Андрей Дышев

Война закончена. Но не для меня

ГЛАВА 1

Я, майор ВДВ Андрей Власов, стою у зеркала, смотрю на себя, то склоняя голову набок, то приподнимая лицо кверху: «Какая огромная разница между тем, что о человеке думают люди, и тем, что он думает о себе сам».

«Соседи предполагают, что я супермен…»

Я сгибаю руку в локте, напрягая бицепс, улыбаюсь.

«Подчиненные уверены, что я никогда не испытываю чувства страха…»

Я нахмуриваю брови и негромко, чтобы за дверью не услышала жена, рычу.

«Начальство считает, что я способен выполнить любое задание, разровнять Гималаи, утопить Японию и без единого выстрела захватить Соединенные Штаты…»

Я сказал «гык» и нанес резкий удар кулаком по полотенцу, висящему на перегородке. Полотенце словно крыльями взмахнуло, скомкалось и упало на мокрое дно ванны.

– Андрей! – донесся из-за двери голос жены. – Ты там живой? Что ты кряхтишь?

«А на самом деле… на самом деле никто не знает, как мне иногда бывает страшно, как иногда трудно сделать так, чтобы зубы не стучали и не дрожали руки. И смотрю я на бойцов, которым надо через минуту подняться под пули, и думаю: молодость – это наивность. Им не страшно, потому что они еще не знают, чем все это может закончиться… Я им немного завидую, мне кажется, что они не испытывают такого липкого, тошнотворного, поносного страха, какой испытываю я. У меня нет никого, кто был бы опытнее и мудрее меня, мне не на кого положиться, кроме как на себя самого. А у бойцов есть я – храбрый, всесильный супермен, рядом с которым можно расслабиться в полной уверенности, что все закончится хорошо… Слава богу, они не догадываются, как я на самом деле боюсь, как я проклинаю судьбу и лелею в душе только надежду на чудо».

– Тебе звонил Кондратьев, – сказала жена, когда я с полотенцем на шее вышел из ванной.

Мужчины смеются, дразнят женщин, когда они выходят из ванной с намотанным на голову, как тюрбан, полотенцем. А сами-то! Вот спрашивается, зачем мужикам надо выносить из ванной мокрое полотенце на плече? Почему из ванной надо выходить именно так? А просто в руке его нести нельзя? Оно что – тяжелое? От воды или грязи? Или это демонстрация того, что я чист, помылся наконец-то, первый раз за минувший квартал, и теперь со мной можно и безопасно иметь дело…

Жена (ее зовут Мила), маленькая, милая, уютная, полная противоположность мне, стояла передо мной и сжимала в руке трубку телефона, как если бы это была граната с вырванным кольцом. Заглядывала в глаза. Она – не боец. В том смысле, что она знает про меня все, и разыгрывать перед ней супермена со стальными нервами нет смысла. А уж особенно, если звонил Кондратьев.

Кондратьев – начальник регионального отдела специального назначения, в недавнем прошлом работал в контрразведке и в группе «Вымпел». Я понятия не имею, почему я, российский офицер-десантник, работаю на ФСБ. Как-то незаметно и плавно так получилось. Сначала меня наградили, потом назначили командиром отдельного батальона, потом вывели в прямое подчинение главкому ВДВ, а потом я случайно узнал, что все мои недавние спецоперации в Венесуэле, Иране и Норвегии были спланированы в центре специального назначения ФСБ. В подробности я не вникаю. Во-первых, потому что все равно от Кондратьева правды не добьешься. А во-вторых, я вряд ли что-то пойму. У меня мозг устроен своеобразно. Он различает только белое и черное, врага и друга, жизнь и смерть, любовь и ненависть. Полутонов и переходов не видит напрочь. А в ФСБ – одни сплошные полутона и переходы.

– Он сказал: ровно в десять тридцать на том же месте… Только не волнуйся, умоляю тебя. Может быть, это просто…

– Сто пудов просто! – согласился я.

