенных древковым оружием, поддерживаемых огнем немногочисленной артиллерии и стрелков и классическими, с копьями наперевес, атаками жандармов.

Однако эта преемственность способствовала сохранению внутри этой блестящей внешне военной машины изъяна, который потом сыграет с ней недобрую шутку. Она все равно оставалась сориентированной на генеральные сражения, в которых решалась главная задача – разгром неприятельской армии (выделено нами. – П.В.). Только в чистом поле армия, построенная и обученная действовать согласно принципам испано-католической военной системы, могла реализовать в полной мере свои преимущества и достоинства. Осадная и тем более малая война для нее не являлась основной, так как в этих условиях она не могла реализовать свои преимущества. Наступление – главный тактический прием армии, действовавшей в рамках этой системы. И хотя огнестрельное оружие стало играть более значительную, нежели в начале XVI в., роль, тем не менее основной ударной силой этой армии по-прежнему считались массивные, глубокие (хотя и несколько уменьшившиеся в сравнении с «баталиями» швейцарцев и ландскнехтов) формации пикинеров, вооруженных длинными, до 18 футов, пиками^131. Мушкетеры, рейтары и артиллерия рассматривались как вспомогательное средство, обеспечивавшее атаку пикинеров.

В конечном итоге, как и всякий компромисс, испано-католическая военная школа лишь на время сумела снять остроту тактического кризиса. По мере приближения к концу XVI столетия недостатки tercio, бывшие обратной стороной ее достоинств, становились все более и более очевидными. «Большая масса tercio обеспечивала его инерцией, – отмечал М. Робертс, – чтобы сопротивляться, и импульсом в нападении (если мушкетеры не оказывались на его пути в момент столкновения); но оно слишком расточительно расходовало своих людей: если отбросить их вес, то внутренние шеренги и ряды tercio практически не участвовали в бою…». В итоге, делал вывод Робертс, «совмещение мушкета и пики в конечном итоге не привело к их плодотворному сотрудничеству, напротив, только ослабив их сильные стороны…»132. Пусть такая негативная оценка и покажется чрезмерно пристрастной и субъективной, тем не менее основные недостатки tercio были подмечены достаточно точно. До поры до времени их удавалось парировать за счет гибкой тактики тех же испанцев, генералы которых в эпоху расцвета испанской военной мощи умели мыслить нешаблонно и разнообразить тактические схемы в зависимости от ситуации, но рано или поздно эти недостатки должны были проявить себя в полный рост.

Отметим также, что тактический кризис коснулся также и кавалерии. Единственный маневренный род войск, он все больше и больше стал уделять внимание не классическим атакам с холодным оружием, а огневому бою с себе подобными. Конечно, после того, как неприятельская кавалерия оказывалась прогнанной с поля боя, вражеской пехоте становилось чрезвычайно трудно устоять против комбинированных атак жандармов, рейтаров и пикинеров, поддерживаемых огнем аркебузиров и артиллерии. Тем не менее бурные атаки остались в прошлом. Пожалуй, в Западной Европе последними отказались от применения атаки с копьями наперевес французы. После того как в 1604 г. маршал Г. Таванн запретил жандармским ротам использовать копье, тяжелово-ору-женные конные копейщики, прославленные гусары, остались только в Речи Посполитой^133. Теперь кавалерия, действовавшая преимущественно в глубоких порядках, медленно надвигаясь на противника на дистанцию действительного выстрела (т. е. фактически в упор), только потом бросалась на него со шпагой в руке. Но насколько эффективной была такая тактика против решительного неприятеля, атаковавшего стремительно, не дожидаясь, пока рейтары или кирасиры разрядят свои пистолеты в упор? Во всяком случае, опыт столкновений рейтаров и жандармов во время французских религиозных войн и на первых порах войны в Нидерландах показывал, что караколирующие рейтары чрезвычайно уязвимы, если неприятель внезапно решительно и быстро атакует их в момент перестроения.

Определенная нестыковка возникла и при наложении испано-католической школы на trace italienne. Хотя tercio и было менее массивным и громоздким, нежели прежние классические «баталии» швейцарцев и ландскнехтов, тем не менее его пригодность для ведения осадной войны согласно новым правилам была несколько сомнительной (во всяком случае, в отношении многочисленных пикинеров). Уже последний этап Итальянских войн продемонстрировал, насколько сложно овладеть крепостью или городом, укрепленным согласно новому учению, и мы уже не видим такого количества больших полевых сражений, как на первых порах этого грандиозного конфликта. Оборона снова стала преобладать над наступлением, и смысл войн снова, как и в Средние века, оказался сведен к осаде и обороне крепостей. «Осады… стали главным событием в сухопутной войне после того, как бастионная система получила широкое распространение, – отмечал Дж. Паркер, – сражения стали редкими, и чаще всего они были связаны с осадами (к примеру, когда требовалось отразить попытку неприятеля снять ее)…»134. Война изменилась, приобрела новые (или хорошо забытые старые?) черты.

Военное искусство в известной степени зашло в тупик. И в тактике, и в стратегии на смену прежнему стремлению сокрушить неприятеля в непосредственной схватке пришло желание истощить его, взять измором – слишком хрупким был достигнутый тактический баланс между разными родами и видами войск, и малейшая ошибка неизбежно вела к сокрушительному поражению. Н. Макиавелли, предвидевший такой исход, произнес характерную фразу: «Лучше сокрушить неприятеля голодом, чем железом, ибо победа гораздо больше дается счастьем, чем мужеством… Хороший полководец никогда не решится на бой, если его не вынуждает необходимость или заманчивый случай…»135. И в самом деле, история Итальянских войн знала примеры того, когда даже после выигранного сражения победитель оказывался в худшем положении, чем проигравший. Примером такого сражения могут служить победы французов при Равенне в 1513 г. и Черезоле в 1544 г. Филипп II в 1557 г. разбил армию Генриха II при Сен-Кантене, однако, не имея возможности выплатить жалованье своим войскам, был вынужден отказаться от развития успеха и разместить своих солдат по гарнизонам. Казалось, возвратились печальные времена бесконечной Столетней войны, взаимно опустошавшей и разорявшей обе враждующие стороны.

Тактический и стратегический тупик дополнился тупиком экономическим. Действительно, если нанимать контрактную армию на небольшой срок, то тяжесть расходов не была столь ощутима, но теперь, когда боевые действия стали затягиваться, когда выигранное сражение не вело к немедленному успеху и капитуляции неприятеля, расходы стали стремительно расти. Во весь рост встал вопрос: а способны ли позднеренессансные государства выдержать такую нагрузку? Ведь наемные армии стоили дорого, очень дорого. Регимент ландскнехтов из 10 рот (4000 бойцов) обходился нанимателю в месяц в 34 624 гульдена, а содержание одного испанского tercio в ходе только одной кампании в середине XVI в. стоило испанской казне до 1,2 млн. дукатов, включая сюда также расходы на транспорт и провиант. А солдат требовалось не просто много, а очень много. Так, согласно расчетам, приводимым британским историком Г. Кейменом, с 1521 по 1544 гг. император Карл V набрал 348 тыс. солдат – немцев, итальянцев, швейцарцев и испанцев^136.

Еще дороже обходилось строительство и содержание крепостей по новой системе. Новые укрепления стоили значительно дороже и требовали огромных затрат как материальных, так и людских ресурсов и для их обороны, и для осады и штурма. Так, каждый из 22 новых бастионов Амстердама обошелся голландцам в 2 млн. флоринов, модернизация Бервика-на-Твиде в 1558–1570 гг. обошлась казне Елизаветы I в 130 000 фунтов стерлингов; во время земляных работ по возведению новых укреплений Амстердама было перемещено 170 000 м3 грунта и использовано 30 млн. кирпичей^137.

Но иного выхода у европейских монархов не было. Сама логика борьбы понуждала их и дальше наращивать свою военную мощь. Как справедливо замечал Г. Дельбрюк: «Как велики и богаты ресурсами ни были эти новые государственные образования (имелись в виду прежде всего Франция, Испания и Римская империя. – П.В.), однако в своих войнах они стремились превзойти друг друга и поэтому не только доходили до пределов своих ресурсов, но и переступали через них, ибо, как мы видели, увеличить число солдат было нетрудно, и лишь большое их число открывало путь к победе. Естественную границу численности войск должны были указывать пределы финансовых ресурсов государей, ведущих войну. Но если противник выходил за эти пределы в расчете на то, что такое напряжение сил должно дать ему победу и что победа пополнит его дефицит по выплате жалованья? Что тогда? Эта надежда с самого начала заставляла обе стороны выходить за пределы их ресурсов. Численность армий намного переросла нормальную численность средневековых войск не только в меру того, что теперь появились государи, которые могли их оплатить, но и гораздо выше того, что они могли оплатить. Ведь солдат можно было набрать достаточно за задаточные деньги и за посулы будущей оплаты (выделено нами. – П.В.)…»138.

Но способность не только поддерживать, но и постоянно увеличивать свой военный потенциал напрямую зависела от состояния экономики страны, втянувшейся в гонку вооружений. Поэтому имеет смысл коснуться, хотя бы отчасти, экономической, а точнее, финансовой составляющей военной революции как одного из важнейших условий ее осуществления. Итак, для содержания наемных армий нужны были деньги, деньги и еще раз деньги, и «золотые» и «серебряные» «солдаты» значили порой даже больше, чем реальные живые. «Point d’argent, point de Suisse» («Нет денег – нет швейцарцев!») – так гласила популярная поговорка того времени. Но где взять эти деньги, чтобы заполучить в свое распоряжение пресловутых швейцарцев или ландскнехтов? Ф. Таллетт отмечал в этой связи, что начиная с середины XV в. ведущие европейские державы, и прежде всего Испания и Франция, испытывают «революцию финансов монархов». Суть ее заключалась в реформировании налоговой системы и установлении определенного порядка более или менее постоянных налоговых поступлений в королевскую казну. Этим и объясняется доминирование Испании и Франции во внешней политике и в войнах конца XV – 1-й половины XVI в. Эти страны раньше других вступили на путь формирования нового государства, государства Нового времени с его более жесткой, централизованной политической системой. Имея в своем распоряжении значительно большие по сравнению с прежними временами финансовые ресурсы, Валуа и Габсбурги вступили в ожесточенное противоборство друг с другом за гегемонию в Европе, поднимая ставки в игре все выше и выше.

Тем не менее, хотя сложившаяся к тому времени система государственного управления во Франции и Испании и была, безусловно, намного эффективнее, чем та, которой могли воспользоваться, к примеру, Эдуард III или Филипп VI, однако механизмы мобилизации внутренних ресурсов государства оказались недостаточно эффективными, чтобы поддержать набранный на рубеже XV–XVI вв. темп гонки вооружений^139. Естественно, что самым простым способом пополнить казну было заполучить в свое исключительное владение источники драгоценных металлов, обеспечив тем самым себя возможностью чеканки золотой и серебряной монеты в необходимых количествах, т. е., образно говоря, опереться на «внешние» источники поступлений денег.

Пример Испании и Римской империи в этом отношении является самым показательным. В XVI в. германские императоры и испанские короли были самыми богатыми из европейских монархов. Как отмечал Ж. Делюмо, в середине XV в. кризис добычи драгоценных металлов в Европе, прежде всего серебра, стал постепенно преодолеваться благодаря целой серии серьезных усовершенствований в технике ведения горных работ и выплавки серебра из серебросодержащих руд в Центральной Европе. В итоге Карл V, король Испании и германский император, получил в свое распоряжение значительные средства для ведения активной внешней политики «другими средствами». Еще бы! Ведь, по самым скромным подсчетам, к 1550 г. в Европе масса обращавшихся драгоценных металлов превышала ту, что была в 1492 г., в 12 раз, поэтому, как указывал французский историк, «…европейский расцвет в эпоху Дюрера (1471–1528), Рафаэля (1483–1520), Лютера (1483–1546) и Цвингли (1484–1531) был, следовательно, в большей степени обусловлен не американскими сокровищами, а серебром Центральной Европы… Наибольшая производительность большинства этих рудников относится к периоду между 1515 и 1540 гг.»140. А эти рудники находились в его распоряжении!

В середине XVI в. начался спад добычи серебра в Европе, и именно Карл первым почувствовал это, когда его империя, в пределах которой никогда не заходило солнце, столкнулась с ростом бюджетного дефицита, достигшего к концу 50-х гг. 15 млн. дукатов^141. Это привело к первому банкротству испанской короны и ускорило в известной степени завершение Итальянских войн. Воевать ни Филиппу II, ни тем более Генриху II французскому, у которого не было саксонских и чешских серебряных рудников и который годом позже испанского короля, в 1558 г., объявил о своем банкротстве, было больше не на что. Поэтому, если во время 1-й фазы Итальянских войн нередки были армии, превышавшие по численности 20 тыс. чел. (например, в апреле 1511 г. под Равенной французы имели около 23 тыс. солдат, при Мариньяно спустя два с половиной года французская армия насчитывала около 30 тыс. солдат, столько же они имели в 1522 г. под Бикоккой), то на последнем этапе они редко превышали 10–15 тыс. солдат. Под Черезолой в апреле 1544 г. армия французского полководца принца Энгиенского насчитывала всего лишь 12 тыс. солдат, а его противника, имперского военачальника Дель Гуасто, немногим больше. «Поражает незавершенный характер конфликтов 1540-х и 1550-х гг., который, впрочем, объясним с учетом незначительности одержанных побед и огромного нежелания развивать успех – что означало бы с новой силой комплектовать, снаряжать и защищать свои гарнизоны», – отмечал Р. Маккенни^142. Развитие успеха требовало денег, а их-то как раз и не хватало.

Однако как раз к этому времени подоспело начало активной эксплуатации богатейших американских колоний. И если в 1-й половине века, когда конкистадоры попросту ограбили индейцев, Америка еще не стала основным источником серебра и золота, то во 2-й половине XVI столетия ситуация кардинально изменилась. Р. Маккенни приводит такие цифры: в среднем в 1-й половине XVI в. на шахтах Центральной Европы добывалось серебра около 90 тонн ежегодно, тогда как американское серебро не было известно вплоть до 1520-х гг. В следующем десятилетии начинается его ввоз, поначалу в небольших количествах, несравнимых с добычей в Европе, – всего около 85 тонн, однако начиная с 50-х гг. его поставки стремительно прогрессируют с 300 тонн до св. 1000 тонн в 70-х гг. и 2700 тонн в 90-х гг. И это не считая того серебра, которое попадало в Европу контрабандным путем или посредством пиратских рейдов!143 Рудники Перу и Мексики дали в руки испанской короны неслыханные по тем временам средства. Так, только между 1573 и 1598 гг. испанский король Филипп II получил из своих американских колоний свыше 50 млн. дукатов. Всего же испанские колонии в Америке дали 3/4 от ввезенного в XVI в. в Европу общего объема драгоценных металлов^144.

Обладание такими источниками драгоценных металлов позволило испанским и германским Габсбургам иметь такие военные расходы, на какие не то что столетием – двумя раньше, но даже в 1-й половине XVI в. ни один монарх Европы решиться не мог. Так, если в 1546–1547 гг. во время Шмалькальденской войны Карл V тратил ежегодно на ведение войны с протестантскими германскими князьями по 2 млн. флоринов ежегодно, а в 1551–1556 гг. для ведения войны с французами он израсходовал на содержание армии во Фландрии 22 млн. флоринов, то только содержание армии во Фландрии и ведение войны с мятежными голландцами в 90-х гг. XVI в. обходилось ежегодно Филиппу II испанскому не менее 9 млн. флоринов ежегодно^145. Содержание только средиземноморской эскадры и армии во Фландрии в 1571–1577 гг. обошлось Филиппу в 18 755 000 дукатов. Всего же расходы испанской короны на ведение войны с восставшими Нидерландами с 1566 по 1654 г. составили не менее 218 млн. дукатов – сумма, которая двумястами годами ранее для английского короля Эдуарда III и его французского оппонента Филиппа VI была просто невообразимой^146.

Однако ставка на внешние источники финансирования своих армий, равно как и попытка содержать их за счет населения территорий, на которых они квартировали (принцип «Война кормит войну», «Bellum se ipsum aleat»), оказались в конечном итоге несостоятельными. Военные расходы росли быстро, слишком быстро. «Общая тенденция в эти годы, – отмечал по этому поводу Дж. Паркер, – вызвавшая рост цен на сельскохозяйственные и промышленные товары, привела к росту расходов на содержание и экипировку солдат. Стоимость войны росла так быстро, что государства были не в силах выдерживать ее слишком долго. Война стала, говоря словами одного испанского генерала, «родом торговли, в которой победит тот, кто имеет больше денег», и в которой, согласно высказыванию другого генерала, «победит тот, кто не остановится перед использованием последнего эскудо»…»147. Однако даже для Испании с ее колоссальными на первый взгляд ресурсами такое напряжение оказалось непосильной ношей. В качестве примера можно привести такие сведения: в 1574 г. доходы испанской короны составили 5 978 535 дукатов, тогда как расходы – 10 471 662 дуката (в том числе на содержание испанской армии в Нидерландах 3 737 229 дуката и на войну с турками еще 2 052 634 дуката – в сумме 5 789 863 дуката, почти весь доход казны). Таким образом, дефицит бюджета составил 4 493 127 дукатов. Естественно, что продержаться на плаву Испания могла только за счет внешних заимствований (например, тот же Карл V регулярно занимал деньги у семейства немецких банкиров Фуггеров), но как долго это могло продолжаться?148 В итоге она просто надорвалась под непомерной тяжестью имперского величия, и испанская корона, неспособная и далее ее нести, неоднократно объявляет о своем банкротстве (в 1575, 1596, 1607, 1627 и 1647 гг.).

Таким образом, главная проблема, которая оказалась неразрешимой для средневековых монархов – содержание более или менее длительный промежуток времени достаточно крупных воинских формирований, вооруженных и подготовленных по последнему слову тогдашней военной техники, не нашла удовлетворительного решения и в XVI в. По существу, на исходе Средневековья прямая зависимость между военной мощью страны и уровнем ее экономического развития снова заявила о себе в полный голос. Отсутствие необходимых средств для ведения длительных, дорогостоящих кампаний и осад неизбежно вело к затягиванию военных конфликтов, которые развивались неравномерно – вспышки активных боевых действий перемежались временами затишья и перемириями, когда враждующие стороны накапливали необходимые материальные и финансовые средства для очередной кампании. До тех пор, пока этот вопрос не был бы разрешен удовлетворительным образом, вести речь о коренном перевороте было невозможно. Все благие начинания и идеи (а их было более чем достаточно, поскольку целый ряд античных авторов, прежде всего Вегеций, Фронтин и Юлий Цезарь, вовсе не были диковинкой в Европе XIV–XV вв.), столкнувшись с суровой реальностью, неизбежно разрушались. Казалось, время повернуло вспять, и все вернулось на двести лет назад, во времена Столетней войны.

Тупик, в котором оказалось военное дело Западной Европы к концу XVI столетия, стал ярким признаком того, что сложившаяся к этому времени военная традиция, опиравшаяся на соответствующие политические и экономические институты, исчерпала отведенный ей запас прочности. Развиваться «вширь» она уже не могла. Требовался переход к качественно иному уровню, т. е. требовалось совершить подлинный переворот, перейти к новому качеству, подняться на второй, самый главный этап военной революции. И выход из тупика со всей очевидностью нужно было искать прежде всего на пути совершенствования государственного аппарата и развития экономики, с тем чтобы изыскать необходимые ресурсы для завершения военной революции.

§ 3. Реформы Морица Оранского и Густава Адольфа. Рождение армии Нового времени

Если бросить взгляд назад, то нетрудно заметить, что в последней четверти XVI в. в вопросах развития военного дела впереди всех оказалась страна, обогнавшая все остальные государства Европы в экономическом развитии точно так же, как это сделали итальянцы в начале XV в. П. Шоню в присущей французской исторической школе изящной манере отмечал, что с конца XV в. «…центр тяжести Европы неуловимо перемещался по оси север – юг, слегка отклоненной к западу…», и что xvi в. стал последним, когда в Европе господствовало Средиземноморье. «Традиционная история подчиняется той же хронологии, что и история глобальная, двинувшаяся от внутреннего моря к богатым планктоном холодным морям севера… Классическая Европы – это еще и холодная Европа, под суровым оком грозного бога пуритан и сокровенного бога янсенистов. Европа, покинувшая Средиземноморье…»149. И Нидерланды включились в этот процесс постепенного перемещения экономического, политического и культурного центра Европы на север одними из первых, если не первыми. Оказавшиеся под властью Габсбургов в конце XV в., страны нынешнего Бенилюкса, и без того отличавшиеся высоким уровнем экономического развития, включенные в имперскую экономику, использовали представившийся им шанс.

К середине XVI в. этот регион, не имевший ни колоний, ни богатых природных ресурсов, не отличавшийся многолюдством, стал едва ли не главным экономическим и финансовым центром Северной и Центральной Европы. О размерах экономического потенциала Нидерландов можно судить по таким цифрам: к концу своего правления Карл V извлекал из «Низинных земель» только в качестве прямых налогов 2 млн. гульденов (аналог дуката) в год, и еще столько же уходило на развитие военной инфраструктуры, тогда как собственно Испания приносила в имперскую казну всего лишь 0,6 млн. дукатов^150. И это при том, что в 1500 г. население Испании составляло около 8 млн. чел., а Нидерландов – 1,9 млн. чел.151. По оценкам герцога Альбы, направленного наместником в Нидерланды, в 1570 г. промышленно-ремесленный потенциал Нидерландов составлял 50 млн. гульденов, еще столько же вращалось в аграрном секторе. Объем внутренней торговли в это же время колебался между 17 и 28 млн. гульденов, не говоря уже о размерах импортно-экспортных операций – в середине XVI в. они составляли порядка 36–38 млн. гульденов^152. Так что введение предложенного Альбой 10-%-ного налога с оборота (печально знаменитой алькабалы) должно было принести в испанскую казну не меньше 5 млн. гульденов ежегодно – больше, чем ввозилось в это время золота и серебра из Америки. И это при том, что, подчеркнем это еще раз, в Нидерландах не было ни золотых, ни серебряных рудников, и все эти успехи были достигнуты за счет исключительно развития банковского дела, торговли, промышленности и аграрного сектора, т. е. за счет использования преимущественно внутренних ресурсов. Очевидно, что в этом и заключался секрет того, что маленькие Нидерланды восстали против великой Испанской империи и после 80-летней борьбы сумели одержать верх, получив независимость (правда, не целиком, а лишь частично). Высокоразвитая по тем временам экономика Нидерландов обеспечила не только создание, но и содержание на протяжении всей войны с Испанией мощной армии и флота, силы которых оказалось достаточно, чтобы заставить испанскую корону в 1648 г. отказаться от намерения восстановить свою власть над Голландией – «Семью провинциями».

Голландский опыт попытался, и не без успеха, заимствовать шведский король Густав II Адольф. И снова Европа была поражена – маленькая Швеция, которую долго никто не воспринимал всерьез, оказалась способной нанести Римской империи ряд серьезнейших ударов и сыграла одну из ведущих ролей в Тридцатилетней войне. Эта война еще в большей степени, чем войны XVI в., была войной прежде всего денежных ресурсов, «золотых солдат»153. Предпринятые Густавом Адольфом меры по развитию шведской экономики позволили ему увеличить доходы шведской короны с 600 тыс. талеров в 1613 г. до 3,189 млн. талеров в 1632 г., создать целый ряд крупных мануфактур, обеспечивавших его армию высококачественным оружием и снаряжением. Вкупе с денежными субсидиями со стороны Франции (640 тыс. талеров ежегодно в начале 30-х гг. XVII в.) и «хлебной» субсидией со стороны России (перепродавая на амстердамской торговой бирже покупаемый в России задешево хлеб, Густав в то же время имел еще столько же талеров ежегодно, а в 1631 г. – даже 1,2 млн. талеров^154) это позволило «северному льву» провести успешную военную реформу, развернуть мощную армию и вмешаться в Тридцатилетнюю войну, переломив ее ход в пользу антигабсбургской коалиции. При этом необходимо иметь в виду, что Швеция была небольшой страной, в которой проживало в начале XVII в. всего лишь 1,25 млн. жителей. Естественно, что для того, чтобы играть более или менее существенную роль в европейской политике, нужна была большая армия, а сама Швеция дать ее никак не могла. Поэтому, вопреки общепринятому мнению, армия Густава Адольфа состояла главным образом из наемников – при Брейтенфельде «природных» шведов под знаменами «северного льва» было всего лишь 20,2 %, а при Люцене – 18 %, и дальше процесс сокращения шведского компонента в армии Швеции непрерывно продолжался на протяжении всей Тридцатилетней войны^155.

Пример голландцев и шведов оказался заразительным. К нему обратился министр французского короля Людовика XIV Ж.-Б. Кольбер, когда «король-солнце» поставил перед ним задачу изыскать средства для осуществления активной внешней политики. И Кольбер сумел справиться с этой проблемой. Действительно, трудно представить себе, что, например, Людовик XIV, не имевший, в отличие от Филиппа II, богатейших заморских колоний, встал бы на путь внешнеполитической экспансии и достижения французской гегемонии в Европе, если бы не активная деятельность Кольбера по развитию французской промышленности и торговли. Так, если во Франции в XV–XVI вв. возникло около 50 мануфактур, то благодаря неустанным трудам Кольбера в 60-х – начале 80-х гг. XVII в. их было создано более 300, в том числе 19 производивших оружие и 24 выпускавших корабельные снасти и материалы. Существенно, на 75–100 % между 1664 и 1686 гг. (по разным данным), вырос тоннаж французского торгового флота^156. В любом случае, рост военных расходов, к примеру, с 21,8 млн. ливров в 1662 г. до 46 млн. ливров в 1671 г. и до более чем 100 млн. ливров в 1679 г. был бы невозможен без последовательного осуществления Кольбером политики агрессивного, воинствующего протекционизма, меркантилизма и поощрения развития французской экономики^157. В определенном смысле модернизированная Кольбером французская экономика питала войну, а быстрая, победоносная война создавала благоприятные условия для развития экономики (именно быстрая и победоносная война, в противном случае страна становилась на грань экономического и финансового коллапса. – П.В.).

Предложенная Кольбером экономическая политика и тесно связанные с нею политическая и административная реформы, заключавшиеся в дальнейшем усилении королевской власти через завершение процесса централизации власти, сосредоточения всей ее полноты (хотя бы формально, де-юре) в руках короля и его чиновников в конце XVII – начале XVIII в., в той или иной степени были восприняты ведущими европейским державами. «L’etat c’est moi» («Государство – это я!») – эта знаменитая фраза, приписываемая «королю-солнце» Людовику XIV и под которой могли подписаться практически все монархи Нового времени (за редким исключением), наглядно демонстрирует расширение пределов королевской власти и могущества.

Таким образом, подведение во 2-й половине XVII в. более или менее прочного политического, экономического и финансового основания под военные структуры способствовало не только сохранению четко обозначившейся в предыдущий период тенденции к росту армий. Более того, темпы роста серьезно изменились в сторону их увеличения. Об этом наглядно свидетельствуют данные следующей таблицы^158:

Таблица 3

Изменение численности ряда западноевропейских армий в последней четверти XV – конце XVI в.

Этот рост заметен еще нагляднее, если обратиться к анализу динамики развития вооруженных сил отдельных государств. Пожалуй, самым ярким примером будет Франция, которая после завершения эпохи Столетней войны и завершения в целом процесса формирования единого государства активно включилась в борьбу за гегемонию в Европе с Габсбургами. Это потребовало от французской короны всемерного наращивания своего военного потенциала. Численный рост французской армии в позднем Средневековье – раннем Новом времени отражен в таблице 1^159.

Из таблицы 3 видно, что при сохранении общей тенденции роста численности солдат под королевскими знаменами время от времени происходило их сокращение, и порой весьма существенное. Это сокращение можно продемонстрировать на примере французской королевской армии времен религиозных войн 2-й половины XVI в. Если в конце 1562 г. королевская армия насчитывала 288 рот пехоты и кавалерии, что вместе с артиллерийской прислугой составляло почти 48,5 тыс. чел., то к началу 1568 г. она выросла до 451 роты и 72,2 тыс. солдат. После этого начался стремительный спад, и в конце 1575 г. 223 роты королевской армии насчитывали всего лишь 29,2 тыс. солдат^160. Испания в этом плане еще показательнее – после максимального напряжения сил в Тридцатилетней войне наступил период долгого спада, в результате которого Испания «выпала» из числа великих держав. Нетрудно заметить, что сокращение армий приходилось главным образом на периоды относительного внешнеполитического затишья или внутреннего кризиса, переживавшегося, к примеру, Испанией или Францией. Вполне естественным было и сокращение армии в периоды мира. В той же Франции после завершения Тридцатилетней войны численность армии со списочных 200 тыс. солдат была сокращена к началу 60-х гг. XVII в. до 72 тыс. После того как в годы войны с Голландией в 1672–1678 гг. она выросла почти до 280 тыс., сразу же вслед за заключением мира произошло новое сокращение более чем на треть, до 165 тыс. Однако при всех этих колебаниях в последней четверти XVII и на протяжении большей части XVIII в. численность французской армии никогда не падала ниже, чем 130–140 тыс. солдат и офицеров даже в мирное время^161, т. е. практически столько, сколько имел в своем распоряжении Филипп II во времена пика своего могущества.

Таким образом, начиная с середины XVII в. численность европейских армий круто пошла вверх. Это практически сразу сказалось и на численности войск, сталкивавшихся на полях сражений, что показано в следующей таблице^162:

Таблица 4

Численность армий в сражениях XVII – начала XVIII вв.

В итоге, если в 1609 г. в армиях стран Центральной и Западной Европы находилось под ружьем около 300 тыс. солдат, то спустя 100 лет, на завершающем этапе войны за Испанское наследство, – уже 860 тыс.163. Существенный рост численности армий, особенно во второй половине столетия, был связан с еще одной, чрезвычайно важной чертой военной революции – переходом от временно-контрактных армий к армиям постоянным, взятым целиком и полностью на содержание королевской казны и в основе своей не распускавшихся даже в мирное время.

Этому переходу способствовал целый ряд как объективных, так и субъективных обстоятельств. Об экономической составляющей уже говорилось выше – увеличение финансового и экономического потенциала позволило отказаться от прежней практики распускать армию после завершения кампании или войны. К тому же в XVI в. войны стали «доброй» традицией и практически не прекращались. Так, Франция в 1495–1559 гг. воевала 50 лет, в 1560–1610 гг. – 33 года, в 1611–1660 г. – 41 год, а в 1661–1715 гг. – 36 лет. Между 1480 и 1700 гг. Испания участвовала в 36 войнах, Римская империя – в 25, после 1610 г. Швеция и Империя воевали каждые 2 года из 3, а Испания – 3 из 4^164. В результате набранные один раз, наемные армии де-факто превращались в более или менее постоянные. При этом, как отмечал С.Е. Александров, «…краткосрочное подрядное наемничество конца XV – середины XVII в. выступало в качестве эрзаца постоянной армии, в его рамках отрабатывались механизмы, на базе которых позднее были сформированы сперва постоянные наемные войска, а затем и армии Новейшего времени»165.

Переход к постоянным армиям имел как свои негативные, так и позитивные последствия. Сохранение и в мирное время значительных воинских контингентов на королевской службе позволило избежать повторения ужасов войны и в мирное время. Да, наемные солдаты, набираемые опытными «антрепренерами», были настоящими профессионалами, мастерами своего дела и, что самое главное, всегда готовыми к бою. Дж. Линн приводит такой характерный для того времени пример: французский король Франциск I готовился в 1544 г. отразить вторжение англичан с севера и испанцев с юга, он заключил соглашение с Швейцарской конфедерацией о поставке ему 16 тыс. пехотинцев. Договор был подписан в июле, а уже в конце августа 16 тыс. швейцарцев, полностью готовых к бою, уже сосредоточились в лагере под Шалоном^166.

Однако роспуск таких армий в «межсезонье», когда в их услугах не нуждались, неизбежно влек за собой обострение социальной напряженности. Наемники, как писал Макиавелли, не умели ничего другого, кроме как воевать, и заниматься мирным трудом они не имели никакой склонности. Имея же в руках оружие, они превращались в серьезную опасность для местных властей и населения. Занимаясь грабежами, убийствами и насилиями, солдаты, временно оставшиеся не у дел, подрывали с таким трудом наведенный властью порядок, спокойствие и внутренний мир. Печальный опыт такого рода уже имелся. Подобная ситуация, к примеру, сложилась во Франции на рубеже 50-х – 60-х гг. XIV в., а затем в начале 40-х гг. следующего столетия, когда в военных действиях между французским и английским королем наступила пауза и многочисленные наемники, оставшись без работы, занялись грабежами и разбоями^167. Нечто подобное повторилось спустя полторы сотни лет, когда после завершения Итальянских войн Франция оказалась ввергнута в пучину религиозных войн. Как отмечал Дж. Вуд, именно невозможность содержать сильную, многочисленную армию не только в военное, но и в мирное время обусловила чрезвычайно длительный и разрушительный характер французских религиозных войн конца XVI в.168.

Создание постоянной армии, находившейся на полном казенном довольствии, позволяло снять еще одну серьезную опасность. Наемники, для которых война была ремеслом, несмотря на все предпринимаемые меры, сохраняли верность своему слову и своему нанимателю лишь до тех пор, пока получали деньги или же, в крайнем случае, надеялись на их получение. В противном случае их верность была более чем сомнительна, и никто не мог поручиться за то, что не получавшие обещанного жалованья или добычи солдаты не взбунтуются и не возьмут того, что им причиталось, силой^169. Пример испанской Фландрской армии, пожалуй, в этом плане самый показательный. Несмотря на то, что испанская казна расходовала на ее содержание огромные средства, однако постоянные задержки с выплатой жалованья привели к тому, что армия таяла, как весенний снег, от дезертирства и постоянно сотрясалась бунтами и мятежами солдат. Так, в ноябре 1576 г. испанская армия в Нидерландах насчитывала реально около 8 тыс. солдат вместо списочных 60 тыс. Порой дезертирство достигало огромных размеров – во время осады голландской крепости Берген-оп-Зом с июля по октябрь 1622 г. численность осадной испанской армии сократилась с 20,6 тыс. до 13,2 тыс. солдат – в основном из-за дезертирства^170. Что же касается солдатских мятежей, то между 1572 и 1576 гг. их было 5, а между 1589 и 1607 гг. – 37 (в каждом участвовало не менее 100 солдат). Особенно страшным был мятеж 1576 г., когда вышедшие из-под контроля своих командиров наемники опустошили южные Нидерланды и устроили погром в Антверпене, где было убито до 8 тыс. мирных горожан^171.

Мятеж 1576 г. имел для испанского владычества в Нидерландах фатальные последствия – с этого момента все попытки восстановить порядок в восставших провинциях посредством переговоров, поиска некоего компромисса стали невозможны из-за роста антииспанских настроений. Наемная армия, которая к тому времени давно стала, по словам Дж. Паркера, «государством в государстве с собственными ритмами рождения и смерти, организмом с собственными признаками и мотивациями…»172, властно вмешалась в расчеты политиков и опрокинула их. Но иначе и быть не могло – многонациональные «банды» наемников объединяло и сплачивало только одно – чувство общности интересов, пресловутый esprit dе corps, привязанность к своим капитанам и лишь в последнюю очередь верность присяге и религии^173.

Переход от армий, набираемых на контрактной основе на время, к армиям постоянным, полностью находящимся на содержании короны, позволял избежать всех этих опасностей. Такая армия уже больше не могла быть (во всяком случае, теоретически) игрушкой в руках честолюбивых «антрепренеров», способных создать серьезные проблемы для своих нанимателей. Не представляла она серьезной опасности и для внутренней стабильности государства и общества – власти старались, и не без успеха, с одной стороны, изолировать армию от общества, а с другой стороны, держать ее наготове на случай непредвиденных внутриполитических осложнений для подавления волнений и мятежей. Такая армия действительно становилась послушным орудием в руках короны, подлинным «ultima ratio regis», поскольку на смену множеству частных «антрепренеров» пришел в лице монарха один, «генеральный», выступавший одновременно и как «локатор», и как «кондуктор». Такая армия всегда была «под рукой», и не требовалось значительного времени для ее отмобилизации и приведения в боевую готовность – даже с чисто военной точки зрения она была удобнее и выгоднее, чем прежняя контрактная армия.

Однако для того, чтобы эта армия находилась в состоянии боеготовности и при этом не представляла угрозы подданным короля, необходимо было решить чрезвычайно важную и сложную задачу ее обеспечения оружием, снаряжением, провиантом и фуражом. С прежней контрактной армией в этом плане было проще хотя бы потому, что оружием же и амуницией контрактная армия снабжала себя в значительной степени сама^174. Провиант и фураж наемная армия добывала сама – в лучшем случае закупая его у местного населения, а чаще – просто занимаясь грабежами. Отнюдь не случайно римский император Фердинанд II в своей инструкции Альбрехту Валленштейну в 1625 г. указывал на необходимость поддержания в войсках строгой дисциплины, направленной в том числе и на предотвращение грабежей и мародерства со стороны солдат, в результате чего страна превращалась в пустыню^175. И это было не случайно – Германия после долгих лет мира и спокойствия впервые столкнулась с нравами наемной солдатни, одинаково грабившей и католиков, и протестантов, не делая различий между теми и другими. К примеру, протестантский генерал граф Э. Мансфельд для содержания своих войск в начале 20-х гг. XVII в. опустошал контрибуциями (и мародерством) территорию как католической (после поражения протестантов в 1620 г. при Белой Горе) Чехии, так и кальвинистского Пфальца.

Однако то, что подходило к относительно небольшим контрактным армиям, не могло быть применено к новым, значительно увеличившимся численно армиям, которые корона брала на полное казенное содержание. При этом ей приходилось решать чрезвычайно сложную проблему – ведь сохранение дисциплины и боеспособности войск напрямую зависело от их снабжения и своевременной выдачи денежного и прочего жалованья. Чтобы представить себе размеры проблемы, достаточно привести следующие цифр: армия в 60 тыс. солдат и офицеров потребляла ежедневно 45 тонн хлеба, более 40 тыс. галлонов пива, 2,3 тыс. коров – ежедневная норма выдачи провианта составляла на солдата в XVI–XVII вв. около 1 кг хлеба, 0,5 кг мяса, 2 литра пива; 20 тыс. лошадей, строевых и обозных, потребляли 90 квинталов фуража, а каждой лошади ежедневно требовалось не менее 6 галлонов воды^176. Помимо жалованья, провианта и фуража, армии нуждались также в значительно большем, чем ранее, количестве всевозможного снаряжения и оружия. К примеру, одна только партия боеприпасов, направленная в 1558 г. из Испании в североафриканскую крепость Ла Гулетта, включала в себя 200 центнеров свинца, 150 центнеров фитиля для аркебуз, 100 центнеров мелкозернистого пороха, 1000 корзин для земли и 1000 лопат на общую сумму 4665 дукатов без учета стоимости перевозки. Крайне дорогой в содержании была артиллерия. Так, только в 1554 г. на содержание артиллерийского парка в Нидерландах (50 орудий и к ним обоз с 4777 лошадьми и 575 повозками) в месяц испанская казна расходовала более 40 тыс. дукатов^177. 12 годами позже немецкий военный писатель Л. Фронспергер рассчитал, что артиллерийский парк из 130 орудий, в том числе 100 полевых, со всей прислугой, лошадьми и повозками обойдется своему владельцу в 42 839 гульденов в месяц^178.

Прежние ремесленные мастерские уже не могли снабдить резко выросшие в числе армии необходимым оружием и снаряжением, и государство, которое не могло ждать, активно стало вмешиваться в экономику, способствуя ее развитию как посредством военных заказов, так и созданием казенных мануфактур. Испанская корона, которая в связи с тем, что ей пришлось вести долгую, вошедшую в историю как «Восьмидесятилетняя», войну с восставшими Нидерландами, пожалуй, одна из первых, если не первая, задумалась над этой проблемой. Во всяком случае, за 20 лет, с 1570 по 1591 гг., производительность главных испанских оружейных мастерских в Гипускоа и Бискайе выросла на 50 %, и они были способны изготавливать ежегодно по 20 тыс. аркебуз и 3 тыс. мушкетов, не считая холодного оружия. В качестве примера можно также привести Францию, где Кольбер за годы своего пребывания у власти основал одних только металлургических и металлообрабатывающих мануфактур 10 и производящих оружие – 19, не считая занятых производством сукна, полотна, кож, чулок и пр., что также выпускали товары «двойного», как бы сейчас сказали, назначения^179. Даже изготовление такого, казалось бы, простого вида оружия, как пехотные пики, и то превратилось в настоящую индустрию, для чего требовалось организовывать сложное, централизованно управляемое хозяйство^180. Отечественный исследователь В.И. Павлов по этому поводу совершенно справедливо отмечал, что «…в европейских государствах эпохи генезиса капитализма система распределения оказывала прямое воздействие на производство посредством военных заказов позднефеодального абсолютистского государства. Они повлекли за собой создание достаточно стабильной сферы интендантского потребления. Только абсолютизм создает регулярную армию с однотипным вооружением и обмундированием, что позволяет наладить массовое производство стандартного холодного и огнестрельного оружия и боеприпасов определенных калибров. Тем самым на место искусников-оружейников, которые каждый раз следовали вкусам мастеров одиночного поединка, пришла капиталистическая мануфактура, выполнявшая массовые заказы интендантства. Соответственно с введением единой формы для солдат и офицеров армия стала крупным потребителем стандартных тканей и обуви. Таким образом гарантировался сбыт продукции капиталистических мануфактур. Важным стимулятором технического прогресса в мануфактурном производстве были заказы военно-морского флота…»181. В той же Франции в эпоху Кольбера военно-морской флот вырос настолько, что Франция вошла в тройку первых морских держав. Если в 1660 г. Франция имела боеготовых всего 12 кораблей (не считая галер Средиземноморской эскадры), то спустя 11 лет под флагом с королевскими лилиями плавало уже 194 корабля и фрегата общим тоннажем около 140 тыс. т. Практически только на нужды флота работали основанные Кольбером 24 мануфактуры, выпускавшие корабельное снаряжение, и смолокурни, не считая тех мануфактур, что выпускали оружие^182.

Была и еще одна, назовем ее политической, проблема, разрешить которую было невозможно, не отказавшись от услуг капитанов-«антрепренеров». Как писал Дж. Линн, «…армия, вербованная посредством заключения контрактов с капитанами наемных «банд» и местными «грандами», состояла из наемников, не испытывавших особенных чувств к нанимателю, потому и сражалась она за него до тех пор, пока он оплачивал ее службу. Капитаны и «гранды» всегда готовы были повернуть оружие против нанимателя, а их солдаты – в равной степени как воевать за его интересы, так и, не получая оплаты, взбунтоваться против него, занявшись грабежом того, что они подрядились защищать…»183. Примером того может служить судьба имперского военачальника А. Валленштейна. Пытаясь вести самостоятельную политическую интригу, он возбудил тем самым подозрения со стороны императора Фердинанда II, и, усомнившись в благонадежности своего генерала, император дал свое согласие на устранение ставшего ненадежным кондотьера^184.

Таким образом, потребности растущих армий стимулировали развитие экономики и в особенности промышленности и торговли, а с другой стороны, способствовали постепенному завершению процесса трансформации монархий времен Ренессанса в монархии Нового времени, для которых была характерна сильная центральная власть с развитым бюрократическим аппаратом, способная наладить бесперебойную систему снабжения вооруженных сил всем необходимым. Испания первой вступила на этот путь при Карле V и Филиппе II. Созданный во 2-й половине XVI в. испанский бюрократический аппарат и интендантства совершили, говоря словами Ф. Броделя, подлинный подвиг, сумев, «…основываясь на своих крупных «распределительных портах» – Севилье, Кадисе (а позднее Лиссабоне), Малаге, Барселоне, – перемещать галеры, флоты и полки-tercios на всех морях и землях Европы…»185. Создание такого аппарата, кстати говоря, во многом способствовало дальнейшему ускорению роста численности постоянных армий, так как теперь, в отличие от прежних времен, снабжение и управление резко увеличившимися армиями стало проще, чем прежними, относительно немногочисленными!

Частные лица, капитаны-«антрепренеры» и государства, размеры и ресурсы которых, а также устройство государственного аппарата не соответствовали новым требованиям, перед лицом столь стремительно растущих военных расходов были обречены на поражение и в конечном итоге на исчезновение. «Только богатые государства были способны выдержать баснословные издержки на войны нового образца», – справедливо указывал Ф. Бродель^186. Правда, этот процесс достаточно сильно растянулся во времени, и лишь после Тридцатилетней войны, на полях которой в последний раз встретились армии, набранные на контрактной основе, Европа изменилась, и изменилась самым серьезным образом. Немецкий историк К. Белох в 1900 г. писал, что в 1-й половине XVII в. только то государство, численность населения которого составляло не менее 17 млн. чел., могло претендовать на статус «великой державы»187. При всей условности этого показателя в нем есть определенный смысл. Действительно, только три европейских государства в это время достигли этого уровня численности населения и соответствующего экономического потенциала – Испания, Римская империя и Франция, и именно за такими государствами было будущее. Время городов-республик, подобных Флоренции, Венеции или ганзейским городам, прошло безвозвратно, и даже Голландия и Британия пока еще не могли считаться действительно великими державами, действуя порознь.

Новые европейские монархии 2-й половины XVII в., родившиеся в огне конфликтов 2-й половины XVI – 1-й половины XVII в., с их стремящейся к абсолютной королевской властью, постоянной армией и полицией, разветвленным бюрократическим аппаратом, представляли собой намного более сильные структуры, нежели их предшественники. Это проявилось в их внешней политике, в том числе в той, что велась «другими средствами» – резко возросшие финансовые и материальные возможности создали необходимые условия для военного творчества и реализации самых смелых тактических и стратегических идей и проектов. Войны 2-й половины XVII – начала XVIII в. стали относительно более короткими, более напряженными, без длительных пауз в ходе боевых действий, вызванных необходимостью накопить финансовые, материальные и иные ресурсы, и враждующие стороны получили возможность преследовать в ходе военных кампаний намного более решительные цели. Это нашло свое отражение и в политике внутренней. Новые «…европейские государства монополизировали право иметь вооруженные силы не только в своих европейских владениях, но также в колониях, на суше и на море… Монополизация насилия была также частью процесса внутригосударственного «умиротворения» и установления контроля над обществом…» – отмечал Дж. Блэк^188.

Параллельно с созданием необходимой экономической и финансовой базы, дальнейшей «концентрацией» власти в руках монархии, что являлось непременным условием для совершения качественного прорыва в развитии военного дела, европейские военные теоретики и практики усиленно работали над поисками выхода из создавшегося тактического и стратегического тупика. Нельзя сказать, что они во 2-й половине XVI в. не осознавали значимости и серьезности тех проблем, с которыми столкнулись по мере совершенствования огнестрельного оружия и тактики.

Изменившиеся условия войны неизбежно вели к дальнейшему падению значения пикинеров и жандармов и возрастанию роли мушкетеров и аркебузиров. Как справедливо отмечал Г. Дельбрюк, «…крупные колонны, вооруженные длинными пиками, проявляли все свое значение лишь в больших сражениях. Если же не представлялось возможным или полководец не считал желательным добиваться в сражении решительного исхода и война сводилась к взаимному истощению и мелким предприятиям, как то: внезапным налетам, захвату замков, осадам и т. п., то огнестрельное оружие оказывалось нужнее и пригоднее, чем длинная пика. Наряду с использованием стрелков расширялось поле деятельности легких рейтаров…»189. Прогресс огнестрельного оружия еще более снижал значение пикинеров. Ведь для того, чтобы они не были легкоуязвимой мишенью, их колонны стали постепенно уменьшаться в размерах. Небольшая же колонна пикинеров уже не имела необходимой ударной мощи, как массивные «квадраты» швейцарцев или ландскнехтов начала XVI в.

Вместе с тем без мушкетеров и аркебузиров пикинеры становились порой попросту бессильны против неприятеля – хотя бы тех же самых рейтаров-пистольеров, способных опустошить каре пикинеров, не вступая с ними в чреватый большими потерями рукопашный бой. Герцог де Гиз, один из вождей Католической лиги во время религиозных войн во Франции во 2-й половине XVI в., в одном из разговоров произнес весьма характерную фразу: «Чтобы победить рейтаров, надо иметь порядочный отряд хороших мушкетеров и аркебузиров… вот тот соус, которым им отбивают аппетит…»190. В итоге в пехоте мушкетеры и аркебузиры, а в кавалерии рейтары выходили на первый план. Если ранее, как уже отмечалось выше, они играли по отношению к пикинерам и жандармам вспомогательную роль, то теперь все чаще и чаще действовали на поле боя или самостоятельно, или же подкрепляемые теми же пикинерами. В итоге соотношение стрелков и пикинеров стало изменяться, и не в пользу последних, о чем свидетельствуют данные следующей таблицы.

Таблица 5

Изменение соотношения (в%) численности пехоты, вооруженной разными видами оружия, в западноевропейских армиях XVI в.191

Таким образом, во 2-й половине XVI в. осознание того, что мушкетеры и аркебузиры должны играть на поле боя более значительную и самостоятельную роль, постепенно закрепляется в сознании западноевропейских военных теоретиков и практиков. Главным препятствием на пути превращения мушкетеров в вполне самостоятельный род пехоты оставалось относительное несовершенство фитильных аркебуз и мушкетов, прежде всего медленность заряжания и связанный с нею невысокий темп стрельбы и в особенности невысокая меткость. На коротких дистанциях аркебуза давала в среднем 50 % попаданий, а мушкетер – около 80 %, но с ростом дистанции меткость стрельбы падала в геометрической прогрессии. Низкая скорострельность (в конце XVI – начале XVII в. для заряжания фитильного мушкета требовалось осуществить 28 операций, на что уходило не меньше минуты) также серьезно ограничивала потенциал вооруженной исключительно ручным огнестрельным оружием пехоты^192. В этих условиях бой выигрывал тот, кто сумеет вывести на поле битвы больше мушкетеров и задействует в одном залпе максимальное их число. И снова здесь возникают аналогии с прошлым. Секрет успеха английской тактики времен Столетней войны заключался прежде всего в том, что английские военачальники впервые в истории средневекового европейского военного дела стали использовать лучников массированно, выставляя на поле боя тысячи и тысячи стрелков. Не случайно Ф. де Коммин, имея возможность наблюдать за действиями лучников в бою, отмечал: «По моему мнению, в бою лучники являются решающей силой, когда их очень много, когда же их мало, они ничего не стоят (выделено нами. – П.В.)»193.

Перед европейскими тактиками во весь рост встал ряд первостепенных по важности задач. Во-первых, как повысить эффективность огня стрелков и как организовать их таким образом, чтобы дать возможность участвовать в залпе возможно большему их количеству. Логическим следствием стало сокращение численности tercio для обеспечения его лучшей управляемости и маневренности и уменьшение глубины его боевого построения боевого порядка. Во-вторых, в новых условиях огромное значение приобретала дисциплина огня, выработать которую можно было только длительным и тщательным обучением как солдат, так и офицеров. Выдержка, дисциплина ведения огня, глазомер (умение правильно определить дистанцию залпа, на которой неприятель понес бы наибольшие потери и был бы вынужден отказаться от продолжения атаки) приобретали все большую и большую важность. Фактический переход от временно-контрактных армий к армиям постоянным, явочным порядком состоявшийся в конце XVI в., должен был облегчить разрешение этой проблемы.

Таким образом, идея революции в тактике через замену, условно говоря, ударной колонной тактики на линейную оборонительную буквально витала в воздухе. Пикинеры явно утрачивали прежнее доминирование на поле боя, и кто-то рано или поздно должен был принять действительно революционное решение, переворачивающее все прежние представления о тактике – отказаться решать исход схватки в ближнем бою и отдать первенство дистанционному поражению неприятеля. Не столкновение в рукопашном бою масс пехоты и конницы должно было принести победу, а сосредоточенный, массированный огонь мушкетеров и артиллерии. Пары пикинеры-жандармы и мушкетеры-рейтары, образно говоря, должны были поменяться теперь ролями.

Реализация этой идеи на практике была лишь вопросом времени, и очень скорого. Теоретически испанцы должны были первыми сделать этот переход. И, казалось, к концу XVI в. они встали на этот путь. Так, в 1570 г. Доменико Моро предложил сократить число пикинеров до 1/3, а также принять такой боевой порядок, когда мушкетеры и пикинеры выстраивались бы на поле боя самостоятельными подразделениями глубиной в 6 шеренг (выделено нами. – П.В.). По существу, идея, высказанная Моро, носила революционный характер. Тактика приобретала вместо прежнего активного характера пассивный. На смену прежним средневековым глубоким колоннам-«баталиям» пикинеров, которые своим таранным ударом и натиском тесно сплоченной массы людей прорывали неприятельский фронт, должны были прийти носившие ярко выраженный оборонительный характер построения. Исход же сражения решался бы не рукопашным единоборством бойцов, вооруженных холодным оружием, как в старое доброе Средневековье, а массированным огнем мушкетеров и аркебузиров.

Уловив эти тенденции, испанские военачальники, как уже было отмечено выше, к концу XVI в. явочным порядком уменьшили численность tercio с первоначальных 3 тыс. солдат до 1,5–1,8 тыс., а то и менее, одновременно увеличив в его составе долю стрелков. Это неизбежно вело к изменению самого боевого построения. Каре пикинеров уменьшилось, а «рукава», составленные из мушкетеров, напротив, выросли в размерах, в отдельных же случаях тыл tercio уже не прикрывался стрелками. Пика постепенно превращалась из наступательного оружия в оборонительное. Кому как не испанцам, с их ресурсами и опытом, можно и нужно было сделать последний, решающий шаг и осуществить переворот в тактике.

Однако нет пророка в своем отечестве. Сократив еще во время Итальянских войн численность прежних массивных и громоздких, но слишком уязвимых баталий пикинеров и впервые успешно использовав на полях сражений большое количество аркебузиров и мушкетеров, испанские генералы не смогли завершить начатый поворот. Загипнотизированные успешными действиями своей отменной пехоты, сведенной в tercio, они практически до середины XVII в. продолжали придерживаться старой тактики, которая к тому времени уже все меньше и меньше отвечала требованиям времени. В конечном итоге этот консерватизм вкупе с экономическими, финансовыми и политическими проблемами погубил и славу испанского оружия, и могущество Испании.

Следующий подход к тактической революции сделали французы. Во время ожесточенных религиозных войн во 2-й половине XVI в. во Франции элементы новой тактики активно использовались гугенотами и католиками (особенно первыми). Дж. Линн, анализируя развитие военного дела во Франции в конце XVI в., во время этих войн, отмечал, что Генрих Бурбон, будущий король Генрих IV, талантливый военачальник и практик, провел ряд реформ в своей армии. Так, по его требованию гугенотская кавалерия отказалась от использования «чистого» caracole и, построившись на поле боя в 6 шеренг (! – П.В.), использовала огнестрельное оружие только для подготовки последнего броска на больших аллюрах со шпагами наголо. Кроме того, Генрих неоднократно смешивал кавалерийские эскадроны и роты мушкетеров, оказывавших тактическую поддержку друг другу на поле боя. Значительно большее, чем у его оппонентов, внимание Генрих уделял действиям мушкетеров. В его армии пикинеры, хотя и составляли значительную часть пехоты, уже не играли существенной роли. Во всяком случае, исход трех важнейших сражений, данных Генрихом в октябре 1587 г. при Кутрасе, в сентябре 1589 г. при Арке и в марте 1590 г. при Иври, решил слаженные действия Генриховой кавалерии, аркебузиров и артиллерии. Католики, сражавшиеся по правилам испано-католической военной системы, не смогли противопоставить гибкой тактике Генриха ничего сколько-нибудь равноценного. «К 1600 году, – отмечал Дж. Линн, – французская армия использовала примерно ту же тактику, что и Густав Адольф четверть века спустя…»194.

Однако, в отличие от голландца Морица Нассауского, о котором речь еще впереди, Генрих не был теоретиком. Отличный тактик, у которого суворовский «глазомер» явно преобладал над абстрактным мышлением, Генрих так и не смог стать «ученым-солдатом», не сумел создать собственную военную школу. Будучи прекрасным практиком, интуитивно обозначив путь к выходу из тактического тупика, Генрих не смог довести дело до логического завершения, оформив свои тактические изыскания в форме теории. Однако у него остались ученики и последователи, которые довели начатое им дело до конца.

Подводя общий итог развития западноевропейской военный мысли и практики к концу XVI в., можно с уверенностью сказать, что критическая масса уже была налицо. Тактические идеи, воплощенные в жизнь Морицем Нассауским, уже не были в Европе чем-то необычным и неслыханным. Как отмечал Ф. Таллетт, «…знания о новом оружии, муштре, тактических боевых порядках, технике фортификации и ведения осады и других аспектах военного дела широко распространились в военной литературе, включавшей в себя памфлеты, брошюры, книги, трактаты, наставления и мемуары. Во все возрастающем количестве они стали появляться с начала XVI в., подобно наводнению хлынули после 1560 г. и продолжали выходить в большом количестве на протяжении всего XVII столетия…»195. Трудами нескольких поколений практиков и теоретиков было создано некое новое интеллектуальное пространство, «атмосфера», в которой постоянно рождались все новые и новые рецепты достижения победы. Дело оставалось только за тем, чтобы «поймать» дух времени, уловить его, обобщить, проанализировать, создать новую военную систему и опробовать ее на практике, доказав эффективность новых методов не только на бумаге, но и в поле, соединить воедино теорию и практику. Европейские военные были уже готовы воспринять новые тактические принципы.

Этот скачок в развитии западноевропейского военного дела в полном соответствии с отмеченной выше тенденцией переноса центра тяжести экономической, финансовой, политической и интеллектуальной жизни Европы с юга на север, с солнечных и жарких берегов Средиземного моря к сумрачным и холодным берегам Ла-Манша, Северного и Балтийского морей произошел на рубеже XVI–XVII вв. в самой передовой на то время во всех отношениях стране – Голландии, «Семи провинциях». И связан этот переворот оказался с событиями Восьмидесятилетней войны 1568–1648 гг., войны, в которой маленькая Голландия сумела завоевать независимость от казавшейся непобедимой Испанской империи.

Восьмидесятилетняя война, практически никак не освещенная в современной российской историографии, занимает, пожалуй, в истории развития западноевропейского и мирового военного дела место не менее, если даже не более важное, чем Итальянские войны. Если последние ознаменовали переход к высшей стадии развития военного дела Средневековья в Западной Европе, то по отношению к Восьмидесятилетней войне можно сказать, что тогда начался процесс становления как войны, так и армии Нового времени. Нидерланды последней четверти XVI в. стали своего рода настоящим испытательным полигоном для проверки новых идей и военных технологий. Именно здесь, на голландской земле, доведенная до максимально возможного совершенства позднесредневековая военная система столкнулась с новыми реалиями и в конечном итоге потерпела первое серьезное поражение. Рожденная в ходе противоборства голландская военная система стала основой для шведской системы, а из них потом сформируется европейское военное искусство Нового времени.

Создание основ новой, «протестантской» военной системы многие историки связывают с деятельностью двух человек – двоюродных братьев Вильгельма (Виллема) – Людвига и в особенности Морица Нассауских, возглавивших борьбу голландцев против испанского господства с конца 80-х гг. XVI в. Маленькая «Республика Соединенных провинций», вступив в противоборство с могущественной Испанской империей, оказалась в чрезвычайно трудном положении. С началом революции в «Низинных землях» испанская корона, пользуясь своей огромной военной и морской мощью, оккупировала Нидерланды и приступила к беспощадному подавлению всяких проявлений недовольства. Против всех ожиданий, карательная экспедиция, казавшаяся первоначально легкой и быстрой, неожиданно затянулась – голландцы упорно сопротивлялись. Однако перевес был на стороне испанцев, и восставшие терпели неудачу за неудачей, пытаясь сражаться с испанцами по их правилам игры.

Мориц принял командование над голландской армией в трудное для республики время. Прежний опыт столкновений с испанской армией показал всю ненадежность прежних наемных армий, которые пытался использовать Вильгельм Оранский. Немецкие наемники оказывались разгромленными испанскими ветеранами, славившимися своим неудержимым напором, храбростью и стойкостью – Йемминген, Моок, Жамблу наглядно продемонстрировали это. Невозможность противостоять испанцам в полевых сражениях вынудила голландцев сделать ставку на ведение крепостной войны. Осаждая один за другим голландские города и городки, многие из которых были модернизированы или перестраивались согласно принципам trace italienne, испанцы теряли темп и несли совершенно ненужные расходы и потери^196. Мориц же и Вильгельм Нассауские получили драгоценную передышку для того, чтобы тщательно обдумать причины неудач и попытаться найти путь к победе.

Приступая к реформе голландской армии, Мориц и его брат оказались в сложной ситуации. Противостоявший им неприятель имел неоспоримое превосходство в количественных показателях военной мощи. В распоряжении испанских генералов были огромные финансовые и материальные ресурсы империи Филиппа II. Его военачальники всегда могли рассчитывать набрать в нужном количестве опытных наемников и их командиров, искушенных в военной практике того времени. В рамках сложившейся в XVI в. военной системы, включавшей в себя комбинацию пикинеров, аркебузиров, рейтаров и жандармов, действия которых поддерживались огнем артиллерии, испанцы и их сторонники были непобедимы. В этой игре у испанцев на руках были все козыри. Чтобы победить армии Филиппа II, нужно было изменить правила игры, заставить их воевать по иным правилам, т. е. совершить прорыв, скачок в иное измерение. Нужно было создать иную, более эффективную и имевшую запас прочности для дальнейшего развития военную систему.

Предпосылки для этого перехода к началу 90-х гг. XVI в. были налицо. Не говоря о широком распространении огнестрельного оружия и trace italienne, особенная, «малая», война в Голландии способствовала серьезным переменам в организации и вооружении войск. Как отмечал Дж. Паркер, война в Голландии характеризовалась не только и не столько ведением осад и обороной крепостей, но и в целом возросшей боевой активностью, выражавшейся в большем числе стычек и столкновений преимущественно малыми силами. Прежние формы тактической организации войск, рассчитанные прежде всего на большие полевые сражения, оказались непригодны для такого рода боевых действий. Как следствие осознания этого факта, в реформированной Морицем голландской армии «…роты были сокращены в численности и сведены в полки, которые, в свою очередь, уменьшились в размерах, стали более управляемыми на поле боя… Солдаты получили единообразную экипировку, детали обмундирования, учения на плацу стали более частыми. Постепенно солдаты превращались в части огромного механизма и лишались своей индивидуальности. Армии стали более «современными»…»197. Тяжелая кавалерия стала второстепенным родом войск (во время осад от нее было мало проку, один убыток), равно как и пикинеры, тогда как мушкетеры и артиллерия приобрели еще большее значение и вышли на первое место.

Мориц и Вильгельм, приняв во внимание эти изменения, попытались связать их с античным военным опытом. Люди, весьма начитанные в трудах античных и византийских военных теоретиков^198, братья смогли успешно решить эту сложную задачу. Сделать это им было тем проще, что, как метко заметил Г. Дельбрюк, «…им не приходилось создавать новой военной организации, да они к этому и не стремились, – но лишь развивать дальше уже существующую организацию, унаследованную ими (выделено нами. – П.В.)…»199.

Главное, что они уяснили из римского военного опыта, заключалось в осознании необходимости введения в армии постоянного, регулярного обучения и жесткой дисциплины, поддерживать которую они намеревались прежде всего регулярной и стабильной выплатой жалованья солдатам и офицерам. Конечно, отдельные элементы обучения солдат вводились и ранее, равно как и более или менее регулярные тренировки. Однако вербовщики всегда предпочитали набирать солдат, уже натренированных и знающих военное дело, а не новобранцев, которых нужно еще учить и учить в процессе ведения боевых действий. Испанцам в этом отношении было легче – на их стороне было преимущество в людских ресурсах и они не были блокированы с суши, как восставшие Нидерланды. Голландцы же были лишены такой возможности. Многолетняя война с испанцами нарушила прежнюю систему пополнения армий солдатами-наемниками, уже знакомыми с основами военного ремесла. Как отмечал Ф. Энгельс, им «…приходилось довольствоваться теми физически годными добровольцами, которых они могли найти, и правительство оказалось вынуждено заняться их обучением…»200.

Создание правильной системы обучения основам военного дела рядовых, унтер-офицеров и офицеров было тем более важно, что, применяя античные военные знания к накопленному к этому времени опыту ведения современной войны, Мориц и Вильгельм постепенно пришли к идее, из которой впоследствии родилась линейная тактика. Небольшие голландские пехотные роты, состоявшие, как было отмечено выше, на 2/3 из мушкетеров и аркебузиров, располагались в несколько линий^201, поддерживавших друг друга. Каждая же рота, в свою очередь, строилась в 10 шеренг с мушкетерами по краям и пикинерами в центре. Для того чтобы поддерживать непрерывную пальбу, Мориц по совету Вильгельма-Людвига ввел для своих мушкетеров обязательное применение caracole^202. Рота мушкетеров превращалась, таким образом, в своего рода картечницу, осыпавшую неприятеля градом пуль. Пикинеры же должны были прикрывать мушкетеров от атак неприятельской кавалерии или пикинеров. Отметим, правда, что, как и в случае с караколирующими рейтарами, вряд ли в реальных условиях боя голландским мушкетерам и аркебузирам удалось бы долго поддерживать пальбу посредством контрмарша, но важность этого нововведения (заимствованного братьями у тех же испанцев) заключалась, конечно же, в его дисциплинирующем эффекте. Слова Г. Дельбрюка относительно важности караколе для рейтар, что мы приводили ранее, вполне приложимы и к новобранцам Морица Нассауского.

Описывая тактические порядки армии Морица, А.А. Свечин отмечал главную их особенность: «Прочность этого хрупкого боевого порядка основывалась исключительно на дисциплине и доверии солдат к начальникам, на большой подвижности мелких частей, на уверенности управления… Природе было противопоставлено искусство (выделено нами. – П.В.)…»203.

Значение дисциплины как одного из важнейших, если не самого важного элемента военной системы Морица Оранского, подчеркивал и Г. Ротенберг, который писал, что «…дисциплина тогда стала ключевым элементом, и даже при том, что обстоятельства заставили реформаторов-оранжистов отказаться от использования нанимаемых на длительное время профессиональных наемных войск в пользу рекрутируемой из числа граждан армии, они сохранили акцент на дисциплине, достигаемой усилиями профессионального офицерского корпуса, муштрой и обучением…»204.

Мориц и Вильгельм точно уловили главное отличие римской имперской армии от ее главных противников – отдельно взятый легионер, быть может, и уступал своему противнику, галлу, германцу, даку или сармату, в индивидуальном мастерстве вести рукопашный бой, в физической силе, ловкости и пр. Но он превосходил их умением вести бой в составе тесно сплоченной группы, коллектива, где слабость одного воина компенсировалась совместными усилиями всех бойцов, направленными на достижение победы. Так и сейчас голландские реформаторы сделали ставку не на индивидуальные качества солдата, а на «искусство», подразумевая под ним выработку навыков коллективных действий. Можно сказать, что братья Нассауские открыли новую страницу в истории военного дела – подобно тому, как мануфактурное производство отбросило на второй план ремесленников, как бы искусны они ни были в своем труде, так и армия-машина, созданная Морицем, неизбежно должна была вытеснить средневековых «ремесленников» от военного дела.

Новый солдат должен был действовать автоматически, выполнять приемы с мушкетом и пикой, не задумываясь и не обращая внимания на происходящее вокруг. Таким образом, caracole с обязательным для него контрмаршем и умением маневрировать на поле боя с целью обеспечить непрерывность огня мушкетеров и взаимоподдержку стрелков и пикинеров требовал серьезного и длительного обучения, основанного на жестокой муштре. Только так можно было внушить неопытным новобранцам и разному сброду, набираемому под знамена оранжистов, уверенность в своих силах, выработать в них способность противостоять напору испанских ветеранов^205. А ведь испанский солдат в ту эпоху считался лучшим солдатом Европы. Не случайно посол Венецианской республики при дворе Филиппа II Сурьяно писал, что «…испанский король владеет рассадником стойких людей, сильных телом и духом, дисциплинированных, годных для военных кампаний, маршей, приступов и обороны…». Использовавший это высказывание в своей книге о «золотом веке Испании» французский исследователь М. Дефурно отмечал, что «..испанский солдат возвел на самую верхнюю ступень чувство собственного достоинства, базировавшееся одновременно на воинских качествах, которые составляли его репутацию, и на сознании того, что он, сражаясь за своего короля, служит более высоким целям – воюет во имя Господа…»206.

Возросшие требования к уровню подготовки рядовых солдат обусловили соответственный рост требований к командному составу, как офицеров, так и в особенности унтер-офицеров. Командный состав армии Нового времени тем и отличался от средневекового капитана наемников, что он был не просто передовым и самым искусным бойцом, но прежде всего воспитателем и учителем. Прежде чем вести своих подчиненных в бой, он должен был подготовить их, обучить, внушить им уверенность в своих силах – неважно, какими способами. И хотя осознание необходимости основательного теоретического военного образования не сразу завоевало свое место под солнцем, однако его ценность была признана всеми. Так, в 1616 г. граф Иоганн Нассауский открыл в своей столице, Зигене, военную академию для молодых дворян. Курс обучения в этой академии был рассчитан на шесть месяцев и предполагал изучение оружия и доспехов, теории и практики обучения и вождения в бою войск, карт и разного рода военной литературы. Правда, число слушателей в этой академии было невелико – в 1623 г., например, оно составляло всего лишь 23 курсанта^207.

К началу XVII в. создание новой военной школы было в целом завершено, и она прошла проверку на деле. Европа была поражена, увидев, что могущественнейшая Испанская империя оказалась бессильна справиться с небольшой Голландией. Впечатление от успехов голландской армии, вымуштрованной в соответствии с новой военной системой, было огромным. «Соединенные провинции» превратились в подлинную Мекку для протестантских военных. Голландский военный опыт стал быстро распространяться по всей Европе как через книги, так и посредством перешедших на службу в другие армии солдат и офицеров, служивших под знаменами Морица и Вильгельма Нассауских. По меткому замечанию Дж. Линна, Мориц «завоевал европейскую репутацию как «ученый-солдат», блестящий новатор и талантливый генерал. Его знания во всех составных частях военного искусства сделали Голландию подлинным «военным колледжем Европы»…»208.

Однако широкое распространение принципов новой военной школы по всей Европе сдерживалось тем, что боевые действия в Нидерландах шли в достаточно своеобразных и специфических условиях. Небольшая по площади густонаселенная, высокоурбанизированная страна с антропогенным ландшафтом и множеством укрепленных городов и поселков, вдоль и поперек пересеченная реками и каналами, была малопригодна для действий крупных масс войск. Особенно трудно приходилось кавалерии. Безусловно, Мориц распространил свои тактические находки и на собственную кавалерию, тщательнейшим образом обучая и муштруя ее. Он добивался того, чтобы его всадники могли так же легко маневрировать и действовать тесно сомкнутыми тактическими единицами-корнетами, как и голландская пехота^209. Однако своеобразие боевых действий в Голландии препятствовало широкому использованию кавалерии. Это была прежде всего «пехотная» война, а кавалерии явно не хватало простора для активных действий. Таким образом, голландская система имела довольно специфический характер. Как отмечал Д. Пэрротт, «…голландская реформа стала результатом приспособления армии к ведению позиционной войны, преимущественно связанной с осуществлением полномасштабных осад. Реформы, максимизируя огневую мощь пехоты и усиливая эффективность обороны, могли создать армии, которые посредством дисциплины, муштры и применения линейной тактики были лучше приспособлены к проведению осад. Однако реформа не решала проблемы перехвата инициативы в свои руки, перехода в наступление на поле боя (выделено нами. – П.В.)…»210.

Мы не случайно выделили последнюю фразу – совершенствуя оборонительный потенциал своей армии, Мориц не смог решить проблему перехода в наступление. Почему? Возможно, ответ на этот вопрос дал Г. Ротенберг, полагавший Морица прежде всего администратором, потом тактиком и мастером ведения осадной войны, но никак не стратегом^211. Видимо, именно этим обстоятельством был обусловлен невысокий интерес к голландской системе со стороны имперцев и испанцев. В тактическом плане армия Морица придерживалась чрезвычайно пассивного образа действий, отвечая на вызов, но сама его не делала. Система, разработанная им, по словам М. Робертса, носила жесткий и негибкий характер, и внешний эффект его преобразований в значительной степени был сведен на нет отказом самого Морица от активных действий, его стремлением уклониться от полевых сражений и выиграть войну посредством обороны крепостей и ведения осад^212. Голландец предпочитал воевать лопатой и киркой, а не мушкетом и шпагой, и достиг в этом значительных успехов. Так что сторонники испано-католической школы вполне справедливо могли утверждать, что успехи Морица носили случайный характер и в иных условиях армия, вымуштрованная согласно голландской системе, не сможет действовать так же успешно, как армия Морица.

То, что годилось для Голландии с ее специфическими условиями, не годилось для других стран. Одним словом, всякие попытки внедрить голландскую систему в чистом виде, без применения к местным условиям (как это было сделано в начале XVII в. в Швеции), как правило, были обречены на неудачу. Опыт сражений 1-й половины Тридцатилетней войны показал, что запас прочности испано-католической школы еще не был до конца израсходован. Tercio, независимо от того, испанцы ли, имперцы ли использовали их на поле боя, обладали большой ударной силой. При умелом руководстве войска, исповедующие пусть и старомодную, но все еще достаточно эффективную ударную тактику позднего Средневековья, все еще представляли грозную силу, что и было подтверждено, к примеру, в 1618 г. в сражении при Белой Горе. Однако исторической перспективы у старой военной школы уже не было. С рождением новой системы, основанной на иных тактических и организационных принципах, она устарела. Натиску испанцев, их порыву были противопоставлены мушкетный и артиллерийский огонь, выдержка и дисциплина. Опыт Тридцатилетней войны и конфликтов 2-й половины XVII в. доказал правоту Морица.

Для того чтобы голландская система получила всеобщее признание и широчайшее распространение, нужно было ее усовершенствовать применительно к более открытым, не столь урбанизированным и освоенным человеком, как Голландия и Бельгия, пространствам. Попросту говоря, голландская система в классическом виде «в чистом поле» были малопригодна. Голландский опыт не мог быть скопирован в чистом виде и требовал определенной умственной работы по приспособлению его к конкретным условиям. Как метко заметил М. Робертс, Мориц и его брат только наметили основные линии развития в подготовке войск, тактике и стратегии, развить которые еще только предстояло. Нужно было почувствовать дух реформы Морица, а не ее форму, и завершить дело, начатое голландцами. Эту задачу попытался решить король Швеции Густав II Адольф. Дж. Паркер, сравнивая опыт реформ, осуществленных Морицем и Густавом Адольфом, отмечал, что «…наиболее важным отличием голландской «военной революции» от шведской заключалось не в самих новшествах, но в их применении и масштабе (выделено нами. – П.В.). Мориц Нассауский редко вступал в сражения (а если и принимал вызов, то возглавлял небольшие полевые армии – около 10 тыс. солдат), так как характер местности, на которой ему приходилось действовать, где доминировала система укрепленных городов, делал полевые сражения большой редкостью – важнее были осады городов. Но Густав действовал в районах, которые были пощажены войной, и если война там и была, то лет семьдесят назад (как это было в Баварии) или того больше. Таким образом, здесь было немного хорошо укрепленных городов – хотя, если они и существовали, их приходилось осаждать на «голландский манер» – и контроль за местностью достигался только посредством победоносных баталий…»213.

Возможно, что нововведения Густава Адольфа по прошествии почти трехсот лет выглядят уже не так революционно (тем более что, как уже было отмечено выше, многое из того, что он ввел в шведскую военную практику, уже было опробовано военачальниками в предыдущем столетии), как в свое время, и что сам король больше заслуживает внимания как государственный и политический деятель, нежели как полководец и военный реформатор. Именно так оценивает его деятельность, к примеру, английский историк Р. Бржезинский, считающий, что Густав Адольф заслужил известность как великий полководец и реформатор только благодаря стечению обстоятельств^214. Однако, принимая во внимание эту критическую точку зрения, все-таки необходимо отметить, что своей деятельностью Густав Адольф в немалой степени способствовал ускорению развития западноевропейского военного дела и победе в конечном итоге тех идей, выдвинутых Морицем Оранским, реализация которых привела к завершению создания армий Нового времени и соответствующей военной традиции.

Шведы достаточно рано ознакомились с идеями Морица Нассауского. Еще в 1601 г. его кузен, Иоганн Нассауский, прибыл в Швецию и попытался реорганизовать шведскую армию по голландскому образцу. Однако его попытка не имела успеха, что и показали сокрушительные поражения шведской армии от поляков под Вейссенштейном в 1604 г. и Кирхгольмом в 1605 г. Нельзя назвать удачными и действия шведской армии во время осады Пскова в 1615 г. Памятуя о недостаточной боеспособности шведской армии, выявившейся в ходе столкновений с поляками и русскими в начале XVII в., Густав II Адольф приступил к реорганизации шведской армии. В 1620 г. он направился в длительную поездку в Германию, где изучил все последние военные новинки и, очевидно, пришел к выводу, что голландская военная система является наиболее перспективной.

Не вдаваясь особенно в подробности тех реформ, что были осуществлены Густавом Адольфом (они неоднократно были описаны в литературе), отметим, что «шведский лев» сделал ставку на всемерное усиление огневой мощи своей пехоты за счет дальнейшего увеличения удельного веса мушкетеров и развития легкой полевой артиллерии, придаваемой пехоте. Боевые порядки шведской пехоты были еще более растянуты по фронту за счет сокращения их глубины. «Шведский боевой порядок значительно расползся по фронту; современники видели в нем не столько активные свойства, как оборонительные: Густав Адольф создал из людей нерушимую живую стену…»215. Вслед за Генрихом IV шведский король попытался насадить в шведской кавалерии наступательный дух и усилить ее огневую мощь, перемешав ее с подразделениями мушкетеров. Но самое главное, Густав Адольф уделил огромное внимание отработке тесного взаимодействия мушкетеров, пикинеров, артиллерии – полковой и полевой, и кавалерии на поле боя. Все вместе взятые, эти усовершенствования в голландской военной системе позволили шведской армии с успехом противостоять и польско-литовской армии, действовавшей в совершенно иной военной традиции (о чем будет подробнее сказано в следующей главе), и исповедующей старые тактические принципы имперской армии на полях сражений Тридцатилетней войны.

Конечно, старая традиция не ушла в прошлое сразу после того, как шведы одержали верх над имперцами при Брейтенфельде в 1631 г. На первый взгляд Дж. Паркер был прав, когда писал, что это было «…классическое столкновение между традиционным боевым порядком, использовавшимся со времен Итальянских войн, и новым: солдаты Тилли, построенные в 30 шеренг в глубину и 50 рядов в ширину, встретились со шведскими мушкетерами, выстроенными в шесть шеренг, и пикинерами – в 5, поддержанных многочисленной полевой артиллерией. Превосходство шведов в огневой мощи было ошеломляющим…»216. Если бы все было именно так, то большая европейская война, в которую вступил Густав II Адольф, закончилась бы очень быстро и не заслужила бы наименование Тридцатилетней. Однако опытные имперские и испанские генералы, не отказываясь полностью от привычной им традиции, попытались, и не без успеха, внести определенные коррективы в свою практику. Дальнейший ход войны показал всю значимость субъективного фактора – не приверженность испано-католической или протестантской системам автоматически гарантировала победу или же поражение, а талант того или иного военачальника, посылавшего свои регименты, терции и роты в бой. Так, под Люценом сражение между шведами и имперцами фактически закончилось вничью, под Нордлингеном шведы и их союзники были наголову разгромлены имперцами. Французы, пытавшиеся применять шведскую систему, были разбиты в июне 1639 г. под Диденгофеном имперским фельдмаршалом Пикколомини, но в мае 1643 г. при Рокруа испанская армия, костяк которой составили опытные ветераны tercio Фландрской армии, была наголову разгромлена французами.

Вокруг последней битвы, равно как и вокруг сражений, что дал «шведский лев» имперцам в ходе своей короткой, но яркой карьеры, сложилось немало мифов и легенд. Наиболее распространенный из них гласит, что массивные испанские tercio не устояли против огня французской артиллерии и пали под атаками неприятельской кавалерии. «В пользу Франции сыграли два фактора: превосходство кавалерии и артиллерии – богатого войска и войска богатых… Тяжеловесность испанских боевых порядков восходит к эпохе, – писал П. Шоню, – когда копье торжествовало над мушкетом… Рокруа – это признание превосходства огня. А значит, великий сдвиг в тактике ведения войны». Конечно, на первый взгляд все было именно так, и трудно возразить историку, делающему такой вывод. Но вместе с тем и сто лет назад попытки массивных баталий швейцарцев или ландскнехтов противостоять атакам конницы, поддерживаемой огнем артиллерии, заканчивались для пехоты столь же печально. Другое дело, что поражение испанцев при Рокруа стало своего рода символом – испанские tercio, слывшие десятки лет непобедимыми, были разбиты, и их поражение совпало по времени с началом упадка военной мощи Испании. В сознании современников два этих события наложились друг на друга, и родился очередной исторический миф. Тем не менее, вне зависимости от того, как оценивать сражения, данные Густавом Адольфом или Конде, одно очевидно совершенно точно – Тридцатилетняя война стала последней войной, в которой традиционные массивные «баталии» вооруженной древковым оружием тяжелой пехоты попытались противостоять артиллерии, кавалерии и пехоте, оснащенной преимущественно огнестрельным оружием и действовавшей в неглубоких (относительно первых, конечно) боевых порядках. В этой войне при столкновении двух школ, исповедовавших разные тактические принципы, огонь окончательно победил удар. Американец Ф. Прэтт, характеризуя испано-католическую военную систему, метко сравнил ее с крепостью^217, и подобно тому, как средневековые крепости пали под огнем артиллерии, так и эта последняя средневековая крепость рухнула под залповым огнем мушкетеров и полковой артиллерии. И самый главный вывод, который сделал П. Шоню из рассказа о Рокруа, может быть вполне назван лейтмотивом всей военной революции конца XV – начала XVIII в.: «С одной стороны, огонь выдвигает на первое место экономическое и техническое превосходство. Линейные порядки требуют гораздо большей координации, а стало быть, более совершенной подготовки людей. Все способствует возрастанию цены и изощренности войны…»218.

Второй, решающий этап военной революции в Западной Европе завершился. В ходе наступившего третьего ее этапа в последующие более чем два с половиной столетия европейская военная мысль находилась в непрерывном поиске оптимального сочетания разных родов войск, огневой мощи и подвижности^219, совершенствуя приемы боевого применения пехоты, кавалерии и артиллерии. После Тридцатилетней войны тактика применения пехоты, состоявшей преимущественно из мушкетеров, все больше и больше напоминала сражение двух флотов. Выстроившись параллельными линиями друг напротив друга, пехота осыпала противника смертоносным залповым огнем. Резко возросшая огневая мощь пехоты обусловила сохранение за ней ведущей роли на поле боя и в войне в целом. Имперский фельдмаршал Р. Монтекукули писал о значении пехоты в современной ему войне: «Только в пехоте должна лучшая сила и душа, а следственно большая и честнейшая часть в сей армии быть (выделено нами. – П.В.)…»220. Огнестрельное оружие окончательно победило холодное, и «…мушкет, а не пика, стал «queen of battlefield», – отмечал Ф. Таллетт^221. Естественно, что это привело к возрастанию численности пехоты как в целом, так и ее удельного веса, о чем свидетельствуют данные следующей таблицы^222:

Таблица 6

Численность пехоты и кавалерии в западноевропейских армиях во время некоторых кампаний XVII – начала XVIII в.

К этому можно добавить, что пехота была дешевле кавалерии и к тому же ее немаловажным достоинством была ее большая универсальность. Польза от кавалерии заключалась прежде всего в ее способности активно маневрировать как на поле боя, так и за его пределами, в «малой» войне. Пехота же была весьма полезна и в осадной войне, что была неизбежна на западноевропейском ТВД, густонаселенном и высокоурбанизированном. Между тем трудами французского инженера и фортификатора С. Вобана в осадной войне во 2-й половине XVII столетия был произведен подлинный переворот. Разработав в деталях концепцию «артиллерийской атаки», руководствуясь принципом «побольше поту, поменьше крови», Вобан перевернул все представления относительно ведения осадной войны^223. При правильной постановке дела даже крепости, возведенные с учетом последних веяний в рамках традиции trace italienne, могли быть взяты в кратчайшие сроки, как это было с Маастрихтом в 1673 г., Безансоном в 1674 г. или Намюром в 1692 г.

Последний пример наиболее характерен для оценки действенности предложенной Вобаном системы постепенной атаки. Намюр представлял одну из сильнейших крепостей своего времени. Она была возведена по проекту талантливого голландского инженера-фортификатора Кегорна, соперника Вобана и в теории, и на практике. Однако же Намюр продержался против французской атаки, которой лично руководил Вобан, всего лишь 35 дней и был взят при относительно небольших потерях, при этом сам Кегорн попал в плен к французам. Одним словом, как метко заметил М. ван Кревельд, осадная война «…превратилась, как тогда говорили, в искусство не столько защиты крепости, сколько ее почетной сдачи…»224.

Конечно, как всегда, не бывает правил без исключений, и в целом ряде сражений XVII в. мы можем наблюдать картину, когда кавалерия порой не только составляет значительную часть армии, но и превышает ее по численности. Так, при Брейтенфельде в 1631 г. доля кавалерии в армии Густава Адольфа составляла 1/3, а в противостоявшей ей имперской армии 30,5 %, при Люцене в 1632 г. – соответственно 31,3 и 28,8 %, а при Янкау в 1645 г. пехота вообще оказалась в меньшинстве (шведы имели 60 % кавалерии, а имперцы – 2/3 армии). В 1665 г. армия Х.Б. фон Галена, князя-епископа Мюнстерского, прозванного за свою воинственность «пушечным епископом» (Kanonenbischof), при вторжении в Голландию насчитывала на 20 тыс. пехоты 10 тыс. кавалерии. Спустя почти 40 лет, в 1704 г. при Гохштедте французы имели 36,2 % кавалерии, а противостоявшие им союзные англо-имперские войска – 41,7 %. И даже в первом крупном сражении войны за Австрийское наследство, в 1741 г. при Молльвице, австрийская армия имела на 9800 чел. пехоты 6800 чел. кавалерии^225. Однако, что примечательно, хотя австрийская кавалерия и сумела опрокинуть и прогнать с поля боя кавалерию пруссаков, исход сражения был решен действиями прусской пехоты, превосходившей австрийскую и в числе, и в выучке.

Приведенные данные ставят под сомнение предыдущий тезис, но это только на первый взгляд. Развитие линейной тактики способствовало определенному «окостенению» боевых порядков, утрате ими прежней гибкости и эластичности. Именно поэтому возросло значение кавалерии как единственного рода войск, сохранившего более или менее удовлетворительную маневренность и подвижность. Кавалерия стала играть чрезвычайно важную роль своего рода «кулаков» командующего армии – как писал Фридрих Великий, «…пусть пехота станет в средоточии, а новоустроенная конница по крыльям; плутонги, нанося неприятелю роковые удары, составят тело битвы, а всадники его руки; и с правой и с левой сторон они должны их простирать неослабно…»226. Поэтому ее численность существенно выросла в сравнении с прежними временами, но, что примечательно, в составе полевых армий. Таким образом, нарушившийся было в 1-й половине XVI в. баланс между пехотой и конницей был восста-новлен.

Таким образом, деятельность Морица Нассауского, Густава II Адольфа и их преемников подняло европейское военное дело на новый уровень. На смену прежним средневековым приемам и методам ведения войны пришли новые, рожденные в ходе военной революции, а вместе с ними изменилось и само «лицо битвы», определяемое во многом теми людьми, что сходились в смертельной схватке на полях сражений многочисленных войн Нового времени. На смену великолепно обученному и подготовленному бойцу-единоборцу Средневековья пришел солдат Нового времени, характерные черты которого (и армии, состоявшей из такого рода человеческого материала) блестяще описал А.К. Пузыревский: «Индивидуальное развитие солдата, его сметливость, сноровка и умственные способности становились совершенно ненужными. На войска смотрели как на машины или на живое укрепление, предназначенное выдерживать как можно дольше губительное действие неприятельского огня; не в силе натиска искали главную причину успехов, а скорее в пассивной спокойности массы. К чему же при этих условиях должна была стремиться дисциплина? Оставив в стороне развитие нравственных элементов в солдате, она должна была покорить его привычке оставаться при всех обстоятельствах боя в рядах, заставить его устремить все свое внимание на механическую ловкость заряжания и скорость пальбы; дабы удовлетворить своему назначению, человек должен был сделаться автоматом, недоступным никаким внешним впечатлениям боя…»227.

Средневековое военное дело окончательно ушло в прошлое, хотя отдельные его пережитки еще давали о себе знать очень и очень долго, вплоть до Первой мировой войны 1914–1918 гг., на полях которой прежние представления о войне были окончательно похоронены под гекатомбами трупов. Речь теперь шла о совершенствовании армии-машины, доведении принципов новой военной школы до логического завершения, когда имевшиеся в распоряжении генералов техника и людской материал могли быть использованы с наибольшей эффективностью. Это и будет сделано в конце XVIII – начале XIX в. Наполеоном^228.

Пока же до этого было еще далеко, и продолжавшиеся после завершения Тридцатилетней войны соперничество и конкуренция между европейскими державами, стремление не отстать от потенциальных противников в освоении последних новинок военного дела способствовали дальнейшему развитию как тактики и стратегии, так и военной техники и технологии. По существу, если европейское (или любое другое, азиатское, африканское или американское) государство в ту эпоху претендовало на статус великой державы или просто желало сохранить себя как субъекта международных отношений, оно было просто обязано наращивать потенциал своих вооруженных сил, включаясь в процесс военной революции. В противном случае оно превращалось в государство-изгоя, в объект политики, за счет которого более удачливые и разворотливые соседи решали свои собственные проблемы. Консерватизм в военном деле неизбежно вел к фатальным последствиям. Всякое промедление означало гибель, порабощение более удачливыми и прозорливыми соседями. «Неспособность принять необходимый уровень милитаризма, милитаристской культуры как составной части эффективной политико-государственной системы, милитаризованной социальной структуры и милитаристского этоса в системе международных отношений вела к фатальным последствиям. Первым примером этого могла служить Польша, утратившая независимость в 1792–1795 гг., – отмечал Дж. Блэк, – вторым – Соединенные Провинции (Голландская республика), которая была быстро завоевана сперва бурбонской, а потом революционной Францией в 1747–1748 и 1795 гг.»229. И, напротив, успешное перенимание и творческое развитие основных положений военной революции выдвигало государство на лидирующие позиции в европейском «концерте». Именно так и было с Францией Людовика XIV, армия и военная администрация которой во 2-й половине XVII – начале XVIII в. стала образцом для подражания^230.

История Османской империи во 2-й половине XVII–XVIII вв. служит наглядным примером того, как считавшееся на протяжении без малого двух столетий, с XV по конец XVI в., образцовым с военной точки зрения государство, запоздавшее с включением в процесс военной революции, пришло в упадок и превратилось из грозы Европы в ее «больного человека». О еще более печальной судьбе Речи Посполитой говорилось выше. Сосед же Турции и Польско-литовского государства, Россия, напротив, сумела, хоть и с некоторым запозданием, прыгнуть на подножку уходящего поезда и ценой огромных усилий и напряжения всех сил не только государства, но и общества завершить процессы, связанные с военной революцией, и превратиться в великую державу. О судьбе военной революции в этих странах и пойдет речь в следующих главах нашей работы.

ГЛАВА II

Развитие военного дела в Польше и Великом княжестве Литовском в XV–XVII вв

§ 1. Распространение огнестрельного оружия и войско Польского королевства и Великого княжества Литовского в XV–XVI вв

Развитие военной машины Польско-литовского государства (с 1569 г. – Речи Посполитой) в конце Средневековья и начале Нового времени представляет особенный интерес с точки зрения изучения особенностей реализации характерных черт военной революции в специфических условиях Восточной и Юго-Восточной Европы. Находясь на стыке Запада и Востока, будучи самой восточной страной мира католицизма, поляки и литовцы (в особенности первые) ощущали себя форпостом цивилизации на границе с миром варваров, к которым они без тени сомнения относили не только турок и татар. Даже подданные московского государя, за которым литовцы и поляки упорно отказывались признавать царский титул и его претензии на власть над «всея Русью», и те в глазах польско-литовских католиков были схизматиками и варварами^231. Это обстоятельство в немалой степени способствовало формированию к XVII веку идеологии «сарматизма», ставившей Речь Посполитую едва ли не в центр Вселенной. «Шляхта уверовала одновременно в совершенство своего государства, – пишут современные польские историки, – в свое превосходство над другими и в свой мессианизм. Считалось само собой разумеющимся, что Европа не проживет без польского зерна и может вести кровавые внутренние споры только потому, что Речь Посполитая заслоняет ее от турецкого нашествия. В XVII в. из этих представлений выросли… мифы о Польше как форпосте христианства («твердыне») и «житнице» Европы…» 232.

Не последнюю роль в становлении такого рода идеологии сыграли многочисленные и блестящие победы польско-литовского оружия, одержанные на протяжении большей части XV–XVII вв. (то, что эти победы перемежались не менее значительными катастрофами, не меняло сути дела – каждая неудача перекрывалась великолепной новой победой, заставлявшей забыть о недавних поражениях). Накопленный в многочисленных походах и сражениях опыт позволил польско-литовским военачальникам создать совершенную военную машину, обеспечившую Речи Посполитой доминирование в Восточной Европе практически на протяжении более чем полустолетия – с конца XVI по середину XVII в. Однако путь к этому оказался в силу целого комплекса политических, экономических, географических и иных причин достаточно извилистым и запутанным, а само торжество польско-литовского оружия сменилось практически при жизни одного поколения глубочайшим упадком, превратившим Речь Посполитую фактически в «проходной двор» Европы. И во многом такой печальный исход многовековых претензий Польско-литовского государства на господствующее положение в Восточной и Юго-Восточной Европе был обусловлен тем, что правящая элита Речи Посполитой не сумела завершить начатый было в последней четверти XVI – 1-й половине XVII в. переход от первой ко второй стадии военной революции.

В этой связи необходимо отметить, что среди специалистов по истории военного дела нет единого мнения относительно того, имела ли место военная революция в Восточной Европе. Как писал английский историк Р. Фрост, большинство историков исходило из того, что военное дело в этом регионе носило архаичный, примитивный характер в сравнении с Западной Европой, и потому в дебатах вокруг природы военной революции особенности развития военного дела на востоке Европы в ходе многочисленных войн практически игнорировались. В итоге, отмечал он, в изучении особенностей протекания процессов развития военного дела в Европе «…возобладало мнение Паркера (Дж. Паркера. – П.В.) о том, что «войны, имевшие место в восточной части Великой Европейской равнины, проходили под знаком упорного сопротивления военным инновациям», и потому им уделялось незначительное внимание. Сложилось мнение, что Восточная Европа, с ее военным делом, основанным на широком применении конницы, и явным недостатком современных укреплений, осталась в стороне от ключевых изменений, что составляли сердце военной революции: затмение конницы пехотой и возрастание значения крепостной войны…»233.

Однако такая точка зрения не является верной, и в этом мы согласны с мнением английского историка. Действительно, если и в самом деле полагать, что Густав II Адольф, позаимствовав у голландцев новую тактику, сумел в полной мере раскрыть ее сильные стороны в ходе Тридцатилетней войны, то для тех, кто знаком с историей Восточной Европы, не секрет, что военные реформы, осуществленные шведским королем, стали результатом не слишком удачных столкновений шведов с русскими и в особенности с поляками на рубеже XVI–XVII вв. В свою очередь, знакомство со шведским опытом оказало сильнейшее воздействие и на русских (о чем будет сказано ниже), и на поляков. Незавершенная в силу ряда причин военная реформа короля Речи Посполитой Владислава IV началась не в последнюю очередь потому, что поляки с удивлением обнаружили в ходе кампаний 1626–1629 гг., что перед ними уже не те шведы, с которыми они легко расправлялись в Ливонии в начале XVII в., да и московиты, усвоившие «уроки шведского», также представляют более серьезного противника, чем ранее.

Еще раз подчеркнем, что при непредвзятом анализе особенностей развития военного дела в Польско-литовском государстве нетрудно заметить, что изменения, имевшие место в западноевропейском военном деле начиная с XV в., довольно быстро попадали в Польшу и затем в Литву, где усваивались и приспосабливались к местным условиям. Примерно в то же время, что и в Западной Европе, польская корона перешла от созыва феодальной милиции к набору наемников-профессионалов. Затем настал черед реформ короля Стефана Батория, в результате которых была создана весьма эффективная и приспособленная к конкретным условиям Восточной Европы военная машина, прекрасно себя зарекомендовавшая в столкновениях как с русскими, татарами и османами, так и со шведами. Наконец, Владислав IV попытался продолжить курс, начатый Ягеллонами еще в середине XV в. и нацеленный на дальнейшее сближение вектора развития военного дела в Речи Посполитой с основным трендом его эволюции в Западной Европе. Другое дело, что польско-литовское общество, точнее, его правящая элита в лице магнатерии, оказалось неспособно отказаться от своих узкосословных интересов и привилегий и сохранить тем самым набранные было темпы развития военного дела. Это в конечном итоге и привело к трагедии 1772–1795 гг., когда некогда сильное и влиятельное Польско-литовское государство исчезло с политической карты мира.

Однако все это будет потом, а в середине XV в. до этого было еще очень далеко, и никто ни в Польше, ни в Литве не мог предполагать, что не пройдет и трех столетий, и все радикально переменится, и не в лучшую сторону. Что же представляли собой армии Польского королевства и Великого княжества Литовского в «их самый славный час», в канун великих перемен, в дни Грюнвальда?

В начале XV в. при всех различиях в государственном и политическом строе Великого княжества Литовского и королевства Польского устройство вооруженных сил обоих государств было схожим друг с другом. И та, и другая армия были типичной средневековой. Основу ее составляла конница, тяжелая и легкая (в Литве традиционно легкая конница имела больший вес, чем в Польше), созываемая накануне кампании из числа вассалов короля и великого князя (посполитое рушение). Крупные магнаты со своей свитой (паны хоруговные) выступали в поход под своим знаменем-хоругвью, тогда как мелкие вассалы собирались в хоругви по территориальному принципу. Собственная литовская и польская пехота была немногочисленна и серьезной роли на поле битвы не играла. Кроме того, польские короли и великие литовские князья могли созывать на случай войны иностранных наемников (из Чехии, Моравии, Силезии, позднее из Венгрии и Германии), а также вассальных татар. Однако не они определяли лицо польско-литовского войска. Вооружение и тактика польско-литовских войск в конце XIV–XV вв. находились под сильным воздействием западноевропейской военной традиции (хотя в Литве ощущалось также и восточное влияние, обусловленное тем, что литовским войскам приходилось иметь дело с более разнообразными противниками, чем полякам). Немногочисленные подразделения телохранителей короля (польские curienses) и великого князя не имели серьезного боевого значения.

Начиная со 2-й половины XV в., особенно после того, как Польше удалось в 1466 г. нанести поражение своему старому противнику, Тевтонскому ордену, и сломить его мощь, Польша и Литва, соединенные под властью династии Ягеллонов, активизировали свою внешнюю политику, особенно на южном и юго-восточном направлениях. Ягеллоны предприняли попытку закрепиться в Подунавье и Северном Причерноморье, что не могло не вызвать обострения отношений с Крымским ханством и Османской империей. На восточном осложнились отношения с растущим Российским государством, правители которого заявили о своих претензиях на оказавшиеся под властью литовских князей западно– и южнорусские земли. Череда военных конфликтов с самыми разно-образными противниками ускорила развитие вооруженных сил державы Ягеллонов и положила начало их изменению.

Естественно, что, как и в Западной Европе (и не только там), отказ от наработанных веками военных традиций в Польше и в особенности в Литве проходил с большим трудом. И в первую очередь это коснулось посполитого рушения. Военная служба традиционно рассматривалась как привилегия благородного сословия. «Только Бог наш и сабля», – убеждена была шляхта, и в этих условиях не так просто было отказаться от посполитого рушения, несмотря на то, что чем дальше, тем больше оно утрачивало свою боеспособность. Для того чтобы подвигнуть посполитое рушение на войну, нужно было соблюсти целый ряд условий. Так, француз Б. де Виженер, составивший для избранного королем Речи Посполитой Генриха Валуа записку о его королевстве, отмечал, что «…в силу своих старинных прав дворяне, которые одни среди всех сословий носят оружие в Польше, обязаны к военной службе только внутри страны и на границах, не выходя из пределов государства. Поэтому, если бы король пожелал вести их дальше, то может сделать это не иначе, как с их согласия и за особую плату…»234.

Естественно, что при такой постановке вопроса оно становилось слишком ненадежным инструментом в руках короны, намеревавшейся вести более активную внешнюю политику. Именно поэтому и Ягеллоны, и наследовавшие им короли династии Ваза сохранили этот военный институт, правда, предприняв ряд попыток реформировать его. Особенно это заметно было в Литве, где в силу большей архаичности и консервативности социально-экономических и политических отношений шляхетская милиция еще долго считалась основой вооруженных сил Великого княжества Литовского. Поэтому имеет смысл остановиться на организации посполитого рушения в Великом княжестве Литовском и попытках его реформирования с целью придания ему определенной «правильности».

Литва, менее, чем Польша, развитая в экономическом отношении, не могла позволить себе роскошь иметь значительное число наемных войск даже в военное время, и потому посполитое рушение здесь сохраняло свое значение намного дольше, чем в самой Польше^235. Однако организация его долгое время оставляла желать лучшего. Как отмечал отечественный историк М.К. Любавский, «…в течение всего XV в. военная служба, отправлявшаяся в Литовско-Русском государстве с имений, не была определена и регулирована никаким общим законом. Каждое имение было обязано своею службою… сообразно установившемуся обычаю или условиям приобретения имения на земскую службу…»236.

В условиях, когда напряженность в отношениях с Московским государством постоянно росла и время от времени разряжалась войнами, а с юга Литву еще в большей степени, чем Польшу, беспокоили татары, такой порядок далее был нетерпим. Чрезвычайная ситуация настоятельно требовала реорганизации вооруженных сил. Этим и были обусловлены неоднократные попытки реформирования посполитого рушения, выразившиеся в неоднократных попытках сейма урегулировать военную службу. Еще в 1502 г. великий князь Александр Казимирович на сейме с панами радными и церковными прелатами в Новгородке постановил, что отныне всякий землевладелец обязан выступать в поход «конно, людно и оружно», выставляя с каждых 10 служб одного полностью вооруженного и экипированного конного ратника. При его преемнике Сигизмунде I Виленский сейм 1 мая 1528 г. постановил, что «…хтокольвек маеть людей свойих в ыйменьях своих, тот повинен с кождых осми служоб людей ставити пахолка на добром кони во зброе з древом, с прапором, на котором бы был панъцер, прылъбица, меч, або корд, сукня цветная, павеза и остроги две…». Помимо всадников, снаряженных «по усарьску» или по «козацьку», державцы были обязаны также выставлять и пехотинцев-драбов, вооруженных ручницами, секирами и ощепами (род дротика)237.

Решения сейма были дополнены и расширены статутом 1529 г., 2-й раздел которого был целиком и полностью посвящен вопросам организации «обороны земской». Там говорилось следующее: «Уставляем с призволенем рад наших зуполных и всих подданых, иж кождый князь и пан, и дворанин, и вдова, также иж который сирота, лета зуполные маючи, часу потребы с нами и с потомки нашими або при гетманех наших повинен войну служити и выправляти на службу военную, колко бы коли надобе было подле уфалы земское, яко на тот час потреба будет вказывати, то ест з людей отчизных, так похожих, и з ымене так отчизного, как выслужоного, так купленого, – кроме хто бы от нас держал в заставе имене нашо, тогды тот з людей наших не будет повинен выправовати подле уфалы, которая на тот час будет уставлена, – пахолка на добром кони, чтобы конь стоял за чотыри копы грошей, а на нем панцэр, прылбица а корд, павезка а древце с прапорцом…»238.

Основные положения этого статута были повторены в статутах 1566 и 1588 гг.239, которые отличались лишь тем, что в их 2-м разделе, также целиком посвященном вопросам организации литовского войска, появился ряд статей, касающихся службы наемных солдат-жолнеров^240. Таким образом, в Литве посполитое рушение оставалось основой войска вплоть до самого конца XVI в. Так, готовясь к большому походу против Ивана Грозного, король Польши и великий князь литовский Сигизмунд II Август в 1567 г. собрал посполитое рушение с литовских земель общей численностью 27 708 чел. конницы и 5588 пехотинцев-драбов^241.

Однако попытка влить новое вино в старые мехи заранее была обречена на неудачу, как отмечал М.К. Любавский, хотя борьба великих литовских князей против уклонения шляхты от несения военной службы «вызвала целое систематическое законодательство о размерах военной службы с земских имений, о порядке мобилизации, о взысканиях за уклонение или неисправное отбывание воинской службы, за нарушение воинской дисциплины и т. д…», которое «…имело своей целью наивозможно полное использование военных сил, шедших с земских имений великого княжества», тем не менее разрешить проблему удовлетворительным образом так и не удалось^242. Если в начале XV в. боеспособность рушения не вызывала сомнения, то не прошло и полусотни лет, как его достоинства обернулись обратной стороной. Степень сколоченности и уровень боеспособности созываемых все реже и реже шляхетских подразделений-хоругвей и собранных с бору по сосенке пеших ратников была недостаточно высокой. Невысокая дисциплинированность шляхетской милиции, ее малоподвижность из-за больших обозов, некомпетентность командования ограничивали ее использование.

К этому стоит добавить и чрезмерно долгие сроки сбора – так, созванная Сигизмундом II в 1567 г. земская рать завершила сборы слишком поздно для того, чтобы начинать кампанию, и в итоге была распущена, не совершив ничего примечательного. Одним словом, как сказали бы римляне, на которых так любили ссылаться литовские и польские писатели и публицисты той эпохи, «Parturiunt montes, nascetur ridiculus mus» (в вольном переводе – «Гора родила мышь»). Наконец, не могли не вызывать обеспокоенности короны и возникавшие периодически трения между ней и шляхтой. К примеру, собранная в начале войны с тевтонцами в 1454 г. шляхта потребовала от короля Казимира Ягеллончика политических уступок. Король был вынужден подписать в Нешаве статуты, существенно ограничивавшие его власть, в том числе и в военной сфере. Нечто подобное имело место и в 1537 г., когда собранное шляхетское ополчение подняло мятеж против короны.

Конечно, иногда, к примеру, на волне патриотического подъема, как это было в годы знаменитого «Потопа» в 50-х – начале 60-х г. XVII в., шляхетская милиция могла неплохо показать себя, но для этого нужно было определенное стечение обстоятельств, которое было далеко не всегда. К примеру, литовское ополчение в годы Ливонской войны продемонстрировало свою неспособность защитить Великое княжество Литовское от московских ратей. Белорусский исследователь А. Янушкевич, анализируя результаты участия литовского посполитого рушения в войне с русскими в конце 50-х – 60-х гг. XVI в., отмечал, что «…посполитое рушение во время Инфлянтской войны 1558–1570 гг. хотя и подтвердило свой статус основной военной силы ВКЛ, однако так и не смогло обеспечить перелом в ходе боевых действий. Шляхетское ополчение являлось малоподвижной структурой, неспособной оперативно реагировать на ситуацию на военном фронте. Вызывала сомнения боеспособность шляхетства, которое за долгое время попросту разучилось воевать. Сборам посполитого рушения постоянно сопутствовали такие проблемы, как уклонение от службы, сокрытие реальных размеров почтов, грабежи со стороны жолнеров и пр…». При этом историк подчеркивал, что саботаж и нежелание воевать проявляли, как правило, не рядовая, «шереговая» шляхта, которая если и не стремилась выступать в поход, то обычно по чисто экономическим причинам – не имея средств «сесть на конь», а магнаты^243.

Спустя сто лет, в 1655 г., в начале 1-й Северной войны, небоеспособность и нежелание воевать великопольского посполитого рушения позволили шведам без особых проблем взять Варшаву и оккупировать значительную часть Речи Посполитой. А ведь летом 1655 г. на шведском фронте только коронная армия насчитывала 12 418 коней и порций (около 10–11 тыс. кавалерии и пехоты), а посполитое рушение от воеводств великопольских, краковского, сандомирского, куявского, серадзского, лешицкого, мазовецкого, коцкого, поморского, мальборлского и хелминского – 33 тыс. чел.244. Однако защитить отечество от вторжения шведов шляхетская милиция оказалась неспособна. Для партизанской войны отряды шляхты еще годились, но для «правильной» войны – уже нет.

Нужно было иное решение, и долго искать его не пришлось. Королевская власть взамен ненадежного рушения решила опереться на наемные войска, отличавшиеся большей боеспособностью и боеготовностью в силу своего профессионализма. В Польше, более высокоразвитой и в экономическом, и в социальном отношениях, чем Великое княжество Литовское, переход к использованию наемной армии начался раньше и шел быстрее, чем у ее восточного соседа.

Для польской короны неэффективность посполитого рушения стала очевидна после серии неудач, которые потерпели польские войска в Тринадцатилетней войне с Тевтонским орденом (1454–1466 гг.). И хотя война в конечном итоге завершилась победой польского оружия, необходимость перемен была очевидна, и они не замедлили последовать. Посполитое рушение сохранилось, однако созывалось оно крайне редко – так, до конца XV в. оно собиралось лишь два раза, в 1474 г. для войны с венгерским королем Матвеем Корвином и в 1497 г. для похода в Молдавию^245. Столь же редко созывалось оно и в XVI в. Как отмечали авторы коллективного труда «Польские военные традиции», «…посполитое рушение окончательно скомпрометировало себя во время похода в Молдавию в 1497 г. во главе с Яном Ольбрахтом… Если не считать значительной численности, доходившей в XVI в. на бумаге до 50 тыс. чел., оно уже не представляло большой ценности… Посполитое рушение как часть вооруженных сил превратилось в «последний рубеж обороны» государства, но на практике уже не играло большой роли…».

О том, что представляло собой польское посполитое рушение в конце XV в., можно судить по описанию похода 1497 г. Согласно польским хроникам, шляхетская милиция, собранная с Велико– и Малопольши, Руси и Мазовии (даже прусский гроссмейстер выставил отряд воинов), составила 80 тыс. бойцов и 40 тыс. челядинцев, а обоз – от 20 до 30 тыс. возов^246. И хотя, безусловно, цифры эти преувеличены, но само соотношение комбатантов и некомбатантов и повозок к числу бойцов говорит само за себя, и явно не в пользу посполитого рушения. Для Великого княжества Литовского представление о размерах посполитого рушения дают регулярно проводившиеся «пописы» «служб». Так, попис 1528 г. дал цифру в 19 858 коней, не считая пехотинцев-драбов^247.

Говоря о наемниках на службе польской короны, необходимо отметить, что практика использования наемных отрядов пехоты и конницы была известна в Польше еще с XII в., однако они долго не могли составить сколько-нибудь серьезную конкуренцию посполитому рушению^248. И только начиная со 2-й половины XV в., после тяжелой Тринадцатилетней войны, ситуация стала постепенно изменяться не в пользу шляхетского ополчения. Переход к комплектованию армии преимущественно наемниками и отказ от созыва посполитого рушения в случае войны означали в известном смысле начало в Польше первой фазы военной революции, фазы постепенного накопления количественных изменений в военном деле.

Итак, с конца XV в. ядро польского войска стали составлять наемные конные и пешие роты, в организации которых можно найти черты сходства с организацией наемных войск, к примеру Англии, Италии или Франции 2-й половины XIV – 1-й половины XV в. Примечательно, что в данном случае четко прослеживается алгоритм развития военного дела Европы, отмеченный Дж. Линном, а именно, замены средневековой армии смешанного комплектования на наемное войско, причем, как отмечал историк, «хотя при том, что остатки феодальной милиции еще сохранялись и корона могла прибегнуть к ее созыву в критической ситуации, ее значение стремительно снижалось…»249.

Набор наемников осуществлялся по отработанной к тому времени в Европе схеме. Ротмистр-антрепренер, получив королевскую грамоту – «лист пшиповедны» (list przypowiedni, litterae servitii militaris)250, в котором подробнейшим образом расписывались условия службы и оплаты за нее, количество и качество вооружения, обязательства короля по возмещению ущерба, понесенного во время службы, нанимал несколько опытных воинов-«товарищей». Последние, как правило, хорошие знакомые ротмистра, должны были явиться на службу с «почтом», состоящим из нескольких коней и вооруженных «почтовых», «шереговых» или «пахоликов». «Почт» можно рассматривать как наследника средневекового рыцарского «копья», также включавшего в себя тяжеловооруженного конного воина и его свиту. Почты различались по численности бойцов – у ротмистров и хорунжих они были больше, у товарищей – меньше. К примеру, в 1471 г. в хоругви ротмистра А. Рокоссовского почт самого ротмистра имел 24 коня, у его хорунжего – 19 коней, тогда как у рядовых товарищей – от 2 до 9 коней^251.

Делились наемные конные роты (позднее хоругви) на тяжеловооруженные копийничьи и легковооруженные стрелковые с той лишь разницей, что в первых соотношение тяжеловооруженных всадников к легковооруженным конным стрелкам обычно составляло 1 к 2, тогда как во вторых – 1 к 4. Так, упоминавшаяся выше копийничья хоругвь ротмистра Рокоссовского насчитывала на 32 копийника 63 стрелка, а стрелковая хоругвь ротмистра Котвича в 1498 г. – соответственно 19 и 73^252. Примером такого рода грамоты может служить «лист пшиповедны», выданный 22 мая 1472 г. королем Казимиром ротмистру Яну Белому из Срочкова. В этом листе говорилось, что ротмистр со товарищи на 240 конях нанимается с сего дня на королевскую службу сроком на 1 квартал и корона обязуется выплатить ему и его роте жалованье по 10 венгерских флоринов на коня. Король обязывался возместить урон, понесенный ротмистром и его людьми во время службы, и заплатить выкуп в случае, если кто-либо из наемников окажется в неприятельском плену^253.

Похожим образом были устроены и пехотные роты^254, причем, что характерно для Польши и в целом для Востока, польская наемная пехота вооружалась в значительной степени метательным оружием (выделено нами. – П.В.) – сперва арбалетами и отчасти луками, а на рубеже XV–XVI вв. – и аркебузами. Пехотный «почт» в среднем имел 9 бойцов – копейщика и 8 стрелков или копейщика, щитоносца-павезьера и 7 стрелков. (Очевидно, что соответственной глубины были и боевые порядки польской пехоты того времени.) Например, ротмистр Пиотровский в 1496 г. набрал пехотную роту численностью в 20 почтов с 16 копейщиками, 6 знаменосцами, 10 павезьерами, 44 стрелками из ручниц и 128 арбалетчиками^255. Таким образом, древковое оружие применялось в ограниченных масштабах и исключительно для прикрытия стрелков. Ничего похожего на глубокие и массивные колонны швейцарской пехоты или ландскнехтов в Польше конца XV – начала XVI в. мы не встретим.

Численный состав рот не был четко установлен. Так, в пехоте могли встречаться роты численностью от 20 до 100 бойцов. К примеру, в 1471 г. ротмистр Карват вышел на смотр с 356 солдатами (69 конными, 4 знаменосцами, 34 павезьерами и 249 арбалетчиками), ротмистр Владыка – с 213 солдатами (1 прапорщик, 32 павезьера, 15 бойцов с малыми павезами, 165 арбалетчиков). Всего же в 16 пеших ротах насчитывалось 98 конных воинов, 45 знаменосцев, 344 павезьера, 72 бойца с малыми павезами, 1808 арбалетчиков и 15 бойцов с ручницами. Набранные в 1479 г. на основании выданных 16 «листов пшиповедных» пешие роты имели в своем составе ~1200 пехотинцев, преимущественно стрелков, в 1496-м – 6 пеших рот насчитывали 104 почта с 99 конными воинами, 26 знаменосцами, 44 павезьерами, 625 арбалетчиками и 235 стрелками из ручниц^256. Похожим образом обстояло дело и с конными хоругвями.

Нельзя сказать, что количество наемных войск, собираемых, как это было принято тогда в большинстве европейских стран, на время военных кампаний, впечатляло. Так, накануне молдавского похода короля Яна Ольбрахта на смотре в Сандомире приняло участие 12 рот пехоты с 1901 жолнером. В 1500 г. 28 рот пехоты (4000 ставок-порций) были посланы на помощь Литве, которая в это время вела войну с Москвой, в 1502 г. – туда же направились 30 пеших рот (3172 ставки), в 1538 г. гетман Я. Тарновский выступил в поход против молдавского господаря с 25 конными ротами-хоругвями (4452 коня) и 10 пешими ротами (1136 пехотинцев и 32 всадника)257.

Характерной чертой наемных коронных армий конца XV – 1-й половины XVI в. было значительное преобладание конницы над пехотой. Очевидно, что здесь сыграли свою роль как некоторое отставание польского военного дела от процессов, имевших место в ведущих военных державах Западной Европы, так и специфика самого польского общества – заставить гордого шляхтича служить в пехоте было крайне сложно. Ливонский историк Р. Гейденштейн, описавший заключительную фазу Ливонской войны, писал, что Польша имела мало пехоты потому, что «…почти вся шляхта служила в коннице и пренебрегала пешей службой, которая представляла больше труда и меньше блеска (выделено нами. – П.В.)…»258. Не менее важную роль сыграла и наметившаяся тенденция смещения центра военных усилий Польши на юг и юго-восток, где конница в силу своей маневренности и подвижности должна была сыграть более значительную роль, нежели пехота.

Схожие процессы, хотя и несколько медленнее в силу определенного отставания от Польши в развитии, происходили и в Великом княжестве Литовском. Поворотным пунктом в истории наемного литовского войска стало правление великого князя Александра Казимировича, когда в Литве впервые появились в большом количестве наемные солдаты. Уже в 1493 г., готовясь к войне с Москвой, великий князь литовский Александр направил посольство к Яну Ольбрахту и поручил его главе пану Литоверу вступить в контакты с ротмистрами и для начала набрать 300 жолнеров. После того как началась очередная московско-литовская война, с 1501 г. Александр регулярно нанимал солдат в Польше, Моравии и Силезии для войны с Москвой. Так, в 1503 г. на службе великого литовского князя находилось 1163 всадника в 173 почтах, 5952 пехотинца и 237 «коней» в 38 пеших ротах и 11 артиллеристов. Его преемник Сигизмунд I, вступив в очередную войну с Москвой, нанял 5000 наемников и впоследствии продолжил эту практику и в мирное время. В итоге, отмечал белорусский исследователь Ю.М. Бохан, имея возможность на практике сравнить боеспособность наемных рот и шляхетской милиции, литовские власти пришли к выводу о неудовлетворительной боеспособности последней и стали уделять все большее и большее внимание развитию наемного контингента в своем войске. Как писал М.К. Любавский, «…жолнеров (Söldner) ценили не столько за количество, сколько за их качество, за то моральное действие, которое они оказывали в битвах своим искусством и стойкостью на остальное войско»259.

Отметим, что относительно небольшая численность наемных в своей основе польско-литовских армий начала XVI в. при грамотном их использовании отнюдь не была недостатком. Тому же гетману Тарновскому в 1531 г. под Обертыном хватило всего лишь 5,6 тыс. бойцов и 12 пушек для того, чтобы разгромить армию молдавского господаря Петра Рареша^260, между тем 34 года назад экспедиция в Молдавию, предпринятая королем Яном Ольбрахтом против того же противника, потерпела сокрушительное поражение. Не последнюю роль в этом сыграла невысокая боеспособность шляхетской милиции. Как писал неизвестный летописец, описавший этот поход польского короля и поражение его армии, «…за то их (поляков. – П.В.) Господь Бог покарал, что были слишком своевольные войска, сами были беспечны и вред наносили большой, и гетманов своих не слушали (выделено нами. – П.В.)…»261. Так что можно с определенной уверенностью утверждать, что немногочисленность коронных наемных армий, обусловленная постоянной нехваткой денег на найм большего числа наемников, стимулировала дальнейшее развитие польского военного дела, стремление побеждать не числом, а умением. Коронные гетманы быстро пришли к выводу, что в этих условиях успех можно было ожидать только в том случае, если немногочисленные польские наемные хоругви и роты будут превосходить потенциального неприятеля в выучке, тактике и технической оснащенности. В итоге 1-я половина XVI в. стала в истории военного дела Польши временем постоянного поиска наилучшей формы организации вооруженных сил, их оснащения и приемов использования на поле боя. Поляки и литовцы, отмечал английский историк Р. Фрост, «с конца XV столетия продемонстрировали, что они способны успешно воспринять последние военные новинки из Западной Европы и приспособить их к требованиям войны на Востоке»262.

Действительно, на первый взгляд Польша и тем более Литва находились на обочине процесса развития западноевропейского военного дела, но это только на первый взгляд. Считая себя частью Европы, ее оплотом и бастионом на границе с Азией, польское общество интенсивно впитывало в себя европейские новшества, в том числе и в военной сфере. «Речь Посполитая не была страной, где делались изобретения, – отмечали современные польские историки, но она активно пользовалась всеми европейскими достижениями…»263. И высокая боеспособность наемных конных и пеших хоругвей и рот коронной армии была обусловлена, подчеркнем это еще раз, не в последнюю очередь тем, что ее солдаты и командный состав отличались высоким профессионализмом, а также постоянным совершенствованием технического уровня коронной армии, ее тактики и стратегии.

Процесс перенимания передового западноевропейского опыта военного строительства не представлял для польско-литовской военной верхушки серьезных проблем и осуществлялся по двум основным каналам. С одной стороны, новинки перенимались через общение с иностранными наемниками, которых во все возрастающем числе приглашали на службу Ягеллоны. Так, далеко не полные подсчеты показывают, что между 1506 и 1572 гг. на польско-литовской службе побывало около 11 тыс. немецких (главным образом пруссаков и ливонцев) наемников, не считая примерно 7 тыс. чехов и венгров. Только в 1557 г. коронная армия насчитывала в своих рядах 3 тыс. наемной пехоты и 2 тыс. всадников – все из Германии^264. С другой стороны, многие польские и литовские магнаты и шляхтичи служили в рядах западноевропейских армий. Например, князь Михаил Глинский, перешедший на сторону московского государя Василия III, получил хорошее европейское образование, в том числе и военное, сражаясь в рядах армий Альберта Саксонского и императора Максимилиана I.

Освоение новой военной теории сопровождалось овладением и новыми технологиями и техническими новинками. Даже если Польша и отставала в военной сфере от передовых стран Западной Европы, то не намного – Тевтонский орден не позволял ей расслабиться. В полной мере это коснулось огнестрельного оружия. На вооружении орденского войска огнестрельное оружие впервые появилось в 1362 г.265. Спустя двадцать лет, в 1383 г., бомбарды появились на вооружении поляков и литовцев^266, а уже в 1384 г. литовцы успешно применили артиллерию во время осады тевтонского замка Мариенвердер. В конце XIV в. тевтоны стали применять первые ручницы. Естественно, что и поляки не остались в стороне, обзаведясь аналогичным оружием у себя. Очевидно, что этот процесс был ускорен в результате знакомства поляков с техникой и тактикой гуситов, которые совершили в 1433 г. поход во владения Тевтонского ордена.

Правда, несовершенство первых образцов огнестрельного оружия и сама система комплектования коронной армии вплоть до середины XV в. в определенной степени тормозили внедрение огнестрельного оружия в повседневную практику. Польско-литовское дворянство, подобно западноевропейскому, долго предпочитало «благородное» «белое» оружие «грязному» и «подлому» огнестрельному. Однако по мере расширения использования наемных хоругвей и рот процесс внедрения огнестрельного ускорялся. Особенно хорошо это заметно было на примере эволюции состава вооружения наемных пехотных рот, состоявших преимущественно из простонародья – в пехотных ротах Тарновского в 1531 г. «плебейский элемент» оставлял 91 %267.Стрелки составляли основу роты, тогда как остальные виды пехоты лишь обеспечивали их действия в бою.

До самого конца XV в. на вооружении польско-литовских стрелков-пехотинцев численно преобладали арбалеты как более простое в обращении оружие, чем лук, и более совершенное, нежели первые образцы ручного огнестрельного оружия. Однако по мере совершенствования последнего начиная с первых же лет XVI в. арбалеты быстро вытесняются ручницами и аркебузами, о чем свидетельствуют данные следующей таблицы:

Таблица 7

Изменение соотношения разных видов пехоты в наемных ротах в конце XV – 1-й половине XVI в.268

Данные этой таблицы можно дополнить конкретными примерами. Так, в 1531 г. в сражении при Обертыне в 1531 г. в 10 пеших ротах пехотинцы, вооруженные рушницами, составили 73,3 %, павезьеры – 12,1 %, копейщики 12,3 % и прапорщики 1,8 %. И такой расклад сохранился и впоследствии. Например, в инструкции ротмистрам пеших рот, составленной в 1561 г., указывалось, что при наборе солдат ротмистр должен стремиться к тому, чтобы десятки в ротах были полноценными и на 6 пахолков с аркебузами-рушницами имелось 2 воина с копьями, 1 павезьер и 1 прапорщик (вооруженный, помимо всего прочего, копьем с прапорцем). Допускалось вооружение одного из копейщиков вместо копья ручными гранатами. Павезьер, кроме щита, должен был иметь меч, топор и в качестве защитного вооружения капелину, копейщик – меч, а вместо длинного копья – ощеп или алебарду и обязательно полный «копийничий» доспех^269. То, что требования артикула выполнялись на практике, косвенно свидетельствует картина неизвестного художника «Битва под Оршей», датируемая 20-ми – началом 30-х гг. XVI в. Изображенные на ней стрелки гетмана К. Острожского построены в 4 шеренги, причем 1-я шеренга вооружена длинными пиками, за ними стоят павезьеры, а 3-я и 4-я шеренги были вооружены аркебузами. Примечательно, что все пехотинцы были защищены шлемами типа «салад», а первая шеренга – полным доспехом по типу швейцарских пикинеров первых шеренг баталии.

Таким образом, к середине XVI в. польская наемная пехота была перевооружена с луков и арбалетов на огнестрельное оружие – сперва на примитивные ручницы, а затем на фитильные аркебузы. Так, под началом ротмистра Калуша в 1500 г. было 20 «десятков» с 124 стрелками из ручниц, 18 арбалетчиками, 10 павезьерами, 19 копейщиками и 6 прапорщиками. Рота же ротмистра Антонио Мора в 1553 г. имела в своем составе 10 «десятков», 54 стрелка из ручниц, 19 копейщиков, 2 прапорщиков и 1 барабанщика. В 1569 г. почт ротмистра А. Косиньского насчитывал 3 конных воина, 2 прапорщика, 2 барабанщика, 10 пехотинцев в доспехе (2 с аркебузами и 8 с топорами и древковым оружием), 31 стрелка и 1 копейщика, почт его товарища В. Косиньского имел 2 копейщиков в доспехе и 12 стрелков^270.

Правда, при этом наемная пехота по отношению к коннице в коронной армии и войске ВКЛ играла второстепенную роль. Как свидетельствуют русские летописи, вооруженные ручницами и аркебузами польско-литовские «желныри» (так русские летописцы называли польско-литовских пехотинцев-жолнеров) на первых порах составляли значительную часть гарнизонов литовских крепостей, которые осаждали русские войска в начале XVI в.271. Однако по мере накопления опыта использования «желнырей» польско-литовские военачальники стали рисковать выводить ее в поле. И если в сражении на р. Ведрошь в 1500 г. «желныри» не сумели проявить свои достоинства, то спустя 14 лет в уже упоминавшейся битве под Оршей своими умелыми действиями они во многом обеспечили успех польско-литовской армии. Сражение было проиграно русскими воеводами во многом именно благодаря успешным действиям польско-литовских аркебузиров, успешно действовавших против русской поместной конницы на пересеченной местности под прикрытием лесных зарослей. Польско-литовские военачальники хорошо усвоили урок, который преподали им московские воеводы в 1500 г., и в этот раз не повторили ошибок, допущенных прежде, тогда как московские воеводы явно недооценили потенциал нового оружия. Поэтому есть все основания полагать, что значение Оршинского сражения для развития военного дела на востоке Европы недооценено историками военного дела. Фактически здесь встретились типичная конная армия Средневековья и армия, уже вставшая на путь перемен. Князь Константин Острожский одним из первых в Европе с успехом использовал против московских воевод, мысливших и действовавших по традиции, новую тактику, основанную на комбинированных действиях тяжелой и легкой конницы, пехоты и артиллерии^272. Не менее успешно польские аркебузиры действовали и в сражении под Обертыном в 1531 г. Пехота и артиллерия, размещенные гетманом Тарновским в вагенбурге, отразили огнем атаки противника, после чего контратака польской конницы довершила разгром неприятеля. Однако такие случаи были достаточно редки, и в целом можно согласиться с мнением Г. Котарского, который отмечал, что ко временам Сигизмунда II польско-литовская пехота пришла в состояние упадка^273.

Успешно освоили польско-литовские военачальники и применение артиллерии. И если в полевых сражениях они применяли ее не слишком активно – из-за ее малоподвижности, то этого никак нельзя сказать об осадной войне. Так, в 1535 г. коронный гетман Я. Тарновский быстро взял крепость Стародуб, применив до того неизвестный русским способ ускоренной атаки крепости – под прикрытием мощной артиллерийской канонады с применением зажигательных снарядов литовские саперы провели под валы Стародуба мины и проделали бреши, через которые литовские войска и ворвались в город. Русский летописец, рассказывая об осаде Стародуба, писал, что польско-литовские войска «…пришли к Стародубу месяца [июля] со всем королевом нарядом, с пушками и с пищалми, и прибылных людей с ним много иных земель король наймовал, желнер и пушкарей и пищалников, а с ними и подкопщикы. И начаша Литовские люди приступати к городу со всех сторон и начаша бити ис пушек и ис пищалей; а з города воевода князь Федор Овчина против велел стреляти из пушек же и ис пищалей и битися с ними з города крепко; а того лукавства подкопывания не познали, что наперед того в наших странах не бывало подкопывания. Воеводы-же Литовские, оступив град, да стали за турами близко города, да и подкопывалися, и город зажгли и взяли…»274. И, видимо, отнюдь не случайно в 1520 г. в коронной армии была учреждена должность начальника артиллерии (praefectus artilleriae), которым стал Я. Сташковский.

И даже в коннице, этом наиболее консервативном роде войск, в рассматриваемый период хорошо заметны серьезные изменения как в структуре, так и в тактике. Как отмечали польские историки, «…сербское и татарское влияние привело к изменениям в польской коннице, которая стала более подвижной…»275. Это выразилось прежде всего в том, что прежние тяжеловооруженные «копийничьи» хоругви, недостаточно подвижные и эффективные в изменившихся условиях борьбы, постепенно исчезли, а число «копийников», этого польского аналога французских gens d’armes, сократилось до предела. В конных хоругвях служили теперь по преимуществу конные стрелки и гусары – новый вид легкой конницы, заимствованный поляками и литовцами в начале XVI в. на Балканах. Гусары, не столь эффективные, как копийники, однако же более универсальные и дешевые, быстро завоевали популярность. Уже на рубеже 20-х – 30-х гг. XVI вв. гусары составляли в конных хоругвях от 37 до 57 %, стрелки 11–17 %, копийники – от 2 до 14 %, а к 1573 г. тяжеловооруженные конные латники составляли в среднем не более 8 % польской конницы. Как и прежде, чисто гусарских или стрелковых хоругвей не было, и различались они лишь соотношением стрелков и более тяжеловооруженных всадников – обычно в гусарских хоругвях гусары относились к копийникам и стрелкам как 1 к 1, тогда как в стрелковых хоругвях, напротив, стрелки к гусарам и копийникам как 1 к 1. Например, в 1531 г. хоругвь ротмистра М. Семевского имела 164 гусара, 92 стрелка и 44 копийника, ротмистра Я. Пилецкого – соответственно 206, 43 и 52, ротмистра Я. Мелецкого – 166, 242 и 91. В целом же гусары составляли 56,2 %, стрелки – 27,5 %, а копийники – 16,3 % польской конницы^276. При этом именно гусарские хоругви составили основу польской конницы начиная с 20-х гг. XVI в. Так, в молдавской кампании гетмана Я. Тарновского в 1531 г. приняли участие 20 гусарских и лишь 4 стрелковых хоругви^277.

Дальнейший процесс «ориентализации» польско-литовской конницы привел к тому, что стрелковые хоругви были полностью вытеснены казацкими (первой казацкой хоругвью считается набранная в 1551 г. хоругвь ротмистра Б. Претвича, в которой насчитывалось 117 казаков и 87 гусаров). Эта хоругвь является ярким примером характерной для того времени смешанной по составу конной роты. Под началом ротмистра состояло 200 коней, реально – 117 казаков и 87 гусар. Стандартным вооружением казака были «панцерж» – т. е. кольчуга, прилбица, рогатина и сагайдак, тогда как гусары были оснащены иначе – в комплект гусарского снаряжения входили «панцерж» или кираса, щит-«тарча», прилбица и характерное гусарское копье-«древо», не считая традиционного «белого» оружия^278. И если в гусарских хоругвях соотношение стрелков и гусар составляло примерно от 1:1 до 2,5:1 в пользу гусар, то в казацких соотношение было обратным – до 3 к 1 в пользу казаков. Например, хоругвь Филона Кмиты в 1567 г. насчитывала 25 гусарских почтов с 140 всадниками и 12 казацких почтов с 60 всадниками. Типичный гусар в этой хоругви имел панцирь, шишак, тарч, саблю и «древо», тогда как казак – панцирь, шишак, саблю, сагайдак и «рогатинку»279.

Главным и наиболее характерным отличием казацких хоругвей перед прежними стрелковыми конца XV – начала XVI в. стало полное вытеснение арбалета луком. В быстротечных схватках с легкой татарской и московской конницей скорострельность значила больше, чем бронебойность, а именно в этом лук и превосходил арбалет. По той же причине медленно внедрялось в комплекс вооружения польско-литовской конницы огнестрельное оружие. Так, в 1531 г. под Обертыном в 24 конных хоругвях (4452 коня) на вооружении имелось всего лишь 410 рушниц (польский вариант аркебузы), и то они использовались спешенными всадниками – заряжать фитильную аркебузу и стрелять из нее, сидя в седле, было крайне затруднительно. Поэтому неоднократные требования коронных и польных гетманов относительно увеличения числа рушниц в конных хоругвях (как, например, в 1525 г., когда инструкцией ротмистрам было предписано в почте из 3–6 коней обязательно иметь 1 аркебузу, а гетман Я. Тарновский требовал, чтобы по меньшей мере каждый 4-й стрелок имел ручницу) не соблюдались^280. Только с появлением колесцовых пистолетов и карабинов огнестрельное оружие стало все чаще и чаще использоваться польской конницей, в особенности гусарами.

Ориентализация польско-литовской конницы не могла не сказаться и на тактике армий Речи Посполитой. К середине XVI в. под влиянием непрерывных схваток с татарами и русскими окончательно сложилось так называемое «старое польское уряженье» – характерное для польско-литовской армии XVI – 1-й половины XVII в. тактическое построение. Пехота и артиллерия перед битвой, как правило, занимал позиции в вагенбурге, заимствованном поляками и литовцами у чехов. Они выступали в роли своего рода крепости, опираясь на которую конница получала возможность перестраиваться после неудачной атаки^281. Сама конница выстраивалась на поле боя в расчлененные по фронту и глубине боевые порядки, позволявшие осуществлять маневр хоругвями во время сражения и наращивать силу удара из глубины. В 1-й линии боевого порядка, так называемом «гуфе чельном», становились тяжеловооруженные (gravioris armaturae) хоругви (сперва копийничьи, а затем гусарские), а на флангах-«рогах» занимали место легкие (levioris armaturae) стрелковые и казацкие хоругви – «посылковые гуфы». 2-ю и 3-ю линии составляли опять же легкие хоругви – «черные гуфы» и «стражники». Наконец, 4-ю линию, резерв польного гетмана, составляли несколько отборных тяжелых хоругвей, вступавших в бой в решающий момент.

Естественно, что при использовании такого сложного боевого порядка резко возрастали требования к профессионализму, дисциплине и подготовке как рядового, так и командного состава коронной армии. Недисциплинированное, плохо сколоченное, неспособное к слаженному маневрированию на поле боя посполитое рушение не могло использовать с должной эффективностью такой боевой порядок. В итоге всеобщее посполитое рушение (expeditio generalis), созванное в последний раз в 1537 г., в дальнейшем существовало только на бумаге. Попытки созвать его в 1544, 1552, 1563 и 1569 гг. успеха не имели. Сохранилось лишь, и то главным образом на юге и юго-востоке, где особенно ощутима была татарская угроза, выставляемое воеводствами посполитое рушение (expeditio particularis). Последнее имело место в 1509, 1516, 1519, 1520, 1522, 1524, 1527 и 1558 гг.282 и действовало с большим успехом, нежели всеобщее, так как в данном случае шляхта знала, за что именно она воюет, и высокий моральный дух позволял компенсировать недостатки в подготовке шляхетских хоругвей.

Облегчение вооружения и амуниции, высокий профессионализм и «втянутость», привычка к войне способствовали и росту маневренности и подвижности польско-литовских армий. Так, в 1581 г. 5,6-тыс. конный отряд литовского польного гетмана К. Радзивилла в течение одной кампании совершил рейд в 1400 км., а в 1615–1616 гг. 2-тыс. конный отряд А.-И. Лисовского проделал 2000-км рейд^283.

В целом анализ основных особенностей польского военного дела 1-й половины XVI в. позволяет утверждать, что поляки сумели усвоить основные положения военной революции, но отнеслись к западноевропейскому опыту творчески, с учетом тех реалий, в которых им приходилось действовать. Так, к примеру, если к концу XV в. западноевропейские армии снова стали в основе своей пехотными, то польско-литовские наемные армии были преимущественно конными. И это вовсе не было свидетельством некоего отставания военного дела Речи Посполитой от Западной Европы. Напротив, военная элита Польско-литовского государства, будучи прекрасно осведомлена о последних западноевропейских военных новинках, взяла на вооружение только то, что действительно способствовало росту боеспособности коронной армии в действиях специфического юго-восточного ТВД. И если экспедиция короля Яна Ольбрахта в Молдавию в 1497 г. завершилась полным провалом не в последнюю очередь потому, что его армия состояла главным образом из посполитого рушения, то в 1531 г. коронный гетман Я. Тарновский наголову разгромил под Обертыном численно превосходившее его армию войско молдавского господаря Петра Рареша, имея в своем распоряжении исключительно наемные войска. Так что можно согласиться с мнением современных польских историков (но с одной оговоркой – когда интересы короны, знати и шляхты совпадали и сейм соглашался финансировать найм большой армии. К сожалению, в отличие, к примеру, от Франции в Речи Посполитой случалось это не так уж и часто, а с течением времени все реже и реже. – П.В.), когда они утверждают, что «…военная мощь Речи Посполитой была сопоставима с другими странами (например, с Францией), а боеспособность наемной армии очень высока…»284.

В этой связи необходимо отметить, что в Речи Посполитой очень рано, едва ли не в числе первых в Западной Европе, осознали необходимость содержания постоянной армии. Причиной тому была татарская угроза, которая стала следствием активной политики Ягеллонов на юго-востоке Европы. Вызванное этим обострение отношений с Османской империей способствовало и росту напряженности в отношениях с вассалом Порты Крымским ханством. Татары, чьи мобильные отряды в середине XV в. (1448, 1450 и 1452 гг.) совершили первые крупные набеги за ясырем в пределы владений Ягеллонов, представляли в определенном смысле более опасного и серьезного противника, чем Орден, тем более что полякам еще было нужно приспособиться к борьбе с новым и необычным неприятелем.

В изменившихся условиях в полный рост встал вопрос о создании более или менее постоянной армии, способной нести службу в южных воеводствах Польши для обороны от крымской угрозы^285. Обычная практика, когда в преддверии войны корона выдавала ротмистрам соответствующие документы для набора наемников, а после завершения кампании набранные роты и хоругви распускались до очередной военной тревоги, не годилась. Татары в силу своей «неправильности» были не тем противником, который дал бы время для набора армии, и для противостояния татарским набегам корона нуждалась в постоянной силе, способной оперативно отражать очередное вторжение кочевников. Еще в 1479 г. короной впервые были выданы «листы пшиповедны» для набора 16 рот пехоты и 17 конных хоругвей (примерно 1200 ставок-порций и 60 коней в пехоте и 900 коней в коннице), которые должны были нести так называемую «оброну поточну» (obrona potoczna) на южном рубеже. Опыт создания постоянной армии для борьбы с татарскими набегами был перенят и в Великом княжестве Литовском, где была создана так называемая «застава волынская». Ее численность была еще меньше, чем коронной «оброны поточной». Так, в 1552 г. для несения службы на южной границе было набрано 10 конных хоругвей с 1200 конями^286.

В дальнейшем эта практика получила свое продолжение, хотя нанимаемые ежегодно контингенты наемников никогда не были многочисленны, о чем свидетельствуют данные следующей таблицы.

Таблица 8

Численность коронной «оброны поточной» на южной границе Польши в конце XV – начале XVI в.287

Дело было в том, что содержание наемных рот обходилось недешево и опустошало королевскую казну, и без того не слишком полную. Длительное военное напряжение создавало серьезные проблемы, как это было в начале XVI в., когда тяжелая война с Москвой полностью истощила коронную казну. После смерти короля Александра в 1506 г. долг польской короны составлял 170 000 злотых и преемник покойного Сигизмунд I был вынужден резко сократить численность «оброны поточной»288. Сейм крайне неохотно выделял короне средства на содержание постоянного войска, и подвигнуть его на введение чрезвычайных военных налогов могла только действительная опасность. Так было, к примеру, после того, как в 1526 г. венгры были разбиты турками под Мохачем и сейм, встревоженный возможностью масштабного турецкого вторжения, постановил для содержания наемных войск взять с каждого лана по 16 грошей. Однако уже на следующий год стало ясно, что турки пока не планируют наступление на север, а в 1533 г. с Портой и вовсе был заключен «вечный мир», который действовал почти целое столетие. Естественно, что в этих условиях добиться от сейма значительных средств на содержание постоянной наемной армии было невозможно и в отсутствие серьезной военной угрозы, даже при благоприятной экономической конъюнктуре, коронная казна не располагала средствами для того, чтобы содержать более или менее значительную по численности постоянную армию. В итоге войска «оброны поточной» временами сокращались до минимума – так, в 1536 г. службу на границе несли всего лишь 7 пехотных рот с числом ставок 500 и 22 конных хоругви (1595 коней), а в 1540 г. – 7 рот с 500 ставками и 28 хоругвей с 2490 конями^289. Этих сил вкупе с частными армиями магнатов в принципе хватало для того, чтобы отражать набеги небольших татарских отрядов.

Большего же на то время ожидать было невозможно. Нельзя было требовать от польско-литовского общества того, чего не было ни в Испании, ни во Франции или Священной Римской империи. Военная революция стоила недешево, а польская корона была весьма ограничена в средствах. Получить дополнительные деньги можно было только с согласия сейма, однако последний крайне неохотно шел на установление новых налогов на содержание наемной армии и вообще на какие-либо перемены в этой сфере. Так, в 1477 г. Я. Остророг предложил реформировать армию Польского королевства, сделав службу в армии достоянием всех свободных людей, определив характер ее имущественным цензом. Города же должны были нести техническую службу, поставлять артиллерию, порох и готовить обозы. Однако сейм провалил эту реформу, так же как попытки Александра Ягеллончика и Сигизмунда Старого в начале XVI в. мобилизовать хлопов (зависимых крестьян) на военную службу и восстановить городскую милицию. Не получил поддержки и проект реформы примаса Я. Лаского (1513–1515 гг.), предложившего отменить посполитое рушение, заменив его постоянным налогом со шляхты для найма наемников^290. Однако это было практически невозможно. Как отмечали современные польские историки, на рубеже XV–XVI вв. в Польше сложилось политическое равновесие между королем, магнатерией и шляхтой, которое препятствовало введению каких-либо принципиальных новшеств в сфере управления государством^291. Яркий пример тому – решение Радомского сейма 1505 г., который ввел принцип «nihil novi» («ничего нового»). Этот принцип был закреплен в своде законов 1506 г., составленном по инициативе коронного канцлера Я. Лаского. Теперь без согласия шляхты корона не имела права вводить какие-либо новшества, способные каким-либо образом ущемить ее интересы.

В итоге польская корона, вынужденно довольствуясь достигнутым, пыталась решать серьезные внешнеполитические задачи весьма немногочисленными силами. При этом, указывали польские историки, «…ни с финансовой, ни с военной точки зрения Речь Посполитая была не в состоянии сделать необходимое усилие, чтобы воплотить в жизнь возможности, которые открыла перед ней династическая политика Ягеллонов». Это представляется тем более странным, учитывая, что государство Ягеллонов имело все необходимые людские, финансовые и материальные ресурсы для того, чтобы стать настоящей империей. Однако этого не произошло. Почему? Польские авторы полагают, что первопричина находится в той самой политической системе, которая формировалась в Польско-литовском государстве в это время и которая была неспособна вести широкомасштабную экспансию посредством военной силы^292. Создание мощной армии, способной стать надежным инструментом этой экспансии, неизбежно должно было привести к усилению королевской власти и нарушению того баланса, что сложился в отношениях между нею, шляхтой и в особенности аристократией. Готова ли была последняя пойти на это? Дальнейшее развитие событий дало однозначный ответ на этот вопрос.

§ 2. Завершение первого этапа военной революции в Речи Посполитой. Реформы Стефана Батория и Владислава IV

Анализ особенностей развития военного дела в Польше и Литве в позднем Средневековье показывает, что Речь Посполитая, безусловно, вступила, хоть и с небольшим запозданием против ведущих держав Западной Европы, на первый этап военной революции и успешно продвигалась по пути накопления количественных изменений в военном деле и создания усовершенствованной с учетом последних новинок тактики и военных технологий традиционной военной машины. Еще раз подчеркнем, что, по нашему мнению, преобладание в структуре польско-литовской армии того времени конницы вовсе не означало серьезного отставания Речи Посполитой от, к примеру, Франции или Испании. Польско-литовская военная элита подходила к восприятию западноевропейского военного опыта весьма избирательно, с учетом местных реалий, характера ТВД и потенциального противника и в итоге заложила основы собственной, весьма оригинальной модели развития военной революции. Однако при всех успехах, достигнутых поляками в усвоении и применении на практике последних военных новинок из Западной Европы, не стоит забывать о том, что большую часть 1-й половины XVI в. Польша вела боевые действия, как бы сейчас сказали, «малой интенсивности». Наиболее опасным ее противником были крымские и буджакские татары, регулярно совершавшие набеги на южные области Польского королевства. Серьезных войн, требовавших значительных усилий и затрат, корона (в отличие от Литвы) после 1522 г. и вплоть до 60-х гг. XVI в. не вела и проверить действенность созданной военной машины в большой войне не было возможности. Польская знать и шляхта не видели необходимости что-либо серьезно изменять и далее накачивать военные мускулы. Нужна была хорошая «встряска», мощный толчок, который подвиг бы правящую элиту Польши и Литвы к переменам, в том числе и в военной сфере.

Эта встряска пришлась на середину XVI в. Ситуация вокруг Польско-литовского государства, в особенности Великого княжества Литовского, резко обострилась. Молодой и честолюбивый московский государь Иван IV возложил на себя царский венец и недвусмысленно заявил о своих претензиях на гегемонию в Восточной Европе, а для начала попытался закрепиться на берегах Балтики, в Ливонии. В Крыму к власти пришел не менее честолюбивый хан Девлет-Гирей I. Несмотря на заключенный мир с Османской империей, турецкая угроза не сходила с горизонта, и пусть сам Сулейман I не собирался вторгаться в пределы Польско-литовского государства, однако его вассалы, волошский воевода Стефаница и его брат Ильяш, белгородский санджакбей, были не прочь отомстить за обертынскую неудачу и пограбить владения Сигизмунда II. Дипломатические попытки разрядить неблагоприятную ситуацию, не допустить возникновения большой войны не имели успеха, особенно в отношении с Россией. Сигизмунд и паны-рада Великого княжества Литовского категорически отказывались признать за Иваном царский титул, что не могло не вызвать сильнейшего неудовольствия в Москве. Война была неизбежна, и она не заставила себя долго ждать. В 1558 г. посланные Иваном IV войска вторглись в Ливонию и подвергли ее опустошению. Началась Ливонская война, в свою очередь, вызвавшая 1-ю Северную войну 1563–1570 гг. Эти войны привели не только к перекройке карты Восточной и Северо-Восточной Европы, но и к серьезным переменам в устройстве вооруженных сил Польско-литовского государства.

Осложнившаяся международная обстановка вынудила Сигизмунда II и его правительство обратиться к усилению обороноспособности как Польского королевства, так и Великого княжества Литовского перед лицом надвигающейся большой войны. На первых порах король и великий князь попытался разрешить возникшую проблему в рамках существующих законов и конституции. Сигизмунд, как отмечал М.К. Любавский, «…старался использовать лишь традиционные средства, предоставлявшиеся ему конституциею государства, т. е. установившимися отношениями между ним и землевладельцами великого княжества (и короны. – П.В.)… Эта конституция парализовала всякий сколько-нибудь широкий размах творческой деятельности господаря…»293. Однако тяжелая и изнурительная война, истощавшая силы Великого княжества Литовского, наглядно продемонстрировала всю непригодность прежней военной машины для «большой» войны.

Прежде всего еще раз со всей очевидностью было подтверждено, что шляхетская милиция неспособна защитить страну от вторжений русских войск. Так, литовский великий вальный сейм, начавший свою работу 12 мая 1563 г., признал, что в значительной степени вина за утрату Полоцка лежит на шляхте, которая не торопилась выступать в поход по призыву великого князя, а если и приходила на сборы, то в неполных почтах^294. Наемные роты могли быть отличной альтернативой небоеспособному посполитому рушению и, казалось, так оно и было. Именно наемники составляли большую часть гарнизонов ливонских городов и замков. К примеру, в середине 1561 г. в занятой литовцами части Ливонии были размещены 11 конных и 18 пеших драбских рот общей численностью около 2200–2300 чел. И чем дальше, тем большую значимость приобретали наемные роты. Так, в конце 1566 – начале 1567 г. были выданы «листы пшиповедны» 19 ротмистрам конных рот и 24 ротмистрам драбских рот (всего по спискам 3000 драбов и 3200 всадников), а во 2-й половине того же года на службе великого князя литовского находилось 20 конных рот с примерно 4 тыс. всадников и 24 драбских роты с 3150 драбов. Большое внимание уделялось найму опытных в военном деле польских наемников, несмотря на то, что их использование было сопряжено с выполнением определенных требований с их стороны (например, иметь собственного гетмана). В кампании 1564 г. принимало участие 23 конных и 18 драбских рот с 4900 коней и 3700 драбов в них, а в следующем году одних только всадников было более 7 тыс^295.

Однако, при всех достоинствах наемников они имели одно свойство – воевали хорошо «желныри» только тогда, когда получали регулярное жалованье. А вот с этим у литовских властей были большие проблемы. Постоянная нехватка средств вела к хронической задержке выплат. Так, в 1569 г. ротмистры наемных рот потребовали в категоричной форме от Сигизмунда II выплаты им долга за службу 1564–1566 гг. в размере 161 648 злотых (на 26 конных и 28 драбских рот). Задержки с выдачей жалованья неизбежно вели к падению морального духа наемников, росту дезертирства, грабежам и прочим злоупотреблениям с их стороны. Как отмечал А. Янушкевич, «..потери, нанесенные наемниками мирному населению, были такими серьезными, что могли быть приравнены к тем, что несли с собой неприятельские войска». Так, в кампанию 1565 г. польские жолнеры, не получая обещанных денег и провианта, занялись самообеспечением, причем в таких размерах, что их злоупотребления стали предметом специального расследования, предпринятого на Виленском сейме 1565–1566 г. Таким образом, Сигизмунд II столкнулся с теми же проблемами, пусть и в несколько меньшем размере, с которыми постоянно имел дело Карл V или его сын Филипп II Испанский. Однако и экономические и финансовые возможности Великого княжества Литовского были несравненно меньшими, нежели у Римской империи или Испании. В итоге, писал белорусский историк, «…наемные войска, не имея необходимых средств для функционирования, не видели перспективы обогащения и карьерного роста и практически все время находились на грани самораспада. Особенно сильно эта тенденция проявилась в конце Инфлянтской войны. Кризисные явления, связанные с использованием наемников, не позволяли сделать из наемного войска надежную и эффективную силу для борьбы с неприятелем…»296. Естественно, что, не имея в руках надежного «ultima ratio regum», Сигизмунд был вынужден искать иные пути противостоять давлению со стороны Москвы. Создается впечатление, что Сигизмунд II понимал это и потому делал ставку не на решение исхода войны в полевом сражении, а на дипломатические маневры и на использование противоречий между Иваном и его боярами, ратовавшими за продолжение войны с татарами, а не с соседним христианским, более чем наполовину православным государством. И, надо сказать, в этом он немало преуспел. С одной стороны, столкнувшись с оппозицией в Боярской думе, Иван был вынужден отказаться от развития успеха после взятия Полоцка и приостановить боевые действия против ВКЛ (и утрата им темпа сыграла впоследствии чрезвычайно негативную роль). Развязанная же Сигизмундом и его памфлетистами против «московского тирана» пропагандистская война способствовала тому, в частности, что общественное мнение в Германии обернулось против русских и имперский рейхстаг 1570 г. в Шпейере разрешил вербовку наемников-немцев на территории Империи иностранцам, имея в виду прежде всего посланцев Сигизмунда II^297.

Полученная передышка была сполна использована правящей элитой Польско-литовского государства (в особенности польской ее половиной). В 1569 г. два этих государства, объединенные ранее лишь личной унией, слились в двуединое государство – Речь Посполитую, обладавшее потенциально несравненно большими ресурсами и возможностями, нежели каждое из составлявших его частей по отдельности. Но политические перемены сопровождались не менее важными переменами и в военной сфере, затронувшими прежде всего Польшу. На первых порах это выразилось в преобразовании «оброны поточной» в «кварцяное войско» (wojsko kwarciane) в 1563 г. Собравшийся в ноябре 1562 г. в Пиотркуве сейм утвердил предложение Сигизмунда II, обеспокоенного снижением дисциплины и, как следствие этого, боеспособности наемных войск из-за нерегулярных выплат жалованья, выделить на содержание постоянной наемной армии 1/4 часть доходов с королевских имений.

На первых порах размеры выделенных средств на содержание постоянного компонента польских вооруженных сил были невелики – армейская казна, хранившаяся в Раве Мазовецкой, насчитывала всего лишь 90–100 тыс. злотых, чего хватало на содержание не более 3 тыс. контингента конницы и 1 тыс. пехоты^298. Но даже и эта цифра не выдерживалась, о чем свидетельствуют данные таблицы 9. Окончательно новая система содержания постоянной армии утвердилась в 1569 г., и поскольку в этом же году была заключена Люблинская уния, установившая окончательно единство Литвы и Польши, вскоре после этого кварцяное войско было учреждено и на территории Великого княжества Литовского.

Таблица 9

Численность коронного кварцяного войска в конце XVI – начале XVII в. (без учета реестровых казаков)299

Конечно, в том виде, в каком возникло кварцяное войско, оно еще не могло считаться полноценной постоянной армией, но, как справедливо отмечал Р. Фрост, оно могло послужить костяком для ее развертывания в случае необходимости^300. Кроме того, необходимо помнить еще и о том, что в Западной Европе на то время постоянных армий практически не существовало. Та же Испания, к примеру, обзаведется ею позднее, лишь к началу 70-х гг. XVI в., и то де-факто. Во Франции же королевская армия в середине 60-х гг. XVI в. была ненамного больше по численности, учитывая разницу в ресурсах и размерах властных полномочий, которыми обладали короли Франции и Речи Посполитой на то время. В 1566 г. она насчитывала 91 роту жандармов с 7650 чел. и 5804 чел. пехотинцев, разбросанных по гарнизонам крепостей, не считая немногочисленной королевской гвардии^301. Из ближайших соседей небольшую постоянную армию имел лишь московский государь Иван IV (стрелецкое войско), и только турецкий султан Сулейман I обладал по-настоящему многочисленной и отлично вымуштрованной постоянной армией – корпусом капыкулу (о нем речь пойдет ниже). Так что можно утверждать, что в этом вопросе Речь Посполитая была если и не первой, то, во всяком случае, шла в первых рядах.

Следующие серьезные шаги были предприняты в конце 70-х – начале 80-х гг. XVI в. Стремление выиграть затянувшуюся войну способствовало новому витку перемен, который оказался связан с деятельностью избранного в 1576 г. на трон Речи Посполитой трансильванского воеводы Стефана (Иштвана) Батория^302. Его меры по повышению боеспособности войска Речи Посполитой привели к созданию отменной по своим качествам военной машины, успешно сражавшейся с самыми разнообразными противниками, от шведов и имперцев до русских, турок и татар, и обеспечившей в конечном итоге более чем полувековое политическое и военное преобладание Речи Посполитой в Восточной Европе.

Учитывая особенности польско-литовской военной традиции, характер наиболее вероятных противников и соответствующих ТВД, Баторий по-прежнему делал ставку на развитие конницы. Однако она подверглась серьезным изменениям. Уловив тенденцию постепенного разделения конницы на тяжелую и легкую, он предпринял успешную попытку упорядочить и урегулировать этот процесс. Конница была окончательно разделена на легкую и тяжелую, и разные ее виды были разведены по однотипным хоругвям. Пожалуй, едва ли не самый примечательный шаг в ходе реформы конницы Речи Посполитой – это создание 2-й, «тяжелой», генерации польско-литовской гусарии, тех самых «крылатых гусар», хорошо известных по историческим, художественным и литературным произведениям. 23 июня 1576 г. вышел королевский универсал, выделивший гусарию в отдельный род тяжелой конницы. Теперь гусары предназначались практически исключительно для таранных атак в сомкнутых боевых порядках на больших аллюрах. Этим они резко отличались как от современной им европейской кавалерии, все больше и больше склонявшейся к ведению дистанционного боя с использованием огнестрельного оружия, так и от московской, татарской и турецкой конницы, по-прежнему отдававшей предпочтение луку и дротику перед всеми остальными видами огнестрельного и «белого» оружия.

В соответствии с изменившимися тактическими задачами новая гусария получила более или менее стандартизированный комплект доспехов и набор древкового, клинкового и огнестрельного оружия. Описание баториевых гусар оставил, к примеру, Р. Гейденштейн. Описывая устроенный в 1579 г. смотр гусарских хоругвей, он писал: «В Дисне Мелецкий показал королю конницу и польское войско почти в полном сборе, превосходнейшим образом на вид устроенное и разделенное на эскадроны и полки, которые проходили перед королем (Стефаном Баторием. – П.В.) под знаменами. Всадники, покрытые железными панцирями и шеломами, кроме копья, все были вооружены саблей, дротиком и двумя пищалями (пистолетами. – П.В.), прилаженными к седлам, так что и всадники во время маневров производили такой же треск и гром, как и пехотинцы, принадлежностью которых были ружья…». В выданном в 1577 г. королем «листе пшиповедном» на набор гусарской надворной хоругви было отмечено, что «…каждый ротмистр должен стараться, чтобы кони этих солдат (внесенных в реестр хоругви. – П.В.) были добры и сильны, а они сами вооружены по-венгерски, имели хороший доспех, шишак, наручи, копье, мизерикордию (тонкий кинжал. – П.В.), меч, называемый кончаром, пистолет при седле…»303.

Хорошо защищенные доспехами и вооруженные длинным копьем-древом, новые гусары представляли грозную силу на поле боя, которой с трудом противостояли даже немецкие ландскнехты, не говоря уже о легкой московской, татарской или турецкой коннице, не любившей рукопашного боя^304.

С выделением гусарии была упорядочена и служба легкой конницы, сведенной в «казацкие» (преимущественно коронные) и «пятигорские» (главным образом литовские) хоругви и отличавшиеся от гусар облегченным защитным и стрелковым вооружением. Как правило, из доспехов казаки носили кольчуги, легкий шлем-мисюрку или прилбицу с кольчужной же бармицей, саблей, пикой либо луком, либо карабином и парой пистолетов^305. Примечательно, что ускоренное перевооружение польско-литовской конницы, как тяжелой, так и легкой, огнестрельным оружием связывается современниками с реформами Стефана Батория. Так, Р. Гейденштейн указывал, что на смотр 1580 г. гетман Я. Замойский вывел казацкие хоругви, которым он «…вместо лука и колчана… дал карабины в два локтя длиной, которые они имели у себя за плечами, и, кроме того, более короткие ружья – пистолеты, привешенные к поясу, оставив у них по старому обычаю короткую саблю с левой стороны и пики…»306.

При этом, что характерно, на первых порах как количество гусарских хоругвей, так и численность их личного состава составляли большинство новой польской конницы. При Батории они составляли до 85–90 % конных хоругвей, тогда как легкие казацкие и пятигорские – около 10 %, а в 1600–1605 гг. – 60–70 %. К примеру, в ливонской кампании 1601 г. польско-литовская армия на 3500 гусар имела 1270 казаков и пятигорцев и 500 чел. прочей конницы, в июле 1609 г. в начале Смоленского похода коронная армия располагала 14 гусарскими хоругвями с 2030 конями против 6 легких хоругвей с 600 конями; в 1610 г. под Клушином на 5556 гусар приходилось 1000 казаков и пятигорцев^307. Однако вскоре после этого начался постепенный процесс сокращения численности гусарии. Так, уже в ноябре 1612 г. под Вязьмой гетман Я. Ходкевич имел 13 хоругвей (1244 коня), в том числе 7 гусарских с 662 конями и 4 легких (450 коней). Впоследствии численность гусарии сократилась до 40 %, и на этом процесс не остановился. В 1652 г. под Берестечком в составе польской армии было 2346 гусар и 11 161 казак, в 1676 г. – 2920 и 10 180, а в 1680-м – 3500 и 10 960 соответственно^308.

Причина снижения удельного веса гусарии была вполне очевидна – до поры до времени посполитое рушение и магнатские почты худо-бедно заменяли собой недостаток легкой конницы, но после завершения Ливонской войны на смену окончательно пришли наемные легкие хоругви, отличавшиеся большей боеспособностью. Кроме того, как отмечали польские историки Т. Новак и Й. Виммер, «…гусария была отборным родом войск, не терпевшим импровизации. Ее создание требовало долгого обучения, доведения навыка владения военным ремеслом до уровня рефлекса». Успешные действия гусар зависели во многом от слаженных действий всех гусар хоругви, их умения маневрировать на поле боя как одно целое, от способности хоругви атаковать в сомкнутом строю и в случае необходимости быстро перестраиваться и снова атаковать. Вдобавок ко всему весьма недешевыми были амуниция и оружие гусар, а также гусарские кони – от состояния коней напрямую зависела боеспособность гусарской хоругви. Гусарские же кони стоили значительно выше, чем обычные, по вполне понятным причинам. Так, Р. Монтекуколи, имперский фельдмаршал, в своих записках писал, что гусар хорош только тогда, когда хорошо обучен и сидит на хорошем коне и атакует неприятеля на ровном месте. Вот и получалось, что еще в конце XV в. «страховая» выплата со стороны казны за утерянного «доброго» копийничьего коня равнялась 15 злотым, «ровный» стоил 10, а «малый» – 7 злотых. «Добрый» же стрелецкий конь обходился в 7 злотых, а следующие категории – соответственно в 6 и 5 злотых. Прошло еще сто с лишком лет, и Г. де Боплан, описывая польских гусар, отмечал, что «…у них очень хорошие лошади, самая дешевая из которых стоит не менее 200 дукатов; все лошади происходят из Анатолии, из провинции, называемой Караманья…»309. Одним словом, гусары оказались слишком дорогим и узкоспециализированным родом конницы, чтобы иметь ее в большом количестве.

Попытался Баторий, хотя и с меньшим успехом, преобразовать и польскую пехоту. Папский дипломат И. Руджиери в конце 60-х гг. XVI в. писал в Рим папе Пию V, что основа польско-литовской армии – это конница, тогда как пехота, набранная из «хлопов» (очевидно, Руджиери имел в виду драбов посполитого рушения), плохо оплачивается, весьма немногочисленна и в целом пригодна только для несения обозной или гарнизонной службы^310. Так или иначе, но для большой войны нужна была пехота, способная не только поддерживать действия конницы на поле боя, но и вести осадные работы, штурмовать стены и валы неприятельских крепостей (а их у османов и русских было немало). Поэтому, готовясь к наступлению на Россию и в перспективе к войне с турками, Баторий попробовал упорядочить службу польско-литовской пехоты. Прежних драбов он попытался если не заменить, то дополнить иной пехотой, более многочисленной и дешевой. По предложению короля сейм 1578 г. утвердил создание в коронных землях так называемую «пехоты выбранецкой» (piechota wybraniecka, выборная пехота – налицо аналогия со стрельцами Ивана Грозного. Они также на первых порах отличались от земских пищальников своим статусом отборной, «выборной» пехоты). Каждые 20 лан должны был выставить в случае необходимости для хоругви своего воеводства 1 пехотинца, полностью вооруженного и экипированного^311. Записанные в «выбранецкую пехоту» рекруты освобождались от повинностей и налогов и должны были проходить в течение года 3-месячные военные сборы. Постановление 1590 г. о «выбранецкой пехоте» гласило, что каждые 20 ланов королевских владений должны выставить «доброго» пахолика, вооруженного ручницей, саблей, топором, в добром обмундировании, а десятники вооружались алебардой. И снова заслуживает внимания характерная черта национальной польско-литовской пехоты – ее специализация на ведении огневого боя. Стефан Баторий отказался от создания в ее рядах пикинеров и сделал упор на всемерное развитие ее огневой мощи^312.

В 1595 г. набор выбранецкой пехоты был распространен и на Великое княжество Литовское^313. Правда, численность ее никогда не была велика. Теоретически коронные земли могли выставить до 3 тыс. пехотинцев, а литовские – до 1 тыс., но на практике этих цифр достичь практически никогда не удавалось. В Полоцком походе 1579 г. участвовали всего лишь 614 выбранцев, а в кампании 1580 г. – 11 рот с 1100 пехотинцев, сведенных в роты (типичной по организации может считаться рота ротмистра Б. Жолтовского, в которую, помимо самого ротмистра, входили поручик, барабанщик, хорунжий, 26 десятников и 236 рядовых пехотинцев). В следующем, 1581 г. под Псков прибыло 12 рот с 1878 выбранцев (Г. Котарский дает даже меньшую цифру – в тех же 12 ротах насчитывалось, согласно его сведениям, всего 1407 выбранцев), а в 1590 г. коронные земли выставили 2306 выбранцев. В последующих 1595–1600 гг. численность выбранецкой пехоты колебалась от 1500 до 1244 чел.314. Да и сама боеспособность выбранецкой пехоты оказалась на деле много ниже, чем ожидалось (хотя бы потому, что зачастую в «выбранцы» отбирались не самые лучшие крестьяне, отнюдь не горевшие желанием воевать), почему она так и не смогла стать польским аналогом русских стрельцов.

Естественно, что, ощущая нехватку хорошей пехоты, Стефан Баторий попытался, и не без успеха, компенсировать недостаток национальной пехоты наймом в более широких, нежели ранее, масштабах иностранных наемников, в особенности немцев и венгров. Причем, что характерно, наемники нанимались теперь целыми «региментами»-полками в несколько сот или даже тысяч человек в каждом. Наемников можно было встретить и в коннице, и в пехоте, но, подчеркнем это еще раз, больше все-таки в последней. К примеру, в июле 1609 г. коронная армия, направлявшаяся к Смоленску, имела на 14 гусарских и 6 легких хоругвей всего лишь 2 наемных роты немецких рейтаров – 300 всадников во главе с ротмистрами Генрихом фон Розеном и Эберхардом Гейгом. В пехоте соотношение было иным. Немецкий пехотный регимент полковника Иоганна Вейгера имел 1400 солдат, тогда как 3 роты польской пехоты – 700 чел. и наемная венгерская пехота – еще 700 чел.315. Причина была вполне очевидна. На сейме 1579 г., оправдываясь перед депутатами-послами за использование иностранных наемников во время войны с Иваном Грозным, король отвечал следующим образом: «Побуждаемый крайностью, пользовался он во время этой войны услугами иноземных войск, потому что королевство, имея хорошую конницу, которая может не только поравняться с другими государствами, но даже превзойти их, не располагает достаточной пехотой (выделено нами. – П.В.)…»316.

Первый немецкий пеший регимент численностью в 600 солдат был набран в 1576 г. В дальнейшем эта практика получила широкое распространение^317, несмотря на то, что, как отмечал польский историк М. Плевшиньский, наемная армия негативно воспринималась основной массой шляхты и аристократии. Они видели в ней, и не без оснований, средство усиления королевской власти и насаждения абсолютизма, и отнюдь не случайно во 2-й половине XVI в. в шляхетской среде распространяется испанофобия (Испания Филиппа II для шляхты и магнатерии стала символом тирании и произвола. – П.В.)318. К тому же услуги наемной иностранной пехоты обходились польской казне чрезвычайно дорого, а без своевременной оплаты наемники воевали вяло и неохотно. Об этом свидетельствовали, к примеру, участники осады Пскова армией Стефана Батория^319. Однако обойтись без набора иностранных наемников было невозможно хотя бы потому, что без пехоты вести полномасштабную войну было невозможно, а собственно польско-литовская пехота уступала по своим качествам наемной немецкой^320. Не случайно венгерский аристократ Габор Бетлен в 1621 г. писал крымскому хану Джани-бек-Гирею II, что у поляков хороша только конница, тогда как собственная их пехота плоха и в ней они целиком и полностью зависят от императора, да и сами поляки полагали, что один немецкий пехотинец стоит двух польских^321.

Стремясь получить достаточно боеспособные и в то же время независимые от позиции сейма воинские контингенты, Баторий продолжил начатую еще Сигизмундом II практику привлечения к службе короне украинских козаков. Впервые 300 конных козаков были приняты на королевскую службу коронным гетманом Ю. Язловецким еще в сентябре 1571 г., однако после 3-летнего существования отряд был распущен, так как платить обещанное жалованье было нечем. Баторий решил восстановить эту практику и здесь попытался придать козакам более или менее правильную организацию, введя их службу в определенные рамки. В 1578 г. по поручению короля князь М. Вишневецкий сформировал первый козацкий полк в 500 чел. (и еще 30 козаков составили почт поручика)322. По завершении Ливонской войны и этот отряд был также распущен, однако Баторий не оставил надежды использовать низовых козаков в интересах короны, тем более что из-за козачьих набегов постоянно возникали трения между Речью Посполитой, Крымом и Турцией. Примерно в 1583 г. король попытался реформировать низовое войско. «Сущность этой реформы, – писал украинский историк Д.И. Яворницкий, – состояла в том, что король ввел на Украйне так называемый реестровый список и в этот список приказал внести лишь 6000 человек козаков; за этими шестью тысячами правительство только и признавало право на существование козаков как свободного сословия… Внесенные в реестр 6000 чел. разделились на шесть полков…; каждый полк подразделялся на сотни, сотни на околицы, околицы на роты… Всем реестровым козакам определено было жалованье деньгами и сукнами; им были выданы особые войсковые клейноты (бунчук, булава, войсковая печать и знамя. – П.В.)…»323. Начальство над козаками было возложено на коронного «козацкого старшого», которого козаки именовали гетманом, полковых же полковников, сотников и есаулов козаки выбирали себе сами. Резиденцией гетмана был определен г. Трахтемиров, где находился постоянный гарнизон в 600 козаков и, кроме того, еще несколько сот козаков должны были нести постоянный караул за днепровскими порогами^324.

Несмотря на сохранившиеся трения между козацкой старшиной и рядовым козачеством и коронными властями, Баторий и его преемник Сигизмунд III смогли в определенной степени «приручить» непокорное и своевольное низовое, запорожское козачество и поставить его на службу короне. Это было тем более важно, что козацкая конница и в особенности пехота, вооруженная огнестрельным оружием и длинными пиками-списами, по отзывам современников, отличались высокой боеспособностью. Так, Г. де Боплан писал, что козаки «…чрезвычайно крепкого телосложения, легко переносят холод и зной, голод и жажду; неутомимы на войне, мужественны и смелы, а скорее безрассудны, ибо не дорожат своею жизнью. Больше всего они обнаруживают ловкости и стойкости в сражении в таборе под прикрытием возов (ибо они очень метко стреляют из ружей, которые составляют их обычное вооружение) и при обороне укреплений; они недурны также и на море, но при езде верхом они не настолько искусны. Помню, мне случилось видеть, как всего 200 польских всадников обращали в бегство 2000 их наилучших воинов. Но правда и то, что под прикрытием своих таборов сотня козаков не побоится и тысячи поляков и даже [нескольких] тысяч татар. Если бы они были бы так же доблестны в конных сражениях, как в пеших, то, думаю, были бы непобедимы…»325.

Таким образом, в результате «нового курса» в сфере военного строительства польско-литовская военная машина в конце правления Сигизмунда II, при Стефане Батории и Сигизмунде III приобрела свой классический вид, в котором она просуществует до начала 30-х гг. следующего столетия. В это время, в период своего наивысшего подъема, армия шляхетской республики включала в себя, если не считать реестрового казачества, два основных компонента. Первый и наиболее боеспособный из них – это наемные постоянные войска (wojsko zaciezne), которые можно считать регулярными. Этой армии, содержавшейся за счет доходов с королевских владений (отсюда и его второе название – кварцяное войско), противостояло традиционное феодальное ополчение – посполитое рушение, генеральное или воеводское. К началу XVII в. оно практически утратило прежнее значение и, как отмечали авторы коллективных очерков по истории вооруженных сил Речи Посполитой, все чаще созывалось не для войны с внешним врагом, а для защиты «золотых шляхетских вольностей»326.

Помимо этих двух компонентов необходимо брать в расчет и такой пережиток Средневековья, как частные армии – королевскую гвардию и надворные команды магнатов. Королевская гвардия, отряды которой, содержавшиеся на личные средства короля, существовали издавна, при Стефане Батории была реорганизована на венгерско-польский образец. В апреле 1577 г. в ее состав входила гусарская хоругвь (79 коней), венгерская и татарская конные хоругви (соответственно 40 и 30 коней) и 600 наемных венгерских пехотинцев. В дальнейшем ее численность колебалась, порой весьма серьезно. Так, в 1588 г. она насчитывала 100 конных и 500 пеших гвардейцев, в 1601 г. – 1000 пехотинцев, а летом 1609 г., перед началом Смоленского похода, гвардия Сигизмунда III насчитывала 600 гусар, шляхетскую хоругвь в 150 коней, 100 казаков, 300 татар и пехоты 400 мазуров и 800 венгров – итого 1150 конницы и 1200 пехоты. О размерах же надворных магнатских команд позволяют судить следующие цифры: под Обертыном в 1531 г. гетман Я. Тарновский располагал собственной надворной командой в 229 чел., в 1560 г. Иероним Ходкевич выставил 1000 всадников, а тремя годами позднее Миколай Радзивилл – 2000. В 1567 г. в собранном Сигизмундом II литовском войске магнатские почты составили 26 % – 7361 конный и пеший воин от набранных 28 056 чел. Свое значение магнатские войска сохранили и в середине XVII в. Так, князь И. Вишневецкий постоянно имел под рукой от 1,5 до 2 тыс. надворных войск с артиллерией, а в случае необходимости мог выставить в поле до 6 тыс. бойцов. Столько же личных войск имел литовский гетман Я. Радзивилл – больше, чем литовское кварцяное войско, и князь Д. Заславский, а С. Любомирский мог выставить в поле до 5 тыс. бойцов. В сражении с татарами под Охматовом в 1644 г. польско-литовская армия составляла 19 130 чел., в том числе 3550 чел. кварцяного войска, 4000 реестровых казаков и 11580 чел. надворных команд магнатов^327.

На время войны эти воинские контингенты дополнялись иностранными наемниками, условия найма и службы которых определял сейм, национальной выбранецкой пехотой, милицией городов, отрядами добровольцев, готовых служить ради добычи, отмобилизованным реестровым козачеством. Польский историк М. Плевшиньский предложил несколько иную, но, по сути, схожую с предыдущей структуру вооруженных сил Речи Посполитой во времена последних Ягеллонов и сразу после них, а именно: 1) воинские контингенты, финансируемые сеймом, 2) коронные, содержащиеся за счет доходов от королевских владений, 3) надворные войска (за счет личных доходов короля), 4) поветовая и воеводская милиция, средства на которые выделяли шляхетские сеймики, 5) магнатские команды (существовавшие на средства магнатов). Даром, в расчете на добычу, служили добровольцы и посполитое рушение^328.

Хотя в этой армии конница и сохраняла господствующее положение, тем не менее она стала более сбалансированной по структуре. Так, если в ходе молдавской кампании 1531 г. коронный гетман Я. Тарновский на 4452 чел. конницы имел 1167 чел. пехоты, т. е. соотношение составляло почти 1 к 4 в пользу конницы, то в июне 1579 г. в армии Стефана Батория на 29 741 чел. конницы приходилось 11 973 чел. пехоты, т. е. 1 к 2,5 в пользу конницы, а годом позже в армии из 48 399 чел. конница составляла 34 475 чел., а остальное пехота – соотношение сохранилось практически тем же, 1 к 2,5^329.

В реформированной Баторием польско-литовской армии вооруженные в значительной степени огнестрельным оружием пехота и артиллерия играли большую, чем ранее, роль. И если в 1-й половине XVI в. пехота, как правило, занимала позиции в обозе или вагенбурге и редко когда выходила в поле, то теперь в «старом уряженье» пехота выстраивалась в 1-й линии в промежутках между конными хоругвями. Секрет успехов польско-литовских войск заключался теперь в отработанной польско-литовскими военачальниками эффективной тактике тесного взаимодействия пехоты, артиллерии, тяжелой и легкой конницы. Умело совместив лучшие элементы европейской и восточной традиций, гетманы Речи Посполитой сформулировали своего рода рецепт непобедимости. Пехота и артиллерия своим огнем «размягчала» боевые порядки неприятеля, подготавливая тем самым сокрушительную атаку блестящей гусарии. Устоять против таранного удара гусарских хоругвей не могли ни татарские и московские всадники, ни шведские или имперские рейтары. Так, ротмистр Н. Мархоцкий, участник русской Смуты начала XVII в., в своих записках неоднократно подчеркивал как тот эффект, который производило одно появление гусарских хоругвей с копьями наперевес на противника, так и их беспомощность после того, как они лишились своих копий, против той же пехоты в сомкнутых боевых порядках. Так, описывая схватку между войском Лжедмитрия II под началом гетмана Рожинского и московскими войсками под Болховом в 1608 г., он сообщал, что опрокинутая атакой легких хоругвей численно превосходившие поляков всадники русской поместной конницы, «…завидев их (т. е. гусар. – П.В.) копья, не решались обернуться и бежали все дальше…»331.

То же можно сказать и о пехоте. Качества пехотного огнестрельного оружия той эпохи не давали ей сколь-ко-ни-будь значимых шансов выстоять в поле против польско-литовской конницы. Как отмечал Р. Фрост, «…мушкетеры и пикинеры были, несмотря ни на что, уязвимы для конницы, атакующей с длинным копьем и саблей наголо. Дистанция эффективного мушкетного огня была слишком мала, чтобы мушкетеры могли сделать один или два залпа, прежде чем кавалерия, атакующая галопом, врубалась в пехоту. Польско-литовская конница атаковала волнами, и даже если первый залп мушкетеров оказывался эффективным, останавливая атаку первой волны, последующие линии успевали нанести удар прежде, чем пехота успевала перестроиться для производства нового залпа. Контрмарш как средство поддержания непрерывной пальбы, когда отстрелявшаяся шеренга пехоты уходила в тыл для перезарядки ружей, был эффективен против малоподвижной пехоты или же кавалерии, применявшей караколе – маневр, который был основным для западноевропейской кавалерии того времени…, не обеспечивал защиты против гусар…»332.

Опрокинутый лихой атакой гусар неприятель добивался легкими хоругвями, которые к тому же успешно несли разведывательную и охранную службу и опустошали владения неприятеля своими рейдами.

Противостоять такой армии на поле боя, в открытом поле было крайне сложно, и опыт сражений на рубеже XVI–XVII вв. только подтверждал это. Один только впечатляющий перечень побед, казалось, красноречивее всего свидетельствовал о превосходстве польско-литовской военной машины над потенциальными неприятелями: 1588 г. – сражение под Бычиной, великий гетман Я. Замойский наголову разгромил соперника Сигизмунда Вазы в борьбе за польский трон эрцгерцога Максимилиана Габсбурга; 1595 г. – гетман Я. Замойский нанес сокрушительное поражение турецко-татарскому войску под Цецорой в Молдавии; в ходе Инфлянтской войны 1600–1611 гг. шведы были разбиты под Книпгаузеном в 1601 г., Вейссенштейном в 1604 г. и Кирхгольмом в 1605 г.; 1610 г. – гетман С. Жолкевский нанес поражение московской рати под Клушином; 1621 г. – победа над турками и татарами под Хотином; 1624 г. – разгром татар под Мартыновмом.

Количественное превосходство противника не имело значения, ибо на стороне польско-литовских войск было преимущество тактическое и качественное. Действительно, сопоставление сведений о численности польско-литовской армии и ее противников говорит о том, что гетманам Речи Посполитой удалось на первый взгляд найти рецепт победы «не числом, а уменьем». Под тем же Кирхгольмом гетман Я. Ходкевич, имея примерно 2,4–2,6 тыс. конницы и 1 тыс. пехоты, наголову разгромил шведскую армию под началом короля Карла IX, состоявшую из 8368 чел. пехоты (в том числе 2,5 тыс. опытных ветеранов испано-голландской войны) и 2,5 тыс. кавалерии. Под Клушином гетман С. Жолкевский, командуя 5556 гусарами, 679 казаками, 290 пятигорцами, 200 пехотинцами при 2 пушках наголову разбил московскую армию князя Д. Шуйского численностью более 20 тыс. чел., в том числе около 5–7 тыс. иностранных наемников^333.

Вместе с тем на фоне этих побед оказались незамеченными признаки грядущего кризиса. Осада Пскова в 1581 г. завершилась неудачей – войско Стефана Батория так и не смогло взять его. Смоленск, осажденный армией Сигизмунда III в 1609 г., прежде чем пасть, продержался почти 2 года. Гетман С. Жолкевский, разгромив войско султана Османа II под Яссами в сентябре 1620 г., в декабре того же года был разбит турками под Цецорой и погиб почти со всей своей армией. В ходе русской Смуты воевода М.В. Скопин-Шуйский при помощи голландских наемников-инструкторов не без успеха попытался применить голландский военный опыт в борьбе со сторонниками Лжедмитрия II. Наконец, несмотря на победу, которую одержал гетман С. Жолкевский под Клушино, тем не менее наемная немецкая пехота сумела удержаться на поле боя несколько часов, и польская конница ничего не смогла с нею сделать^334. Как правило, все эти неудачи так или иначе были связаны с нехваткой в рядах армии Речи Посполитой хорошо обученной и дисциплинированной пехоты, способной оказывать действенную огневую поддержку собственной блестящей коннице. Именно в этом и заключался главный недостаток «старого польского уряжения». Создание отличной конницы не было дополнено в ходе реформ Стефана Батория созданием столь же отличной пехоты. Пехота как коронной, так и литовской армии на рубеже XVI–XVII вв. продолжала играть, как уже было отмечено выше, вспомогательную роль. Лучше всего это демонстрирует пример сражения при Кирхгольме, где убедительная победа была одержана исключительно силами конницы. Пехота же Ходкевича вообще не участвовала в сражении, оставшись в польском вагенбурге^335. Точно так же обстояли дела и в сражении под Клушином.