Я вру жене всегда. Почти всегда. Во всяком случае, в той части жизни, которую занимает служба. Если мне предстоит лететь на спецзадание, я говорю, что еду на рыбалку. Мои незадействованные в мероприятии бойцы носят ей рыбу из ближайшего супермаркета. Мороженую, так как другой у нас нет. Говорят, это вам Андрей с рыбалки передал. Если с операции меня привозят на носилках, я говорю, что перебрал маленько, сам дойти не смог. Если на моем бренном теле Мила находит свежие раны и царапины, я говорю, что рыболовные крючки, зараза такая, очень острые. Мила внимательно смотрит мне в глаза, кивает и говорит неизменное: «Ну да. Конечно. Я так и поняла». И больше никогда не пытает меня, не возвращается к этой теме. Только глаза у нее в эти дни красные, она по целому флакону визина заливает.

И еще она очень увлекается иконами. Как мне ехать на очередную рыбалку, так в доме появляется несколько образков с какими-то тоскливыми физиономиями. Мила расставляет их по углам, перед книжками, между посудой. Я рассматриваю иконы, стараюсь понять смысл безжизненного взгляда многочисленных рыбьих глаз. «Этот похож на моего бывшего начсклада, прапорщика Балайко, – говорю я. – Проворовался, собака такая… А этот смахивает на капитана Фурсенко, начальника строевой части…» – «Не богохульствуй», – вяло ругает меня жена.

Я в Иисуса не верю. То есть его существование в далеком прошлом, конечно, не исключаю, но в то, что он – наш бог, ни-ни. С Милой на фабрике до недавнего времени работала молодая женщина. Был у нее ребенок, 7 месяцев, девочка. На пешеходном переходе коляску сбил пьяный сержант милиции. Несчастная женщина чуть умом не тронулась. Соседки к ней священника приводили, чтобы успокоил. И тот говорил: бог дал тебе испытание, чтобы ты преодолела его и тем самым очистилась на пути к царствию божьему. Я вот что по этому поводу думаю: на хрен мне такой бог, который дает и без того несчастным женщинам такие скотские испытания! Ни хера себе защитник! Угробил малютку, чтобы молодая мать корчилась в невыносимых муках! И ради чего? Ради нравственного очищения? Да эта несчастная уже стала святой в этой поганой жизни! Она уже как в аду: восьмилетка в каком-то Задрищенске, потом техникум, фабрика, по холодным и грязным общагам с маленьким ребенком – одна, без мужа, полуголодная, холодная; она никогда не гуляла, не пила, не курила, горбатилась ради скудной зарплаты и койки в общаге, собирала копейки ребенку на будущее. Мало этих страданий было богу? Он решил уж совсем до конца ее испытать? Раздавить дитя, им же данное? Эх, люди, люди…

Вы спросите, а во что же я верю? Я скажу: я верю в великого Творца, создавшего Солнце и Землю. Не сомнительной тряпке, именуемой плащаницей, надо молиться, а бесспорным плодам деятельности Творца: чистому голубому небу, белым облакам, теплому дождю, плодородной земле, лесу, ветру, пресным рекам, зеленым лугам, хлебу, рыбе, которую я так и не выловил… Бывает, припрет так, что впору с жизнью прощаться. Как тогда, в Сибири, в районе Айхала, когда я с тремя новобранцами был окружен бандой беглых зэков. Им нечего было терять, а нам неоткуда было ждать помощи, и всего горсть патронов на всех. А их двенадцать, и у каждого ствол. И они приближаются, ножи сверкают, сейчас кишки будут нам выпускать. Вот тогда я ткнулся лбом в землю и прошептал: «Земля родная, кормилица и мать моя! Не дай умереть от рук злодеев, дай мне, сыну твоему, силы и веры; и ты, Солнце ясное, согрей мои окоченевшие руки, наполни их живительным огнем, помоги выдержать испытание…» И как же я потом шинковал этих поганых урок! И я цел остался, и парни мои, хотя домой мы вернулись на носилках. А зэки так и остались в тех болотах гнить.

А еще я верю в мужскую дружбу, в преданность и честь. Верю в своих бойцов. Верю в волю и упорство – они делают чудеса. Верю своей жене, моему самому лучшему другу на свете. Вот, собственно, и все.