Подводя итоги развития военного дела в Речи Посполитой во 2-й половине XV – начале XVII в., можно уверенно говорить, что основные признаки 1-го этапа военной революции здесь были налицо. Здесь военное дело, как и во всех остальных странах, вовлеченных в водоворот военной революции, развивалось по примерно одной и той же схеме. На 1-м этапе традиционная модель развития вооруженных сил подвергалась корректировке и совершенствованию с учетом новейших достижений военной технологии, и прежде всего применительно к появлению и быстрому развитию огнестрельного оружия. Так же, как и в Западной Европе (хотя, быть может, и не настолько отчетливо), прослеживается рост численности выставляемых в случае войны армий; огнестрельное оружие прочно занимает место в военной практике, и хотя «белое» оружие остается в чести, тем не менее без применения артиллерии и ручного огнестрельного оружия польско-литовские военачальники уже не мыслят действий своих войск на поле боя; в организации и структуре вооруженных сил просматривается стремление максимально использовать имеющиеся ресурсы и возможности и вместе с тем хорошо видна тенденция к дальнейшей профессионализации, специализации и унификации частей и подразделений. Необходимо также отметить и появление в составе вооруженных сил Речи Посполитой и зародыша будущей постоянной, регулярной армии – «оброны поточной», «заставы волынской» и «кварцяного войска».

Постоянно контактируя с Западной Европой, поляки и литовцы успешно осваивали не только европейскую военную практику, но и проявляли большой интерес к теории^337. Характерный пример – во время Псковского похода 1581 г. один из немецких наемников преподнес в подарок Стефану Баторию труд «De re militari», «редкие книги, которыми король остался чрезвычайно доволен; купить их нигде невозможно… Все относящееся к войне можно там найти, и сегодня даже, при обсуждении военных действий, эта книга служила руководством; согласно ей нашли много совершенно ненужных вещей, которые только обременяли армию…»338. В библиотеке Сигизмунда II имелся целый ряд европейских военных трактатов, а в начале XVII в. появились и первые собственно польские военные сочинения^339. Таким образом, налицо наметившийся переход к превращению военного дела из ремесла, искусства, постигаемого на практике, к науке, изучаемой в теории и закрепляемой практикой.

Не остались поляки в стороне и от повального европейского увлечения trace italienne. Первым использовал принципы новой фортификационной системы Гданьск, модернизировавший свои оборонительные сооружения между 1489-м и началом 20-х гг. XVI в., а затем влиятельные польско-литовские магнаты возвели или перестроили свои резиденции и «столицы» в новом духе. Такими крепостями стали, к примеру, Замостье (1579–1619), Несвиж (1583), Олицы (около 1600), Биржи (начало XVII в.) и целый ряд других.

Таким образом, процесс накопления количественных изменений неизбежно вел к созданию более совершенной и эффективной военной машины. Возникший в конце XVI – начале XVII в. на почве синтеза новейших достижений европейской военной науки и техники и польско-литовских военных традиций «ultima ratio regum» в целом соответствовал требованиям 1-го этапа военной революции. Реформированная польско-литовская армия довольно быстро показала свои достоинства и положительные черты в войнах с самыми разнообразными противниками, исповедовавшими как европейскую, так и восточную военные традиции. Опыт военных кампаний, которые вели польско-литовские войска в это время, показывает, что, пожалуй, на рубеже XVI–XVII вв. именно в Речи Посполитой удалось разработать модель организации армии, в наибольшей степени соответствующей условиям восточноевропейского ТВД. Конечно, она, как и всякий компромисс, не была лишена недостатков. Разработанная Баторием и его советниками система была все-таки по своей сути доведенной до логического завершения средневековой и в значительной степени исчерпала резервы дальнейшего развития. Она была «заточена» для ведения наступательной войны, войны в поле и в известной степени «малой», партизанской войны и в то же время недостаточно эффективна для других форм и методов ведения боевых действий. Как писал К. фон Клаузевиц, если война будет вестись «кавалерийской» армией, то «…крупные события будут разменяны на мелкую монету»340.

Нельзя сказать, что в Речи Посполитой этого не понимали. Преимущества регулярной армии Нового времени, хорошо обученной, единообразно вооруженной и вымуштрованной и вызванной к жизни широким распространением огнестрельного оружия новой тактики, в Польше и Литве отлично осознавались. Потому вовсе не случайными были изменения в структуре вооруженных сил, которые можно наблюдать в 1-й четверти XVII в. после первого знакомства поляков и литовцев с голландской тактикой. Прекрасно понимая все значение артиллерийского и стрелкового огня, польско-литовские военачальники стремились усилить огневую мощь своей конницы, сохранив при этом ее подвижность и маневренность. Этим объясняется появление конных подразделений, вооруженных огнестрельным оружием, призванных обеспечивать действия обычных конных хоругвей, и рост их численности. К ним можно отнести конных аркебузиров и рейтаров. В составе кварцяного войска первый отряд конных аркебузиров появился в 1569 г. и насчитывал 24 всадника. Первые вербованные рейтарские роты появились в 1579 г., и уже в следующую кампанию приняло участие 343 рейтара. В последующие годы число рейтаров стало быстро расти. В 1601 г. в коронной армии, действовавшей в Ливонии против шведов, их было 500 на 4770 гусар и казаков, в сражении при Кирхгольме 450 на 1950 гусар и казаков, в 1617 г. на 2670 гусар приходилось уже 1150 рейтаров, а в хотинской кампании 1621 г. участвовало уже 2160 рейтаров^341. К этому можно добавить также и появление в 1617 г. сначала в Литве, а затем и в коронном войске подразделений драгун.

Одним словом, в 1-й четверти XVII в. наметилась тенденция по дальнейшему совершенствованию польско-литовской военной машины в направлении дальнейшего роста значения и численности пехоты и усиления элементов регулярства и постоянства в коннице, превращения ее в настоящую кавалерию Нового времени. Конечным итогом должен был стать переход ко 2-й стадии военной революции в ее классическом виде с определенными корректировками согласно местной специфике.

Однако уже в начале XVII в. на политическом горизонте Речи Посполитой обозначились признаки будущего кризиса польско-литовской государственности, которые впоследствии приведут к крушению шляхетской республики. Сигизмунд III, взойдя на престол, вынашивал планы широкомасштабной внешней экспансии, но для реализации этих планов он нуждался в укреплении своих позиций в государстве и расширении сферы полномочий короны. Успешная война под предводительством короля могла бы стать катализатором таких перемен, однако этого не произошло. Сперва на сейме 1589 г. был провален проект упорядочения процедуры избрания короля, в результате чего Сигизмунд III и Я. Замойский стали врагами. Затем в 1590–1591 гг. не нашел поддержки сейма проект войны с османами. На сейме 1592 г. послы единым фронтом выступили против планов короля сохранить за Габсбургами право быть избранными на польский трон. Попытки Замойского усадить на молдавский трон «своего» кандидата также не имели успеха – сейм не стал финансировать этот проект, который мог привести к осложнению отношений с Османской империей и к войне, которой шляхта не желала. В 1605 г. сейм не утвердил налоги на продолжение войны со шведами в Ливонии, а в 1606 г. нижняя палата сейма, посольская изба, провалила проекты государственных реформ, предложенные Сигизмундом и касавшиеся реорганизации армии и всего политического устройства Польско-литовского государства. «Все эти события способствовали дальнейшей децентрализации власти в стране. Проблема заключалась в том, – с горечью констатировали авторы «Истории Польши», – что перемещение центра тяжести в провинциальные органы сословного представительства (сеймики) усиливало влияние местных интересов на польскую внутреннюю политику и затрудняло создание института, который взял бы на себя реальные функции центрального органа власти, а объединенные вокруг короля и канцлера политические силы вели ожесточенную борьбу исключительно за сохранение собственного влияния. В хаосе соперничества затерялись голоса, высказывавшиеся за необходимость упорядочить принципы проведения сеймов; на задний план отошли также проблемы внешней политики…»342. Растущий партикуляризм никак не мог способствовать дальнейшему продолжению военной революции. В итоге, как это ни парадоксально, остается только сожалеть, что Речь Посполитая благополучно вышла из целой серии войн, обрушившихся на нее во 2-й половине XVI – 1-й трети XVII в. В условиях, когда королевская власть еще не была ослаблена долгим противостоянием с магнатерией и своевольной шляхтой, а последние еще не успели в должной мере почувствовать вкус победы над короной, проигранная война могла стать катализатором серьезных преобразований. Однако этого не случилось. Государственный организм Речи Посполитой был еще силен, и даже рокош М. Зебжидовского 1606 г. не смог поколебать ее устои. Кризис не был разрешен, а только загнан внутрь, и наследство Сигизмунда III придется расхлебывать Владиславу IV и Яну-Казимиру.

Остановка в развитии случилась весьма некстати. В ходе очередной войны со Швецией в 1617–1629 гг. поляки с удивлением обнаружили, что за прошедшие после Кирхгольма годы шведы сильно изменились. Их король, Густав II Адольф, сделал правильные выводы из опыта предыдущих войн с поляками. Не имея возможности создать кавалерию, превосходящую по качествам польскую (все-таки конница – аристократический род войск, и к тому же весьма дорогостоящий, а Швецию никак нельзя назвать страной богатой и аристократической), Густав Адольф, как уже было отмечено выше, сделал ставку на всемерное наращивание огневой мощи, на дисциплину и не прогадал. Катастроф, подобной кирхгольмской, больше не повторялось. Напротив, в серии боев под Гневом с 22 августа по 12 октября 1626 г. поляки в лучшем случае оттесняли шведов на исходные позиции, но те отходили в полном порядке, отражая бурные атаки польско-литовской конницы сосредоточенным огнем мушкетеров и полковой артиллерии. В «правильном» же полевом сражении в мае 1627 г. под Тчевом (Диршау) польские гусары и казаки гетмана С. Конецпольского, атаковавшие в «старопольском» духе, так и не смогли опрокинуть шведскую пехоту, а шведская кавалерия, опираясь на поддержку собственной пехоты, практически на равных противостояла неприятельской. Правда, Густав Адольф не смог завершить войну блистательной победой из-за нехватки кавалерии, но и Конецпольский, вынужденный перейти к «малой», партизанской войне, «разменяться на мелочи», также не смог переломить неблагоприятный ход событий. Нерешительный исход войны соответствовал условиям компромиссного по своей сути Альтмаркского мира 1629 г. Кстати говоря, исход войны в целом был вполне предсказуем. Решительной победы не могла добиться ни одна из сторон, так как в Ливонии и Пруссии столкнулись две совершенно разных армии – «пехотная» и «кавалерийская». И если последняя, как было отмечено выше, стремилась к активным, «смелым, оживленным и замысловатым» маневрам, то последняя, напротив, вела войну осторожно, методично, избегая быстрых и опрометчивых маневров, «размеренным темпом менуэта (выделено нами. – П.В.)…»343. Итак, мазурка против менуэта!

Начало Смоленской войны 1632–1634 гг. и необходимость противостоять модернизированному при помощи присланных Густавом Адольфом советников русскому войску ускорили начало проведения давно назревших военных реформ. Первые попытки скорректировать структуру армии были сделаны еще в ходе войны со шведами. Так, если в 1626 г. польско-литовская армия в Пруссии имела на 2 тыс. польской пехоты 2,2 тыс. пехоты немецкой и 1 тыс. драгун, то на следующий год Конецпольский располагал уже 2600 польскими пехотинцами, 11 609 пехотинцами немецкими и 1152 драгунами. Одновременно удвоено было и количество рейтаров – до 2075 чел.344. Правда, все эти части были вербованы исключительно из иностранцев – немцев, англичан, шотландцев, в лучшем случае выходцев из Лифляндии, поляков и литовцев среди них не было. В том же 1626 г. корона располагала 3 региментами драгун, и все были вербованы из иностранцев – Джейкоба Бутлера, Винтера и В. Лесси^345. Однако эти попытки после окончания войны не получили продолжения. Теперь же перед лицом серьезной угрозы с Востока новый король Владислав IV (1632–1648 гг.) рьяно взялся за создание полевой армии, реорганизованной с учетом опыта минувшей шведской войны.

Суть реформы, предпринятой Владиславом, заключалась не столько в том, чтобы набрать наемников – этот путь был уже неоднократно опробован, а в том, чтобы «иноземные» войска набирать теперь преимущественно из уроженцев Речи Посполитой. Таким образом, армия Речи Посполитой состояла теперь из двух основных компонентов. Первым было войско «иноземного» или «немецкого строя» (autorament cudzoziemski), набираемое чем дальше, тем больше, из поляков и литовцев, но обмундированного, снаряженного и обученного по последней европейской моде (а она, как известно, в то время диктовалась шведами и голландцами). К этому войску относились регименты «немецкой» пехоты, драгуны и рейтары (в Литве – конные аркебузиры). Вторым стало войско «национального» строя (autorament narodowy). К нему относились конные гусарские, казачьи, пятигорские и татарские хоругви и пешие гайдуки – польская пехота, снаряженная по-венгерски. И если в коннице «национальный» компонент продолжал преобладать, то в пехоте, наоборот, безусловное преимущество получил «немецкий».

Снаряженная и обученная по-новому армия Владислава IV, выступившая в 1633 г. на помощь осажденному Смоленску, насчитывала 11 6-ротных региментов (по 800–1200 порций в регименте) и 4 роты (по 100–200 порций) «немецкой» пехоты, 11 700 чел.; 8 рот гайдуков, т. е. пехоты польской (в сумме 1150 порций); драгун 2 роты (по 100 и 200 порций) и 6 региментов (по 6 и 2 роты, 200–650 порций в каждом), всего 2450 порций; 9 рот рейтаров (1700 коней, 25 % всей конницы), 3120 коней в гусарских хоругвях, 3480 в казацких и 780 в пятигорских – реально около 11 500 пехоты, 2200 драгун и 8100 чел. конницы^346. К этим силам необходимо добавить еще и королевскую гвардию (регимент «немецкой» пехоты силой в 1200 порций, 2 роты гусар (260 коней), 2 хоругви казаков (240 коней), рота рейтаров (120 коней) и регимент драгун (300 порций) – всего с учетом «слепых» почтов около 1900 чел.)347. Правда, есть все основания полагать, что данный список не полный. «Штатное» расписание польско-литовской армии, выступившей на помощь осажденному Смоленску, включало в себя 24 гусарских (3220 коней), 12 казацких (3600 коней), 5 пятигорских (780 коней) хоругвей, 13 рейтарских рот (1700 коней), 2 регимента и 5 рот драгун (2250 порций), 10 региментов и 6 рот пехоты «немецкой» (10 700 порций) и 10 рот гайдуков (1750 порций) – всего 24 000 коней и порций, т. е. около 21 000 солдат и офицеров^348. Но и при таком раскладе соотношение пехоты и кавалерии меняется незначительно.

Таким образом, без учета запорожских козаков польско-литовская армия под Смоленском насчитывала 23 700 чел. пехоты и конницы, а соотношение пехоты и конницы составило (если не брать в расчет драгун) 3 к 2 в пользу пехоты, с драгунами же соотношение в пользу пехоты будет еще выше – пехоты обычной и ездящей станет 63,5 %, т. е. в 1,5 раза больше, чем 12 годами ранее под Хотином! Если же сравнить численность новой армии с «кварцяным» войском накануне войны, то контраст будет еще более разительным. В августе 1631 г. постоянное коронное войско имело в гусарских хоругвях 520 коней, в казацких 850, 450 порций в драгунских подразделениях и 380 порций в пехотных ротах. Еще 600 порций составляли пехотные гарнизоны в Поморье^349. Таким образом коронное кварцяное войско состояло больше чем наполовину – на 58,2 % – из конницы!

Подводя общий итог проделанной Владиславом и его советниками работы, можно с уверенностью сказать, что опыт столкновений с московскими ратями в конце Смуты и со шведами в 20-х гг. XVII в. не прошел для поляков даром. Под Смоленском мы видим уже иную армию, отличающуюся от той, которая существовала еще несколькими годами ранее. Эта армия намного ближе к передовой на то время модели, протестантской, но в то же время в некоторых аспектах опережала ее. Это касается прежде всего конницы. Хотя Густав Адольф и сделал очень многое для того, чтобы поднять боеспособность шведской кавалерии, однако ничего подобного польским гусарам он не имел, и в целом его конница серьезно уступала польской. В принципе то же можно сказать и о европейской кавалерии того времени. Польские гусары были не тяжелее имперских и шведских кирасир или рейтаров, но их отличный конский состав, выучка товарищей и пахоликов, их готовность к единоборству, характерное наступательное вооружение и соответствующая ему ударная тактика ставили гусар на голову выше европейской тяжелой кавалерии. И если европейская кавалерия того времени все больше и больше ориентировалась на действия от обороны, на короткие контратаки с последующим отходом под прикрытие собственной пехоты и артиллерии, польская конница играла на поле боя более серьезную роль. И хотя пехота в армии Владислава и потеснила ее, тем не менее польско-литовские военачальники, трезво оценивая ситуацию, посчитали невозможным полностью перейти на протестантскую модель как не вполне адекватную специфическим восточноевропейским условиям.

§ 3. «Finis Poloniae». Судьбы военной революции и шляхетской «республики» во 2-й половине XVII – начале XVIII в.

Подводя общий итог преобразованиям, сделанным Стефаном Баторием и в особенности Владиславом IV, необходимо отметить, что характерными чертами его армии стали повышение удельного веса и значения пехоты, значительный рост численности драгун, использовавшихся прежде всего именно как ездящая пехота – в условиях Восточной и Юго-Восточной Европы именно это их качество оказалось чрезвычайно востребовано, учреждение в пехоте «региментовой» организации и артиллерии, создание саперных подразделений^350. Все эти нововведения отражали общую тенденцию, свойственную всем европейским армиям, на усиление огневой мощи. Вместе с тем поляки вовсе не собирались отказываться от привычной и весьма эффективной ударной тактики. Так что можно с уверенностью утверждать, что военные реформы Владислава IV стали естественным продолжением курса Стефана Батория. Однако, в отличие от трансильванского воеводы, ставшего волею шляхты и магнатов королем Речи Посполитой, Владиславу повезло меньше. Над ним, как и над его отцом Сигизмундом III, довлел, по словам польских историков, «страх перед absolutum dominium – абсолютной властью короля», который чем дальше, тем больше завладевал сознанием шляхты и в особенности магнатерии. «В течение всего столетия (XVII. – П.В.) продолжалось противостояние между защитниками шляхетских свобод и сторонниками королевской власти, – писали авторы «Истории Польши», – которые стремились к созданию модели централизованного государственного управления (а это было одним из следствий военной революции и одним из важнейших условий ее успешного завершения. – П.В.). Это противостояние привело к параличу государства и ослаблению нации. Однако подобных последствий никто не предвидел…»351. Но могло ли быть иначе в условиях, когда Москва потерпела жестокое поражение в Смоленской войне, когда Османская империя переживала глубокий кризис, когда Империя была втянута в Тридцатилетнюю войну, когда Швеция была вынуждена пойти на уступки Речи Посполитой в Прибалтике, а бунтовавшие казаки были усмирены? Ведь все складывалось так благополучно! В итоге, как отмечал польский историк Б. Барановский, несмотря на то, что Владиславовы преобразования представляли собой значительный шаг вперед в развитии военного дела Речи Посполитой, они не получили развития прежде всего из-за отсутствия поддержки со стороны шляхты и магнатерии^352. А ведь в случае, если бы они были доведены до конца, в Речи Посполитой не только бы завершился в целом 2-й этап военной революции, но были бы созданы предпосылки для перехода на ее третий, завершающий этап. Более того, Польско-литовское государство получало реальный шанс возглавить процессы изменений в европейском военном деле, связанные с военной революцией.

В самом деле, почему Москва проиграла Смоленскую войну? Конечно, здесь необходимо упомянуть и нераспорядительность командования как на стратегическом, так и оперативном уровне, и политические просчеты, и многое другое, но значительную роль сыграло тактическое превосходство поляков над русскими. Под Смоленском встретились на первый взгляд две схожих по организации и структуре армии. Однако же, как отмечал Р. Фрост, и в этом с ним трудно не согласиться, «…хотя применение западноевропейской тактики и усилило оборонительный потенциал московской пехоты, тем не менее она не могла победить в войне. В Восточной Европе кавалерия все еще оставалась решающей силой. Пика и выстрел одни не могли произвести военной революции на Востоке…». И, развивая свою мысль далее, английский историк писал, что «…самая главная проблема, с которой столкнулся Шеин (командующий русской армией под Смоленском. – П.В.), заключалась в относительной слабости его конницы. Как только прибыли поляки, его (Шеина. – П.В.) войска, занимавшие полевые фортификации, попали в ловушку. Владислав, маневрируя пехотой под прикрытием своей кавалерии, лишил Шеина преимущества в людях и технике. Шеин оказался не в силах помочь своим войскам, изолированным в разбросанных вокруг Смоленска укрепленных лагерях…»353.

На наш взгляд, одна из главных, если не самая главная причина поражения русских под Смоленском заключалась в том, что польско-литовская армия в ходе этой кампании выглядела более сбалансированной, нежели московская (выделено нами. – П.В.). И если в пехоте борьба шла на равных^354, то в коннице поляки, безусловно, превосходили русских. И снова нельзя не согласиться с мнением Р. Фроста. Характеризуя тактику армии Владислава, он отмечал, что «…успех на восточном ТВД был… зависим не от кавалерии, а от успешного сочетания действий пехоты и кавалерии… Кавалерия вела жизненно важную разведку и прикрывала медленно марширующие подразделения пехоты: надежно прикрытые кавалерией, польские пехотинцы не нуждались в пиках, принятых в европейских армиях, и могли сосредоточиться на ведении огня. Польская кавалерия вынуждала казаков и московитов сворачиваться в таборы и сдерживала их движение до тех пор, пока пехота и артиллерия не проделывали бреши в укрепленном лагере, куда потом могла ворваться кавалерия…»355. И если сотни русской поместной конницы примерно соответствовали казацким хоругвям конницы коронной, то ничего подобного польским гусарам у русских не было.

Возвращаясь обратно к причинам, что не позволили Речи Посполитой перешагнуть с 1-го на 2-й этап военной революции, отметим еще одно чрезвычайно важное, на этот раз связанное с финансами, обстоятельство. Выше уже неоднократно говорилось, что военная революция – дело весьма и весьма дорогостоящее, требующее значительных, если не огромных расходов, и, как следствие, сильной центральной власти, способной изыскать средства для покрытия этих расходов. А победы над русскими и шведами и в самом деле оказались весьма недешевы. Война со шведами в 1626–1629 гг. стоила коронной казне 10 426 363 злотых, а Смоленский поход Владислава IV – 6450 тыс. злотых^356. В копеечку обошлись и приготовления Владислава к походу на Швецию по окончании Смоленской войны. Размеры расходов можно представить, к примеру, из ставок оплаты солдат. Так, в 1648 г. раз в квартал гусар и аркебузир должны были получать 164 злотых, рядовой легкоконной хоругви – 124 злотых, гайдук – 120 злотых, а драгун – 132 злотых. В итоге именно нехватка денег определяла численность армии, а не отсутствие необходимого количества людей^357. Коронные владения не могли поддержать необходимый уровень военных расходов, а магнаты и шляхта отнюдь не горели желанием финансировать ненужные и бесполезные с их точки зрения предприятия амбициозного короля. К тому же войны, в особенности на северном и северо-восточном направлениях, создавали препятствия польской внешней торговле, и в особенности сельскохозяйственными товарами – т. е. тому, на чем строилось экономическое процветание и богатство и магнатов, и шляхты. «Девизом доблестных сарматов уже тогда был мир и благополучие…» – с горечью и иронией были вынуждены констатировать польские историки^358. Польское рыцарство окончательно переродилось в шляхту, для которой доходы со своих имений были важнее, чем громкая военная слава.

Естественно, что в этих условиях проекты внутренних реформ, равно как и попытки активизировать внешнюю политику как средство подтолкнуть сейм к осуществлению реформ, вынашиваемых Владиславом и его сторонниками, не нашли поддержки. Альтмарский и Поляновский мирные договоры сыграли с Речью Посполитой злую шутку. Упокоившись на лаврах одержанных побед, магнатерия и шляхта предпочли не обращать внимания на то, что эти победы дались с большим трудом, чем ранее, и что противники стали намного опаснее, чем прежде. В итоге «…перед каждым сеймом поляки хлопотали о том, – писал отечественный историк Н.И. Костомаров, – чтобы их сейм не соглашался на увеличение войска, не хотели, чтобы им пришлось через то платить что-нибудь и, таким образом, умалять средства для своей роскошной жизни…»359.

В итоге начатая в начале 30-х гг. XVII в. реформа вооруженных сил, которая должна была привести к завершению военной революции в Речи Посполитой, не получила поддержки сейма и к концу десятилетия все вернулось на круги своя. Победоносная армия Владислава IV, разбившая русских и способная нанести поражение шведам, была распущена, а кварцяное войско снова сведено к минимуму. Сейм в 1637 г. установил, что коронное войско (литовская составляющая к этому времени относилась к коронной как 1 к 2) должно состоять из 1080 гусар, 920 казаков, 700 драгун и 300 пехотинцев-гайдуков на Украине, 600 драгун и 100 казаков несли гарнизонную службу в Кодаке – крепости, контролировавшей Запорожскую Сечь, еще 300 гайдуков стояли гарнизонами в Каменце-Подольском и Люблине и для присмотра за низовым козачеством выделялось еще 400 казаков и 400 драгун – итого 4800 коней и порций, т. е. реально в строю было около 4300 солдат и офицеров^360. Если добавить к ним примерно 2 тыс. литовского кварцяного войска и около 1 тыс. королевской гвардии, то получаем, что в начале 40-х гг. XVII в. постоянная армия Речи Посполитой имела под знаменами (без учета реестровых козаков) около 7300 солдат.

Более того, сейму в 1643 г. показалось, что и этого количества будет слишком много, и кварцяное войско было подвергнуто очередному сокращению. Теперь коронная армия, размещенная на Украине, насчитывала 14 гусарских хоругвей (1051 конь), 22 казацких хоругви (1110 коней), 2 валашских хоругви (110 коней), 2 регимента и 9 рот драгун (1315 порций), 2 хоругви польской пехоты (450 порций) – всего 4036 коней и порций, около 3600 солдат и офицеров. 950 порций насчитывали так называемую «wojska ordynackie», т. е. части, несшие охрану магнатских майоратов (ординации замойская, пинская и острожская), около 2000 литовские кварцяные части и королевская гвардия порядка 1400 солдат. Если добавить к этим силам еще и 6 тыс. реестровых козаков, то на бумаге получались внушительные силы – около 14 тыс. чел.361.

На первый взгляд, посмотрев на эту цифру, можно согласиться с мнением Й. Виммера, который писал, что «…в сумме армия Речи Посполитой накануне начала полувековых непрерывных войн в сравнении с размерами государства была немногочисленна…»362. Действительно, на фоне вооруженных сил конца XVII – начала XVIII в., насчитывающих десятки и сотни тыс. солдат и офицеров, такая армия выглядит очень бледно. Однако не стоит забывать о тех конкретных условиях, в которых находилась регулярная армия Речи Посполитой в конце 40-х гг. XVII в. Для европейского государства, которое вело последнюю большую войну почти полтора десятилетия назад, содержание такой постоянной армии в мирное время было необычным. Войско, которое после окончания военных действий не распускают, в середине XVII в. было новшеством, и немногие государства могли позволить себе иметь его. Та же империя Габсбургов после завершения Тридцатилетней войны сохранила от роспуска 9 пехотных и 10 кавалерийских полков, что по численности ненамного превышало кварцяное и реестровое войско Речи Посполитой. Однако же никто не говорит о том, что имперская армия была слишком мала в сравнении с размерами Священной Римской империи! 14 тыс. контингента было вполне достаточно для несения полицейской службы и отражения небольших татарских набегов. Но мир, к сожалению, недолговечен, и нужно было быть готовым к большой войне, требующей быстрого наращивания военных мускулов. И вот здесь-то и возникала разница между, к примеру, Речью Посполитой и Римской империей, и Й. Виммер четко обозначил эту разницу: «Потенциальная возможность их (регулярных войск Речи Посполитой. – П.В.) увеличения была велика, но в рамках сложившейся к тому времени политической системы реализовать эту возможность было сложно – мобилизация значительных сил требовала времени и полного согласия правящего класса (выделено нами. – П.В.)…»363.

Мы не случайно выделили именно эти слова. Проблема мобилизации была актуальна для всех. Даже в тех европейских странах, которые к тому времени и обладали постоянной армией, ее численность была слишком мала для ведения широкомасштабных активных действий. Однако относительно быстро отмобилизовать значительные силы было проще тому государству, где уже сложилась сильная центральная власть, тем более абсолютистской монархии, не нуждавшейся в согласии сословно-представительных органов, подобных сейму, на вербовку наемников и формирование новых пехотных и кавалерийских полков. В Речи Посполитой воли одного короля было недостаточно – нужно было убедить сейм в необходимости увеличения военных расходов. А вот с этим-то как раз и возникли проблемы. Магнатерия и шляхта, как отмечал Н.И. Костомаров, «…более всего боялись, чтобы войско не сделалось орудием усиления королевской власти и стеснения шляхетских прав…»364. В итоге завершение второго этапа военной революции в Польско-литовском государстве оказалось заложником политических амбиций и противоречий внутри правящей верхушки. Она оказалась неспособной поддержать набранные темпы развития военного дела и сохранить захваченное на рубеже XVI–XVII вв. лидерство в этой сфере.

Польские и литовские магнаты, используя в своих интересах «золотые шляхетские вольности», добились завершения «2-го издания» крепостного права, что при политическом бесправии городского сословия, в свою очередь, обусловило упадок ремесла и торговли и при отсутствии у королевской власти иных источников финансовых поступлений, кроме как согласия шляхетского сейма, в котором главную роль играла аристократия, делало невозможным завершение военной революции^365. Свою негативную роль сыграли и начавшиеся в конце XVI в. в Речи Посполитой антиреформационные процессы и наступление католичества на права религиозных диссидентов – протестантов и православных. Усиление эксплуатации «подлого» городского и сельского населения вкупе с растущими притеснениями некатоликов подрывало мощь и единство Речи Посполитой, лишало польско-литовские власти поддержки украинского казачества, представлявшего серьезную военную силу.

Одним словом, крайне близорукая, преследовавшая узкосословные, корпоративные интересы политика верхушки польско-литовского общества не могла не привести к печальным последствиям. «…Ограничивая власть монарха, дворянство одновременно старалось свести к минимуму расходы на государственные нужды, препятствуя расширению аппарата и увеличению армии, чтобы сохранять в своих руках доходы от собственных имений. В перспективе такая политика вела к ослаблению государства, его неспособности противостоять формирующимся по соседству абсолютистским монархиям…» – отмечал Б.Н. Флоря^366.

До поры до времени томившиеся под фундаментом шляхетской республики разрушительные силы дремали, ожидая удобного случая для того, чтобы вырваться наружу и начать свою работу. Утвержденные сеймом штаты кварцяного войска 1643 г. просуществовали без существенных изменений до 1648 г., когда на Украине вспыхнул очередной казацкий мятеж, положивший начало серии событий, поставивших Речь Посполитую на грань распада и гибели. «Золотое десятилетие» в истории Речи Посполитой завершилось, и конец его ознаменовал начало национальной трагедии, растянувшейся почти на полтора столетия. Восстание под началом Б. Хмельницкого на Украине повергло Польско-литовское государство в глубочайший кризис, чем не преминули воспользоваться его соседи – татары, турки, русские и шведы. И одной из причин этого кризиса оказалось отсутствие постоянной армии – немногочисленное «кварцяное» войско оказалось неспособно подавить восстание в самом зародыше, а переход украинских казаков на сторону противников польско-литовской короны лишил армию Яна-Казимира значительных контингентов хорошей легкой конницы и отменной пехоты^367.

В истории польского оружия страница, описывающая события 1648 г., – одна из наиболее мрачных и трагичных. Восставшие казаки под началом Богдана Хмельницкого, поддержанного крымским ханом, нанесли подряд три жестоких поражения коронной армии – при Желтых Водах, Корсуни и Пилявцах. Эти поражения, по словам польских историков, «…продемонстрировали… отсутствие хороших полководцев, слабость армии (коронной. – П.В.) и несостоятельность шляхетского ополчения – «посполитого рушения» (выделено нами. – П.В.). Последний оплот обороны шляхетской республики оказался неспособен выполнить свою роль!)…»368. Дальнейший ход событий показал всю слабость политической системы Речи Посполитой, неспособной быстро отреагировать на внезапно возникшую опасность и принять необходимые контрмеры.

События развивались следующим образом. Троекратное поражение польской армии в 1648 г. привело к тому, что Речь Посполитая практически лишилась постоянной армии. Пытаясь разрешить проблему наращивания численности армии в условиях, когда королевская казна была пуста, а восстание на Украине ширилось подобно весеннему половодью, осенний сейм 1648 г. поспешил объявить о наборе так называемых «суплементового», «вспомогательного» войска, набирать и содержать которое должны были воеводства. Предполагалось собрать почти 16 тыс. коней и порций, однако процесс сбора этого войска, равно как и восстановления кварцяного, шел чрезвычайно медленно и вяло. В итоге новая катастрофа была неизбежна, и только умелая дипломатия канцлера Е. Оссолинского спасла нового короля Яна-Казимира и несколько тысяч его солдат вместе с осажденными под Збаражем 2 тыс. солдат под началом князя И. Вишневецкого от неминуемой гибели и татарского плена. Подписанный летом 1649 г. Збаражский договор ни в коем случае не удовлетворял шляхту и в особенности магнатов, терявших контроль над богатейшими украинскими землями, и новая война была неизбежна. Собранное с огромным трудом польское войско, насчитывавшее примерно 27,5 тыс. коронной армии и 30 тыс. посполитого рушения, сумело разгромить в июне 1651 г. восставших казаков, преданных татарами, под Берестечком. И снова исход битвы был решен не силой оружия, а дипломатией, а сама победа была упущена из-за того, что шляхта, не желавшая воевать, устроила после победы сеймик, а сил одного коронного войска было недостаточно для доведения войны до победного конца. Его слабость наглядно проявилась в следующем, 1652 г., когда под Батогом польская армия под началом гетмана М. Калиновского была наголову разбита казаками, хотя на первый взгляд она представляла собой грозную силу. В ее состав входили 8 гусарских хоругвей с 873 конями, 4 роты аркебузиров с 359 конями, 28 казацких хоругвей с 2732 конями, 2 регимента рейтаров с 850 конями и волошская хоругвь (92 коня) – итого 4906 коней; 3 регимента драгун с 1383 порциями, 4 регимента «иноземной» пехоты (4100 порций), 3 хоругви «польской» пехоты (466 порций) – всего 5949 порций, итого не более 10 тыс. солдат и офицеров^369.

Однако и этих сил оказалось недостаточно, чтобы погасить пламя мятежа. Спасение страны требовало более серьезных усилий, но сейм и здесь не смог подняться над узкосословными интересами. Достаточно вспомнить, что в июне 1652 г., когда коронное войско было уничтожено казаками под Батогом, посол сейма Сицинский, действуя в интересах своего патрона, могущественного литовского магната Я. Радзивилла, использовал право liberum veto и прекратил работу сейма, который не смог уложиться в положенный шестинедельный срок. И это тогда, когда нужно было снова напрячь все силы для того, чтобы встретить новую угрозу со стороны Хмельницкого и татар! Продолжая и дальше политику ограничения сферы влияния королевской власти, в разгар войны сейм затеял реформу системы содержания армии. Формально эта реформа должна была способствовать созданию более мощной регулярной армии, но на деле еще более ухудшила ситуацию, поставив оборону страны, не говоря уже о территориальной экспансии, в полную зависимость от доброй воли сейма, согласия всех послов. Ярким примером тому может служить кампания 1654 г. в Литве. Армия Великого княжества Литовского под началом гетмана Я. Радзивилла насчитывала по штатам 3 гусарских, 26 казацких, 9 татарских, 7 рейтарских и 11 драгунских хоругвей, 2 регимента и 6 рот немецкой и 7 рот польской пехоты (!) – всего 11 211 коней и порций, реально не более 10 тыс. солдат, причем в поле гетман мог располагать не более чем 8 тыс. всадников – прочие стояли по гарнизонам^370. И это при том, что неизбежность войны с Россией была очевидна еще в 1653 г.!

Однако вернемся к реформе, суть которой заключалась в том, что на смену кварцяному войску, источник содержания которого был четко определен и в известной степени был независим от воли сейма, пришло так называемое «компутовое» войско (wojsko komputowe). Штат-«компут» (т. е. количество коней и порций и, соответственно, необходимые финансовые средства) этого войска определялся сеймом, причем раздельно для короны и Литвы. Коронная всегда составляла основу армии Речи Посполитой, превосходя численность литовского «компута» в 1,5–2,5 раза. Так, в 1655 г. штаты коронной армии составляли 18,3 тыс. коней и порций, тогда как Литве было выделено 12 тыс., а в 1683 г., когда Ян Собеский собирался в поход на помощь осажденной Вене, сейм выделил средства на содержание 36-тыс. армии в короне и 12-тыс. в Литве..

При анализе данных нетрудно заметить, что характерного, присущего западноевропейским армиям постоянного прироста численности здесь мы не наблюдаем. Во время войны Речь Посполитая еще могла выставить значительные военные контингенты – как, например, в 1659 г., когда коронный и литовский компоненты вкупе с лановой пехотой включали в себя ~ 60 тыс. ставок, в строю примерно 54 тыс. чел. пехоты и конницы, причем пехота составляла почти половину армии (в коронной армии, к примеру, 48,7 % – 19 657 ставок при 20 648 ставок в коннице)372. Однако такое напряжение, требовавшее огромных расходов на содержание такой армии, оказалось непосильным для шляхетской республики. В периоды активных военных действий военный бюджет короны вырастал до 4,5–5,5 млн. злотых (в 1659 г. – даже до 6,8 млн. злотых), что составляло до 90 % всего государственного бюджета. Еще 2,5 млн. злотых уходило на содержание литовского войска. К концу же XVII в. из-за инфляции и девальвации злотого размеры военных расходов еще более выросли – при штате в 50 тыс. коней и порций (45 тыс. солдат и офицеров) они легко достигали 11,5–12 млн. злотых^373. Как говорили римляне, на которых так любили ссылаться польско-литовские писатели и публицисты, «pecunia nervus belli» (деньги – нерв войны), и именно этот нерв оказался у Речи Посполитой слабее, чем у ее соседей. Для сравнения можно привести данные о государственном бюджете Швеции, страны, намного более бедной и скудной, но, однако, сумевшей резко увеличить свои доходы и направить большую их часть на содержание постоянно растущей регулярной армии. В 1613 г. ее доходы составили 0,6 млн. талеров, в 1620 г. – 1,2 млн. талеров, 1630 г. – 2 млн. талеров и в 1632 г. – 3,189 млн. талеров, что в пересчете на польские злотые составляло соответственно 1,8; 3,6; 6 и 9,567 млн. злотых. Если предположить, что шведская корона также будет направлять на содержание армии до 90 % своих доходов и при стоимости содержания 12 тыс. воинского контингента в 73 тыс. рейхсталеров в месяц, то получается, что уже в начале 30-х гг. XVII в. Швеция могла выставить до 100 тыс. и даже более солдат и офицеров, т. е. вдвое больше, чем могла позволить себе Речь Посполитая! Так оно и произошло на самом деле – армия Густава Адольфа в 1628 г. составляла 50 тыс. солдат и офицеров, в 1630 г. – 70 тыс., а в 1632 г. – уже 147 тыс.374.

Для Речи Посполитой с ее постоянно слабеющей центральной властью поддерживать такие темпы гонки вооружений оказалось непосильной ношей. Вопреки тому, что общей тенденцией развития военного дела с конца XVI в. были его стремительная профессионализация и постепенный, явочным порядком, переход к регулярным армиям, численность которых, как было показано выше, возрастала по мере приближения к концу столетия, Польско-литовское государство не смогло сохранить набранные ранее темпы. Угроза войны и в особенности вторжения неприятеля вынуждала сейм, скрепя зубы, выделять деньги на развертывание полевой армии. Однако, как только угроза спадала, армия большей частью распускалась до очередной тревоги, а потом все повторялось снова и снова. В итоге, как отмечал Й. Виммер, до самого конца XVIII в. уровень военного напряжения середины 1659 г. Польско-литовскому государству не удалось не то что превзойти, но даже вплотную приблизиться к нему^375. И даже в 1702 г., когда Северная война была в самом разгаре, армия Речи Посполитой имела в строю около 18,7 тыс. солдат и офицеров – даже Пруссия, бывшая еще не так давно вассалом Польши, держала под знаменами 29,5 тыс. солдат и офицеров^376. А ведь ресурсы Пруссии и Речи Посполитой были несопоставимы! Таким образом, один из главных признаков военной революции, медленный, но неуклонный рост численности армии, которая окончательно превратилась в регулярную и постоянную, в Польско-литовском государстве во 2-й половине XVII – начале XVIII в., в отличие от предыдущего периода, уже не прослеживается. Кстати говоря, практика экономии, неуклонно проводившаяся в жизнь сеймом, препятствовала и завершению процесса превращения польско-литовской армии в настоящую постоянную, регулярную армию. О каком регулярном обучении, сколачивании частей, обучении солдат и офицеров слаженным совместным действиям можно говорить, когда с началом очередной кампании скадрированные роты и хоругви пополняются пусть и опытными профессиональными солдатами-наемниками, но не сработавшихся с ветеранами!

То же самое можно сказать и о структуре армии. Выше мы уже отмечали, что изменение соотношения кавалерии и пехоты в пользу последней являлось еще одним признаком военной революции. Конечно, в зависимости от условий ТВД и традиций развития военного дела эта разница в разных странах могла различаться, однако в целом закономерность соблюдалась, и значение кавалерии на фоне усиления позиций пехоты и артиллерии постепенно падало. И если вернуться несколько назад, то нетрудно заметить, что с 70-х гг. XVI в. и по начало 30-х гг. XVII в. значение пехоты в армии Речи Посполитой медленно, но неуклонно возрастало, причем росла и боеспособность пехоты, ее самостоятельность на поле боя. Однако и эта тенденция с переходом от прежней модели комплектования армии к новой, «компутовой», постепенно сошла на нет.

Если же принять во внимание драгун, которые представляли собой «ездящую» пехоту, то соотношение кавалерии и пехоты в польско-литовской армии примет несколько более классический вид, хотя все равно будет достаточно далеко от западноевропейских стандартов. Так, в том же 1655 г. шведский король Карл Х в составе своей армии имел 2 % драгун, 67 % пехоты и 29,6 % кавалерии, а в 1702 г. во французской армии кавалерии было 16 %, пехоты 84 %, в имперской армии соответственно 31,9 % и 68,1 %, а в прусской – 17,9 % и 82,1 %378.

Таким образом, со времени учреждения компутовой армии соотношение пехоты к коннице, достигнутое при Владиславе IV в годы его реформ, так и не было повторено. Более того, мы можем наблюдать в известной степени откат назад, на полтораста лет, во времена гетмана Я. Тарновского. Трудно не связать этот откат с теми переменами, вернее, с их отсутствием, в политических и социальных институтах Речи Посполитой после знаменитого «Потопа»50-х гг. XVII в.

Касаясь соотношения родов войск в польско-литовской армии той эпохи, необходимо отметить и незначительность роли полевой артиллерии в течение 2-й половины XVII в. Она так и осталась малочисленной и слабой. И если под Хотином в 1621 г. польско-литовская армия имела на 60 тыс. солдат и казаков 51 пушку, т. е. в среднем на 1 тыс. чел. 0,85 орудий, то к концу века, в 1683 г., под Веной, Ян Собеский на почти 27 тыс. солдат имел всего 28 орудий – т. е. на 1 тыс. чел. 1,1 орудие. Прирост минимальный! И это при том, что его союзники, имперцы, располагали в сумме 48 тыс. солдат и офицеров при 112 орудиях – 2,3 орудия на 1 тыс. чел.379. Между тем К. фон Клаузевиц отмечал значимость артиллерии как наиболее могущественного средства истребления неприятельских войск, а Наполеон, также высоко ценивший артиллерию, полагал, что идеальная армия должна иметь не меньше, чем 1,5 орудия на 1 тыс. чел.380. Таким образом, даже до минимальной нормы польско-литовские армии 2-й половины XVII в. не дотягивали, представляя собой оружие, «заточенное» в большей степени для ведения «малой» войны. В качестве примера можно привести расклад родов войск в армии Яна Казимира в заднепровской кампании 1663–1664 гг. Войско Речи Посполитой, выступившее в поход под началом своего короля, насчитывало 15 тыс. крымских татар, около 12 тыс. козаков (преимущественно конных), 12 тыс. литовского «компута» с 3 тыс. добровольцев и надворных команд и 19 тыс. коронного войска (и в нем только 8,6 тыс. пехоты). Таким образом, армия практически на 3/4 состояла из конницы!381 Кавалерия, способная быстро и бурно атаковать, нападать на отдельные отряды неприятеля, мало годилась не только для ведения осадной войны, но даже и для генерального сражения – в одиночку, без серьезной поддержки пехоты и в особенности артиллерии, ей было сложно справиться с неприятельской пехотой, обученной отражать атаки кавалерии залповым огнем мушкетов и картечью полковой артиллерии. Тактика, в основе которой лежало предпочтение удару перед огневой мощью, в условиях широкого распространения новой, линейной тактики, становилась все менее эффективной. И чем совершеннее становилось огнестрельное оружие, тем меньше шансов было у польских гусар и «панцерных» (так стали называться после начала казацкого мятежа на Украине бывшие коронные казацкие хоругви) врубиться в строй неприятельской пехоты. Первые же сражения Северной войны, и в особенности Клишов (июль 1702 г.), наглядно продемонстрировали это.

Подводя общий итог всему вышесказанному, нетрудно заметить, что кризис середины XVII в. подорвал основы шляхетской республики. Хотя Польско-литовское государство сумело выбраться из него с относительно минимальными на первый взгляд территориальными потерями, пик могущества Речи Посполитой был уже позади. Остаток XVII в. Польско-литовское государство, можно сказать, доживало, пользуясь тем запасом прочности, который был заложен прежде. Однако к началу XVIII в. он оказался в значительной степени исчерпан, и крушение военного могущества Речи Посполитой произошло в исторически очень короткие сроки, буквально при жизни одного поколения. Блеснув под Веной в 1683 г., уже в 1686 г. поляки были наголову разбиты турками в Молдавии, а Северная война окончательно поставила крест на репутации армии Речи Посполитой. Х.-Г. Манштейн, адъютант русского фельдмаршала Б.Х. Миниха, вспоминая о событиях начала 30-х гг. XVIII в., когда русские войска вступили в Польшу, с тем чтобы оказать поддержку избранному на престол Речи Посполитой саксонскому курфюрсту Августу III, писал: «Ни разу в этой войне 300 человек русских не сворачивали ни шага с дороги, чтоб избегнуть встречи с 3000 поляков; они побивали их каждый раз…»382.

В последующие десятилетия XVIII в. могущественные соседи дряхлеющей буквально на глазах Речи Посполитой бдительно следили за тем, чтобы в ней не победили силы, способные изменить неблагоприятный для польско-литовской государственности ход событий. Три раздела Речи Посполитой в 1772, 1793 и 1795 гг. положили конец ее существованию. И, пожалуй, можно согласиться с мнением польских историков, что «…причины того, что Польша не стала великой державой и что для экспансии не хватало материальных средств, надо искать во внутриполитических факторах. Внешнеполитическая слабость Речи Посполитой проистекала напрямую из отсутствия сильной королевской власти, но определялась несовершенством политической системы, которая создавала условия как для самоуспокоенности и беззаботной жизни, так и для проявления частных интересов в неслыханных масштабах. Эти чрезмерные амбиции знати, не находя институционного воплощения, блокировали завершение реформ государственного устройства и казны…»383.

В самом деле, те самые принципы политической организации Речи Посполитой, которыми так гордилась шляхта, сыграли и с ней, и с ее государством злую шутку. В условиях, когда вокруг Польско-литовского государства, где господствовала «свободная элекция», liberum veto, где король «правил, но не управлял» (rex regnat, sed non gubernat), где доходы короны были слишком незначительны, чтобы можно было сформировать аппарат управления, зависимый от короля, но не от сейма и сеймиков, где так и не удалось преодолеть политическую децентрализацию власти, уже к середине XVII в. практически сформировались государства с сильной центральной властью, располагавшие и необходимой властью, и ресурсами, и возможностью их мобилизации для решения насущных политических проблем, у Речи Посполитой не было шансов на выживание. Отсутствие сильной постоянной армии, оснащенной и обученной по последнему слову тогдашнего военного дела, предопределяло переход Речи Посполитой из государств – субъектов международных отношений в объект притязаний более сильных и удачливых соседей, сумевших завершить в приемлемые сроки военную революцию.

Представляется, что свой шанс польско-литовская правящая верхушка упустила в конце XV – 1-й половине XVI в. В какой-то степени поражение Тевтонского ордена в Тринадцатилетней войне стало роковым для Польши. В польско-литовском союзе Польша была ведущим, а Литва – ведомым, и польские порядки определяли вектор развития основных структур и институтов польско-литовского сообщества в целом. Однако, к несчастью для Речи Посполитой, в тот момент, когда политическое и социально-экономическое устройство Польского королевства еще не завершило своего формирования, когда оно еще было гибким и могло быть скорректировано, Польша лишилась достаточно мощного «Вызова» (выражаясь языком А. Тойнби), который потребовал бы надлежащего ответа и соответствующего изменения направления развития политических и социально-экономических структур. От московской экспансии Польша оказалась прикрытой Литвой, которая до поры до времени худо-бедно, но противостояла наступлению Рюриковичей. Османская угроза также не была для Польши первостепенной – с ней вели борьбу Габсбурги и венгры, надежно прикрывая южные границы Польши. Набеги татар, конечно, наносили большой ущерб, но они, в отличие от России XV–XVI в., практически не касались сердца Польского государства, опустошая главным образом его окраины. Той небольшой наемной армии, на содержание которой выдавал деньги сейм, и частных магнатских армий хватало, чтобы вести «малую» войну с татарами. Орден же после серии серьезнейших неудач в 1-й половине XV в. уже не был тем могущественным государством, в борьбе с которым польская корона могла обуздать своевольство знати и шляхты. Благоприятная экономическая конъюнктура и возможность осуществления внутренней колонизации способствовали постепенному превращению воинственного «рыцарства» в относительно мирную «шляхту», все более и более углублявшуюся в хозяйственные проблемы и более заинтересованную вопросами эксплуатации своих имений и получением от них доходов, нежели военными походами, а также росту партикуляризма в шляхетской среде. В итоге, как отмечают польские историки, «…в Речи Посполитой не уделялось большого внимания внешней политике. Она не отличалась продуманностью, сочетая не связанные между собою, часто противоречившие друг другу интересы монарха и шляхты, отдельных родов знати, Короны и Литвы…»384.

В итоге политика Ягеллонов и их преемников, королей династии Ваза, направленная на превращение Польши в доминирующее в Центральной, Юго-Восточной и Восточной Европе государство, не была в должной степени поддержана польским обществом, не видевшим острой необходимости в создании империи. Естественно, что в этих условиях вести речь о создании сильной постоянной армии не имело смысла – необходимыми ресурсами для ее создания корона не располагала. Когда же благоприятная внешнеполитическая ситуация конца XV – 1-й половины XVI в. стала достоянием прошлого, когда четко обозначилась угроза как с Востока, со стороны Москвы, так и с Юга, со стороны Турции и Крыма, когда обострилась борьба за Ливонию и возник острый конфликт со Швецией – было уже поздно что-либо менять. Военные реформы Стефана Батория способствовали победе Речи Посполитой в Ливонской войне, на время остановили шведскую экспансию в Прибалтике и вкупе с внутренним кризисом в России обеспечили возвращение Смоленска и прилегающих к нему земель, а также привели к определенным успехам в борьбе с турецко-татарской угрозой. Однако создается впечатление, что для блага Речи Посполитой лучше бы этих побед не было. «При взгляде на восток любой застенковый шляхтич пренебрежительно опускал кончики губ – после побед над шведами и татарами Москву уже ни во что не ставили…» – писал отечественный историк И.Л. Андреев, касаясь образа одного из наиболее опасных противников Речи Посполитой в шляхетском сознании^385.

Чем же еще можно было объяснить эти успехи, как не идеальностью сложившегося к тому времени политического устройства Речи Посполитой? И нужны ли были в таком случае реформы, если социальный и политический порядок признавался идеальным? Мы уже приводили в начале этой главы цитату из работы современных польских историков об утвердившейся в шляхетском сознании вере в совершенство своего государства и своем превосходстве над окружающими. Теперь продолжим эту незавершенную мысль: «В XVI столетии и позднее шляхта не испытывала комплекса собственной неполноценности при сравнении себя с Европой (и что уж там говорить о варварских, с точки зрения просвещенных «сарматов», Московии, Крыме и Османской империи. – П.В.). Наоборот, свободно заимствуя европейские достижения, она все сильнее подчеркивала свое превосходство. Главным аргументом в пользу этого убеждения была именно свобода, которая систематически ограничивалась в монархиях, где существовала абсолютистская форма правления…». Когда же во 2-й половине XVII в. ситуация и внутри самой Речи Посполитой обострилась до предела, и вокруг нее стала неблагоприятной, перемены стали практически невозможны – корона была слишком слаба, чтобы их осуществить, а знать и шляхта или не могла, или не хотела перемен. Одной из черт шляхетской культуры, отмечали авторы «Истории Польши», стала ее «местечковость» – «…шляхтич жил в деревне, чувствовал себя связанным с землей и местным сообществом, а потому в делах более широкого масштаба выступал выразителем этого местного интереса. Со временем, когда достаток и чувство безопасности укрепили его привязанность к деревне, общественная деятельность стала ограничиваться сеймиками и другими локальными собраниями… И в рамках этого несколько идиллического, ассоциировавшегося с Аркадией понимания свободы зародилось и крепло убеждение в совершенстве и некой исключительности сложившихся институтов, а это способствовало, в свою очередь, формированию консервативных, охранительных взглядов шляхты…»386. И не случайно в 1669 г., после бурных событий конца 40-х – 60-х гг. XVII в., сеймовая конституция провозгласила принцип отрицания всяких новшеств, которые были, по мнению делегатов сейма, чреваты большими потрясениями и угрозой для шляхетских вольностей и свобод как залога самого существования Речи Посполитой. Общественно-политические и экономические структуры и институты Польско-литовского государства закостенели, утратили прежнюю гибкость и способность реагировать на вызов времени. «Свобода», «вольность», которыми так гордилась польско-литовская шляхта и которыми умело пользовалась магнатерия, стремясь сохранить свое господство в политической и экономической жизни Речи Посполитой, как это ни печально, стали одними из важнейших причин гибели шляхетской республики.

Все более и более клонившаяся к анархии, Речь Посполитая не могла на равных соперничать с соседствующими государствами, где постепенно утверждался абсолютизм с присущим ему ограничением сословных прав в пользу центральной власти, где складывался правильный, регулярный полицейско-бюрократический аппарат, обеспечивавший более или менее четкое функционирование всего государственного организма в целом и его отдельных отраслей в частности. Свобода и вольность, граничившие с анархией, оказались несовместимы с требованиями завершения военной революции!

В итоге среди прочих необходимых преобразований не была завершена и военная революция, требовавшая от знати и шляхты отказа от прежней вольной и свободной жизни, на что она оказалась неспособной. Общий итог хорошо известен – в конце XVIII в., когда была наконец осознана необходимость перемен и сделаны первые попытки отказаться от пресловутых шляхетских вольностей, угрожавших существованию самого Польско-литовского государства, было уже поздно. Могущественные соседи не допустили осуществления реформ, в том числе и военных, и положили конец существованию Речи Посполитой. Анализ особенностей реализации основных положений военной революции в Речи Посполитой позволяет согласиться с мнением Р. Фроста, который указывал, что ее успешное осуществление определялось прежде всего не овладением передовыми военными технологиями, а переменами в культуре и, добавим от себя, менталитете, мироощущении общества (или, по крайней мере, той его части, которая оказывала определяющее воздействие на формирование внешней и внутренней политики конкретного государства)387. И хотя эти слова были произнесены английским историком в адрес допетровской России, тем не менее они в полной мере могут быть отнесены и к Речи Посполитой XVI–XVII вв. Не сумев измениться внутренне, Речь Посполитая не смогла измениться и внешне. И этот консерватизм, пропитавший все основные институты польско-литовского общества, в конечном итоге привел шляхетскую республику к гибели. «Архаичная Польша…, раздираемая религиозными сварами, – писал П. Шоню, – даже в период своего золотого века представляла собой всего лишь неустойчивую федерацию крупных доменов. И перед лицом суровой реальности окружающих ее истинных государств она была обречена исчезнуть в череде разделов 1772, 1793 и 1795 годов»388. И не последнюю роль в трагическом Finis Poloniae сыграла незавершенность процессов, связанных с завершением военной революции.

ГЛАВА III

Вооруженные силы Османской империи в XV–XVII вв. и военная революция

§ 1. Рождение классической османской военной машины

Когда в 2-й половине XIII в. на землях в Малой Азии, пожалованных вождю тюрок-кайы Эртогрулу сельджукским султаном Ала-эд-дином Кейкубадом I, возникло небольшое пограничное княжество-удж, никто не мог предположить, что именно из него вырастет спустя двести лет могущественная держава. Она положит конец существованию Византийской империи и заставит трепетать перед собой и Европу, и Азию и во многом предопределит историю и Азии, и Европы. В самом деле, в то смутное время, когда Ближний Восток, Малая и Передняя Азия являлись ареной ожесточенной борьбы сельджукских и египетских султанов и эмиров, монголов, византийцев и крестоносцев, как писал отечественный византинист Ф.И. Успенский, «…таких небольших орд появилось много в связи с передвижениями монголов, и они обыкновенно гибли без следа или растворялись среди более крупных племен или государств…»389. Действительно, что можно было ожидать от небольшого полудикого племени (а если верить османским хроникам, то у Эртогрула в подчинении было поначалу всего лишь 400–500 кибиток. – П.В.), полностью лишенного своих корней и попавшего волею обстоятельств в чуждую ему среду?

Однако Эртогрулу и его наследнику Осману в отличие от многих других тюркских уджбеев повезло. Как отмечал Ф.И. Успенский, «…своими успехами османы обязаны стечению благоприятных условий: слабости сельджуков, разгромленных монголами, и особенно анархическому состоянию восточных областей империи, обезлюдевших после восстаний при М. Палеологе, лишенных власти и ждавших своего завоевателя…»390. Возникший на месте рухнувших гигантов политический вакуум для только что родившегося Османского государства оказался как нельзя более кстати – оно получило шанс встать на ноги, окрепнуть, освоиться на новом месте и перейти к завоевательной политике.

Активная и успешная внешняя политика, без которой выживание княжества наследников Эртогрула оставалось проблематичным, была невозможна без мощной и боеспособной армии. Именно поэтому с самого начала существования Османского государства вооруженные силы играли в нем весьма и весьма значимую роль. Отнюдь не случайно русский писатель 2-й половины XVII в. А. Лызлов в своей «Скифской истории» писал, что «…турки не мыслят и не тщатся ни о чем ином, точию о броне и оружии военном»391. В самом деле, основанная мечом, Блистательная Порта не мыслила своего существования без дальнейших завоеваний. Как писал турецкий писатель середины XVII в. Хусейн Хезарфенн, «…прежде всего известно, что делом великих государств [является] завоевание стран и поражение врагов, а для [тех], кто ведет священную войну, священная война…»392. Поэтому правящая турецкая элита эпохи расцвета государства, основанного Эртогрулом и Османом, не жалела средств для поддержания своих армии и флота на должном уровне боеспособности. Так что есть все основания согласиться с неоднократно высказывавшимся мнением о том, что Османская империя была настоящим «военным государством», жившим войной и ради войны^393, равно как и с господствовавшим в общественном сознании ренессансной Европы XVI в. образом султана как могущественного и идеального государя, разумно управлявшего своей державой и обладающего мощными и чрезвычайно эффективными вооруженными силами^394. Отзвуки этого мнения можно найти и в русской литературе того времени – достаточно указать на известное сочинение Ивана Пересветова об идеальном государе Магмете-султане.

Справедливости ради необходимо заметить, что в Европе эпохи Возрождения складывается и иное представление о Турции как варварской стране, противостоящей культурной, цивилизованной Европе. И поскольку турки были варвары, то им отказывалось в праве не только иметь нечто подобное тому, чем обладали европейцы, и уж тем более превосходящим аналогичные европейские учреждения по эффективности. Как отмечал Р. Швёбель, «если турки были варварами, они должны были уступать цивилизованной Европе во всех отношениях; поэтому, несмотря на очевидные свидетельства обратного, даже военные способности турок подвергались сомнению (выделено нами. – П.В.)…»395. Отзвуки этого отношения к изучению истории развития османского военного дела сохранились до сих пор как в европейской, так и в российской историографии. Тем не менее такие оценки боеспособности османской военной машины в XV, XVI и на протяжении большей части XVII вв. больше походили на попытки успокоить европейское общественное мнение, чрезвычайно обеспокоенное успешно развивающейся экспансией османов, чем на реальность.

В чем же был секрет военного могущества османов? Очевидно, что здесь сыграли свою роль несколько факторов. В первую очередь это асинхронность развития^396. Затем нельзя не отметить то обстоятельство, что османская государственность на ранних этапах своего становления была достаточно гибкой и восприимчивой к иностранным влияниям^397. Наконец, сильной султанской власти подчинялись огромные территории в Азии, Европе и Африке, дававшие им в руки необходимые ресурсы для успешной экспансии – а Османская империя в позднем Средневековье была одной из наиболее густонаселенных стран, непосредственно граничивших с Европой и Россией. По разным подсчетам, в течение XVI в. численность подданных султана выросла с 11–12 млн. до 22–25 млн. (или даже до 30–35 млн.) чел. В наиболее густонаселенных странах Европы проживало к концу XVI в.: во Франции –16 млн. чел., в Германии – от 14 до 20 млн., в Испании – 8 млн.398. Все это позволило османам создать весьма совершенную для своего времени военную машину, обеспечившую Турции почти три века процветания.

Однако на заре существования Османского государства и его армии об этом говорить было еще рано. Что представляла собой армия молодого турецкого государства в первые десятилетия его существования, до начала военной революции? Очевидно, что на первых порах в основу османской военной машины была положена традиционная, отработанная веками кочевниками Азии система, основанная на взаимодействии многочисленной легкой и относительно незначительной по числу, но хорошо подготовленной и снаряженной тяжелой иррегулярной конницы. Примечательно, что в османской армии длительное время сохранялись отряды ополченцев, выставляемых кочевниками-юрюками, которые частью жили на территории Анатолии, а частью были расселены во Фракии после ее покорения османами (в XVI в. – до 40 тыс. семейств). Служба юрюков была организована в порядке очередности – согласно законам султана Мехмеда II Фатиха, оджак из 24 военнообязанных юрюков-ямаков выставлял в поход полностью снаряженного всадника-эшкинджи (лук, стрелы, кольчуга, меч, щит) и 3 обозных слуг-чаталов^399.

Характер вооружения и высокая подвижность османских ратей обусловили и присущую им ориентацию на ведение «малой» войны, на истощение неприятеля посредством стремительных набегов с целью опустошить территорию противника, захватить пленных, имущество и скот. Этим занималась легкая иррегулярная конница – акынджи, о которой современник писал, что ее название означает «…текущие; они подобны лавине червей, после дождя падающих с яблок. Из-за этих лавин происходят большие наводнения, стремительные потоки выливаются из берегов; если они что-нибудь захватят, то все несут с собой, но длятся они недолго. Таковы же и быстроходные всадники, или текущие турки, которые находятся недолго, но, пока они владычествуют, они все захватят, все ограбят, перебьют и уничтожат так, что много лет после этого там не будет кричать петух». При этом он подчеркивал, что акынджи «…набираются добровольно и по своей воле и за свой счет ездят в походы… Они живут тем, что добудут; и для этого берегут коней, ожидая, когда их куда-либо позовут в поход; они всегда готовы, и не нужно им приказывать или платить за службу и покрывать издержки. А если кто иной захочет поехать в поход, они таким одалживают своих коней исполу…»400.

Примером такой тактики может служить описание византийским историком Никифором Григорой набега турецкого войска во главе с Орханом на Константинополь: «У него (т. е. у Орхана. – П.В.) было предположено, истребив наперед всех городских жителей, занятых вне города уборкой хлеба, и всех обитателей окрестных сел, занять потом две ближайшие к городу крепости и отсюда, как из твердой точки опоры, действовать против византийцев. Зная, что римляне не имеют достаточных сил, будучи истощены и изнурены недостатком в деньгах и частыми набегами врагов, и, кроме того, имея на своей стороне галатских латинян, он надеялся безо всякого труда овладеть столицей»401. Упор делался на скорость, маневренность, неожиданность, уклонение от генерального сражения с неприятелем. Если же дело все-таки доходило до генерального сражения, тогда в ход пускался традиционный сценарий битвы, включавший в себя, как указывал М.В. Горелик, три «соступа» – лучный, копейный и клинковый. «Метательным оружием расстраивались ряды противника, – продолжал историк, – шоковая атака с копьями полностью ломала строй врага и обращала его в бегство, клинками уничтожалась его живая сила…»402. При этом всадники накатывались на неприятеля волнами (арабск. ал-карр вал-фарр) – не сумев опрокинуть противника в первой атаке, они откатывались назад, а затем снова повторяли атаку и так до тех пор, пока дрогнувший враг не обращался в бегство^403.

Однако то, что хорошо зарекомендовало себя в ходе «малой» пограничной войны, не вполне соответствовало условиям гористой Малой Азии, где традиционные преимущества легкой иррегулярной степной конницы не могли быть в полной мере реализованы. Легковооруженные акынджи, составлявшие основу османского войска в XIII – начале XIV в., как показал опыт сражений с византийцами в Малой Азии, обладали недостаточной боеспособностью. Они могли нанести поражение неприятелю, но тот всегда мог отойти под защиту фортификаций многочисленных городов и крепостей, против которых они были бессильны. Достаточно указать на ставший хрестоматийным пример с осадой турками г. Брусы. Не имея в достаточном количестве боеспособной пехоты и осадной техники, Осман и его сын Орхан были вынуждены установить полную блокаду этого города. Однако туркам потребовалось целых 10 лет для того, чтобы истощенные голодом защитники Брусы капитулировали.

Кроме того, явно недостаточной оказалась и подготовка акынджи, среди которых было немало добровольцев-гази, сражавшихся против византийцев и их союзников по религиозным соображениям. Современник свидетельствовал, что такие добровольцы-гази считали, что «…если те (т. е. выступившие в поход гази. – П.В.) что-либо добудут и принесут, то они считают это удачей, а если ничего не принесут, они так говорят друг другу: «У нас не было добычи, но мы получили большое отпущение грехов так же, как и все, кто ведет борьбу с гяурами и участвует в походе против них, а в такой поход мы и ходили»404.

Будучи великолепными стрелками и индивидуальными бойцами, акынджи не слишком преуспевали в коллективных действиях. Первая же их встреча с воинами-профессионалами, каталонскими наемниками-альмугаварами во главе с Роже де Флором завершилась серией серьезных поражений для воинов Османа.

Для того чтобы успешно противостоять европейским наемным солдатам-профессионалам, брать многочисленные крепости и укрепленные города и в Малой Азии, и во Фракии, превосходная иррегулярная турецкая конница нуждалась в срочном усилении пехотой и современной осадной техникой. Это было обязательным условием завоевания турецкими правителями гегемонии в Малой Азии не на словах, а на деле. Кроме того, османский бей нуждался в надежной военной силе, которая могла бы стать его личной армией, противовесом племенному ополчению, отрядам гази и в особенности дружинам вассальных беев. Между тем, как отмечал британский историк С. Рансимен, «…турецкие гази были прежде всего воинами-завоевателями, которые вовсе не желали подчиняться какой-то организованной власти (выделено нами. – П.В.)». Одним словом, статус гази на ранних этапах существования Османского государства можно сравнить в известной степени с отношениями Московского государства и донских казаков в XVI–XVII вв., когда последние были скорее союзниками московских государей, но никак не их подданными. Сомнительной была и верность вассальных уджбеев. Так, поражение султана Баязида I в битве с Тамерланом при Ангоре в 1402 г. во многом было обусловлено изменой ряда турецких беев. Однако, как отмечал турецкий историк К. Карпат, центральное правительство вынуждено было сотрудничать с ними, ибо, не имея ни сильной постоянной армии, ни разветвленного бюрократического аппарата, во многом зависело от уджбеев, в чьих руках была реальная сила^405.

Необходимо было также поднять и уровень профессионализма конницы – этой главной ударной силы османского войска. Именно в этом направлении и развивалась армия молодого турецкого государства в последующие десятилетия. Турки, как и римляне, умели хорошо учиться, во всяком случае, на первых порах своей истории.

Итак, необходимость действовать в гористой Малой Азии и штурмовать города и крепости византийцев, сербов и болгар заставила османов достаточно быстро дополнить легкую иррегулярную конницу акынджи отрядами пеших ополченцев-азапов (буквально «холостяки»), набираемых из числа свободных общинников по норме 1 полностью снаряженный воин от 20 семейств^406. Можно предположить, что на первых порах значительная часть их состояла из принявших ислам греков-акритов, опытных воинов-пограничников^407. Отряды акынджи и азапов, согласно сообщениям османских хроник, в 1329 г. были дополнены воинами поселенного войска яя ве мюселлем. Это войско было создано, согласно сведениям османских хроник, старшим братом Орхана Алаэддином, который после восшествия брата на трон занял пост везира. Непосредственной причиной появления этого войска турецкие хронисты связывали с затянувшейся осадой Брусы, показавшей явно недостаточную эффективность обычного по преимуществу конного ополчения.

Созданное Алаэддином войско состояло из организованных по десятичному принципу (десятки во главе с онбаши и сотни во главе с юзбаши) отрядов пехоты (яя) и конницы (мюселлем). На первых порах было создано по одной тысяче конных и пеших воинов яя ве мюселлем^408, которые набирались из числа свободных тюрок-общинников, освобожденных в мирное время от уплаты налогов и трудившихся на своих участках земли (чифтликах). В военное время воины яя ве мюселлем выступали в поход по повелению правителя и за свою службу получали, помимо военной добычи, еще и жалованье из казны бея в размере 1 акче в день^409. Как писал в середине XVII в. османский писатель Али Чауш, ополченцы яя ве мюселлем объединялись в оджаки (в середине XVII в. – по 30 человек), и от каждого очага в поход выступали по очереди 5 снаряженных бойцов^410. Эти полупрофессиональные воины считались приближенными османского бея, своего рода его гвардией, так что служба в рядах этих поселенных войск считалась весьма почетной и в то же время выгодной^411.

Однако ни акынджи, ни азапы или воины яя ве мюселлем стали своего рода «визитной карточкой» османской военной машины, и не они определяли ее лицо в период ее расцвета. Главным и наиболее характерным элементом османской военной машины, созданной и отработанной в годы завоевательных походов первых турецких султанов в Малой Азии и на Балканах, стали конная милиция тимариотов и капыкулу, корпус воинов-рабов, основу которого составили знаменитые янычары.

Тимариотское ополчение (тимарлы сипахи) возникло очень рано. Османские хроники свидетельствуют, что основы военно-ленной системы были заложены еще при бее Османе (1258–1324 гг.)412. Указ Османа в их изложении звучал следующим образом: «Тимар, который я дам кому-либо, пусть без причины не отнимают. А если тот, кому я дал тимар, умрет, то пусть передадут сыну его. Если сын мал, то все равно пусть передадут, чтобы во время войны слуги его ходили в поход до тех пор, пока он сам не станет пригодным…»413. Примечательно, что на первых порах речь шла не столько о поместьях, сколько о кормлениях – бей раздавал своим служилым людям в пользование на правах условного владения не только земельные участки с крестьянами, но также деревни, лавки, базары и даже города. В любом случае размер тимара характеризовался доходом, получаемым с него, и количеством воинов, выставляемых в соответствии с этим доходом. И если на первых порах тимар являлся своего рода жалованьем за любую службу, то со времен Мурада I и Баязида I окончательно установился порядок передачи тимара по наследству по мужской линии и запрет на раздачу тимаров невоенным, «калемие» («людям пера»). Только военная служба, пребывание в числе «сейфие» («людей меча») гарантировала получение пожалования от султана. Отметим, что сейфие и калемие вместе составляли аскери, правящую верхушку Османского государства, первое его «сословие». Второе же «сословие» составляла райя (реайя), податное население городов и деревень.

Тимар наименьшего размера, с которого выставлялся в поход один конный воин, именовался «кылыдж». В 1-й половине XVII в. в Румелии доход с кылыдж-тимара составлял 3 тыс. акче в год, тогда как в Анатолии – 2 тыс. акче^414. Раздаваемые с 1375 г. крупные тимары-зеаметы давали своим владельцам доход от 20 до 100 тыс. акче, а появившиеся позднее хассы имели доход от 100 тыс. акче и более^415. Можно предположить, что на первых порах количество выставляемых с каждого тимара воинов не было строго регламентировано и определялось в каждом конкретном случае условиями передачи прав на тимар от султана воину, но к середине XVI в. определенный порядок службы тимариота установился окончательно.

Итак, конный воин-сипахи, владелец тимара как служилый человек султана был обязан выступать в поход по первому же сигналу «конно, людно и оружно». В зависимости от размеров дохода с тимара он отправлялся на войну в сопровождении определенного количества конных ратников-джебелю и слуг-гулямов. Нормы выставляемых воинов и слуг согласно законам султана Сулеймана I Кануни показаны в следующей таблице:

Таблица 10

Соотношение количества выставляемых ратников и размеров дохода, получаемого с тимара согласно законам Cулеймана I^416

Эти сведения в целом подтверждает в своем трактате «Асаф-наме» великий визирь Сулеймана Лютфи-паша, который писал, что «…имеющий тимар [с доходом] шесть тысяч акче выставляет двух джебелю [с доходом], десять тысяч акче – трех джебелю. Зе'амет [с доходом] двадцать тысяч акче выставляет четырех джебелю…»417. Об этом же спустя сто лет говорил другой турецкий писатель, Мустафа Кочибей Гомюрджинский, предлагая вернуться к прежним порядкам как идеальным: «…Каждому займу следует вывести на каждые 5000 акча [дохода] одного снаряженного латника (джебелю), а владельцу тимара – на каждые 3000 акча [дохода] одного снаряженного джебелю. По древнему закону тимар с доходом до 20 000 акча дает трех джебелю»418. Для борьбы с дезертирством и недобросовестным отношением к службе султанские власти регулярно проводили проверки списочного состава тимариотской милиции – так называемое йоклама.

Жесткий контроль, дисциплина и порядок, поддержанию которых на ранних этапах существования Османского государства уделялось большое внимание, успешные походы, приносившие огромную добычу, – все это обусловило эффективность действия тимариотской системы. На эти обстоятельства обращали внимание многие исследователи. Так, отечественный исследователь Д.Е. Еремеев отмечал, что «…всю свою энергию феодалы (османские. – П.В.) направляли на создание боеспособной армии и поддержание в империи строгой военной дисциплины. И в этом отношении османцы в начале своей истории были сильнее большинства современных им государств. Первоначально турецкая военно-ленная система была организована очень четко, действовала безотказно и обеспечила все успехи османских завоеваний…»419. Относительно дешево обходившаяся султанской казне (во всяком случае, на первых порах), в известной степени самообеспечивающаяся и вместе с тем отличавшаяся на первых порах высокой боеспособностью тимариотская милиция быстро оттеснила акынджи и мюселлемов, не говоря уже об отрядах уджбеев, на вторые, вспомогательные роли и заняла их место в османском войске. Не случайно А. Лызлов ставил в несомненную заслугу султанам создание тимариотской милиции, указывая, что «…на оных тимаррах имеет султан турецкий до полутораста тысящ воинскаго люду. И повелети может им ити на войну и малым знаком, аще и единаго сребреника на таковое великое воинство не издав. А таковаго воинства наймом не могло бы содержать на год и четыре-надесять милионов шкутов…»420.

Расширение империи и сопровождавший ее рост численности тимариотского ополчения вызвал усложнение его организации. Изначально в основе ее лежал десятичный принцип – всадники-сипахи объединялись в десятки и сотни, которые, в свою очередь, сводились в тысячные полки-алаи во главе с алайбеем и его заместителем субаши. Однако по мере того, как росло число тимаров, а сама система распространялась на все новые и новые территории, в организацию сипахийской конницы вносились изменения. При Мураде I появились первые санджаки («знамена») – военно-административные единицы. Теперь сипахи выступали в поход по санджакам. Затем наступил черед более крупных округов – в 1362 г. был образован бейлербейлик Румели, раскинувшийся на европейских владениях султана, а в 1393 г. – бейлербейлик Анадолу, объединивший малоазиатские санджаки. Впоследствии число бейлербейликов значительно выросло и во времена Сулеймана I, к 1566 г., составило уже 16. Соответственным образом увеличилось и количество санджаков. Таким образом, была создана стройная система военно-административного управления империей. Тимариоты подчинялись санджакбею, а те, в свою очередь, бейлербею. При этом, как отмечала отечественный исследователь С.Ф. Орешкова, сформировалась тесная связка структур армейских и административных: «…формируясь в ходе завоеваний, Османское государство свое внутреннее устройство базировало на армейских структурах. Провинциальные администраторы – бейлербеи и санджакбеи, были командирами войск сипахийской кавалерии, воины которой получали от султана для обеспечения своей жизни и военной экипировки земельное владение – тимар. Тимариоты в своих владениях выполняли функции полицейского, налогового сборщика, надсмотрщика за хозяйственной эксплуатацией земли, т. е. выступали как низшее звено государственной администрации. Именно на базе тимарной системы османы административно и хозяйственно осваивали территории, которые включили в состав своего государства в XIV–XV вв.»421.

Таким образом, военно-ленная система стала становым хребтом Османской империи, а ее интересы оказались тесно переплетенными с интересами государства. Образно говоря, что хорошо было для тимариотов, то было хорошо для империи, и то, что хорошо было для империи, обязательно должно было быть хорошо и для тимариотов. Иначе и быть не могло – от нормального функционирования тимариотской организации зависела эффективная деятельность всего государственного организма, и наоборот.

Тимариотская милиция недолго оставалась в одиночестве. Успешность функционирования османской государственной машины основывалась прежде всего на поддержании системы сдержек и противовесов^422. Тимариоты сыграли роль противовеса уджбеям, гази и ополченцам, а противовесом самим тимариотам стал корпус капыкулу. Капыкулу, ядро которого составила знаменитая янычарская пехота, также возник очень рано. Его создателем считается внук Османа Мурад I (1362–1389 гг.), который около 1363 г. при помощи кади Биледжика Джандарли Кара Халила сформировал первую тысячу «нового войска» – янычар. На первых порах их было немного – всего тысяча воинов, организованных по десятичному принципу^423, но впоследствии их становилось все больше и больше по мере того, как османские правители убеждались в их надежности, преданности и боеспособности.

В отличие от яя, янычары считались собственностью султана, поскольку по своему социальному статусу являлись рабами. Отсюда и название гвардейского корпуса, в который янычары вошли как составная часть – капыкулу, букв. «рабы двора». Создавая корпус капыкулу, Мурад I продолжил давнюю свойственную исламским государствам традицию существования постоянного войска, комплектовавшегося рабами и находившегося на полном содержании султана или эмира. В разных мусульманских странах и в зависимости от происхождения рабов они назывались по-разному – гулямы, мамлюки и пр^424. Рабство играло во всех сферах жизни османского общества значительную роль, и вполне естественно, что рано или поздно должно было произойти его распространение и на военную сферу. Отечественный исследователь А.Д. Новичев отмечал, что Мурад I постановил, что 1/5 пленников, захваченных его воинами (так называемый «пенчик»), должна была отходить в собственность султана. Для этого, к примеру, в отряды акынджи был введен специальный чиновник – пенчикчи. Именно из этих pençik oğlani, пленных юношей-христиан, на первых порах и формировался янычарский корпус^425.

Впоследствии система пополнения янычар была усовершенствована посредством введения системы девширме. Сама идея принудительного набора детей-христиан для последующих их отуречивания, исламизации и службы в корпусе капыкулу была выдвинута еще в середине XIV в. османским ученым Кара-Рустемом, но окончательно сформировалась уже после того, как возник корпус капыкулу. Ее введение оказалось заторможено кризисом Османского государства, в котором оно оказалось после нашествия Тамерлана в начале XV в. Лишь в 1438 г. девширме окончательно была утверждена султаном Мурадом II, который и придал ей тот вид, в котором она и стала известна. Суть ее состояла в том, что примерно раз в 5 лет офицер-яябаши, отвечавший за кадровый состав янычарской пехоты, получив султанский фирман, в сопровождении нескольких вербовщиков-сюрюджю отправлялся в определенную фирманом область на Балканах, населенную христианами. Здесь им отбирались мальчики по норме 1 человек в возрасте от 8 до 20 лет от 40 дворов^426. Отобранные и занесенные в списки мальчики и юноши направлялись в Стамбул, где их распределяли по категориям и отправляли на длительное обучение тем навыкам, которые должны были пригодиться им на султанской службе. Отбор будущих янычар не случайно проводился в европейских владениях султана, так как, по свидетельствам современников, османы полагали, что воины, набиравшиеся в европейских владениях султана, отличались большей боеспособностью, нежели азиаты. Об этом сообщал, к примеру, польский посол в Турции К. Збаражский: «Воины из Европы лучше азиатов, более выносливы, чем они», и неоднократно упоминавшийся выше А. Лызлов, писавший, что «никогда приемлют в янчары народов асийских, но токмо европских. Ибо суть тии множае, яко и всегда были, слабы и склонны к бегству паче, нежели ко брани. Противным же образом народы европския всегда почитаны были крепкими и мужественными», и русский посол в Стамбуле П.А. Толстой, отмечавший, что «народ европейской, храбрейший, а озиатские люди суть не так мужественны»427.

Воины капыкулу с самого начала полностью находились на содержании султанской казны. Первоначально каждый янычар получал ежедневно 2 акче, затем плата была увеличена до 3–8 акче. Кроме этой платы-улюфе, которую янычары получали обычно раз в 3 месяца вместе с премиальными за отличную службу, храбрость и пр., они получали от султанской казны одежду и деньги «на лук» и «на колчан»428. При этом они долгое время вели образ жизни, схожий с монашеским. Главная цель жизни воина капыкулу – война против неверных, а основное занятие (на первых порах) – военные упражнения^429. Примечательно, что с самого начала янычары отдавали предпочтение луку и затем арбалету перед древковым холодным оружием^430. Вышколенные бойцы-профессионалы, отличавшиеся отменной дисциплиной, преданностью султану и религиозным фанатизмом, воины корпуса капыкулу быстро превратились в главную ударную силу османского войска и верную опору султана. Как отмечали авторы коллективного труда «Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV–XVI вв.», «…созданием янычарского корпуса, сыгравшего значительную роль в будущих завоевательных войнах и вообще в судьбах Османского государства, турецкие правители обеспечивали себя надежным и хорошо обученным войском, не имевшим родственных отношений с османским обществом, не связанных с землей, зависящих исключительно от султана (выделено мною. – П.В.), его финансовых возможностей и функционирования бюрократического аппарата в его правление…»431.

В силу своего профессионализма и преданности султану янычары представляли весьма серьезную силу, тем более что в последующем они не долго оставались в одиночестве, так как корпус капыкулу стал включать в себя и другие рода войск. Султан Мурад II (1421–1451 гг.), фактически восстановивший исчезнувших было после ангорской катастрофы янычар, дополнил их орты подразделениями конницы (алты бёлюк халкы, улюфели сипахлар, капыкулу сюварилери) и артиллерии (топчу оджагы). Во 2-й половине XV в. к ним добавились подразделения топ арабаджи, обслуживавших артиллерийский обоз, джебеджи – оружейников и сака – водоносов. Таким образом, корпус капыкулу стал вполне самодостаточной, полноценной армией, включавшей в себя все рода войск и обслуживавших их подразделений. Не менее важным представляются и следующие обстоятельства. Во-первых, султаны обзавелись постоянной армией с очевидными признаками регулярности, а именно таковыми и были воины капыкулу, на столетия раньше, чем это было сделано в Европе^432. Во-вторых, длительное время османы уделяли главное внимание качеству капыкулу, а не его количеству^433. Отнюдь не случайно Лютфи-паша, великий везир Сулеймана I Кануни, в своем трактате об искусстве управления писал: «Занимающему пост великого везира следует прежде всего добиваться превышения дохода над расходом, а также воздерживаться от увеличения численности янычарского войска. Войско должно быть немногочисленным, но отборным (выделено нами. – П.В.)…»434. Точка зрения Лютфи-паши интересна прежде всего тем, что она отражает двойственный характер корпуса янычар. С одной стороны, янычары – постоянное войско. И хотя в этом отношении они продолжают средневековые исламские традиции, тем не менее, подчеркнем это еще раз, в Европе в то время не знали столь многочисленных постоянных воинских формирований. С другой стороны, если сравнить янычар с теми же швейцарцами или ландскнехтами, то нетрудно заметить, что последние делали ставку в большей степени на массовость, на количество, а не на качество подготовки отдельного бойца. Напротив, османы на первых порах полагали главную ценность янычар именно в высоком уровне их подготовки, выучки. Налицо явно средневековый подход к подготовке высококлассного воина-одиночки. Ранние янычары, если так можно выразиться, – это штучный товар, а не «пушечное мясо».

Таким образом, в эпоху своего расцвета (2-я половина XV – 1-я половина XVI вв.) классическое османское войско (сейифийе) включало в себя три основных компонента (не считая флота): милиционные провинциальные войска (эялет аскерлери); постоянное султанское войско (капыкулу аскерлери), а также вспомогательные и обслуживающие части^435. Первые включали в себя прежде всего конные отряды тимариотов, а также ерлыкулу пиядеси – пехоту из числа азапов и яя ве мюселлем. О составе корпуса капыкулу было сказано выше. К вспомогательным же войскам к этому времени относились акынджи, юрюки, а также отряды, выставляемые христианскими вассалами султана (войнуки, мартолозы и пр.). Такая армия в целом соответствовала потребностям и возможностям развивающегося многоукладного Османского государства и общества, где крепнувшая центральная власть, приобретавшая все более и более деспотический характер, сосуществовала с элементами местного самоуправления^436.

§ 2. Пушки для «Великого Турка»: османское войско эпохи расцвета (конец XV – 1-я половина XVI в.)

Итак, как было показано выше, основу классической османской военной машины и ее главную ударную силу составляли тимариотская милиция и ее противовес – капыкулу. Численность первой и ее боеспособность прямо зависели от количества тимаров и их доходности. Чем больше тимаров, тем больше сипахи, джебелю и гулямов вставали под знамена санджакбеев, и чем успешнее поход, чем больше добыча, тем лучше будет оснащен каждый тимариот и его свита – в отличие от гази, военная добыча для тимариота была одной из важнейших составляющих его дохода. Особенно важным это стало во 2-й половине XVI в., когда в результате начавшейся революции цен доходность тимаров стала резко снижаться, а вместе с нею – и боеспособность тимариотов^437. Тимариоты и джебелю, рассчитывавшие получить тимар и подняться по социальной лестнице на ступень выше, были, по словам С.Ф. Орешковой, «…той силой, которая постоянно подталкивала Османскую империю к продолжению завоевательной политики, так как только она давала возможность для этих воинов как-то отличиться на поле брани, а также формировала земельные резервы для новых тимарных раздач…»438. Увеличение численности капыкулу как противовеса эялет аскерлери также требовало дополнительных расходов на его содержание. Все это с неизбежностью стимулировало все новые и новые завоевательные походы – война, и война победная, успешная, была необходимым условием дальнейшего безмятежного существования Османского государства. Именно поэтому турки не могли не обращать самого серьезнейшего внимания на развитие военного дела, тем более что по соседству, в Европе, как раз именно в это время началась военная революция.

Османы не могли пройти мимо тех перемен, которые наметились в военном деле Европы, ибо от успешного ответа с их стороны на последние новинки военной технологии и тактики зависел успех дальнейшей турецкой экспансии как в Европе, так и в Азии и Северной Африке. В особенности это касалось Центральной, Юго-Восточной и Восточной Европы. Как отмечали авторы коллективной монографии «Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV–XVI вв.», этот регион являлся в это время ареной быстрого развития сразу нескольких крупных государств – Священной Римской империи, Венгрии, Польско-литовского государства и Московского государства. И хотя они находились в сложных отношениях и постоянно вступали в конфликты друг с другом, тем не менее вероятность формирования сильной антиосманской коалиции была велика, равно как и двусторонних союзов с той же направленностью. В Стамбуле, неплохо осведомленном о положении дел при европейских дворах, не могли не учитывать этого обстоятельства, и потому османы не имели возможности замыкаться в «башне из слоновой кости», перейти от политики экспансии к политике «splendid isolation» («блестящей изоляции»). Отказ от активной внешней политики и войны как одной из ее форм означал утрату контроля за развитием событий и, как следствие, ослабление позиций в этом стратегически важном экономически и политически регионе^439. Допустить этого султаны не могли. Поэтому они вовсе не собирались останавливаться на достигнутом и рассчитывали продолжить дальнейшее совершенствование своей военной машины. Таким образом, втягивание османов в круговорот военной революции становилось неизбежным, и потому, по нашему мнению, не прав был Н. Дэвис, который писал, что «…революция в военном деле стала еще одной областью, где не в меру самонадеянные историки смело распространяют на весь континент результаты своих локальных, имеющих значение лишь для отдельных частей Западной Европы, исследований»440.

Османы довольно рано подключились к процессам, связанным с 1-м, подготовительным этапом военной революции. Об усложнении структуры турецкого войска и устройства османской военной машины уже было сказано выше. 2-м, не менее характерным и четко прослеживающимся на примере развития османского войска, был быстрый рост его численности. Конечно, данные османских источников о численности выставляемых воинских контингентов достаточно приблизительны, но для середины XV – середины XVI в., когда государственная машина Турции еще не была поражена множеством пороков, они могут быть признаны более или менее соответствующими действительности. Тем не менее, при всей неточности, эти сведения четко фиксируют тенденцию роста количества конных и пеших воинов, которых могла мобилизовать в случае необходимости держава султанов.

Судя по данным византийских источников, в 1-й трети XIV в. бей Осман и его наследник Орхан не могли выставить в поле более 10 тыс. ратников^441. Однако затем, по мере расширения пределов турецкого государства, начала работы тимарной системы и появления яя ве мюселлем и янычар, численность османского войска возрастает в несколько раз. При Мураде I турки могли выставить в поле в случае мобилизации всех сил до 50 тыс. или даже более бойцов – по 1 тысяче яя, мюселлемов и янычар, 20 тыс. азапов, 20–30 тыс. акынджи и несколько тыс. сипахов с их свитой. Спустя менее чем 100 лет Мехмед II Фатих обладал войском численностью по меньшей мере до 100 тыс. воинов – 22 тыс. сипахи, выступавших в поход под началом румелийского бейлербея, еще 17 тыс. сипахи выставлял бейлербей Анадолу, к ним добавлялись 40 тыс. конных и пеших ополченцев и 9-тыс. корпус капыкулу^442. Во всяком случае, численность османского войска, осадившего Константинополь, достигала, по оценкам современных историков, примерно 100 тыс. воинов^443.

На этом рост османского войска не прекратился и при Сулеймане Кануни перевалил за 150 тыс. воинов. Одних только тимариотов и их свиты в начале его правления насчитывалось, по приблизительным оценкам, не менее 90 тыс. Во всяком случае, в 1527 г. согласно реестрам бейлербейлик Румели должен был выставлять 17 288 чел. тимариотской милиции, а бейлербейлик Анадолу – 16 488. Подсчеты же, проведенные Р. Мерфи, показывают, что в 1527 г. в 88 санджаках империи числилось 28 088 кылыч-тимаров, с которых должно было выставляться 61 520 джебелю, а также 9653 так называемых мустахфиз-тимаров, которые раздавались воинам крепостных гарнизонов^444. Тенденция к дальнейшему увеличению воинов (хотя бы и на бумаге) сохранилась и впоследствии. Так, в середине XVII в., согласно данным, приведенным в трактате Али Чауша из Софии, только румелийский эйялет по спискам имел 35 тыс. сипахов и их слуг, 12 тыс. акынджи, очередников мюселлемов 4245 воинов и эшкинджи 7320 – итого около 58,5 тыс. бойцов. Турецкий писатель середины XVII в. Кочибей Гомюрджинский, сообщая, что под началом румелийского губернатора-вали находятся, не считая сверхштатных, 12 тыс. сипахов и 18 тыс. выставляемых ими джебелю, имел все основания заявлять, что «…для того, чтобы дать отпор немецкому королю, волею Всевышнего, достаточно было одного только румелийского войска…»445. И в целом он был прав, так как созданная первыми султанами – потомками Османа система мобилизации людских ресурсов позволяла выставлять в поле действительно большие, если не огромные, по тем временам армии.

На фоне увеличения числа тимариотской милиции и провинциального ополчения особенно заметным был стремительный рост численности корпуса капыкулу и его основы – янычарской пехоты. Сам корпус капыкулу, как уже было отмечено выше, включал в себя не только конные и пешие части, артиллерийскую прислугу и вспомогательные подразделения, но со временем также и многочисленных некомбатантов, обслуживавших как двор самого султана, так и боевые подразделения.

Из приведенного графика видно, что вплоть до конца 1-й трети XVI в. численность капыкулу увеличилась незначительно, однако в последующие 30 лет процесс роста начал ускоряться и пика своей численности корпус капыкулу достиг в 60-х гг. XVII в. На общем фоне увеличения состава капыкулу особенно заметно было увеличение его главной ударной силы – янычар. Выше уже говорилось о том, что первоначально число янычар составило всего лишь 1 тыс. чел. При этом, руководствуясь идеей «лучше меньше, да лучше», османские султаны поначалу не торопились наращивать численность капыкулу, предпочитая иметь в своем распоряжении действительно отборные, отменно обученные и вооруженные дисциплинированные войска. Во всяком случае, к концу XIV в. их число выросло до 2 тыс., а Константин Михайлович в своих «Записках янычара» сообщает, что при Мехмеде II в состав капыкулу входили около 3,5 тыс. янычар, 2,4 тыс. конных воинов и 60 оружейников джебеджи, итого примерно 6 тыс. воинов, не считая разного рода обслуги^447. Однако с середины XV в. процесс роста численности янычарского корпуса начинает ускоряться. В 1475 г. их насчитывалось уже 6 тыс. чел.448. По прошествии 30 с небольшим лет, в 1514 г., на жалованье состояло 10 156 янычар, в 1567 г. – 12 798, а в 1609 г. – уже 37 627. И на этом процесс не остановился. В частности, численность янычарской пехоты к 1680 г. составила 54 222 чел.

К этому необходимо добавить также и столь же быстрое увеличение численности личного состава артиллерийского корпуса в составе султанской гвардии, включавшего в себя артиллеристов-топчу, фурлейтов-топ арабаджи и оружейников-джебеджи. С 1171 чел. в 1514 г. он увеличился к 1567 г. до 2671 чел., а в 1609 г. составил 7966 чел. Спустя 60 лет в нем насчитывалось уже 8014 чел., а к концу века численность корпуса выросла ни много ни мало до 15 307 чел.

Изменения, хотя и не столь значительные, коснулись и численного состава конницы капыкулу. Если в середине XV в. ее имелось, как было отмечено выше, примерно 2,4 тыс. чел., в 1475 г. – примерно 3 тыс., к началу правления Сулеймана I – уже 5088, в 1571 г. – 6964, в 1609 г. – 20 869 всадников. Затем последовало резкое сокращение алты бёлюк халкы, и в середине XVII в. 6 «полков»-бёлюков конницы капыкулу (силяхтары, сипахи, улюфеджиян-и йемиш, улюфеджиян-и йесар, гариба-и йемиш и гариба-и йесар) насчитывали в своем составе согласно реестрам 7203 всадника, но потом снова началось увеличение их численности, и в 1670 г. в их рядах согласно реестрам насчитывалось 14 070 конных воинов^449.

Таким образом, приведенные цифры свидетельствуют об устойчивом росте численности корпуса капыкулу, который принимает особенно впечатляющие масштабы со времен правления Сулеймана I. Этот рост будет продолжаться вплоть до самого конца XVII в., хотя к этому времени стал очевидным прогрессирующий упадок боеспособности как корпуса капыкулу в целом, так и янычар в частности. Вопреки установившейся еще на заре существования янычарского корпуса традиции уподобления янычар своего рода монашескому ордену, уже в 1574 г. янычары добились разрешения записывать в корпус своих детей. В 1582 г. было разрешено заносить в списки корпуса взрослых мусульман, с 1651 г. по требованию янычар в корпус записывали только мусульман, тем более что девширме последний раз проводился в 1637 г.

Однако необходимость в такого рода войсках оставалась настолько высока, что только неудачная война со Священной лигой в 1683–1699 гг. и, как следствие поражения в войне, возникший громадный бюджетный дефицит и невозможность далее держать столь многочисленное постоянное войско вынудили султанский двор пойти на резкое сокращение состава капыкулу. В 1701 г. великий везир Амджазаде Хюсейн-паша сократил число янычар до 34 тыс., топчу – до 1,25 тыс., а джебеджи – до 0,4 тыс. чел., очевидно, главным образом за счет исключения из реестров «мертвых душ»450.

Однако не только и даже не столько численный рост османского войска был характерен для этого, 1-го этапа военной революции. Главным нововведением в османскую военную практику в XV – начале XVI в. стало, безусловно, огнестрельное оружие – пушки и мушкеты. Обладание широким арсеналом огнестрельного оружия, от тяжелых осадных пушек до ручного оружия, давало его владельцам неоспоримые преимущества над противниками, такого арсенала не имеющими. Султанский двор это быстро осознал и приложил максимум усилий для того, чтобы наладить производство огнестрельного оружия и широко использовать его на полях сражений и во время осад многочисленных крепостей и городов на Балканах, в Венгрии, Малой Азии и в Средиземноморье.

Предыстория появления огнестрельного оружия на Балканах и в восточном Средиземноморье выглядит следующим образом. На Балканах залпы артиллерийских орудий впервые прозвучали в 1346 г., когда венецианцы использовали 8 бомбард во время осады Зары. Рагуза обзавелась собственной артиллерией в 1351 г., а в начале 60-х гг. приступила к производству собственных пушек. Вслед за рагузянами новомодное оружие поспешили приобрести и сербы, которые в 80-х гг. начали импортировать пушки из Венеции и впервые применили их против турок в 1389 г. в битве на Косовом поле. В 90-х гг. сербы наладили производство артиллерии у себя, и тогда же пушками, закупленными у генуэзцев, обзавелись византийцы. К. ДеФриз относил начало использования артиллерии византийцами к более раннему периоду – к 80-м гг. XIV в., когда ромеи закупили первые пушки у венецианцев. Появление ручниц на вооружении византийских воинов, по его мнению, может быть отнесено к середине XV в.451. Одним словом, к середине XV в. огнестрельное оружие было уже хорошо известно на Балканах и активно применялось христианами в войнах между собой и с турками.

Естественно, что турки, постоянно воевавшие с балканскими государствами, не могли пройти мимо этих нововведений и постарались заполучить их в свое распоряжение. Вероятно, что первые артиллерийские орудия появились на вооружении османов еще в 80-х гг. XIV в., однако процесс освоения производства и использования огнестрельного оружия растянулся на без малого полстолетия. Очевидно, это было вызвано прежде всего тем, что османское войско того времени представляло собой в общем типичную восточную армию, делавшую главный упор на мобильность и «малую» войну, а тогдашнее огнестрельное оружие было слишком несовершенно технически и маломаневренно^452. Первые случаи использования пушек османами относятся к 1394 и 1402 гг. В 1422 г. турки применили пушки во время первой попытки взять Константинополь, правда, без особого успеха. Однако спустя 8 лет, в 1430 г., османская осадная артиллерия в немалой степени способствовала падению второго после Константинополя по значению византийского города – Фессалоник^453. В ходе войн с венграми в 40-х гг. XV в. и отражения очередного крестового похода со стороны христиан в 1444 г. османская артиллерия была впервые использована не только для осады городов, но и в полевых сражениях и для обстрела таких движущихся целей, как христианские корабли.

К этому же времени относится и близкое знакомство османов с ручным огнестрельным оружием. По сообщению Г. Агостона, османские хроники сообщают об использовании ручниц-тюфенков против христиан в 1421, 1430 и 1442–1444 гг., а в 50-х гг. XV в. тюфенки числятся в реестрах вооружения османских крепостей на Балканах. Очевидно, что и в этом случае турки переняли ручное огнестрельное оружие посредством контактов и под влиянием европейцев. В частности, 17 октября 1448 г. во время 2-й битвы на Косовом поле венгерский полководец Янош Хуньяди успешно применил против турецких янычар-лучников своих наемных немецких и чешских пехотинцев, вооруженных ручницами. Пехота с обеих сторон, укрывшись за заранее возведенными частоколами, вступила в перестрелку друг с другом^454. И хотя победу в сражении одержали османы, тем не менее султан Мурад II, впечатленный эффективностью действий неприятельских стрелков, приказал начать перевооружение янычар ручницами. Таким образом, независимо от того, появились ли первые ручницы на вооружении османов в 20-х г. XV в. или несколько позднее, – к началу осады Константинополя турки уже имели в своем распоряжении все последние европейские военные новинки – и артиллерию, и ручное огнестрельное оружие^455. В 70-х же гг. XV в. огнестрельное оружие уже широко использовалось османами в ходе кампаний на Балканах против христиан^456.

Османская осадная артиллерия, в изготовлении которой активное участие принял венгерский ренегат Урбан, сыграла значительную роль во время осады Константинополя турками в 1453 г. Мехмед II сделал ставку на крупнокалиберные бомбарды. Именно с его деятельностью К. ДеФриз связывал начало массового и успешного применения османами огнестрельного оружия и налаживание его производства в Турции, сравнивая его с такими военными реформаторами Запада эпохи позднего Средневековья, как Генрих V, Людовик XI, Филипп Смелый или Фердинанд Арагонский. И хотя Д. Гоффман, напротив, выдвигал на первое место Мурада II^457, тем не менее именно со времен походов Мехмеда Фатиха (Завоевателя) артиллерия прочно входит в повседневную военную практику османов. Византийские авторы, описывавшие последнюю осаду Царьграда, сообщили немало подробностей об османской осадной артиллерии и ее действиях. Так, Лаоник Халкокондил писал, что Мехмед II, готовясь к войне с императором Константином XI, «…снаряжал корабли и триеры, он лил пушки, самые крупные из всех, где бы то ни было известных нам в то время. Решив, что уже наступило время отправляться в поход, царь послал вперед с европейским войском стратига Европы Сарадзу, приказав везти и большую пушку. Говорят, она была так тяжела, что ее волокли 70 пар быков и до 2 тыс. человек (выделено нами. – П.В.)…»458.

Византийские авторы сохранили немало сведений и о технике осады и артиллерийской канонады. Тот же Лаоник Халкокондил писал, что «…царь немедленно с разных сторон пододвинул к городу много осадных орудий, установил две пушки и начал бить по городской стене. Одну пушку он поставил против дворца эллинских царей, другую – против так называемых ворот Романа, за которыми стоял сам эллинский царь. И во многих других местах турецкого лагеря были установлены пушки, из которых стреляли по эллинам. Но те две были самые большие и метали камни весом в 2 таланта с лишним». При этом «…из пушек стреляли следующим образом. Сначала стреляли из пушек меньших размеров, стоявших по сторонам большой. Пускали камни весом по полталанта. Эти два камня разрушали стену. Вслед за ними метали большой камень весом в 3 таланта. Он обрушивал значительную часть стены. Этот необыкновенного веса камень, пущенный со сверхчеловеческой силой, наносил невероятный вред. Говорят, при полете этого камня стоял непереносимый гул и земля сотрясалась на 400 стадий вокруг. Пушки обрушивали наружную стену и ее башни. При этом они наносили повреждения и внутренней стене. Днем пушкарь (Урбан. – П.В.) метал семь камней, ночью – один, днем получал указание, куда ему нужно стрелять ночью…». Ср., например, свидетельства Георгия Сфрандзи, находившегося в дни осады в самом городе: «С суши же поставили неприятели огромную бомбарду, в жерле имеющую ширину в 9 футов, – и множество других бомбард, достойных внимания. И соорудив глубокий ров, а поверх его [т. е. по насыпи] окружив их палисадом, стали стрелять из них и в четырнадцати местах сильно повредили стены города. В результате действия метательных орудий много прекрасных домов и дворцов близ стен было приведено в негодность. А бомбардами турки привели город в смятение: с шумом и грохотом они били из них по стенам и башням. С обеих сторон люди гибли от больших и малых бомбард, баллист, больших луков и других машин…»459.

В ходе осады османы активно использовали не только артиллерию, но и ручное огнестрельное оружие – те же самые тюфенки. Халкокондил сообщал, что сразу после того, как Константинополь был плотно обложен османскими войсками, «…янычары и остальное бывшее в лагере войско принесли из лагеря к городским стенам и засыпанному рву обтянутые белым и красным войлоком осадные щиты. Сделав насыпь у наружной стороны рва и проделав в ней отверстия, они стреляли в эллинов из пушек, пускали стрелы…». Очевидно, что под пушками в этом случае надо понимать или малокалиберные орудия типа фальконетов, или крепостные ружья-гаковницы. Именно из тюфенка был смертельно ранен Джованни Джустиниани Лонго, генуэзский кондотьер, протостратор (командующий) гарнизоном Константинополя^460.

И хотя можно согласиться с мнением Д. Уварова, который пишет, что Константинополь был взят все-таки в результате решительного штурма, тем не менее именно артиллерия сделала возможным его успех. Об этом свидетельствует, к примеру, тот же Халкокондил. Рассказывая о выступлении султана перед его янычарами накануне решающего штурма, он писал, что Мехмед, приказав янычарам готовиться к последнему бою, заявил: «Я вас спрашивал и вы отвечали, что взять этот город возможно. Надо только, чтоб я разрушил вам его стены. Водя вас вокруг города, я спрашивал, достаточны ли уже разрушения. И насколько вам было нужно, настолько я стены разрушил…»461. Кстати говоря, этот факт как раз ярко демонстрирует тезис о том, что первоначально янычары – не расходный материал войны, а отлично подготовленные воины, гвардия султана, которой они, султаны, дорожили и которую высоко ценили, стремясь минимизировать неизбежный в ходе боевых действий урон.

Одним словом, уже в середине XV в. османская артиллерия и пехота, оснащенная ручным огнестрельным оружием, представляли собой серьезную силу, которую никак нельзя было игнорировать. Турецкие военачальники, добившись с ее помощью первых серьезных успехов, и в дальнейшем продолжали придавать ей большое значение. Ни одна кампания, предпринятая турками во 2-й половине XV – 1-й половине XVI в., не обходилась без широкого использования как артиллерии, так и пехотинцев, вооруженных тюфенками. Обладание огнестрельным оружием давало османам важные преимущества над теми из их противников, кто отставал от них в этом деле. Так было, к примеру, в 1473 г., когда был наголову разбит давний соперник османов султан расположенного на востоке Малой Азии государства Ак-Коюнлу Усун-Хасан. Его легкая иррегулярная конница оказалась бессильна против султанской артиллерии и янычар, вооруженных огнестрельным оружием, луками и арбалетами. Эта же картина повторилась спустя 40 лет, когда 25 августа 1514 г. на Чалдыранской равнине в окрестностях озера Ван армия персидского шаха Исмаила была наголову разгромлена армией султана Селима I. Блестящая шахская конница^462 не смогла сокрушить турецких сипахов, поддержанных огнем мушкетеров и артиллеристов. Еще спустя два года, 24 августа 1516 г., под Алеппо встретились два войска – османское и мамлюкское. И снова атаки великолепной мамлюкской конницы разбились об огонь османской артиллерии и пехоты, укрывшейся за вагенбургом, после чего остатки мамлюков были добиты сипахами и акынджи.

При этом турки внимательно следили за военно-техническими новинками у соседей и быстро перенимали их. Так, в сентябре 1543 г., когда осажденный турками гарнизон крепости Штульвейссенбург (Секешфехервар) капитулировал, турецкий командующий предоставил ему право свободного выхода вместе со всем его имуществом. Однако, сдержав свое слово, турки тем не менее отняли у имперцев их колесцовые пистолеты, вызвавшие у османских воинов большое любопытство^463. Достаточно рано османы начали применять кремневые замки. Так, В.Е. Маркевич указывал, что кремневый замок был изобретен либо турками, либо арабами, и посредством мавров попал в 1504 г. в Испанию, а уже оттуда распространился по всей Европе. Далее он отмечал, что первые сведения об арабском кремневом замке относятся к 1500 г., при этом его конструкция была достаточно совершенна, что предполагало его в известной степени долгое перед тем развитие^464. Однако кремневый замок еще очень долго не мог потеснить фитильный из-за своей недостаточной надежности и чувствительности к загрязнению и пыли.

Специально для централизованного обеспечения армии крупными партиями более или менее однообразного ручного огнестрельного оружия, артиллерии и амуниции в Стамбуле были построены две крупные казенные мастерские, Топхане и Джебхане, работавшие на султанские арсеналы. Масштабы производства артиллерийских орудий в Топхане впечатляют. По некоторым данным, между 1522 и 1526 гг. здесь было отлито 1012 орудий общим весом 481 тонна, в том числе и гигантские осадные орудия калибром от 600 до 1000 мм^465. Ничего подобного в Европе в это время мы не встретим. Точно так же значительно раньше, чем европейцы, турки обзавелись корпусом пушкарей-профессионалов – названных выше топчу, а также отрядами профессиональных фурлейтов – топ-арабаджи. Мобильная полевая артиллерия была с успехом использована турками за 20 лет до того, как французский король Карл VIII отправился в свой знаменитый Итальянский поход в 1494 г. Кроме того, заслуживает внимания тот факт, что в османской артиллерии гораздо раньше, чем в Европе, получили широкое распространение медные и бронзовые артиллерийские орудия. Обладая многочисленными месторождениями медных руд, османы не испытывали такого голода на цветные металлы, как европейцы, и могли позволить себе роскошь отливать пушки из цветных металлов, более надежных, нежели чугунные европейские, в больших количествах^466.

Характеризуя процесс освоения турками огнестрельного оружия, нельзя не обратить внимания на тот факт, что турецкие султаны и их военачальники не только по достоинству оценили его преимущества, но и постарались перевооружить им свою пехоту, и прежде всего янычар. Последние изначально по преимуществу вооружались метательным оружием – луками и арбалетами. Таким образом, турки никогда массово не использовали тяжелую пехоту, оснащенную главным образом древковым оружием (по типу швейцарцев или ландскнехтов), что являлось характерной чертой ренессансной военной школы. И хотя лук использовался янычарами еще в ходе кампании 1663–1664 гг. против габсбургских войск, однако в качестве основного их оружия он был практически полностью вытеснен турецким аналогом европейского фитильного мушкета еще в 1-й половине XVI в. И это при том, что фитильная аркебуза уступала луку и в скорострельности, и в дальности прицельного выстрела, и в определенной степени в бронебойности. Даже в самой Европе на протяжении всего XVI в. то и дело раздавались голоса в защиту лука и арбалета^467. Однако османы сразу и бесповоротно сделали выбор в пользу аркебузы как главного оружия своей отборной пехоты, хотя лук и сохранялся еще достаточно долго в качестве своего рода парадного оружия.

Окончательную победу аркебузы-тюфенка над луком и древковым холодным оружием демонстрируют следующие цифры. В ходе египетского похода Селима I в 1523 г. из 12 тыс. янычар лишь 3–4 тыс. были вооружены древковым оружием. В кампании 1526 г. в битве при Мохаче построенные в 9 шеренг янычары непрерывным огнем из тюфенков расстроили атаки венгерской конницы, после чего венгры были опрокинуты османской конницей. Более того, в ходе кампании 1532 г. из 10 тыс. янычар уже 9 тыс. были вооружены тюфенками, и только 1 тыс. – древковым оружием^468. Весьма примечательное соотношение – в Европе в то время оно было практически обратным.

Но и это еще не все. Признавая значение огнестрельного оружия, османские власти уже в первые десятилетия XVI в. перед началом очередной военной кампании стали призывать под знамена конных и пеших добровольцев, вооруженных огнестрельным оружием – тюфенгчи. Позднее их называли секбанами, сарыджа, левенды, причем их численность на протяжении всего XVI в. непрерывно росла. Этому способствовало и снижение цен на ручное огнестрельное оружие – фитильный мушкет турецкого производства стоил в конце XVI в. от 300 до 600 акче – вдвое-втрое меньше, чем хороший конь^469. Отряды наемников-левендов, вооруженных огнестрельным оружием, к концу XVI в., как отмечал современный турецкий историк Х. Иналджик, не просто стали «…одним из наиболее эффективных родов войск османской армии», но смогли существенно потеснить традиционные воинские формирования, даже тимариотскую милицию^470.

Характерно, что и сам порядок набора секбанов имел немало сходства с описанными выше приемами набора солдат как в Западной Европе, так и в Речи Посполитой. Перед началом кампании султан рассылал местным властям соответствующий указ, в котором определялся порядок набора отрядов добровольцев – секбан булюклери, их вооружение и срок службы. В указе определялся также размер подъемных (бакшиш), который получал каждый завербовавшийся, и размер оплаты, которая выдавалась вперед на весь срок службы. Губернатор, получив такой указ, выбирал опытных капитанов – булюк-баши, которые должны были набирать и командовать отдельными отрядами конных или пеших секбанов (организованные по десятичному принципу, они, как правило, имели по 50 или 100 воинов). Над булюк-баши ставился их начальник – баш булюк-баши, командовавший всеми отрядами секбанов в санджаке или бейлербейлике. Как отмечал Х. Иналджик, баш булюк-баши и булюк баши были настоящими мастерами своего дела, которых вполне можно сравнить с европейскими кондотьерами, а секбаны пользовались славой великолепных стрелков-снайперов^471.

Естественно, что широкое распространение и освоение нового оружия потребовало от османов и совершенствования традиционной тактики. Сохраняя ее основу, прагматичные турецкие военачальники постоянно стремились повысить ее эффективность с учетом тех технических новинок, которые появлялись у соседей. В особенности это относилось к применению полевой фортификации. Это было тем более необходимо, если учесть, что османская пехота, не имевшая, как правило, доспехов и вооруженная, как было отмечено выше, преимущественно метательным оружием, была уязвима как от огня неприятельских стрелков, так и от атак вражеской конницы. Г. Дельбрюк отмечал, что такое устройство османской армии, в которой не было пикинеров, но были лишь одни всадники и аркебузиры, находилось в «…некотором противоречии с… единодушным убеждением как среди практиков, так и среди теоретиков XVI века и вплоть даже до первой половины XVII столетия, что огнестрельное оружие не может устоять самостоятельно, но нуждается в точке опоры и защите…». Однако ниже он дает объяснение этому противоречию, указывая, что войны османов с европейцами в XVI в. сводились, как правило, к опустошению местности, набегам и осадам крепостей, тогда полевых сражений практически не было^472. Однако это лишь часть объяснения, другая же заключается в том, что османы активно использовали для прикрытия янычар, секбанов и азапов полевую фортификацию. Возведение ее не составляло для них больших проблем, ибо в османской армии всегда было в наличии большое число разного рода вспомогательных частей и некомбатантов, на плечи которых и ложилась обязанность инженерной подготовки как ТВД, так и поля боя или ведение всех необходимых при ведении осад земляных работ.

На первых порах османы, как и положено кочевникам, активно использовали лагерь-табор в форме поставленных в круг обычных повозок для обороны^473, а также ростовые щиты-чапары для прикрытия стрелков на поле боя. Однако, столкнувшись во время отражения крестового похода 1443–1444 гг. с массированным (около 600) применением оснащенных малокалиберной артиллерией боевых повозок, которые использовали чешские наемники в армии Яноша Хуньяди, турки сразу оценили те перспективы, которые давало им овладение такого рода новшеством. Ведь, как было отмечено выше, без надежной защиты янычары и секбаны-тюфенгчи, вооруженные медленно заряжавшимися и недостаточно меткими фитильными ружьями, не могли бы выстоять на поле боя. Между тем для того, чтобы возвести дерево-земляные укрепления, требовалось время, и немалое, а его порой могло и не оказаться. Вагенбург по-чешски представлял отличную находку для разрешения такого рода проблем, тем более что османы получили возможность убедиться в его эффективности. Современники писали, что христианский вагенбург во время сражения под Варной 10 ноября 1444 г. в немалой степени способствовал тому, что исход сражения долго колебался то в одну, то в другую сторону. Конница крестоносцев, опираясь на огонь, который вели пехота и малокалиберная артиллерия, установленная на повозках, отражала все атаки османов. И лишь когда в результате притворного отступления взаимодействие пехоты, укрывшейся за вагенбургом, и конницы крестоносцев было нарушено, османы смогли нанести поражение христианам. Как писал современник, «…когда против этой мощи поганых противостала христианская сила, как это было, когда король Владислав подошел к Варне, то против турок были поставлены повозки в круг, а между возами разместилась вся пехота, а на правой и на левой стороне – вся кавалерия, благодаря такому порядку христианская кавалерия превозмогала турецкую кавалерию, хотя потом они (христиане) сами нарушили этот порядок, неосторожно бросившись за придворными султана»474.

Получив в свое распоряжение после разгрома крестоносцев как сам христианский вагенбург, так и исчерпывающие сведения о его применении, османы быстро переняли это новшество и с успехом применяли их как против европейцев, так и против своих восточных противников – например, против армий Сефевидов^475. У последних боевой порядок с использованием вооруженных малокалиберной артиллерией повозок даже получил оригинальное наименование – «Дестур-и Руми». Шах Тахмасп, ознакомившись на практике с достоинствами усовершенствованного чехами вагенбурга, использовал заимствованный у османов «дестур-и Руми» и уже в 1528 г. нанес поражение узбекам. Не менее успешно применял вагенбург и Бабур, основатель империи Великих Моголов, оставивший в своих записках его уникальное описание: «…Всего доставили семьсот повозок. Устаду Али Кули было приказано, по обычаю румов (выделено нами. – П.В.), связать повозки между собой вместо цепей ремнями из сыромятной бычачьей кожи; между каждой парой повозок ставят шесть-семь щитов; стрельцы становятся за повозки и щиты и стреляют из ружей…»476.

Вообще, необходимо отметить, что османы после своих блистательных побед во 2-й половине XV – 1-й половине XVI в. стали своего рода «законодателями мод» в Малой, Передней и Средней Азии. После поражения на Чалдыранском поле шах Исмаил организовал по образцу турок корпус аркебузиров-тюфенгчи, число которых сперва составило 8 тыс., а потом выросло сначала до 15 тыс., а затем, к 1521 г., – до 21 тыс. (правда, здесь необходимо учитывать, что эти цифры, скорее всего, преувеличены). Кроме того, Сефевиды постарались как можно скорее обзавестись собственной многочисленной артиллерией и уже в 1517 г. могли выставить в поле до 100 артиллерийских орудий. Развивая начатое Исмаилом дело, его преемник шах Аббас (1587–1629 гг.) создал по образцу и подобию янычар корпус гулямов-тюфенгчи численностью в 12 тыс. воинов, успешно использовав его в столкновении с узбеками в 1598 г. Даже если эти цифры и завышены, тем не менее они представляются весьма примечательными. Во всяком случае, османско-персидское соперничество способствовало ускорению развития военного дела в этом регионе. Стремясь не допустить усиления Сефевидов, тот же Сулейман I в 1551 г. направил узбекскому хану Новруз-Ахмеду в подарок 300 янычар с тюфенками и несколько артиллерийских орудий для борьбы с персами^477.

Таким образом, в середине XVI в. классический османский боевой порядок представлял собой причудливую смесь традиций и новаций. Как и прежде, в соответствии со старинной кочевнической традицией большое войско делилось на 5 «корпусов» (как писал Хюсейн Хезарфенн, «…армию от 4000 до 12 000 называют харар, а еще ее называют хамис. Хамис говорят потому, что она имеет пять основных частей: центр [сердце] – это место, где находится падишах; меймэне – так называют правое крыло [армии], мейсэре – так называют левое крыло [армии], талиая [авангард], являющийся караулом; а затем дондар [арьергард]…»)478. На поле боя войско также выстраивалось в соответствии со сложившейся традицией – Кочибей Гомюрджинский в своем трактате напоминал падишаху, что «…с правой стороны вашей ходят отряды слуг ваших сипахиев под красным знаменем, а слева от вас идут отряды силяхдаров под серым знаменем. Впереди шествуют слуги ваши – янычарская пехота в 20 000 ружей. С одного крыла идет румелийский бейлербей с 30 000 румелийского войска и их знаменами, анатолийский бейлербей с 15 000 анатолийских войск, а с другого крыла сивасский бейлербей, караманский бейлербей, диарбекирский бейлербей, эрзурумский бейлербей, халебский бейлербей, сирийский бейлербей вместе с санджак-беями, которые сами в счет не идут. Мой могущественный повелитель находится в центре, а позади него ич-огланы, знаменосцы и музыканты…»479. По средневековой традиции сражение начинали застрельщики и поединщики^480.

Однако нетрудно заметить, что центр османского войска, его «сердце», теперь составляет пехота, и прежде всего янычары. Укрывшись за быстро возведенными дерево-земляными укреплениями – валами, рвами, траншеями, дополнительно укрепленными палисадами или щитами-чапарами или же действуя под прикрытием вагенбурга^481, пехота и полевая артиллерия выполняли роль станового хребта боевого порядка турецкого войска. Они поддерживали атаку конницы и одновременно прикрывали ее отступление, давали ей возможность привести себя в порядок и повторить атаку в соответствии с упоминавшимся выше традиционным тактическим приемом ал-карр в-ал-фарр. И хотя конница по-прежнему оставалась главной ударной силой турецкого войска, значение и роль пехоты и артиллерии резко возросли. Без их участия не предпринимался практически ни один более или менее значимый поход. Например, в 1577 г. при подготовке похода против Ирана «…под командование сардара Аджама везира Мустафа-паши были переданы пять тысяч янычаров и сипахиев, подразделения кавалерии, достаточное количество оружейников, ездовых и артиллеристов, беглярбеки Дийарбакыра, Арзрума, Зулкадира, Халеба и Карамана вместе с находившимися в их областях командирами, владельцами ленов и тимаров…»482.

Усовершенствованию подверглись и приемы фортификации и ведения осад. И хотя османы так и не переняли полностью упоминавшуюся выше trace italienne, тем не менее они очень рано перешли к постройке крепостей с начертанием в форме звезды, с низкими башнями и стенами увеличенной толщины, для того чтобы на них можно было устанавливать пушки и более успешно противостоять огню неприятельской осадной артиллерии. Примером таких крепостей могут служить возведенная в 1458 г. в самом Стамбуле крепость Едикуле, построенная в 1451–1452 гг. крепость Румели-Хиссар, перекрывавшая Босфор, неоднократно перестраивавшаяся крепость Ак-Керман (на Днестре) и ряд других. Более заметным был прогресс в области искусства ведения осад. Достаточно привести для сравнения несколько описаний техники ведения осад, относящиеся к разным временам.

В середине XV в. и несколько позднее османы предпочитали брать неприятельские города и крепости штурмом, предварительно, правда, подготовив его артиллерийским обстрелом. «Турецкий султан с большими потерями берет города и замки, – писал Константин Михайлович, – только чтобы долго там не стоять с войском… Он должен был бы в достаточном количестве приготовить припасы, прежде чем осаждать или брать город. Орудия они тоже не всегда возят с собой, особенно большие разрушительные, из-за их тяжести и трудности перевозки или потому, что они загружают верблюдов грузом и имуществом; а когда они подойдут к какому-либо городу, который хотят взять, там они и отливают большие пушки, а порох они имеют в достаточном количестве, и прежде всего разрушают из пушек стены города или замка, пока они (султану) не сдадутся. А когда они видят, что пришло время штурма… ночью же они бесшумно подходят к городу со всех сторон, приступают ко рвам, подготовившись, неся перед собой плетенные из прутьев щиты и большие лестницы, предназначенные для того, чтобы по ним могли влезть с обеих сторон, снизу и сверху. Янычары же бросаются к тому месту, где сломана стена, и, приступив к разрушенному месту, молча ожидают момента, пока не начнется день. И тогда же прежде всего пушкари начинают стрелять из всех пушек. После стрельбы из пушек янычары очень быстро взбираются на стену…. опережая друг друга, и в то же время из луков и мушкетов происходит очень частая стрельба, так что стрельба еще дополняет сильный шум, происходящий от боя барабанов и от крика людей. Битва длится час, самое большее – два. Если же христиане пересиливают поганых, тогда они понемногу слабеют и изнемогают. И, таким образом, этот штурм длится до полудня, а далее продолжаться не может, ибо запасы патронов кончились, а некоторые люди бывают убиты, некоторые ранены, и все выбиваются из сил…»483.

Как видно из приведенного выше отрывка, организация осады еще достаточно примитивна. Артиллерия хотя и считается необходимым элементом осадной техники, тем не менее она всего лишь вспомогательное средство: ее задача – разрушить стены и башни, создать бреши в оборонительном периметре, с тем чтобы облегчить штурмующим последующую атаку вражеских укреплений. С другой стороны, османам не откажешь в здравом смысле. Осада, в особенности если она затягивается, для осаждающих может оказаться порой не менее, если не более тяжелой, чем для самих осажденных, и Константин Михайлович прямо указывает, что турецкие военачальники стремились сломить сопротивление неприятеля по возможности быстрее с расчетом сделать это раньше, чем наступят проблемы с обеспечением войск продовольствием и фуражом и в лагере осаждающих не начнутся болезни.

Однако штурм всегда сопровождался большими потерями со стороны осаждающих. Описания осады и штурма Константинополя это наглядно демонстрируют. В принципе успех, достигнутый османами при осаде Константинополя, был вполне ожидаем – константинопольская фортификация к середине XV века безнадежно устарела и уже не могла противостоять более или менее современной артиллерии, тем более что и сам по себе гарнизон города оказался мал, равно как и степень его вооруженности огнестрельным оружием. Однако в конце XV в. в Италии появляется, как было отмечено ранее, новая система фортификации, trace italienne. Она затем быстро распространяется по Европе, в том числе и в Юго-Восточной, т. е. на том направлении, где предстояло действовать туркам. Против новой фортификации прежние приемы ведения осадной войны были недостаточно эффективны и слишком затратны во всех отношениях. Нужен был новый подход к решению проблемы.

Естественно, что османы искали пути ее разрешения и нашли его. С одной стороны, они усиливают свою огневую мощь, наращивая число и эффективность своей осадной артиллерии. С другой стороны, турки совершенствуют саму технику ведения осады. Это было неизбежно, если учесть, что на европейском ТВД в XVI в. они вели, как было отмечено выше, войну, которая сводилась преимущественно к опустошению неприятельской территории и осаде многочисленных христианских крепостей. Обобщая опыт ведения осад во времена расцвета османской военной мощи, при Селиме I и Сулеймане I, Хюсейн Хезарфенн рекомендовал султану следующий порядок ведения осады.

Предварительно, указывал османский писатель, османским войскам необходимо было «… если возможно, надо окружить ее (т. е. крепость. – П.В.) со всех сторон. Из крепости не выпускать ни одного человека и снаружи никого не впускать. Захватить воду, которая проходит в крепость, и перерезать ее так, чтобы оставить население крепости без воды…». При этом он рекомендовал не ограничиваться только лишь силовым воздействием, но также использовать и психологическое давление на осажденных: «…Если нужно направить посла [в крепость], то направляют какого-нибудь [человека] проницательного, умного, сведущего и знающего толк в деле, который и исполнит порученную миссию, как надо, и часть времени, [проведенного] в крепости, употребит на внимательное наблюдение и разведку. Возвратясь, он сообщит более точные сведения, что облегчит достижение победы. Если прибудет посол из крепости и в связи с этим увидит войско [осаждающих], то беспримерная стойкость и сила [войска] должны вселить в сердце его [посла] такой ужас, что, вернувшись в крепость, он передал бы его находящимся в крепости, и те при продолжении осады были бы растеряны и допускали оплошности…».

Следующий этап в осаде – подготовка к штурму крепости, которая заключалась в подготовке и установке артиллерийских батарей и рытье апрошей, позволяющих сблизиться с неприятелем на расстояние броска и тем минимизировать потери от неприятельского огня во время штурма: «Подойдя к крепости, исламские войска вначале останавливаются, дожидаясь, пока прибудут пушки. В течение нескольких дней авангард тимариотов и заимов располагается [на позициях] и немедленно приступает к сооружению легких плетней – укреплений. Эти плетни делают открытыми с двух сторон наподобие большой винной бочки. Янычарам из порохового склада раздают порох, бомбы, запалы, а также дают лопаты и заступы. Бейлербеи также подготавливают свои войска. Под покровом ночи они устремляются прямо к крепости. Под прикрытием плетней выдвигают вперед пушки и с поспешностью начинают делать дороги и рыть окопы до тех пор, пока не сделают себе убежище. Каждую ночь бывает вырыто какое-то количество земли. За это время теряют убитыми несколько человек. На следующую ночь снова продвигаются вперед, и так продолжается до рва [крепости]…»484.

И лишь тогда, когда под прикрытием огня артиллерии осаждающие доведут траншеи до самого крепостного рва, когда артиллерия противника будет приведена в молчание, а оборонительные укрепления будут разрушены или серьезно повреждены, только тогда османские войска шли на штурм. Таким образом, мы можем видеть классический пример постепенной атаки крепости, сочетающей вполне традиционное ее полное обложение и блокаду, дополненную интенсивными земляными работами. Примером тому может служить двойная осада Чигирина в 1677–1678 гг., ход которой неплохо отражен в русских источниках. Рассказывая о первой осаде Чигирина, полковник П. Гордон писал, к примеру, что 3 августа 1677 г. турки подошли к городу, обложили его и приступили к осаде, начав постепенную атаку на крепость: «…Сразу же, несмотря на стрельбу из замка, стали копать траншеи и апроши». На следующий день они уже начали бомбардировку крепости «с двух батарей, воздвигнутых ночью и огражденных габионами. На каждой батарее поставили две пушки, стрелявшие ядрами фунтов по 20, коими они пробили бруствер стены…»485. Очевидно, речь идет о так называемых брешь-батареях, которые должны были пробить брешь в куртине и открыть путь для штурмовых отрядов^486.

Продолжая описывать действия турок, Гордон продолжал: «5 и 6 августа турки с великим трудом и усердием продолжили свои извилистые траншеи и апроши, подступая все ближе, и возвели на 100 шагов ближе еще одну батарею (а изначально турки заложили первую параллель в 260 саженях – т. е. примерно в 500 шагах от крепостного рва. – П.В.)… Подведя апроши поближе к замку, они прикрыли оные и, установив на двух ближайших батареях 6 орудий, открыли яростный огонь ядрами по 36 ф[унто]в и гранатами по 80 (т. е. пудовыми. – П.В.)… Благодаря искусству своих канониров (вот они, последствия создания корпуса профессиональных артиллеристов-топчу. – П.В.) и неумелости русских как в стрельбе, так и в прикрытии [пушек], за несколько дней [неприятель] сбил с лафетов и вывел из строя 17 из лучших [русских] орудий…»487.

Прошло еще несколько дней, и турки, по словам Гордона, «…возведя несколько батарей напротив города и еще одну ближе к замку, непрерывно гремели и по замку и по городу тяжелыми снарядами и гранатами, отчего замковый бруствер был изрядно пронизан, так что кое-где оставались только часовые… 18-го… турки… подвели к замковому рву свои извилистые апроши и траншеи, кои проложили по всему гребню холма и на обоих склонах на ширине около 400 шагов; в пределах 150 шагов от замка оные были полностью прикрыты, причем столь густо, что почти все казались под одной кровлей (очевидно, что турки готовили исходный плацдарм для решающего штурма – густая сеть перекрытых траншей не только защищала штурмовые отряды от неприятельского огня, но и в известной степени обеспечивала скрытное развертывание войск перед штурмом. – П.В.)…». Параллельно с интенсивными земляными работами по подготовке плацдарма для штурма турки продолжали интенсивно бомбардировать как сам город, так и его оборонительные сооружения – «…постоянный огонь турецких орудий по брустверу и фланкам болверков сильно разрушил оные, особенно каменный фланк со стороны города…»488. Обращает на себя внимание методика обстрела крепостных сооружений – в точном соответствии с методикой постепенной атаки крепостей, построенных согласно идеям, заложенным в trace italienne и ее продолжениях, османы возвели не только брешь-батареи, но и контрбатареи, в задачу которых входило разрушение фланков бастионов, откуда могли вести стрельбу по штурмующим куртину неприятельским колоннам^489. Кроме того, стоит заметить, что османы использовали во время осады Чигирина все основные приемы ведения земляных работ, в том числе летучую и крытую сапы, впервые использованные испанцами соответственно в 1601 и 1572 гг., и пороховые мины, подведенные под неприятельские укрепления. Последние стали активно применяться европейскими инженерами-фортификаторами с 1500 г.490.

Для производства земляных работ в таком объеме османская армия имела, как правило, большое число землекопов и рабочих (отчего размеры турецкого войска всегда казались больше, чем на самом деле). П. Гордон, говоря о второй осаде Чигирина, отмечал, что войско везира Кара Мустафы-паши насчитывало на 77 тыс. турецких воинов 15 тыс. землекопов и еще 10 тыс. молдаван и валахов, которые, скорее всего, также использовались главным образом для ведения земляных работ^491. Даже если полагать эти цифры преувеличенными, то соотношение комбатантов к некомбатантам 3 к 1 говорит само за себя. Заниматься саперными работами в османском войске было кому.

Осадный же артиллерийский парк турецкой армии насчитывал на этот раз 4 крупнокалиберных осадных орудия (Гордон не говорит об их калибре, но пишет, что каждое из них передвигалось при помощи запряжки из 32 пар буйволов), 27 осадных орудий меньшего калибра, 6 120-фунтовых (полуторапудовых) мортир и 9 мортир калибром от 30 до 40 фунтов. И это не считая 130 полевых орудий!492 Но и это еще не все. Гордон в своем дневнике педантично отмечал постепенное нарастание интенсивности бомбардировки Чигирина, которое продолжалось до тех пор, пока у турок не начал ощущаться недостаток в боеприпасах:

Таблица 11

Интенсивность обстрела Чигирина турецкой осадной артиллерией в июле – августе 1678 гг.493

Таким образом, за 22 учтенных дня осады турки выпустили из 31 осадного орудия и 15 мортир 17 329 снарядов (12 704 ядер и 4625 гранат), поддерживая средний темп стрельбы на одно орудие 18 выстрелов в сутки и на 1 мортиру 20 выстрелов в сутки. Что и говорить, цифры для своего времени более чем впечатляющие! Для примера и сравнения приведем цифры, характеризующие работу русской артиллерии по время 2-й осады Нарвы в 1704 г., которая велась по всем правилам европейского военного искусства. В осаде приняли участие 66 пушек, 1 гаубица и 33 мортиры (7 малых и 26 больших), которые вели бомбардировку крепости на протяжении 11 суток (пушки – в дневное время, мортиры – круглосуточно). За это время они выпустили 18 072 ядра и бомбы, т. е. в среднем 1643 снаряда в сутки – 17 выстрелов на пушку и 15 бомб на мортиру и гаубицу^494.

Все вышеприведенные факты подтверждают высказанное исследовавшим процессы внедрения огнестрельного оружия и в особенности артиллерии в османскую военную практику венгерским историком Г. Агостоном мнение о том, что турецкое осадное искусство превосходило фортификационное искусство Габсбургов (и не только их. – П.В.) вплоть до самого конца XVI в.495. О том, что турки были «искусными градоимцами», свидетельствует хотя бы тот факт, что в ходе предпринимавшихся османами кампаний в 1521–1566 гг. в Подунавье только 4 венгерских крепости сумели выдержать турецкую осаду, но при этом только одна из них, Кесег, была в 1532 г. осаждена главной султанской армией.

Но не только в огневой мощи, техническом оснащении и численности своих армий османы превосходили своих потенциальных противников, в особенности европейских. Вплоть до конца XVII в. они сохраняли преимущество над войсками своих наиболее опасных европейских противников, Габсбургов, венецианцев и поляков, в организации правильного снабжения своих войск^496. Решению этого вопроса османы придавали чрезвычайно большое значение, и, предпринимая поход на неприятеля, они весьма основательно готовились к нему. Хюсейн Хезарфенн, давая советы относительно организации кампании, отмечал, что наряду с выбором грамотного, толкового военачальника «…прежде всего необходимы меры по обеспечению [войска] съестными припасами и фуражом, чтобы не остаться голодными и без воды…»497.Одним словом, не случайно Р. Мерфи писал, что секрет успеха османов в военном противоборстве с их европейскими оппонентами заключался не столько в превосходстве османского оружия или тактики, сколько в существовании у турок централизованных бюрократических структур. Они позволяли султанам более эффективно, чем это делали их оппоненты, осуществлять мобилизацию людей, денег и материалов для войны^498.

Помимо заготовки продовольствия и фуража из расчета шести дней похода («Янычарам и сипахи падишах предоставляет в течение шести дней продовольствие – это закон, три дня до достижения границы и три дня после пересечения ее – [так] постановил султан Селим-хан…» – писал Лютфи-паша^499), чему придавалось большое значение, не менее важным компонентом подготовки к кампании являлось создание необходимого запаса ядер, пороха, фитиля и всего остального, что необходимо для успешного ведения боевых действий. Подробнейший перечень военных материалов приводит, к примеру, все тот же Хюсейн Хезарфенн в своем описании подготовки к кампании 1594 г. В него вошли, к примеру, помимо разнообразного оружия, как холодного, так и огнестрельного, порох (5000 кантаров – около 275 тонн), ватная нить для ружейных фитилей (200 кантаров – около 11 тонн), веревки, 5000 лопат, 400 топоров и заступов, пилы, плотницкий инструмент, запасная упряжь, бумага, сера, воск, масло минеральное и растительное, клей, запасные колеса и оси, цепи, доски, дрова и пр.500.

Что и говорить, размах османских военных приготовлений впечатляет. Перед нами предстает не кочевая орда с ее на первый взгляд примитивной военной организацией. В середине XVI в., когда мощь Порты достигла апогея, турецкие вооруженные силы мало чем напоминали обычное племенное ополчение, свойственное османам на первых порах существования их государства. И хотя они и сохранили целый ряд черт, присущих их первой генерации (стремительность и подвижность, широкое применение обходных маневров и военных хитростей), тем не менее в своем новом обличье они отличались от той первоначальной, и существенно. Факты со всей очевидностью говорят о том, что османская армия в период своего расцвета представляла собой высокоэффективную, сложноорганизованную, сбалансированную (sic!) и оснащенную по последнему слову тогдашней техники военную машину.

Мы не случайно выделили именно это слово. Отечественный востоковед Н.А. Иванов совершенно верно заметил, что «…далеко не по всем компонентам они (т. е. османы. – П.В.) превосходили армии других держав. Если в XVI в. янычары могли еще соперничать с португальской и испанской пехотой, не имевшей себе равных в Европе, то сипахийская конница оставляла желать лучшего. Ни Селим I, ни Сулейман Великолепный не могли поднять ее до уровня мамлюкской кавалерии, не говоря уже о лучших европейских образцах (с этим можно и поспорить. Европейские рейтары и османские сипахи – качественно разные типы конницы, и сравнивать их сложно, если вообще возможно. – П.В.). Единственное, в чем турки имели бесспорное преимущество, – это артиллерия…». Однако действуя вместе, как одно целое, при поддержке артиллерии, янычары и сипахи представляли грозную силу. «Передовая военная техника в сочетании с железной дисциплиной и великолепной организацией принесли туркам немало побед. В Европе и на Востоке сложился миф об их непобедимости. Турки действительно наводили ужас на противника, который зачастую был готов расписаться в своем поражении еще до того, как начинался бой…»501.

Действительно, для своего времени для османской военной машины были присущи хорошая организация снабжения и коммуникаций, строгая дисциплина, высокий уровень подготовки воинов, тесное взаимодействие на поле боя пехоты, оснащенной огнестрельным оружием, артиллерии, легкой и тяжелой конницы. Быстро перенимая от европейцев последние новинки в сфере военных технологий, османы с успехом использовали их как против самих европейцев, так и против других претендентов на господство в мире ислама.

§ 3. Упадок османской военной мощи – причины и последствия

Успешное развитие османской экспансии в конце XV – 1-й половине XVI в. позволяет утверждать, что в это время турецкие султаны располагали весьма совершенным для своего времени средством для «продолжения политики иными средствами», превосходившими по своим качествам все то, чем обладали потенциальные противники Порты на то время. Техническое превосходство султанских армий над своими неприятелями, дополненное наличием постоянного корпуса капыкулу, религиозным фанатизмом, строжайшей дисциплиной и профессионализмом воинов и военачальников, закаленных в бесчисленных походах и сражениях, способствовали стремительному расширению пределов державы потомков Эртогрула и Осман-бея. Упоминавшиеся выше падение Константинополя в 1453 г., разгром в 1473 г. армии Усун-Хасана, султана восточноанатолийского государства Ак-Коюнлу, победы над классическими восточными конными армиями персидского шаха Исмаила в 1514 г. и египетских мамлюков в 1516 г.; взятие Родоса, оборонявшегося рыцарями-иоаннитами, в 1522 г.; уничтожение венгерского войска в 1526 г. при Мохаче и последовавшее за этим покорение большей части Венгрии, изгнание испанских гарнизонов из занятых североафриканских городов – все это, казалось, наглядно свидетельствовало о преимуществах османской военной школы перед ее противниками как западными, так и восточными. На первый взгляд не было в то время такой силы, которая могла бы противостоять «Великому Турку». 1-я фаза военной революции с ее наиболее характерными признаками (стремительный рост численности армий и одновременное усложнение их организации; принятие на вооружение и широкое распространение огнестрельного оружия; внедрение усовершенствованных форм фортификации и техники ведения осадных работ) в Турции прошла успешно, и теперь оставалось сделать второй шаг, чтобы закрепить достигнутый успех и совершить переход на второй, качественно иной уровень развития военного дела.

Этот переход был тем более необходимым, что начиная со 2-й половины XVI в. и в особенности на рубеже двух столетий, XVI и XVII, стала вполне очевидной наметившаяся тенденция к сокращению разрыва между уровнем развития военного дела в Европе и османским и, как следствие этого, падение эффективности турецкой военной машины. До полного превосходства европейской тактики и стратегии, военной техники и технологии над османской было еще далеко, однако тревожные признаки надвигающегося кризиса, первые грозовые облака уже появились на горизонте. Пока османы совершенствовали свою традиционную военную машину, в самой Европе военное дело не стояло на месте, и об этом уже говорилось выше. Брошенный турками вызов был принят, и уже в середине XVI в. наметились первые признаки кризиса османской военной системы. Стремительное развитие огнестрельного оружия и растущая насыщенность разными его видами европейских армий делали борьбу с ними для султанских ратей все более и более тяжелой. Победы доставались растущей ценой, и об этом свидетельствовали тяжелые бои с переменным успехом в Северной Африке с испанцами, неудачная осада Мальты в 1565 г., поражение при Лепанто в 1571 г. Но все это были лишь первые звонки, сигнализирующие о начале заката османского военного могущества. Во всей своей полноте симптомы кризиса проявились на рубеже XVI–XVII вв., в ходе тяжелой и изнурительной для обеих сторон войны империи Габсбургов и Османской империи в 1593–1606 гг. (так называемая «Долгая война»).

Ход этого конфликта наглядно продемонстрировал, что имперцы, главные европейские противники турок, если и не нашли еще адекватного ответа на османский военный вызов, то, во всяком случае, находились на верном пути в его поисках. Само название войны свидетельствует, что победа османам в ней досталась недешево – «блицкрига» не получилось, и война затянулась, изматывая империю, подрывая самые основы ее существования, о чем будет сказано подробнее ниже.

Однако, прежде чем рассмотреть особенности кризиса военной системы, созданной при первых султанах Османской династии, необходимо ответить на вопрос – можно ли было избежать его? И на этот вопрос нужно ответить отрицательно. Армия, военное дело в целом, как уже отмечалось выше, являясь частью общества, их создавшего, не могут оставаться в стороне от тех процессов, которые в этом обществе протекают. И если оно переживает подъем, то и военное дело его также находится на подъеме, и наоборот, кризис общества неизбежно отражается на состоянии военного дела как одного из важнейших его институтов. Между тем османское общество и государство, начиная со 2-й половины XVI в., постепенно погружается во все более и более глубокий кризис, который, расширяясь, охватывает все новые и новые сферы их жизни и деятельности.

То, что в «Датском королевстве» что-то неладно, было замечено наиболее прозорливыми государственными деятелями и мыслителями Турции еще во времена Сулеймана Кануни, когда, казалось, империя находилась в зените своей славы и ничто не угрожало основам ее процветания. Еще Лютфи-паша, великий везир Сулеймана, в своем сочинении «Асаф-наме», как писал М.С. Мейер, «прозорливо изложил круг вопросов, ставших узловыми для османских общественных деятелей конца XVI–XVII вв.: рост дефицита государственного бюджета, кризис тимарной системы, укрепление позиций чиновно-бюрократической знати и торгово-ростовщических элементов, ухудшение положения райя в результате роста налогового бремени и произвола землевладельцев…»502.

В дальнейшем ситуация не только не улучшилась, но, напротив, постепенно признаки кризиса все множились и множились, пока к концу столетия власть практически утратила контроль за развитием событий. Причины и течение этого политического и социально-экономического кризиса не являются предметом нашего исследования^503, однако, на наш взгляд, необходимо остановиться на ряде его особенностей, для того чтобы лучше уяснить дальнейший ход развития османской военной машины и понять, почему турки так и не смогли совершить переход на следующую стадию военной революции.

В свое время Мустафа Кочибей писал, что «…могущество и сила верховной власти в войске; войско существует казною; казна собирается с поселян; существование же последних обусловливается справедливостью…»504. Такой порядок считался османскими писателями идеальным, и именно его поддержание и сохранение полагалось залогом безоблачного существования империи. Однако именно такой порядок вещей и оказался нарушен в ходе развития этого кризиса.

Причины кризиса лежали, казалось, на поверхности. Посол Речи Посполитой в Турции К. Збаражский писал в начале XVII в., пытаясь понять, почему столь страшная прежде своим соседям империя впала в бессилие и немощь: «Когда-то поражали порядок и великолепие Оттоманской монархии… В Турции были и существуют только два сословия, хотя и они имеют различные категории, но у всех у них один государь, [пред ним все] остальные – невольники. Власть этого государя абсолютная, от него, как от земного Бога, исходят добро и зло, порицание которых в душах человеческих есть бесчестие и грех. Этот монарх – основа и опора всего. На все – его воля. Превыше всего почитались послушание и воздержание… [Благодаря] долгому правлению [везиров] росло могущество державы. И они сами, умножая славу, совершали великолепные дела, воздвигали здания, приносившие славу и пользу государству. Люди, находившиеся под их началом, при появлении вакансии могли достойно занять эти места. Они, в свою очередь, учили и воспитывали своих приближенных. Так умножались знания каждого сословия, росло желание развивать добродетели… Пока соблюдался этот порядок, основы [государства] не подрывались. При таком правлении это государство росло и расширялось чуть ли не тысячу лет, то есть более всех других монархий мира. Ни одна из них не сохраняла так долго своего совершенства и могущества, тем более без каких-либо реформ»505. И, продолжая дальше свои рассуждения, польский аристократ пришел к выводу, что основная причина упадка величия Османской империи прежде всего заключалась в том, что правящая верхушка ее оказалась неспособна столь же эффективно, как и ранее, выполнять возложенные на нее обязанности.

По мнению Збаражского, «…целостность этого государства и единодержавие зависели от почитания обычаев, соблюдения старых порядков и их сохранения, единственным стражем которых был султан, перемена государя, охранителя [обычаев], должна была привести к их изменению, а затем сказаться на целостности государства. После Сулеймана едва ли не до настоящего времени правили государи ленивые и изнеженные, а именно Мехмед и Ахмед (султаны Мехмед III и Ахмед I. – П.В.), которые любовались своим величием, но не интересовались, каким путем достигли этого величия (выделено нами. – П.В.). Раньше всего испортили сословие чиновников, которые начали получать блага не за заслуги, а за деньги. А все из-за султанских жен, которые через своих мужей способствовали повышению [чиновников по службе], беря за это деньги и богатея. Те же, кто покупал должности, чтобы и самим обогатиться, и возместить затраты, бенефиции, попадавшие им в руки, продавали за деньги, а более достойных заслугами и мужеством, [чем они сами], всех до конца истребляли…»506.

В своем объяснении причин упадка К. Збаражский в целом следовал за турецкими мыслителями, которые также полагали, что вся беды, обрушившиеся на Османское государство, определялись прежде всего отказом правящей верхушки от соблюдения того самого справедливого традиционного порядка, созданного «отцами-основателями» империи. Поэтому, казалось, стоит только вернуться к обычаям, освященным традицией, и все станет на круги своя, вернется справедливость, «адалет», а вместе с ней величие и мощь империи. И, видимо, отнюдь не случайно предпринимавшиеся на протяжении большей части 2-й половины XVII в. династией везиров Кёпрюлю реформы, получившие в исторической литературе прозвище «традиционных», были нацелены как раз на восстановление традиционных военных, политических и экономических институтов, доказавших свою эффективность во времена Селима I и Сулеймана Кануни^507.

Однако все было не так просто, как представлялось К. Збаражскому, Мустафе Кочибею, Кёпрюлю Мехмед-паше и другим как иностранным наблюдателям, так и турецким писателям и государственным деятелям. Причины упадка лежали более глубоко и были более основательны. Все они могут быть разделены на несколько основных групп, тесно взаимосвязанных, переплетенных друг с другом. Первоосновой всех проблем, которые обрушились на Османскую империю после смерти Сулеймана I, являются, несомненно, проблемы, связанные с развитием турецкой экономики и общества в ту эпоху. Во многом эти проблемы были связаны с ускорившимся во 2-й половине XVI в. «открытием» Порты внешнему миру, прежде всего Европе, и «включением» империи в формирующийся быстрыми темпами мировой рынок, главную роль в котором играли наиболее развитые страны Западной Европы^508.

Турция в XVI в. была типичным традиционным обществом, в хозяйстве которого главную роль играл аграрный сектор. От процветания турецкой деревни зависело процветание всей империи в целом, и в этом, как было отмечено выше, были согласны османские писатели 2-й половины XVI–XVII вв. Однако именно здесь и возникли серьезные проблемы. С одной стороны, Турция в XVI в. переживала подлинный демографический взрыв, но развивавшееся по экстенсивному пути сельское хозяйство, равно как и городская экономика, оказалось неспособным поглотить растущее число рабочих рук, и это неизбежно вело к усилению социальной напряженности в обществе. Теоретически можно было найти выход на пути дальнейшей территориальной экспансии, выплеснуть растущее недовольство наружу, на соседей. Следовательно, завоевательные войны становились настоятельной необходимостью. Однако это была палка о двух концах – все новые и новые походы требовали изъятия из деревни все новых и новых ресурсов, людских, материальных и финансовых. Так, размеры авариза в 1582 г. составили 40 акче с души в год, в 1600 г. он вырос до 240, а в 1681 г. составил уже 535 акче. То же самое можно сказать и о джизье, которая изменилась с 40 акче в 1574 г. до 70 акче в 1592 г., 150 акче в 1596 г., 240 акче в 1630 г. и 280 акче в 1691 г. Реально же, учитывая злоупотребления властей на местах, размеры авариза и джизьи были еще больше^509. Тем самым османская деревня все в меньшей и меньшей степени оказывалась способной не только на расширенное, но даже на простое воспроизводство. Таким образом, продолжение прежнего агрессивного внешнеполитического курса, как указывал М.С. Мейер, «…в конечном счете неизбежно должно было отрицательно сказаться на положении крестьянства, породить хозяйственный упадок в деревне, следствием которого был общий экономический застой»510. Эти же слова можно отнести и к турецкому городу, хотя, быть может, и в меньшей степени.

Еще одной проблемой, разрешить которую в ту эпоху было невозможно принципиально, была разнородность, рыхлость здания Турецкого государства. Активная и успешная внешнеполитическая деятельность способствовала стремительному росту владений султанов Османской династии. В свою очередь, это вело к тому, что хозяйственный организм Османской империи стал напоминать лоскутное одеяло, состоявшее из территорий с совершенно разным уровнем социально-экономического и политического развития. В условиях невысокого уровня развития инфраструктуры и слабости внутриимперских экономических связей это становилось серьезной преградой на пути дальнейшего развития экономики.

Но не только новые и новые войны способствовали росту налогового бремени, которое тяжким грузом ложилось на плечи райи. Демографический взрыв в Турции совпал по времени с европейской «революцией цен», одной из причин которой был массированный приток драгоценных металлов из испанских и португальских колоний. Рост военных расходов и не слишком удачные войны, добыча от которых не покрывала, как ранее, затраты, вкупе с «революцией цен» способствовали возникновению ранее практически неизвестного османским властям бюджетного дефицита. Его рост наглядно характеризуют следующие цифры: в 1564 г. он составил 66 юков акче (6,6 млн. акче), в 1591/1592 г. – уже 700 юков, а в 1596/1597 г. – ни много ни мало 6 тыс. юков акче. И это при том, что доходы казны не стояли на месте, а постоянно росли – с 1830 юков акче в 1564-м до 3 тыс. юков в 1596/1597 г.511. Правда, при этом нужно иметь в виду тот факт, что поступления в казну росли в основном на бумаге, поскольку из-за инфляции реальная стоимость акче постоянно падала. В итоге, если в 1567 г. казна получила в золотом исчислении доход на 5,8 млн. акче, то спустя 30 лет – только 2,5 млн. и только к 1661 г. поступления в золотом исчислении выросли до 5 млн. – акче^512.

На развитие бюджетного дефицита оказало определенное воздействие и наметившееся разложение государственного аппарата. Характерной чертой османского общества во 2-й половине XVI в. стало возрастание роли денег, товарно-денежных отношений. «Расширение масштабов денежного обращения оказало серьезное влияние и на господствующий класс страны, – писал М.С. Мейер, – изменив сферу его материальных интересов и сам образ жизни. Во второй половине XVI в. в империи сложилось такое положение, когда потребности феодалов в деньгах стали быстро возрастать, а возможности поступлений начали сокращаться…»514. Стремительно пустеющая казна была уже не в силах регулярно выплачивать жалованье чиновникам, и они пустились во все тяжкие, компенсируя недостачу поборами с населения. Центральные власти были вынуждены смотреть на это сквозь пальцы, хотя самоуправство и злоупотребления чиновников на местах наносили огромный вред интересам короны. Как отмечал в начале XVIII в. русский посланник в Стамбуле П.А. Толстой, в казну султана поступала в лучшем случае треть собираемых с населения денег, прочие же расходились по карманам чиновников, которые даже не стремились установить точные цифры доходов и расходов, «…понеже в том, или искуства добраго не имеют, или не радят, не хотя трудитися, или умышлением о том не брегут, дабы способнее могут красть и росхищать казну народную»515.

Пытаясь найти выход из тисков финансового кризиса, османское правительство попыталось решить возникшую проблему традиционными путями. Для начала девальвации была подвергнута акче, основная денежная единица империи. Турецкий историк Ш. Памук приводит следующие данные об изменении соотношения курсов акче и венецианского дуката в XVI–XVII вв. В 1479 г. за венецианский дукат просили 45–46 османских акче, в 1512-м уже 55 акче, в 1566 г. – 60 акче, в 1584-м – от 65 до 70 акче, в 1600-м – 125 акче. Пик падения стоимости акче пришелся на 1624 г., когда 1 дукат стоил от 330 до 420 акче, после чего курс поднялся к середине века до 175 акче за дукат и затем снова упал к 1691 г. до 300–400 акче за дукат. Примерно так же изменилось соотношение акче к испанскому песо: с 40 акче за песо в 1512 г. до 40–50 в 1582 г., 78 в 1600 г., 170–320 в 1624 г., 90 в 1650 г. и 120–160 в 1691 г.516. Затем правительство перешло к использованию практики краткосрочных откупов-ильтизамов. Все это крайне негативные последствия и для экономики, и для общества в целом. Давая временное облегчение, эти способы лишь загоняли проблему в глубину, тем самым не разрешая кризиса до конца.

Социально-экономический кризис и неудачные попытки его преодолеть особенно болезненно ударили по «сейфие», «людям меча», в особенности по средним и мелким. Аграрная структура классической Турции основывалась, как писал М.С. Мейер, на «широко утвердившемся в странах Востока принципе верховной государственной собственности на землю». Государственная собственность на землю, мири, в Турции распространилась на большую часть возделываемых угодий (до 85–90 %)517. Из этого фонда и происходило наделение воинов-сипахи тимарами, которые, как отмечалось выше, было главной опорой Османского государства. Сипахи являлись условными держателями пожалований-дирликов, и государство стремилось посредством серии законодательных установлений, канун-наме, не допустить превращения тимаров в наследственные владения и ограничить права сипахи по отношению к их дирликам. Однако уже в 1-й половине XVI в. наметилась тенденция к превращению дирликов из условных в безусловные владения, никак не связанные с выполнением военных и иных обязанностей перед султаном со стороны держателя тимара. Таким образом, в действие вступила тенденция, которой больше всего опасались султаны и которая в конечном итоге должна была привести (и, забегая вперед, привела) к крушению тимарной системы.

Постепенная утрата дирликами своего условного характера была непосредственно связана с изменением состава их держателей. Вопреки установлениям первых султанов в среду держателей тимаров проникают во все возрастающем количестве «чужаки», эджнеби, не имевшие никакого отношения к «сейфие». Проникновение эджнеби в среду владельцев тимаров и зеаметов вело, по мнению османских писателей, к ослаблению мощи Османского государства. Как писал Мустафа Кочибей, «Уж сколько времени теперь большие и малые поместья во владении у беглер-беев и санджак-беев, визирских аг, у артели мутефаррик, чаушей, письмоводителей, у оравы немых и карликов, у государевых любимцев и знатнейших из полковой челяди: кто на своих слуг, а кто и на несвободных рабов выправил жалованные грамоты. Имена-то людей их, доходы же сами пожирают. Между ними есть люди, имеющие по 20–30 и даже по 40–50 больших и малых поместий, плоды которых они пожирают; а случись императорский поход, то, говоря про себя: «только бы на смотру быть», дадут тысячи две белячков на харчи; оденут, вместо кирасы и лат, в армяк да шапку, и пошлют в поход несколько носильщиков и верблюдников, каждого на ломовой лошади; а сами в роскоши и удовольствиях в ус себе не дуют, хоть целый мир разрушься. Враг – чего оборони, Боже! – хоть весь свет забери, а они не знают, что такое и война. Живут себе по-княжески; а чтоб подумать о вере и государстве – это совсем и в голову им не приходит»518. Этот процесс сопровождался стремительным разорением и исчезновением среднего слоя тимариотов – наиболее боеспособной части османского войска и опоры султанских властей на местах. Рост цен при относительной стабильности получаемых доходов с тимаров неизбежно вел к падению рентабельности тимарного хозяйства и, как следствие, к банкротству основной массы мелких «сейфие» и неспособности их и дальше нести военную и иную службу султану^519. Так, при среднегодовой доходности тимариота во 2-й половине XVI в. в 5 тыс. акче дом в провинциальном городе стоил от 1 до 4 тыс. акче, примерно столько же стоил раб, лошадь – 0,8–0,9 тыс. акче, водяная мельница – 5,2 тыс. акче. В конечном итоге, отмечал отечественный исследователь, реальные доходы владельцев тимаров упали в 2–3 раза, сравнявшись фактически с доходами крестьянских семей, что, естественно, самым неблагоприятным образом сказалось на готовности сипахи вставать под знамена султана^520.

Разложение тимарной системы, сопряженное с разложением государственного аппарата (поскольку, как это было показано выше, эффективность функционирования последнего была обусловлена стабильным состоянием первой), неизбежно вело к падению боеспособности тимариотской милиции и, как следствие, всего османского войска. К. Збаражский отмечал, что тимариоты, не видя перспектив в дальнейшем участии в завоевательных походах, «…начали откупаться от своих повинностей и становились, как они называют, отураками. Так торговля [должностями] прежде всего заразила войско… Проступки и злодеяния, которые прежде карались смертной казнью, теперь прощались за взятки старшим начальникам. Множество плохих примеров привели к росту различных пороков. Эта отрава, проникая в среду воинов, хотя опытных, но наглых и заносчивых, в условиях безнаказанности и своеволия быстро разрасталась. Более достойные и опытные воины видят, что за своеволием не следует наказание, а за хорошую службу – награда, что более, чем воинские доблести, ценится какая-нибудь услуга во дворце, когда каждый воин пограничного гарнизона старается добиться возвышения скорее с помощью какой-нибудь женщины [из сераля] или евнуха, чем заслугами в глазах военачальника. Постепенно оружие становилось им противным, а поклоны – приятными. Те, кто прибегал к этим приемам, стали жить в роскоши. Начало укореняться пьянство, которое раньше каралась как человекоубийство. Следуя таким примерам, многие предпочитали откупаться от военной службы, чего можно было без труда достичь. Дело в том, что везиры, идя на войну, больше денег собирали, чем людей…». В итоге, продолжал наблюдательный польский посол, качество полевой армии стало быстро снижаться, так как «…набор войска производился небрежно, важно было только обеспечить его численность (выделено нами. – П.В.)…»521.

Мы не случайно выделили именно эти слова польского посла, поскольку они наглядно свидетельствуют об отказе от старой османской традиции – лучше иметь меньше воинов, но отменно обученных и хорошо вооруженных. Падение боеспособности эялет аскерлери заставило османское правительство обратить особое внимание на увеличение численности капыкулу аскерлери. Турецкий историк К. Карпат приводит следующие данные, демонстрирующие тесную взаимосвязь сокращения численности тимариотской милиции и роста корпуса капыкулу. В 1475 г. тимариотское ополчение насчитывало реально около 63 тыс. всадников, в 1610 г. – уже 45 тыс., а в 1630 г. – 7–8 тыс. За это же время численность капыкулу выросла с 12,8 тыс. до 92,2 тыс^522. И если на первых порах это не имело негативных последствий, то чем ближе к концу XVI в., тем ситуация становилась все хуже и хуже. С одной стороны, воинов капыкулу требовалось все больше и больше потому, что они должны были стать заменой слабеющему день ото дня провинциальному ополчению и противостоять армиям европейцев, в особенности Габсбургов (об этом подробнее ниже). С другой стороны, в условиях растущего бюджетного дефицита и кризиса экономики возможности султанских властей обеспечивать всем необходимым янычар, топчу, капыкулу сюварилери и другие боевые подразделения корпуса капыкулу становились все более и более иллюзорными. Так, в начале 90-х гг. XVII в. рядовой янычар в среднем получал в день 9 акче, всадник капыкулу сюварилери – 17 акче, тогда как строительный рабочий в Стамбуле в это же время получал от 50 до 90 акче в день^523.

Естественно, что в этих условиях правительство было вынуждено искать иные пути удовлетворения растущих потребностей капыкулу, в частности, переводя их на несение гарнизонной службы за пределами столицы. Так, в 1669 г. из 196 орт янычарского корпуса на переменной гарнизонной службе находились 115 – 21 428 янычар из занесенных в списки 54 222 воинов. В результате дисциплина янычар, вырвавшихся за стены своей монашеской обители, стремительно падала. О поведении размещенных на гарнизонную службу янычар сообщает, к примеру, К. Збаражский: «Сипахи и янычары шатаются от села к селу, как будто это их основное занятие (особенно это проявилось в Польше), едят, пьют, вымогают подати от пахотной земли, требуют пустить на постой. У женщин забирают последние деньги и [нередко] убивают их, так что всю оттоманскую землю можно назвать разбойничьим вертепом»524. Конечно, в таких условиях требовать от воинов капыкулу прежнего рвения в несении службы и совершенствовании своих навыков сражаться было уже невозможно, тем более что и качество подготовки новых рекрутов стало снижаться. Прежняя система пополнения, во главу угла которой ставились качественные показатели, когда те же янычары готовились как штучный, высококачественный товар, в новых условиях была уже непригодна. В XVI в. система девширме давала ежегодно в среднем от 1 до 3 тыс. юношей и мальчиков, которых требовалось долго и напряженно готовить к будущей службе^525. Этого количества было уже недостаточно и для восполнения потерь, и для наращивания численности боевой составляющей корпуса капыкулу.

Отказ от прежней политики «лучше меньше, да лучше» стал неизбежен, и, как следствие, снижение боеспособности янычар, что и было отмечено современниками. Упоминавшийся неоднократно выше К. Збаражский, характеризуя состояние янычарского корпуса в 20-х гг. XVII в., указывал, что их «…могущество больше на словах, чем на деле. Наилучшим тому доказательством было [время правления] Османа (имеется в виду султан Осман II. – П.В.), при котором государю изображали численность войска как достаточную. Совершенно бесспорно, что они (т. е. османские власти. – П.В.) ставят своей целью иметь во всех провинциях 30 тысяч янычар, включая в это число новобранцев и пушкарей. Полагаю, что эта [цифра] может служить основой для [исчисления] жалованья и хищений из казны, но не численности самих воинов. В действительности Осман, который с радостью забрал бы всех жителей в войско, имел [в Хотинском походе] не больше 10 тысяч [янычар]. В Азии, где нет набора войска, их меньше, чем в Европе. Особенно их много в венгерских пограничных замках – чтобы угрожать соседу императору. Оттуда их, безусловно, ни в какой поход не отправят, и они сами, придерживаясь обычая, не пойдут, как не шли с Османом. Тут же, около Константинополя, редко их можно видеть, потому что нет крепостей. В самом Константинополе, говорят, 20 тысяч. Никак не могу это принять, потому что со всеми, о ком раньше упоминал, получается не более 10 тысяч».

При этом, продолжал польский посол, боеспособность янычар серьезно снизилась. «Какие же это воины янычары?» – задавал он вопрос и тут же давал на него ответ. «Начну с вооружения. Имеют янычарки, – писал Збаражский, – которые дают очень сильную отдачу, нельзя стрелять, приблизив к лицу, надо с плеча снять. Порох очень плохой, прицельная стрельба очень затруднена. Одиночным выстрелом не убьют, хотя при залпе нанесут большой ущерб. Молодые воины мало упражняются в стрельбе. Это настоящий сброд – отрастили длинные бороды и относятся к ним как к чему-то святому. Парни молодые, избалованные. Управляютими люди без всякого опыта. Есть еще немного старых янычар, среди них попадаются совсем дряхлые. Из новых [начальников] ни один не выдерживает на должности аги янычар [нескольких] недель, не то что месяцев, никогда прежде они не знали, что такое война. Нынешний ага янычар был цирюльником у Османа, его уже смещают; на его месте снова будет какой-нибудь огородник или дворцовая креатура…»526.

Такое войско уже не представляло такой опасности для неприятеля, как ранее, тем более что и сами габсбургские генералы хорошо усвоили преподанные им османами уроки в ходе венгерских кампаний в предыдущие десятилетия. Они постарались изменить свою тактику и стратегию таким образом, чтобы свести к минимуму преимущества османской военной машины. Европейские армии той эпохи, как уже было отмечено выше, были слишком малоподвижны и зависели от правильного снабжения, чтобы успешно противостоять османскому войску, обладавшему более гибкой и универсальной тактикой, значительным численным превосходством и лучшей индивидуальной подготовкой воинов при примерном равенстве в техническом уровне оснащения войск. Вывод напрашивался сам собою – нужно лишить османов преимущества в подвижности, маневренности, свести кампанию к осадам и штурмам крепостей, где превосходство турок в коннице становилось бесполезным, а на первый план выступала пехота, вооруженная огнестрельным оружием, и артиллерия. К тому же крепостная война неизбежно вела к затягиванию кампании. Осаждая многочисленные крепости неприятеля, укрепленные по новой системе, trace italienne, турки теряли драгоценное время. Это и нужно было имперцам, так как они были прекрасно осведомлены об уязвимом месте османской стратегии – ее сезонности.

Затяжная война была противопоказана османам в силу ряда причин. Проблема сосредоточения и развертывания армий накануне новой кампании всегда представляла собой сложную задачу, и уж тем более в эпоху Средневековья и Нового времени. Концентрация войск в исходных районах, выдвижение их на ТВД, организация их правильного снабжения – все это доставляло в то время (с учетом состояния инфраструктуры, и прежде всего дорожной сети. – П.В.) немало трудностей. В особенности это касалось османов. Пока их государство было небольшим и занимало относительно небольшую территорию в Малой Азии и на Балканах, подготовка к кампании занимала относительно немного времени. Но по мере расширения пределов империи увеличивались и расстояния, которые приходилось преодолевать войскам, двигавшимся в походном порядке, от районов их постоянного пребывания до места сосредоточения. И если учесть, что на основном для османов ТВД, балканском, кампания длилась с марта по октябрь, после чего наступал неизбежный перерыв – осенние дожди, распутица, а потом зима, то чем больше времени уходило на сосредоточение войск и на их выдвижение на исходные позиции, то тем меньше времени оставалось для ведения собственно боевых действий.

Так, анализируя военный потенциал Османской империи в начале XVIII в., русский посланник в Стамбуле П.А. Толстой указывал, что турки «…скорее шести или семи месяцев к войне приготовлятися не могут, понеже нарежают из городов пашей с ратными людми и поставляют им срок, на которой стать на назначенное место, которой срок, ранее 6 месяцев, быти не может, ибо ратных людей держат в разсеянии, по разным странам, и во единое место в скорости им собратися за далекостию расстояния неудобно, и того ради срок поставляют умеренный, чтоб все могли на срок собратися…»527. Таким образом, получается, что даже если османы и начнут собирать армию еще зимой (что маловероятно по причине холодов), то на всю кампанию им остается всего лишь максимум 2–3 месяца. Иногда же не оставалось и этого. Так как в XVI – начале XVII в. для походов в Венгрию местом сбора тимариотского ополчения были окрестности Стамбула, между тем как марш оттуда до границы с Габсбургской империей занимал не меньше 3 месяцев. Так, в кампании 1664 г. марш армии под началом великого везира Фазиль-Ахмед-паши Кёпрюлю-заде от Эдирне до переправы через Драву в Осиеке занял 74 дня с учетом времени, затраченного на отдых и доведение армии до боеспособного состояния^528. В итоге, как отмечали авторы коллективного труда «Османская империя и страны Южной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в.», османская армия действовала на пределе своих оперативных возможностей. Так, в кампанию 1596 г. сборы завершились лишь к середине октября, т. е. слишком поздно для того, чтобы предпринимать какие-либо активные действия. Еще хуже обстояла ситуация с азиатским ТВД, где расстояния возрастали в 2–3 раза – в кампанию 1638 г. османской армии потребовалось 197 дней для того, чтобы достичь Багдада^529.

Между тем, как отмечал Х. Иналджик, с наступлением осени боеспособность оттоманской армии начинала стремительно падать из-за проблем со снабжением и ухудшения погоды^530. Осаждая и штурмуя многочисленные имперские крепости, османы теряли время. Пытаясь избежать излишней траты времени на осады, они были вынуждены усиливать свою артиллерию, а это неизбежно вело к тому, что маневренность, подвижность, одно из основных преимуществ османских ратей перед европейцами, стремительно снижались. Кроме того, на снижении подвижности османского войска не могло не сказаться и снижение боеспособности армии в целом, отказ от прежней простоты нравов, стремление обеспечить себе и в походе роскошь, свойственную домашней обстановке, о чем свидетельствуют, к примеру, иностранные наблюдатели^531.

Свое негативное воздействие оказывало и постепенное удаление ТВД от основных баз снабжения^532. Невозможность наладить правильное снабжение неизбежно вела к тому, что войска переходили на «подножный» корм, а это быстро вело, с одной стороны, к деморализации армии, а с другой – к разорению местности, по которой проходили войска, и к невозможности в дальнейшем использовать ее ресурсы для снабжения действующей армии. При этом необходимо учесть еще и нравы того времени. Как отмечал К. Збаражский, да и не только он: «Есть поговорка, что, где ступит конь турецкого султана, там трава не растет»533. Разрешить же эту проблему при тогдашней технике и нарастающем кризисе системы управления империей было практически невозможно. Османской военной машине была противопоказана затяжная война, тем более без особых успехов, истощавшая ресурсы как самого государства, так и призванных под султанские знамена милиционеров эялет аскерлери.

Но и это еще не все. Европейские генералы хорошо усвоили также, что на стороне османов их численное превосходство и лучшая индивидуальная подготовка бойцов, а также преимущество атакующей стороны. Поэтому они стали делать упор на максимально долгое недопущение неприятеля до рукопашного боя, на ведение схватки на дистанции. Как писал во 2-й половине XVII в. имперский генерал Р. Монтекукколи, считавшийся одним из главных экспертов по войне с турками, в бою с последними необходимо «…с самого начала к неприятелю подходя, надобно ево пушечною пальбою встретить. Потом ближе подошедши, из мушкетов и пистолет пулями осыпать; за тем уже копьями в него ударить, а во окончание дела, на палашах или на штыках с ним схватиться…»534. Уклоняясь от ближнего боя, имперцы сделали ставку на бой огневой, и на рубеже XVI–XVII вв. смогли превзойти османов в этом. Не случайно османский военачальник Мехмед-паша писал султану Мехмеду III в 1602 г., анализируя причины неудач султанских войск в борьбе с имперцами: «В поле или во время осады мы находимся в сложном положении, так как большая часть вражеских сил – пехота, вооруженная мушкетами, в то время как большинство нашей армии – всадники, и нам не хватает опытных стрелков из мушкетов…»535. В известной степени повторилась ситуация, в которой, как было отмечено выше, оказалась испанская армия в Нидерландах в последней четверти XVI в., только теперь в роли испанцев были турки, а имперцы – в роли голландцев.

Столкнувшись в ходе войны 1593–1606 гг. с усовершенствованными методами и приемами ведения военных действий, которые включали в себя не только применение в широких масштабах доведенной до предела совершенства ренессансной тактики (малоуязвимые для атак иррегулярной конницы пехотные tercio, поддерживаемые огнем многочисленных мушкетеров, артиллерии, атаками рейтар-пистольеров и кирасир), но и стремление, уклоняясь насколько возможно от полевых сражений, перевести боевые действия в русло ведения крепостной войны, османы растерялись. Им явно не хватало контраргументов, козырей, которыми можно было бы парировать нововведения неприятеля. Уровни развития военного дела в Западной Европе и в Турции сблизились, и прежнего подавляющего превосходства османов над своими оппонентами уже не было.

Могло ли быть иначе? Вряд ли. Безусловно, до изобретения огнестрельного оружия европейская военная традиция не располагала чудодейственным рецептом победы над традиционной восточной военной традицией, идеи которой нашли свое воплощение в военном деле тех же монголов или османов. До конца XIV в. военное дело Востока безусловно опережало в развитии военное дело Запада, и османы, позаимствовав у европейцев огнестрельное оружие и усовершенствовав традиционную восточную военную машину, сохранили ее эффективность и превосходство еще по меньшей мере на полтора столетия. Однако по мере совершенствования огнестрельного оружия и в соответствии с этим приемов и методов ведения войны Европа совершила подлинный прорыв в развитии военного дела, о чем говорилось выше, и постепенно ликвидировала имевшийся разрыв. Как отмечал отечественный исследователь, специалист по военному делу кочевников Азии Ю.С. Худяков, распространение с XIV в. огнестрельного оружия (сначала артиллерии, а затем и ручного) ознаменовало начало новой эры в военном деле. «Его освоение изменило все стороны военной деятельности, – указывал он, – включая производство военной техники, формы военной организации, приемы ведения боя и способы войны. Но кочевое общество, основанное на экстенсивной скотоводческой экономике и натуральном хозяйстве, оказалось не способным к освоению новых форм производственной деятельности с разделением и кооперацией труда и безнадежно отстало в военно-технической области, утратив и военное преимущество своего культурно-хозяйственного типа»536.

И хотя османы в XVI в. уже не были «чистыми» кочевниками, тем не менее, на наш взгляд, сказанное Ю.С. Худяковым имеет к ним непосредственное отношение. В самом деле, при анализе состояния и тенденций развития османской военной машины на исходе Средневековья и на заре Нового времени неизбежно складывается впечатление, что перед нами пусть и доведенное до высокой степени совершенства, но тем не менее все-таки в значительной степени средневековое, в целом традиционное восточное, кочевническое в своей основе войско (выделено нами. – П.В.).

Примечательно, что сами турки это осознавали. Так, османский писатель, дипломат и государственный деятельно 1-й половины XVIII в. Ибрагим Мутефферика в своем сочинении, совершив экскурс в древнюю военную историю, отмечал, что турки, подобно другим народам древности, поначалу «…по большей части действовали по старым формам и методам…», но впоследствии «…некоторые халифы исултаны ввели наемное войско и, организовав отряды пехоты и конницы под названием очагов, укрепили основы государства, упрочили порядок и закон и с помощью выдающихся лиц вступили на путь побед над врагами веры и их государствами…»537. Однако, хотя к началу XVII в. численность османской пехоты и артиллерии неизмеримо выросла со времен султанов XIV – 1-й половины XV в., тем не менее основу турецкой армии по-прежнему составляла иррегулярная конница. Как отмечал Ю.А. Каменев, «…сложившаяся в XV–XVI вв. военно-ленная система закрепляет обычное для феодальных войск предшествующих эпох преобладание конного ополчения, вооруженного холодным оружием – саблями, пиками, луком и т. д. На протяжении XVI–XVII вв. численность сипахийской кавалерии составляла 150–200 тыс. человек, тогда как пехотные части (в основном янычары) в XVI в. насчитывали не более 30 тыс., а в XVII в. порядка 50 тыс. человек…»538.

Эти цифры можно оспорить в большую или меньшую сторону, но сущность от этого не менялась – перед нами по-прежнему предстает, подчеркнем это еще раз, обычное азиатское, кочевническое войско, в котором преобладала вполне традиционная иррегулярная (выделено нами. – П.В.) легкая конница с не менее традиционным набором оборонительного и наступательного холодного и метательного оружия и соответствующей тактикой^539. Пока не были разработаны колесцовый и батарейный кремневый замки, достаточно надежные и эффективные, иррегулярная конница не могла использовать огнестрельное оружие. Сидя в седле, тем более турецком, с фитильной аркебузой обращаться весьма и весьма затруднительно. Потому сипахи и акынджи предпочитали надежный, испытанный дедовский набор оборонительного и наступательного вооружения, и прежде всего лук, дротики и саблю, огнестрельному оружию. К. Збаражский в своем отчете писал о вооружении тимариотской милиции, что у нее «…виды оружия – почти все [те, что] применялись при Османе: джида – род копья с древком из индийского тростника, бывают и из легкой по своей природе древесины, очень гибкие, легкие в полете. Чтобы их упрочить, железный наконечник закаливают. Копий очень мало, и пользуются ими очень неумело, их применяют лишь албанцы и другие жители окраин государства. Могу определенно утверждать, что с Османом было не более 5 тыс. копьеносцев. Лук также применяют редко и плохо им владеют. Ружья имеются едва у одного из тысячи, обычно у наших ренегатов. Копья не годятся для атаки, разве только для схваток перед боем, когда приходится биться врассыпную и на легких (без панцирей) конях. [Тяжелое] оружие и панцири не используются…»540.

Между тем еще в древности были замечены преимущества, которые давала в сражении правильная организация и «регулярство» над пусть и численно превосходящими, храбрыми и умелыми, но неорганизованными отрядами воинов. Так, Страбон в своей «Географии» отмечал, что «…любая варварская народность и толпа легковооруженных людей бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой» (Strabo. VII. III. 17). И снова, как это было в IV в. до н. э., иррегулярная кочевническая конница, столкнувшись с фалангой, только оснащенной огнестрельным оружием и действовавшей в тесном взаимодействии с кавалерией, спасовала. Искусный воин-индивидуалист, «ремесленник» от войны, не смог противостоять армии-машине, армии-мануфактуре.

Таким образом, вступив в единоборство с империей Габсбургов и столкнувшись с быстро совершенствовавшейся военной теорией и практикой европейцев, османы должны были, как испанцы в Нидерландах примерно в это же время, найти эффективное противоядие. Секрет побед оттоманских ратей над их многочисленными противниками крылся прежде всего, как уже было отмечено выше, с одной стороны, в тесном взаимодействии пехоты, конницы и артиллерии, с другой – в маневренности и высокой подвижности и с третьей – в высокой выучке и моральном духе войск. Однако в новых условиях, когда основной упор делался на ведение крепостной войны, когда быстро росло значение вооруженной огнестрельным оружием пехоты и артиллерии, в особенности тяжелой осадной, этого оказалось уже недостаточно. Мотивация османских воинов снизилась, равно как и уровень их подготовки. Прежнее техническое превосходство также сошло практически на нет, равно как и значение прежней иррегулярной конницы начало быстро падать. Что толку в быстроте и маневренности тех же акынджи и тимариотской милиции, если они с их средневековым набором оборонительного и наступательного вооружения не могли на равных сражаться с неприятельской пехотой, занявшей оборонительные позиции и готовой встретить лихие атаки османских наездников огнем в упор из мушкетов и картечью? Наращивание же огневой мощи неизбежно должно было привести к дальнейшему падению значения конницы и реструктуризации османского войска, его сближения с европейскими армиями.

Таким образом, кризис классической османской военной машины был неизбежен, и эта неизбежность была обусловлена прежде всего тем, что, как и в случае с ренессансной военной системой, достоинства османской военной машины были обратной стороной ее недостатков. Причины кризиса лежали в компромиссной природе турецкой военной системы. Но, как и всякий компромисс, османская военная система представляла собой лишь попытку усовершенствования старого, временно снимая остроту кризиса, но не устраняя его основных причин. До поры до времени, до тех пор пока османы имели дело с европейскими армиями, действовавшими в рамках еще не достигшей максимального совершенства ренессансной системы, характерные недостатки турецкой военной машины, к которым прежде всего можно и нужно отнести недостаток «регулярства», были не слишком заметны. Однако рано или поздно по мере сближения уровней развития военного дела в Европе и у османов нехватка «регулярства» должна была дать о себе знать. Взяв курс на перенимание технических и тактических новшеств у соседей, и прежде всего у европейцев, османы не могли, не должны были останавливаться – сказав «А», нужно было говорить и «Б». Ведь рост технической оснащенности и усложнение структуры османской армии имел и обратную сторону. В частности, это касалось «утяжеления» турецкого войска, обрастания его все увеличивающимся в размерах обозом, который был необходим хотя бы для обеспечения нужд растущей артиллерии и корпуса капыкулу. В результате османское войско становилось все более и более ориентированным на ведение «правильной» войны, а здесь европейцы заранее имели над ними преимущество.

Одним словом, на рубеже XVI–XVII вв., и итоги войны 1593–1606 гг. наглядно это подтвердили, стало вполне очевидным, что структура, организация, тактика и стратегия османского войска перестали в полной мере (выделено нами. – П.В.) отвечать требованиям времени. Возникла настоятельная необходимость в переходе на более высокую ступень его развития, от «природы» к «искусству», от иррегулярной, конной в своей основе армии к постоянной, регулярной, в которой преобладала бы пехота, вооруженная огнестрельным оружием. И нельзя сказать, что эта необходимость не была осознана турками пусть даже на интуитивном уровне. Более того, серия тяжелых неудач потребовала переосмысления накопленного опыта, и в итоге уже упоминавшийся выше Ибрагим Мутефферика писал, что «…неоспоримым фактом, не требующим объяснения и пояснения, является то, что отсутствие хорошего устройства и нужной организации в армиях правителей и султанов приводит к большому напряжению и многочисленным расходам казны, и закономерным следствием [этого] является опустошение страны. Итак, из всего этого ясно и очевидно, что старая организация и устройство войска древних приводили к бесконечным изъянам, тяжелому положению, большим опасностям, огромному риску и неисчислимым трудностям»541.