Однако отвлекаюсь. В десять тридцать на том же месте. Полковник никогда ничего не говорил мне по телефону. Только время. И упоминал «то же место». Не думаю, что это требования конспирации. Кому надо – вычислят нас и найдут «то же место» запросто. Скорее, это давняя привычка Кондратьева не договаривать, вслух произносить минимум информации. Я привык. Я давно привык, что меня используют втемную. Мне никогда не объясняют, зачем и кому это надо. Зачем, к примеру, срываться и лететь грузовым бортом в Венесуэлу, Камбоджу или в Австралию, а там через связного получать фотографию человека, который руководит неким сложным многоступенчатым процессом, который мне надлежит остановить. Я делаю свою работу без эмоций, без вопросов, без позиции и политических убеждений. Но я твердо убежден, что каким-то образом этот процесс приносил вред России, и теперь ей стало немного легче дышать. Без твердой, стопроцентной уверенности в том, что моя работа приносит пользу стране, я на задание не отправляюсь. Никогда. Принцип.

Когда я иду на встречу с Кондратьевым, у меня ноги подкашиваются от страха. Я ведь говорил, что на самом деле я трус. Я всего лишь тщательно скрываю это от окружающих. Когда получается трудно, я прибегаю к давно апробированным приемам. Если я с бойцами, то начинаю отдавать команды криком, ору, как на футболе: «А ну, парни!! Ощетинились!! Мы их сейчас на кусочки порвем!! Мы их в порошок разотрем!!» Бойцы – я вижу – сразу плечи распрямляют, лица их розовеют, подбородки уже не так дрожат. Начинают верить в то, во что я сам не верю: что порвем на кусочки, разотрем в порошок, на омлет взобьем… А врагов-то раза в три больше, чем нас, и наша «щетина» им похер, они обкуренные, одурманенные религией. Но мои парни верят! Раз я сказал, что порвем, значит, порвем, пусть их будет даже в сто раз больше!

До сих пор удивляюсь, какие же мои бойцы доверчивые. Я ляпну какую-нибудь глупость, что, типа, мы запросто перевал-шеститысячник за ночь пешком преодолеем по скользкому фирновому снегу и при морозе минус тридцать пять. Парни смотрят на обледеневшие скалы, глазами понимают, что я несу бред, но сердцем верят: раз командир сказал, что запросто, значит – запросто. И только я один знаю наверняка, что задача эта невыполнима, потому что преодолеть перевал мы должны до рассвета, иначе вертолет ждать не будет, и мы останемся в горах подыхать, и к тому же еще у нас раненый, да почти у всех обморожения, да не жрали трое суток, да сил уж почти не осталось, еле ноги передвигаем. Но уверенным голосом вру ребятам. И происходит чудо: с матом, со слезами, с болью и стоном мы переползаем через этот проклятый перевал и успеваем к вертолету в последнюю минуту.

Кто мне скажет, почему так?

ГЛАВА 2

– Давай, как всегда: я говорю, а потом ты докладываешь: к вылету готов. И расходимся. Времени нет совсем. Принять решение надо очень быстро.

Полковник Кондратьев шел чуть впереди меня и говорил, не поворачивая головы. Он был чуть ниже меня ростом, к тому же еще смотрел себе под ноги. В общем, мне надо было сильно напрягаться, чтобы не пропустить ни одного его слова.

– С тобой три человека. Вылет сегодня вечером. С собой ничего не брать. Ничего вообще. Десантируетесь на севере Афганистана. Недалеко от места приземления будет находиться тайник с экипировкой, оружием и средствами связи. Там же вы найдете карту с заданием. Всё.

Так коротко Кондратьев мне еще никогда не ставил задачу.

– Вопросы можно?

Кондратьев чуть повернул голову и посмотрел на меня снизу вверх.

– Ну ладно. Я попробую ответить, если смогу.