Анализируя особенности развития османского военного дела в это время, можно с уверенностью сказать, что признаки начала перехода ко второму этапу военной революции уже начали проявляться. Пожалуй, самым главным из них было отмеченное выше возрастание роли отрядов наемной пехоты, оснащенной огнестрельным оружием, в том числе и ездящей – своего рода турецких драгун. Набиравшиеся преимущественно из безземельных крестьян Анатолии, Боснии и Албании, руководимые опытными капитанами-булюк баши, секбаны и сарыджа быстро выдвигаются на первые роли в османском войске, существенно потеснив не только азапов, яя и мюселлемов, но даже тимариотскую милицию^542. К этому же времени османы накопили и определенный опыт массированного применения вооруженной огнестрельным оружием пехоты на поле боя – достаточно еще раз упомянуть битву при Мохаче, когда янычары непрерывной пальбой расстроили ряды атакующей венгерской конницы и облегчили тем самым ее разгром сипахами. Казалось, туркам осталось сделать последний шаг – придать отрядам секбанов регулярный характер, дополнив ими корпус янычар, окончательно закрепить за пехотой статус «царицы полей», реорганизовать «правильным» образом тимариотскую милицию и, самое главное, создать, хотя бы в прообразе, некое подобие линейной тактики. Естественно, что все эти преобразования в военной сфере неизбежно должны были повлечь за собой существенные перемены и в остальных сферах жизни османского общества. Трудно не согласиться с мнением К. Карпата, который отмечал, что принятие на вооружение огнестрельного оружия, и в особенности ручного, создание постоянного корпуса пехоты, вооруженной ручным огнестрельным оружием, имело для Османской империи далеко идущие последствия, и не только технологические и военные, но политические и социальные. Рост численности янычарского корпуса способствовал усилению султанской власти, а необходимость удовлетворения постоянно растущих расходов на его содержание обусловила необходимость реорганизации государственного аппарата^543. Налицо были тенденции, характерные для второго этапа военной революции. Однако турки, самой жизнью подведенные к той грани, за которой начинался переход к ее решающей стадии, не нашли в себе сил перешагнуть рубеж, отделяющий Средневековье от Нового времени.

Но возможен ли был переход к новым основаниям в военной организации при тогдашнем уровне технологий и состояния османской военной теории и практики? Очевидно, что нет. Конечно, теоретически такой шанс существовал, и в начале XVII в., после подавления Джелялийской смуты, возможность его реализации была как никогда высока. Смута до основания потрясла здание Османской империи, нанесла серьезнейшие удары старой военной организации, поколебала устои турецкого общества, породила сомнения в идеальности порядков, сложившихся в предыдущую эпоху.

Однако коренные преобразования османской военной машины, несмотря на достаточно благоприятный момент, не были осуществлены. Почему? Ответ надо искать, очевидно, в самой сущности Османского государства, которое оказалось неспособно и далее столь же гибко приспосабливаться к изменившимся условиям, как на первых этапах своего существования. По этому поводу М.С. Мейер указывал, что «…приспособление к тому уровню развития производительных сил, который был достигнут к XIV–XV вв. на территории Малой Азии, Балкан, Закавказья (кстати говоря, этот регион к тому времени явно не находился в числе лидеров социально-экономического, культурного и политического развития. – П.В.), позволило создателям новой империи воспринять не только действовавшие там аграрно-правовые нормы, но и многие технологические достижения той эпохи, в частности огнестрельное оружие. Однако, сумев в «сжатые сроки» адаптироваться к уровню производственных отношений у завоеванных народов, османо-турецкая народность в дальнейшем уже не испытывала действия подобных ускоряющих стимулов. Более того, государство стало все больше ощущать влияние внешних и внутренних факторов, которые тормозили его поступательное движение (постоянные военные экспедиции, исламский фанатизм и др.). Отсюда и явное замедление темпов общественного развития…»544. И в самом деле, если все развивается прекрасно, одна победа следует за другой, государство растет, казна полнится сокровищами, тимариоты довольны, райаты тоже, купцам и ремесленникам на руку расширение империи и установление определенной стабильности и порядка. Наступил «золотой век», и стимулов к дальнейшему развитию нет – от добра добра не ищут!

Очевидно, что пресловутое замедление темпов развития было связано с определенной архаичностью и отсталостью политических, социальных и экономических структур Османского государства и общества, не говоря уже о присущей ему ментальности. Касаясь последней, В.И. Павлов отмечал, что «…сословная незрелость восточнодеспотического общества сказалась также в попытках образовать регулярную армию абсолютистского образца. Если рядовые пехотинцы и даже артиллерийская прислуга усваивали европейские приемы боевой подготовки, то командующий состав оставался в профессиональном и, тем более, мировоззренческом и политическом отношениях на уровне вождей феодально-племенных ополчений. На Востоке не оказалось социальной среды (типа европейского дворянства) для формирования офицерского корпуса, сплоченного духом сословного и национального единства (к слову сказать, в Японии такая среда имелась – самурайство. – П.В.)…». И, завершая свою мысль, исследователь писал, что «…данной военной системе (абсолютистской, т. е. той, которая и возникла в Европе в результате военной революции. – П.В.) должны соответствовать новый индивид, новая социальная психология, новые мотивации и принципы государственной иерархии…»545. Интересное замечание относительно природы наметившейся тенденции к отставанию Османской империи от западноевропейских государств сделал Д.Е. Еремеев, указавший на асинхронность развития европейского и турецкого обществ. Тюрки в Малой Азии, писал он, фактически дважды начинали все сначала – сперва сельджуки в XI в., а потом османы спустя два с лишним столетия^546.

Между тем переворот в военном деле в Западной Европе оказался теснейшим образом связан с переходом, используя терминологию Э. Тоффлера, от цивилизации первой волны к цивилизации волны второй, от общества аграрного к обществу промышленному. Отнюдь не случайно прообраз новой, характерной для второго этапа военной революции линейной тактики родился не где-нибудь, а в Голландии, технически и экономически наиболее развитой страны Западной Европы. Оттоманская же империя и османское общество оказались не готовы к этому переходу ни морально, ни экономически, ни политически. Кардинальные реформы в Турции безнадежно запоздали, и не в последнюю очередь потому, что османы оказались заложниками той системы, основы которой были заложены при первых султанах и которая обеспечила империи почти полтора века процветания.

Сложившиеся в годы подъема имперского могущества военные структуры к концу XVI в. стали, пожалуй, главным тормозом на пути серьезных перемен, воспрепятствовав их проведению в начале XVII в. Не случайно предпринятая в конце XVI в. попытка привести в порядок основные структуры тимарной системы, вызванная ее глубоким кризисом, способствовала тому, что лишенные средств к существованию тимариоты стали одной из главных действующих сил Джелялийской смуты. Неудачное начало войны с Римской империей обусловило решение правительства султана Мурада III (1595–1603 гг.) провести большой смотр сипахов (йоклама) в 1596 г. В результате этого смотра более 30 тыс. ленников были лишены своих тимаров. Лишенные средств к существованию, тимариоты стали одной из движущих сил турецкой смуты.

Позднее, в 1621 г., после поражения от поляков под Хотином, султан Осман II (1617, 1618–1622 гг.) вознамерился осуществить военную реформу, распустить корпус капыкулу и создать новое войско, укомплектованное набранными из числа анатолийских, сирийских мусульман, ранее служивших в отрядах секбанов, и египетских мамлюков рекрутами. Это намерение стоило султану трона и жизни – мусульманское духовенство и янычары единым фронтом выступили против него и свергли его с трона. Последующие султаны и их везиры, памятуя о печальной судьбе Османа II, не пытались трогать капыкулу, и поскольку тимариотское ополчение окончательно пришло в упадок, попытались найти опору в отрядах наемников (капы халкы) провинциальных пашей, что только усилило хаос и еще более ослабило империю. Ориентация на количественные, а не качественные показатели в военном деле, наметившаяся во 2-й половине XVI в., сохранилась. И не случайно европейцы, давая оценку османской армии 2-й половины XVII – начала XVIII вв., отмечали, что турки «…всю свою силу и надежду ставят в великом числе и свирепстве людей…», тогда как «…християнская регулярная армия уповает на храбрость и добрый порядок войск своих»547.

Таким образом, аскери, и в особенности «сейфие», «люди меча», сыграли значительную роль в замедлении темпов развития османской военной машины. Как отмечал Е.И. Зеленев, сложившиеся в годы формирования империи «…традиционно организованные восточные армии… сравнительно долгое время удовлетворяли потребностям авторитарного государства и соответствовали возможностям многоукладного восточного общества с сильными элементами местного самоуправления. Кроме того, зависимость армии от политики и экономики, науки и культуры, идеологии и морально-психологического состояния населения всегда уравновешивалась очень сильным ее собственным влиянием на все сферы общественной жизни, защищая удобные ей формы политической и социальной организации общества (выделено нами. – П.В.)…В Османской империи в целом… армия на протяжении всего периода XVI – начала XIX в. играла ключевую роль в политической жизни, часто выступая субъектом по отношению к государству и всему гражданскому обществу»548.

Нельзя не согласиться с мнением, высказанным С.Ф. Орешковой, которая писала, что «…имперская государственная структура восточного типа и ислам, выступавшие главными социально образующими факторами, способствовали на первых порах прогрессу тюрко-мусульманского общества. Впоследствии же именно они вели к замедлению темпов общественного развития, не позволяя совершенствованию того, что было приобретено этим обществом в период завоеваний и становления государства… Сохранение раннеклассовых черт в османской государственной структуре, выразившееся в длительном использовании института капыкулу и все нараставшем отрыве государственного управления от общества и общественного развития, и исламский контроль за деяниями султана…. порождали застойность и ощущение кризиса, который османским обществом начинает осознаваться уже с конца XVI в.»549.

Нельзя исключить и того обстоятельства, что одной из причин отказа от серьезных перемен было и то, что традиционная османская военная машина в первые десятилетия XVII в. еще не исчерпала до конца своего потенциала. Безусловно, она уже устарела, однако при умелом использовании ее достоинств она еще длительное время сохраняла достаточную эффективность. Кроме того, тяжелый социально-политический и экономический кризис, потрясший Османское государство и общество на рубеже XVI–XVII вв., не был сопряжен с угрозой утраты национальной независимости и территориальной целостности империи (как это было, к примеру, в России начала XVII в.). Тем самым степень его серьезности и, следовательно, необходимость кардинальных перемен, не были до конца осознаны османской правящей верхушкой. Совершенно верно отмечая причины и последствия кризиса, тем не менее османские писатели XVII в. уповали на то, что все можно исправить, если вернуться к старым, добрым порядкам времен великих султанов 2-й половины XV – 1-й половине XVI в.550.

Однако в новых условиях этого было уже недостаточно. Консервативная политика, в том числе и в военной сфере, попытки вернуться к порядкам «золотого века» Сулеймана Кануни в условиях, когда европейцы стремительно продолжали совершенствовать тактику, стратегию и военные технологии, не говоря уже обо всем остальном, не имела исторической перспективы. Неспособность османской военно-политической элиты XVII в. так же эффективно, как это было в XVI в., перенимать новшества, в том числе и в военной сфере, незавершенность перехода ко 2-й, решающей стадии военной революции только способствовали дальнейшему прогрессированию общего кризиса османской политической и социально-экономической систем. В самом деле, если Османская империя была создана мечом и мечом поддерживалось ее существование, то затупление меча означало в конечном итоге крушение империи. Неспособность османской военной машины в изменившихся условиях обеспечить дальнейшую территориальную экспансию и ограбление соседей лишала османское общество возможности и далее развиваться по привычному экстенсивному пути, а для перехода на интенсивный путь не хватало ни желания, ни возможностей. И никакие «традиционные реформы», пусть даже они и предпринимались талантливыми и энергичными султанскими министрами, не могли разрешить кризиса. Они могли давать лишь временное облегчение, но проблема не решалась, а только загонялась вглубь, чтобы затем дать о себе знать с удвоенной силой.

Потребовалась серия серьезных военных неудач во 2-й половине XVII–XVIII вв., чтобы султан Селим III (1789–1807 гг.) приступил к серьезным военным преобразованиям и созданию армии, обученной и вооруженной по-европейски. Но и тогда потребовалось еще почти полстолетия, прежде чем удалось сломить сопротивление старых военных институтов и перейти к новым формам военной организации.

Таким образом, подводя общий итог, можно с уверенностью сказать, что и в Европе, и в Турции основные закономерности первого этапа военной революции прослеживаются достаточно отчетливо. Другое дело, что переход на второй этап на Западе по историческим меркам закончился намного быстрее, а в Турции в силу сочетания как объективных, так и субъективных факторов он затянулся и в конечном итоге остался незавершенным. Поэтому картина военной революции в Турции оказалась «смазанной», а тяжелые, можно даже сказать, катастрофические неудачи османов в борьбе с европейцами в XVIII – 1-й четверти XIX в. затмили их прежние успехи. Эти же неудачи способствовали дальнейшему отставанию османского военного дела от европейского. В итоге переход османов ко второй и третьей стадиям военной революции произошел слишком поздно, фактически в середине XIX в., когда исправить положение было уже практически невозможно. Момент для завершения военной революции и перехода на более совершенные принципы организации военной машины, который Турция имела в 1-й трети XVII в., был безнадежно упущен. В 1-й половине XIX в. Османская империя окончательно превратилась в «больного человека» Европы, объект притязаний великих европейских держав, разделом наследства которого они всерьез озаботились.

ГЛАВА IV

Русское военное дело и его развитие во 2-й половине XV – начале XVIII в

§ 1. Русское военное дело накануне «Великой пороховой революции»

Возникновение в конце XV в. на востоке Европы сильного Российского государства стало неожиданностью не только для современников. И сейчас, спустя полтысячи лет после того, как его первый государь Иван III стал именовать себя «Иваном Божиею милостью государем всеа Руси и великим князем Владимирским, и Московским, и Новогородским, и Псковским, и Тверским, и Югорским, и Пръмскы, и Болъгарским и иных»551, причины столь быстрого возвышения незначительного на первых порах Московского княжества и превращения его в могущественное государство продолжают вызывать споры среди историков. Как писал отечественный историк Ю.Г. Алексеев, «…в отличие от наиболее развитых стран Запада она (Северо-Восточная Русь. – П.В.) встала на путь централизации на другом, более раннем этапе развития феодальных отношений (выделено нами. – П.В.). На Руси во второй половине XV в. еще не только не сложился капиталистический уклад (как в тюдоровской Англии), но и не было сколько-нибудь заметных ростков новых буржуазных отношений (как во Франции Людовика XI)…»552.

Загадка образования единого Русского государства, не разрешенная и по сей день, вынуждает историков искать порой самые неожиданные и нетрадиционные объяснения «несвоевременному» возникновению Российского государства. Однако какие бы ни выдвигались мнения относительно особенностей его становления и развития, несомненно одно – война сыграла в этом огромную роль. Находясь на стыке Запада, Востока и Византии, на краю Великой Степи, откуда из века в век с пугающей регулярностью накатывались волны кочевников, «народов незнаемых», Русь всегда испытывала внешнее давление. Оценивая положение Московского государства в XV–XVI вв., В.О. Ключевский отмечал, что в итоге роста территории оно было поставлено «…в непосредственное соседство с внешними иноплеменными врагами Руси – шведами, литовцами, поляками, татарами. Это соседство ставило государство в положение, которое делало его похожим на вооруженный лагерь (выделено нами. – П.В.), с трех сторон окруженный врагами…»553.

В таких условиях Россия поневоле превратилась в «государство сражающейся нации» (по выражению А. Смирнова^554). Потому совершенно справедливо высказывание российского историка В. Лапина: «Победы и поражения российских вооруженных сил сыграли большую роль в формировании национального самосознания…»555. Без преувеличения можно сказать, что история России – во многом это история ее армии. Вместе с тем приходится с сожалением признать, что история русского военного дела, в особенности допетровского времени, изучена крайне слабо, если не сказать более того. Возможно, невнимание отечественных историков к военно-историческим проблемам было унаследовано от русской классической историографии, которой было присуще некоторое пренебрежение к изучению вопросов военной истории России и тем более окружавших ее стран. Как само собой сложилось мнение, что это прерогатива историков-военных. Последние же, как метко заметил британский историк Ф. Тэллетт, и в XIX, и ХХ в. были, как правило, преподавателями военных училищ и академий. К изучению военной истории они подходили обычно весьма прагматично – в ней искали прежде всего рецепты побед. Отсюда и их стремление преподать своим ученикам примеры того, как нужно правильно планировать операции, руководить войсками, использовать разные рода войск и виды оружия и т. д., и т. п.556. Потому и писали историки-военные, за редким исключением, историю войн, а не военную историю, что отнюдь не одно и то же. Военные и гражданские историки как досоветского, так и советского времени, занимаясь подчас близкими проблемами и вопросами, говорили об одном и том же на разных языках. К этому можно добавить, что процессы изменений в русском военном деле (особенно это касается периода до XVIII в.) рассматривались, да во многом и продолжают рассматриваться сами по себе, или в полном отрыве, или в очень слабой связи с теми переменами, что имели место в это же время за пределами России. Между тем совершенно очевидно, что, несмотря на все трудности, контакты между Русью, Россией и внешним миром никогда не прерывались и Русская земля никогда не пыталась уподобиться Китаю или Японии в их стремлении самоизолироваться, возвести между собой и внешним миром непроницаемый «бамбуковый занавес». Поэтому исследовать историю русского военного дела в отрыве от изучения процессов развития военного дела в той же Западной Европе было бы неправильно и ошибочно. И поскольку в предыдущих главах мы рассмотрели, как проходила «Великая пороховая революция» в странах, бывших соседями Русского государства, зададимся вопросом: а можно ли приложить концепцию М. Робертса и Дж. Паркера к России, к ее реалиям? На наш взгляд – да, можно!

Однако, прежде чем подробно расписать ответ на поставленный вопрос, буквально несколько слов о тех условиях, в которых русским приходилось искать ответ на военный вызов со стороны как Запада, так и Востока. И хотя многие историки несколько пренебрежительно, свысока относятся к влиянию природно-климатического и географического фактора на развитие общества и государства, однако трудно не согласиться с мнением, что длительное время, вплоть до Нового времени и даже позже, именно они были одними из наиболее важных и весомых^557. Для обществ с низким уровнем развития производительных сил особенности природно-климатических условий оказывали большое, если не определяющее, воздействие на развитие экономики. Она же, в свою очередь, влияла на эволюцию политических и общественных институтов, присущих данному обществу. И поскольку природные условия России существенно отличались от тех, что были в Западной Европе, развитие военного дела в России в конце Средневековья – начале Нового времени неизбежно должно было иметь существенные различия от аналогичных процессов в соседних государствах.

Сама по себе постановка этой проблемы не нова. Еще С.М. Соловьев обратил внимание на особенности природы Восточно-Европейской равнины, оказавшие большое влияние на складывание русской государственности и общества^558. «…Природа для Западной Европы, для ее народов была мать; для Восточной Европы, для народов, которым суждено было здесь действовать – мачеха…» – этот вывод маститого историка представляется верным и по сей день^559. Холодная и долгая русская зима с ее снегами, метелями и морозами давно уже стала притчей во языцех. В Западной Европе даже в период так называемого «малого ледникового периода», приходящегося на конец Средневековья – начало Нового времени, климатические условия все равно были не в пример благоприятнее, чем на территории коренной России^560. Добавим к этому «тощие» почвы, с которыми приходилось из века в век иметь дело русскому крестьянину, чрезвычайную бедность полезными ископаемыми, в особенности цветными металлами, отсутствие полноценного выхода к морю, удаленность Русской земли от основных торговых коммуникаций, ее незащищенность от вторжений извне какими-либо серьезными природными препятствиями (морями, горами и пр.), редкое население, рассеянное по огромной территории, – и описание тех стартовых позиций, с которых России приходилось начинать соревнование со своими соперниками, можно считать законченным.

Одним словом, трудно не согласиться с мнением отечественного историка Л.В. Милова, когда он, анализируя роль природного фактора в истории России и русского народа, писал, что «история народов России, населяющих Русскую равнину, – это многовековая борьба за выживание (выделено нами. – П.В.)…»561. Эта борьба не позволяла государству рассчитывать на получение необходимых для реализации своих крупномасштабных внешнеполитических планов средств за счет эксплуатации русского мужика. Конечно, можно было попытаться выжать из него больше, чем он мог дать, но попытка действовать вопреки объективным обстоятельствам неизбежно вела к печальным последствиям. Примером тому могут служить результаты царствования Ивана Грозного, правление которого, по словам английского историка Дж. Хоскинга, «раскрыло в драматической и даже страшной форме всю парадоксальность попыток создать мировую империю на незащищенной и неблагодатной земле северо-востока Европейской равнины (выделено нами. – П.В.)…»562. Перманентный финансовый кризис, обусловленный экономической отсталостью России и слабостью налоговой базы государства из-за бедности основной массы налогоплательщиков – русских крестьян, налагал серьезные ограничения на развитие военной сферы.

Анализируя условия, в которых проходило становление и развитие молодого Российского государства, необходимо учитывать и еще одно важное обстоятельство. Несмотря на все противоречия, раздиравшие Западную Европу в это переломное время, тем не менее, как указывал американский политолог С. Хантингтон, начиная с 1500 г. формирующиеся государства Запада «представляли собой многополюсную международную систему в пределах западной цивилизации (выделено нами. – П.В.). Они взаимодействовали и конкурировали друг с другом, вели войны против друг друга. В то же время западные нации расширялись, завоевывали, колонизировали и оказывали несомненное влияние на все остальные цивилизации…»563. Учитывая реалии того времени, такое влияние, как правило, осуществлялось посредством вооруженной агрессии, военным путем. Между тем, как отмечал Н.П. Михневич, «…войны однокультурных народов всегда более или менее нерешительны; войны разнокультурных – всегда роковые…»564.

Именно такой «роковой» межцивилизационный конфликт и разгорелся в конце XV в. на востоке Европы. С одной стороны, в нем выступала Москва, претендовавшая на статус единственного наследника православной Византийской империи, а с другой – Польша и Литва, стремившиеся позиционировать себя как восточный бастион западного мира против надвигающегося на Европу азиатского варварства. Третьей стороной в этом конфликте стали осколки Золотой Орды – Казанское и Крымское ханства, пытавшиеся утвердить себя в качестве «третьей силы», играя на противоречиях России и Польско-литовского государства. Копившиеся веками противоречия и претензии разрядились в многолетнем противоборстве, ставкой в котором были победа или смерть, устранение геополитического конкурента. «В затянувшемся акте этого воздействия, – писал А. Тойнби, – продолжавшемся более 250 лет, самым драматическим моментом было непрекращающееся балансирование между стремительным развитием технологии на Западе и упорным желанием России сохранить свою независимость и, более того, расширить свою империю в Центральной и Восточной Азии…»565.

В таких вот чрезвычайно сложных условиях русской правящей элите пришлось вступать в «Великую пороховую революцию», и выбора у нее, делать или не делать этот шаг, не было. Весь исторический опыт, накопленный русским народом к середине XV в., показывал, что отставание в развитии военной сферы было чревато весьма и весьма негативными последствиями. Но, вступив на этот путь, нужно было, как говорится, «по одежке протягивать ножки», и русский вариант военной революции неизбежно должен был приобрести характерные, отличные от того же западноевропейского, черты.

В своем развитии в эпоху позднего Средневековья вооруженные силы Российского государства прошли непростой путь. В начале XV в. непрекращавшиеся внутренние усобицы и нарастающие противоречия в отношениях с Ордой способствовали дальнейшему развитию русского военного дела. Отметим, что, находясь в орбите влияния Орды, русские княжества, особенно северо-восточные, неизбежно должны были испытывать ее воздействие, в том числе и в вопросах строительства вооруженных сил. И хотя степень влияния ордынских политических и социальных институтов на развитие средневекового русского общества остается дискуссионной проблемой, тем не менее можно согласиться с мнением А.Б. Каменского, который отмечал, что Российское государство «создавалось таким, чтобы его политические структуры (в том числе и армия. – П.В.) могли успешно конкурировать с ордынскими»566.

Оборонительное и наступательное вооружение русских воинов в целом продолжало развиваться в рамках старой традиции. И археологические, и изобразительные, и письменные источники характеризуют русского воина конца XIV – начала XV в. прежде всего как тяжеловооруженного конного латника-копейщика, главный тактический прием которого – шок, мощный таранный удар копьем^567. Исход сражения решался прежде всего в рукопашной схватке, поскольку русские лучники уступали татарским если не качественно, то уж точно численно.

Вместе с тем, хотя темпы развития военного дела были невелики, в нем наметились первые, пока еще небольшие перемены. На смену скоротечным сражениям XII в. пришли столкновения более длительные, бои приобрели характер серии последовательных стычек, сшибок конницы. Боевые порядки русских ратей стали более глубокоэшелонированными, усложнился «полчный» ряд. Внимательно отслеживая развитие военной техники как на Западе, так и на Востоке, на Руси быстро заимствуют отдельные технические новинки. В частности, на Востоке перенимаются отдельные элементы изготовления и покроя защитного доспеха^568. В последней четверти XIV в. русские начинают использовать огнестрельное оружие. Происходит это примерно спустя полстолетия после того, как первые примитивные артиллерийские орудия появились на Западе. На Руси первое упоминание об использовании артиллерии относится к 1382 г., когда защитники Москвы обстреляли боевые порядки осадившей город армии хана Тохтамыша. К началу 90-х гг. XIV в. относит первое использования артиллерии тверская летописная традиция^569. Можно предположить, что пушки на Русь проникали по двум направлениям – с Запада (в Новгород, Псков и Тверь) и с Востока. Во всяком случае, часть московской артиллерии времен Дмитрия Ивановича, судя по использованному в летописи названию – тюфяки, была восточного происхождения^570. Однако, судя по тому, насколько редко огнестрельное оружие использовалось в конце XIV–XV вв., можно сделать вывод, что оно было явно не в чести у русских князей и воевод и использовалось главным образом только при обороне крепостей от татар и литовцев^571.

Постепенно меняется и характер войны. Она стала намного более серьезным делом, чем ранее, требовавшим основательной подготовки. Однако организация таких крупномасштабных кампаний, как в 1380 г., оказалась делом чрезвычайно трудоемким и затратным, чтобы одно княжество, даже и самое могущественное, могло их «потянуть». Отсутствие политического единства среди русских княжеств отнюдь не способствовало повторению успеха 1380 г., равно как и развитию наметившихся в конце XIV в. новых явлений в военном деле. В 1-й половине XV в. армия Московского государства все еще оставалась в целом типичной средневековой армией, с еще не слишком заметным восточным оттенком. Новые явления в военном деле Руси становились все заметнее, но они в конце XIV – 1-й половине XV в. отнюдь не доминировали. Скорее речь можно вести о вкраплении отдельных новшеств в старую добрую традицию.

Однако эта традиция уже не годилась для XV в. Никакого «прорыва» или хотя бы явных признаков его в начале XV в. в военном деле Северо-Восточной Руси заметно не было. Если в Западной Европе в это время завершался переход от традиционной феодальной милиции к армиям, состоящим преимущественно из наемников, отличавшихся более высоким уровнем профессионализма и технической оснащенности^572, то в Северо-Восточной Руси эта тенденция была незаметна. Необходимые для этого условия не сложились в силу целого комплекса как объективных, так и субъективных причин. Ордынское нашествие конца 30-х – начала 40-х гг. XIII в. усугубило общий кризис Древней Руси и привело, в конечном итоге, к замедлению темпов социально-экономического и политического развития Северо-Восточной Руси – ядра будущего Российского государства. Экономическая отсталость, обусловленная к тому же и явно недостаточными природными ресурсами, не могла не оказать негативного воздействия и на развитие военного дела северо-восточных русских княжеств^573. Она налагала ограничения на политику военного строительства русских княжеств и способствовала определенной его архаизации, консервации наиболее древних форм его организации.

Русские князья не могли иметь в своем распоряжении ни многочисленного слоя служилых землевладельцев, ни нанимать свободных воинов-профессионалов – рынка наемников на Руси попросту не существовало. Поэтому созыв в случае необходимости городской милиции был неизбежен, и сосуществование ополчения, набранного из простонародья, с небольшими профессиональными княжескими дворами, было неизбежной и практически единственно возможной формой организации вооруженных сил Северо-Восточной Руси в то время.

Видимо, стоит согласиться с мнением А.Н. Кирпичникова, который писал, что «военная катастрофа в середине XIII в. и связанная с ней общенародная борьба против поработителей в большей мере нарушила дружинную кастовость войска и открыла в него доступ самым разным слоям общества, в том числе смердам и сельским ополченцам…»574. Но с точки зрения общеевропейской тенденции развития военного дела такой шаг выглядел очевидным отступлением назад, возвратом к принципам военной организации XI–XIII вв. – пригодность ополчения для широкомасштабной войны с теми же татарами вызывает серьезные сомнения. В лучшем случае оно могло использоваться для обороны городов или же их осады.

Служилые люди, князья, бояре и нарождающиеся постепенно дети боярские, в силу своего профессионализма имели существенные преимущества над горожанами-ополченцами и по вооружению, и по умению воевать. Примером тому может служить случай, произошедший 3 июля 1410 г., когда 150 русских воинов под началом воеводы нижегородского князя Данилы Борисовича Семена Карамышева и столько же татарских всадников царевича Талычя взяли и дотла разграбили Владимир^575. Однако эффективному их использованию мешали два обстоятельства. Во-первых, их было немного, а во-вторых, отношения между князем и его служилыми людьми строились на прежних, доордынских, договорных началах. Выступая на войну, великий князь брал в поход не только свой собственный «двор». Он также призывал в поход и своих союзников – удельных князей и бояр вместе с их «дворами». «Лица, жившие в вотчине боярина, зависели от вотчинника, но не от того князя, которому он служил. Бояре, служившие подручному удельному князю, – отмечал Н.П. Павлов-Сильванский, – выступая в поход с войском великого князя, шли особым полком под стягом удельного князя»576.

В такой ситуации сила и влияние князя во многом зависели от того, как будут развиваться его взаимоотношения со служилыми людьми. Не случайно идеал князя в конце XIV в. оставался тем же, что и в начале XI в.577. И в XIV в. князь обращался со своими воинами не как с подчиненными, а как с соратниками, что нашло отражение в русской литературе того времени^578.

Летописи и сохранившиеся актовые материалы дают достаточно много свидетельств именно такого рода отношений между князем и его вассалами. Условия несения службы тщательнейшим образом оговаривались в договорных грамотах великих князей с их «меньшей братьей». Обе стороны внимательно следили за тем, чтобы ни в коем случае не произошло нарушения традиции, умаления чести и достоинства, нарушения складывавшихся десятилетиями, если не веками, формулировок, регулировавших отношения между контрагентами. Изменялось только содержание договоров в сторону его расширения и уточнения отдельных положений. Но суть соглашения, юридические формулировки оставались практически неизменными как во времена Дмитрия Ивановича, так и его праправнука Василия III. К примеру, в докончаньи Василия II с серпуховско-боровским князем Василием Ярославичем, датируемом январем-февралем 1433 г., было подробнейшим образом расписано, в каких случаях в поход надлежит выступать самому удельному князю, а в каких достаточно послать только лишь своего воеводу с ратными людьми. При этом в договоре оговаривался и порядок службы служилых людей великого князя и удельного князя вне зависимости от того, где они владеют участками земли. Примерно так же обуславливалось и участие галицкого князя Василия Юрьевича в походах Василия II^579.

Относительно независимое положение бояр и других служилых людей, право выбора ими своего сюзерена ярче всего выразила фраза из договора между Василием II и Василием Юрьевичем: «А бояром и слугам межи нас вольным воля…»580. И такое положение будет сохраняться еще достаточно долго, вплоть до самого конца XV в. и даже в 1-й трети XVI в. Еще в 1531 г. в договоре между Василием III и дмитровским князем Юрием Ивановичем указывалось, что «…бояром и детем боярским, и слугам промеж нас волным воля…»581.

Можно ли было в таких условиях рассчитывать на быструю мобилизацию всех (выделено нами. – П.В.) сил, которыми располагали русские земли в начале XV в.? На наш взгляд – нет! Конечно, формально система всеобщей воинской повинности, введенная ордынцами на территории Великого Владимирского княжества, продолжала действовать^582. Но для того, чтобы реализовать ее, нужно было особое стечение обстоятельств. В этом случае можно провести аналогию с Францией времен начала Столетней войны. Как отмечал Д. Уваров, «…власть средневекового короля была следствием «добровольного соглашения» феодалов и держалась лишь до тех пор, пока большинство ее признавало хотя бы пассивно, а меньшинство готово было поддержать активно, по приказу короля расправляясь с каждым из ослушников. Когда король принадлежал к утвердившейся династии и его авторитет носил «сакральный», безусловно признанный характер, столь же безусловно признавалось и его право на исполнение его приказов подданными, от простолюдина до герцога. Это теоретическое право превращалось в практическое, когда король обладал и личным авторитетом, твердым характером, опытом, знанием феодального права, взаимоотношений между вассалами и умением находить нужный тон с ними (выделено нами. – П.В.)…»583.

Всеми этими качествами обладали, к примеру, такие князья, как, например, московские Иван Даниилович, Дмитрий Иванович, Василий Дмитриевич, тверской Михаил Александрович и ряд других. Это позволяло, например, тому же Дмитрию Ивановичу московскому или его сыну Василию собрать значительную армию для действий в поле на непродолжительный срок, для решения конкретной задачи (выделено нами. – П.В.). Но не более того! Содержать большую рать ни один князь сколько-нибудь длительное время был просто не в состоянии, да и удерживать в повиновении вассалов, «меньшую братью», было крайне сложно, если вообще возможно.

Малейшее же ослабление позиций великого князя сразу же негативно сказывалось на военной мощи Северо-Восточной Руси. Так, смута 2-й четверти XV в. в Московском княжестве сразу привела к серьезному ослаблению власти московского великого князя. Василий II на первых порах не обладал качествами харизматического лидера, и система сбора вассальных воинских контингентов стала давать сбои. Снова стала повторяться ситуация двух-трехсотлетней давности, когда удельные князья и бояре саботировали призыв князя явиться на службу. К примеру, в июле 1445 г. Василий II выступил в поход на татар, но обязанный ему службой князь Дмитрий Шемяка не явился на зов московского великого князя^584.

Великий князь в итоге мог полагаться, как правило, только на свои собственные силы, на свой великокняжеский двор и своих слуг. Численность последнего не могла быть велика. О размерах княжеского двора можно судить хотя бы по такому примеру: в 1461 г. литовский князь Александр Чарторыйский, покинув Псков, не желая присягать Василию II, увел с собою «…двора его кованой рати боевых людеи 300 человекъ, опричь кошовых…», ну а соперник Василия Темного Дмитрий Шемяка имел около 500 дворян^585. Вот и получалось, что в сражении с татарами 7 июля 1445 г. под Суздалем войско великого князя московского Василия Васильевича и его вассалов князей Ивана Можайского, Михаила Верейского и Василия Серпуховского насчитывало всего лишь 1,5 тыс. всадников, а в 1456 г. московский великий князь Василий II послал на Новгород 5-тысячную русско-татарскую рать^586. И даже в знаменитой Куликовской битве, возможно, участвовало не более 9–10 тыс. всадников с русской стороны – «дворы» Дмитрия Ивановича и союзных ему князей. А ведь это была практически общерусская рать, в которой приняли участие даже новгородские добровольцы!587

Сбор такой рати зависел от слишком многих «но», и на него нельзя было с уверенностью полагаться в случае серьезной внешней опасности. «…Успех всеобщей мобилизации зависел от сотрудничества с удельными князьями и боярами и, конечно, – указывал Г.В. Вернадский, – от отношения к ней народа в целом. Поэтому мобилизация была возможна в тот период только в момент угрозы национальной безопасности (выделено мною. – П.В.)…»588. А если интересы «земли» не совпадали с интересами династии? Ограниченный военный потенциал неизбежно накладывал ограничения и на внешнеполитическую деятельность. Его вполне хватало для войн между отдельными княжествами и для отражения небольших татарских набегов, однако для более серьезных походов его было явно недостаточно.

Однако к середине XV столетия ситуация изменилась. Завершилась русская «война Роз» между Василием II и его племянниками Юрьевичами, и Москва окончательно превратилась в сильнейшее и влиятельнейшее среди всех северо-восточных русских княжеств государство. Золотая Орда давно миновала вершину своего могущества и разваливалась на глазах, Великое княжество Литовское после смерти князя Витовта вступило в пору внутриполитических неурядиц. У Москвы появилась реальная возможность начать экспансию. С переходом же московских князей от обороны к наступлению неизбежно должны были измениться тактика и стратегия ведения войны. Это должно было неизбежно стимулировать перемены и в остальных составляющих военного дела.

Характеризуя процессы изменений в военном деле Российского государства в последующие два с половиной столетия, П.Н. Милюков предложил оригинальную и вместе с тем, на наш взгляд, не устаревшую до сих пор периодизацию развития вооруженных сил России в конце XV – начале XVIII в., вполне укладывающуюся в рамки концепции военной революции. По его мнению, в истории России в этот период можно выделить пять основных этапов военных преобразований: 1490-е гг. (формирование поместной конницы и отрядов пищальников); 1550-е гг. (создание стрелецкого войска и вместе с ним введение более или менее постоянного налогообложения и усложнение вслед за этим аппарата центральной власти); 1620-е гг. (начало создания полков нового строя, дальнейшее совершенствование государственного аппарата и налоговой системы); 1680-е гг. – создание разрядов, и, наконец, военные реформы 1-й четверти XVIII в., завершившиеся созданием постоянной, регулярной армии^589.

Примечательно, что более чем полустолетием позже в том же ключе рассматривал историю развития русского военного дела и Р. Хелли, один из немногих западных историков, обративший внимание на своеобразие протекавших в России в конце Средневековья – начале Нового времени процессов коренных преобразований в военной сфере. Он отмечал, что «…пороховая революция в Московии состояла из трех этапов. На первом этапе наблюдалось широкое внедрение артиллерии, которое стало причиной перестройки большей части крепостей… На втором этапе с внедрением ручного огнестрельного оружия появился элитный корпус пехоты – стрельцы. Эта пехота успешно действовала в связке с набираемой из числа мелких и средних служилых людей конницей, появление которой было обусловлено не результатами технологических новшеств, а скорее возможностями примитивной сельскохозяйственной экономики… Третий этап состоял во внедрении целиком и полностью заимствованной на Западе военной технологии и тактики…». Общий итог этой «пороховой революции», по Хелли, выразился в замене всадника поместной конницы, вооруженного саблей, луком и стрелами, на пехотинца с кремневым мушкетом в руках^590. Предложенную ими периодизацию в дальнейшем будем использовать и мы, лишь слегка ее скорректировав.

§ 2. «Ex Oriente lux»: «ориентализация» русского военного дела в конце XV–XVI вв.

Итак, первые серьезные перемены в военной организации Руси были связаны с деятельностью Ивана III, создателя Российского государства. Завершение процесса собирания русских земель вокруг Москвы и претензии на «наследство Ярослава Мудрого» обусловили переход от обороны к активной внешней политике, к экспансии и в Поволжье, и на западном направлении, против Казани и Литвы. В специфических условиях восточноевропейского ТВД (с его неразвитой инфраструктурой, редким и бедным населением, огромными просторами) и вполне вероятным одновременным ведением войны на нескольких направлениях Иван нуждался в армии «числом поболее, ценою подешевле». Классическая «ренессансная» армия ему не подходила ни по военным, ни по экономическим соображениям. В XVI в. существенных преимуществ ренессансная военная система над традиционной восточной не имела. Сама жизнь диктовала русским, как нужно было реформировать вооруженные силы для того, чтобы успешно бороться со своим главным противником, литовцами и татарами. Для победы над ними нужно было отказаться от остатков прежней средневековой европейской традиции и, заимствовав тактику и стратегию кочевников, модернизировать ее с учетом последних технических и технологических новинок, в особенности в сфере фортификации и огнестрельного оружия. Овладение новейшими военными технологиями должно было дать русским неоспоримое преимущество над старинными врагами татарами и усилить позиции в конфликте с Великим княжеством Литовским, правители которого также претендовали на власть над «всею Русью». С обретением огнестрельного оружия, писал П. Кеннеди, «…Москва могла утвердить себя как «пороховую империю» и приступить к экспансии»591.

В соответствии с этими требованиями и развивалась военная машина Российского государства в конце XV – начале XVII в. Примерно с середины XV в. в русском военном деле начинает набирать обороты процесс его постепенной «ориентализации», который практически завершается в середине следующего столетия оформлением классической московской военной машины. Принятая последними Рюриковичами на вооружение модель строительства вооруженных сил имела так много черт сходства с той, что именно в это время успешно функционировала в Османской империи, что ее можно даже условно назвать «османской».

Основу этой «османской» модели составила легкая иррегулярная поместная конница. Она дополнялась пехотой, оснащенной огнестрельным оружием (ее ядром стал знаменитый стрелецкий корпус, несший постоянную службу), и «нарядом», т. е. артиллерией. Последняя в России того времени быстро стала одним из наиболее развитых родов войск. Русские воеводы окончательно отказались от стремления решить исход войны в генеральном сражении и сделали упор на ведение «малой» и осадной войн. Характерной чертой русской тактики того времени стало стремление вести дистанционный бой и уклонение от рукопашной схватки.

Но выдерживались ли при этом основные требования военной революции? Попытаемся ответить на этот вопрос и начнем прежде всего с характеристики количественного измерения русской военной мощи. К сожалению, из-за чрезвычайно плохой сохранности архивов московских приказов этого времени точных данных относительно того, как изменялась численность русских ратей, нет. Однако сохранившиеся отрывочные и косвенные свидетельства позволяют представить себе в общих чертах динамику изменения как общей численности вооруженных сил Московского государства в эту эпоху, так и в отдельных сражениях и кампаниях.

Если попытаться в общих чертах охарактеризовать именно этот аспект, то, по нашему мнению, в 60–70-е гг. XV в. войско, которым мог располагать Иван III, составляло порядка 20 тыс. ратников. После осуществления 1-го этапа поместной реформы к концу его правления численность русского войска могла вырасти примерно до 40 тыс. и составить к концу правления Василия III до 70–80 или несколько более тыс. чел. Внутриполитические неурядицы, последовавшие после смерти Василия, привели к некоторому проседанию общей численности московского войска к концу 40-х гг. Однако в результате военной реформы конца 40-х – начала 50-х гг. XVI в., осуществленной правительством так называемого «Избранной рады», к началу 60-х гг. Иван Грозный на пике своего могущества мог располагать армией примерно до 100 тыс. или даже несколько больше конных и пеших воинов. Не случайно именно на это время приходится и максимум его внешнеполитических успехов. Однако последовавший вслед за временем практически непрерывных побед на всех фронтах период неудач, способствовавший углублению общего кризиса, затронувшего в том числе и военную сферу, неизбежно должен был привести к серьезному сокращению реальной численности вооруженных сил до 40–50 тыс. (прежде всего за счет резкого уменьшения численности послужильцев) во 2-й половине 70-х – начале 80-х гг. XVI в. Лишь к концу столетия ситуация стала несколько исправляться – во всяком случае, до конца 80-х г. английский дипломат Дж. Флетчер сообщал, что московский государь располагает войском из 96 тыс. ратников^592.

Заметим, что его сведения выглядят достаточно правдоподобно, особенно если сравнить их с сообщениями других иностранцев, побывавших в России в XVI в., о «тьмочисленном» московитском войске. Иоганн Фабри в 1526 г. доносил Карлу V, что «за короткое время [великий князь] может собрать двести или триста тысяч или иное огромное число ратных людей, когда он намеревается вести войско против своих врагов». Более чем в 300 тыс. пеших и конных воинов исчислял московское войско в своем послании римскому папе Клименту VII итальянец Альберто Кампензе. О 200-тысячном конном войске, не считая пеших, сообщали венецианцы М. Фоскарини и Ф. Тьеполо и англичанин Р. Ченслер^593. Однако все эти цифры представляются совершенно мифическими, если принять во внимание хотя бы численность населения России того времени, которая, по оптимистическим подсчетам Ц. Урланиса, равнялась в 1500 г. примерно 5,8 млн. чел., а в 1650 г. – 11,3 млн. чел.594.

Несмотря на все колебания на протяжении почти полутора столетий, и порой весьма существенные, общий положительный тренд все равно просматривается, и достаточно четко.

Еще более четко рост численности русских вооруженных сил прослеживается, если сравнить сведения относительно численности полевых войск, выставляемых Москвой для участия в конкретных кампаниях. Как мы уже отмечали выше, для конца XIV – начала XV в. численность полевой армии в 9–10 тыс. воинов была максимумом, достижимым только при особо благоприятных обстоятельствах, а обычно она не превышала нескольких тысяч или даже сотен бойцов. Позже ситуация радикально переменилась. Так, в 1501 г. на помощь Пскову Иван III двинул всю «силу тверскую и новгородскую», численность которой составляла, если принять во внимание расходы псковичей на ее содержание, около 10 тыс. ратников^595. В кампанию 1521 г. Василий III, готовясь отразить одновременный удар со стороны Крыма, Казани и Литвы, выставил в поле порядка 45–50 тыс. ратных людей, не считая гарнизонов городов. Спустя десять с небольшим лет в зимний набег на владения великого князя литовского Сигизмунда отправились примерно столько же воинов. Полоцк в 1563 г. осаждали около 70–75 тыс. конных и пеших воинов, не считая примерно 20–25 тыс. обозной прислуги и мобилизованной с «земли» посохи, выполнявшей разного рода работы – саперные, дорожные и пр.596. 60–65 тыс. конных и пеших ратников в двух армиях, развернувшихся на северо-западном и на южном направлениях, выставил Иван Грозный и в кампанию 1572 г.597.

Конечно, столь многочисленные армии русские государи могли выставлять в поле редко и при максимальном напряжении сил. Но даже при таком раскладе полевая армия численностью 70–75 тыс. воинов представлялась весьма грозной силой – в XVI в. не всякий европейский и даже азиатский государь мог похвастать, что способен выставить в случае необходимости столько опытных профессиональных воинов. Для сравнения, в 1552 г. считавшийся сильнейшим монархом Европы римский император и король Испании Карл V, имея почти 150-тыс. армию и практически неограниченные на то время финансовые ресурсы, мог задействовать во время мецской кампании всего лишь 45–50 тыс. солдат^598. Система мобилизации наличных сил и средств была отработана в таком совершенстве, что, уступая Великому княжеству Литовскому и Польше в ресурсах, Иван Грозный мог выставить в поле более многочисленные и отличавшиеся высокой боеспособностью войска. Видимо, этим и объясняется стремление великого князя литовского и короля польского Сигизмунда II уклониться от сражения и перенести разрешение спора с поля брани за стол переговоров.

Однако, как уже было неоднократно показано выше, только лишь один численный рост армий вовсе не был главным признаком военной революции. Намного более важным представляется технологический аспект, а именно распространение огнестрельного оружия – как тяжелого, так и легкого. И здесь на Руси все вполне соответствовало требованиям момента. Еще раз подчеркнем, что молодое Московское государство вовсе не было замкнутым, «закрытым» для внешних влияний обществом. В России внимательно следили за всеми новинками военного дела, прежде всего техническими, которые появлялись на Западе, и быстро вводили их на вооружение русских ратных людей. Огнестрельного оружия это касалось в первую очередь. На первых порах, в конце XIV – 1-й половине XV в., его распространение в русских княжествах ограничивалось, с одной стороны, его малой эффективностью, особенно в полевой войне, а с другой, бедностью отдельных князей, не обладавших необходимыми средствами для того, чтобы иметь артиллерию в достаточном количестве.

Судя по всему, наибольших успехов в производстве артиллерийских орудий, «зелья» и в способах их применения в 1-й половине XV в. добилась Тверь. Так, в 1409 г. ордынский эмир Едигей, осадив Москву, послал к тверскому князю Ивану Михайловичу посольство, «…веля ему быти у Москвы часа того съ всею ратью Тверскою, и съ пушками, и съ тюфяки, и съ самострелы и съ всеми съсуды градобийными, хотя разбити град Москву». Обращался за помощью к тверскому князю Борису Александровичу и Василий II, борясь за власть с Дмитрием Шемякою. В 1447 г., приступив к Угличу, великий князь Василий «…послал сказать великому князю Борису: «Без тебя, брат, не отворится мне и малый город». И великий князь Борис послал к нему своего сына боярского и вместе с ним пушечника с пушками, по имени Микула Кречетников. Таков был этот мастер, что не найти подобного и среди немцев. И когда привезли пушки, тогда воеводы великого князя Бориса Александровича, Борис и Семен, служащие как добрые и храбрые воины государю своему, великому князю Борису Александровичу, стали готовиться к предстоящей брани, а пушки поставили у самой городской стены и приказали стрелять; сами же двинулись на приступ, и все москвичи дивились их отваге, и дерзости, и великому их ратному искусству…»599.

Однако с вокняжением Ивана III ситуация переменилась. Сама артиллерия стала более совершенной, среди противников Московского государства оказались Литва и Ливония, в войне с которыми обойтись без артиллерии было невозможно, да и ресурсы, которыми обладал Иван после того, как прибрал к своим рукам большую часть Русской земли, были несопоставимы с теми, что были у его предшественников. Все это позволило великому московскому князю и его воеводам уделить развитию огнестрельного оружия намного более серьезное внимание, чем ранее.

По его указанию в конце 70-х гг. XV в. в Москве была устроена Пушечная изба, в 1494 г. – пороховой (или, как тогда говорили, «зелейный») двор. В большом количестве он и его сын Василий приглашали в Россию иностранных военных специалистов, в первую очередь итальянцев и немцев^600. Помимо приглашения иностранных мастеров производились закупки огнестрельного оружия и необходимых компонентов для его производства за рубежом, прежде всего в Германии и в Дании, с которыми в конце XV – начале XVI в. у Москвы были хорошие отношения^601.

Все эти обстоятельства неизбежно вели к тому, что последнюю четверть XV в. и в начале XVI в. огнестрельное оружие все чаще упоминается в летописях. Голос русской артиллерии зазвучал на полях сражений и оказывал серьезную поддержку русским ратникам в борьбе с многочисленными неприятелями. Ни один более или менее крупный поход не обходился без участия «наряда», особенно если он был связан с осадами крепостей. Так было, к примеру, во время похода на Новгород в 1478 гг., когда Иван III приказал «…наместнику своему псковскому князю Василью Васильевичю Шуйскому со псковичи поити на свое дело на службу на Новгород ратью с пушками и с пищальми, и з самострелы, со всею приправою, с чем к городу приступати…». Огнестрельное оружие было применено во время знаменитого стояния на реке Угра в 1480 г. и во время похода московской рати на Феллин в 1481 г. Многочисленная артиллерия участвовала в походе Ивана III на Казань в 1482-м, на Смоленск в 1492 г.602. В 1506 г. во время похода на Казань в росписи полков русского войска впервые появился «наряд», включавший в себя как пушки, так и пищали^603. Взятие же Смоленска в 1514 г. и вовсе обошлось без штурма, поскольку мощная бомбардировка города русской артиллерией вынудила литовский гарнизон капитулировать^604.

Одним словом, в 1-й четверти XVI в. артиллерия стала наконец неотъемлемой частью русского войска, и ни одна серьезная кампания, что против Литвы, что против татар, не обходилась без нее. Отрабатывается и система артиллерийского вооружения и тактика его применения. В кампаниях против татар артиллерия использовалась главным образом как оборонительное средство, выставленное на заранее подготовленных позициях там, где было наиболее вероятно наступление противника. Так было, например, в 1533 г., когда, готовясь к отражению набега крымских татар на Москву, русские воеводы расположили свой «наряд» «…по берегу на вылазех от Коломны и до Коширы и до Сенкина и до Серпухова и до Колуги и до Угры; добре было много, столко и не бывало…»605.

При Иване Грозном русская артиллерия получила дальнейшее развитие. Накопленный к этому времени опыт ее применения как в полевых сражениях, так и при осадах значительно повысил ее боеспособность. Так, к примеру, в 1541 г. русская артиллерия отразила попытку татар под прикрытием турецкой артиллерии переправиться через Оку, и это при том, что наступление татар поддерживала собственная артиллерия: «…И туркове изо многых пушек и из пищалей начаша стреляти на людей великого князя, – писал русский летописец, – и воевода великого князя повелеша изо многих пушек и ис пищалей стреляти, и многих татар побиша царевых добрых, и у турок многые пушки разбиша…»606. Положительно сказывалось на росте боеспособности русской артиллерии и влияние иностранных специалистов, пушечных мастеров-литейщиков и артиллеристов. Об этом свидетельствуют, например, иностранцы, писавшие о России середины XVI в. Так, М. Фоскарини отмечал, что «…император (Иван IV. – П.В.) обладает теперь многочисленной артиллерией на итальянский образец, которая ежедневно пополняется немецкими служащими…». Ф. Тьеполо добавлял к этому, что «…Он (т. е. Иван IV. – П.В.) также пригласил из Германии и Италии инженеров и литейщиков, пушкарей, при помощи которых… отлил большое число пушек…»607.

Летописные свидетельства и материалы разрядных книг позволяют с уверенностью утверждать, что при Иване IV была завершена реорганизация русской артиллерии. Судя по тому, что летопись при описании похода на Полоцк упоминает «большой», «средний» и «малый» наряды^608 (последние два двигались вместе с войском, тогда как «большой» наряд – вслед за войском по причине его большого веса), русская артиллерия в организационном отношении уже была четко поделена по калибрам на три группы. В ней уже можно было выделить, условно говоря, легкую «полковую» (сопровождавшую полки), тяжелую полевую (имевшую пушки и гаубицы крупного калибра и предназначавшуюся для стационарных батарей на поле боя) и сверхтяжелую осадную (в нее входили как стенобитные орудия, которые могли стрелять ядрами весом до 20 пудов, так и мортиры – «верховые» орудия, предназначавшиеся для навесного огня^609). Успешные действия реорганизованной русской артиллерии обеспечили успех осады Казани в 1552 г., Полоцка в 1563 г., кампаний в Ливонии в 1558, 1560 и 1577 гг. и кампании против татар в 1572 г. Так, описывая бомбардировку Казани, начатую по приказу Ивана IV 27 августа 1552 г., летописец писал: «И боярин Михайло Яковлевичь (Морозов. – П.В.) прикатиша наряд и устроиша, как ему быти по местам; и начаша безъпрестани по граду бити стенобитным боем и верхними пушками огнеными, побиваху многих людей из наряду; также и стрелци пред турами в закопех не даваше на стенах людем быти и из ворот вылазити, многих побиваша…»610.

Иностранцы, бывавшие в России в последней четверти XVI в., поражались количеству и качеству русской артиллерии. Так, имперский посол И. Пернштейн в 1575 г. отмечал, что «…он (т. е. Иван IV. – П.В.) имеет до двух тысяч пушек и множество других орудий, из коих некоторые изумительно длинны и столь широки и высоки, что самого высокого роста человек, входя в дуло с надлежащим зарядом, не достает головою до верху…». Дж. Флетчер отмечал, что «…ни один из христианских государей не имеет такого хорошего запаса военных снарядов, как русский царь, чему отчасти может служить подтверждением Оружейная палата в Москве, где стоят в огромном количестве всякого рода пушки, все литые из меди и весьма красивые…»611. Такие отзывы о русской артиллерии из уст иностранцев, скорее склонных приуменьшать успехи русских, чем преувеличивать их, весьма примечательны. Можно без преувеличения сказать, что в области артиллерии Ивану удалось не только сравняться с Европой, но и перегнать ее. Во всяком случае, по производительности Пушечный двор во время правления Ивана Грозного можно поставить в один ряд с лучшими предприятиями, отливавшими артиллерийские орудия, как в Европе, так и в Азии. Кроме того, к правлению Ивана относятся и первые успешные попытки отливки крупных партий однотипных орудий^612.

Столь же интенсивно развивалось в России производство и применение ручного огнестрельного оружия. Обычно считается, что ручное огнестрельное оружие на Руси начало применяться уже в 60–70-х гг. XV в. Применение пищалей отмечено в источниках во время «стояния» на р. Угра, во время осады Феллина и походов на Казань, однако, скорее всего, речь в данном случае шла все-таки об артиллерии, а не о ручницах. Единственный случай, когда можно предположить участие отрядов стрелков, вооруженных ручным огнестрельным оружием в боевых действиях, это поход Ивана III на Новгород в 1478 г., в котором приняли участие псковская рать «с пушками и с пищальми, и з самострелы». Псков находился на русском пограничье с Литвой и Ливонией, и псковичи были неплохо осведомлены о новинках в военной технике и технологиях у соседей. Но пример Новгорода и Пскова был единичным, и в целом можно предположить, что достаточно часто встречающиеся в актовых материалах того времени «пищальники» – это, прежде всего, мастера, изготавливающие артиллерийские орудия и одновременно обслуживающие их во время осад и обороны крепостей^613.

Нужно было время, чтобы ручное огнестрельное оружие перестало быть диковиной, чтобы оно стало обычной вещью и появились в достаточном количестве люди, способные владеть им и умело применять его на деле. Этот процесс, во многом благодаря иностранным военным специалистам, которых привлекали на русскую службу и Иван III, и его сын, занял немного времени. Об этом свидетельствовал, к примеру, в 1486 г. московский посол при дворе миланского герцога Галеаццо Сфорца Георг Перкамота: «…После того как немцы совсем недавно (выделено нами. – П.В.) ввезли к ним самострел и мушкет (в оригинале использован термин «schiopettо», поэтому точнее перевести его как «ручница» или «аркебуза». – П.В.), сыновья дворян освоили их так, что арбалеты, самострелы и мушкеты введены там и широко применяются…»614. Не прошло и десятка лет с начала нового столетия, как на страницах русских летописей и разрядов появляются отряды пищальников, вооруженные ручным огнестрельным оружием. Заслуживает внимания тот факт, что отряды пехоты, вооруженной ручным огнестрельным оружием типа аркебуз, появляются на Руси практически в одно и то же время, что и в Западной Европе. Широкое использование отрядов аркебузиров в Европе относится к началу XVI в., к самому разгару Итальянских войн, и примерно в это же время отряды пищальников появляются и в России.

Причину такого поворота в отношении к огнестрельному оружию, и в особенности к ручному, надо искать в опыте столкновений с ливонцами и литовцами. Познакомившись поближе с эффективностью ручного огнестрельного оружия, Иван III и в особенности Василий III сделали все возможное, чтобы заполучить отряды вооруженных ручницами стрелков на свою службу, тем более что к этому моменту у них появились в распоряжении и достаточное количество ручниц и первых аркебуз, и мастера, которые могли их изготавливать^615. Так в начале XVI в. родились отряды русских пищальников – предшественники стрельцов.

Впервые они упоминаются в разрядных книгах под 7017 г. (1508 г.), когда Василий III приказал направить к воеводе князю Семену Серебряному в Дорогобуж «з городов пищалников и посошных»616. Следующее упоминание пищальников относится к 1510 г., когда вместе с Василием III во Псков прибыло 1000 «пищальников казенных», а после того, как государь покинул город, в нем было оставлено 500 пищальников новгородских^617. В 1512 г. Василий III, ожидая набега крымских татар, заблаговременно развернул полки вдоль Угры и приказал «…пищалников и посошных… разделити по полкам, сколко где пригоже быти, на берегу…»618. 1000 псковских пищальников, «срубленных» с псковских «сох», приняли участие в зимнем Смоленском походе 1514 г., причем в летописи упоминались, наряду с псковскими пищальниками, отряды стрелков и из других городов^619.

Однако, судя по отрывочным свидетельствам как русских летописей, так и иностранных источников, Василий III (а возможно, и Иван III, если принять сведения Г. Перкамоты) не ограничился только лишь набором на время походов отрядов пищальников с тяглецов. При нем были сделаны первые попытки формирования более или менее постоянных отрядов конных и пеших стрелков полностью на государственном содержании^620. Очевидно, что при их создании московские государи не обошлись без помощи иностранных наемников. Во всяком случае, именно так можно истолковать сообщение летописи о «казенных» пищальниках^621. Заслуживает внимания свидетельство Павла Иовия о конных пищальниках Василия III. Очевидно, что в Москве быстро оценили всю важность организации взаимодействия на поле боя конницы и пищальников и практически одновременно с Западной Европой (возможно, не без итальянского влияния) пришли к идее создания ездящей пехоты – драгун.

Пищальники неоднократно упоминаются и в последующие годы. Так, они составляли часть гарнизона Гомеля в 1535 г.622, а в Казанском походе 1545 г. новгородцы по требованию Ивана IV должны были «…с ноугороцких же посадов, и с пригородов с посадов, и с рядов, и с погостов, наредить 2000 человек пищалников, половина их 1000 человек на конех, а другая половина 1000 человек пеших…», одетых в однорядки или сермяги, со своими пищалями, порохом, свинцом и провиантом^623.

Иван Грозный сделал еще один чрезвычайно важный шаг на пути превращения России в подлинно «пороховую империю», создав в начале 50-х гг. XVI в. элитный корпус стрелецкой пехоты. Появление стрельцов было предопределено всем предыдущим ходом внедрения в русском войске огнестрельного оружия, и прежде всего ручного. Очевидно, что набираемые от случая к случаю отряды пищальников обладали недостаточной боеспособностью и эффективностью. Для того, чтобы они могли играть более значимую роль на полях сражений, им нужно было придать более постоянный вид. Примечательно, что, высоко оценивая неприхотливость, выносливость, способность переносить самые тяжелые лишения рядовых русских ратников, иностранные наблюдатели подчеркивали необходимость их регулярного обучения. Об этом, к примеру, писал Р. Ченслер, подчеркивая, что «…Много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы пробыть с ними (с русскими. – П.В.) в поле хотя бы только месяц…». И, развивая свою мысль далее, он пришел к выводу о чрезвычайной опасности для Европы, если русские усвоят основы западноевропейского военного дела: «Что могло бы выйти из этих людей, если бы они упражнялись и были бы обучены строю и искусству цивилизованных войн? Если бы в землях русского государя нашлись люди, которые растолковали бы ему то, что сказано выше, я убежден, что двум самым лучшим и могущественным христианским государям было бы не под силу бороться с ним, принимая во внимание степень его власти, выносливость его народа, скромный образ жизни как людей, так и коней и малые расходы, которые причиняют ему войны… (выделено нами. Безусловно, расходы на войну для Ивана IV были значительны, но по меркам наемных армий Западной Европы они и в самом деле были невелики. – П.В.), ибо он не платит жалованья никому…»624. Возможно, что Иван IV и его советники были осведомлены об этом и не могли не принять это обстоятельство во внимание. Во всяком случае, М. Фоскарини, побывавший в Москве в 1557 г., писал, что «…в настоящее время император Иван Васильевич много читает из истории Римского и других государств, отчего он научился многому. Он также часто советуется с немецкими капитанами и польскими изгнанниками…». Ему вторил другой итальянец, Ф. Тьеполо, также указывавший на присутствие при дворе Ивана IV иностранных военных специалистов^625. Вместе с тем, на наш взгляд, нельзя исключить и влияние на решение создать корпус выборной пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, опыта создания янычарского корпуса в Турции. Во всяком случае, в Москве были неплохо осведомлены о турецком опыте строительства вооруженных сил и особенностях янычар как рода войск. В пользу такого предположения говорит упоминание о русских «еныченех», что служили Иван Грозному в 50-х гг. XVI в.626.

Согласно сохранившимся письменным источникам, стрелецкое войско было сформировано в 1550 г., когда из уже существовавших разрозненных и плохо организованных отрядов «казенных» и «посошных» пищальников было «выбрано»3000 человек, сведенных в 6 «статей» по 500 стрелков в каждой^627. Отборный, элитный характер стрелецкого корпуса подчеркивался его привилегированным положением – государь определил им жалованье 4 руб. в год, выделил для поселения в пределах Москвы специальную слободу – Воробьеву и с самого начала потребовал от стрельцов и их начальных людей регулярно обучаться искусству обращения с фитильными пищалями^628.

Боевое крещение «выборные» московские стрельцы получили во время Казанского похода 1552 г.629, и, очевидно, Иван IV остался доволен их действиями. Преимущества «выборных» стрельцов перед «срубленными» с посадов пищальниками были оценены, и с этого момента начинается быстрый рост корпуса стрелецкой пехоты. Так, если судить по разрядным записям и летописным свидетельствам о Полоцком походе 1563 г., то в нем приняло участие уже 4–5 тыс. стрельцов, в кампании 1572 г. – порядка 8–10 тыс., в 80-х гг. их насчитывалось до 12 тыс., а к началу Смуты численность стрелецкого войска, явочным порядком к тому времени разделившегося на московских и городовых, до примерно 18–20 тыс. чел. Так, Я. Маржерет, французский наемник, служивший в Москве в начале XVII в., писал, что «помимо десяти тысяч аркебузиров в Москве, они (т. е. стрельцы. – П.В.) есть в каждом городе, приближенном на сто верст к татарским границам, смотря по величине имеющихся там замков, по шестьдесят, восемьдесят, более или менее, и до ста пятидесяти, не считая пограничных городов, где их вполне достаточно…». Его сведения подтверждаются материалами писцовых книг 2-й половины 70-х – середины 80-х гг. XVI в., обработанных Н.Д. Чечулиным. Согласно его сведениям, в последней четверти XVI в. стрелецкие гарнизоны общей численностью более 2 тыс. чел. стояли в 16 городах на северо-западном порубежье, в Поволжье и на «Берегу», и, судя по всему, это список далеко не полный. П.П. Епифанов приводит следующие сведения о численности некоторых стрелецких гарнизонов в последней четверти XVI – начале XVII в.: Москва 7 тыс., 2,5 тыс. в Цареве-Борисове, Казань, Смоленск и Псков – по 1 тыс. пеших, Нижний Новгород и Астрахань – по 500, по 400 стрельцов в Свияжске и Велиже, 300 в Архангельске, по 100 – в Гдове, Изборске, Острове, Опочке, Красном и других городах^630.

Русские воеводы быстро оценили высокую боеспособность и эффективность реорганизованной и хорошо обученной профессиональной пехоты. Стрельцы стали обязательным составным компонентом московских ратей конца XVI – начала XVII в. Ни одна серьезная кампания в годы Ливонской войны или отражение набегов крымских татар на Москву в 60–70-х гг. не обходились без их участия. И если в начале века имперский посол в России С. Герберштейн, человек весьма наблюдательный и любознательный, отмечал, что русское войско как конное не берет с собой пехоты, то теперь даже в татарских походах московская рать обязательно включала в себя стрельцов. При этом стрельцов, как и ранее пищальников, зачастую сажали на государевых или собранных с земщины коней, превращая их тем самым в аналог западноевропейских драгун, с тем чтобы поместная конница в нужный момент могла опереться на огневую поддержку пехоты^632.

Примечательно, что в составе стрелецкого корпуса изначально отсутствовали пикинеры и вообще ратники, вооруженные древковым оружием. Даже знаменитые бердыши, ставшие своего рода «визитной карточкой» московских стрельцов, в массовом порядке стали поступать на их вооружение лишь столетие спустя, во время русско-польской войны 1654–1667 гг. Естественно, что, учитывая невысокую скорострельность фитильных пищалей, которыми вооружались стрельцы, они оказывались в весьма уязвимом положении при встрече лицом к лицу с неприятелем, стремящимся к рукопашной схватке. Так, 28 июля 1572 г. 500 русских стрельцов были смяты и вырублены ногайскими всадниками, стремительно атаковавшими русских пехотинцев, занявших позиции за речкой Рожаем. Ногаи, по словам летописца, «столь прутко прилезли, – которые стрельцы поставлены были за речкою, ни одному не дали выстрелить, всех побили». Подобный случай произошел с воеводой Ф.И. Шереметевым и его ратью в 1609 г. под Суздалем. «Прииде боярин Федор Иванович Шереметев в Володимер с понизовыми людьми и поидоша к Суждалю, – писал русский летописец, – а тово не ведаша, что к Суждалю крепкова места нет, где пешим людем укрепитися (выделено нами. – П.В.), все пришли поля. Лисовской же с литовскими людьми из Суждаля пойде противу их. И бысть бой велий, и московских людей и понизовых многих побиша; едва утекоша в Володимер…»633.

Московские воеводы прекрасно осознавали этот недостаток стрельцов и в конце концов выработали соответствующую тактику использования стрельцов на поле боя. В царском наказе воеводам, выданном перед началом кампании 1572 г. из Разрядного приказа, четко и недвусмысленно говорилось: «А будет царь (крымский хан Девлет-Гирей I. – П.В.) перелезет Жиздру, а пойдет к Угре, и бояром и воеводам стати со всеми людми на реке на Угре, чтоб на походе со царем на полех без крепостей однолично не сходитися. А на реке на Угре став, пеших людей с пищальми изставити по крепким местом. А где лучитца и сход со царем не у реки, и бояром и воеводам, выбрав место крепкое, да стати полки, чтоб поставити полки, и стрельцом поиззакопатися по крепким местом (выделено нами. – П.В.); а не на походе б со царем соитися; того беречи накрепко, чтоб им наперед в котором крепком месте стати, выбрав такое место, стати, а на походе полки со царем на поле без крепости однолично не сходитися»634.

Таким образом, царским наказом воеводам предписывалось выбирать такие позиции и вступать в бой с татарами только тогда, когда есть возможность поставить стрельцов за некими препятствиями. Однако далеко не всегда их можно было найти, поэтому очень кстати пришелся знаменитый гуляй-город – аналог западноевропейского вагенбурга и османского «Дестур-и-Руми». Вот как описывал это русское изобретение польский ротмистр Н. Мархоцкий: «Гуляй-городы представляют собой поставленные на возы дубовые щиты, крепкие и широкие, наподобие столов; в щитах для стрельцов проделаны дыры, как в ограде…»635. Первое упоминание о его использовании в ходе очередного похода русской рати на Казань относится к 1530 г.636. Использовался гуляй-город, судя по всему, преимущественно в сражениях с татарами – об этом свидетельствует, в частности, его размещение в Коломне^637.

Можно также предположить, что, помимо гуляй-города, русскими стрельцами использовались также и большие станковые щиты по типу восточных чапаров или европейских павез – во всяком случае, они использовали их во время осады и штурма Казани в 1552 г.638. В крайнем случае, если не было ни щитов, ни гуляй-города или времени на их установку не было, стрельцы использовали любые подручные средства для того, чтобы укрепить свою позицию. Именно так они поступили в несчастливом для русских сражении с татарами при Судьбищах 3–4 июля 1555 г. Когда русская конница была опрокинута превосходящими силами татар, воеводы окольничий А.Д. Басманов-Плещеев и С.Г. Сидоров сумели собрать вокруг себя часть своих людей и отступили в дубраву, где находился русский обоз. Здесь Басманов «велел тут бити по набату и в сурну играти»639. На его призыв «съехалися многие дети боярские и боярские люди и стрелцы», которые заняли здесь оборону («осеклися»)640. Трижды хан при поддержке огня артиллерии и своих мушкетеров («со всеми людми и з пушками и з пищалми») приступал к русской засеке и трижды был отражен, не сумев преодолеть импровизированные оборонительные сооружения русских.

Таким образом, общим итогом стрелецкой реформы стал приход на смену плохо обученным и организованным, набираемым от случая к случаю отрядам пищальников постоянного корпуса пеших стрелков, единообразно вооруженных и обученных и находившихся на полном содержании государства. Правда, на этом развитие пехоты, оснащенной огнестрельным оружием, при Иване Грозном не завершилось. Важность огнестрельного оружия и вместе с тем профессионализации ратных людей была хорошо осознана русскими властями. И хотя от использования даточных людей с «земли» не только для вспомогательной, но и для боевой службы государство еще долго не собиралось отказываться^641, в дополнение к стрельцам во 2-й половине XVI в. государство стало верстать на службу всякого рода «вольных» людей (а впоследствии и черносошных и даже монастырских, помещичьих крестьян и беглых – государственный интерес оказывался выше интересов помещиков и церкви) в казаки^642. Служившие с «земли», казаки были обязаны снаряжаться в поход самостоятельно, и если поначалу они несли главным образом пешую службу, то с конца XVI в. они окончательно были перевооружены пищалями и в массе своей посажены на коня, превратившись в своего рода драгун. При этом они порой составляли значительную часть полевой армии. Так, в росписи войска, посланного против Лжедмитрия I в 1604 г., конных казаков, вооруженных пищалями, было 2893 чел., т. е. 10,7 % от всего списочного состава войска (рассчит. авт. по: Боярские списки последней четверти XVI – начала XVII вв. и роспись русского войска 1604 г. С. 4–93). В полковой росписи русского войска, что встретило в 1572 г. вторжение крымского хана Девлет-Гирея и разбило его при Молодях, конных казаков-пищальников было и того больше, 19 % от всего списочного состава^643.

Отметим также еще одну характерную особенность русских ратей XVI в., в особенности второй его половины – гибкое, нешаблонное смешивание разных родов войск в зависимости от того, на каком ТВД и против какого противника предстояло действовать той или иной рати. Как правило, войско, выставляемое против татар, состояло преимущественно из конницы, тогда как в войске, отправлявшемся в поход в Ливонию или против литовцев, доля пехоты была значительно выше.

И в завершение отметим еще одно чрезвычайно важное, по нашему мнению, обстоятельство, свидетельствующее о том, что Россия вступила в 1-й этап военной революции. Речь идет о создании действенного бюрократического аппарата управления вооруженными силами. В это время Россия опередила большинство стран Западной Европы, за исключением, быть может, только лишь одной Испании и, естественно, Османской империи.

Создание централизованного аппарата управления армией было обусловлено вполне объективными причинами. Во-первых, русские достаточно рано ощутили необходимость тщательной разработки планов ведения кампаний с учетом особенностей восточноевропейского ТВД (обширность, неразвитость инфраструктуры, малонаселенность, скудость ресурсов и пр.). Во-вторых, бедность государства и общества настоятельно диктовала необходимость создания специального органа, который мог бы взять на себя тяжелую работу по мобилизации и распределению наличных ресурсов. В-третьих, в России так и не сложилась характерная для Западной Европы того времени система «временно-контрактных армий», и волей-неволей государству пришлось значительно раньше, чем, к примеру, в той же Франции, взять на себя обязанности по обеспечению армии всем необходимым для ведения боевых действий. Наконец, возникновение властных институтов и структур, которые взяли бы на себя управление вооруженными силами, находилось в русле неуклонно проводившейся Иваном III и в особенности Иваном IV политики постепенного усиления власти государя.

Важнейшую роль в этом аппарате играл Разрядный приказ, который совмещал в себе функции как военного министерства, так и генерального штаба. Точное время его возникновения неизвестно, но, во всяком случае, характер операций, что осуществлялись войсками Ивана III, не мог обойтись без тщательного предварительного планирования, а для этого был необходим специальный орган управления. Как отмечал Н.П. Павлов-Сильванский, «…военно-административное ведомство Разряда должно было выделиться из общего дворцового управления в самостоятельное учреждение еще при Иоанне III, когда уничтожена была обособленность военной администрации уделов и возник класс государевых служилых людей…»644. И это предположение, судя по тому, как подробно летописи конца XV в. расписывают «устроение» московских полков на походе и перед боем, имело под собой вполне реальные основания. Разрядный приказ или его подобие к этому времени уже существовал, следовательно, дьяки с «разрядами» принимали активное участие в организации и осуществлении похода 1478 г. на Новгород. Не мог обойтись без их участия великий князь и при организации отпора нашествию хана Ахмата в 1480 г.

При Василии III деятельность приказа получила дальнейшее развитие. Так, в конце ноября 1535 г. в ответ на вторжение литовского войска московское правительство направляет разорять литовские владения сразу три рати – одна действовала на северо-западном направлении, другая на центральном и третья, вспомогательная, на юго-западном^645. При этом, что характерно, северо-западная и центральная рати соединились под Молодечно и дальше действовали совместно, что предполагает заранее разработанный и согласованный план проведения операции, невозможный без существования при московском дворе специального органа управления войсками – своего рода генерального штаба. Так что, хотя Разрядный приказ и упоминается начиная с 1535 г. (когда в нем работали 3 дьяка и несколько подьячих), он, судя по всему, работал уже при Иване III.

Очевидно, что ко времени правления Ивана Грозного Разрядный приказ уже представлял собой весьма эффективную систему управления войсками. Он был дополнен «Стрелецкой избой», преобразованной позднее в Стрелецкий приказ. С 1577 г. известен Пушкарский приказ. Прямое отношение к военному делу имел Приказ Большого Прихода, собиравший налоги и подати, Поместный приказ, ведавший учетом, раздачей и перераспределением поместных земель, приказ Казанского дворца и ряд др. Таким образом, к началу XVII в. в Российском государстве сложилась достаточно стройная и эффективная система военного управления, имевшая немного аналогов в современном ей мире. И то, что говорилось в отношении эффективности испанского интендантства, обеспечивавшего действия испанских войск в Европе, Африке, Америке и в Азии, может в полной мере быть отнесено и к русским приказам.

Вместе с тем нельзя не отметить и определенные отличия русского варианта «Великой пороховой революции», во всяком случае, ее первого этапа, от классического западноевропейского. Прежде всего коснемся такого важного, по мнению Дж. Паркера и его сторонников, аспекта, как развитие фортификационного искусства. Как уже было отмечено выше, на Руси внимательно следили за теми новинками, что появлялись за ее пределами, и быстро перенимали их, если они доказывали свою эффективность. Потому очевидно, что новшества в фортификации обошли стороной Русь. На северо-западе Русской земли первые признаки ответа на появление артиллерии могут быть отнесены к рубежу XIV–XV – 1-й половине XV в.646. При Иване III и его преемнике Василии III работы по совершенствованию фортификационных сооружений получили новый импульс, и не в последнюю очередь благодаря приглашению в Россию итальянских и других иностранных мастеров-фортификаторов («муролей»). Так, в 1492 г. итальянец Алевиз Фрязин выстроил каменную стену от великокняжеского двора к Боровицкой башне в Московском кремле, а в 1508-м тот же Алевиз Фрязин, совершенствуя его оборонительные сооружения, сделал каменную рубашку на рвы и пруды вокруг него. Тогда же другой итальянский мастер, Петр Фрязин, приступил по указу Василия III к возведению каменного кремля в Нижнем Новгороде. Явные следы итальянского влияния прослеживаются и во внешнем облике Тульского кремля, строительство которого началось в 1514 г.647.

Новые и перестраиваемые старые крепости при Иване III и Василии III приобретают более или менее «регулярный» характер, обзаводятся башнями, приспособленными для размещения артиллерийских орудий и затинных пищалей, их конструкция усиливается для противодействия огню артиллерии^648.

Однако наметившееся было в русской фортификации в конце XV – начале XVI в. движение вперед во 2-й половине XVI в. сошло постепенно на нет. Нет, само дело возведения крепостей и целых укрепленных линий не только не пришло в упадок, но, напротив, развивалось чрезвычайно быстро. По неполным данным, если в 1-й половине XVI в. было возведено 6 каменных, 10 деревянных и 4 земляных крепости, то во 2-й половине века 12 каменных и 69 деревянных^649. И это не считая колоссальной работы, проделанной после 1572 г. на южных рубежах государства, где во второй половине столетия была в целом завершена работа по созданию знаменитой Засечной черты – одного из грандиознейших военно-инженерных сооружений в истории человечества^650. Для планомерной организации и возведения крепостей при Иване Грозном был создан (около 1583–1584 гг.) специальный приказ Каменных дел, строительству крепостей предшествовала большая подготовительная теоретическая и практическая работа (предварительная рекогносцировка местности, составление чертежа будущей крепости, сметы на строительство и пр.).

Претерпела определенные изменения и техника возведения фортификационных снаряжений – прежде всего за счет приспособления башен и отчасти стен для применения огнестрельного оружия (бойницы, полуциркульные арки – прообразы казематов в стенах, рост толщины стен и башен при одновременном уменьшении их высоты и пр.)651. Однако перехода к крепостям, построенным согласно требованиям trace italienne, в это время мы не наблюдаем. Правда, А.Н. Кирпичников полагает, что все же идеи trace italienne начали проникать в Россию еще в 30-х гг. XVI в., претерпевая при этом, правда, серьезные изменения^652, но этот вопрос требует дополнительного изучения, с тем чтобы можно было дать однозначный ответ – применяли ли русские мастера идеи «итальянского следа» в это время или же нет. Во всяком случае, замедление темпов развития фортификационного искусства в России связано было, с одной стороны, с политическими неурядицами 2-й половине 30-х – 1-й половине 40-х гг. XVI в., а с другой – с нарастающими проблемами в сохранении прежнего уровня военно-технических связей с Западом (если trace italienne как система сформировалась к 30-м гг. XVI в., то как раз к этому времени военно-технические контакты России с Западом уже пошли на спад). Кроме того, литовское и татарское войско в то время явно не обладало мощной осадной артиллерией, которая могла бы представлять серьезную угрозу обновленной при помощи итальянских мастеров традиционной русской фортификации.

Однако по мере приближения конца XVI столетия консервативность, архаичность старой доброй дерево-земляной в своей основе русской фортификации становились все более очевидными. На это обстоятельство неоднократно указывали иностранные наблюдатели. Так, иезуит А. Поссевино, человек весьма наблюдательный, отмечал, что хотя «…крепости и укрепления, существующие в настоящее время у московитов, довольно значительно отличаются от тех, что были в прежние времена…», тем не менее «…у них нет вынесенных вперед укреплений, которые бы отвечали предъявляемым к ним требованиям (что так свойственно нынешнему и прошлому веку) (выделено нами. – П.В.)…»653.

Уязвимость обычных дерево-земляных русских крепостей выявилась еще в 1-й половине XVI в. Так, в 1535 г. литовский коронный гетман Я. Тарновский довольно быстро взял крепость Стародуб, применив до того неизвестный русским способ ускоренной атаки крепости. Под прикрытием мощной артиллерийской канонады литовские саперы провели под валы Стародуба мины и проделали бреши, через которые литовские войска и ворвались в город. Летописец, рассказывая об осаде Стародуба, писал, что литовские воинские люди «…пришли к Стародубу месяца со всем королевом нарядом, с пушками и с пищалми, и прибылных людей с ним много иных земель король наймовал, желнер и пушкарей и пищалников, а с ними и подкопщикы. И начаша Литовские люди приступати к городу со всех сторон и начаша бити ис пушек и ис пищалей; а з города воевода князь Федор Овчина против велел стреляти из пушек же и ис пищалей и битися с ними з города крепко; а того лукавства подкопывания не познали, что наперед того в наших странах не бывало подкопывания (выделено нами. – П.В.). Воеводы же Литовские, оступив град, да стали за турами близко города, да и подкопывалися, и город зажгли и взяли…»654.

Однако надлежащих выводов из этого поражения сделано не было, и на завершающем этапе Ливонской войны ряд крупных русских крепостей на Западе, к примеру, Полоцк, быстро пали под ударами польско-литовских войск под командованием короля Речи Посполитой Стефана Батория. Более того, даже в 1597 г. при строительстве нового Смоленского кремля знаменитый русский городовой мастер Федор Конь применил прежнюю, достаточно старомодную крепостную ограду из башен и стен, и, хотя на постройку крепости ушло огромное количество средств и материалов, затрачен был колоссальный труд, Смоленский кремль морально устарел уже в момент своего рождения. Несоответствие требованиям времени основных приемов фортификации, несмотря на то, что, как правило, русские крепости того времени снабжались многочисленной артиллерией, неизбежно вело к тому, что вся тяжесть их обороны ложилась на плечи защитников.

Лишь к концу столетия появляются первые признаки того, что идеи trace italienne, пусть и в своеобразной форме, начинают проникать в Россию и закрепляться на русской почве. Так, из описания дополнительных укреплений, спешно возведенных псковичами накануне предпринятой королем Речи Посполитой С. Баторием попытки взять город, следует, что перед нами прообраз будущей бастионной системы: «К этой стене, ко времени Великих Лук и Полоцка, московский царь добавил другую с внутренней стороны, наложив в промежутке между двумя рядами бревен, которыми она держалась, громадное количество земли. Со всех сторон имеются очень крепкие башни, сделанные из того же камня; и так как башни прежней постройки недостаточно были равны между собою и вследствие того не прикрывали себя взаимно от пушечных выстрелов, направленных от одной к другой, то, поставив с углов тех новые стены и покрыв их весьма толстым дерном, и разместив по ним окна, он устроил так, что они находились на равном друг от друга расстоянии; у тех же башен, которые казались частью слишком тесными, частью слишком непрочными для того, чтобы могли выдержать выстрелы от более тяжелых орудий, с внутренней стороны на удобных местах расставил в промежутках другие башни также деревянные, сделанные с великим тщанием из самых крепких бревен, и снабдил их достаточным количеством больших пушек…»655.

Правда, подчеркнем это еще раз, возможно, невнимание русских к новой моде в искусстве возведения крепостей было связано с особенностями восточноевропейского ТВД и тех противников, с которыми приходилось здесь иметь дело русским воеводам. Это своеобразие способствовало появлению на свет еще целого ряда характерных для русского военного дела и искусства черт, которые отличали его от западноевропейского.

Прежде всего это касается соотношения пехоты и конницы. По мнению сторонников классической версии военной революции, именно преобладание пехоты над конницей как раз и составляет одну из наиболее характерных ее черт. Между тем в России конца XV – начала XVII в. этого мы как раз и не наблюдаем. Легкая иррегулярная поместная конница, дополняемая отрядами вассальных московским государям татарских князей, на протяжении всего этого периода составляет ядро московского войска. Не пехота, а конница являлась подлинной «царицей полей» в Восточной Европе. Польско-литовский пример это наглядно продемонстрировал, а русский еще раз подтвердил. Конечно, в отсутствии точных цифр невозможно точно отследить, каков был удельный вес конницы в русском войске XVI в., но в том, что она преобладала, сомнений нет. Так, согласно сохранившимся буквально чудом сведениям о Полоцком походе Ивана Грозного зимой 1562/1563 гг. армия первого русского царя включала в себя 17,5 тыс. дворян и детей боярских и примерно 30–35 тыс. их послужильцев, 5,5 тыс. татар, мордвы и черемисов, 6 тыс. казаков, 1,1 тыс. даточных, 5 тыс. стрельцов – т. е. из 70–75 тыс. «сабель и пищалей» на долю первых приходилось по меньшей мере 70 %, а то и более. Примерно такая же картина наблюдалась и спустя сорок лет, когда Борис Годунов направил большую рать против самозванца.

Это подтверждают также сведения, сообщаемые «Московским летописцем» и Дж. Флетчером, которые, по нашему мнению, являются вольным пересказом составленной в Разрядном приказе в 70-х гг. XVI в. росписи всех вооруженных сил Российского государства. Согласно их информации, доля конницы в русской рати составляла от 2/3 до 4/5 от общей численности всего войска^656. Но может ли это служить признаком отсталости, архаичности русского военного дела в сравнении с западноевропейским, где, как уже было отмечено выше, пехота численно преобладала над конницей, и чем дальше, тем больше? Безусловно, нет, ибо численное преобладание конницы над пехотой на восточноевропейском ТВД было жизненно необходимо – пехота, тем более такая, как швейцарцы или ландскнехты, была здесь практически бесполезна. Ни уйти от татар, ни вступить с ними в бой, если они этого не хотят, она была неспособна.

Точно так же необычно и по-варварски, с точки зрения просвещенных европейцев, выглядела и тактика русской конницы. Ее характерные черты были обусловлены целым комплексом объективных причин.

Прежде всего это объяснялось тем, что на протяжении практически всего XVI в. главным противником русских были татары, в особенности крымские. Начиная с 1521 г., когда они совершили первый большой набег на земли Российского государства, борьба с опасностью со стороны Крымского ханства стала предметом непрекращающейся заботы и головной боли московского правительства. Защищенные от ответных походов русских ратей огромным, в несколько сот километров пространством абсолютно безжизненной и девственной степи (пресловутого Дикого поля), крымские татары чувствовали себя в полной безопасности. Они могли свободно выбирать время и место для совершения очередного набега на русские земли. В середине XVI в. крымский хан легко мог выставить в поход на Россию или Литву, в случае необходимости, до 30 и более тыс. легковооруженных всадников, главным оружием которых была внезапность, хитрость и скорость^657.

«…Кружась около границы подобно тому, как летают дикие гуси, – писал Дж. Флетчер, – захватывая по дороге все и стремясь туда, где видят добычу…» – татары наносили колоссальный урон Русской земле^658. Достаточно сказать, что, к примеру, в царствование (не правление – !) Ивана IV Московии пришлось выдержать 12 больших походов одних только крымских татар – в 1552, 1555, 1558, 1562, 1563, 1564, 1565, 1568, 1570, 1571, 1572, 1573 гг.659. Даже если учесть, что это был период едва ли не наибольшего давления Крыма на Москву, все равно хронология походов впечатляет. И это если не считать более мелких набегов, предпринимаемых на свой страх и риск небольшими татарскими отрядами ради захвата пленников и иной добычи! И если мы посмотрим на записи в разрядных книгах, то сразу же обратим внимание, что ежегодно с началом весны полки поместной конницы выступали на «Берег», занимая оборону по левому, северному берегу Оки, и стояли там в ожидании татарских набегов до первых снегов. Как писал С. Герберштейн, московский великий князь «…ежегодно по обычаю ставит караулы в местностях около Танаиса и Оки числом двадцать тысяч для обуздания набегов и грабежей со сторон «перекопских» татар»660.

Для борьбы с мобильными, уклоняющимися от «прямого дела» с русскими татарскими наездниками нужна была точно такая же многочисленная легкая и мобильная конница. Кроме того, русские всадники должны были в совершенстве овладеть искусством стрельбы из лука, поскольку только так они могли бы сражаться на равных с татарами – прежние навыки «правильной» войны, когда исход сражения решался в одном или нескольких сражениях в рукопашном бою, здесь уже не годились, да перевооружение конницы на огнестрельное оружие не давало нужного эффекта. Даже колесцовые пистолеты не давали бы русским всадникам необходимого перевеса над татарскими – последние всегда имели бы преимущество и в плотности огня, и в его дальности.

Необходимость иметь много конницы в условиях, когда казна не могла позволить себе нанимать необходимое количество конных лучников, способствовала постепенному переходу к поместной системе. Последняя, первые наметки которой возникли, вероятно, еще в домонгольскую эпоху, получила развитие в начале XIV в.661. Однако на протяжении этого и большей части 1-й половины следующего столетия помещиков среди ратных людей было, очевидно, немного. Основную массу княжеских ратей составляли мелкие и средние вотчинники и их люди^662. Перемены связаны, очевидно, с деятельностью Ивана III, при котором и происходит формирование основ поместной системы в конце XV в., и при его сыне Василии в 1-й трети XVI в. она приобретает достаточно четкие контуры^663. Классический же вид поместная система приобретает, судя по всему, при Иване Грозном в конце 40-х – 50-х гг. XVI в., когда выявившееся падение боеспособности поместной конницы потребовало определенной ее реорганизации.

В результате серии указов и смотров служилых людей в 1551–1556 гг. служилый чин получил более или менее стройную организацию и структуру. Так, указом от 1 октября 1550 г. был образован высший разряд служилых людей – «тысяча лучших слуг», 1078 «избранных» служилых людей из провинции, наделенных земельными поместьями в Подмосковье^664.

Новые «московские дворяне» образовали верхний слой служилых людей, откуда черпались кадры для придворной и приказной службы, а также командные кадры для поместной милиции и городовой службы на границах государства. Провинциальные же служилые люди составили территориальные сообщества в рамках того уезда, где они были испомещены. Такое сообщество именовалось «городом» (для того чтобы не возникало путаницы между ним и городом – центром уезда, первый также называют «служилым городом»). Кроме того, они были разделены на разряды-чины (выборные, дворовые и городовые), которые, в свою очередь, делились на статьи. Поместные оклады теперь стали более или менее четко сообразовываться со статьями^665.

Земельные оклады сильно разнились в зависимости от уезда, однако правительство попыталось выработать единый подход к норме службы для всех. Царское уложение о службе 1555–1556 гг. гласило: «А с вотчин и с поместья уложенную службу учиниша: со ста четвертей добрые угожеи земли человек на коне, в доспесе в полном, а в дальний поход о дву конь. И хто послужит по земли, и государь их пожалует своим жалованьем, кормлением, и на уложенные люди даст денежное жалование. А хто землю держит, а служба с нее не платит, и на тех на самех имати денги за люди. А хто дает в службу люди лишние перед землею через уложенные люди, и тем от государя болшие жалование самим, а люди их перед уложенными в полтретия деньгами»666.

Важнейшим элементом реформы, как видно из царского уложения 1556 г., было распространение принципа обязательности военной службы и на помещиков, и на вотчинников. Теперь и те, и другие должны были являться на государеву службу «конно, людно и оружно» и служить по одним и тем же правилам. Что это означало на практике, хорошо видно из десятен (смотренных списков служилых людей) конца XVI – 1-й половины XVII в. Так, например, в десятне 1577 г. по Коломенскому уезду боярский сын Иван Хохулин сообщал, что «…быти ему на службе на коне, в пансыре, в шеломе, в саадаке, в сабле с копьем да за ним человек на коне в пансыре, в шапке железной, в саадаке, в сабле с рогатиною, да конь простой, да человек на мерине с вьюком…»667.

В.О. Ключевский, подводя результаты военно-земельной реформы 50-х гг. XVI в., писал, что к концу столетия система земельных пожалований выглядела следующим образом: «Оклад – по чину, дача – по вотчине и служебному возрасту, придача и к окладу и к даче – по количеству и качеству службы…»668. Реформа была тем более важна, если учесть тяжесть службы дворян и детей боярских. А.И. Яковлев по этому поводу писал: «…Опоясавшись едва ли не с 15 лет саблей, городовой дворянин расставался с ней только тогда, когда его дряхлеющая рука уже не в силах была владеть ею в рукопашной схватке. Служба его, протекавшая в рядах его родного уездного отряда, на глазах у своей братии, в походах и боях, требовала выносливости, терпения и мужества…»669. Все эти тяготы было проще переносить, если знать, что твоя служба «за государем» не пропадет и будет должным образом вознаграждена, послужит росту благосостояния, карьере и «честности» рода дворянина или сына боярского.

Наведение порядка в службе помещиков и вотчинников позволило усилить приток свежих сил в состав поместной конницы и способствовало сохранению ее боеспособности в условиях непрерывных войн, характерных для царствования Ивана Грозного. Реформа отсрочила кризис боеспособности поместного ополчения на несколько десятков лет и позволила увеличить численность поместной конницы и тем самым создала условия для перехода к более активной завоевательной политике.

Однако поместная система отнюдь не была панацеей от всех бед. Размеры поместий, на которые могли рассчитывать дети боярские, были невелики, равно как невелики и их доходы, получаемые с этих поместий. Зажиточный сын боярский, имея 60–70 крестьянских дворов и 700–800 четвертей земли, в 20-х – 30-х гг. XVI в. мог рассчитывать на получение от 4 до 7,5 руб. чистого дохода ежегодно (если, конечно, хлеб уродится). Много это или мало? Для сравнения несколько цифр: однорядка, обычная повседневная одежда, стоила около 1 рубля, примерно столько же стоил обычный лук «ординской». Сабля «с наводом» (т. е украшенная) могла стоить до 4–5, а то и более руб., комплект из «пансыря немецкого, шолома шамахейского, да наручей, да наколенок, да батарлыков, навоженных золотом да серебром», стоил 10 руб., обычный же шелом – от 20 алтын до 4–6 руб., кольчуга – 2 или больше руб. Обычное, ничем не примечательное седло, сработанное московским мастером, стоило 17 алтын, тогда как «импортное» ногайское – 1 руб. Хороший конь ценился в 4–5 руб., мерин – в 1–2 руб. В итоге получалось, что, выступая в поход, сын боярский средней руки в 1-й половине XVI в. имел только на себе и с собой в «кошу» «рухляди» и доспеху вместе с «коньми» никак не меньше, чем на 30–40 руб., а небогатый – 15–20 руб., не считая того, что было на их людях. А ведь поместье в 800 четвертей было большой редкостью, обычно же помещики имели поместье, с которого они могли с большим трудом вступать в поход сам-друг. Таким образом, бюджет рядового сына боярского был «критическим» и доходы с расходами сводились им с очень большим трудом.

При таком раскладе становится ясным и стремление служилых людей, невзирая ни на какие угрозы со стороны начальных людей и самого государя, разжиться на войне полоном и всякими «животишками», и их бережное отношение к своей «рухлядишке». В самом деле, потеря даже обычной однорядки могла проделать в его бюджете существенную дыру. Что уж тогда говорить о неудачной кампании, когда сын боярский, отправляясь по шерсть, возвращался домой стриженым! Потеря коней, платья, оружия, доспехов и всякой прочей «рухляди», что находилась в кошу, моментально обращала его в нищего, и чтобы снарядиться в новый поход, он был вынужден залезать в долги, закладывая и перезакладывая свою движимость и недвижимость.

К этому экономическому аспекту стоит добавить также и другой, не менее важный. Подготовка хорошего конного лучника требовала немалого времени, и потеря даже нескольких сот, тем более тысяч всадников поместной конницы всегда расценивалась на Руси весьма и весьма болезненно! Так, Иван Грозный, полемизируя с князем А. Курбским, сетовал, вспоминая результаты несчастного сражения при Судьбищах: «О Иване же Шереметеве что изглаголати? Еже по вашему злосоветию, а не по нашему хотению, случися такая пагуба православному християньству…»670. А ведь эта «пагуба», случившаяся, по мнению Ивана, в результате «злосоветия» Курбского и его единомышленников, заключалась в том, что, согласно Никоновской летописи, в этом сражении было убито или попало в татарский плен 320 детей боярских!

Одним словом, характер противника, условия ТВД, на котором приходилось действовать русским ратям, экономические соображения и пресловутый «человеческий» фактор обусловили быструю ориентализацию русской конницы, выразившуюся как в радикальном изменении ее комплекса оборонительного и наступательного вооружения, так и переходе к новой тактике и стратегии.

Судя по всему, эти перемены начались уже в 1-й половине XV в. Интересный факт содержится в Симеоновской летописи под 1436–1437 гг. Собирая рать для похода против князя Василия Юрьевича, великий князь Василий Темный включил в свое войско приехавшего к нему на службу литовского князя Ивана Бабу Друцкого, и «…тои изряди свои полк с копьи по Литовскы. Такоже и вси прочии полци князя великаго изрядишася по своему обычаю въскоре (выделено нами. – П.В.)…»671. Получается, что для летописца ратные «обычаи» литвинов Друцкого и московских воинов Василия и его братии существенно различались.

Спустя пятьдесят лет, в 1486 г., московский посол при дворе миланского герцога Галеаццо Сфорца Георг Перкамота сообщал, что воины Ивана III во время войны «…пользуются легкими (! – П.В.) панцирями, такими, какие употребляют (турецкие) мамелюки султана, и наступательным оружием у них являются в большей части секира и лук (выделено нами. – П.В. Кстати, при переводе этого отрывка переводчик допустил ошибку – в оригинале был использован термин «scimitarra», который правильнее было бы перевести как кривая сабля); некоторые (! – П.В.) пользуются копьем для нанесения удара…»672. Прошла еще треть столетия, и, описывая русского всадника 1-й четверти XVI в., имперский посол Сигизмунд Герберштейн подчеркивал его отличия от европейского конного латника: «Седла приспособлены с таким расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и стрелять из лука… Обыкновенное их оружие – лук, стрелы, топор и палка…, которая по русски называется kesteni… Саблю употребляют те, кто познатнее и побогаче. Продолговатые кинжалы, висящие наподобие ножей, спрятаны в ножнах до такой степени глубоко, что с трудом можно добраться до верхней части рукояти и схватить ее в случае необходимости… Некоторые из более знатных носят панцирь, латы, сделанные искусно, как будто из чешуи, и наручи, весьма у немногих есть шлем, заостренный кверху… Некоторые носят платье, подбитое растительной пряжей, для защиты от всяких ударов, употребляют они и копья»673.

Примечательно, что имперский посол, человек весьма наблюдательный и любознательный, обратил внимание на коренное отличие посадки русского всадника от европейского – типично восточная, с высоко поджатыми ногами, позволяющая наезднику легко поворачиваться в седле и стрелять не только вперед, перед собой, но и вбок и назад при отходе. Однако при такой посадке всадник не мог пользоваться тяжелым копьем – отсутствие надежной опоры не давало возможности использовать традиционный прием средневековой рыцарской конницы – таранный удар копьем. Об этом же говорит и использование при управлении конем вместо шпор плети или нагайки. В то же время Герберштейн отметил и то искусство, с которым русский всадник управлялся с конем и оружием: «Хотя они держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть одновременно, однако ловко и безо всякого затруднения умеют пользоваться ими…»674.

Минула еще четверть столетия, и иностранцы, видевшие русских конных ратников времен Ивана IV, в один голос отмечают типично восточный характер их вооружения. Прежде всего они обращали внимание на то, что воины русского царя в большинстве своем были конными лучниками. Об этом писал, к примеру, в 1553–1554 гг. Р. Ченслер, в 1558 г. А. Дженкинсон («…когда русский едет верхом в поход или какое-нибудь путешествие, он надевает саблю турецкого образца и такой же лук со стрелами…»), и Дж. Флетчер в 1588 г. («Вооружение ратников весьма легкое. У простого всадника нет ничего, кроме колчана со стрелами под правой рукой и лука с мечом на левом боку, лишь совсем немногие берут с собою сумы с кинжалом, или дротик, или небольшое копье… Их сабли, луки и стрелы похожи на турецкие…»675).

Татарскими стали и кони русских всадников. Значительная их часть имела ногайское происхождение. Еще при Иване III ногайские татары выговорили себе право торговать лошадьми и с тех пор пригоняли на продажу в Москву тысячи коней. Так, Постниковский летописец, к примеру, сообщал, что в 1533 г. «того ж лета приходили гости ногаи с коньми, сорок тысящь лошадей пригоняли, и кони были дешевы». В следующем году ногайский посол Шидяк-мурза вместе с другими мурзами пригнал в русскую столицу 8000 лошадей, которых сопровождали 4700 гостей, а в 1563 г. 1000 ногайцев пригнали на торг в Москву еще 8000 коней. Так что в словах В.В. Трепавлова, отмечавшего, что «масштабы конского импорта из-за Волги в XVI–XVII вв. были столь внушительны, что создается впечатление, будто словом «конь» обозначались только лошади ногайской породы…», если и есть преувеличение, то не слишком большое^676.

Современники в один голос хвалили этих коней за их выносливость и приспособленность к местным условиям. Тот же С. Герберштейн писал, что татарские лошади «хотя с низкой холкой и малорослые, но крепки, одинаково хорошо переносящие голод и работу и питающиеся ветками и корой деревьев, а также корнями трав, которые они выкапывают и вырывают из земли копытами…»677. Однако достоинства татарских коней были обратной стороной их недостатков. От европейских они отличались низким ростом (в среднем 131,9 см в холке^678) и в силу этого были не способны нести на себе тяжеловооруженного, закованного в сплошные доспехи всадника.

Естественно, что столь радикальные перемены во внешнем виде русских всадников не могли не привести к столь же серьезным переменам и в их тактике. Пожалуй, один из самых первых примеров, когда московские всадники продемонстрировали новый метод ведения боя, это сражение зимой 1456 г. на окраинах Старой Руссы между москвичами и новгородцами. Описывая его, летописец писал: «…Вои же великого князя видевше крепкиа доспехи на новогородцех и начаша стрелами бити по конех их. Кони же их, яко возбеснеша, и начаша метатися под ними и с себе збивати их. Они же, не знающе того оба, яко омертвеша и руки им ослабеша, копиа же имяху долга (выделено нами. – П.В.) и не можаху возднимати их тако, якоже есть обычаи ратныи, но на землю испускающе их, а конем бьющимя под ними, и тако валяхуся под кони свои, не могущи съдържати их…».

И хотя новгородская летопись несколько иначе рисует картину сражения, но общее впечатление все равно остается прежним – москвичи, не вступая на первых порах в «съемный» бой (т. е в рукопашную схватку), засыпали надвигающийся строй новгородской латной конницы ливнем стрел, перебив и переранив большую часть коней неприятеля, а затем, когда боевой порядок противника смешался и начал разваливаться, атаковали его во фланг и тыл, применив типичный для кочевнической тактики прием, называемый «тулгама» (это о нем писал Бабур, основатель империи Великих Моголов, повествуя о своем поражении весной 1501 г.: «Люди, которые зашли нам в тыл, также приблизились и начали пускать стрелы прямо в наше знамя; они напали спереди и сзади, и наши люди дрогнули. Великое искусство в бою узбеков эта самая «тулгама». Ни одного боя не бывает без тулгама»)679.

В последующие десятилетия всадники русской поместной конницы окончательно перешли к использованию татарской тактики. Избегая ближнего, рукопашного боя, они стремились, подобно татарам, вести преимущественно дистанционный бой. Русская конница XVI в. в совершенстве освоила татарский тактический прием, который сама же и называла «хороводом», суть которого заключалась в том, что конные лучники на большой скорости закручивали кольцо перед неприятелем, непрерывно обстреливая его из луков^680. Расстроив неприятеля массированным «лучным боем», московские воеводы бросали в бой свои полки. В атаке русские воеводы делали ставку прежде всего на ее быстроту и стремительность, пытаясь ошеломить, расстроить боевые порядки неприятеля силой и скоростью первого напора, шумом и криком. «Все, что они делают, нападают ли на врага, преследуют ли его или бегут, они совершают внезапно и быстро…» – указывал С. Герберштейн, а Дж. Флетчер дополняет его описание: «Войско идет, или ведут его, без всякого порядка… и таким образом все вдруг, смешанной толпой, бросаются вперед по команде генерала… Когда они начинают дело или наступают на неприятеля, то вскрикивают при этом все сразу так громко, как только могут, что вместе со звуком труб и барабанов производит дикий шум, страшный шум…»681.

Если же первая атака не удалась, то русские всадники столь же быстро откатывались назад – тактические приемы притворного отступления и заманивания неприятеля были ими освоены в совершенстве. В упоминавшемся выше сражении при Молодях 28 июля 1572 г. конные сотни передового полка под началом воеводы Д.И. Хворостинина притворным отступлением навели разгорячившихся татарских всадников на изготовившихся к залпу русских стрельцов и артиллеристов. Подскакав к холму, на котором окопались русская пехота и артиллерия, воины Хворостинина внезапно отвернули в сторону, и, по словам летописца, «…в те поры из-за гуляя князь Михаило Воротынской велел стрельцем ис пищалей стреляти по татарским полком, а пушкарем из большово снаряду ис пушек стреляти. И на том бою многих безчисленно нагайских и крымъских тотар побили…». Спустя несколько дней, 2 августа, в кульминационный момент сражения, когда татарские воины штурмовали русский обоз и гуляй-город, московские воеводы, выждав удобный момент, контратаковали врага. По условленному сигналу русская артиллерия открыла массированный огонь по неприятельским боевым порядкам («из большово наряду ис пушек и изо всех пищалей»), гуляй-город раскрылся, и в схватку вступили дети боярские передового полка во главе с Д.И. Хворостининым и немцы ротмистра Ю. Фаренсбаха. Одновременно с этим сам Воротынский во главе сотен большого полка, совершив обходной маневр по «долу», атаковал противника с тыла, «… да учали с нагайцы и с крымцы дело делати сьемное, и сеча была великая»682. Не ожидавший этого неприятель, оказавшись под одновременным ударом с фронта и с тыла, побежал, нещадно преследуемый русской конницей.

Все это наглядно подтверждает тезис о том, что русская поместная конница представляла собой не разношерстную орду, а хорошо обученное и высокопрофессиональное войско, повинующееся командам воевод. В самом деле, для того чтобы закрутить смертоносный «хоровод», маневрировать полками и сотнями на поле боя, вовремя отступать и затем переходить в контратаку, наводить противника на свою пехоту и артиллерию, – все это требовало и от рядовых всадников, и от их начальных людей высокого профессионализма, дисциплины, обученности совместным действиям в составе сотен и полков. Об этом же свидетельствует также отмечаемое очевидцами наличие в русском войске множества труб и барабанов, посредством которых и осуществлялось управление войсками в бою.

Однако этого не понимали западноевропейские наблюдатели, привыкшие к «стройным» действиям своей конницы. Отказ русских вступать в ближний бой воспринимался ими как признак слабости или трусости русских. Тот же Герберштейн писал, что «…поначалу они (т. е. русские. – П.В.) нападают на врага весьма храбро, но долго не выдерживают, как бы придерживаясь правила: «Бегите, или побежим мы»…». Другой характерный пример взаимного непонимания привел в своих записках польский шляхтич С. Немоевский. Описывая случай, когда литовские наемники и русская конница вместе вступили в бой с татарами, он подчеркнул, что русские уклонились от «прямого дела» с неприятелем, тогда как литовцы врубились в строй врага, были им окружены и понесли большие потери. В ответ же на упреки русские отвечали: «А кто же это видел такую бессмыслицу – бежать к неприятелю, как будто кто у вас глаза повынимал, как вы это сделали?»683.

Но в наступательной войне легкое и маневренное русское войско, состоящее практически полностью из одной конницы и не обремененное, как правило, большим обозом, испытывало ли оно острую необходимость драться с противником врукопашную? Зачем и ради чего класть свои головы, когда можно отступить, перестроиться и снова атаковать противника или же измотать его «малой» войной?

Кстати, о малой войне. Если проанализировать походы русских против, к примеру, того же Великого княжества Литовского в XVI в., то нетрудно заметить, что, уклоняясь от генеральных сражений с литовским войском (в которых русским не слишком везло), московские воеводы весьма успешно занимались опустошением вражеской территории. При этом успешная «малая» война, помимо экономического ущерба, наносимого противнику, еще и обогащала помещиков. Война превращалась, таким образом, в выгодное предприятие, снимая социальную напряженность в обществе. Так, описывая поход московской рати на Литву в 1525 г., летописец писал: «Тоя же осени великого князя воеводы, псковскои наместникъ Дмитреи Воронцов, да лоуцкои намесникъ Иван Палецкои и иные воеводы с новгородцкою силою и псковскою ходиша под Полоцко и под Витебско, и плениша землю Литовскоую на 300 верстъ; приидоша вси богом сохранены. Тоя же зимы князь великии Иван Васильевичь посла своих воевод, с Москвы князя Михаила Кислицу, а из Новагорода князя Бориса Горбатово и Михаила Воронцова, а изо Пскова князя Михаила Коубеньского да Дмитрея Воронцова, с новгородцкою силою и псковскою, и иных воевод много, и царя тотарского с Тотары со многими, и иные, что на лыжах ходять, да и Мрдвичи Резаньские земли, и вся земля Московская государева область ходиша в землю Литовскую, за Двину и за Березоу рекоу. И плениша землю Литовскую, и наполнися земля вся Руская полону литовского (выделено мною. – П.В.)…»684.

Подводя общий итог всему сказанному, отметим, что созданная Иваном III, его сыном и внуком с учетом последних новинок в военном деле, прежде всего в технической сфере, военная машина на протяжении более чем столетия успешно сражалась с татарами крымскими (типичными кочевниками) и казанскими (тактика которых существенно отличалась от крымских вследствие того, что армия Казанского ханства включала в себя многочисленную пехоту, набранную из народов Поволжья), а также с организованным схожим с русским образом войском Великого княжества Литовского. 1-й этап «Великой пороховой революции» русскими был успешно освоен, завершившись созданием оригинальной и для своего времени достаточно эффективной системы организации вооруженных сил.

Однако на исходе 70-х гг. XVI в. обозначились первые признаки кризиса этой военной системы. Русская экспансия, в целом успешно развивавшаяся до этого на всех основных стратегических направлениях, фактически захлебнулась. Неудачный исход Ливонской войны и сохранение постоянной угрозы со стороны Крымского ханства явились наглядным подтверждением этого факта. Глубокая стратегическая разведка южного направления, осуществленная вскоре после взятия Казани и Астрахани, показала, что для покорения Крыма необходима более тщательная и основательная подготовка, нежели для завоевания Казани. Она включала в себя как выдвижение передовых рубежей развертывания русских войск далеко в глубь Дикого поля, поближе к Крыму, так и обеспечение дальнейшего наступления на юг с западного направления. Разрешение первой проблемы требовало длительного времени, а попытка ослабить Литву, лишить ее прежнего влияния на востоке Европы ускорила создание нового могущественного государства – Речи Посполитой. Созданная Баторием и его советниками и усовершенствованная при короле Владиславе IV военная машина обеспечила Речи Посполитой преобладание в Восточной Европе и успешную борьбу с турецко-татарской угрозой на ближайшие полстолетия. Залогом ее успеха стало успешное сочетание элементов доведенных до совершенства позднесредневековых западноевропейской и азиатской военных систем.

Столкновение «заточенной» под противодействие легким иррегулярным конным армиям татар и литовцев русской армии «османской» модели во 2-й половине XVI – начале XVII в. с реформированной армией Речи Посполитой завершилось для русских печально – от экспансии на западном направлении пришлось отказаться. Более того, пришлось смириться с утратой ряда территорий на русско-литовском пограничье, в том числе и со Смоленском – этими «воротами» Москвы. Память о поражениях в годы Ливонской войны и Смуты и жажда реванша в конечном итоге способствовали отказу Москвы от наступательной стратегии на юге и активизации внешней политики на западном стратегическом направлении. Но для возвращения Смоленска и «наследия Ярослава Мудрого» нужно было найти действенное средство против военной машины Речи Посполитой, причем дешевое, эффективное и не требовавшее значительных затрат времени.

§ 3. Военные реформы первых Романовых и военная революция. «Ползучая» «вестернизация» русской армии в XVII в.

«Смутное время» до основания потрясло Российское государство и общество. Те социальные, хозяйственные, государственные институты и структуры, сложившиеся в предыдущий период, внезапно продемонстрировали свою непригодность в изменившихся условиях. Особенно ярко это проявилось на примере вооруженных сил, которые оказались неспособны выполнить главную задачу – обеспечить сохранение независимости страны, не говоря уже о расширении ее границ. Созданная ранее военная машина оказалась недостаточно эффективной. Перед московскими властями во весь рост встал вопрос о необходимости ее совершенствования. И, наблюдая за развитием русского военного дела XVII в., нетрудно заметить, что, начиная с самого начала столетия, преобразования в военной сфере шли одни за другими, прерываясь на время из-за внутренних проблем, прежде всего экономического и финансового характера. При этом изменился их характер. На смену прежнему неспешному, постепенному «вживлению» в старую военную организацию технических и иных новинок был запущен в действие механизм «ползучей» «вестернизации» вооруженных сил Российского государства, которая в конечном итоге привела к серьезнейшим переменам в организации и структуре русской армии, способах ведения войны и пр. Уже во 2-й половине столетия рядом со старой русской армией возникла новая, европейская. С одной стороны, мы видим, как в поход выступают поместная конница, казаки и стрельцы, а с другой, рядом с ними идут полки солдатские, рейтарские, драгунские, гусарские, копейные, вооруженные, обученные и снаряженные по образцу и подобию европейских солдат того времени – с мушкетами, пиками, в кирасах и шлемах. Только длинное русское платье и бороды солдат, рейтаров, драгун, гусар и копейщиков выдавали в них таких же православных, как и те, что шли в поход «на русский лад».

Но когда и кем была начата в XVII веке эта «вестернизация»? Можно предположить, что начало военных преобразований в России «бунташного века» было связано с деятельностью Лжедмитрия I. Он находился под сильным впечатлением от европейской культуры, с которой имел возможность ознакомиться во время пребывания в Речи Посполитой. Заняв московский трон, самозванец неоднократно «…укорял бояр и князей за их невежество, необразованность и нежелание учиться новому…»685. Под новым он понимал, очевидно, и те перемены, которые произошли в военном деле в Европе в XVI в. Для него это имело тем большее значение, что, как отмечал Р.Г. Скрынников, Лжедмитрий, «…заняв трон, объявил себя непобедимым императором и дал понять соседям, что намерен превратить Россию в военную империю…»686. Это же превращение было невозможно без большой войны и больших побед над неприятелями, в первую очередь турками и татарами.

Иностранные очевидцы отмечали, что вскоре после своего восшествия на трон Лжедмитрий начал готовиться к большой войне с Крымом и Турцией^687, предполагая направить главный удар русской армии и ее союзников, донских казаков, на Азов. Главной базой собиравшейся армии должен был стать Елец, где создавались большие запасы провианта, фуража и военного снаряжения. В преддверии войны самозванец приказал отлить большое количество новых артиллерийских орудий, а также регулярно проводил артиллерийские учения^688. Учитывая интерес Лжедмитрия к артиллерийскому делу и исходя из структуры знаменитого «Устава ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки», составленного дьяком Онисимом Михайловым сыном Радишевским, можно согласиться с мнением В.Д. Назарова, отметившего связь между началом работы над этим «Уставом» и мероприятиями Лжедмитрия^689.

Можно предположить, что в основу предполагаемой военной реформы самозванец мог положить польско-литовский опыт, хотя имеющиеся свидетельства не позволяют с уверенностью утверждать это. Одно ясно несомненно – Лжедмитрий стремился увеличить огневую мощь русского войска и его способность противостоять коннице степняков. Однако довести начатое дело до конца ему не удалось. Его правление оказалось слишком коротким, чтобы намерения смогли из планов стать реальностью. Однако сама идея преобразований в военной сфере не умерла, и в правление Василия Шуйского, сменившего на московском престоле Лжедмитрия, она обрела материальные очертания.

Воцарение Василия Шуйского не способствовало прекращению смуты в России. Новый царь, «выкликнутый» боярами, явно не пользовался всенародной популярностью, особенно на юге страны. Мятежи и бунты множились день ото дня. Особенно тяжелым стало положение Шуйского после появления Лжедмитрия II. «Тушинский вор», разбив свой лагерь под самой Москвой, создал свой, параллельный московскому, аппарат власти и попытался управлять Россией в обход Василия Шуйского, опираясь на свою армию, ядро которой составляли опытные в военном деле польские, литовские, венгерские и немецкие наемники. В этих условиях Шуйский был вынужден прибегнуть как к традиционным способам пополнения армии, объявив сбор даточных людей с «земли», так и обратившись к иностранной военной помощи – шведскому королю Карлу IX.

Для ведения переговоров со шведами и сбора войска в Новгород был отправлен племянник царя князь М.В. Скопин-Шуйский. Вряд ли Василий, выбирая кандидатуру посланца, мог сделать лучший выбор. Несмотря на свою молодость, князь к тому времени был уже опытным воином, искушенным в военных премудростях. Будучи приближен Лжедмитрием I, он имел возможность поближе познакомиться с особенностями польско-литовского военного дела, а позднее приобрел богатый боевой опыт в боях со сторонниками самозванца в 1606–1608 гг. Его деловые качества и полководческий талант высоко оценивались современниками – как русскими, так и иностранцами^690. Переговоры прошли достаточно успешно. Уже в ноябре 1608 г. было заключено предварительное соглашение о посылке в Россию шведского экспедиционного корпуса численностью 5 тыс. солдат и офицеров и неопределенного количества наемников в обмен за уступку г. Корелы с уездом и отказа России от претензий на Ливонию^691. В Россию наемники под началом шведского генерал-лейтенанта Я. П. де ла Гарди начали прибывать в марте 1609 г. Состав его армии был разношерстным – по сообщениям русских источников, в него входили, кроме природных шведов и финнов, наемники едва ли не со всех стран Европы, в массе своей ветераны испано-голландской войны.

Первые же столкновения солдат де ла Гарди с войсками Лжедмитрия II показали перспективность заимствования европейской тактики. Польская конница легко опрокидывала и русскую, и «немецкую» наемную конницу, однако «немецкая» пехота, ощетинившись пиками, успешно отражала натиск противника. Так было, к примеру, в июне 1609 г. под Торжком и месяцем позднее под Тверью^692. К тому же, судя по всему, знакомство с элементами новой европейской тактики получили и некоторые отряды русских ратных людей. Во всяком случае, шведский историк Ю. Видекинд указывал, что прибывшие из Ярославля к Скопину-Шуйскому 1500 ратников имели хорошее вооружение – длинные копья у пехотинцев и пики по польскому образцу у конных воинов (выделено нами. – П.В.)693.

Познакомившись поближе с основными принципами голландской военной школы, М.В. Скопин-Шуйский не мог не оценить ее сильных сторон. В самом деле, сложно было противостоять польско-литовским гусарским хоругвям, их неудержимому натиску. Русская поместная конница, как было отмечено выше, уклонявшаяся от ближнего боя, и не пыталась противостоять полякам. Трудно приходилось стрельцам и казакам, если они не успевали окопаться или укрепить каким-либо иным способом свои позиции.

Вместе с тем Скопину-Шуйскому были хорошо известны и сильные стороны русского войска – его неприхотливость, непритязательность, умение подчиняться и способность выносить все тяготы войны. Ставка на пехоту, оснащенную огнестрельным оружием и длинными пиками, и на широкое использование полевой фортификации как нельзя больше соответствовала тому опыту, который мог приобрести во время своих походов Скопин-Шуйский. Обученная по-новому русская пехота могла рассчитывать на успех в боях с отрядами на службе самозванца. Не последнюю роль сыграли также и соображения временного и экономического характера – хорошего пехотинца можно было подготовить значительно быстрее и дешевле, чем всадника. Одним словом, опираясь на помощь иностранных военных инструкторов, прежде всего опытного ветерана Христиера Зомме^694, Скопин-Шуйский приступил к обучению прибывающих с северорусских земель ратных людей премудростям голландской тактики. Ю. Видекинд сообщал, что новобранцев, получивших оружие западноевропейского образца, Зомме «…заставлял делать упражнения по бельгийскому способу; учил в походе и в строю соблюдать ряды на установленных равных расстояниях (т. е. поддерживать равнение. – П.В.), направлять, как должно, копья, действовать мечом, стрелять и беречься выстрелом; показывал, как надо подводить орудие и всходить на вал».

Прекрасно понимая, что никакое обучение в лагере не даст необходимой для успеха в реальном бою уверенности в себе, в своих силах и в своих товарищах, Зомме время от времени обкатывал новобранцев в мелких стычках с неприятелем, стараясь вселить в них уверенность в собственных силах: «…Вместе с тем он время от времени тревожил соседний вражеский лагерь легкими стычками»695.

Обучив своих людей, Скопин-Шуйский перешел к активным действиям. Воспользовавшись советами Зомме и де ла Гарди и привычкой русских ратных людей к лопате, кирке и топору, молодой русский воевода применил стандартный для голландской военной школы прием. Он стал стеснять неприятеля системой полевых укреплений-острожков, располагая их на дорогах и перекрывая пути доступа в лагерь неприятеля помощи и припасов. Новая тактика была опробована прежде всего на войске Сапеги, которое продолжало осаждать Троице-Сергиев монастырь.

Перемена в тактике русских была сразу отмечена поляками. Так, Н. Мархоцкий писал, что «…подойдя к Калязину, мы увидели, что московское войско переправляется на другую сторону Волги. Москвитяне действовали хитро (выделено нами. – П.В.), заранее поставив на той стороне городок, к которому и переправлялись. Встав в городке, они далеко к нам не выходили, а разместили свое войско между городком и выставленным перед ним частоколом…»696. Однако, судя по всему, поначалу польские военачальники не придали этому большого значения, а когда догадались об истинном смысле действий русского войска, было уже слишком поздно. Как отмечал тот же Мархоцкий, «…Скопин поставил Сапегу в столь трудное положение, что тот вынужден был отступить от Троицы к Дмитрову…».

Сам ротмистр не расшифровал, каким образом Скопин поставил Сапегу в тяжелое положение, но об этом свидетельствуют другие польские авторы того времени. Гетман Жолкевский, рассказывая о поражении Сапеги под Троицей, вспоминал, что «…Скопин очень теснил наших построением укреплений, отрезывая им привоз съестных припасов и в особенности тем, кои с Сапегою стояли под Троицею. Они несколько раз покушались под Калязиным монастырем и при Александровской слободе, но, прикрываемый укреплениями, Скопин отражал их, избегая сражения, и стеснял их теми укреплениями (Жолкевский в данном случае использовал термин grodek, который можно буквально перевести как «острожек». – П.В.), которые были за подобие отдельных укреплений или замков, каковой хитрости научил москвитян Шум (выделено нами. – П.В.) Ибо в поле наши им были страшны; но за этими укреплениями, с которыми наши не знали что делать (выделено нами. – П.В.), москвитяне были совершенно безопасны; делая безпрестанно из них вылазки на фуражиров, не давали нашим ни куда выходить…»697.

Поляки, делая ставку на полевое сражение, оказались не готовы действовать в условиях, которые им навязал Скопин-Шуйский. В дневнике о действиях гетмана Ружинского против наемников и русских, автором которого считается хорунжий Будило, говорилось: «…Гетман пошел на них с ним из-под Троицы к Александровской слободе, прибыл 12 ноября и стал наступать на русских и немцев, надеясь, что они дадут битву; но они по-прежнему стояли за палисадником и рогатками. Так как был холод и трудно было осадить их в том месте, то наши, ничего не сделав, а позанявшись лишь почти неделю передовою конною перестрелкой, должны были отойти назад…»698.

Действуя не торопясь, основательно, князь медленно, шаг за шагом оттеснял противника. Умело применяя голландский военный опыт к российским условиям, М.В. Скопин-Шуйский сумел сделать то, чего не смогли до этого сделать другие воеводы Василия Шуйского, посылаемые им против войска самозванца – разбить войско Лжедмитрия II и снять блокаду с Москвы. И хотя вскоре после снятия блокады с Москвы юный князь умер, тем не менее накопленный им опыт использования голландской военной системы в русских условиях не пропал даром. В сражении под Клушином брат Василия Шуйского, князь Дмитрий Шуйский, поставленный командовать русской армией, поначалу не без успеха использовал элементы новой тактики – и строительство полевых укреплений, и использование пехотой длинных пик. Хотя само сражение под Клушином и было проиграно русскими, тем не менее они не могли не обратить внимания на то, что наемная пехота сумела одна, не прикрытая ни с флангов, ни с тыла, продержаться на поле боя несколько часов. Острожки и окопы широко использовались русскими стрелками в ходе боев 1-го и 2-го ополчения в Москве. В апреле 1611 г. ярославцы, готовясь принять участие в походе 1-го ополчения, в своей отписке сообщали, что они «…наряду изготовили со всеми пушечными запасы пять пищалей полковых и пять волконей скорострелных, да пешим на долгие торчи сделали две тысячи копей железных (выделено нами. – П.В.), а иные делают, потому, что преж сего в полкех от того конным была защита…»699. Об использовании ратниками 1-го ополчения длинных копий «немецкого образца» говорят и польские источники^700.

Таким образом, в годы Смуты русские ознакомились и не без успеха на протяжении по меньшей мере двух-трех лет пытались использовать основные принципы голландской военной школы. Почему же эта реформа не получила своего дальнейшего продолжения? На наш взгляд, неудаче попытки перенимания западноевропейского опыта в начале XVII в. способствовали невозможность экономически обеспечить дальнейшее осуществление реформы в разоренной многолетней Смутой России и консервативная политика правительства Михаила Федоровича, нацеленная на восстановление традиционных, привычных форм жизни как общества, так и государства. Столкновение с европейцами и более близкое знакомство с ними усилило ксенофобские настроения в русском обществе, нежелание сотрудничать с ними, в том числе и в военной области. Кроме того, голландская школа была еще несовершенна и не могла дать решающего преимущества (! – выделено нами. – П.В.) над прежней.

В общем, как отмечал один из первых исследователей истории русской армии в 1-й половине XVII в. И.Л. Беляев, правительство Михаила Федоровича «…не стало изменять главных и коренных положений и условий тогдашнего войска; но оставило ему прежний основной состав…»701. Однако при всем при том опыт Смуты не был забыт. Когда правительство Михаила Федоровича стало готовиться к Смоленской войне, оно обратилось к нему.

Необходимость военной реформы и перехода на новые начала военного строительства выяснилась довольно скоро после завершения Смуты. В начале 20-х гг. XVII в., замышляя взять реванш за Смуту, правительство Михаила Федоровича провело тотальную проверку «конности, людности и оружности» детей боярских. В Москве было известно из челобитных служилых людей об их печальном материальном положении, однако в Разрядном приказе полагали, что дети боярские из-за лености, «воровства» или по каким иным несущественным причинам плачутся о своей бедности и неспособности нести государеву службу без царского жалованья. Но чуда не произошло – реальность оказалась еще более печальна. Смута и «всеконечное разоренье» Русской земли из-за интервентов и собственных «воров» привели поместную систему в окончательный упадок. Русская конница утратила свою прежнюю боеспособность, и полагаться на нее было невозможно.

В результате, стремясь нарастить военный потенциал, правительство Михаила Федоровича было вынуждено изменить структуру армии и соотношение родов войск, пойдя на увеличение доли пехоты. Согласно росписям Разрядного приказа от 1630 г. войско московского царя насчитывало 92 555 человек и примерно 10 тыс. боевых холопов и слуг, которые распределялись следующим образом: дворяне и дети боярские – 27 433 человека, 28 130 стрельцов, 11 192 казака, 4316 пушкарей, служилых иноземцев и черкас, т. е. украинцев на русской службе, – 2783 человека, 10 208 служилых татар, чувашей, мордвы и прочих служилых инородцев – 8493 человека^702. Таким образом, пехота (в том числе и ездящая, поскольку часть стрельцов и большинство казаков издавна ездили верхом, сражаясь пешими), вооруженная огнестрельным оружием, составляла теперь без малого 2/5 московского войска – не в пример больше, чем полустолетием – раньше.

Упадок поместной конницы негативно сказался и на состоянии полевого войска. Хотя к началу 30-х гг. в результате принятых мер удалось поднять численность всех вооруженных сил Российского государства примерно до 85–100 тыс. (по разным подсчетам, от 98,5 до 86 тыс.703), реально московское правительство в случае большой войны и дальнего похода могло рассчитывать в лучшем случае всего лишь примерно на 16 тыс. детей боярских и дворян, способных нести «полковую» (т. е. полевую) службу. В поле могли выйти также примерно 7,5 тыс. московских стрельцов и некоторое количество стрельцов городовых. Кроме того, в полевую армию могло войти некоторое количество казаков, пушкарей, служилых иноземцев, татар и инородцев. Всего полевая армия могла включать в себя, как и сто лет назад, при благоприятных обстоятельствах максимум 40–50 тыс. ратников (считая послужильцев). Однако из этого числа нужно было вычесть по меньшей мере около 10–15 тыс. человек, которые ежегодно должны были нести службу на южной границе для «бережения» от татарских на-бегов.

При таком раскладе сил, учитывая снизившуюся боеспособность поместной конницы, татар и казаков, говорить о наступательной войне против Речи Посполитой, находившейся, казалось, в расцвете своего могущества, было бессмысленно – поражение России в войне было неизбежным. Нужно было предпринять нечто экстраординарное, необычное, что позволило бы поднять быстро боеспособность русского войска. Между тем в 20-х гг. XVII в. внешнеполитическая конъюнктура для России складывалась как нельзя более благоприятно. В 1618 г. началась знаменитая Тридцатилетняя война. В той или в иной мере, прямо или косвенно, в эту войну оказались втянуты практически все государства Европы, в том числе и Речь Посполитая. Московское правительство попыталось использовать разгоревшуюся войну в своих собственных интересах. Поиск вероятных союзников по борьбе с поляками и литовцами, начавшийся едва ли не сразу после заключения Деулинского перемирия, в 20-х гг. активизировался, и очень скоро такой союзник нашелся – шведы.

Завершив в 1629 г. очередной конфликт с Речью Посполитой, шведский король Густав-Адольф начал подготовку к вступлению в Тридцатилетнюю войну на стороне антигабсбургской коалиции. В ответ имперцы начали переговоры с королем Речи Посполитой Сигизмундом III относительно оказания им военной помощи. Слухи о них не могли не встревожить Швецию и ее патрона Францию. Естественно, что король Швеции и его министры проявили чрезвычайную заинтересованность в том, чтобы Россия не только оказывала им моральную и материальную помощь, продавая по льготной цене зерно, но и как можно скорее объявила войну Речи Посполитой. И если раньше Москва выжидала, то теперь там решили, что время реванша настало. В июле 1633 г. истекал срок действия Деулинского перемирия. Никаких подвижек в позиции польских властей относительно спорных вопросов в отношениях между Москвой и Варшавой не наблюдалось, более того, русские власти стали получать известия о передвижениях отрядов реестровых казаков к русской границе. В итоге после долгих споров московское правительство по настоянию патриарха Филарета решило начать подготовку к войне.

Вот тут-то как раз пришелся впору опыт Смуты. В Москве не забыли, что европейские наемники и обученные по голландскому образцу русские ратники сражались с поляками, литовцами и казаками успешнее, чем русская поместная конница, казаки и стрельцы. Понятно, почему московские власти, приступив к военным приготовлениям, решили снова обратиться к «голландскому» опыту. Так было положено начало военным реформам XVII в. в России, радикально изменившим лицо русских вооруженных сил и сделавшим возможными петровские военные преобразования.

Формирование армии «новой модели» в начале 30-х гг. представляет, несмотря на свой незавершенный характер, большой интерес как первый серьезный опыт перенимания передовых принципов западноевропейского военного строительства с одновременной их адаптацией к русским условиям и как образец для последующих шагов в этом направлении, предпринимавшихся впоследствии. В ней как в капле воды отразились все характерные черты военной революции в Европе и трудности ее осуществления в России в те годы.

Основу новой русской армии, созданной с апреля 1630-го по конец 1633 г. и отправленной под начальством воеводы боярина М.Б. Шеина осаждать Смоленск, составили 4 «немецких» и 8 русских солдатских полков общей численностью примерно 18,5 тыс. солдат и командиров. Драгуны и рейтары составили еще немногим более 3 тыс. человек^704. Всего же русская армия «новой модели» насчитывала около 22 тыс. солдат и командиров.

Для этих воинских частей характерны все основные черты регулярной армии Нового времени: полное государственное обеспечение всем необходимым, от жалованья и «корма» до оружия и амуниции; относительно единообразное стандартизированное вооружение, амуниция и доспехи; четкая организационная структура, в корне отличавшаяся от той, которую имели прежние русские войска. Так, солдатский полк, являвшийся высшей тактической единицей, имел однообразное устройство и действовал как единое целое. По штату в полку (кстати говоря, как и в Европе, русские солдатские полки никогда не имели полного комплекта) должно было быть 8 рот. 1-я рота именовалась полковничьей и считалась старшей в полку, 2-я рота, подполковничья (полуполковничья), следовала за ней, потом шли 3-я майорская рота и 5 капитанских. В роте должно было быть 120 мушкетеров и 80 пикинеров – итого 200 солдат. Начальных же людей в роте насчитывался 21 человек: ротный командир – капитан, его заместитель – поручик, прапорщик-знаменосец, 3 сержанта-пятидесятника, ротный квартермистр – ротный окольничий, 1 каптенармус-дозорщик над оружием, 6 капралов-есаулов, лекарь, подья-чий, 2 толмача, 3 барабанщика. Рейтарский полк по проекту его создателя, полковника Ш. д’Эберта, должен был насчитывать 12 рейтарских рот – полковничью, полуполковничью, майорскую и 9 ротмистров. В каждой же должно было быть 167 рейтаров, а также поручик, прапорщик, ротный квартермистр, 3 капрала, 2 подпрапорщика. Кроме того, в полку предполагалось иметь полкового писаря, обозника, судью, квартермистра, лекаря с помощником, 4 полковых трубача, 11 ротных трубачей, полкового профоса с помощником, седельного мастера и кузнеца. 12 рот по 120 рядовых должен был насчитывать и драгунский полк^705.

Для новой армии, помимо четкой организации и структуры, было характерно также более или менее регулярное обучение тактическим приемам. Без него протестантская военная система не могла нормально функционировать, ибо ее действенность зависела от того, насколько успешно будут взаимодействовать в бою как роты полка, так и составляющие роту капральства пикинеров и мушкетеров. Кроме того, большое внимание уделялось выработке навыков ведения слаженного, массированного артиллерийского и стрелкового огня, а также производству земляных работ и строительству полевых укреплений. Не случайно польские очевидцы и участники Смоленской войны единогласно отмечали, что русские, избегая полевых сражений, делали ставку на мощный артиллерийский огонь и пальбу из мушкетов и тщательнейшим образом окапывались. Земляные валы, засеки, шанцы, батареи, туры, укрепленные лагеря, траншеи, рогатки, большие и малые дерево-земляные острожки-блокгаузы, рвы – все это позволило Шеину и его армии практически полностью блокировать Смоленск, а потом, после подхода польско-литовской армии, – выдержать тяжелейшую, почти полугодовую осаду со стороны противника^706. Поэтому, единодушно отмечали поляки, с ними нужно воевать только по-«голландски» (! – П.В.) – ведением постоянных земляных работ.

Отметим также, что армия Шеина была прекрасно оснащена артиллерией. Перечень пушек, имевшихся на вооружении шеинского «наряда», впечатляет – 7 «верховых» пушек, стрелявших бомбами весом от 2 до 6 пудов, стрелявшая почти 2-пудовыми ядрами пищаль «Единорог», пищаль «Пасынок», ядра которой весили пуд и 15 фунтов, «Волк» с пудовыми ядрами и так далее до полковых 1-фунтовых пушек. Всего в руки поляков попало 123 артиллерийских орудия, как русской, так и голландской выделки^707. Всего на 1000 бойцов шеинской армии приходилось от 3,5 до 4 артиллерийских орудий – в несколько раз больше, чем рекомендовал Наполеон!708 Что, как не это, в наибольшей степени характеризует то предпочтение, которое отдавалось в новой русской армии огню перед ударом?

Формирование новых полков потребовало от русского правительства и создания новой организации снабжения армии всем необходимым. Ранее проблема снабжения армии стояла не так остро, поскольку в значительной степени она сама обеспечивала себя. Теперь же все было не так. Более или менее однообразная организационная структура создаваемых полков, возложенная государством на себя обязанность снабжать полки всем необходимым для ведения войны, начиная от жалованья и «корма» и кончая оружием и боеприпасами, – все это неизбежно вело к перестройке государственного аппарата, созданию некоего подобия тыловой службы. Помимо пушек, пороха и ядер, новым полкам нужно было выдать из царской казны «…для ратного дела, по росписи, мушкеты, и алебарды, и барабаны, и кожи барабанные, и копейца железныя, и фетили, и лопаты, и заступы, и кирки…»709. И поскольку русская промышленность (если ее можно называть таковой) оказалась неспособной в нужные сроки освоить выпуск необходимых типов холодного и огнестрельного оружия и доспехов, пришлось покупать все необходимое за морем.

Прибегнув к помощи английских и голландских купцов и фабрикантов, проблему экипировки солдат и командиров новых полков удалось решить достаточно быстро. Уже весной 1632 г. в Россию начали поступать первые партии оружия, заказанные посланными с этой целью за границу полковником А. Лесли, стольником Племянниковым и другими русскими представителями (только Лесли закупил в Голландии 1000 комплектов солдатских лат, 1000 мушкетов со всем необходимым снаряжением, 300 мушкетов с колесцовыми замками, 1000 пехотных пик, 1500 шпаг). Большие партии оружия и материалов были заказаны русскими представителями и у других иностранных купцов и фабрикантов. Так, в июле 1631 г. известный в то время голландский оружейный фабрикант Трик получил заказ на изготовление 5000 мушкетов в комплекте, 200 офицерских протазанов, 400 унтер-офицерских алебард, 200 пистолетов, другой голландец, П. де Виллем, изготовил по русскому заказу 6,5 тыс. мушкетных стволов, а английский предприниматель И. Картрайт в 1631 г. ввез в Россию 1000 мушкетов, 1000 мушкетных замков, 600 пар пистолетов, 400 пар пистолетных стволов, 200 шпаг. Другой англичанин, И. Капер, продал русским 5000 шпаг в комплекте. В Нарве в 1632 г. было куплено 7200 мушкетов и карабинов в комплекте по цене за мушкет 1 руб. 23 алт. 1 деньга и за карабин – 4 руб. 30 алт. Помимо этого, в больших количествах за рубежом закупались железо и цветные металлы. Так, в январе 1632 г. со шведским купцом И. Беманом была достигнута договоренность о поставке в Россию 1600 пудов меди, а дьяк Устюжской чети М. Смывалов договорился с голландскими купцами о поставках в Россию в 1631–1632 гг. 30 000 пудов шведского железа на общую сумму 15 750 рублей. Голландцы же поставили в Россию в 1632 г. и 30 000 пудов свинца на сумму 1800 рублей^710.

Казна взяла на себя также и снабжение армии одеждой, провиантом и фуражом. Так, в конце осени 1632 г. в преддверии зимы для отправки только в солдатские полки А. Лесли и Г. Фукса было заготовлено 1243 шубных кафтана, 1234 пары «ступней», 1234 пары чулок и столько же пар рукавиц. В течение года с небольшим армия Шеина, стоявшая под Смоленском, получила из Москвы 1,5 тыс. четвертей сухарей, более 2,3 тыс. четвертей круп, около 2,5 тыс. четвертей толокна, более 25 тыс. четвертей ржаной муки, 150 четвертей гороха, 5,6 тыс. пудов свинины, 3,6 тыс. пудов коровьего масла^711. Для доставки необходимого оружия, амуниции, провианта и фуража потребовалось создать колоссальный обоз – только под имущество пехотных полков армии Шеина, выступившей в поход осенью 1632 г., потребовалась 1471 подвода^712.

Одновременно в Москве попытались избавиться от столь тягостной зависимости от иностранных поставок оружия и амуниции. Видимо, не случайно в 1629 г. во всех городах и деревнях была осуществлена перепись кузнецов и литейщиков, которым в следующем, 1630 г. была определена обязательная норма работ по выполнению государственного заказа^713. В феврале же 1632 г. голландские купцы А. Виниус с братом и Ю. Виллекен получили разрешение Михаила Федоровича на постройку железоделательных мануфактур под Тулой. Стоит отметить также, что в марте 1630 г. в Москву прибыл валлонец Ю. Койет, который с 1614 г. до этого находился на службе Густава-Адольфа. Ему вменялось в обязанность перестроить работу Пушечного двора в Москве с таким расчетом, чтобы увеличить поставки артиллерийских орудий в русскую армию^714. Так что можно с уверенностью сказать, что военная реформа начала 30-х гг. XVII в. ускорила процесс перестройки государственного аппарата, формирование российского варианта абсолютистского государства и мануфактурной промышленности как нового явления в экономике России.

Какова же судьба этой армии «новой модели» и вообще итоги реформы? Не касаясь в целом военных результатов Смоленской кампании и причин поражения в ней русской армии, вокруг которых споры продолжаются уже второе столетие, стоит отметить, что новые русские войска, обученные по-европейски, дрались не в пример лучше, чем ранее, и не только пехота, но даже рейтары бились на равных с поляками. Сами поляки отмечали, что русская пехота лучше, чем та, которой располагали они сами. Однако крах Смоленского похода самым пагубным образом сказался на судьбе новой армии. В Москве посчитали, что она обходится слишком дорого, и после завершения войны остатки полков были распущены по домам. Еще бы, содержание немецкого наемного пехотного полка обходилось в месяц в 5578,5 рубля, русского – 4376 рублей (из них 2079 рублей уходило на жалованье начальным людям), драгунский полк стоил в месяц 3002 рубля^715. Если до начала Смоленской войны расходы на содержание армии составляли около 275 тыс. рублей ежегодно, то только с сентября 1632-го по октябрь 1633 г. на содержание наемников и полки «новой модели» ушло около 430 тыс. рублей. Всего же затраты на армию Шеина и вспомогательный корпус князей Д.М. Черкасского и Д.М. Пожарского составили около 600 тыс. рублей. Это и немудрено, поскольку ставки жалованья в новых полках были чрезвычайно высоки даже по европейским меркам. Так, полковнику (и одновременно капитану роты) Вильяму Киту было положено жалованье 325 рублей на месяц, подполковнику (также ротному командиру и заместителю командира полка) Александру Краферту – 175 рублей в месяц, майору (и по совместительству ротному командиру) Роберту Киту 125 рублей в месяц, капитанам полка В. Кита – по 75 рублей, поручикам – по 22,5 рубля, прапорщикам – по 17 рублей, сержантам – по 7 рублей, капралам – по 4 рубля на месяц^716.

Разочарование, охватившее московское правительство после поражения, смерть главного вдохновителя военной реформы патриарха Филарета, сложное финансовое положение, непонимание правительством и самим Михаилом Федоровичем, человеком абсолютно невоенным и совершенно не разбиравшимся в военном деле, значимости сделанного в 1630–1634 гг., – все это, казалось, остановило военную реформу на подъеме. Однако такой вывод, если внимательно присмотреться к событиям не только в России, но и за ее пределами, будет несколько преждевременным. Постоянная регулярная армия еще была новинкой даже в Западной Европе, и повсеместно она стала распространяться фактически только после завершения Тридцатилетней войны. Так что роспуск того, что осталось от армии «новой модели» после смоленского «невзятья», был вполне закономерным шагом. Кроме того, эффективность, показанная в ходе борьбы за Смоленск солдатскими, рейтарскими и драгунскими ротами, оставила заметный след в сознании правящей верхушки. Опыт, знания и умения смоленских ветеранов вскоре снова оказались востребованы. Связано это оказалось с обострением русско-татарских отношений и возросшей угрозой войны с Турцией.

Смоленская война выявила неудовлетворительное состояние обороны южной границы Российского государства, и потому с 1635 г. началось строительство нового оборонительного рубежа, который впоследствии получит название Белгородской черты. Новые фортификационные сооружения должны были обеспечить прикрытие русских поселений южнее Оки и одновременно дать возможность полкам дворянской конницы встретить татарские отряды до того, как они приблизятся к сердцу Русского государства. Работы над их сооружением велись чрезвычайно интенсивно и быстро. В 1635–1636 гг. земляным валом с острожками и укрепленными городками была перекрыта Ногайская сакма, затем начались работы по разметке и строительству валов и острогов поперек трех других сакм – Муравской, Изюмской и Кальмиусской.

Известия о разворачивающихся крупномасштабных фортификационных работах на традиционных путях татарских набегов не могли не вызвать серьезной обеспокоенности и тревоги в Крыму. Уже в 1636 г. крымские татары попытались прощупать оборону на южных рубежах России. Новая попытка осуществлена осенью следующего года. В феврале 1638 г. крымский хан Бахадур-Гирей в категорической форме потребовал разрушения построенных новых городов на южной границе, угрожая в противном случае войной. К тому же донские казаки в 1637 г. совершили внезапный набег на Азов, турецкую крепость, запиравшую устье Дона, и овладели ею «…для зипунов своих казацких…»717.

Отношения между Москвой, Бахчисараем и Стамбулом, и без того достаточно напряженные из-за непрекращавшихся вылазок донских казаков, еще более обострились. Готовясь к очередной летне-осенней кампании, в Москве решили усилить выставляемые на «Берегу» полки отмобилизованными солдатскими и драгунскими полками, ядро которых должны были составить опытные ветераны Смоленской войны. Уже в марте 1637 г. некоторое количество старых смоленских солдат было призвано на службу и отправлено на «осадное сидение» в Тулу вместе со стрельцами и казаками^718.

За этим первым шагом последовали новые. В декабре 1637 г. на Казань боярину князю Б.М. Лыкову и дьякам Ф. Панову и С. Матвееву был послан царский указ о созыве на службу смоленских ветеранов^719. Весной следующего года в Москве было объявлено о наборе на царскую службу 4 тыс. драгун и 4 тыс. солдат, в том числе и старослужащих^720. Достаточно быстро выяснилось, что запись в солдатские полки идет слишком медленно, и правительство, обеспокоенное возможным срывом планов набора солдат, прибегнуло к принудительной записи детей боярских в солдатскую службу^721, а затем и к набору даточных людей. Только тогда намеченные планы удалось не только выполнить, но и перевыполнить. В ходе летне-осенней кампании 1638 г. на южных рубежах было собрано, обучено и вооружено внушительное количество ратных людей, определенных в драгунскую и солдатскую службу. При сопоставлении сохранившихся документов можно сделать вывод, что в момент наивысшего напряжения сил на Засечной черте находилось по меньшей мере 2 драгунских и 3 солдатских полка (полковников А. Краферта, В. Росформа, подполковника Я. Вымса и майора Р. Кормихеля), а также выделенные из их состава отдельные команды общей численностью 13 791 человек – всего лишь на треть меньше, чем во время Смоленской войны. Правда, сами полки выступали, скорее всего, в качестве административных единиц и своего рода «учебных центров», поскольку единообразного устройства они не имели. Более или менее одинаковое устройство имели только драгунские и солдатские роты. В роте в среднем числились капитан, поручик, прапорщик, 1–2 барабанщика, 1–3 сержанта, 5–6 капралов, 1–2 оружейных дозорщика и примерно 220–230 солдат или драгун. Примечательно, что если высший и средний командный состав этих полков составляли «немцы», то младшие командиры в подавляющем большинстве были набраны из русских служилых людей, которые уже усвоили «учение и хитрость ратного строения» пехотного и драгунского.

Опыт с призывом на службу старых солдат и даточных людей и обучением и вооружением их по-европейски в Москве был признан вполне успешным, поскольку он был повторен и в последующие годы^722.

О характере вооружения новонабранных полков говорят росписи сданного по завершении кампании 1638 г. в цейхгаузы оружия и амуниции. Так, полк Александра Краферта сдал 22 знамени, 48 барабанов целых и 31 поврежденный, 20 барабанных завесей, 31 протазан, 56 алебард, 3020 мушкетов, 1161 лядунку, 3006 бандольеров, 4308 исправных и поломанных шпаг, 1674 драгунских седел, 1316 уздечек, 1330 драгунских крюков. Полк Валентина Росформа сдал 6 знамен, 39 протазанов, 30 алебард, 12 барабанов, драгунских и солдатских мушкетов 2442, 2071 шпагу, 2116 бандольеров, 1816 пик и 1640 мушкетных подсошков. Из этого перечня следует, что соотношение пикинеров и мушкетеров в солдатском полку составляло примерно 1 к 1^723. Обращает на себя внимание такой примечательный факт – в 1639 г. в расположенные в Туле солдатские полки были направлены 20 московских пушкарей^724. Очевидно, что солдатский и драгунский полки Александра Краферта (а возможно, и другие полки) имели и собственную полковую артиллерию.

Подводя итог всему вышесказанному, можно с уверенностью утверждать, что московское правительство, несмотря на весь свой консерватизм, с начала 30-х гг. XVII в. твердо стало на путь постепенной «вестернизации» своей армии. Создав в годы Смоленской войны первые полки армии «новой модели», оно по бытовавшей в то время традиции и в Европе, и в России распустило их по домам после завершения войны. Однако полученный опыт и созданные кадры были востребованы практически сразу после завершения войны. Фактически сколько-нибудь длительного перерыва в бытовании полков солдатского и драгунского строя между окончанием Смоленской войны и началом следующей войны с Речью Посполитой не было.

Об этом свидетельствует ряд примечательных фактов. Так, в конце царствования Михаила Федоровича были предприняты первые опыты с созданием поселенных войск, получившие развитие позднее. Начиная с 1646 г. крестьяне ряда южных уездов и волостей были отобраны у прежних владельцев в казну, записаны в драгунскую службу и получили оружие (карабины и шпаги)725. Специально для их обучения драгунскому строю из Москвы были присланы начальные люди^726. Система первоначально показала свою эффективность – выучка драгун была выше, чем у поместной конницы, а содержание их обходилось казне значительно дешевле, нежели постоянных драгунских полков, поэтому их численность постепенно росла. Сметный список военных сил России 1651 г. показывал численность поселенных драгун 5594 чел.727. Спустя два года перепись поселенных драгун на юге России показала, что налицо их числилось 7147 конных драгун и еще 5799 пеших, а также 3641 драгунский недоросль^728.

Этот шаг московские дьяки объясняли тем, что хотя на «Польской Украйне» и крепости есть, и ратных людей много, но большинство из них «скудны и к службе ненавычны и ружья у них мало…». Потому и было решено послать туда начальных людей с поручением перебрать ратников, «скудных» вооружить государевым ружьем и шпагами и обучить их драгунской службе. При этом предполагалось, что лошади и «кормы» будут у них свои, и в целях экономии «…как время тихо, и те люди и с своими учители будут в домех своих жити и домы строить и по времяни и учатся, чтобы ученья не забыть, а в приход воинских людей всегда будут готовы и к крепостям блиски и поспешить мочно…»729. Таким образом, создание поселенных драгун представляло собой попытку совместить эффективность вооруженных и обученных по-европейски войск с относительной дешевизной поместной конницы^730. Такой подход был особенно актуален для организации плотной завесы на южной границе на случай набега татар. На это же обстоятельство указывал позднее беглый московский подьячий Григорий Котошихин, четко обозначив тем самым главную задачу, стоявшую перед драгунами^731.

Опыт создания поселенных войск был распространен и на северо-западную границу. Здесь было решено завести поселенные солдатские полки, о которых Г. Котошихин писал: «Полки салдатцкие, старые, издавна устроены житьем на порубежных местех острогами, в двух местех к границе Свейского государства, Олонец, Сомро, погостами и деревнями со всем своим житьем и з землею; и в воинское время емлют их на службу и учинят к ним полковников и иных началных людей. А для оберегания пограничных мест и острожков и домов оставливают их четвертую долю людей; и податей с них на царя не берут ничего; а когда войны не бывает, и тогда с них берут подати, что и с ыных крестьян, по указу, по чему положено. А будет тех салдатов немалое число…»732. Всего в 1649–1650 гг. для солдатской и драгунской службы на северо-западной границе было набрано 7902 крестьянина, сведенных в 4 полка^733. Помимо этих полков, в апреле 1648 г. был сформирован и послан на Дон в помощь донским казакам тысячный солдатский полк под началом воеводы А. Лазарева, набранный как из опытных солдат-ветеранов, так и из охочих людей^734.

Помимо формирования поселенных полков на границах, в самой Москве в конце 40-х гг. был сделан еще один важный шаг на пути «вестернизации» русской армии. Речь идет о формировании в Москве образцового «учебного» рейтарского полка. В мае 1649 г. главный военный советник при правительстве Алексея Михайловича голландец полковник И. фон Бокховен получил приказ набрать полк рейтаров. Если верить шведскому резиденту при московском дворе К. Поммеренингу, речь шла на первых порах о 1000 рейтаров и 2400 солдат. Затем число рейтаров было увеличено до 6000, но в конечном итоге решено было ограничиться 2000^735.

Бокховен успешно справился со своей задачей. Подводя общий итог деятельности голландца и его помощников на этом поприще, шведский резидент И. Родес сообщал в Стокгольм 31 мая 1652 г., что полковник «…уже 2–3 года обучает здесь упражнениями конного строя два русских полка, которые б/ч состоят из благородных. Думают, что он теперь так сильно обучил, что среди них мало найдется таких, которые не были бы в состоянии заменить полковника, а чтобы их даже еще больше усовершенствовать и сделать совершенством, он теперь обучает их упражнениям также пешего строя с пиками и мушкетами (выделено нами. – П.В.)…». Примечательно, что здесь речь идет уже о двух полках. В сметном списке 1651 г. в рейтарах числилось 1464 рейтара из числа дворян и детей боярских московских и из «городов» – как раз на два 8-ротных полка^736. Годом позже полковник И. фон Бокховен по требованию боярина И.Д. Милославского подготовил записку о порядке строевых учений, причем эта записка, как следует из ее содержания, была не первой, которую он написал^737.

Не забудем и об опубликованном в 1647 г. в синодальной типографии (! – П.В.) первом печатном русском военном уставе и одновременно первой русской печатной книге, посвященной основам военного дела – «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей». Эта книга вышла огромным по тем временам тиражом – 1200 экз. Во вступлении к уставу неизвестный автор писал, что эта книга должна стать первой из 8 сочинений по военному делу – строевое учение и тактика пехоты и кавалерии (книги 1-я и 2-я), оперативное искусство (управление армией силой от 4 до 80 тыс. солдат, 3-я книга), теория военного искусства и очерк развития военного дела в античности (4-я книга), военная история (5-я книга), положения об обязанностях солдат и начальных людей (6-я книга), флот и основы морской тактики (7-я книга), тактика в боевых примерах (8-я книга). Но из всех этих книг вышла только одна – самая первая, касавшаяся тактики и строевого учения пехоты^738.

И еще одно важное обстоятельство, имеющее самое непосредственное отношение к «классическому» варианту военной революции. Речь идет о начале распространения в России новой (для русских, конечно) фортификационной школы – trace italienne и ее модификаций. Так, во время создания Белгородской черты и при модернизации ряда крепостей и оборонительных сооружений некоторых крупных городов в XVII в. явственно прослеживаются элементы новых европейских фортификационных систем. По мнению В.П. Загоровского, на это решение повлиял опыт создания подобных укрепленных линий на Оке, под Тулой, и в Рязанской земле.

Однако, на наш взгляд, нельзя исключить в данном случае и определенного влияния из-за рубежа. Известно, что Мориц Нассауский придавал строительству укрепленных линий для защиты от вторжений испанских армий большое значение, и по его настоянию голландские инженеры возвели несколько таких линий по нижнему течению Рейна и Мааса. Поскольку с начала XVII в. на русской службе было немало иностранных военных специалистов, знакомых с новыми методами ведения войны, в том числе и крепостной, то можно предположить, что информация о голландских укрепленных линиях могла повлиять на решение о строительстве Белгородской черты. Во всяком случае, в 1635 г. на старую черту вдоль Оки был послан голландский инженер Ян Корнелий (на московской службе с 1631 г.) с учениками Ивертом Тенесеном и Гизбрехтом Корнелием, на рязанский участок засеки – Юст Монсен, на лихвинский – Давид Николь^739. Есть мнение, что это скорее относится ко 2-му этапу ее создания, который начался после 1646 г., когда отдельные городки и земляные валы поперек главных татарских сакм стали соединяться в сплошные укрепленные линии. Тем не менее полностью исключить иностранное влияние на 1-м этапе (1635–1645 гг.), на наш взгляд, нельзя. Во всяком случае, воронежский историк В.П. Загоровский сообщал, что при сооружении козловского участка будущей черты при решении вопроса о строительстве традиционной деревянной стены или земляного вала решение было принято в пользу последнего, так как его советовали строить и участники осады Смоленска, и голландский инженер Ян Корнелий^740.

Косвенным образом этот вывод подтверждается тем, что если в 1625 г., к примеру, русский мастер Конон Федотов возвел вполне традиционную крепостную ограду из башен и стен для Астрахани, то уже в 1632 г. при модернизации укреплений Новгорода, Камышина и Ростова иностранные инженеры Реденбург, Матсон и Бейли применили бастионную систему фортификации, развитие знаменитой trace italienne^741. Тогда же голландец Ян Корнелий был послан в Ростов «для государева земленого дела» и руководил сооружением вокруг города земляного вала – скорее всего, по образцу, характерному для голландских укреплений того времени^742. Стоит отметить и тот факт, что в ходе реконструкции укреплений тульского Завитая (составной части Засечной черты), которая проводилась во 2-й половине 30-х гг. под руководством голландского инженера Краферта, было возведено 6 земляных бастионов и 16 малых земляных же капониров^743. Так или иначе, новые фортификационные системы стали проникать в Россию. Еще один из основных признаков начинающейся военной революции оказался налицо.

Одним словом, к началу 50-х гг. в России был накоплен большой опыт по применению в русских условиях последних военных новинок с Запада, и опыт успешный. Этот опыт оказался как нельзя более кстати, поскольку именно на 50-е гг. XVII в. приходится активизация внешней политики Российского государства и начала эпохи практически непрерывных войн, которые завершатся фактически только в 1721 г. В самом деле, русско-польская война длилась с 1654 по 1667 г., и параллельно Россия успела повоевать еще и со Швецией в 1656–1661 гг. Не успела завершиться война с Речью Посполитой, как в 1672 г. началась война с Турцией (а между этими двумя войнами русским пришлось участвовать в гражданской войне на Украине – знаменитой «Руине»). Эта первая настоящая русско-турецкая война закончилась в 1681 г., а спустя шесть лет, в 1687 г., выполняя возложенные на себя обязательства по «Вечному миру» с Речью Посполитой, Россия снова вступает в войну с турками. Эта война завершится только в 1700 г., и сразу же началась война Северная, которая продлится до 1721 г., затем Россия два года воевала с Персией. В итоге из 69 лет, приходящихся на царствования Алексея Михайловича, Федора Алексеевича и Петра Алексеевича, только 6 были относительно мирными, а в остальные страна находилась в состоянии войны.

Такое сложнейшее внешнеполитическое положение возникло не сразу. Вступивший на престол в 1645 г. царь Алексей Михайлович принял страну в намного лучшем виде, чем его отец. После Смуты прошло три десятка лет, и стартовые возможности нового монарха превосходили более чем скромные возможности Михаила Федоровича. Все это было кстати, ибо, по словам придворного врача Алексея Михайловича С. Коллинса, в отличие от своего отца будущий «Тишайший» имел «дух воинственный»744. Все это создавало благоприятные условия для повторения попытки войти в общество «политичных народов». Стремление же играть более значительную роль в европейском политическом «концерте» не могло не навести Алексея Михайловича и его советников на необходимость серьезных преобразований в военной сфере. Прежний опыт отношений с Европой показывал, что только имея мощную армию, можно было добиться признания себя равноправным партнером в отношениях с соседями, и особенно с Западом, который к этому времени рассматривал Московию скорее не как субъект международных отношений, а как объект.

Это становится заметным при анализе сложившейся после завершения Тридцатилетней войны Вестфальской системы международных отношений. Длившееся на протяжении более чем столетия доминирование династии Габсбургов в Европе подошло к концу, и Франция постаралась сделать все возможное, чтобы призрак империи Карла V больше не возродился. Усилия французской дипломатии были направлены на создание антигабсбургского барьера, ключевым звеном которого должна была стать Швеция, ставшая региональной сверхдержавой. Поддержание этого статуса требовало от Стокгольма серьезных усилий, которые становились возможными при условии превращения Балтики в «шведское озеро». Достигнув к середине XVII в. этой цели, шведы были готовы пойти на любые жертвы ради сохранения достигнутого^745. И хотя Россия в годы Тридцатилетней войны де-факто была союзницей Швеции, тем не менее ее интересы на Балтике входили в противоречие с интересами Швеции. Претензии к Швеции имели и Речь Посполитая, и Дания. В балтийском регионе завязался тугой узел противоречий, разрешить который иначе как военным путем не представлялось возможным.

Не менее тугой узел завязался во взаимоотношениях России с Речью Посполитой. В Москве не забыли о той роли, что сыграли поляки и литовцы в Смуте, помнили и об утраченном Смоленске, и о неудачной войне 1632–1634 гг. Таким образом, как отмечала Е.И. Кобзарева, «Россия не могла остаться в стороне от конфликтов, возникавших в балтийском регионе, и еще в XVI в. активно добивалась получения выхода к Балтийскому морю. Здесь она столкнулась со Швецией, стремившейся превратить Балтику в свое внутреннее море. Неизбежными для Русского государства оказались и войны с Польшей, под властью которой находились белорусские и украинские земли, а в период Смуты попали и западнорусские земли»746. Сложными оставались и отношения с Крымом и Турцией.

Ситуация, в которой оказались Алексей Михайлович и его дипломаты, точно обрисована в «Истории дипломатии»: «В борьбе с Польшей естественными союзниками Москвы были Швеция, Турция и Крым. Но эти государства являлись и соперниками Москвы в отношении литовско-польского наследства… С другой стороны, борьба со Швецией за Балтику толкала Москву к союзу с Речью Посполитой и требовала установления мирных отношений с мусульманским югом. Точно так же и против Турции можно было действовать лишь в союзе с Польшей, т. е. отказавшись от Украины»747.

Таким образом, перед Москвой в середине XVII в. стояли три главные внешнеполитические задачи, три направления – северо-западное, балтийское; польско-литовское, западное и южное, крымское. Все они были тесно переплетены друг с другом, образуя запутанный клубок. Образовавшийся гордиев узел развязать было невозможно из-за взаимной неуступчивости сторон. Оставался единственный путь – разрубить его мечом. Однако опыт конфликтов 1-й половины XVII в. показывал, что нужен был новый, качественно иной меч. Масштабность стоявших перед страной внешнеполитических задач требовала не менее масштабных перемен в главном инструменте их реализации – вооруженных силах. И эту задачу русским удалось решить именно во 2-й половине XVII в.

На первый взгляд такое утверждение представляется смелым и в корне расходящимся с господствующей по-прежнему как в отечественной, так и в зарубежной историографии точкой зрения^748. Между тем еще сподвижник Петра, князь Я.Ф. Долгорукий, если верить В.Н. Татищеву, как-то в беседе с царем-реформатором поставил ему в пример Алексея Михайловича именно как создателя армии нового типа^749.

Однако это мнение не было услышано, и в историографии, и в общественном сознании прочно утвердилось мнение об отсталости и примитивности московского военного дела допетровской эпохи. Над умами довлел (и продолжает довлеть) яркий и вместе с тем чрезвычайно пристрастный образ старомосковского войска, нарисованный известным публицистом петровской эпохи И. Посошковым в письме к боярину Ф.А. Головину^750.

Последствия этого пристрастного отношения к военному делу допетровской эпохи сказываются до сих пор, хотя еще в начале 50-х гг. А.В. Чернов отмечал, что осуществленные в эти десятилетия преобразования в военной сфере привели к коренному перевороту в развитии русского военного дела^751. И действительно, если отрешиться от влияния утвердившегося в российской исторической науке «культа личности» Петра, который предстает в роли «культурного героя», русского Прометея, принесшего «варварской» Московии свет цивилизации, то нетрудно заметить, что все его «революционные» преобразования своими корнями уходят в XVII век. Без сделанного его прадедом, дедом и отцом вряд ли стало бы возможным появление самого Петра и «петровского» мифа. И анализ основных тенденций развития военного дела в России во 2-й половине XVII в. подтверждает мнение князя Долгорукого. В правление «Тишайшего» контуры военной революции в России приобрели практически завершенный вид. Приняв на вооружение «протестантскую» модель военного строительства со всеми присущими ей характерными чертами, в Москве занялись ее совершенствованием и адаптацией применительно к специфическим условиям восточноевропейского ТВД и к особенностям Российского государства и общества. При «Тишайшем» Россия прошла 2-й этап военной революции и вступила в ее 3-ю, завершающую стадию.

На первый взгляд, такое высказывание выглядит излишне смелым. Для неискушенного наблюдателя армия России в царствование Алексея Михайловича представляется сложной «амальгамой» старого и нового, переплетавшихся друг с другом самым причудливым образом и отражавших тем самым двойственный дух эпохи и особенности характера самого Алексея Михайловича и его ближайших советников. Однако такое впечатление обманчиво и разрушается при соприкосновении с реальными фактами. А их более чем достаточно, чтобы критически отнестись к продолжающим господствовать и в историографии, и в общественном сознании установкам относительно военной «отсталости» Московии XVII в.

Радикальные перемены 2-й половины XVII в. затронули все четыре основных (по С. Хантингтону) сферы русского военного дела – количественную, организационную, технологическую и общественную, изменив в конечном итоге облик русского войска. Анализ состояния каждой из них подтверждает тезис о переходе процессов, связанных с военной революцией в России, в завершающую стадию.

Одним из наиболее важных признаков военной революции, о чем уже неоднократно говорилось выше, был постоянный рост численности вооруженных сил. Сохранившиеся росписи ратных людей показывают, что на протяжении XVII в. шел пусть и не столь стремительный, как в некоторых странах Западной Европы, но вместе с тем неуклонный рост численности вооруженных сил. Уже в начале 30-х гг. XVII в., как было отмечено выше, в распоряжении Михаила Федоровича было ратных людей не меньше, чем у Ивана Грозного во времена его могущества. Прошло еще 30 лет, и московское войско увеличилось более чем в полтора раза, а в начале 80-х гг. оно достигло почти 200 тыс. ратных людей, и это без учета войска, бывшего в распоряжении украинского гетмана.

Однако не количественный прирост был самым главным признаком революционных перемен в армии Алексея Михайловича и его сына Федора. Революционность перемен во 2-й половине XVII в. заключалась не только и не столько в увеличении численности вооруженных сил. В османском войске того времени мы также можем наблюдать сходные перемены. Главное было в качественной перестройке русской армии, имевшей несколько основных аспектов. Во-первых, налицо превращение пехоты в главный род войск. Во-вторых, параллельно шла трансформация старого, унаследованного от позднего Средневековья войска. В-третьих, на первые роли в армии выходит армия «новой модели», вооруженная и обученная по последним европейским стандартам.

Выше уже отмечалось, что одним из важнейших признаков классической модели военной революции был рост удельного веса пехоты в составе вооруженных сил и превращение ее в «царицу полей». В России 2-й половины XVII в. наметившаяся в конце XVI в. тенденция к увеличению значения пехоты получила дальнейшее развитие. Меньше чем за полвека пехота потеснила конницу и составила основную часть русского войска. Если в 1651 г. московское войско насчитывало около 55 тыс. солдат, драгун и стрельцов, то в 1680 г. – около 126 тыс. (и это без учета городовых казаков). При этом мы исходили из того, что во 2-й половине XVII в. солдаты и стрельцы быстро сближались друг с другом и по качеству и характеру обучения, и по вооружению, и по тактике. Даже по численности многие стрелецкие приказы фактически уравнялись с солдатскими полками (сохранив при этом, правда, свою десятичную организацию) – так, в июле 1679 г. Стрелецкий приказ С. Грибоедова имел 9 начальных людей и 1078 стрельцов, А. Дохтурова соответственно 8 и 915, А. Поросукова – 9 и 847. Фактически они различались между собой лишь социальным статусом и характером службы – стрельцы (кроме московских и отчасти крупных городов – Астрахани, Новгорода и некоторых др.) в основном были сориентированы на несение внутренней, гарнизонной службы, тогда как солдатские и драгунские полки составляли ядро полевых армий^753.

Серьезные перемены изменили лицо главной ударной силы старомосковского войска – поместной конницы. Внешний вид всадника поместной конницы к середине XVII в. радикально переменился. В комплексе вооружения дворян и детей боярских огнестрельное оружие постепенно вытесняло саадаки, а доспехи использовались все реже, ибо они недостаточно эффективно защищали от пуль и картечи. Можно согласиться с мнением О.А. Курбатова, отмечавшего, что к середине XVII в. «стандартный» комплекс вооружения всадника поместной конницы, включавший в себя саадак и доспех, по существу прекратил свое существование^754.

В первую очередь на новые стандарты, как уже отмечалось выше, перешли дворяне и дети боярские северо-западных и «замосковных» служилых «городов». Здесь 87 % дворян и детей боярских являлись на смотры, вооруженные огнестрельным оружием, 10 % с саадаком и саблей и 3 % с саблей, топором или рогатиной. Например, десятня разборная и денежной раздачи бежецких дворян и детей боярских 1649 г. показывает, что из прибывших на смотр 77 служилых людей 4 были вооружены пистолетом, карабином и саблей, 1 – только карабином, 21 – саблей и карабином, 48 – саблей и пистолетом и только 3 саадаком и саблей^755.

На юге, в «польских» городах, как уже было отмечено выше, дедовский комплект вооружения сохранился несколько дольше. К примеру, как показывают десятни 30–40-х гг. XVII века, всадники поместной конницы многих южных и юго-восточных уездов по-прежнему отдавали предпочтение саадаку – в поход с ним и с саблей выступали 62 % дворян и детей боярских, 38 % же – с огнестрельным оружием. Отметим тем не менее, что и здесь процесс перевооружения зашел достаточно далеко, тем более что правительство все равно требовало от служилых людей, выезжавших на службу с саадаками, иметь еще и огнестрельное оружие^756. Так, на смотр белгородских дворян, детей боярских и казаков в 1638–1639 гг. 215 служилых людей явились с пищалью и саблей, 6 с саблей и пистолетом, 3 с карабином, 5 с карабином и саблей, 19 с пищалью и рогатиной, 1 с саадаком, пищалью и саблей, 2 с пищалью, пистолетом и саблей, 1 с карабином, пистолетом и саблей, 1 с саадаком, пищалью и саблей и только 26 с саадаком и саблей и 14 с рогатиной – т. е. менее 15 %757.

В итоге этого перевооружения к середине XVII в., как писал О.А. Курбатов, «…снаряжение конных частей «сотенной службы» уже полностью соответствовало уровню военного дела восточноевропейских стран. Основу комплекта вооружения составляли сабля и пистоль; лучше вооруженные имели либо пару пистолей, либо карабин (или русскую «езжую пищаль»), либо все это вместе… Вооружение пистолетами и карабинами и взаимодействие с драгунами – это явления, характерные в то время и для традиционной кавалерии Речи Посполитой… Однако, если модернизация польской конницы в XVII в. на этом исчерпала себя, то в России скоро последовал этап более глубоких реформ, заключавшихся в организационном преобразовании конной ратной службы. В ходе войны 1654–1667 гг. подавляющее большинство дворян и детей боярских «сотенной службы» было переведено в состав полков рейтарской службы…»758.

Чем была обусловлена такая трансформация старой конницы? Причины вполне очевидны. Во-первых, опыт войны 1654–1667 гг. показал, что, как писали дьяки в 1667 г., «…рейтары на бое крепче сотенных людей», поскольку перевооружить дворян и детей боярских оказалось легче, чем изменить складывавшуюся веками психологию ведения боя. В новых условиях победа достигалась прежде всего взаимодействием всех родов войск (выделено нами. – П.В.), однако «сотенная» конница по привычке действовала по старинке. В итоге иностранцы, сравнивая боеспособность русской пехоты и конницы, неодобрительно высказывались о последней. И хотя такое пренебрежительное отношение выглядит слишком предвзятым, тем не менее трудно не согласиться с мнением Г. Котошихина, который писал, что «…учение у них (всадников «сотенной службы». – П.В.) к бою против рейтарского не бывает и строю никакого не знают; кто под каким знаменем написан, и по тому и едет без строю (выделено нами. – П.В.)…»759. Во-вторых, все большую часть тягот войны брала на себя русская пехота, и универсализм поместной конницы, который был ей присущ в известной степени ранее, становился более не нужным. В-третьих, войны и разного рода работы еще более тяжким, чем ранее, грузом ложились на плечи служилых людей, принося им по большей части одни огорчения и расходы вместо прибытков. Жалобами на тяжелое положение и невозможность дальше нести службу пестрят челобитные помещиков того времени. Вполне естественно, что поместная конница постепенно приходила в упадок. Перестав же соответствовать своему предназначению, она повторила судьбу польско-литовского посполитого рушения и османских сипахи. Ее численность и значение непрерывно сокращались.

Падение значимости поместной конницы еще заметнее, если принять во внимание изменение ее удельного веса в составе московского войска с середины XVI по конец XVII в. В 1680 г. согласно росписи ратных людей, служилых людей, дворян и детей боярских старой, сотенной, службы было 16 097 чел., и при них ратных людей 11 830, тогда как в 1663 г. дворян и детей боярских сотенной службы было 21 850 чел., а в 1651 г. – 39 408 чел. И это при том, что общая численность московского войска непрерывно росла, превзойдя в конечном итоге показатели начала 60-х гг. XVI в.760.

Исход предугадать было несложно. 12 января 1682 г. было обнародовано «Соборное деяние об уничтожении местничества». Этим указом не только было ликвидировано местничество, но и была сделана попытка придать остаткам поместной конницы большую регулярность, переформировав ее в полки, состоявшие из рот по 60 всадников во главе с ротмистром. Эта реорганизация весьма симптоматична как осознание в Москве того факта, что «нестройная» поместная конница изжила себя. Кстати, положило конец этой цепочке подобных актов, завершивших фактически слияние старомосковского войска и армии «новой модели». Еще 25 марта 1680 г. царским указом система армейских чинов как в полках армии новой модели, так и «сотенной» службы была унифицирована. Впредь было повелено стрелецким начальным людям «…быть из голов в полковниках, из полуголов в полуполковниках, из сотников в капитанах», причем особо подчеркивалось, что это переименование ни в коем случае не означает умаления чести и достоинства начальных людей прежних служб. Затем 12 ноября 1680 г. вышел указ «О разделении ведомства ратных людей конных и пеших между разными приказами», согласно которому стрельцы и городовые дети боярские и казаки, кроме московских, казанских и сибирских стрельцов, расписывались по полкам и подчинялись ведению Разрядного, Иноземского и Рейтарского приказов^761.

Сложнее дать характеристику второму по значимости виду старомосковского войска – стрельцам. С одной стороны, есть свидетельства иностранцев, достаточно низко оценивавших боеспособность стрельцов. К примеру, голландец Н. Витсен в своих записках о путешествии в России вспоминал приключившийся с ним и его спутниками эпизод: «В прошлую ночь два или три медведя напали на наших лошадей, но стрельцы успели отогнать их выстрелами; при этом выяснилось, как русские воины обращаются с ружьем: один уронил его, пока стрелял, другой не знал, как его зарядить, третий, стреляя, отвернул голову назад, и т. д.»762. Однако с другой стороны, другие современники, напротив, полагали стрельцов главной ударной силой русского войска того времени. Так, Я. Рейтенфельс писал, что стрелецкая пехота, устройством своим сходная с янычарами, является главной силой московского войска. Об этом же свидетельствуют и факты, говорящие об упорстве и стойкости стрельцов, дравшихся в сражениях 2-й половины XVII в. с противником буквально до последней капли крови^763.

Чем можно объяснить такое противоречие, тем более если учесть непрерывный рост численности стрельцов? За полстолетия их число выросло вдвое – с 28 до 55 тыс., а московских стрельцов – и того более, с 8 тыс. до 20 тыс.764. На наш взгляд, в этом противоречии нет ничего необычного, если принять во внимание изменение характера стрелецкой службы. С середины XVII в. стрельцы несли преимущественно полицейскую и гарнизонную службу и все реже участвовали в кампаниях, на что указывал Г. Котошихин^765. Рутинная гарнизонная служба, сопряженная с заботами по хозяйству, не лучшим образом влияла на боевые качества стрельцов, многие из них к тому времени были «…люди торговые и ремесленные всякие богатые многие»766. И если в больших стрелецких гарнизонах уровень подготовки и боеспособности был достаточно высок, особенно если учесть, что с конца 30-х гг. в процесс их обучения внедрялись элементы солдатского учения, то этого нельзя сказать о небольших стрелецких гарнизонах в провинции. К тому же высокую боеспособность большей части стрельцов можно объяснить, исходя из высокого социального статуса стрельцов, большего, чем тот, которым обладали многие солдаты, драгуны и даже некоторые рейтары. Осознание стрельцами своей «выборности» придавало им дополнительные силы и чувство уверенности в себе. Не случайно и уровень дезертирства, «нетства» в стрелецких приказах, как правило, был ниже, чем в солдатских, драгунских и рейтарских полках.

Трансформация традиционного старомосковского войска сопровождалась его постепенным оттеснением на второй план регулярными полками армии «новой модели» – кавалерийскими рейтарскими, пешими солдатскими и «ездящими» драгунскими. В том, что эти полки были регулярными, нет никакого сомнения. А.В. Малов отмечал, что важнейшими признаками регулярности можно считать следующие: «…относительно четкая и устойчивая организационно-штатная структура военных формирований, полное или частичное государственное обеспечение, определенная регламентированность и унификация вооружения и снаряжения войск, установленная регулярная система подготовки рядового и командного состава, отход от сословного (кастового) принципа комплектования армии, наличие централизованных органов управления, нормативно-правовая система, регламентирующая существование армии в военное и мирное время. Формированию вооруженных сил на регулярной основе непременно сопутствуют интенсивная бюрократизация управления государством, усиление формализации всего государственного организма и жизни общества, повышение кодификации государственного делопроизводства и законодательства…»767. И русская армия времен Алексея Михайловича, армия «новой модели» вполне соответствовала этим системообразующим признакам регулярности. В этом отношении Россия не только ни в чем не уступала армиям крупнейших государств Западной Европы, где в это же время также завершался переход от прежних временно-контрактных армий к постоянным регулярным армиям, но в кое-чем и опережала их.

Число полков солдатского, рейтарского и иных «строев» на протяжении 2-й половины столетия постоянно возрастало, равно как и число служилых людей, записанных в них. По подсчетам А.В. Чернова, в 70-х г. XVII столетия они составляли от 60 до 75 % от общей численности всей русской армии того времени^768.

«Руки» новой армии составили многочисленные рейтарские полки. Начало в 1654 г. войны с Речью Посполитой, плавно переросшей затем, как уже было сказано выше, в другие войны, способствовало быстрому росту числа рейтарских полков. Это и немудрено – в Москве хорошо уяснили, что главное преимущество рейтаров перед «сотенной» конницей заключалось именно в их «стройности»769. Имея худший конский состав и нередко уступая в индивидуальном искусстве владения оружием и конем, рейтары Алексея Михайловича могли взять верх над польскими гусарами и панцерными, тем более над татарами и турками, только действуя в сомкнутых массах и используя массированный залповый огонь из карабинов и пистолетов^770. И в том, что этого удалось добиться, свидетельствуют те, кто встречался с русскими рейтарами на поле боя. Об этом пишет, к примеру, польский шляхтич, участник сражения при Полонке в 1660 г. Я. Пасек. Другой поляк, Я. Зеленевич, очевидец выступления армии В.Б. Шереметева в несчастливый для нее поход 1660 г., закончившийся катастрофой под Чудновом, чрезвычайно высоко оценивал вооружение, обученность и выправку шереметевских рейтаров.

Обзаведясь рейтарами, русское командование не оставило попыток заполучить кавалерию, способную производить стремительные атаки подобно польским гусарам. Первые гусарские роты появились в русском войске около 1634–1635 гг., а в кампанию 1654 г. был выставлен уже тысячный гусарский полк под началом полковника Х. Рыльского^771. И хотя этот полк к концу 50-х гг. был, судя по всему, распущен, на смену ему пришли сначала в 1660 г. отдельные гусарские роты, а затем, в 1661 г., в Новгородском разряде был создан гусарский полк Никифора Караулова, который в сентябре 1662 г. имел налицо 372 человека. Примерно тогда же на юге, в Белгородском полку, появляются отдельные полки копейного строя майора П. Стромичевского и полуполковника Е. Марлента, имевшие в сентябре 1662 г. соответственно 583 и 600 копейщиков и начальных людей^772.

Заслуживает внимания появление на втором этапе русско-польской войны рейтарских полков смешанного состава – помимо рейтарских рот они включали в себя роты драгун и копейщиков. Так, в 1662 г. рейтарский полк полковника В. Змеева имел в строю 78 начальных людей, 1604 рейтара и 840 драгун, полковника Г. Тарбеева – соответственно 42, 1113 и 247, а Р. Палмера – 40, 983 и 153. При разборе же весной 1680 г. Белгородского полка формируемые 6 рейтарских полков должны были иметь в своем составе шквадрон копейщиков (250 чел.) и по 1000 рейтар^773. Можно предположить, что появление в составе рейтарских полков драгун и копейщиков отражало опыт столкновений с польской конницей. Приданные рейтарам драгуны должны были усилить огневую мощь рейтарских рот, а копейщики – ударную.

Однако главной ударной силой преобразованной армии Алексея Михайловича стали солдатские и драгунские полки (в особенности первые, поскольку численность драгунских полков всегда была небольшой). Опыт, полученный при их формировании в годы Смоленской войны и позднее, послужил хорошей основой при начале их массового формирования накануне русско-польской войны 1654–1667 гг. К весне 1654 г. в столице и в Подмосковье (например, в Коломне) было создано не менее 15 солдатских и 2 драгунских полков. На Белгородской черте летом 1653 г. было начато формирование еще 4 солдатских полков. Вместе с созданными ранее солдатскими и драгунскими полками на южной и северо-западной границах к началу летней кампании 1654 г. в состав армии «новой модели» входило, по приблизительным расчетам, 22 солдатских и 9 драгунских полков общей численностью до 37 тыс. солдат и начальных людей 774.