Кажется, я чего-то не понимал. Кондратьев был не таким, как всегда. Он говорил как-то странно… Мне трудно подобрать точное слово, но полковник как будто хотел передать мне совсем иную информацию, заострить мое внимание на чем-то другом…

– Как мы найдем тайник? – спросил я.

– На месте узнаешь.

– Нас будет кто-то встречать?

– Нет… – тут Кондратьев повысил голос: – Андрей! Мы заплатим тебе сто тысяч долларов, и по тридцать – твоим бойцам за выполнение задачи без лишних вопросов.

– Валера, ты же знаешь, я работаю не столько за деньги. Со мной торговаться бесполезно.

– Знаю.

Мы остановились посреди парка. Начал накрапывать мелкий дождь. Кондратьев поднял воротник плаща. Нынешний июнь выдался просто паршивым.

– Вы должны взорвать склад с готовым героином.

– Всего-то? – улыбнулся я. – Это уже какой будет по счету взорванный мною склад с наркотой?

– Взорвать так, чтобы от него осталась воронка, как от Тунгусского метеорита, – не ответив на мой вопрос, добавил Кондратьев.

Мимо пробежал сухой, как щепка, старик. Кроссовки на его коротких и тонких ногах казались огромными и неподъемными. Мы молча ждали, когда он удалится. Я успел поймать взгляд полковника. В его глазах прятался страх.

– И охота ему бегать в такую погоду… – пробормотал он, глядя в спину убегающего старика.

– Если надо только взорвать склад, – сказал я, – то не проще ли десантировать нас уже экипированными и с оружием прямо на этот ваш склад, как мы уже делали в Венесуэле или на пароме в Аденском заливе?

Кондратьев некоторое время молчал, покусывая кончики седых усов. Я убеждал себя в том, что они у полковника ненастоящие, наклеенные. Мой униженный интеллект требовал компенсации, вот я и придумывал всякую хренотень про полковника: то усы у него ненастоящие, то глаза стеклянные, то он вообще не человек, а биоробот. Это я морально готовился к предстоящей едкой иронии. Если я пытался умничать и предлагал Кондратьеву свой план действий, он всегда издевался надо мной, как злой учитель над двоечником. Но на этот раз полковник ответил без издевки:

– Мы бы десантировали вас с оружием и взрывчаткой, если бы это было возможно.

Никогда еще я не слышал из уст Кондратьева столь неубедительной интонации. Вяло, лениво, заученно, словно непутевый ученик в сотый раз выдавал учителю одну и ту же придуманную причину невыученных уроков: я болел, у нас вырубили свет, я потерял дневник…

И смотрит, смотрит на меня, прожигает взглядом, слово хочет крикнуть: ну же, Андрей! ты понял, что я хочу тебе сказать? ты внимательно следишь за тем, что я тебе говорю?

Хрен поймешь этих фээсбэшников!! Говорят одно, другое на уме, третье в кармане, четвертое в рефлексах. Вот почему я никогда не отношусь к ним с доверием, хотя и работаю на них последние два года. Мне ближе по душе простые армейские командиры. У этих парней все четко и ясно, без недомолвок и намеков. Бить – значит бить, а не целовать.

Я всматривался в глаза Кондратьева до боли, но ничего в них не видел. Подмывало спросить открытым текстом, типа, Валера, я что-то не догоняю, говори прямо! Но, предупреждая меня, Кондратьев быстрым движением прижал палец к губам.

– Ну что? – со свежей интонацией громко спросил он. – Ты готов?

«Он боится прослушки», – понял я и, не думая больше о последствиях, не мучаясь вопросом, правильно ли я понял его мутные намеки, на одном дыхании произнес:

– Конечно, готов! А когда я отказывался послужить Родине?

По лицу полковника пробежала едва уловимая тень.

Кажется, я сказал что-то не то.

– Ну и замечательно, – пробормотал Кондратьев и ускоренной походкой двинулся к выходу из парка. – Замечательно…

Я поспешил за ним. Дождь усиливался. Теперь мои мысли были заняты вопросом, как я расскажу Миле о предстоящей «рыбалке». Дело в том, что завтра мы собирались на банкет в честь пятидесятилетия ее старшего брата Сергея. Уже подарок купили – какую-то нереальную космическую электрогитару, сверкающую лаком и неоновыми огнями. Миле придется идти одной.