Продолжение войны потребовало дальнейшего наращивания военного потенциала России, что способствовало росту числа солдатских полков. В 1662 г. русская пехота включала в себя 33 солдатских и 3 драгунских полка, а к 1680 г. число солдатских и драгунских полков выросло до 41^775. Сокращение числа драгунских полков вовсе не означало, что драгуны как род войск стали выходить из употребления. Практика посадки на коней солдат для повышения их подвижности осталась. Так, в осенней кампании 1658 г. приняли участие две выборных шквадроны (условно говоря, «тысячи») майоров Д. Дурова и В. Баранчеева из состава выборного солдатского полка А. Шепелева, посаженные на казенных лошадей.

Не менее серьезными и глубокими были преобразования в организации русских вооруженных сил, причем на всех уровнях. Система управления вооруженными силами, структура частей, организация полевых армий – везде явственно просматриваются черты нового, присущего новой эпохе в развитии военного дела.

Прежде всего необходимо отметить перемены, произошедшие в центральном аппарате управления вооруженными силами. Выше уже говорилось, что, поскольку временно-контрактная армия как форма организации вооруженных сил в России не существовала, то государство было вынуждено изначально взять на себя вопросы, связанные с набором, снабжением и управлением войсками как в мирное, так и в военное время. Поэтому в этом вопросе Россия шла на шаг впереди Европы. Главную роль в управлении войском играли московские приказы, система которых, сформировавшаяся в общих чертах во 2-й половине XVI в., в XVII в. получила дальнейшее развитие. Наряду со старыми Разрядным, Стрелецким, Пушкарским и Оружейным приказами, существовавшими или появившимися в начале XVII в., в 20-х – начале 50-х гг. возникает целый ряд новых – Иноземский (1623 г.), Рейтарский (1649 г.), Сбора даточных людей (1632 г.), Сбора ратных людей (1637 г.), Ствольных дел (1646 г.). Некоторые приказы, такие как Ратных дел (1632 г.) и Мушкетного дела (1653 г.), создавались на короткое время для решения конкретных вопросов. Помимо этих приказов, вопросами военного строительства занимались и некоторые другие. Так, Новгородский приказ долгое время ведал артиллерийским делом и фортификацией в подчиненных ему городах и волостях, Устюжская четверть – ведала пушкарским чином в Устюге и Устюжне, Конюшенный и Монастырский приказы участвовали в обеспечении новых полков лошадьми, приказ Тайных дел заведовал гранатными «промыслами» и пр.776. Характерной чертой приказного управления во 2-й половине XVII в. стало объединение нескольких приказов под руководством одного человека для координации их действий. Например, царский тесть боярин И.Д. Милославский с конца 40-х гг. и до 1666 г. руководил Иноземским, Рейтарским и Стрелецким приказами.

К концу русско-польской войны сложилась новая система управления вооруженными силами, характерной чертой которой была определенная ее децентрализация, выразившаяся в переносе части управленческих функций на места, в разрядные полки (позднее разряды – военно-административные округа). Эта новая тенденция была обусловлена, по мнению П.Н. Милюкова, необходимостью оперативнее откликаться на возникающие угрозы со стороны потенциальных противников и иметь на предполагаемом театре военных действий достаточно крупные армейские группировки, способные быстро отмобилизоваться и перейти к активным действиям^777.

Первоначально разрядные полки стали возникать на западной и южной границах, там, где политическая и стратегическая ситуация была наиболее взрывоопасной и напряженной. Еще в 1646 г., во время строительства Белгородской черты, предпринималась попытка создания единого центра управления военными формированиями на юге России в Белгороде. Однако тогда дело доведено до конца не было, и только в 1658 г. был образован Белгородский разрядный полк. Затем последовали другие и к концу 70-х гг. их было уже 10 – Белгородский, Северский (Севский), Новгородский, Смоленский, Казанский, Тобольский, Томский, Енисейский, Рязанский и Украинный (Тульский). Свой окончательный вид система военно-административных округов приобрела в 1680 г., когда вместо расформированного Тульского разряда были образованы Московский, Владимирский и Тамбовский разряды. Типичным разрядом может считаться Белгородский. В феврале 1667 г. он включал в себя 7 рейтарских, 2 драгунских, 5 солдатских полков и 1 стрелецкий приказ с 8320 рейтарами, 1654 драгунами, 4556 солдатами, 657 стрельцами, а также 274 донских казака и на городовой службе детей боярских и прочих служилых людей 25 452 чел.778.

С постепенным складыванием разрядной системы изменилась и организация полевой армии. Старая система деления полевого войска уходит в прошлое. Если в начале войны с Речью Посполитой, во время похода 1654 г., мы еще видим традиционное полковое деление русского войска, то к началу 70-х гг. оно уже практически исчезло. Полевые армии, действующие на определенном стратегическом направлении, включали в себя отдельные корпуса – разрядные полки. Последние, в свою очередь, обычно делились на большой воеводский полк и полки его «товарищей», состоявшие из солдатских, драгунских, рейтарских полков, сотен поместной конницы и приказов стрельцов. Примером такого нового деления может служить роспись походного войска Белгородского полка 1658 г. «Полк» общей численностью 19 252 чел. под общим руководством воеводы князя Г.Г. Ромодановского был поделен на «большой» полк (название осталось традиционным, хотя от старого большого полка прежних московских ратей в нем практически ничего не осталось) численностью 10 227 ратных людей. В него вошли 1000 всадников поместной конницы, рейтарский полк полковника Я. Фанрозербаха (1200 человек), драгунские полки полковников Р. Корсака и Х. Гундертмарка (соответственно 1329 и 1299 чел.), солдатские полки полковников Ф. фон Бокховена, Я. Лесли и Я. Ронарта (соответственно 1601, 1623 и 1575 чел.) и приказ московских стрельцов стрелецкого головы К.А. Иевлева (600 стрельцов). Помимо «большого» полка, были образованы и 2 полка воеводских «товарищей». В одном было 5232 ратных человека – 500 всадников поместной конницы, 600 рейтаров полка полковника И. А. Шепелева, 1251 драгун полка полковника В. Фанзейда, 1481 солдат полка полковника Ф. Вормзера и 1400 солдат полка полковника Я. Инвалта; в другом – 3743 ратных человека: 500 всадников поместной конницы, 600 рейтаров полка полуполковника С.С. Скорнякова-Писарева, 1121 драгун полка полковника Я. Зангера и 1522 солдата полка полковника В. Фангалена^779.

От старой полковой организации остался лишь особый отборный Государев полк, элита поместной конницы. Разрядные полки и их составные части представляли вполне самостоятельные, состоявшие из трех родов войск, «корпуса» и «дивизии», способные действовать как отдельно, так и в составе более крупных, стратегических группировок войск. С точки зрения организации полевой армии по новой разрядной системе интерес представляет роспись армии, которую предполагалось направить во главе с князем Г.Г. Ромодановским в 1676 г. в Крым. Армию должны были составить помещики Севского полка, 8 стрелецких приказов, выборный московский солдатский полк А. Шепелева, калмыки, смоленская шляхта, Севский и Белгородский полки, выставляемые соответствующими разрядами, 1000 башкир и украинские казаки. Сбор армии предполагалось осуществить к Пасхе, а начало похода – к моменту, когда в степи взойдет трава и станет возможно обеспечить коней фуражом^780.

Своего рода венцом преобразований в системе управления армией в XVII в. стал царский указ от 24 ноября 1681 г. о созыве в Москве специального совещания думных и ратных начальных людей «для лучшаго своих государевых ратей устроения и исправления» с учетом полученного в прежних кампаниях опыта^781. Это совещание не успело сделать многого из-за преждевременной смерти царя Федора Алексеевича и начавшейся полосы внутриполитических неурядиц и смут. Однако по его инициативе было подготовлено и обнародовано 12 января 1682 г. «Соборное деяние об уничтожении местничества»782. Этим указом было ликвидировано местничество, столь немало вредившее военным усилиям Российского государства еще с конца XV в.

Перемены в системе управления войсками сопровождались соответствующими изменениями в их организации и структуре, и прежде всего это коснулось полков «нового строя». В основу их структуры была положена рота. Рота в солдатском полку, согласно инструкции Бокховена, состояла из 3 капральств и могла насчитывать от 80 до 150 или даже больше солдат. В ее штат входили 8 начальных людей – капитан, поручик, прапорщик, 2 сержанта и 3 капрала^783. Внутреннее устройство рот и полков, так же как и число и должности начальных людей, в целом следовало порядку, расписанному полковником И. фон Бокховеном и принятому в большинстве европейских армий того времени. В полковом расписании числились должности полковника (он же командир 1-й роты), его заместителя полуполковника (командовавший 2-й ротой), майора (командира 3-й роты), капитан-поручика (замещавшего полковника на месте ротного командира), капитана (в кавалерии ротмистра), поручика, прапорщика, квартирмейстера, обозничего, а также урядников и «приказных людей меньшего чину» (судьи, профосы, писари, толмачи, лекари, священники и пр.)784.

«Стандартный» солдатский полк на рубеже 50–60-х гг. XVII в. имел 10 рот и около 1000 солдат^785, однако, как и в европейских армиях того времени, число рот и солдат могло существенно различаться^786, соответственно изменялось и число солдат. Так, в 1659 г. солдатский полк полковника Н. Баумана состоял из 3 тыс. солдат, годом позже выборные солдатские полки А. Шепелева и Я. Колюбакина насчитывали соответственно немногим менее 2,5 тыс. и около 1,7 тыс. солдат. 4 солдатских полка Белгородского полка в 1667–1668 гг. имели в списках 4556 солдат, т. е. менее 1200 на полк. Весной же 1680 г. создававшиеся при «разборе» Белгородского полка 10 солдатских полков должны были иметь по 1600 солдат^787. Полки, насчитывавшие 2 или более тысяч солдат («генеральские»), для удобства применения могли делиться на «тысячи» или «шквадроны» численностью обычно 5 рот каждая.

Схожая картина наблюдалась в драгунских и рейтарских полках. При 8–10 ротах драгунский полк в начале войны с Речью Посполитой мог иметь 1,5 тыс. солдат, рейтарский и гусарский – до 1 тыс.788. Однако в ходе войны появились полки с иным числом рот и другой численности. Драгунские полки могли иметь от 500 до 1200 солдат в полку, а рейтаров и того больше. Так, в начале 60-х гг. некоторые рейтарские полки имели более 2 тыс. солдат, в Белгородском полку в 1667–1668 гг. числилось в 7 рейтарских полках 8048 копейщиков и рейтаров – в среднем по 1150 человек на полк^789.

Характерные черты военной революции в русском военном деле 2-й половины XVII в. можно наблюдать не только в количественной и организационной сферах, но и в сфере технологической. Армия «новой модели» нуждалась в новых образцах оружия и амуниции, причем более или менее стандартизированных. А требовалось их с учетом постоянного роста армии «новой модели» много. Чтобы представить себе размах задачи, которую предстояло решить правительству Алексея Михайловича, приведем сведения о составе «солдатской», «драгунской», «рейтарской» и «гусарской» служб. Согласно Г. Котошихину, рейтарам «…ис царские казны дается ружье, карабины и пистоли, и порох и свинец…. салдатом же дается ис царские казны ружье, мушкеты, порох, фитиль, бердыши, шпаги, пики малые; а иным даетца шпаги и мушкеты, и пики долгие…», драгунская же служба «…конная и пешая, против салдатцкого обычая, с мушкеты и з бердыши, и с пики короткими и з барабаны…»790. В драгунские и солдатские полки, кроме того, выдавалась еще и полковая артиллерия (легкие 1,5-, 2– и 3-фунтовые пушки). Рейтарская и гусарская «служба» включала в себя, во всяком случае, на начальном этапе русско-польской войны, еще и латы и шишаки, тем более что и сами воеводы постоянно подчеркивали, что без них русской кавалерии с поляками и татарами «биться невмочь».

Все это нужно было или произвести в самой стране, или же закупить за границей, доставить в Россию и затем распределить по полкам. Без организации четко действующей службы снабжения, тыла все усилия по развертыванию армии «новой модели» становились бессмысленными. Пожалуй, создание во 2-й половине XVII в. такой службы был одним из наиболее очевидных и ярких признаков того, что Россия вышла на завершающую стадию военной революции. И не случайно характерной чертой военной деятельности Алексея Михайловича стало не столько участие в сражениях, сколько создание необходимых условий для участия армии в них. «Тишайший», не имея военного образования, смог тем не менее интуитивно уловить одну из главнейших особенностей нового военного искусства и потому может быть поставлен на одну доску с такими выдающимися военными администраторами 2-й половины XVII в., как, например, маркиз Лувуа, причем в России этими вопросами всерьез озаботились раньше, чем в большинстве стран Западной Европы.

Примечательно, что уже в 1646 г. правительство боярина Б.И. Морозова отправило в Голландию будущего царского родственника И.Д. Милославского с заданием, помимо всего прочего, завербовать на русскую службу опытных оружейных мастеров^791. Спустя три года русское правительство передало Тульские заводы, основанные братьями Виниусами, в аренду П. Марселису и Т. Аккеме, которые, как отмечал голландский историк Я. Велувенкамп, «…вдохнули в производство новую жизнь…», сумев расширить производство столь необходимого для русской армии оружия. Тогда же они построили завод по отливке пушечных ядер под Вологдой. Около 1650 г. немец Д. Бахерахт построил под Москвой первую пороховую мельницу по западноевропейскому образцу^792. Для координации работы как государственных, так и частных заводов по производству столь необходимого ручного огнестрельного оружия в 1647 г. был создан специальный Приказ ствольного дела.

В последующие годы линия на поддержку отечественных оружейных заводов (пусть даже и под руководством иностранцев, главным образом голландцев и немцев) получила дальнейшее развитие. П. Марселис и Т. Аккема, к примеру, продолжили активную деятельность по созданию новых заводов и расширению производства на уже имевшихся. В период с 1653 по 1663 г. они построили 4 новых завода, известных в литературе как Каширские, в 1656 г. арендовали железоделательный завод, принадлежавший боярину И.Д. Милославскому, рядом с которым в 1659 г. построили еще один завод. В 1669 г. П. Марселис получил разрешение на освоение олонецких рудных месторождений и постройку здесь железоделательных и медеплавильных заводов. Д. Бахерахт в 1653 г. получил разрешение на строительство на р. Яузе, рядом с Немецкой слободой, второй, каменной, пороховой мельницы, которая заработала на полную мощность в 1655 г.

Принятые меры позволили существенно поднять уровень производства оружия в России. Его выпуск значительно вырос в сравнении с предыдущим столетием. Так, только в 1647–1665 гг. из Ствольного приказа в войска было отпущено 31 464 мушкета, 5317 карабинов, 4279 пар пистолетов; в 1668–1673 гг. тульские и каширские заводы по заказу казны произвели ручных гранат 154 169, 25 313 пушечных гранат, 42 718 ядер, 40 тыс. пудов железа и чугуна^793. При этом необходимо отметить, что расширилась и номенклатура выпускаемого оружия и амуниции. В России был освоен выпуск и ремонт всех видов и типов оружия и амуниции, от фитильных, колесцовых и кремневых гладкоствольных и нарезных («винтованных») мушкетов и пистолетов, ручных гранат до тяжелой осадной артиллерии, ядер и гранат для нее, не говоря уже о доспехах и прочем снаряжении^794.

Особенно успешно развивалось в России производство артиллерийских орудий. Сам царь проявлял к этому делу немалый интерес. Об этом свидетельствует, к примеру, требование Алексеем Михайловичем русскому резиденту в Голландии И. Гебдону разыскать и доставить в Москву «…книгу ратную, по которой… какие пушки надобно ко всякой войне походной и обозной, и полковые, и городового взятья, и какими снастями лехкими возить их…»795. Вообще, 2-я половина XVII в. стала временем серьезных перемен в русской артиллерии. Е.Е. Колосов в этой связи справедливо отмечал, что «…вопреки широко распространенному взгляду, эти годы вовсе не были периодом технического застоя и рутины. Напротив, они характерны большим количеством экспериментальных работ, отказом от устаревших пищалей различных калибров и созданием новых, более совершенных образцов артиллерийских орудий…»796. Многочисленные эксперименты, произведенные русскими и иностранными мастерами и специалистами под надзором главы Пушкарского приказа князя Ю.И. Ромодановского и самого Алексея Михайловича, способствовали принятию на вооружение русской армии новых, более совершенных образцов полевых и осадных орудий, причем были сделаны серьезные шаги на пути стандартизации выпускаемых Пушечным двором артиллерийских систем. В особенности это касалось легкой полковой артиллерии, массовый выпуск которой был налажен в начале 60-х гг. XVII в.

Успехи, достигнутые русскими в развитии артиллерии в эти годы, были неоднократно засвидетельствованы иностранными наблюдателями. Так, датский резидент при московском дворе М. Гей, наблюдая за артиллерийскими стрельбами 21 января 1673 г. в присутствии Алексея Михайловича, заявил, что «…пушек и меньших гранатов видал многажды, а таких болших гранатов и не видал…, а такие великия стрелбы из гранатов не одинажды не видал, и чтоб дал Бог такую стрелбу на Турки…». И далее на вопрос датчанина о том, кто изготовил «болшие гранаты», ему ответили: «Прежде сего делали такие гранаты немцы, а к нынешней стрелбе делали русские люди, и служат те гранаты к стрелбе лутче у русских людей, нежели у иноземцев…»797.

Однако, отмечая серьезные успехи правительства Алексея Михайловича в создании собственной военно-промышленной базы, все-таки полностью стать независимыми от Запада в этом вопросе не удалось. В силу ряда как объективных, так и субъективных обстоятельств производственные мощности имевшихся в России предприятий были явно недостаточны для того, чтобы полностью удовлетворить запросы армии на вооружение и снаряжение. Не стоит забывать и о том, что соседи России стремились ограничить доступ русских к новейшим военным технологиям и воспрепятствовать в той или иной мере найму специалистов на русскую службу^798.

Все это обусловило невозможность полного отказа от закупок за рубежом не только оружия, но и сырья и полуфабрикатов для его изготовления, хотя импорт оружия и амуниции обходился русской казне весьма недешево. Так, в 1660 г. русский коммиссариус и резидент в Голландии И. Гебдон доносил в Москву, что мушкет с «жагрою и з замком и з банделеры» обойдется с доставкой в 1 руб. 23 алтына, карабин «…с погоном, с перевезь и с крюком, местами золочен…» – в 4 руб. 30 алтын, пара пистолетов «…нарядных, местами золочены, с ольстрами, с отворотами бархатными…» – в 7 руб. 2 алтына, между тем как продукция отечественных заводов обходилась дешевле. Так, комплект лат шведского производства стоил 5 ефимков, тогда как П. Марселис поставлял казне латы стоимостью 2 руб. за комплект – в полтора раза дешевле^799. Начатая еще при Михаиле Федоровиче практика закупки крупных партий холодного и огнестрельного оружия, доспехов и пр. была продолжена и при Алексее Михайловиче. Так, в преддверии войны с Речью Посполитой в 1653 г. была достигнута договоренность с Голландией о закупке 20 тыс. мушкетов и 540 тонн пороха^800. В феврале 1654 г. Алексей Михайлович обращается к шведской королеве Христине с просьбой продать 20 тыс. мушкетов. Аналогичное письмо было направлено и датскому королю Фредерику II^801. Уже после начала войны, в 1655 г., в Голландии были закуплены еще 20 тыс. мушкетов^802. В дальнейшем объемы закупок оружия и амуниции за рубежом стремительно возрастали. Так, при посредничестве двух голландских купцов, Х. Свелленгребела и Й. ван Сведена, в 1659–1662 гг. в Россию было доставлено не менее 75 тыс. мушкетов, 30 тыс. карабинов, 34 тыс. пар пистолетов, не считая доспехов и холодного оружия^803.

Таким образом, используя как собственные производственные мощности, так и крупномасштабные закупки за рубежом, московским властям в целом удалось решить проблему снабжения быстро растущей армии необходимым современным оружием и амуницией для ведения интенсивных боевых действий. Однако еще более сложной являлась другая проблема, которая в это же время с разной степенью успеха решалась ведущими европейскими державами, а именно, обеспечение вооруженных сил провиантом, фуражом, лошадьми и, самое главное, новобранцами. Именно здесь нагляднее всего проявлялась готовность общества и государства идти на жертвы, порой серьезные, для обеспечения военного превосходства над потенциальными неприятелями.

Методика набора ратных людей для формирования и пополнения полков армии «новой модели» отрабатывалась в ходе войн постепенно. На первых порах за основу были взяты приемы комплектования полков, опробованные еще в начале 30-х гг. XVII в. Однако уже тогда было ясно, что при использовании такой системы пополнения армии людьми проблемы с набором неизбежны, поэтому в Москве решили прибегнуть к старой испытанной практике сбора даточных людей – прообразу будущих рекрутских наборов. Так, в 1658–1661 гг. проведенные 3 набора даточных дали 51 тыс. чел., 25 830 руб. и 43 423 четверти хлеба^804. В итоге к началу 60-х гг. XVII в. набор новобранцев приобрел очертания, которые Г. Котошихин характеризовал следующим образом. Говоря о наборе в рейтарские полки, он писал, что в них «…выбирают из жилцов, из дворян городовых и из дворянских детей недорослей, и из детей боярских, которые малопоместные и беспоместные и царским жалованьем, денежным и поместным, не верстаны; так же и из волных людей прибирают, кто в той службе быти похочет… Да в рейтары ж емлют с патриарха, с митрополитов, с архиепископов и епископов и с монастырей, так же з бояр и околничих, и думных людей, которые останутся на Москве, а нигде не на службе и не в посолствах, так же с столников и з дворян московских и з городовых, которые от службы отставлены за старостью и за болезнью, и за увечье и служеб им самим служити не мочно, так же и со вдов и з девок, за которыми есть крестьяне, смотря на вотчинам и по поместьям, сколко за которым вотчинником и помещиком крестьян; со 100 крестьянских дворов рейтаров, монастырской служка или холоп»805.

Аналогично обстояло дело и с набором в солдатские полки. «…И в те полки прибирают салдат из волных людей и из Украинных и ис Понизовых городов, детей боярских, малопоместных и беспоместных; также и с патриарших и с властелинских, и с монастырских, и з боярских, и всякого чину людей, с вотчинниковых и с помещиковых со ста крестьянских дворов салдат. Да в салдаты ж емлют всего Московского государства с крестьян, кроме Сибири и Астарахани и Казани; у которого отца два или три сына, или три брата живут вместе, а не порознь, и от трех емлют одного человека; а у кого четыре сына или четыре брата вместе, и от таких емлют двух; а у кого сыщется болши, и от таких болши и возмут; а у кого два или три сына или братья малые и службы не емлют до тех мест, доколе не подрастут и годятца были в службу. Да ис Казани и ис Понизовых городов собирают татар и черемису и мордву со 100 ж дворов»806.

Качество пополнения, набираемого таким способом, было далеко не всегда таким, какое нужно было для армии. Вряд ли помещики и другие землевладельцы с радостью отдавали в армию своих лучших, «ражих» мужиков. Так, князь Б.А. Репнин, характеризуя качество своих солдат и рейтаров, писал, что если дворяне, дети боярские, новокрещены, казаки «добры», только что «бедны, малоконны или бесконны», то даточные намного хуже. «Да в рейтары же збираны при боярине и воеводе при князе Иване Андреевиче Хованском посадские люди и чюхна, – жаловался Репнин, – и те худы и в пешей строй по нуже пригодятца, потому что многие стары и дряхлы… А даточных воеводы присылают в полк старых, и увечных и худых людей и молодых робят…»807.

Естественно, что если для казаков, стрельцов, детей боярских и дворян военная служба была привычна и они знали, что это их обязанность, то и относились они к ней более ответственно. О даточных, выбранных зачастую по принципу «на тебе, небоже, что нам негоже», этого сказать было никак нельзя. Служба для них была в тягость, и они только умножали число дезертиров, заболевших и умерших от тягот военной жизни. Вот и получается, что пока полки армии «новой модели» комплектовались служилыми людьми, они обладали большей боеспособностью, чем когда в них все больше и больше стало появляться даточных. Этим частично объясняется успешный ход первой польской войны (1654–1656 гг.) и нередкие неудачи во время второй польской войны, особенно в конце 50-х – начале 60-х гг. Тем не менее привлечение к военной службе тяглых чинов позволило более или менее удовлетворительно разрешить проблему не только пополнения уже существующих частей и подразделений, но и постоянно наращивать численность армии. При этом стоит отметить, что Россия первой из европейских государств полностью отказалась от найма иностранных наемников, комплектуя армию только своими уроженцами. Эта особенность русского войска 2-й половины XVII в. была замечена иностранцами, которые, кстати говоря, полагали такие действия московских властей ошибочными. Однако, как показали дальнейшие события, именно такой подход к комплектованию армии оказался наиболее перспективным, хотя, как показали события Северной войны, чрезвычайно затратным – жизнь рядового солдата стала цениться не в пример меньше, чем во времена того же Ивана Грозного.

Однако не только обеспечение растущей армии новобранцами представляло для правительства Алексея Михайловича и его сын Федора серьезную проблему. Еще более сложными оказались финансовые вопросы. Содержание вооруженных сил в целом и армии «новой модели» в частности для Российского государства во 2-й половине XVII в. было серьезнейшей проблемой. Отмечавшаяся выше неразвитость экономики, товарно-денежных отношений, отсутствие постоянного и значительного по объему притока драгоценных металлов создавали большие трудности при покрытии непрерывно растущих военных расходов. Рать, по образному выражению В.О. Ключевского, действительно заедала казну. За пятьдесят лет, с 20-х по начало 80-х гг. XVII в., только прямые военные расходы выросли с 275 тыс. рублей до 700 тыс. рублей, составив половину всех государственных доходов^808. Во время же войны (а при Алексее Михайловиче и его сыне Федоре войны, начиная с 1654 г., шли почти без перерыва) они еще более возрастали. Достаточно указать, что по расчетам московских дьяков, сделанным в начале 60-х гг., жалованье только (! – П.В.) 2325 начальным людям солдатских и рейтарских полков составляло на год от 254 255 рублей 13 алтын 2 денег до 248 250 рублей, а 74 500 рядовым солдатам и рейтарам – 799 625 рублей^809. Рост численности армии и ее качественная перестройка стоили дорого, очень дорого – по мнению В.О. Ключевского, увеличение численности вооруженных сил за 50 лет в 2 с лишним раза привело к росту прямых военных расходов более чем втрое^810.

Стремление соответствовать возросшим требованиям к уровню развития военного дела оказалось весьма дорогостоящим делом, практически неподъемным для Российского государства во 2-й половине XVII в. Налоговая система Российского государства оказалась неспособна выдерживать такую нагрузку и не справлялась с содержанием резко выросшей армии. Даже многочисленные ухищрения властей – начиная от создания многочисленных государственных монополий, введения косвенных налогов, массовой чеканки медных денег, взимания чрезвычайных налогов (так, в 1654–1680 гг. по разу собирали 20-ю и 15-ю деньгу, пять раз собирали 10-ю деньгу, и дважды 5-ю деньгу^811) не спасали ситуацию.

Невозможность собрать необходимые суммы на содержание армии вынуждала правительство идти на замену денежных налогов натуральными – провиантом и фуражом^812. Но и это решение не принесло желаемого облегчения. Страна буквально изнемогала под давлением растущих налогов. Осознание необходимости иметь значительную регулярную армию находилось в явном противоречии с возможностями государства и общества. Именно этим и объясняется стремление властей найти наименее затратный способ содержания вооруженных сил.

В целях снижения военных расходов правительство использовало несколько способов. Во-первых, оно шло на периодическое сокращение численности полков армии «новой модели» за счет роспуска по домам части служилых людей на «прокорм»813. Так, в марте 1663 г. московский выборный солдатский полк А. Шепелева имел налицо 416 солдат и в Смоленске 1055, тогда как по домам было отпущено 707 солдат – т. е. почти 1/3 полка находилась в отпуске^814. Во-вторых, в целях экономии власти вернулись к опробованной еще при Михаиле Федоровиче системе определенной градации в выплате жалованья начальным людям и солдатам новых полков в зависимости от характера службы. Полный оклад получали только те из них, которые действительно несли полевую службу, тогда как те, которые находились на «городовой службе», получали сокращенное жалованье, а заштатные – и того меньше. К примеру, в начале 60-х гг. XVII в. денежный оклад 74 500 рядовым солдатам, рейтарам, гусарам, копейщикам и драгунам составлял по 1-й статье ежегодно 799 625 рублей, а по 2-й статье – 555 705 рублей. Разница же в окладе начальных людей по 1-й и по 7-й статьям составляла почти 6 тыс. рублей – от 23 404 рублей с полтиной до 17 942 руб. с полтиной. Кроме того, в практику вошли разного рода вычеты из жалованья, особенно касавшиеся начальных людей, имевших поместья^815.

Однако все эти меры носили компромиссный характер и, как правило, либо не давали никакого эффекта, либо улучшали ситуацию на короткое время. Пойти на снижение уровня военного потенциала в Москве не могли, учитывая крайне сложную внешнеполитическую ситуацию – как уже было отмечено выше, начав в 1654 г. войну с Речью Посполитой за Украину, Россия вступила в долгий период практически непрерывных войн по всему периметру своих границ. Необходимо было иное решение, и оно было найдено на пути возвращения к «старине». Стремясь сократить расходы на содержание войск, правительство еще в ходе войны с Речью Посполитой взяло курс на замену денежного и прочего казенного довольствия на испомещение солдат, драгун и рейтаров, превращение их в мелких землевладельцев^816.

Естественно, что испомещенные служилые люди, вынужденные со своих небольших участков снаряжаться в поход по старому обычаю, терпели большие лишения в случае, если поход затягивался и они не могли вернуться домой для пополнения своих запасов. Отсюда и челобитные ратных людей с просьбой отпустить их домой на пополнение «домовых запасов», и рост дезертирства. Однако, судя по всему, иного выхода у Москвы не было, и потому этот способ содержания войск постепенно получил широкое распространение. С похожей проблемой столкнулось во 2-й половине XVII в. шведское правительство – для бедной людскими и природными ресурсами Швеции бремя имперского величия и необходимой для его сохранения военной машины оказалось слишком тяжким. Схожим был и выход, найденный шведской короной из сложившегося положения. После неудачной Сконской войны (1675–1679 гг.) с Данией Карл XI в 1680–1696 гг. провел военную реформу, суть которой заключалась в замене рекрутских наборов так называемой «молодой индельтой» и армии постоянной – поселенной армией. Группа крестьянских дворов была обязана содержать и выставлять в случае войны обученного и полностью снаряженного солдата и его замену в случае гибели или инвалидности последнего^817.

Сама по себе идея поселенного войска была неплоха. При наличии постоянного ядра из начальных людей и урядников, а также ветеранов прежних походов привести территориальные полки в боеспособное состояние было достаточно легко, тем более если учесть, что регулярство поддерживалось длительными походами и многочисленными большими и малыми боями и сражениями с неприятелем, когда новоприбранные служилые и даточные люди набирались боевого опыта и умения сражаться. В мирное же время регулярные учебные сборы способствовали сохранению полученных навыков военного дела и esprit d’corps. В экономическом отношении такая армия была значительно дешевле, чем армия, содержавшаяся в одинаковых штатах и в мирное, и в военное время. В то же время поселенная армия отличалась более высокой боеспособностью, нежели прежняя поместная «нестройная» милиция. Единственная проблема, которую, как показал опыт, в русских условиях не удалось решить удовлетворительно, – это поддерживать необходимый для сохранения навыков строевого учения режим обучения солдат и рейтаров-«территориалов».

Между тем требования к уровню подготовки как начальных людей, так и рядовых рейтаров и солдат серьезно изменились. Основные требования к личному составу солдатских, драгунских и рейтарских полков хорошо видны из письма Алексея Михайловича, человека, как уже неоднократно отмечалось выше, неравнодушного к военному делу. Военные знания Алексея Михайловича носили умозрительный, книжный характер, и черпал он их из разговоров с иностранными офицерами и генералами или из доступной переводной литературы^818. Во всяком случае, переписка Алексея Михайловича с воеводами и полковниками показывает, что он неплохо знал основные положения «Учения и хитрости…» и хорошо ориентировался в вопросах современного ему строевого учения и тактики.

К примеру, в октябре 1660 г. царь писал князю Ю.А. Долгорукому: «…Да слух носитца, – как скочили поляки на Григорьев полк Тарбеева, и они выпалили не блиско. А что отняли их сотни московские твоим стройством, и то добро, а впредь накрепко приказывай, рабе Божий, полуполковникам и началным людем рейтарским и рейтаром, чтобы отнюдь никоторой началный, ни рейтар, прежде полковничья указу, и ево самово стрелял бы карабинной и пистонной, нихто по неприятелю не палил…». При этом Алексей Михайлович предписывал, чтобы «…ружья в паленье держали твердо и стреляли они же по людем и по лошадем, а не по аеру, и пропаля бы первую стрельбу, ждали с другою стрельбою иных рот неприятельских…». Продолжая свою мысль дальше, царь требовал от начальных людей: «…Полковникам и головам стрелецким надобно крепко знать тое меру, как велеть запалить, а что палят в двадцати саженях, и то самая худая, боязливая стрельба, по конечной мер пристойно в десять сажень, а прямая мера в пяти или в трех саженях, да стреляти надобно ниско, а не по аеру…».

Кроме того, Алексей Михайлович в этом же письме требовал от воеводы, чтобы тот «…да для помычек твоего полку конных вели рейтаром и пешим промешки строить пространнее, и как лучитца помчать конных, вели им бежать в промешки, а строю не вели ломати и стирать (выделено нами. – П.В.)… прикажи, а будет помчать из далека конных на стройных людей пеших или конных, на середине роты, а не в те промешки, которые на то устроены, вели разступатся строем, а буде на конечныя роты, вели потому же разступатся или тем же конечным ротам отдаваться и заходить за полк; в драгунских бы полках были надолобы с пиками, и к бою бы их носили, а не возили…»819.

Строевое учение становится постепенно нормой, причем интенсивность его во время войны существенно увеличилась. Если до войны иностранным и русским начальным людям, направленным обучать поселенных солдат и драгун, предписывалось заниматься подготовкой своих подчиненных поначалу ежедневно, а потом, с 1650 г., не реже 1–2 раз в неделю^820, то шотландец П. Гордон вспоминал, что, приступив к службе в Москве, он получил в распоряжение 700 бывших беглых солдат, которых он обучал «дважды в день при ясной погоде». В другой же раз ему было поручено обучить правильной залповой стрельбе 1200 человек за 5 дней к царскому смотру. «Я с офицерами обучал их на Неглинном ручье от рассвета до темноты, давая лишь час в полдень на обед (выделено нами. – П.В.)…»821.

Успех обучения напрямую зависел от степени интенсивности муштры, и те начальные люди, которые понимали это, добивались отличных результатов. Тот же Гордон сумел подготовить своих солдат наилучшим образом. 14 января 1664 г. «…в поле у Новодевичьего монастыря соорудили возвышение, и все пехотные полки были выведены из Москвы и расставлены a la hay. Стремянной полк был построен вдоль ограды вокруг помоста, а наш – 1600 человек в двух батальонах, или эскадронах, – во фронт за пределами оной. Император, проследовав через стрелецкие полки, стоявшие по обе стороны дороги, поднялся на возвышение. 50 пар литавр на высоком дощатом помосте все время издавали нестройный гул. Затем полкам было приказано открыть огонь, что они и исполнили поочередно, хотя очень нестройно, начиная с ближайших от города, а после – Стремянной и выборные полки, стоявшие справа от нас. Когда все закончили, мы сперва выстрелили из своих шести орудий, потом из мелкого ружья, каждый эскадрон отдельно и все словно единым выстрелом; во второй и третий раз – так же. Сие настолько понравилось Его Величеству, что он приказал нам дать еще один залп, и мы сделали это весьма успешно (выделено нами. – П.В.)…»822.

В этом отрывке обращает на себя внимание отработанная тактика применения огнестрельного оружия – сперва делала залп легкая полковая артиллерия, входившая в штат полка, а потом мушкетеры, либо побатальонно, либо все разом. Строгая дисциплина и порядок, выработанные за почти неделю усиленной муштры, помноженной на опыт и усердие Гордона и его офицеров, позволили полку блеснуть своим искусством слаженной залповой пальбы даже на фоне отборных Стремянного стрелецкого приказа и выборных солдатских полков и заслужить благоволение самого государя.

Учитывая все это, становится понятным, почему, экзаменуя желающих служить русскому царю иностранных офицеров, русские требовали от них прежде всего знаний строевых обращений и приемов. О таком экзамене подробно рассказал будущий генерал шотландец П. Гордон, вспоминая о начале своей службы русскому царю^823.

В этом рассказе обращает на себя внимание некоторое непонимание относительно цели экзамена, возникшее между Гордоном и его русским начальством. Между тем в этой дискуссии каждый из спорящих был прав – Гордон привык иметь дело уже с более или менее обученными солдатами и для него главным было научить их повиноваться его приказам и вести их в бой, тогда как для И.Д. Милославского, экзаменовавшего Гордона, важнее было умение вымуштровать, подготовить солдата надлежащим образом. Боярин, заведовавший важнейшими военными приказами, Стрелецким, Иноземским и Рейтарским, нес прямую ответственность перед своим зятем, Алексеем Михайловичем, за боеспособность армии и потому был кровно заинтересован в том, чтобы в его подчинении были толковые и грамотные офицеры-инструкторы (выделено нами. – П.В.). Фактически в данном случае здесь идет речь о старом споре – кем должен быть командир, передовым бойцом или все-таки прежде всего воспитателем солдат, их учителем. Судя по всему, русских в иностранцах, претендовавших на офицерские патенты московского царя, интересовал прежде всего второй аспект, тогда как большинство иностранных начальных людей продолжали мыслить категориями XVI в. Такого рода экзамены позволяли московским нанимателям отсеивать, как писал Гордон, «дурных и посредственных» офицеров, поскольку ошибки обходились слишком дорого и в прямом, и в переносном смысле. Поэтому они проводились постоянно, о чем свидетельствуют документы Разрядного и Иноземского приказов и свидетельства иностранцев^824.

В этой связи стоит вспомнить приводимую С.М. Соловьевым примечательную выдержку из документа, описывающего смотр претендентов на офицерские должности в русском войске: «Майор Исак фон-Буковен, капитан и солдаты пришли на посольский двор к смотру: Филипп Альберт фон-Буковен выходил с мушкетом и с пиками, с капитанскою и солдатскою, стрелял из мушкета и штурмовал пикою и шпагою различные штуки и по досмотру добр добре; Вилим Алим по досмотру добр; Ефим вахмистр по смотру умеет; Яков Ронарт умеет; Юрий Гариох по смотру середний, и майор фон-Буковен говорил, что Гариоха с капитанской чин не будет: как ему неученых людей солдатской справке выучить и к бою привесть (выделено нами. – П.В.)? Он и сам ратного строю ничего не знает. Послы майоровы речи велели записать и ему, майору, к тем речам велели руку приложить. Яков Стюарт выходил с мушкетом, штурмовал и стрелял, и застрелил трех человек, толмача Нечая Дрябина да двух солдат немцев, у Нечая да у немчина испортил по руке, да на всех на них прожег платье, за пику солдатскую приняться и штурмовать не умел и по смотру худ добре; а майор фон-Буковен говорил, что Гариох в капитаны, а Стюарт и в солдаты не годится»825.

Подводя общий итог результатам военного строительства при первых Романовых, можно с уверенностью сказать, что в эту эпоху опытным путем русским удалось выработать достаточно эффективную, стоявшую на уровне требований своего (выделено нами. – П.В.) времени, а кое в чем даже и опережавшую их военную машину. Она сочетала в себе элементы старой московской традиции, опыт столкновений с польско-литовской армией и целый ряд черт, присущих для потенциально наиболее перспективной на тот момент протестантской военной школы. Все эти компоненты взаимно дополняли и компенсировали недостатки друг друга. Яркое и образное описание новой военной машины дал в 1656 г. в беседе с герцогом Козимо Медичи русский посол в Венеции И.И. Чемоданов: «У Великого государя нашего, у Его Царскаго Величества, против Его Государских недругов рать сбирается многая и несчетная, и строенье многое, различными ученьи и строеньем: перво, устроены многие тысячи копейных рот, гусарскаго строю; а иныя многия тысячи устроены конныя с огненным боем, рейтарскаго строю; а иныя многияж тысячи устроены драгунским строем, с большими мушкеты; а иныя многие тысячи устроены салдатским строем: и над теми надо всеми устроены начальные люди: генералы, и полковники, и подполковники, и мойоры, и всякие начальные люди по чинам. А Низовая сила, казанская, и астраханская, и сибирская, и иных многих государств, Его Царскаго Величества, сбирается многая несчетная рать, и бьются конныя лучным боем; а большаго и меньшаго Нагаю татарове и башкирцы и калмыки бьются лучным же боем: и стрельцов московских устроено на Москве сорок тысяч, опричь городовых; а бой у них салдатского строенья. А донские и терские и яицкие козаки бьются огненным боем и запорожские черкасы бьются лучным и огненным боем. А государевых городов дворяне, и дети боярские, и всяких чинов люди, те бьются розным обычаем, лучным и огненным боем, и кто к которому бою навычен. А Его Царскаго Величества, Его Государева полку спальники, и стольники, и страпчие, и дворяне московские, и жильцы, те бьются своим обычаем; только у них бою, что под ними аргамаки резвы, да сабли у них востры: на которое место не приедут, никакие полки против их нестоят; то у Великого Государя нашего и строенье…»826.

Кому-то эти слова могут показаться преувеличением, призванным подчеркнуть мощь и величие московского государя. Однако трудно не согласиться с мнением прусского дипломата И.-Г. Фоккеродта, который писал, что нельзя пренебрегать русскими и полагать их «простоватыми» и «неразумными», если они сумели не только встать на ноги после Смуты, но «…меньше, чем в 50 лет, не только взяли назад все области, которыми сначала должны были пожертвовать своему спокойствию, до Ингерманландии и клочка Карелии, но еще отняли у поляков кроме Смоленска Киев, Чернигов и Северию, даже принудили Оттоманскую Порту, бывшую в то время на самой вершине могущества и величия своего, оставить им казаков со всей Украиной…»827. И достичь этих успехов, не имея в руках эффективного «последнего довода королей», было невозможно.

Новая армия, универсальная по своей сущности и хорошо приспособленная к специфическим условиям восточноевропейского ТВД, прошла успешную проверку в войнах 2-й половины XVII в., в которых пришлось принять участие России. И если эти войны (с Речью Посполитой 1654–1667 гг., русско-шведская 1656–1661 гг. и русско-крымско-турецкая 1672–1681 гг.) и не закончились триумфом русского оружия, то причины этого нужно искать не в дефектах армии «новой модели», а в другом. С одной стороны, и Речь Посполитая, и Крым, и Турция оставались в это время еще очень серьезными и сильными противниками. Это же относится и к Швеции. С другой стороны, из-за просчетов дипломатии русским войскам приходилось практически все время воевать по меньшей мере на два, а то и на три фронта. Неспокойно было и внутри страны, не говоря уже об Украине, где в это время полыхала ожесточенная гражданская война, не случайно получившая характерное прозвище – «Руина», и стремление поддержать «своих» гетманов неизбежно влекло за собой активное участие русских войск в этом конфликте. Наконец, на нерешительном характере войн сказалось и несоответствие уровней развития политической и военной сфер жизни русского общества того времени и социально-экономической и культурной. Если в первых Россия не уступала передовым странам Западной Европы, то во вторых было заметно определенное отставание.

Попытка перенять новейшие достижения европейской военной техники, тактики и стратегии без коренных перемен в остальных сферах жизни общества и государства не могла привести к позитивным конечным результатам. Столкнувшись со множеством неразрешимых на то время в рамках прежней традиции проблем, прежде всего финансовых и экономических, московские власти были вынуждены пойти на компромисс. Компромиссные же решения редко когда имеют длительный положительный эффект. Так оказалось и в этом случае. Стоило только правительству в конце 80-х – начале 90-х гг. XVII в. ослабить внимание к вопросам военного строительства, и непрочные еще основания новой военной системы стали быстро разрушаться^828, а боеспособность армии, втянутой во внутриполитические интриги, стала падать^829. Остановка в развитии военной сферы, особенно в последней четверти XVII в., когда перемены в военном деле шли одна за другой, была чревата серьезными неприятностями. Печальный опыт Азовских походов и сомнения в политической благонадежности старой армии, особенно усилившиеся после дела полковника Цыклера в 1697 г. и очередного стрелецкого бунта в 1698 г., побудили Петра I приступить к переформированию вооруженных сил.

Заключение

Подведем предварительные итоги нашего небольшого исследования. Историографический анализ литературы по проблеме военной революции как исторического феномена вообще и военной революции позднего Средневековья – раннего Нового времени показывает, насколько велик порой разброс мнений и точек зрения среди историков относительно этого вопроса. Это и немудрено, ибо, во-первых, сама по себе военная революция представляет собой чрезвычайно сложное, многоплановое и многоуровневое явление, заслуживающее пристального и тщательного рассмотрения и изучения. Во-вторых, многообразие позиций вокруг проблемы объясняется еще и тем, что сама историческая наука не стоит на одном месте, а, постоянно развиваясь, по мере накопления нового эмпирического материала ставит и ставит перед историками все новые и новые вопросы. Далее, мы исходили из того, что все-таки есть некие общие исторические закономерности, определяющие общий ход развития исторического процесса (и военного дела как его составной части), которые вместе с тем имеют региональные отличия, и порой весьма существенные, от «классической» модели. Тем больший интерес представляет сравнительный анализ процессов, имевших место в военном деле разных государств и обществ в одно и то же время. Без постоянного поиска наилучших форм организации военного дела выживание того или иного общества, цивилизации в условиях жесткой конкурентной борьбы за сферы влияния, неважно, политические, идеологические или экономические, было попросту невозможно. Отбор же наилучших форм его организации происходил на полях сражений, и опыт, полученный дорогой, кровавой ценой, становился основой для дальнейшего совершенствования существующей военной системы или же коренного ее пересмотра. В силу этого военное дело никогда не стояло на месте, и время от времени в различных регионах мира происходили радикальные изменения, подлинные перевороты в характере ведения войн, в вооружении, тактике, стратегии, которые радикальным образом меняли облик мира. Степень их воздействия на развитие мировой цивилизации в целом и отдельных обществ была различной. Поэтому, рассматривая проблему военной революции, мы попытались прежде всего определиться – каковы были последствия той или иной военной революции, носили ли они региональный, локальный или же глобальный характер, оказывая воздействие на судьбы всего человечества.

Руководствуясь этими соображениями, мы и приступили к работе, опираясь на критический подход к существующим направлениям в изучении проблемы. Рассматривая проблему военной революции конца Средневековья – раннего Нового времени в тесной взаимосвязи с общим направлением развития исторического процесса, нетрудно заметить – рубеж между Средневековьем и Новым временем, эпоха, которую можно датировать приблизительно 2-й половиной XV – 2-й половиной XVII в., является одним из важнейших, переломных моментов в истории человечества. Это действительно в некотором смысле «осевое время», время смены мирового лидера, общей направленности развития цивилизации. Именно в эти десятилетия доминирование Востока заменяется на преобладание Европы, и прежде всего Европы Западной. Она превратилась из захолустного уголка мировой цивилизации в динамичный, быстро развивающийся регион, опережающий по основным параметрам развития ранее имевший над ней неоспоримое преимущество Восток. И размышления над причинами этого неожиданного и столь стремительного подъема так или иначе выводят на мысль о том, что среди прочих факторов, способствовавших завоеванию ею первенства в борьбе за мировое лидерство, было обретение военного превосходства над странами Востока. Залогом же этого преимущества была военная революция.

Конечно, даже в середине XVII в. доминирование Европы над Востоком еще не было очевидным. Экспансия Востока, в особенности мира ислама, еще была далека от завершения. Именно на XVI – начало XVII вв. приходится образование империи Великих Моголов и стремительное расширение Османского государства, а на Дальнем Востоке, в Поднебесной империи на смену рухнувшей династии Мин приходит новая, маньчжурская династия Цин, влившая новую кровь в одряхлевшее было тело китайской государственности. Тем не менее, именно перед европейцами открылась по-настоящему широкая историческая перспектива, и выпавший на их долю шанс захватить мировое лидерство был использован ими сполна. Конец XVII в. ознаменовался серией громких побед европейцев над Востоком, которые могут служить своего рода индикаторами, точками поворота. Речь идет о победе антиосманской коалиции над армией турецкого султана под Веной в 1683 г., Чигиринских и Крымских походах русского войска в 1677–1678 и 1687 и 1689 гг. Эти победы ознаменовали конец экспансии Востока, и возможны они стали именно потому, что в странах, одержавших эти победы, успешно была завершена (или близилась к завершению) военная революция.

Почему это стало возможным? На наш взгляд, ответ на этот вопрос заключается прежде всего в том, что генеральной линией развития военного дела со времен переворота в европейском военном деле на рубеже Средневековья и Нового времени стало постоянное возрастание роли качественных показателей и относительное снижение значения количественных. Да, Восток в целом еще долго будет сохранять превосходство над Европой по количественным параметрам. Однако усовершенствование оружия и тактики привело к тому, что всякая попытка решить исход войны или сражения простым увеличением бойцов без надлежащей их подготовки, вооружения и пр. была обречена на неудачу. Качественное превосходство в конечном итоге давало победу над любым по численности неприятелем, если тот уступал своему оппоненту в технике, организации и умении использовать эти преимущества. Никакая храбрость, стойкость и индивидуальное умение сражаться уже не могли дать в конечном итоге победу. Победа доставалась тому, кто лучше вооружен, организован, дисциплинирован и обладает лучшей тактикой. Здесь в действие вступал сформулированный Наполеоном знаменитый «принцип мамелюка»: «Два мамлюка справлялись с тремя французами…. но сотня французских кавалеристов не боялась сотни мамлюков; триста французов брали верх над таким же числом мамлюков, а тысяча разбивала 1500. Так сильно влияние тактики, порядка и эволюций…»830.

Итак, ответ на вопрос найден – европейцы в результате военной революции смогли завоевать военное превосходство над Востоком, а последнее обеспечило им доминирование и во всем остальном. Однако, на первый взгляд, этот тезис имеет определенный изъян. Ведь предложенная М. Робертсом и модернизированная Дж. Паркером модель военной революции (назовем ее условно «пехотно-артиллерийской») носила ярко выраженный европоцентричный характер. По их мнению, первоначально она затронула Италию и северо-запад Европы, владения династии Габсбургов и их главного противника, короля Франции. Однако вряд ли можно согласиться со столь однозначным мнением. Безусловно, что модель новой европейской военной системы, ставшая основой современных армий, родилась на северо-западе Европы, в Голландии и в Швеции. Однако прежде чем она была выработана, доказала свою эффективность на практике и принята на вооружение ведущими государствами мира, прошло немало времени. Лучшие военные умы Европы и Азии на излете Средневековья и в начале Нового времени потратили немало усилий для того, чтобы наилучшим образом интегрировать новейшие достижения техники и технологии, и прежде всего порох и огнестрельное оружие, в повседневную военную практику.

И здесь при непредвзятом анализе особенностей развития военного дела в Евразии, особенно на ближней периферии Западной Европы, возникают интересные соображения. Западноевропейцы недолго владели монополией на владение порохом и огнестрельным оружием. Их соседи не были намерены отставать от своих потенциальных противников в столь важном вопросе и поспешили также обзавестись новинкой. Порох и пушки довольно быстро (по историческим меркам) стали достоянием не только государств Западной Европы, но и их соседей, ближних и дальних. Если европейцы стали применять артиллерию на полях сражений в 20–30-х гг. XIV в., то в середине века пушки появляются на Балканах, а во 2-й половине того же столетия пушки появляются на вооружении османских войск, в Прибалтике, Польше, Литве и на Руси. В XV в. артиллерия повсеместно используется на полях сражений и во время осад и на западе Европы, и на востоке, и на Балканах. Столь же быстро в конце XV – начале XVI в. в военную практику вводится ручное огнестрельное оружие. К середине XVI в. армии всех ведущих держав Европы и Азии уже обзавелись огнестрельным оружием, которое оказывало все возрастающее воздействие на исход отдельных битв, кампаний и даже войн. Ожесточенное межгосударственное соперничество, резко обострившееся как раз во 2-й половине XV – 1-й половине XVI в., способствовало быстрому развитию военного дела в целом и техники в частности.

Таким образом, можно сказать, что широкое внедрение огнестрельного оружия в разных регионах Европы и Восточной Азии не намного различалось по времени, и говорить о том, что Западная (или Северо-Западная) Европа первой встала на этот путь, получив серьезные преимущества, вряд ли возможно. Вопрос необходимо поставить в иной плоскости – каким был ответ на его появление и внедрение в различных регионах, затронутых этим скачком в развитии военных технологий. По существу, весь XV и большая часть XVI в. – это время поиска этого ответа. Анализ же особенностей развития военного дела показывает, что и в Западной, и в Восточной Европе, и в Османской империи ответ на появление огнестрельного оружия был на первых порах сходным. Повсеместно новшество, еще весьма несовершенное технически, внедрялось медленно, постепенно, и общая, генеральная тенденция развития военного дела была единой – через совершенствование старой, привычной средневековой военной традиции посредством вкрапления, вживления в нее элементов новой военной практики. До перехода на новую модель, кардинально отличающуюся от прежней, было еще достаточно далеко. Необходимая критическая масса изменений еще не сложилась, и усовершенствованная с учетом последних технических новинок старая система оставалась вполне адекватной существующим условиям ведения войны.

Однако по прошествии полутора столетий критическая масса сложилась. Идея коренного переворота витала в воздухе. Перефразируя известное выражение, «призрак военной революции бродил по Европе, и не только по ней». Теперь все зависело от того, кто первым сделает решающий шаг, кто сделает тот самый скачок, который и составляет сердцевину военной революции. Западноевропейцы сделали его первыми. Почему? Вопрос сложный, и дать на него однозначный ответ проблематично хотя бы потому, что до сих пор не ясен механизм стремительного возвышения Западной Европы на исходе Средневековья. Одно ясно несомненно – их первенство в осуществлении этого скачка теснейшим образом связано с глубинными процессами трансформации западноевропейского общества в эту эпоху.

Так или иначе, но именно в Западной Европе уже на первом этапе военной революции сложился классический, «пехотно-артиллерийский», ее вариант, в котором огневая мощь доминировала над подвижностью, а оборона – над наступлением. Очевидно, что эти его особенности во многом были обусловлены как характером ТВД, на котором вели боевые действия войска западноевропейских монархов, так и их относительной бедностью, недостаточными ресурсами в сравнении с монархами Востока.

На Востоке же появление огнестрельного оружия не привело на первых порах к умалению традиционно главного в этом регионе рода войск – конницы. Она долго будет сохранять доминирующее положение в структуре армий Востока, и прежде всего вооруженных сил Российского государства, Речи Посполитой и Османской империи. Здесь, в зоне интенсивных этнических и цивилизационных контактов, межгосударственное соперничество было особенно ожесточенным и потому и в России, и в Речи Посполитой, и в Турции внимательно следили за последними техническими новшествами и стремились как можно скорее заполучить их для вооружения своих войск. Традиция, характер главных противников и особенности ТВД предопределили сохранение здесь в качестве основного рода войск конницы. Однако это вовсе не означало, что армии этих государств были отсталыми, ущербными в сравнении с армиями Запада. Здесь, на Востоке, «малая» война с ее молниеносными набегами, конными стычками и стремлением прежде опустошить территорию противника, а не сражаться с ним в «правильных», но кровопролитных полевых сражениях диктовала свои условия ведения боевых действий. Классическая западноевропейская армия XVI в., пусть даже и оснащенная огнестрельным оружием, не имела решающих преимуществ над столь же классической конной армией Востока, но усиленной артиллерией и вооруженной огнестрельным оружием пехотой. Если не считать этого характерного признака, все остальные черты, присущие первому этапу военной революции, на Востоке в XV–XVI вв. прослеживаются достаточно четко. Таким образом, здесь, на ближней периферии Западной Европы, складывается своеобразная, образно говоря, «конно-артиллерийская» модель военной революции, в которой подвижность и маневренность доминировали над огневой мощью, а сама война тяготела к «малым» формам. Такая модель, возникшая на первой фазе военной революции, когда огнестрельное оружие было еще несовершенно, в большей степени соответствовала реалиям восточного и юго-восточного европейских ТВД. При грамотном использовании практически до конца XVII столетия традиционная азиатская военная школа, впитавшая в себя многовековой опыт совершенствования кавалерийской тактики и последние технологические достижения Запада, неоднократно демонстрировала свое превосходство на полях сражений над европейской. Лишь на рубеже XVII–XVIII вв. наметился явный перелом в этой многовековой борьбе, и инициатива постепенно переходит к европейцам.

Таким образом, вопреки сложившейся традиции, изучение имеющихся материалов и свидетельств позволяет утверждать, что страны Западной Европы и ее периферии, Восточной и Юго-Восточной Европы, в наибольшей степени затронутые военной революцией, вступили на ее первый, подготовительный этап в течение XIV в. с относительно небольшим разрывом. Для Западной Европы – это первая половина, для Турции – третья четверть, для Восточной Европы – последняя четверть этого столетия. Лишь для Центральной Азии и Дальнего Востока разрыв составил от ста лет и даже больше. И хотя при этом наметившееся ранее расхождение в общей направленности развития военного дела сохранилось, тем не менее военная революция на своей ранней стадии в равной степени затронула весь регион – от Ла-Манша до Урала и от Балтики до Средиземноморья. И на Западе, и на Востоке основные закономерности первого этапа военной революции как исторического явления прослеживаются достаточно отчетливо.

Однако в конце XVI – 1-й половине XVII в. в западноевропейском военном деле происходят радикальные изменения, ознаменовавшие переход к войне «второй волны». Переход на второй, а затем и на третий этапы военной революции на Западе по историческим меркам произошел быстро, а вот на Востоке (за исключением России) аналогичный переход затянулся. В конечном итоге в силу целого ряда как объективных, так и субъективных причин он остался незавершенным. Поэтому картина военной революции на Востоке оказалась «смазанной», а тяжелые, можно даже сказать, катастрофические неудачи стран Востока в борьбе с западноевропейцами в XVIII–XIX вв. затмили их прежние успехи. Европейские принципы военного строительства окончательно доказали свои преимущества над всеми остальными. Армия Нового времени, армия-машина, организованная по принципу мануфактуры, а затем фабрики, пришла на смену прежнему войску, которое можно уподобить мастерской средневекового ремесленника.

В конечном итоге именно успешное овладение основами новой военной системы гарантировало сохранение за государством, сумевшим это сделать, статус полноправного субъекта международных отношений, и наоборот, кто не сумел этого сделать, превратился в объект притязаний со стороны более успешных соседей. И пример Речи Посполитой, на рубеже XVI–XVII вв. заявившей серьезные претензии на доминирование в Восточной Европе, а спустя столетие превратившейся в «проходной двор» для соперничающих великих держав, наглядное тому подтверждение. То же самое можно сказать и о Турции – идеальное государство XVI в., наводившее ужас на своих соседей, к началу XVIII в. оно утратило большую часть своего прежнего величия и мощи, а еще спустя сто с небольшим лет превратилось в «больного человека Европы», разделом наследства которого всерьез озаботились более удачливые соседи. Только Россия сумела сделать надлежащие выводы из «великих потрясений» рубежа XVI–XVII вв. и вовремя переориентировать направление развития своей военной машины в соответствии с новейшими веяниями с Запада, что в конечном итоге повлекло за собой все новые и новые волны модернизации и способствовало превращению России в великую державу.

Список сокращений

АИ – Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею.

ААЭ – Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией императорской Академии наук.

АЗР – Акты, относящиеся к истории Западной Руси.

АМГ – Акты Московского государства.

АСЗ – Акты служилых землевладельцев.

АФЗиХ – Акты феодального землевладения и хозяйства.

Бипр – Библиотека иностранных писателей о России.

БЛДР – Библиотека литературы Древней Руси.

ВИД – Вспомогательные исторические дисциплины.

ВМОИДР – Временник императорского Московского общества истории и древностей российских.

ДАИ – Дополнения к Актам историческим.

ДДГ – Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв.

ДРВ – Древняя российская вивлиофика, содержащая в себе: собрание древностей российских, до истории, географии и генеалогии российской касающихся; изданная Николаем Новиковым. Издание 2-е, вновь исправленное, умноженное и в порядок хронологический приведенное.

ЗОрсаРАО – Записки отделения русской и славянской археологии императорского Русского археологического общества.

ИЗ – Исторические записки.

ПЛДР – Памятники литературы Древней Руси.

ПВЛ – Повесть Временных лет.

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей.

РИБ – Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею.

РА – Русский Архив.

РК 1475–1598 – Разрядная книга 1475–1598 гг.

РК 1637–1638 – Разрядная книга 1637–1638 г.

РК 1475–1605 – Разрядная книга 1475–1605 гг.

РЛ – Русские летописи.

СГГД – Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел.

SMHW – Studia I materialy do historii wojskowości.

Примечания

ВВЕДЕНИЕ

1 Цит. по: Parker G. The «Military Revolution», 1560–1660 – a Myth? // The Journal of Modern History. Vol. 48. № 2 (June 1976). Р. 195.

2 Roberts M. The Military Revolution, 1560–1660 // Roberts M. Essays in Swedish History. L., 1967. P. 195.

3 Ibid. P. 196.

4 Ibidem. P. 198.

5 Ibidem. P. 205.

6 Ibid. P. 207–208.

7 Ibidem. P. 213, 218.

8 См., например: Тоффлер Э. Война и антивойна. М., 2005. С. 63–76.

9 Мы использовали термин, предложенный английским историком Ф. Тэллетом: Tallett F. War and Society in early modern Europe 1495–1715. L. 1992. Р. 1.

10 Hall B.S., DeVries K.R. The Military Revolution Revisited // Technology and Culture. № 31. 1990. Р. 500.

11 Parker G. The «Military Revolution» 1955–2005: from Belfast to Barcelona and the Hague // The Journal of Military History 69 (January 2005). P. 209.

12 См., например: Bean R. War and Birth of the Nation State // The Journal of Economic History. Vol. 33. № 1 (Mar., 1973). Р. 203–221; Clark G. War and Society in the Seventeenth Century. Cambridge, 1958; Howard M. War in European History. L. 1976; McNeill W. The Rise of the West. A History of Human Community. Chicago, 1963 (русский перевод: Мак-Нил У. Восхождение Запада. История человеческого сообщества. М. – Киев, 2004) и др.

13 Parker G. The «Military Revolution», 1560–1660 – a Myth? // The Journal of Modern History. Vol. 48. № 2 (June 1976). P. 197.

14 Ibid. P. 198–199, 203–204, 223.

15 Parker G. The Military Revolution. Military innovation and the Rise of the West, 1500–1800. Cambridge, 1988.

16 См., например: Parker G. The «Military Revolution» 1955–2005: from Belfast to Barcelona and the Hague // The Journal of Military History. № 69 (January 2005). Р. 205–209.

17 Parker G. The Military Revolution. Military innovation and the Rise of the West, 1500–1800. Cambridge, 1988. Р. 43.

18 См., например: Childs J. The Military Revolution I: The Transition to Modern Warfare // The Oxford Illustrated History of Modern War. Oxford, 1997. P. 19–34; Croxton D. A Territorial Imperative? The Military Revolution, Strategy and Peacemaking in the Thirty Year War // War in History. 1998. № 5 (3). P. 253–279; DeVries K. Gunpowder Weaponry and the Rise of the Early Modern State // War in History. 1998. № 5 (2). P. 127–145; Palmer M.A.J. The «Military Revolution» Afloat: the Era Anglo-Dutch Wars and the Transition to Modern Warfare at Sea // War in History. 1997. № 4 (2). P. 123–149; Roy K. Military Synthesis in South Asia: Armies, Warfare and Indian Society c. 1740–1849 // The Journal of Military History. Vol. 69. (July, 2005). Р. 651–690; Wood J.B. The King’s Army. Warfare, soldiers and society during the Wars of Religion in France, 1562–1576. Cambridge, 1996 и др.

19 Обзор основных направлений развития западной исторической мысли в этом вопросе см.: Frost R.J. The Polish-Lithuanien Commonwealth and the «Military Revolution» // Poland and Europe: Historical Dimensions. Vol. 1. Selected Essays from the Fiftieth Anniversary International Congress of the Polish Institute of Arts and Sciences of America. N.Y., 1993. P. 19–23; Lynn J.A. Review Essay: Clio in Arms: the Role of the Military Variable in Shaping History // The Journal of Military History. Vol. 55. № 1 (Jan., 1991). P. 83–95; Parrott D. The Constraints on Power: Recent Works on Early Modern European History // European History Quaterly. 1990. Vol. 20. P. 101–108; Rogers C.J. The Military Revolution in History and Historiography // The Military Revolution Debate. Boulder-Oxford, 1995. P. 3–7 и др.

20 Hale J.R. War and Society in Renaissance Europe, 1450–1620. – N.-Y., 1985. Р. 46.

21 Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000 // The International History Review. XVIII. № 3 (Aug., 1996). Р. 509.

22 В этом с ним солидарен и Г. Ротенберг, отмечавший чрезвычайную важность введения в новых армиях жесткой дисциплины и регулярной муштры (см.: Rothenberg G. Maurice of Nassau, Gustavus Adolphus, Raimondo Montecucoli, and the «Military Revolution» of the Seventeenth Century // Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age. Princeton, 1986. Р. 35).

23 Lynn J. The Trace Italienne and the Growth of Armies: The French Case // The Journal of Military History. Vol. 55. № 3 (Jul., 1991). Р. 323.

24 Lynn J.A. Tactical Evolution in the French Army. 1560–1660 // French Historical Studies. Vol. 14. Issue 2 (Autumn, 1985). Р. 176–191. И Дж. Линн не одинок в этом мнении. Так, английский историк Р. Бржезинский полагает, что нововведения Густава Адольфа вовсе не носили столь уж революционный характер. По его мнению, король больше заслуживает внимания как государственный и политический деятель, нежели как полководец и военный реформатор, славу которых он заслужил только в результате стечения обстоятельств (см: Brzezinski R. The Army of Gustavus Adolfus (2): Cavalry. Oxford, 1993. P. 34–35).

25 См., например: Black J. European Warfare 1494–1660 and the Military Revolution // History Review. March 2003. P. 47–52; The Medieval Military Revolution: State, Society and Military Change in Medieval and early Modern Europe. L., 1998 и др.

26 Rogers C.J. The Military Revolution of the Hundred Years’ War // The Journal of the Military History. Vol. 57. № 2 (Apr., 1993). Р. 276.

27 Prestwich M. Armies and Warfare in the Middle Ages. The English Experience. New Haven & London, 1996. Р. 345–346.

28 Childs J. The Military Revolution I: The Transition to Modern Warfare // The Oxford Illustrated History of Modern War. Oxford: Oxford University Press, 1997. P. 19–34; Black J. European Warfare 1494–1660 and the Military Revolution // History Review. March 2003. P. 47–52; Black J. European Warfare 1660–1815. New Hawen – London, 1994 и др.

29 Хеншелл Н. Миф абсолютизма. Перемены и преемственность в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени. СПб., 2003. С. 10–11, 228–240.

30 Roberts M. From Oxenstierna to Charles XII. Four Studies. Cambridge, 1991; Roberts M. The Swedish Imperial Experience 1560–1718. Cambridge, 1979 и др.

31 См., например: Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscowy. Chicago – London, 1971. Р. 57. В этом плане заслуживают внимания работы британского историка Р. Фроста (см., например: Frost R.J. The Polish-Lithuanien Commonwealth and the «Military Revolution»… Р. 19–47; Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721. L. – N.Y., 2000). Признавая в целом существование отдельных признаков военной революции в Речи Посполитой в середине XVI – середине XVII в., он подчеркивал и существенные ее отличия от «классических» в этом отношении Швеции и Голландии.

32 Философская энциклопедия. Т. 4. М., 1967. С. 239, 480.

33 Энгельс Ф. Анти-Дюринг // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 20. М., 1961. С. 171.

34 Такман Б. Августовские пушки. М., 1972. С. 67.

35 Кун. Т. Структура научных революций. М., 2002. С. 30, 197.

36 Михневич Н.П. Стратегия. Кн. 1. СПб., 1911. С. 11.

37 Фридрих II. Поэма «Военное искусство» в шести песнях, сочинения Фридерика Великого. СПб., 1817. С. 7.

38 См.: Тоффлер Э. Третья волна. М., 2004, и его же. Война и антивойна. М., 2005.

39 Последняя и наиболее доступная работа по данной проблеме: Нефедкин А.К. Боевые колесницы и колесничие древних греков (XVI–I вв. до н. э.). СПб., 2001.

40 См.: Нефедкин А.К. Изучение феномена фаланги в историографии Новейшего времени // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 3. СПб., 2004. С. 464; Сторч Р.Х. Архаическая греческая «фаланга» (750–650 гг. до н. э.) // Para Bellum. 2004. № 3 (23). С. 6–7.

41 Prestwich M. Armies and Warfare in the Middle Ages. The English Experience… P. 345–346; Rogers C.J. The Military Revolution of the Hundred Years’ War… Р. 244.

42 Уваров Д. Битва при Креси (1346 г.) и военное дело первой фазы Столетней войны (1337–1347 гг.) // Воин. 2003. № 14. С. 31.

43 Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции в XIII–XV вв. М., 1989. С. 158–159.

44 Parker G. The Military Revolution. Military innovation and the Rise of the West, 1500–1800… Р. 4.

45 Мак-Нил У. Восхождение Запада. Киев – М., 2004. С. 741, 747.

46 О характере новой войны см., например: Тоффлер Э. Война и антивойна. М., 2005. С. 63–95: Cohen E.A. A Revolution in Warfare // Foreign Affairs. Vol. 75. № 2 (March/April 1996). P. 37–54.

47 Подхородецкий Л. Вена, 1683. М., 2002. С. 112.

ГЛАВА I

48 Шоню П. Цивилизация классической Европы. Екатеринбург, 2005. С. 14.

49 Краткую и вместе с тем достаточно емкую и исчерпывающую картину изменений, происходивших в Западной Европе с XV в., особенно во 2-й его половине, см., например: Кенигсбергер Г. Европа раннего Нового времени, 1500–1789. М. 2006. С. 20–21, 43–45.

50 Маккенни Р. XVI век. Европа. Экспансия и конфликт. М., 2004. С. 33.

51 Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. Economic Changes and Military Conflict from 1500 to 2000. N.Y., 1987. P. 17–18.

52 См.: Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000 // The International History Review. XVIII. № 3 (Aug., 1996). Р. 515.

53 Контамин Ф. Война в Средние века. СПб., 2001. С. 106.

54 Там же. С. 106.

55 Жан Ле-Бель. Правдивые хроники // Хроники и документы времен Столетней войны. СПб., 2005. С. 85.

56 Ольденбург З. Костер Монсегюра. История альбигойских крестовых походов. СПб., 2001. С. 98.

57 Уваров Д. Битва при Креси (1346 г.) и военное дело первой фазы Столетней войны (1337–1347 гг.) // Воин. 2003. № 14. С. 34

58 Макиавелли Н. О военном искусстве // Искусство войны. Антология военной мысли. Новое время. СПб., 2000. С. 13–14.

59 Bennett М. Agincourt 1415 г. L., 1991. Р. 30–31.

60 Съюард Д. Генрих V. Смоленск, 1996. С. 108–119.

61 Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000 // The International History Review. XVIII. № 3 (Aug., 1996). Р. 515–516.

62 Уваров Д. Битва при Креси (1346 г.) и военное дело первой фазы Столетней войны (1337–1347 гг.) // Воин. 2003. № 14. С. 31.

63 Контамин Ф. Война в Средние века. СПб., 2001. С. 156–158.

64 Цит. по: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. СПб., 2001. С. 29.

65 Контамин Ф. Война в Средние века. С. 160.

66 Бехайм В. Энциклопедия оружия. СПб., 1995. С. 319.

67 О тех новшествах в организации и структуре армий, тактике и стратегии, что появились в это время и связанных с деятельностью французского короля Карла VII, бургундского герцога Карла Смелого, итальянских кондотьеров и швейцарцев, см. например: Howard M. War in European History. L., 1976. Р. 25–27; Medieval Warfare. A History. Oxford, 1999. P. 136–160, 273–291; War and competition between the States. Oxford, 2000. P. 9–36; Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. III. СПб., 1996. С. 344–402; Контамин Ф. Война в Средние века… С. 135–267; Перруа Э. Столетняя война. СПб., 2003. С. 353–412; Свечин А.А. Эволюция военного искусства. М., 2002. С. 126–132; Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII–XV вв. М., 1989. С. 156–167.

68 Контамин Ф. Война в Средние века… С. 189.

69 Как отмечал французский историк Э. Перруа, франк-аршеры, «…представляя собой нечто вроде национальной гвардии,… продолжали заниматься своим ремеслом или обрабатывать землю, будучи обязаны раз в неделю упражняться в стрельбе из лука и в случае войны присоединяться к своей роте» (Перруа Э. Столетняя война… С. 390).

70 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. III. СПб., 1996. С. 326.

71 Подробный разбор этой точки зрения делает Д. Уваров в цикле своих статей о начальном периоде Столетней войны (Уваров Д. Битва при Креси (1346 г.) и военное дело первой фазы Столетней войны (1337–1347 гг.) // Воин. 2003. № 14. С. 23–28, 30–31).

72 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. III. СПб., 1996. С. 345.

73 Так, ополчение кантона Цюрих в 1443 г. состояло из 2760 бойцов, из них арбалетами были вооружены 473 (17,1 %), 61 (2,2 %) человек имел ручницы, 635 (23 %) были копейщиками и 1591 (57,64 %) – алебардьерами (Miller D. The Swiss at War 1300–1500. L., 1979. P. 16).

74 Уваров Д. Битва при Креси (1346 г.) и военное дело первой фазы Столетней войны (1337–1347 гг.) // Воин. 2003. № 14. С. 26.

75 Gush G. Renaissaince Armies 1480–1650. Cambridge, 1975. Р. 24.

76 Carey B.T. Warfare in the Medieval World. L., 2006. P. 184–188.

77 Свечин А.А. Эволюция военного искусства… С. 132.

78 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 66.

79 Контамин Ф. Указ. соч. С. 176–178, 184.

80 Там же. С. 176–177.

81 Коммин Ф. де. Мемуары. М., 1986. С. 326.

82 Ф. де Коммин указывает, что лигистские «копья» в кампании 1495 г. насчитывали 5 человек – тяжеловооруженного латника, конного арбалетчика и 3 других всадников (там же. С. 328). См. также: Murphy D. Condottiere 1300–1500. Infamous medieval mercenaries. Oxford, 2007. P. 26–27; Nicolle D. Italian Medieval Armies 1300–1500. L., 1995. P. 17; Nicolle D. Fornovo 1495. France’s Bloody Fighting Retreat. Oxford, 2001. P. 26–28.

83 Коммин Ф. де. Мемуары. С. 333.

84 См.: Контамин Ф. Указ. соч. С. 152; Murphy D. Op. cit. P. 26–28; Nicolle D. Fornovo 1495. P. 31.

85 Об итальянской тактике этой эпохи см., например: Murphy D. Op. cit. P. 28–43; Nicolle D. Italian Medieval Armies 1300–1500. P. 33–34.

86 Roberts M. Gustav Adolf and the Art of War // Essays in Swedish history. Minneapolis, 1967. P. 56.

87 См.: Макиавелли Н. О военном искусстве… С. 58, 68–69.

88 См.: Пузыревский А.К. История военного искусства в Средние века (V–XVI стол.). Ч. II. СПб., 1884. С. 88. Правда, на наш взгляд, временные рамки этого переходного периода необходимо скорректировать – завершаться он должен во 2-й половине XVI в.

89 Tallett F. War and Society in early modern Europe 1495–1715. L., 1992. P. 21.

90 Пузыревский А.К. Указ. соч. С. 88.

91 Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000… Р. 516–517. Отечественный историк С.Е. Александров предложил именовать систему подобного набора армий «краткосрочным подрядным наемничеством» (Александров С.Е. Германское наемничество конца XV – середины XVII в. // Мир Александра Каждана. СПб., 2003. С. 388). На наш взгляд, такое наименование в большей степени отражает особенности армий того времени, чем предложенный Дж. Линном термин «aggregate-contract army», с трудом переводимый на русский язык. Мы в дальнейшем будем использовать термин «временно-контрактная армия» для обозначения такого рода армий.

92 Шоню П. Указ. соч. С. 44.

93 Hale J.R. War and Society in Renaissance Europe, 1450–1620. N.Y., 1985. P. 53.

94 Сост. авт. по: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 74; Anderson M.S. War and Society in Europe of the Old Regime 1618–1789. Montreal, 1998. P. 83; Hale J.R. Op. cit. P. 53.

95 Richards J. Landsknecht Soldier 1486–1560. Oxford, 2002. Р. 8.

96 Стандартная сумма, выдававшаяся рядовому ландскнехту на протяжении XVI столетия, составляла обычно 4 гульдена в месяц, золд начальных людей регимента исчислялся, исходя из размеров солдатского золда – так, оберст получал обычно 100 золдов, гауптман – 10, фельдвайбель – 3 и т. д… Срок службы, оговариваемый в контракте, обычно был от трех до шести месяцев. См., например: Miller D. Landsknechts. L., 1976. P. 6.

97 Более подробно текст уставной грамоты оберсту ландскнехтов и своеобразного устава регимента (статейная грамота – artikelbrief) см.: Александров С.Е. Указ соч. С. 386–412.

98 Монтень М. Опыты. Кн. 2. М., 1992. С. 102.

99 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 46.

100 См.: Nicolle D. Granada 1492. The Twilight of Moorish Spain. L., 1998. P. 26; Bean R. War and Birth of the Nation State // The Journal of Economic History. Vol. 33. № 1 (Mar. 1973). P. 210; Hale J.R. Op. cit. P. 62–63; Parker G. Europe in Crisis 1598–1648… Р. 70; Parker G. The Army of Flanders and the Spanish Road 1567–1659. Cambridge, 1972. P. 6; Wood J.B. The King’s Army. Warfare, soldiers and society during the Wars of Religion in France, 1562–1576. Cambridge, 1996. P. 52.

101 Перруа Э. Указ. соч. С. 31–32.

102 Составлено авт. по: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 53, 157; Tallett F. Op. cit. P. 5.

103 Kingra M.S. The Trace Italienne and the Military Revolution During the Eighty Years’ War, 1567–1648 // The Journal of Military History. Vol. 57, № 3 (Jul., 1993). P. 434–435.

104 Parker G. The Grand Strategy of Philipp II. L., 1998. Р. 202

105 Duffy C. Siege Warfares. L., 1979. Р. 8.

106 Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М., 2006. С. 356; Уваров Д. Западноевропейские средневековые метательные машины // Воин. 2003. № 11. С. 18.

107 Roberts M. Gustav Adolf and the Art of War… Р. 56.

108 Ibid. P. 57.

109 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 77.

110 Монтень М. Опыты. Т. 1. М., 1992. С. 309–310.

111 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 40.

112 См., например: Duffy C. Op. cit. Р. 29. М. ван Кревельд связывал рождение системы trace italienne с деятельностью итальянского же инженера-фортификатора Микеле Сан-Микеле (Creveld M. Van. Technology and War // The Oxford Illustrated History of Modern War. Oxford, 1997. P. 183).

113 Контамин Ф. Война в Средние века. СПб., 2001. С. 222–223.

114 Hall B. Weapons &Warfare in Renaissance Europe. L., 1997. P. 162.

115 Контамин Ф. Указ. соч. С. 223.

116 Анализ особенностей новой системы фортификации и процесса ее распространения по Европе см.: Duffy C. Op. cit. Р. 29–34 и далее.

117 Black. J. European Warfare, 1494–1660. L., 2002. P. 85; Childs J. The Military Revolution I: The Transition to Modern Warfare // The Oxford Illustrated History of Modern War. Oxford., 1997. Р. 27.

118 Hale J. Army, navies and the art of war // The new Cambridge modern history. Vol. 2. Cambridge, 2008. P. 551.

119 Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. С. 356.

120 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 87. Здесь и далее мы будем придерживаться классификации, предложенной немецким историком, который писал, что разница между средневековой рыцарской конницей и кавалерией Нового времени заключается прежде всего в том, что «…в основе рыцарства находится квалифицированный одиночный боец, в основе же кавалерии – тактические единицы, составленные из всадников…» (там же. С. 87).

121 Там же. С. 86.

122 Howard M. Op. cit. P. 34.

123 В пехоте caracole впервые был применен испанскими аркебузирами в сражении при Бикокке в 1522 г. согласно инструкции, составленной перед боем маркизом Пескара (Leon de F.G. Spanish Military Power and the Military Revolution // Early Modern Military History. 1450–1815. N.Y., 2004. P. 28). Г. Дельбрюк, ссылаясь на писателей начала XVI в., писал, что испанцы применяли подобный маневр уже в 1515-м, а немецкие ландскнехты – и того раньше (Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 105).

124 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 93.

125 Leon de F.G. Spanish Military Power and the Military Revolution… Р. 35.

126 И. Валльгаузен, немецкий военный теоретик начала XVII в., писал, что «…отнимите у копейщика (т. е. жандарма. – П.В.) его доброго коня и копье, дайте ему лошадь похуже, и вы получите кирасира; таким образом, последний – не что иное, как полукопейщик». И дальше он продолжал, что «…на свете больше мужиков, чем хорошо обученных наездников и рыцарей: ergo, мужики имеют преимущество перед рыцарями…» – т. е. пусть и относительно плохо обученные, на худших по качеству лошадях, кирасиры, действующие в составе сплоченных тактических единиц, своей массой задавят пусть и блестящих, но немногочисленных и атакующих по старинке, в одиночку, жандармов (цит. по: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 100).

127 Childs J. Op. cit. P. 23; Leon de F.G. Spanish Military Power and the Military Revolution… P. 31; Tincey J. The Armada Campaign 1588. L., 1988. P. 7.

128 Leon de F.G. Spanish Military Power and the Military Revolution… Р. 35.

129 Roberts M. Gustav Adolf and the Art of War… Р. 58.

130 Leon de F.G. Spanish Military Power and the Military Revolution… С. 40.

131 Colin M., Parker G. The Spanish Armada. L., 1988. P 36.

132 Roberts M. Gustav Adolf and the Art of War… Р. 58–59. На это же обстоятельство указывал и Дж. Линн: «…Хотя квадратные испанские боевые порядки XVI в. были сильны со всех четырех сторон, они достигали этого ценой сокращения бойцов, вовлеченных в бой с фронта. Такой боевой порядок был массивным, но недостаточно эффективным….» (Lynn. J.A. Giant of the Grand Siècle. The French Army 1610–1715. Cambridge, 1997. Р. 516).

133 Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории 1656–1671 гг. М., 2006. С. 33.

134 Parker G. Europe in Crisis 1598–1648. Ithaka, 1979. P. 67.

135 Макиавелли Н. О военном искусстве… С. 134–135.

136 См.: Кеймен Г. Испания: дорога к империи. М., 2007. С. 109; Miller D. Landsknechts…Р. 6; Tallett F. Op. cit. P. 169–170.

137 Childs J. Op. cit. Р. 27; Tallett F. Op. cit. P. 168–169.

138 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 46–47.

139 Tallett F. Op. cit. P. 10–11.

140 Делюмо Ж. Цивилизация Возрождения. Екатеринбург, 2006. С. 70.

141 Там же. С. 71.

142 Маккенни Р. Указ. соч. С. 327.

143 Там же. С. 93.

144 Тарле Е.В. Очерки истории колониальной политики западноевропейских государств // Тарле Е.В. Политика: история территориальных захватов. XV – XX века. М., 2001. С. 58; Tallett F. Op. cit. P. 175.

145 Anderson M.S. The Origines of the Modern European State System 1494–1618. L., 1998. P. 9.

146 Kennedy P. Op. cit. P. 50; Parker G. Philip II. Boston – Toronto, 1978. P. 122.

147 Parker G. Europe in Crisis 1598–1648… Р. 73.

148 Parker G. Spain and Netherlands 1559–1659: Ten studies. L., 1979. Р. 32.

149 Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 19–21.

150 История Европы. Т. 3. С. 59; Делюмо Ж. Цивилизация Ренессанса. С. 277.

151 Маккенни Р. XVI век. Европа. Экспансия и конфликт… С. 86.

152 История Европы. Т. 3. С. 61–63.

153 Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. С. 202.

154 Там же. С. 204, 228. Опыт введения торговой монополии оказался настолько успешным и доходным делом, что канцлер Густава А. Оксеншерна писал в январе 1631 г., что сохранение и упрочение монополии на торговлю хлебом в Балтийском регионе может дать шведской казне доход не менее 300 тыс. талеров ежегодно, но при одном условии – если Балтийское море будет превращено в шведское «Mare nostrum» (там же. С. 205). Тем самым было очерчено генеральное направление шведской политики на XVII в.

155 Roberts M. The Swedish Imperial Experience 1560–1718. Cambridge, 1979. Р. 44–45.

156 Малов В.Н. Ж.-Б. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество. М., 1991. С. 177, 181.

157 Малов В.Н. Указ. соч. С. 187; Munck. T. Op. cit. P. 353.

158 Сост. авт. по: Corvisier A. Armees et sociétés en Europe de 1494 à 1789. P., 1976. Р. 126; Parker G. Europe in Crisis 1598–1648. Ithaka, 1979. Р. 70; Munck T. Seventeenth Century Europe 1598–1700. N.Y., 1990. P. 152. При анализе данных таблицы необходимо иметь в виду, что зачастую численность армий Испании и Империи учитывалась вместе и лишь после завершения Тридцатилетней войны они окончательно считались независимыми друг от друга.

159 Сост. авт. по: Anderson M.S. War and Society in Europe of the Old Regime 1618–1789. Montreal, 1998. Р. 83; Lynn J.A. Recalculating French Army Growth During the Grand Siècle, 1610–1715 // The Military Revolution Debate. Readings оn the Military Transformation of Early Modern Europe. Boulder – Oxford, 1995. P. 125.

160 Wood J.B. Op. cit. P. 52.

161 Lynn J. Recalculating French Army Growth During the Grand Siècle, 1610–1715 // The Military Revolution Debate. Readings оn the Military Transformation of Early Modern Europe. Boulder – Oxford, P. 125.

162 Составлено авт. по: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 53, 157; Tallett F. Op. cit. P. 5.

163 Tallett F. Op. cit. P. 9.

164 Lynn J.A. Giant of the Grand Siècle… P. 11; Tallett F. Op. cit. P. 13.

165 Александров С.Е. Указ. соч. С. 388.

166 Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000… Р. 517.

167 См., например: Перруа Э. Указ. соч. С. 181–183.

168 Wood J.B. Op. cit. P. 5.

169 См., например: Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000… Р. 517; Свечин А.А. Эволюция военного искусства… С. 188.

170 Parker G. Spain and Netherlands 1559–1659: Ten studies… Р. 33; Parker G. & Parker А. European soldier 1550–1650. Cambridge, 1977. Р. 56.

171 Parker G. Spain and Netherlands 1559–1659: Ten studies… Р. 107; Новоселов В.Р. Проблемы западноевропейской военной организации в эпоху раннего Нового времени // Мир и война: культурные контексты социальной агрессии. М., 2005. С. 34.

172 Parker G. Europe in Crisis 1598–1648… Р. 75.

173 В частности, сосредоточенная в 1588 г. во Фландрии для вторжения в Англию испанская армия насчитывала в своем составе (по спискам) 4 tercio, укомплектованных испанцами (6 тыс. солдат), 2 – итальянцами (3 тыс. солдат) и 1 – ирландцами (1 тыс. солдат), 1 бургундский regiment (1 тыс. солдат), 7 валлонских (7 тыс. солдат) и 4 немецких (8 тыс. солдат), католики и протестанты вперемешку (Parker G. The Grand Strategy of Philipp II. Р. 236). Таким образом, испанцы составляли в этой «испанской» армии всего лишь 23 %!

174 См., например: Статейная грамота Максимилиана II // Мир Александра Каждана. СПб., 2003. С. 400.

175 Ивонин Ю.Е. Альбрехт Валленштейн // Вопросы истории. 2003. № 1. С. 58.

176 См.: The Thirty Year’s War. L., 1984. P. 198–199; Tallett F. Op. cit. P. 55.

177 Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Т. 2. С. 735; Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. С. 360.

178 Miller D. Landsknechts… Р. 13–14.

179 Малов В.Н. Ж.-Б. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество… С. 177.

180 См. также: Tallett F. Ор. сit. P. 219; Секунда Н.В. Сарисса // Para bellum. 2003. № 4 (20). С. 21–28.

181 Жуков Е.М., Барг М.А., Черняк Е.Б. и др. Теоретические проблемы всемирно-исторического процесса. М., 1979. С. 319.

182 Малов В.Н. Ж.-Б. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество… С. 177, 181.

183 Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000… Р. 517. См. также: Свечин А.А. Эволюция военного искусства… С. 188.

184 Ивонин Ю.Е. Альбрехт Валленштейн… С. 69.

185 Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. С. 24.

186 Там же. С. 359.

187 Цит. по: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. С. 25.

188 Black J. War and the World. Military Power and the Fate of Continent 1450–2000. New Haven, 1998. P. 205–206.

189 Цит. по: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 104.

190 Цит. по: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 93.

191 См.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. С. 359; Макиавелли Н. О военном искусстве // Макиавелли Н. Государь. Рассуждение о первой декаде Тита Ливия. О военном искусстве. М., 1997. С. 434; Hale J.R. Op. cit. P. 52; Tallett F. War and Society in early modern Europe 1495–1715. L., 1992. P. 24.

192 Tallett F. Op. cit. P. 23; Parker G. & Parker А. European soldier 1550–1650. Cambridge, 1977. P. 15.

193 Коммин Ф. де. Мемуары. М., 1986. С. 17.

194 Lynn J. Tactical Evolution in the French Army. 1560–1660 // French Historical Studies. Vol. 14. Issue 2 (Autumn, 1985). P. 183.

195 Tallett F. Op. cit. P. 39.

196 Дж. Паркер в своем исследовании об испанской нидерландской армии отмечал, что, начиная с 1568 г. война в Голландии свелась к серии больших и малых осад и прорыву укрепленных линий, «войне в земле trace italienne». См.: Parker G. The Army of Flanders and the Spanish Road… Р. 10.

197 Parker G. The Army of Flanders and the Spanish Road… Р. 19–20.

198 В частности, Мориц и Вильям читали Вегеция, Элиана, записки Цезаря, «Историю» Полибия, «Тактику» византийского императора Льва VI.

199 Дельбрюк Г. Указ. соч. С. 109.

200 Энгельс Ф. Армия // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 14. М., 1959. С. 30–31.

201 Следуя античным образцам, Мориц ввел в своей армии классический римский боевой порядок triplex acies, более гибкий и подвижный, чем громоздкий и относительно неповоротливый испано-католический из нескольких массивных tercios (Roberts K. Soldiers of the English Civil War (1). Infantry. L., 1989. P. 4).

202 См.: Parker G. The Military Revolution. Military innovation and the Rise of the West, 1500–1800. Cambridge, 1988. Р. 18–19.

203 Свечин А.А. Эволюция военного искусства… С. 174.

204 Rothenberg G. Maurice of Nassau, Gustavus Adolphus, Raimondo Montecucoli, and the «Military Revolution» of the Seventeenth Century // Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age. Princeton, 1986. Р. 35.

205 Примечательно, что в 1603 г. армия республики состояла из 132 рот, из которых только 17 были укомплектованы голландцами, а прочие – англичанами (43), французами (32), шотландцами (20), валлонами (11) и немцами (9). Таким образом, собственно голландцы составляли всего лишь 13 % (Йоргенсен К., Панкович М., Райс Р., Шнайд Ф., Скотт К. Войны и сражения Нового времени 1500–1763. М., 2008. С. 25).

206 Дефурно М. Повседневная жизнь Испании золотого века. М., 2004. С. 262, 264.

207 Tallett F. Op. cit. Р. 42.

208 Lynn J. Tactical Evolution in the French Army. 1560–1660 // French Historical Studies. Vol. 14. Issue 2 (Autumn, 1985). P. 180.

209 Энгельс Ф. Кавалерия // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 14. М., 1959. С. 306.

210 Parrott D. Richelieu’s Army. War, government and society in France, 1624–1642. Cambridge, 2001. P. 22.

211 Rothenberg G. Maurice of Nassau, Gustavus Adolphus, Raimondo Montecucoli, and the «Military Revolution» of the Seventeenth Century… Р. 37.

212 Roberts M. Gustav Adolf and the Art of War… Р. 61.

213 The Thirty Year’s War… Р. 207.

214 См: Brzezinski R. The Army of Gustavus Adolfus (2): Cavalry. Oxford, 1993. P. 34–35.

215 Свечин А.А. Эволюция военного искусства… С. 176.

216 The Thirty Year’s War. L., 1984. P. 207.

217 Прэтт Ф. Битвы, изменившие историю. М., 2004. С. 186.

218 Шоню П. Указ. соч. С. 44–45.

219 В этом отношении интересны рассуждения прусского военного теоретика К. фон Клаузевица о значении и месте в армии каждого из трех родов войск: Клаузевиц К. фон. О войне. Т. I. М. – СПб., 2002. С. 426–433.

220 Монтекукули Р. Записки Раймунда графа Монтекукули, генералиссимуса цесарских войск, генерал-фельдцейгмейстера и кавалера Златаго Руна, или Главные правила военной науки вообще. М., 1760. С. 243–244.

221 Tallett F. Op. cit. Р. 28.

222 Сост. авт. по: Пузыревский А.К. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб., 1889. С. 113; Anderson M.S. War and Society in Europe of the Old Regime 1618–1789. Montreal, 1998. P. 83; Hale J.R. Op. cit. P. 53; Wimmer J. Wojsko polskie w przededniu wojny Polnocnej (1699–1702) // SMHW. I. Warszawa, 1954. S. 357.

223 Яковлев В.В. История крепостей. СПб., 1995. С. 59–65.

224 Кревельд М. ван. Трансформация войны. М., 2006. С. 114–115, 257–258.

225 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 142, 147, 159, 222, 232; Семченков Я. Три войны «короля-солнце» // Рейтар. № 21 (9/2005). С. 42.

226 Фридрих II. Поэма Военное искусство в шести песнях, сочинения Фридерика Великого. СПб., 1817. С. 23–24.

227 Пузыревский А.К. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого… С. 147.

228 Яркую, запоминающуюся и наиболее доступную современному российскому читателю характеристику основных принципов наполеоновской тактики и стратегии см.: Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя. М., 1999. С. 97–133.

229 Black J. War and the World. Military Power and the Fate of Continent 1450–2000. New Haven, 1998. P. 214–215.

230 См., например: Lynn J. The French Wars 1667–1714. The Sun King at War. Oxford, 2002. P. 28–30.

ГЛАВА II

231 См., например: Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М., 1994. С. 62, 94.

232 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. М., 2004. С. 213.

233 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721. L. – N.Y., 2000. Р. 18.

234 Виженер Б. де. Описание Польского королевства // Мемуары, относящиеся к истории южной Руси. Вып. I (XVI ст.). Киев, 1890. С. 74.

235 В Великом княжестве Литовском дольше, чем в самой Польше, сохранялось положение, согласно которому любое расширение земельных владений было тесно связано с военной службой. Военная служба рассматривалась одновременно и как обязанность, и как привилегия (Бычкова М.Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 г. Опыт сравнительно-исторического изучения политического строя. М., 1996. С. 60).

236 Любавский М.К. Очерки истории Литовско-русского государства до Люблинской унии включительно. СПб., 2004. С. 212.

237 Литовская метрика. Переписи войска литовского // Русская историческая библиотека. Т. XXXIII. Пг., 1915. Стб. 7. См. также: Акты Литовско-Русского государства. Вып. 1. Б.м. Б.г. С. 232.

238 Статут Великого княжество Литовского 1529 года. Минск, 1960. С. 42.

239 См., например, соответствующий раздел статута 1588 г.: http://starbel.narod.ru/statut1588_2.htm.

240 См., например, артикулы 24–26 Статута 1566 г. (http://litopys.org.ua/statut2/st1566_03.htm) и артикулы 22–24 Статута 1588 (http://starbel.narod.ru/statut1588.htm).

241 Литовская метрика. Стб. 1375–1381. Г. Котарский дает несколько иные, меньшие цифры – 24 392 всадника и 3664 пехотинца (всего 28 056). См.: Kotarsky H. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny Inflanckiej 1576–1582 // SMHW. XVI. Cz. II. Warszawa, 1970. S. 87.

242 Любавский М.К. Указ. соч. С. 214.

243 Янушкевiч А. Вялiкае Княства Лiтоўскае i Iнфлянцкая вайна 1558–1570 гг. Мiнск, 2007. С. 156–157.

244 Wimmer J. Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku. Warszawa, 1965. S. 92–95.

245 Korzon T. Dzieje wojen i wojskowości w Polsce. T. I. Lwow – Warsza-wa – Krakow, 1923. S. 196.

246 Polskie tradycje wojskowe… S. 168.

247 Zarys dzielow wojskowosci polskiej do roku 1864. T. I. Warszawa, 1965. S. 282.

248 Так, в 1415 г. на королевскую службу были приняты всего лишь 13 ротмистров со своими ротами (Korzon T. Dzieje wojen i wojskowości w Polsce… S. 344).

249 Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000… Р. 516.

250 Данный термин можно перевести как «вербовочный лист» или «уведомляющая грамота» (см.: Грабарчик Т. Организация наемных войск Королевства Польского в XV веке // Para Bellum. № 14. 2002. С. 68–69; Plewczynski M. Obertyn 1531. Warszawa, 1994. S. 38). Аналогом «листа пшиповедного» можно считать английскую indenture («зубчатка») или итальянскую condotta.

251 В данном случае (Wypisy zrodlowe… S. 69–74).

252 Zarys dzielow… S. 274.

253 Wypisy zrodlowe do historii polskiej sztuki wojennej. Z. IV. Warszawa, 1958. S. 59–60.

254 См., например: Korzon T. Dzieje wojen i wojskowości w Polsce… S. 349; Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864. Warszawa, 1978. S. 90.

255 Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 87–88, 90. См. также: Грабарчик Т. Арбалеты и луки польской наемной пехоты в 1471–1500 гг. // Para bellum. 2003. № 3 (19). С. 55–68.

256 Wimmer J. Historia piechoty polskiej… S. 87, 89, 90.

257 Plewczynski M. Liszebnosc wojska polskiego za ostatnich Jageiellonow (1506–1572) // SMHW. XXXI. Warszawa, 1989. S. 42; Plewczyński M. Obertyn 1531. Warszawa, 1994. S. 116; Wimmer J. Historia piechoty polskiej… S. 98–99, 102; Zarys dzielow… S. 331;. При исчислении количества солдат в ротах и хоругвях необходимо иметь в виду, что реальная численность подразделений отличалась от количества «порций» и «коней», которая указывалась в «листах пшиповедны» в меньшую сторону на 8–10 % из-за так называемых «слепых почтов», оплата за которые являлась своего рода комиссионными ротмистру за его деятельность по набору и сколачиванию роты или хоругви.

258 Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Рязань, 2005. С. 145. Весьма характерное свидетельство!

259 Бохан Ю.М. Наёмнае войска ý Вялiкiм княстве Лiтоýскiм у XV–XVI стст. Мiнск, 2004. С. 10; Любавский М.К. Указ. соч. С. 214–215.

260 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 50; Wimmer J. Historia piechoty polskiej… S. 105; Plewczynski M. Obertyn 1531… S. 116.

261 Молдавско-польская летопись 1352–1564 гг. // Славяно-молдавские летописи XV–XVI. М., 1976. С. 120.

262 Frost R.J. The Polish-Lithuanien Commonwealth and the «Military Revolution»… P. 24.

263 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 178.

264 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 48.

265 Turnbull S. Crusader Castles of the Teutonics Knights (1). The red-brick castles of Prussia1230–1466. Oxford, 2003. P. 25.

266 См., например: Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… P. 24

267 Plewczynski M. Obertyn 1531… S. 143.

268 Составлено авт. по: Wimmer J. Historia piechoty polskiej… S. 87, 90, 92; Wypisy zrodlowe… S. 81, 86.

269 Artikuly rotmistrzom opowiadane // Wypisy zrodlowe… S. 65–68; Plewczynski M. Obertyn 1531… S. 139–143.

270 Wypisy zrodlowe do historii polskiej sztuki wojennej. Z. IV. S. 81–90; Wypisy zrodlowe do historii polskiej sztuki wojennej. Z. V. Warzsawa, 1961. S. 29–32.

271 Так, например, «литовские»«желныри»-аркебузиры упоминаются под 7010 г. (1502 г.) в летописном рассказе о походе русской рати под Мстиславль и под Смоленск в 7021 г. и 7022 гг. (1513 и 1514 гг.). См.: ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 365; Т. XII. С. 254; Т. XIII. С. 16, 20.

272 Описание сражения см., например: Герберштейн С. Записки о Московии. Т. I. М., 2008. С. 83, 85; ПСРЛ. Т. XIII. С. 22.. См. также: Herbst S. Bitwa nad Wiedrosza 1500 roku // Wieki srednie. Warszawa, 1962. S. 282.

273 Kotarsky H. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny Inflanckiej 1576–1582 // SMHW. XVI. Cz. II. S. 95.

274 ПСРЛ. T. XIII. Ч. 1. С. 87.

275 Zarys dzielow… S. 308.

276 Plewczynski M. Obertyn 1531… S. 118–137.

277 Солдатенко А. Польская гусария 1500–1776 гг. Ч. 1. // Орел. 1993. № 3. С. 23; Plewczynski M. Obertyn 1531… S. 48–50.

278 Baranowski B., Bortnowski W., Lewandowski W. Dzieje wojskowosci polskiej do 1831 roku. Warszawa, 1949. S. 76–78. О составе некоторых почтов в этой роте см.: Wypisy zrodlowe do historii polskiej sztuki wojennej. Z. IV. S. 76–78.

279 Wypisy zrodlowe do historii polskiej sztuki wojennej. Z. V. S. 26–29.

280 Plewczynski M. Obertyn 1531… S. 46; Zarys dzielow… S. 308–309.

281 Примером успешных комбинированных действий конных хоругвей и вагенбурга, в котором укрепились пехота и артиллерия, может служить уже неоднократно упоминавшееся сражение в 1531 г. при Обертыне (Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego 963–1795. Warszawa, 1981. S. 287; Wimmer J. Historia piechoty polskiej… S. 105).

282 Plewczynski M. Liszebnosc wojska polskiego za ostatnich Jageiellonow (1506–1572)… S. 49.

283 Polskie tradycje wojskowe… S. 215.

284 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 178.

285 Польские историки Т. Новак и Й. Виммер отмечали, что с 1474 по 1569 г. татары совершили 95 набегов на владения короля Польши и великого князя литовского (Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 278–279).

286 Plewczynski M. Liszebnosc wojska polskiego za ostatnich Jageiellonow (1506–1572)… S. 53; Zarys dzielow… S. 306.

287 Составлено авт. по: Zarys dzielow… S. 282, 296–297, 300. В анализе данных необходимо иметь в виду, что кони и порции – условные расчетные единицы, на которые выдавались деньги.

288 Zarys dzielow… S. 300.

289 Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 98–99; Plewczynski M. Liszebnosc wojska polskiego za ostatnich Jageiellonow (1506–1572)… S. 60.

290 Zarys dzielow… S. 281; Polskie tradycje wojskowe… S. 169.

291 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 157.

292 Там же. С. 165, 166.

293 Любавский М.К. Указ. соч. С. 232.

294 Там же. С. 265.

295 Янушкевiч А. Вялiкае Княства Лiтоўскае… С. 161, 176–180, 185, 191–192, 194–195, 199.

296 Там же. С. 253–255, 270.

297 Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976. С. 19.

298 Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 292.

299 Составлена авт. по: Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 301; Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 135. 151, 159. Zarys dzielow… S. 159

300 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 48.

301 Wood J. Op. cit. P. 45, 49.

302 О реформах Стефана Батория, которые привели к созданию весьма эффективной на то время военной системы, см: Солдатенко А. Польская гусария 1500–1776 гг. Ч. 1. // Орел. 1993. № 3. С. 23–24; Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 17–18, 59–63; Frost R.J. The Polish-Lithuanien Commonwealth and the «Military Revolution»… P. 26–29; Kotarsky H. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny Inflanckiej 1576–1582 // SMHW. XVI. Cz. II. Warszawa, 1970, S. 63–123; XVII. Cz. I. Warszawa, 1971. S. 51–124; XVII. Cz.II. Warszawa, 1971. S. 81–151; Nowak T., Wimmer J. Op. cit. S. 310–321; Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 144–146 и др.

303 Состав и эволюцию гусарского оборонительного и наступательного вооружения см.: Васильев А. Польско-литовская гусария XVII века / Цейхгауз. 1998. № 1(7). С. 2–6; Гейденштейн Р. Записки о Московской войне… С. 10; Квитковский Ю.В. Великолепные латники. Ч. 1. // Армии и битвы. 2002. № 1. С. 34–44; Ч. 2. Армии и битвы. 2005. № 4. С. 40–48; Wypisy zrodlowe do historii polskiej sztuki wojennej. Z. V. S. 42.

304 Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 350.

305 См..: описание казацкого снаряжения: Боплан Г.-Л. де. Описание Украины. М., 2004. С. 351, 353.

306 Гейденштейн Р. Записки о Московской войне… С. 153.

307 Вержбовский Ф.Ф. Материалы к истории Московского государства в XVI и XVII столетиях. Вып. II. Война с Польшей в 1609–1611 годах. Варшава, 1898. С. 1–2; Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 318–319, 350–351; Polskie tradycje wojskowe. T. I. S. 209.

308 Gorski K. Historya jazdy polskiej. Krakow, 1894. S. 73.

309 Боплан Г.-Л. де. Описание Украины. С. 353; Васильев А.А. Войско гетмана Ходкевича // Армии и битвы. № 2 (2003. № 1). С. 38; Записки Раймунда графа Монтекукули, генералиссимуса цесарских войск, генерал-фельдцейгмейстера и кавалера Златаго Руна, или главные правила военной науки вообще. М., 1760. С. 241–242; Солдатенко А. Указ. соч. С. 20; Gorski K. Historya jazdy polskiej. S. 74; Nowak T., Wimmer J. Op. cit. S. 351–352.

310 См.: Baranowski B., Bortnowski W., Lewandowski W. Op. cit. S. 117–121.

311 Baranowski B., Bortnowski W., Lewandowski W. Op. cit. S. 127; Gorski K. Historya piechoty polskiej. Krakow, 1893. S. 24; Wypisy zrodlowe do historii polskiej sztuki wojennej. Z. V. Warzsawa, 1961. S. 47–48.

312 См.: Яворницкий Д.И. История запорожских казаков. Т. 2. Киев, 1990. С. 41; Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 58.

313 Решение сейма см.: Wypisy zrodlowe do historii polskiej sztuki wojennej. Z. V. S. 123–124.

314 Kotarsky H. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny Inflanckiej 1576–1582 // SMHW. XVII. Cz.II. S. 146–147; Polskie tradycje wojskowe. T. I. S. 187; Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 140–141, 152–153.

315 Вержбовский Ф.Ф. Указ. соч. С. 1–2, 13–15, 15–17.

316 Гейденштейн Р. Записки о Московской войне… С. 139.

317 Так, в 1579 г. перед полоцким походом К. Роздражевский получил «лист пшиповедны» на набор 5-ротного немецкого регимента из 2236 чел. (Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 145).

318 Plewczynski M. Uwaronkowania obcych zasiagow w Polsce w XVI wieku // Od armii komputiwej do narodowej (XVI–XX w.). Torun, 1998. S. 13–14.

319 См., например: Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию (осада Пскова) // Осада Пскова глазами иностранцев. Дневники походов Батория на Россию (1580–1581 гг.). Псков, 2005. С. 333, 335.

320 Й. Виммер и Т. Новак отмечали, что немецкая наемная пехота «…в сравнении с польской или венгерской обладала меньшей огневой мощью, но в ближнем бою, напротив, отличалась большей устойчивостью» (Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 316).

321 См.: Вайнштейн О.Л. Россия и Тридцатилетняя война. Л., 1947. С. 23; Plewczynski M. Uwaronkowania obcych zasiagow w Polsce w XVI wieku… S. 7–8.

322 Вернадский Г.В. Россия в Средние века. М. – Тверь, 1997. С. 275; Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. Т. 1. Киiв, 1990. С.355; Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 144.

323 Яворницький Д.I. Iсторiя запорозьких козакiв. Т. 2. Киiв, 1990. С. 47.

324 Там же. См. также: Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 144.

325 Боплан Г.-Л. де. Описание Украины. С. 157, 159.

326 Zarys dzielow wojskowosci polskiej do roku 1864. T. II. Warszawa, 1966. S. 26.

327 Nagielski M. Gwardia przyboczna Wladislawa IV (1632–1648) // SMHW. XXVII. Warszawa, 1984. S. 155–116; Plewczynski M. Liszebnosc wojska polskiego za ostatnich Jageiellonow (1506–1572)… S. 46, 53–54; Romanski R. Beresteczko 1651. Warszawa. 1994. S. 15; Wimmer J. Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku… S. 35–36.

328 Zarys dzielow wojskowosci polskiej do roku 1864. T. II. S. 21–22. (Plewczynski M. Liszebnosc wojska polskiego za ostatnich Jageiellonow (1506–1572)… S. 60).

329 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 49, 59.

330 Сост. авт. по: Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 49, 59; Plewczynski M. Liszebnosc wojska polskiego za ostatnich Jageiellonow (1506–1572)… S. 53; Podhorodecki L. Chocim 1621. Warszawa, 1988. S. 94–96; Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 153.

331 Мархоцкий Н. История Московской войны. М., 2000. С. 37.

332 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 63.

333 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 67–69; Szcześniak R. Kluszyn 1610. Warszawa, 2004. S. 123–124.

334 Об этом в один голос говорят все польские источники, посвященные этому сражению. См., например: Жолкевский С. Записки гетмана Жолкевского о московской войне. СПб., 1871. С. 58–59; его же донесение Сигизмунду III о битве (там же. С. 77–78); Мархоцкий Н. Указ соч. С. 75–76 и др.

335 Wimmer J. Historia piechoty polskiej do roku 1864… S. 117–18.

336 Сост. авт. по: Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… P. 59; Herbst S. Bitwa nad Wiedrosza 1500 roku… S. 280; Nowak T., Wimmer J. Op. cit. S. 326–327; Podhorodecki L. Chocim 1621. Warszawa, 1988. S. 95–96.

337 Очерк развития польской военной теории во 2-й половине XVI – 1-й половине XVII в. см.: Nowak T.M. Z problematyki staropolskiego pismiiennictwa wojskowego // SMHW. XXIX. 1987. S. 43–71.

338 Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию… С. 329.

339 См., например: Frost R.J. The Polish-Lithuanien Commonwealth and the «Military Revolution»… Р. 25.

340 Клаузевиц К. фон. О войне. Т. I. С. 428, 430.

341 Gorski K. Historya jazdy polskiej. S. 109; Kotarsky H. Wojsko polsko-litewskie podczas wojny Inflanckiej 1576–1582 // SMHW. XVII. Cz.II. S. 141–145; Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 319, 350–351, 355; Plewczynski M. Liszebnosc wojska polskiego za ostatnich Jageiellonow (1506–1572)… S. 36.

342 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 171.

343 Клаузевиц К. фон. Указ. соч. С. 428–429.

344 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 107; Polskie tradycje wojskowe… S. 246.

345 Nagielski M. Spoleczny I narodowy sklad gwardii królewskiej za dwóch ostatnich Wazów (1632–1668) // SMHW. XXX. Warszawa, 1988. S. 85.

346 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 151; Nagielski M. Spoleczny I narodowy sklad gwardii królewskiej za dwóch ostatnich Wazów… S. 92; Wimmer J. Historia piechoty polskiey do roku 1864… S. 201–202; Zarys dzielow wojskowosci polskiej do roku 1864. T. I. S. 459.

347 Nagielski M. Gwardia przyboczna Wladislawa IV (1632–1648)… S. 121.

348 Kupisz D. Smoleńsk 1632–1634. Warszawa, 2001. S. 242–245.

349 Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 417.

350 См.: Baranowski B. Organizacja wojska polskiego w latach trzydziestych I czterdziestych XVII wieku. Warszawa, 1957. S. 236.

351 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 220.

352 Baranowski B. Organizacja wojska polskiego w latach trzydziestych I czterdziestych XVII wieku… S. 249.

353 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 69, 147.

354 Как отмечали Т. Новак и Й. Виммер, «…под Смоленском впервые в польской, а также русской тактике были применены тактические приемы, характерные для шведской и голландской школы…» (Nowak T., Wimmer J. Historia oreza polskiego… S. 431).

355 Frost R.J. The Polish-Lithuanien Commonwealth and the «Military Revolution»… Р. 27–28).

356 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 150.

357 Wimmer J. Woisko polskie w drugiej polowine XVII wieku… S. 36.

358 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 226.

359 Костомаров Н.И. Богдан Хмельницкий. М. 1994. С. 144.

360 Wimmer J. Woisko polskie w drugiej polowine XVII wieku… S. 32.

361 Nagielski M. Gwardia przyboczna Wladislawa IV (1632–1648)… S. 142; Wimmer J. Woisko polskie w drugiej polowine XVII wieku… S. 34; Zarys dzielow wojskowosci polskiej do roku 1864. T. II. S. 31.

362 Wimmer J. Woisko polskie w drugiej polowine XVII wieku… S. 37.

363 Ibid. S. 37.

364 Костомаров Н.И. Указ. соч. С. 144–145.

365 См., например: История Европы. Т. 3. М., 1993. С. 111–113, 117–118; Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2003. С. 396.

366 Флоря Б.Н. Указ. соч. С. 396.

367 См., например: Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1. М., 1998. С. 191, 194.

368 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 229.

369 Długołeçki W. Batoh 1652. Warszawa, 1995. S. 105–108; Wimmer J. Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku… S. 42–49.

370 Bobiatyński K. Od Smoleńska do Wilna. Wojna Rzeczypospolitej z Moskwa 1654–1655. Zabrze, 2004. S. 47, 233–236.

372 См., например: Wimmer J. Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku… S. 122., 125.

373 Zarys dzielow… S. 36–40.

374 Расчеты произведены авт. по: Поршнев Б.Ф, Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976. С. 203–204, 279. Для примера можно привести сведения о численности армий главных противников Речи Посполитой в годы «Потопа». В кампанию 1654 г. московский царь Алексей Михайлович двинул в пределы Украины и Литвы 4 армии общей численностью около 100 тыс. чел. (Мальцев А.Н. Россия и Белоруссия в середине XVII в. М., 1974. С. 25, 29, 59; его же. Война за Белоруссию и освобождение Смоленска в 1654 г. // Исторические записки. № 37. 1951. С. 128–129; Орловский И.И. Смоленский поход царя Алексея Михайловича в 1654 году. Смоленск, 1905. С. 8, 31; Сагановiч Г. Невядомая вайна: 1654–1667. Минск, 1995. С. 10). Швеция перед началом кампании 1655 г. имела около 55 тыс. солдат и офицеров, из них в Швеции, Остзее и германских землях более 50 тыс. (Wojna Polsko-Szwedzka 1655–1660. Warszawa, 1973. S. 131–132).

375 Wimmer J. Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku… S. 122–123, 125.

376 Wimmer J. Wojsko polskie w przededniu wojny Polnocnej (1699–1702)… S. 357, 375–376.

377 Сост. авт. по: Wimmer J. Wojsko polskie w drugiej polowie XVII wieku… S. 68–69, 76, 122, 128–130, 141, 151–152, 163, 175, 192, 209, 217, 222, 233, 236; Wimmer J. Wojsko polskie w przededniu wojny Polnocnej (1699–1702)… S. 375.

378 Рассчитано авт. по: Wimmer J. Wojsko polskie w przededniu wojny Polnocnej (1699–1702)… S. 357; Wojna Polsko-Szwedzka 1655–1660… S. 131–132.

379 Отсюда возникает вполне закономерный вопрос: кто же сыграл главную роль в победе над турками под Веной в памятной кампании 1683 г.? И, сравнив эти цифры, становится понятным, почему подзаголовок одной из последних работ, посвященных кампании 1683 г., изданной в популярной серии «Campaign» английским издательством «Osprey», звучит как «Христианская Европа отражает оттоманов» (Millar S. Vienna 1683. Christian Europe repels the Ottomans. Oxford, 2008).

380 Наполеон. Артиллерия // Воспоминания и военно-исторические сочинения. СПб., 1994. С. 595; Подхородецкий Л. Вена, 1683. М., 2002. С. 112.

381 MarońJ. Kampania zadnieprzańska Jana Kazimierza 1663–1664 // Od armii komputiwej do narodowej (XVI–XX w.)… S. 75–76.

382 Манштейн Х.-Г. Записки о России генерала Манштейна. М., 1998. С. 56.

383 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 171.

384 Там же. С. 164.

385 Андреев И.Л. Алексей Михайлович. М., 2003. С. 268.

386 Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. Указ. соч. С. 213, 215.

387 Frost R.J. The Northern Wars 1558–1721… Р. 235.

388 Шоню П. Цивилизация классической Европы. Екатеринбург, 2005. С. 23.

ГЛАВА III

389 Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. М., 2002. С. 466.

390 Там же. С. 467.

391 Лызлов А. Скифская история. М., 1990. С. 268. Интересный взгляд на причины повышенной воинственности турок-османов предлагает М.С. Мейер, связывая ее с той особой этнической и религиозной ситуацией, в которой складывалось Османское государство: Мейер М.С. Особенности становления и развития Османской империи // Basileus. М., 2007. С. 223, 233.

392 Хюсейн Хезарфенн. Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и осман // Османская империя. Государственная власть и социально-политическая структура. М. 1990. С. 269.

393 Зеленев Е.И. Государственное управление, судебная система и армия в Египте и Сирии. СПб., 2003. С. 273.

394 См., например: Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2003. С. 247.

395 Цит. по: Нойман И. Использование «Другого». Образы Востока в формировании европейских идентичностей. М., 2004. С. 78.

396 Еремеев Д.Е. На стыке Азии и Европы. Очерки о Турции и турках. М., 1980. С. 108–109.

397 См., например: Орешкова С.Ф. Византия и Османская империя: проблемы преемственности // Византия между Западом и Востоком. СПб., 2001. С. 481; Quataert D. The Ottoman Empire 1700–1922. Cambridge, 2000. P. 30.

398 Петросян Ю.А. Османская империя: могущество и гибель. М., 2003. С. 148–149; История Европы. Т. 3. М., 1993. С. 69, 98; Кицикис Д. Османская империя // На перекрестке цивилизаций. М., 2006. С. 109; Issawi Ch. The Ottoman Empire in the World Economy 1600–1914 // The Ottoman State and its place in World History. Leiden, 1974. P. 107–126.

399 См.: Книга законов султана Мехмеда II Фатиха // Аграрный строй Османской империи XV – XVII вв. Документы и материалы. М., 1963. С. 21; Муртузалиев С.И. К вопросу о тюркско-исламской колонизации в болгарских землях в XV–XVI вв. // Османская империя: Государственная власть и социально-политическая структура. М., 1990. С. 151; Шамсутдинов А.М. Проблемы становления Османского государства по турецким источникам XIV–XV вв. // Османская империя. Система государственного управления, социальные и этнорелигиозные проблемы. М., 1986. С. 34.

400 Константин Михайлович. Записки янычара. М., 1978. С. 107.

401 Никифор Григора. Римская история. Рязань, 2004. 11. 4.

402 Горелик М.В. Вооружение народов Восточного Туркестана // Восточный Туркестан в древности и раннем Средневековье. М., 1995. С. 381. Классический сценарий сражения такого рода, данного беем Орханом византийцам в 1329 г. под Филокрином, описал все тот же Никифор Григора (Никифор Григора. Римская история. 9.9).

403 Каменев Ю.А. К истории реформ в османской армии в XVIII в. // Тюркологический сборник 1978. М., 1984. С. 141; Матвеев А.С. Военное дело арабов // Никифор Фока. Стратегика. СПб., 2005. С. 200.

404 Записки янычара. С. 107.

405 Градева Р. О некоторых проблемах формирования османской системы управления // Османская империя: Государственная власть и социально-политическая структура. М., 1990. С. 48; Рансимен С. Падение Константинополя. М., 1983. С. 36; Karpat K. Structural Change, Historical Stages of Modernization, and the Role of Social Groups in Turkish Politics // Social Change and politics in Turkey. A Structural-historical Analysis. Leiden. 1973. P. 30. См. также: Goffman D. The Ottoman Empire and Early Modern Europe. Cambridge, 2004. P. 47–49.

406 Петросян И.Е. К истории создания янычарского корпуса // Тюркологический сборник 1978. М., 1984. С. 198.

407 См., например: Орешкова С.Ф. Византия и Османская империя: проблемы преемственности // Византия между Западом и Востоком. СПб., 2001. С. 480–481, 483; Рансимен С. Указ. соч. С. 5.

408 Радушев Е.Р. Место вооруженных сил в структуре османской феодальной системы на Балканах // Османская империя: Государственная власть и социально-политическая структура. М., 1990. С. 108.

409 Петросян И.Е. К истории создания янычарского корпуса // Тюркологический сборник 1978. М., 1984. С. 191–192.

410 Аграрный строй Османской империи XV–XVII вв. Документы и материалы. М., 1963. С. 105.

411 Орешкова С.Ф. Византия и Османская империя: проблемы преемственности… С. 482; Записки янычара. М., 1978. С. 46. В известной степени яя ве мюселлем можно считать прообразом будущего корпуса капыкулу – во всяком случае, они первыми получили характерное отличие, белые головные уборы (Константин Михайлович. Записки янычара. С. 47).

412 См.: Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV–XVI вв. М., 1984. С. 28; Гасратян М.А., Орешкова C.Ф., Петросян Ю.А. Очерки истории Турции. М., 1983. С. 43.

413 Цит. по: Петросян Ю.А. Османская империя. М., 2003. С. 29.

414 Гасратян М.А., Орешкова C.Ф., Петросян Ю.А. Указ. соч. М., 1983. С. 65.

415 Мейер М.С. Османская империя в XVIII в. Черты структурного кризиса. М., 1991. С. 237, 243.

416 Аграрный строй Османской империи… С. 22–23.

417 Лютфи-паша и его трактат «Асаф-наме» // Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования 1974. М., 1981. С. 96.

418 Второй трактат Кочибея // Ученые записки Института востоковедения. М., 1953. № 6. С. 239. Обращает на себя внимание апелляция писателя к «древности» закона как к показателю его истинности. Эта традиционность мышления будет иметь большое значение для судьбы Османского государства и османской военной машины.

419 Еремеев Д.Е. Указ. соч. М., 1980. С. 111.

420 Лызлов А. Указ. соч. С. 270.

421 Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 2. М., 2001. С. 5.

422 См., например: Мейер М.С. Новые явления в социально-политической жизни Османской империи во второй половине XVII–XVIII вв. // Османская империя. Система государственного управления, социальные и этнорелигиозные проблемы. М., 1986. С. 161–162; Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV–XVI в. С. 304.

423 Мебде-и кануни-и йеничери оджагы тарихи (История происхождения законов янычарского корпуса). М., 1987. С. 76.

424 См., например: Николле Д. Армии мусульманского Востока VII–XI в. М., 2003. С. 19–20; Матвеев А.С. Военное дело арабов… С. 174, 185–186, 215–219, 239–244.

425 Новичев А.Д. Пенчик. К истории рабства в Османской империи // Turcologika. Л., 1976. С. 305–306, 308.

426 Николле Д. Янычары. М., 2004. С. 10, 13–14.

427 Збаражский К. О состоянии Оттоманской империи и ее войска // Османская империя в первой четверти XVII века. М. Наука. 1984. С. 157; Лызлов А. Указ. соч. С. 270; Русский посол в Стамбуле. М., 1984. С. 61.

428 Мебде-и кануни-и йеничери оджагы тарихи… С. 28, 47.

429 Шамсутдинов А.М. Проблемы становления Османского государства по турецким источникам XIV–XV вв… С. 34–38.

430 См.: Мебде-и кануни-и йеничери оджагы тарихи… С. 204–205; Николле Д. Янычары. С. 24–25.

431 Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV–XVI вв. С. 12.

432 С. Тернбулл писал, что корпус капыкулу стал первым по-настоящему постоянным войском в Европе со времен Римской империи (Turnbull S. The Ottoman Empire 1326–1699. L. – N.Y., 2003. Р. 19).

433 Воины капыкулу действительно были элитой османского войска. На это же обстоятельство указывает, к примеру, С. Тернбулл, который писал, что янычары на протяжении ряда столетий считались лучшей пехотой в Европе (Turnbull S. Op. cit. P. 21).

434 Лютфи-паша и его трактат «Асаф-наме»… С. 98.

435 Радушев Е.Р. Место вооруженных сил в структуре османской феодальной системы на Балканах… С. 99; Николле Д. Янычары. М., 2004. С. 16.

436 См., например: Зеленев Е.И. Государственное управление, судебная система и армия в Египте и Сирии… С. 268.

437 См.: Мейер М.С. Новые явления в социально-политической жизни Османской империи во второй половине XVII–XVIII вв. С. 163–164.

438 Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 2. М., 2001. С. 6.

439 См.: Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XV – XVI вв. С. 5.

440 Дэвис Н. История Европы. М., 2004. С. 380.

441 См., например: Никифор Григора. Римская история. 9.9.

442 См., например: Константин Михайлович. Записки янычара. С. 99; Желязкова А. Некоторые аспекты распространения ислама на Балканском полуострове в XV–XVIII вв. // Османская империя. Система государственного управления, социальные и этнорелигиозные проблемы. М., 1986. С. 109; Николле Д. Янычары. С. 10; Петросян И.Е. К истории создания янычарского корпуса // Тюркологический сборник 1978. М., 1984. С. 194; Радушев Е.Р. Место вооруженных сил в структуре османской феодальной системы на Балканах… С. 108; Шамсутдинов А.М. Проблемы становления Османского государства по турецким источникам XIV–XV вв… С. 34–35, 38 и др.

443 Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. М., 1983. С. 77.

444 См., например: Chase K. Firearms. A Global History to 1700. Cambridge, 2003. P. 87; Inalcik H. L’Empire Ottoman // Inalcik H. Studies in Ottoman Social and Economical History. L., 1985. Р. 91; Murphey R. Ottoman warfare 1500–1700. New Brunswik, 1999. P. 38.

445 Кочибей Гомюрджинский и другие османские писатели XVII века о причинах упадка Турции. СПб. 1873. С. 92; Трактат Али Чауша из Софии о тимариотской организации в Османской империи // Аграрный строй Османской империи XV–XVII вв. М., 1963. С. 92–93.

447 Константин Михайлович. Записки янычара С. 99–101; Петросян И.Е. К истории создания янычарского корпуса… С. 197.

448 Николле Д. Янычары. С. 10.

449 Кочибей Гомюрджинский и другие османские писатели XVII века о причинах упадка Турции. СПб. 1873. С. 96; Мебде-и кануни-и йеничери оджагы тарихи… С. 204; Николле Д. Янычары. С. 10; Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire. Cambridge, 2005. P. 26, 30; Chase K. Op. cit. Cambridge, 2003. P. 87; Inalcik H. Military and Fiscal Transformation in the Ottoman Empire. 1600–1700 // Inalcik H. Studies in Ottoman Social and Economical History. L., 1985. Р. 312; Murphey R. Ottoman warfare 1500–1700… Р. 45.

450 Витол А.В. Османская империя (начало XVIII в.). М., 1987. С. 115.

451 DeVries K. Gunpowder weapons at the siege of Constantinople, 1453 // War and Society in the Eastern Mediterranean, 7th – 15th Centuries. Leiden, 1997. P. 350.

452 Разбор основных точек зрения о причинах медленного внедрения огнестрельного оружия в исламскую военную практику в XIV–XV вв. см.: DeVries K. Gunpowder weapons at the siege of Constantinople, 1453…Р. 352–353.

453 Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire… P. 16–17, 30; Chase K. Op. cit. Cambridge, 2003. P. 85.

454 См., например: Turnbull S. Op. cit. P. 36.

455 Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire…. P. 19; Уваров Д. Средневековые метательные машины западной Евразии // http://www.xlegio.ru/artilery/ diu/medieval_artillery2.htm.

456 См., например: Константин Михайлович. Записки янычара. С. 99.

457 DeVries K. Gunpowder weapons at the siege of Constantinople, 1453… Р. 35; Goffman D. Op.cit. P. 49–51.

458 Лаоник Халкокондил. История // Византийский временник. Т.3. М., 1953. С. 43–6437.

459 Лаоник Халкокондил. История… С. 437; Георгий Сфрандзи. Большая хроника // Византийский временник. Т. 3. М., 1953. С. 411–412.

460 Лаоник Халкокондил. История… С. 437, 441.

461 Лаоник Халкокондил. История… С. 440.

462 О вооружении сефевидских всадников см.: Бобров Л.А. Железные ястребы Маверанахра // Para Bellum. 2003. № 1 (17). С. 98, 100.

463 См.: Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. СПб., 2001. С. 38.

464 Маркевич В.Е. Ручное огнестрельное оружие. СПб., 1994. С. 91–92.

465 Williams A. Ottoman Military Technology: the Metallurgy of Turkish Armour // War and Society in the Eastern Mediterranean, 7th – 15th Centuries. Leiden, 1997. Р. 363.

466 Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire… P. 10.

467 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 36.

468 Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire… P. 24.

469 Inalcik H. The Ottoman Empire: Conquest, Organization and Economy. L., 1978. Р. 198.

470 Inalcik H. The Ottoman Empire. Classical Age 1300–1600. L., 1973. Р. 48.

471 Inalcik H. The Socio-political Effects of the Diffusion of Fire-arms in the Middle East // Inalcik H. The Ottoman Empire: Conquest, Organization and Economy. L., 1978. Р. 200.

472 Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. С. 105.

473 См., например: Никифор Григора. Римская история. 7.10.

474 Константин Михайлович. Записки янычара. С. 103–104. См. также: Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire… P. 18–19

475 Inalcik H. The Socio-political Effects of the Diffusion of Fire-arms in the Middle East… Р. 207. Об устройстве османского вагенбурга-табора см., например: Николле Д. Янычары. М., 2004. С. 30. Описание его устройства см. также записки Бабура (Бабур-наме. Ташкент, 1992. С. 267).

476 Бабур-наме. Ташкент, 1992. С. 267. Ср. описание османского вагенбурга у Д. Николле: Николле Д. Янычары. С. 30.

477 Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire… P. 59; Inalcik H. The Socio-political Effects of the Diffusion of Fire-arms in the Middle East… P. 208.

478 Хюсейн Хезарфенн. Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и осман… С. 270.

479 Второй трактат Кочибея… С. 229–230.

480 Хюсейн Хезарфенн. Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и осман… С. 272.

481 См., например: Константин Михайлович. Записки янычара. С. 86–87, 101–102; Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire… P. 19; Второй трактат Кочибея… С. 228–229; Лютфи-паша и его трактат «Асаф-наме»… С. 95–96.

482 Ибрахим Эфенди Печеви. История. Баку, 1988. С. 31–32.

483 Константин Михайлович. Записки янычара… С. 111–112.

484 Хюсейн Хезарфенн. Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и осман… С. 272.

485 Гордон П. Дневник 1677–1678. М., 2005. С. 20.

486 См.: Яковлев В.В. История крепостей. СПб., 1995. С. 49.

487 Гордон П. Дневник 1677–1678… С. 20–21.

488 Там же. С. 23.

489 Яковлев В.В. Указ. соч. С. 49

490 Гордон П. Дневник 1677–1678… С. 22–23; Яковлев В.В. Указ. соч. С. 50–51.

491 Гордон П. Дневник 1677–1678… С. 54.

492 Там же. С. 54.

493 Составлена авт. по: Гордон П. Дневник 1677–1678… С. 59–80.

494 Рассчитано авт.: Гистория Северной войны. Т. I. М., 2004. С. 247

495 Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire… P. 35.

496 Ibid. P. 9.

497 Хюсейн Хезарфенн. Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и осман… С. 274. Об этом же см.: Лютфи-паша и его трактат «Асаф-наме»… С. 96.

498 Murphey R. Ottoman Expansion, 1451–1556. II. Dynastic Interest and International Power Status, 1503–56 // Early Modern Military History. 1450–1815. N.Y., 2004. P. 78.

499 Лютфи-паша и его трактат «Асаф-наме»… С. 97.

500 Хюсейн Хезарфенн. Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и осман… С. 275–276.

501 Иванов Н.А. Османское завоевание арабских стран 1516–1574. М., 1989. С. 200, 201.

502 Мейер М.С.. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса… С. 65.

503 Основные проблемы, поразившие Османскую империю во 2-й половине XVI – начале XVII вв., см., например: Мейер М.С.. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса… С. 18–21.

504 Кочибей Гомюрджинский и другие османские писатели XVII века о причинах упадка Турции. СПб. 1873. С. 147.

505 Збаражский К. О состоянии Оттоманской империи и ее войска… С. 150–152.

506 Там же. С. 152–153.

507 Витол А.В. Османская империя (начало XVIII в.). С. 41.

508 Мейер М.С. Особенности становления и развития Османской империи… С. 234–235.

509 Кицикис Д. Османская империя… С. 192.

510 Мейер М.С. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса… С. 18.

511 Мебде-и кануни-и йеничери оджагы тарихи… С. 18.

512 Кицикис Д. Османская империя… С. 192

514 Мейер М.С. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса… С. 18. См. также, например: Петросян Ю.А. Османская империя: могущество и гибель… С. 190–192.

515 Русский посол в Стамбуле. М., 1985. С. 53, 57.

516 Pamuk S. Op. cit. P. 64, 144. См. также: Османская империя и страны Южной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1. М., 1998. С. 14

517 Мейер М.С. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса… С. 16.

518 Кочибей Гомюрджинский и другие османские писатели XVII века о причинах упадка Турции. СПб. 1873. С. 125.

519 Мейер М.С. Новые явления в социально-политической жизни Османской империи во второй половине XVII–XVIII вв. // Османская империя. Система государственного управления, социальные и этнорелигиозные проблемы. М., 1986. С. 163–164.

520 Мейер М.С. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса… С. 20, 30.

521 Збаражский К. О состоянии Оттоманской империи и ее войска... С. 152–153.

522 Karpat K. Op. cit. P. 35.

523 Мейер М.С. Новые явления в социально-политической жизни Османской империи во второй половине XVII–XVIII вв. // Османская империя. Система государственного управления, социальные и этнорелигиозные проблемы… С. 183.

524 Збаражский К. О состоянии Оттоманской империи и ее войска… С. 158; Петросян И.Е. Янычарские гарнизоны в провинциях Османской империи в XVI–XVII вв. // Османская империя. Система государственного управления, социальные и этнорелигиозные проблемы… С. 67.

525 Николле Д. Янычары… С. 13.

526 Збаражский К. О состоянии Оттоманской империи и ее войска… С. 156–157.

527 Русский посол в Стамбуле. М., 1985. С. 44.

528 Murphey R. Ottoman warfare 1500–1700… P. 66.

529 Османская империя и страны Южной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1. М., 1998. С. 9–10; Murphey R. Ottoman warfare 1500–1700… P. 66.

530 Inalcik H. The Ottoman Empire. Classical Age 1300–1600. L., 1973. Р. 114. Об этом же писал и К. Збаражский, описывая кампанию под Хотином в 1621 г. и ее последствия (см.: Збаражский К. О состоянии Оттоманской империи и ее войска… С. 157–158, 159–160).

531 См. например: Збаражский К. О состоянии Оттоманской империи и ее войска… С. 151–154, 158.

532 Там же. С. 159–160.

533 Там же. С. 158.

534 Записки Раймунда графа Монтекукули… С. 10.

535 Inalcik H. The Ottoman Empire: Conquest, Organization and Economy. L., 1978. Р. 199.

536 Худяков Ю.С. Вооружение центрально-азиатских кочевников в эпоху раннего и развитого Средневековья. Новосибирск, 1991. С. 167.

537 Ибрагим Мутеферрика. Основы мудрости в устройстве народов // Письменные памятники Востока. 1976–1977. М., 1984. С. 128–130.

538 Каменев Ю.А. К истории реформ в османской армии в XVIII в… С. 140.

539 См., например: Пинк И.Б. Конница Турции XV–XVII вв. // Воин. 2003. № 13. С. 9–12.

540 Збаражский К. О состоянии Оттоманской империи и ее войска… С. 157. См. также: Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and Weapon Industry in the Ottoman Empire… P. 57–59.

541 Ибрагим Мутефферика. Основы мудрости в устройстве народов… С. 132.

542 См., например: Inalcik H. The Ottoman Empire. Classical Age 1300–1600. L., 1973. Р. 48–49.

543 Karpat K. Op. cit. P. 33–34.

544 Мейер М.С. Османская империя в XVIII веке. Черты структурного кризиса… С. 13.

545 Павлов В.И. К стадиально-формационной характеристике восточных обществ // Жуков Е.М., Барг М.А., Черняк Е.Б., Павлов В.И.Теоретические проблемы всемирно-исторического процесса. М., 1979. С. 248, 249.

546 Еремеев Д.Е. Указ. соч. С. 108–109.

547 Записки Раймунда графа Монтекукули… С. 212. Примерно в том же духе писал о турках и П.А. Толстой: «Вся их воинская хитрость и сила состоится в их множестве…» и что в сражениях османы полагаются «…на множественные свои рати…» (Русский посол в Стамбуле. М., 1985. С. 99).

548 Зеленев Е.И. Государственное управление, судебная система и армия в Египте и Сирии… С. 268, 378.

549 Орешкова С.Ф. Византия и Османская империя: проблемы преемственности… С. 493–494.

550 См., например: Кочибей Гомюрджинский и другие османские писатели XVII века о причинах упадка Турции. СПб. 1873. С. 163–167.

ГЛАВА IV

551 Филюшкин А.И. Титулы русских государей. М. – СПб., 2006. С. 199.

552 Алексеев Ю.Г. Под знаменем Москвы. М., 1992. С. 4.

553 Ключевский В.О. Курс русской истории // Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Т. III. М., 1988. С. 195.

554 Смирнов А. Государство сражающейся нации // Родина. 1994. № 9. С. 34.

555 Лапин В. «Если бы не военные, то было бы плохо» // Родина. 1993. № 1. С. 87.

556 Tallett F. Op. cit. Р. 1.

557 См., например: Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М., 2001. С. 8.

558 См.: Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 1 // Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. М., 1988. С. 56–59.

559 Соловьев С.М. Указ. соч. Т. 13. Кн. VII. М., 1991. С. 8.

560 Изменения климата. Л., 1980. С. 102–119.

561 Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. С. 17.

562 Хоскинг Дж. Россия и русские. Т. 1. М., 2003. С. 156.

563 Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М. 2003. С. 16.

564 Михневич Н.П. Стратегия. Кн. 1. СПб., 1906. С. 36.

565 Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. М., 2002. С. 47.

566 Каменский А.Б. Российская империя в XVIII в: традиция и модернизация. М., 1999. С. 27.

567 Проделанная отечественными учеными-оружиеведами работа позволяет представить внешний вид русского ратника 2-й половины XIV – начала XV в. См., например: Горелик М.В. Оружие Ворсклинской битвы // Цейхгауз. 1994. № 1 (3); Васильев А. Войско Великого княжества Литовского в сражении при Грюнвальде // Цейхгауз. 2000. № 1 (10); Дзысь И., Щербаков А. Новгородцы времен Куликовской битвы // Цейхгауз. 2000. № 3 (12); Васин П. «Воины христовы». Вооружение тяжелой боярской конницы времен Куликовской битвы (2-я половина XIV в.) // Империя истории. 2002. № 2 (2); Щербаков А., Дзысь И. Куликовская битва. М., 2001.

568 Сравнительный анализ русского и ордынского доспеха конца XIV – начала XV вв. см., например: Горелик М. Куликовская битва 1380: русский и золотоордынский воины // Цейхгауз. 1991. № 1. С. 2–7.

569 См.: Контамин Ф. Война в Средние века. С. 156–157. ПСРЛ. Т. XI. М., 2000. С. 74–75; ПСРЛ. Т. XV. М., 2000. Стб. 444; ПСРЛ. Т. XXIV. М., 2000. С. 151–152. Тогда же, судя по всему, появляются пушки и на вооружении Новгорода (ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. М., 2000. C. 25; Рыбаков Б.А. Военное искусство // Очерки русской культуры XIII–XV в. Ч. 1. М., 1969. С. 412).

570 См., например: ПСРЛ. Т. ХХ. М., 2005. С. 203.

571 См., например: ПСРЛ. Т. VIII. М., 2001. C. 122,124; ПСРЛ. Т. XVI. М., 2000. Стб. 185.

572 См.: Lynn J.A. The Evolution of Army Style in the Modern West, 800–2000… Р. 515–516.

573 Особенно это касалось Московского княжества, блестящую характеристику ресурсов которого дал А.А. Зимин (Зимин А.А. Витязь на распутье. М., 1991. С. 191–197).

574 Кирпичников А.Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1976. С. 12.

575 ПСРЛ. Т. XXV. М., 2004. С. 240.

576 Павлов-Сильванский Н.П. Государевы служилые люди. М., 2001. С. 18.

577 Достаточно сравнить приводимые летописцами характеристики князей Мстислава Владимировича, умершего в 1036 г., и тверского князя Михаила Александровича, чрезвычайно схожие друг с другом (см.: РЛ. Т. XI. Рязань, 2001. С. 105; ПСРЛ. Т. XV. Стб. 469).

578 См., например: Слово о житии великого князя Дмитрия Ивановича // ПЛДР. XIV – середина XV века. М., 1981. С. 212, 216.

579 См.: ДДГ. М. —Л. 1950. С. 70, 102.

580 Там же. С. 102.

581 Там же. С. 417.

582 Так полагал, например, Г.В. Вернадский (см.: Вернадский Г.В. Россия в Средние века. М. – Тверь, 1997. С. 121). Но десятичная система (во всяком случае, в городах) существовала на Руси и до ордынского нашествия. Поэтому, видимо, ордынские власти в ходе «числа» сохранили прежнюю сотенную организацию, но наполнив ее новым содержанием (см.: Кривошеев Ю.В. Русь и монголы. СПб., 1999. С. 162–168). На наш взгляд, десятичная система, заведенная после «числа» 1257 г., преследовала собой не только фискальные, но и военные функции. Об особенностях функционирования этой системы в монгольской империи см.: Кычанов Е.И. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М., 1997. С. 196–199. Она продолжала действовать и во 2-й половине XIV в. Так, русский летописец сообщал, что в 1360 г. хан Новрус «дал» князю Андрею Константиновичу ярлык на Владимирское великое княжество, в котором насчитывалось 15 «тем» населения – очевидно, налогоплательщиков и одновременно военнообязанных (ПСРЛ. Т. XV. М., 2000. Стб. 68).

583 Уваров Д. Битва при Креси (1346 г.) и военное дело первой фазы Столетней войны (1337–1347 гг.) // Воин. 2003. № 14. С. 32.

584 ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. М., 2001. Стб. 105.

585 ПСРЛ. Т. V. Вып.1. С. 58; ПСРЛ. Т. XXIII. М., 2004. С. 149.

586 ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 104–106; ПСРЛ. Т. XVI. М., 2000. Стб. 194.

587 Азбелев С.Н. Новгородцы и Куликовская битва // Новгородский исторический сборник. Вып. 11/21. СПб., 2008. С. 142–150; Горский А.А. Русь: от славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 263–264.

588 Вернадский Г.В. Россия в Средние века. С. 121.

589 Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 1. С. 150–157.

590 Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscovy. Chi-cago – London, 1971. P. 150, 152.

591 Kennedy P. The Rise and Fall of Great Powers. Economic Change and Military conflict from 1500 to 2000. N.Y., 1987. P. 15.

592 Флетчер Дж. О государстве Русском // Проезжая по Московии (Россия XVI–XVII веков глазами дипломатов). М., 1991. С. 78–79.

593 Павла Иовия Новокомского книга о посольстве, отправленном Василием Иоанновичем, великим князем Московским, к папе Клименту VII, в которой с достоверностью описаны положение страны, неизвестной древним, религия и обычаи народа, равно как и цель посольства; между тем показаны заблуждения Страбона, Птолемея и других географов, упоминавших о Рифейских горах, существование коих в наше время отвергнуто ясными доводами // БИПР. Т. 1. Отд. 1. СПб., 1836. С. 53; Кудрявцев А.Н. Трактат Иоганна Фабри «Религия московитов» // Россия и Германия. Вып. 1. М., 1998. С.19; Письмо Альберта Кампензе к его святейшеству папе Клименту VII о делах Московии // Библиотека иностранных писателей о России. Т 1. СПб. 1836. С. 24–27; Иностранцы о древней Москве. Москва XV–XVII вв. М., 1991. С. 56, 62; Ченслер Р. Книга о великом и могущественном царе России и князе Московском, о принадлежащих ему владениях, о государственном строе и товарах его страны, записанная Ричардом Ченслером // Россия XVI в. Воспоминания иностранцев. Смоленск, 2003. С. 445–446.

594 См.: Горская Н.А. Историческая демография России эпохи феодализма. М., 1994. С. 93.

595 ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. М., 2000. С. 85.

596 Пенской В.В. От лука к мушкету. Вооруженные силы Российского государства во 2-й половине XV–XVII вв.: проблемы развития. Белгород, 2008. С. 67–68, 100.

597 См., например: Документы о сражении при Молодях // Исторический архив. № 4, 1959. С. 170; РК 1475–1605. Т. II. Ч. II. М., 1982. С. 305.

598 Parker G. Europe in Crisis 1598–1648. N.Y., 1979. Р. 70; Tallett F. Op. cit. Р. 6.

599 ПСРЛ. Т. VIII. М., 2001. С. 83; Смиренного инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче // http://old-rus.narod.ru/06–24–1.html

600 На это указывают как русские, так и иностранные источники того времени. См., например: Герберштейн С. Записки о Московии. Т. I. М., 2008. С. 245; ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 341; ПСРЛ. Т. VIII. С. 181; ПСРЛ. Т. XXIV. С. 206.

601 Хорошкевич А.Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV – начала XVI в. М., 1980. С. 39–40; ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 341.

602 Там же. ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 260, 315, 335; ПСРЛ. Т. XII. М., 2000. С. 201, 213; ПСРЛ. Т. XXIV. С. 199.

603 ПСРЛ. T. XIII. М., 2000. С. 2, 19. Правда, в разрядных записях под 7003 г. (1495 г.) говорится, что «…послал князь великий (Иван III. – П.В.) воевод своих на свитцкие немцы к Выбору с норядом по полкам…» (РК 1475–1605. Т. I. Ч. 1. С. 42). Эта запись интересна тем, что позволяет истолковать ее как первое свидетельство о существовании наряда как отдельного подразделения в составе полевой армии.

604 Яркое и образное описание бомбардировки, которой подверг Смоленск Василий, см., например: ПСРЛ. T. XIII. С. 19.

605 ПСРЛ. Т. XIII. С. 64–65.

606 Там же. С. 139.

607 Иностранцы о древней Москве… С. 57, 64.

608 ПСРЛ. T. XIII. С. 348–349.

609 См., например: ПСРЛ. T. XIII. С. 207, 356; Прочко И.С. История развития артиллерии с древнейших времен и до конца XIX века. СПб., 1994. C. 49. «Большой» наряд вместе с просто нарядом впервые упоминается в разрядных записях в 1523 г. в росписи полков для похода на Казань (РК 1475–1598. М., 1966. С. 70), а в следующем году наряд был поделен на «большой» и «меньший» (см.: РК 1475–1605. Т. I. Ч. 2. С. 190).

610 ПСРЛ. T. XIII. С. 207.

611 Иностранцы о древней Москве… С. 80; Дж. Флетчер. О государстве Русском… С. 84.

612 См., например: Лобин А.Н. Артиллерия в царствование Ивана Грозного // Труды кафедры истории России с древнейших времен до ХХ века. Т. II. СПб., 2008. С. 298–303.

613 Вахрамеев И.А. Исторические акты Ярославского Спасского монастыря. Т. 1. М. 1896. С. 6; Голубцов И.А. Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. Т. 3. М., 1964. С. 369. См. также: Базилевич К.В. Внешняя политика Русского государства. М., 2001. С. 355.

614 Иностранцы о древней Москве… С. 13.

615 Так, в 1517 г. на службу к московскому великому государю прибыло несколько южногерманских (!) мастеров-оружейников из Инсбрука (Хорошкевич А.Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV – начала XVI в. С. 240).

616 Милюков П.Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.) (далее ДРК). М., 1901. С. 41.

617 ПСРЛ. Т. V. Ч. 2. С. 258.

618 ДРК. С. 47; РК 1475–1605. Т. I. Ч. 1. С. 119.

619 ПСРЛ. Т. V. Ч. 2. С. 259.

620 Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 30–31. См. также Вернадский Г.В. Россия в Средние века. Тверь – Москва, 1997. С. 159; Павла Иовия Новокомского книга о посольстве, отправленном Василием Иоанновичем… С. 53. Перевод с латинского на русский части данного отрывка в этом издании не совсем верен, поскольку склопеттарии, о которых писал Павел Иовий, это не артиллеристы, а именно стрелки из ручного огнестрельного оружия. (о склопеттариях см.: Контамин Ф. Война в Средние века. С. 152; Бехайм В. Энциклопедия оружия. СПб., 1995. С. 319).

621 Видимо, именно их имел в виду С. Герберштейн (Герберштейн С. Записки о Московии… С. 245) и Ф. Тьеполо (Иностранцы о древней Москве… С. 63).

622 ПСРЛ. Т. XIII. С. 97–98.

623 ААЭ. Т. 1. СПб., 1836. С. 184. Участвовали пищальники и в осаде Казани в 1552 г. (см.: РК 1475–1605. Т. II. Ч. 3. С. 426, 430).

624 Ченслер Р. Книга о великом и могущественном царе России и князе Московском… С. 447.

625 Иностранцы о древней Москве… С. 56, 64.

626 ПСРЛ. Т. 33. Л., 1977. С. 138; Писцовые материалы Тверского уезда XVI века. М., 2005. С. 197.

627 ПСРЛ. Т. 22. СПб., 1911. С. 532. По мнению А.А. Зимина, это произошло между сентябрем 1549 г. и августом 1550 г. (Зимин А.А. К истории военных реформ 50-х гг. XVI в. // Исторические записки. № 55. 1956. С. 355–357).

628 На более или менее постоянный характер обучения указывают те же Фоскарини и Тьеполо (см.: Иностранцы о древней Москве… С. 56, 64). Имеются сведения о проведении стрелковых смотров в присутствии самого царя.

629 ПСРЛ. Т. XIII. С. 201, 203, 206, 207, 208, 212, 213 и др. Об этом писал и А. Курбский в своей «Истории о великом князе Московском» (РИБ. Т. XXXI. СПб., 1914. Стб. 182, 184, 188, 190, 195). См. также Романов М.Ю. Стрельцы московские. М., 2004. С. 14–15.

630 См., например: Епифанов П.П. Войско и военная организация // Очерки русской культуры XVI века. Ч. 1. С. 346; Маржерет Я. Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. М., 1982. С. 181. Разрядная повесть о Полоцком походе // Русский дипломатарий. Вып. 10. М., 2004. С. 163–165, 167.

632 Первое упоминание о конях, собранных для государевых стрельцов, относится к марту 1556 г. См.: ДАИ. Т. 1. СПб., 1846. С. 154. Однако, судя по всему, конные стрельцы принимали участие в знаменитом «Польском» походе против татар воеводы И.В. Шереметева-Большого в 1555 г. Примечательно, что по отношению к конным стрельцам (и казакам) также действовала та же норма, что и к детям боярским, – в дальний поход выступать «о дву конь». См., например: АСЗ. Т. IV. С. 109.

633 ПСРЛ. T. XIV. М., 2000. С. 92; ПСРЛ. Т. 34. М., 1978. С. 225.

634 Документы о сражении при Молодях… С. 171.

635 Мархоцкий Н. История Московской войны. М., 2000. С. 52. Ср. с описанием гуляй-города, сделанным И. Тимофеевым (Временник Ивана Тимофеева. СПб., 2004. С. 37–38) и Дж. Флетчером (Флетчер Дж. О государстве Русском… С. 84).

636 ПСРЛ. Т. 26. М., 2006. С. 314

637 Города России XVI века. Материалы писцовых описаний. М., 2002. С. 3, 34.

638 РК 1475–1605. Т. 1. Ч. 3. М., 1978. С. 427.

639 ПСРЛ. Т. XIII. С. 257.

640 Курбский А.М. История Иоанна Грозного… С. 45; ПСРЛ. Т. XIII. С. 257.

641 Например, в сентябре 1562 г. Иван IV потребовал собрать с северных городов для похода на Полоцк «посошную» рать, предписав дьякам, «…чтоб выбрали людей на конех в саадацех, которые б люди были собою добры и молоды и резвы, из луков и из пищалей стреляти горазды; и на ртах ходить умели, и рты у них были у всех; и наряду б у них было: саадак или тул с луком и с стрелами, да рогатина или сулица, да топорок…» (Витебская старина. Т. IV. Витебск, 1885. С. 31).

642 Казаки выступали своего рода удешевленным аналогом стрельцов (судя по сохранившимся документам, они и подчинялись Стрелецкому приказу. См., например: АСЗ. Т. IV. С. 130, 148), но не будучи «выборными», имели более низкий социальный статус.

643 Рассчит. авт. по: Боярские списки последней четверти XVI – начала XVII вв. и роспись русского войска 1604 г. Ч. 1–2. М., 1979. С. 4–93; Документы о сражении при Молодях… С. 175–178.

644 Павлов-Сильванский Н.П. Государевы служилые люди. С. 96. См. также Алексеев Ю.Г. Под знаменами Москвы. М., 1992. С. 94–95.

645 См., например: ПСРЛ. Т. XIII. С. 89.

646 Косточкин В.В. Русское оборонное зодчество конца XIII – начала XVI в. М., 1962. С. 132–134, 144.

647 Пинк И.Б. Тульский кремль // Para Bellum. 2004. № 3(23). С. 71; ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 358, 383; ПСРЛ. Т. VIII. С. 250.

648 См., например: Носов К.С. Русские крепости и осадная техника VIII–XVII вв. СПб., 2003. С. 65–66,72–75.

649 Епифанов П.П. Крепости // Очерки русской культуры XVI века. Ч. 1. С. 326.

650 Черта представляла собой сложный комплекс укрепленных городов, острогов, инженерных заграждений, укрепленных позиций, вписанных в местность и перекрывавших татарам доступ к сердцу Русского государства. См. подробнее: Яковлев А.И. Засечная черта Московского государства в XVII в. М., 1916.

651 См., например: Косточкин В.В. Указ. соч. С. 212–213, 216–217; Ласковский Ф.Ф. Материалы по истории инженерного искусства в России. Ч. 1. СПб., 1858. С. 55–56, 113–115.

652 Кирпичников А.Н. Крепости бастионного типа в средневековой России // Памятники культуры и новые открытия 1978 г. Л., 1979. С. 471–499.

653 Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. М., 1983. С. 44–45.

654 ПСРЛ. T. XIII. С. 87.

655 Гейденштейн Р. Записки о московской войне (1578–1582). СПб., 1889. С. 199.

656 См.: ПСРЛ. Т. 34. М., 1978. С. 224; Флетчер Дж. О государстве Русском… С. 78–79.

657 Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М., 1994. С. 65–66.

658 Флетчер Дж. О государстве Русском… С. 90.

659 Виноградов А.В. Крымские ханы в XVI в. // Отечественная история. 1999. № 6. С. 64.

661 В духовной грамоте Ивана Калиты, датированной примерно 1339 г., говорилось: «А что есть купил село в Ростове Богородичское, а дал есмь Бориску Въркову, аже иметь сыну моему которому служити, село будет за ним, не иметь ли детям моим, село отъимут…» (ДДГ. С. 10).

662 В этом мы в целом согласны с мнением И.Б. Михайловой (см.: Михайлова И.Б. Служилые люди Северо-Восточной Руси в XIV – первой половине XVI в. СПб., 2003. С. 58, 60–62) и С.З. Чернова (Чернов С.З. Волок Ламский в XIV – первой половине XVI в. Структуры землевладения и формирование военно-служилой корпорации. М., 1998. С. 309–313 и далее).

663 В летописях неоднократно указывалось на то, что Иван III наделял ратных людей поместьями. К примеру, взяв в 1489 г. Вятку, воеводы Ивана III вывели многих земских вятских людей, и государь их «…в Боровсце за в Кременьсце посади, да и земли им подавал (выделено нами. – П.В.)…» (ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 326). Ср. сведения о пожаловании поместий в Новгородской земле при Иване III: Писцовые книги Новгородской земли. Т. 1. М., 1999. С. 243–244, 247. Жалованная грамота на поместье см., например: Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII в. (далее АСЗ). Т. IV. М., 2008. С. 174.

664 Тысячная книга 1550. Дворовая тетрадь пятидесятых годов XVI века. М. —Л., 1950. С. 103.

665 Последние работы о служилых людях по «отечеству» и «служилом городе»: Козляков В.Н. Служилый «город» Московского государства XVII века (от Смуты до Соборного уложения). Ярославль, 2000; Михайлова И.Б. Служилые люди Северо-Восточной Руси в XIV – первой половине XVI в. Очерки социальной истории. СПб., 2003.

666 Законодательные акты Русского государства во второй половине XVI – первой половине XVII в. С. 38. См. также: ПСРЛ. T. XIII. С. 268–269.

667 РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Оп. 4. Дела десятен. № 17. Л. 27об.

668 Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. II // Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Т. II. М., 1988. С. 210.

669 Яковлев А.И. Приказ сбора ратных людей 146–161/ 1637–1653 гг. М., 1917. С. 67.

670 Послания Ивана Грозного. СПб., 2005. С. 48.

671 ПСРЛ. Т. XVIII. М., 2007. С. 176.

672 Иностранцы о древней Москве..С. 12–13.

673 Герберштейн С. Записки о Московии… С. 241, 243.

674 Герберштейн С. Указ. соч. С. 207.

675 Иностранцы о древней Москве… С. 31, 47; Флетчер Дж. О государстве Русском. С. 82.

676 См.: История Москвы. Т. 1. М., 1952. С. 171; Тихомиров М.Н. Записки о регентстве Елены Глинской и боярском правлении 1533–1547 гг. // Исторические записки. № 46. 1954. С. 284; Трепавлов В.В. Кочевники на русских рынках: ногайская торговля в XVI–XVII веках // Отечественная история. 2000. № 3. С. 168.

677 Герберштейн С. Записки о Московии… С. 401.

678 Кожевников Е.В., Гуревич Д.Я. Отечественное коневодство… С. 14–15.

679 Бабур-наме. Ташкент, 1992. С. 107; Иоасафовская летопись. М., 1957. С. 48; ПСРЛ. Т. ХVI. М., 2000. Стб. 195.

680 См., например: Ченслер Р. Книга о великом и могущественном царе России и князе Московском… С. 447.

681 Герберштейн С. Записки о Московии… С. 243, 245; Флетчер Дж. О государстве Русском… С. 83.

682 Корецкий В. И. Соловецкий летописец конца XVI в. // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 238; РК 1475–1605. Т. II. Ч. II. С. 313–314.

683 Герберштейн С. Записки о Московии… С. 245: Немоевский С. Записки // Записки Станислава Немоевского. Рукопись Жолкевского. Рязань, 2007. С. 191–192.

684 ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. С. 105.

685 Буссов К. Московская хроника 1584–1613 гг. М. —Л., 1961. С. 110.

686 Скрынников Р.Г. Царь Борис и Дмитрий Самозванец. Смоленск, 1997. С. 499.

687 Записки ксендза Я. Велевицкого // Жолкевский С. Записки гетмана Жолкевского о московской войне. СПб., 1871. С. 137. Лаврентьев А.В. Для каких целей были отчеканены «золотые» Лжедмитрия I? // ВИД. Т. XXVI. СПб., 1998. С. 201–203. Как подготовительное мероприятие перед походом может быть истолковано и верстание 1605 г.

688 См.: Буссов К. Московская хроника 1584–1613 гг. М. —Л., 1961. С. 111; Масса И. Краткое повествование о начале и происхождении современных войн и смут в Московии, бывших в непродолжительный период царствования нескольких государей ея, до 1610 года // Сказания Массы и Геркмана о Смутном времени в России. СПб., 1874. С. 169–170.

689 См.: Вопросы военной истории России XVIII и первой половины XIX в. М., 1969. С. 217.

690 См., например: Видекинд Ю. История шведско-московитской войны XVII в. М., 2000. С. 53; Жолкевский С. Записки гетмана Жолкевского о московской войне. СПб., 1871. С. 25–26; Иное сказание. Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени // РИБ. Т. XIII. СПб., 1909. Стб. 118.

691 АИ. Т. II. С. 327–330, 330–332.

692 Видекинд Ю. Указ. соч. С. 71; ПСРЛ. T. XIV. С. 90.

693 Видекинд Ю. Указ. соч. С. 84.

694 Там же. С. 52.

695 Там же. С. 79.

696 Мархоцкий Н. Указ. соч. С. 56.

697 Мархоцкий Н. Указ. соч. С. 59; Жолкевский С. Указ. соч. С. 36.

698 РИБ. Т. I. СПб., 1871. Стб. 162.

699 ААЭ. Т. II. С. 322.

700 АЗР. Т. IV. СПб., 1851. С. 493.

701 Беляев И.Д. О русском войске в царствование Михаила Федоровича и после него, до преобразований, сделанных Петром Великим. М., 1846. С. 2.

702 Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 125–130.

703 См.: Сметный список 7139/1631 г. (см.: ВМОИДР. Ч. 4. М., 1849. Смесь. С. 18–51;Сташевский Е.Д. Смоленская война 163–1634. Организация и состояние московской армии. Киев, 1919. С. 3–6; Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 125–130.

704 Более подробный обзор состава и структуры армии «новой модели» см.: Бабулин И. Полки нового строя в Смоленской войне 1632–1634 гг. // Рейтар. 2005. № 10 (22). С. 12–26.

705 См.: АМГ. Т. 1. С. 376; Сташевский Е.Д. Указ. соч. С. 119, 127, 147; Разин Е.А. Указ. соч. Т. 3. СПб., 1994. С. 213; Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 136–138.

706 Описание русских позиций и земляных работ под Смоленском см.: Иловайский Д.И. Указ. соч. С. 376–377, 380–381, 393–394; Пузыревский А.К. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб., 1889. С. 137.

707 См.: ААЭ. Т. III. СПб., 1836. С. 378–379.

708 Сташевский Е.Д. Указ. соч. С. 174; Наполеон. Артиллерия // Воспоминания и военно-исторические сочинения. СПб., 1994. С. 595.

709 ААЭ. Т. III. С.292.

710 См.: Сташевский Е.Д. Указ. соч. С. 184–185, Богоявленский С.К. Вооружение русских войск… С. 279.

711 См.: АМГ. Т. 1. С. 394. (Иловайский Д.И. Указ. соч. С. 383).

712 См.: АМГ. Т. 1. С. 365–366.

713 Велувенкамп Я.В. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России 1550–1785. М., 2006. С. 107–108; Вернадский Г.В. Московское царство. Ч. 1. Тверь – Москва. 1997. С. 289; Нефедов С.А. Первые шаги на пути модернизации России: реформы середины XVII в. // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 36.

714 Подробнее о деятельности А. Виниуса см.: Велувенкамп Я.В. Указ. соч. С. 110–117.

715 См.: Сташевский Е.Д. С. 133, 136. Подсчеты, сделанные московскими дьяками в 1632 г., показывали, что на жалованье и на «корм» полкам Лесли, ван Дама, Росформа и Унзина уйдет в год 128 834 рубля 9 алтын (АМГ. Т. 1. С. 525–526).

716 РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. Оп. 9. № 70. Л.л. 1–5; Вернадский Г.В. Указ. соч. Т. I. С. 342; Сташевский Е.Д. Указ. соч. С. 149.

717 Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков // Воинские повести Древней Руси. Л., 1985. С. 437.

718 Записные книги Московского стола 7143 г. // РИБ. Т. Х. СПб., 1886. С. 71.

719 РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Оп. 14. Ч. 1. Столбцы Севского стола. № 108. Л. 4.

720 АМГ. Т. II. СПб., 1894. С. 54.

721 Там же. С. 54.

722 См., например: РИБ. Т. Х. С. 272–274.

723 РГАДА. Ф. 210. Оп. 10. Столбцы Владимирского стола. № 39. Л.л. 113, 144; № 91. Л.л. 100–111; РИБ. Т. Х. С. 113–114.

724 РГАДА. Ф. 210. Оп. 10. Столбцы Владимирского стола. № 39. Л.л. 91–92.

725 Предпринятая, к примеру, в 1646 г. милитаризация Комарицкой волости предполагала формирование здесь 3 6-ротных драгунских поселенных полков общей численностью в 5100 чел. (Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М.—Л., 1948. С. 370).

726 См., например: РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Ч. 2. Столбцы Белгородского стола. № 606. Л., 405.

727 «Сметный список» военных сил России 1651 г. // Дворянство России и его крепостные крестьяне. XVII – первая половина XVIII в. М., 1989. С. 10–11.

728 Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 140; Загоровский В.П. Белгородская черта… С. 134.

729 ЗОРСАРАО. Т. II. СПб., 1861. С. 375.

730 Б. Дэвис не исключал, что на решение создать поселенные войска мог оказать влияние шведский опыт системы «indelningsverket», упорядоченной Густавом Адольфом (см.: Davies В. Village into Garrison: The Militarized Peasant Communities of Southern Muscovy // Russian Review, Vol. 51, No. 4 (Oct., 1992). Р. 491).

731 Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. М., 2000. С. 158.

732 Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 157.

733 ДАИ. Т. III. С. 233; Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 141–142. См. также: Мюллер Р.Б. Очерки по истории Карелии XVI–XVII вв. Петрозаводск, 1947. С. 128–138.

734 Загоровский В.П. Белгородская черта. Воронеж, 1969. С. 120; Донесения королеве Христине и письма к королевскому секретарю шведского резидента в Москве Карла Поммеренинга // Якубов К.И. Россия и Швеция в первой половине XVII века. М., 1897. С. 414.

735 Донесения королеве Христине и письма к королевскому секретарю шведского резидента в Москве Карла Поммеренинга… С. 447, 448, 455.

736 Дворянство России и его крепостные крестьяне. XVIII – первая половина XVIII в. С. 8–12; Курц Б.Г. Состояние России в 1650–1655 гг. по донесениям Родеса // ЧОИДР. 1915. Кн. 2. Ч. II. М., 1914.С. 110.

737 Перевод с галансково письма, что подал боярину Илье Даниловичу Милославскому рейтарсково строю полковник Исак фан Буковен, как всяких чинов урядников воспросить про ратное ученье, что всякому уряднику в ратном строе подобает ведать. И против тех воспросов – ответ // РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. № 875. Л. 227, 229–233, 244. Опубликован в: РА. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Т. VI. М., 1995. С. 7–9.

738 Учение и хитрость ратного строения пехотных людей. СПб., 1904. С. 3–4.

739 Яковлев А.И. Засечная черта Московского государства в XVII в. С. 45.

740 Использование именно земляных укреплений и валов было характерно для голландской фортификационной школы конца XVI – начала XVII в. См.: Загоровский В.П. Указ. соч. С. 88.

741 Яковлев В.В. История крепостей. СПб., 1995. С. 54. См. также Duffy C. Siege Warfare. The Fortress in the Early Modern World 1494–1660. L., 1979. P. 174.

742 АИ. Т. IV. Стб. 46–47.

743 Никитин А.В. Оборонительные сооружения Засечной черты XVI–XVII вв. // Материалы и исследования по археологии СССР. № 44 / Материалы и исследования по археологии Москвы. Т. III. М., 1955. С. 178–179, 207.

744 Об этом свидетельствуют многие современники. Так, на воинственность Алексея Михайловича обращал внимание своей королевы шведский резидент в Москве К. Поммеренинг в 1647 г. (см.: Форстен Г. Сношения Швеции с Россиею в царствование Христины // ЖМНП. 1891. Июнь (часть ССLXXV). С. 372).

745 И было из-за чего – как отмечалось в «Истории дипломатии», «…устья восточноевропейских рек, впадающих в Балтийское и Северное моря, по которым шли хлебные грузы из Восточной Европы в Голландию и Англию, оказались в ее руках». (История дипломатии. Т. 1. М., 1941. С. 211). Собираемые с «купцов» пошлины, оседая в королевской казне, стали одной из основ шведского великодержавия.

746 Кобзарева Е.И. Вестфальская мирная система и Россия // Отечественная история. 1999. № 4. С. 148.

747 История дипломатии. Т. 1. М., 1941. С. 227–228.

748 На это обстоятельство, противоречащее реальной картине событий, указывали, к примеру, И.Б. Бабулин и А.В. Малов, связывая его прежде всего с общей неразработанностью проблем военной истории России XVII в. (Бабулин И.Б. Генерал Бауман и его деятельность в русской армии XVII века // Рейтар. 2005. № 7 (19). С. 57–58; Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя… С. 7–9).

749 Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 1. История Российская. Ч. 1. М., 1994. С. 87–88.

750 Посошков И.Т. О ратном поведении // Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве. М., 1911. С. 126.

751 См., например: Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII в. С. 221–222.

752 Бабулин И.Б. Гусарские полки в русской армии XVII века // Рейтар, 2004. № 9 (17). С. 31–32; Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства 1661–1663 гг. М., 1911. С. 14–19; Витебская старина. Т. IV. Ч. 2. Витебск, 1885. С. 348–349; Малов А. Государевы выборные московские полки солдатского строя // Цейхгауз. № 1(13). 2001. С. 4–5; Цейхгауз. № 2 (14). 2001. С. 5–6; Мальцев А.Н. Россия и Белоруссия в середине XVII в. М., 1974. С. 25, 29, 59; его же. Война за Белоруссию и освобождение Смоленска в 1654 г. // ИЗ. № 37. 1951. С. 128–129, 130; ДАИ. Т. IV. СПб., 1851. С. 394; Мюллер Р.Б. Очерки по истории Карелии XVI–XVII вв. Петрозаводск, 1947. С. 128–138; Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М. —Л., 1948. С. 370; Орловский И.И. Смоленский поход царя Алексея Михайловича в 1654 году. Смоленск, 1905. С. 8, 31; Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв… С. 125–130, 167–168, 189; Сагановiч Г. Невядомая вайна: 1654–1667. Минск, 1995. С. 10 и др.

753 ДАИ. Т. IX. С. 116.

754 Курбатов О.А. «Оружность» русской конницы. 1630-е – начало 1650-х гг. // Цейхгауз. 2006. № 23. С. 2.

755 РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Оп. 4. Дела десятен. № 105. Л.л. 6–113.

756 См., например: Записные книги Московского стола 1648–1649 // РИБ. Т. Х. СПб., 1888. С. 244, 437.

757 РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Оп. 4. Дела десятен. № 28. Л.л. 5–45; № 1. Л.л. 7–135об; № 16. Л.л. 2об–317, 332об–362. Богоявленский С.К. Вооружение русских войск в XVI–XVII вв. // ИЗ. Т. 4. 1938. С. 259.

758 Курбатов О.А. «Оружность» русской конницы… С. 4.

759 РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Ч. 2. Столбцы Белгородского стола. № 625. Л. 74. Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 154; Мейерберг А. Путешествие в Россию барона Августина Мейерберга, члена Императорского придворного совета, и Горация Вильгельма Кальвуччи, кавалера и члена Правительственного совета нижней Австрии, послов августейшего римского императора Леопольда к царю и великому князю Алексею Михайловичу в 1661 году, описанное самим бароном Мейербергом // Утверждение династии. М., 1997. С. 162.

760 Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 161, 167, 189.

761 См.: ПСЗ. Т. II. № 812, 819, 844,905.

762 Витсен Н. Путешествие в Московию 1664–1665. СПб., 1996. С. 194.

763 Рейтенфельс Я. Сказание светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии. М., 1906. С. 125. См. также описания сражения под Полонкой в 1660 г.: Бабулин И.Б. Битва под Полонкой. 1660 // Рейтар. 2005. № 3 (15). С. 79 и Курбатов О.А. «Литовский поход 7168 года» князя И.А. Хованского и битва при Полонке // Славяноведение. 2003. № 4. С. 38; а также боя при Бешенковичах в 1658 г.: Бабулин И.Б. Московские стрельцы. Боевой путь приказа Василия Пушечникова. 1650–1700 // Армии и битвы. 2005. № 4. С. 12.

764 В 1-й половине 70-х гг. XVII в. московских стрельцов было 23 приказа численностью от 500 до 1200 чел. (Дворцовые разряды. Т. III. СПб., 1852. Стб. 1150, 1200; Дела Тайного приказа. Кн. 1 // РИБ. Т. XXI. СПб., 1907. Стб. 1619, 1615). См. также: Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 162, 167; Разин Е.А. История военного искусства. Т.3. СПб., 1994. С. 217; Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства… С. 26–28. Сметный список 7159/1651 г. показывает иную цифру – 50 298 московских и городовых стрельцов без учета начальных людей (Дворянство России и его крепостные крестьяне. XVIII – первая половина XVIII в. М., 1989. С. 22–33).

765 Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 113, 152–153.

766 Там же. С. 113.

767 Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя… С. 11–12.

768 Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 185.

769 Барсуков А. Род Шереметевых. Кн. 5. СПб., 1888. С. 300; Pasek J. Ch. Pamietniki Jana Chryzostoma Paska z czasow panowania Jana Kazimierza, Michala Korybuta I Jana III // Режим доступа: http://www.laborunion.lt/memorandum/ru/modules/myarticles/ article.php?storyid=102.

770 Именно это достоинство рейтаров как регулярной кавалерии подчеркивал в разговоре с Алексеем Михайловичем датский резидент М. Гей 30 декабря 1673 г. (ДАИ. Т. 6. СПб., 1857. С. 256).

771 Бабулин И.Б. Гусарские полки в русской армии XVII века… С. 31–32; Витебская старина. Т. IV. Ч. 2. С. 349.

772 РГАДА. Ф. 210. Оп. 11. Столбцы Новгородского стола. № 126. Л. 216–217; Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства 1661–1663 г. С. 6.

773 Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства 1661–1663 гг. С. 14; Загоровский В.П. Изюмская черта… С. 113.

774 АМГ. Т. II. С. 339; Бабулин И.Б. Полки русской армии в Смоленском походе 1654 г. // Воин, 2004. № 17. С. 36–39; Бабулин И.Б. Гусарские полки в русской армии XVII века… С. 31–32; Витебская старина. Т. IV. Ч. 2. С. 348; Мальцев А.Н. Россия и Белоруссия в середине XVII. в. М., 1974. С. 29; Орловский И.И. Смоленский поход Алексея Михайловича в 1654 г. Смоленск, 1905. С. 31. О.А. Курбатов полагает, что в кампанию 1654 г. вступили 21 солдатский и 6 драгунских полков общей численностью до 40 тыс. солдат, драгун и начальных людей, не считая солдат, размещенных на Северном Кавказе (в Терках) и поселенных солдат и драгун (около 9 тыс.) на южной границе и в Карелии (Курбатов О.А. Организация и боевые качества русской пехоты «нового строя» накануне и в ходе русско-шведской войны 1656–1658 годов // Архив русской истории. Вып. 8. М., 2007. С. 176–177).

775 См.: Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства 1661–1663 гг. С. 14–19; Малов А. Государевы выборные московские полки солдатского строя // Цейхгауз. № 1(13). 2001. С. 4–5; Цейхгауз. № 2 (14). 2001. С. 5–6; Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя… С. 429.

776 Богоявленский С.К. Московский приказный аппарат и делопроизводство XVI – XVII веков. М., 2006. С. 351–352; Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя… С. 43.

777 Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 1. М., 1918. С. 153.

778 РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Ч. 2. Столбцы Белгородского стола. № 625. Л.л. 75–76.

779 Загоровский В.П. Белгородская черта… С. 155–156. Похожее деление имела и армия В.П. Шереметева во время несчастного для нее Чудновского похода 1660 г. (см.: Барсуков А. Род Шереметевых. Кн. 5. С. 301–302; Бабулин И.Б. Состав русской армии в Чудновской кампании 1660 года // Рейтар. 2006. № 4 (28). С. 39–40).

780 См.: ПСЗ. Т. I. № 614.

781 ПСЗ. Т. II. № 905.

782 См.: ПСЗ. Т. II. № 905.

783 Перевод с галансково письма, что подал боярину Илье Даниловичу Милославскому рейтарсково строю полковник Исак фан Буковен. С. 7–8.

784 См., например: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. № 849. Л.л. 498–500.

785 См., например: АМГ. Т. II. СПб., 1894. С. 461; Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя… С. 165.

786 См., например: Roberts K. Soldiers of the English Civil War (1). Infantry… Р. 15.

787 РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Ч. 2. Столбцы Белгородского стола. № 625. Л. 75–76;.Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства. С. 8–10; Загоровский В.П. Изюмская черта. Воронеж, 1980. С. 113; Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя… С. 165–166, 180; Роде А. Описание второго посольства в Россию датского посланница Ганса Ольделанда в 1659 году // Утверждение династии. М., 1997. С. 23.

788 Витебская старина. Т. IV. Ч. 2. С. 347–349; Курбатов О.А. Полк Антония Грановского в походе 1654 г.: о положении иностранных специалистов артиллерийского и инженерного дела в русском войске // Иноземцы в России в XV–XVII в. Сборник материалов конференций 2002–2004 гг. М., 2006. С. 320.

789 См., к примеру: Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства 1661–1663 гг. С. 7–19; РГАДА. Ф. 210. Оп. 12. Ч. 2. Столбцы Белгородского стола. Л. 74–76.

790 Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 155, 157–158; ПСЗ. Т. I. №. 614; АМГ. Т. II. С. 461; Лобин А.Н. Полковая артиллерия в царствование Михаила Федоровича (1613–1645 гг.) // Исследования по истории средневековой Руси. Сб. ст. в честь 80-летия Ю.Г. Алексеева. СПб., 2006.

791 См.: Донесения королеве Христине и письма к королевскому секретарю шведского резидента в Москве Карла Поммеренинга // Якубов К.И. Россия и Швеция в первой половине XVII века. М., 1897. С. 409.

792 Велувенкамп Я.В. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России 1550–1785… С. 116, 158, 176.

793 Епифанов П.В. Войско… С. 270–271; Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 179.

794 Епифанов П.В. Войско… С. 265; Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 265; Олеарий А. Описание путешествия в Московию. Смоленск, 2003. С. 247; Тульские оружейники. М., 2003. С. 101–108.

795 Гурлянд И.Я. Иван Гебдон коммиссариус и резидент. (Материалы по истории администрации Московского государства второй половины XVII века). Ярославль, 1903. С. 48.

796 Колосов Е.Е. Развитие артиллерийского вооружения в России во второй половине XVII в. // ИЗ. Т. 71. М., 1962. С. 266.

797 ДАИ. Т. 6. СПб., 1857. С. 254–255.

798 Esper T. Military Self-Sufficiency and Weapons Technology in Muscovite Russia…Р. 200–201.

799 Гурлянд И.Я. Иван Гебдон коммиссариус и резидент… С. 52–53. См. также: Богоявленский С.К. Вооружение русских войск… С. 278; Экономические связи между Россией и Швецией в XVII в. С. 56–57.

800 Богоявленский С.К. Вооружение русских войск… С. 269; Соловьев С.М. Указ. соч. Т. 10. Кн. V. М., 1990. С. 593.

801 РИБ. Т. XVI. Стб. 793–796.

802 Экономические связи между Россией и Швецией в XVII в. С. 99, 193; Hellie R. Enserfment and Military Change in Muscowy. Chicago-London, 1971. Р. 183.

803 Велувенкамп Я.В. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России 1550–1785… С. 179.

804 Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 144.

805 Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 155–156. Некоторые указы о наборе даточных см.: ПСЗ. Т. I. №№ 177, 186, 208, 280, 347 и др.

806 Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 157.

807 Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства… С. 12–13.

808 Вернадский Г.В. Московское царство. Т. II. Тверь – Москва, 1997. С. 236; Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. III. С. 221–222; Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. С. 179.

809 Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства… С. 20–26.

810 Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. III. С. 203.

811 Там же. С. 220–221. См. также: Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 160.

812 См., например: Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 161.

813 Об этом пишет, к примеру, Г. Котошихин (Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича… С. 158).

814 Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства… С. 28.

815 См.: Веселовский С.Б. Сметы военных сил Московского государства… С. 20–26; Волков С.В. Русский офицерский корпус. М., 1993. С. 23–24.

816 См., например: ПСЗ. Т. I. № 463, 522; Загоровский В.П. Изюмская черта… С. 33–34, 40–43 и далее.

817 Подробнее о сущности этой системы см.: История Европы. Т. 4. М., 1994. С. 165; Васильев А. Пехота шведской армии Карла XII под Полтавой // Орел. 1992. № 1. С. 18–19.

818 См., например: Коллинс С. Нынешнее состояние России… С. 206.

819 ЗОРСАРАО. Т. II. С. 763–765.

820 АИ. Т. III. С. 129.

821 Гордон П. Дневник 1659–1667. М., 2002. С. 107, 138–139.

822 Там же. С. 139.

823 Гордон П. Дневник, 1659–1667… С. 104–105.

824 См., например: РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Столбцы Московского стола. Д. 875. Л.л. 235–236, 242–242об; Курц Б.Г. Состояние России в 1650–1655 гг. по донесениям Родеса… С. 53.

825 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 8. // Соловьев С.М. Сочинения. Т. 10. Кн. V. М., 1990. С. 593.

826 ДРВ. Ч. IV. М., 1788. С. 192–193.

827 Фоккеродт И.Г. Россия при Петре Великом // Неистовый реформатор. М., 2000. С. 12.

828 Иезуит Иржи Давид в своих записках о пребывании в Москве писал, что в конце 80-х гг. в частях московского гарнизона «…военных учений либо совсем не бывает, либо лишь кое-где и редко…» (Давид Иржи. Современное состояние великой России или Московии // Вопросы истории. 1968. № 3. С. 97).

829 Краткий, но, наш взгляд, емкий и не устаревший до сих пор анализ причин упадка военной мощи России в 90-х гг. XVII в. см.: Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. IV. С. 59–60.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

830 Наполеон. Воспоминания и военно-исторические произведения… С. 593.

Content

Виталий Викторович Пенской
Великая огнестрельная революция

Введение

ГЛАВА I Военная революция в Западной Европе и развитие западноевропейских армий во 2-й половине XV – начале XVIII вв

§ 1. Развитие военного дела в Западной Европе в XIV–XV вв. Первые изменения в военной сфере, связанные с появлением и распространением огнестрельного оружия

§ 2. «Ренессансная» военная система и кризис военного дела Западной Европы во 2-й половине XVI в.

§ 3. Реформы Морица Оранского и Густава Адольфа. Рождение армии Нового времени

ГЛАВА II Развитие военного дела в Польше и Великом княжестве Литовском в XV–XVII вв

§ 1. Распространение огнестрельного оружия и войско Польского королевства и Великого княжества Литовского в XV–XVI вв

§ 2. Завершение первого этапа военной революции в Речи Посполитой. Реформы Стефана Батория и Владислава IV

§ 3. «Finis Poloniae». Судьбы военной революции и шляхетской «республики» во 2-й половине XVII – начале XVIII в.

ГЛАВА III Вооруженные силы Османской империи в XV–XVII вв. и военная революция

§ 1. Рождение классической османской военной машины

§ 2. Пушки для «Великого Турка»: османское войско эпохи расцвета (конец XV – 1-я половина XVI в.)

§ 3. Упадок османской военной мощи – причины и последствия

ГЛАВА IV Русское военное дело и его развитие во 2-й половине XV – начале XVIII в

§ 1. Русское военное дело накануне «Великой пороховой революции»

§ 2. «Ex Oriente lux»: «ориентализация» русского военного дела в конце XV–XVI вв.

§ 3. Военные реформы первых Романовых и военная революция. «Ползучая» «вестернизация» русской армии в XVII в.

Заключение

Список сокращений

Примечания