Я заметил, что Кондратьев, идущий впереди меня, что-то нервно ищет в карманах, как будто сигареты. Но он никогда не курил.

– Замечательно, – бормотал он. – В шесть вечера за тобой заедет машина. «Хёндэ Туксан», номер – две шестерки девять. Твои бойцы уже ждут тебя в Чкаловском…

Он на ходу расстегивал верхние пуговицы плаща. Сунул руку в нагрудный карман… Я шел чуть сзади и не видел, что он оттуда достал. Ссутулил плечи, опустил голову… Казалось, что он, не останавливаясь, пытается собрать кубик Рубика.

На выходе из парка он резко остановился, повернулся ко мне. Я едва сдержал эмоции. Кондратьев смотрел на меня жестко и решительно.

– До встречи! – произнес он, протягивая мне руку. – Желаю удачи!

Пожимая его сухую, широкую ладонь, я почувствовал в ней скомканный обрывок бумаги. Принял его и сжал в кулаке. Что за конспирация?! Первый раз полковник так странно себя ведет!

Я не стал провожать его взглядом – так меня учил расставаться Кондратьев, – сразу повернулся и пошел в обратную сторону. Свернул с главной аллеи в сторону и зашел в парковый туалет. Там, в одиночестве, в тишине, у писсуара, я развернул листок, вырванный из записной книжки:

«Ни в коем случае не вылетай».

О-па! Все круто меняется!

ГЛАВА 3

Мне надо было некоторое время, чтобы прийти в себя и сообразить, что же мне теперь делать.

Я брел по улицам, не слишком заботясь о том, в какую сторону направляюсь. Первый раз я видел Кондратьева, над которым довлела некая более могущественная, чем он сам, сила. Он ее боялся, он не мог говорить со мной открытым текстом, предполагая, что в его одежде спрятано подслушивающее устройство. Он очень не хотел, чтобы я согласился на командировку в Афган, но не мог произнести это вслух. Он пытался подать мне знаки, но при этом опасался, что те, кто его прослушивают, догадаются о его двойной игре. И ничего не нашел лучшего, как написать мне записку.

Для опытного разведчика это был явный и непростительный ляп. Увидеть, что человек пишет на ходу записку, можно с километра при помощи обыкновенного бинокля. Но Кондратьев пошел на этот ляп сознательно, так как не видел другой возможности предупредить меня. Я бы сказал, это был шаг отчаяния. Это случилось почти спонтанно. Кондратьев внезапно заподозрил слежку за собой. Почему? Ему показался подозрительным бегущий по аллее старик?

Мила не звонила. ФСБ невольно выдрессировало и ее через меня. Когда я уходил на встречу с Кондратьевым, она не смела звонить мне и терпеливо ждала моего возвращения столько, сколько было нужно. Впрочем, я никогда подолгу не общался с полковником. А в этот раз наша встреча заняла всего-то минут пять-семь.

– Извините!

Молодой человек с раскрытым зонтиком задел меня плечом, извинился и тотчас затерялся в людской толпе. Я брел по бульвару, где в этот час всегда было многолюдно. Я стоял посреди тротуара, пытаясь высмотреть того, кто меня толкнул. Ну, Андрюха, ты уж совсем стал подозрительным, хуже Кондратьева!

Меня толкали, я всем мешал. Нормальная жизнь, нормальные люди. Я с перепугу начал строить мрачные догадки. Да кто его знает, какие интриги плетутся в недрах Конторы! Может быть, теперь прослушивается каждый фээсбэшник, когда он общается с партнерами. Так сказать, для контроля и для предупреждения развития коррупции в светлых рядах самой могущественной организации. И Кондратьев, зная об этом, вроде как убеждал меня согласиться, а на самом деле искренне советовал отказаться от этой авантюры. Скорее всего, операция слишком опасна, а сумму обещанного гонорара следует разделить на десять… Значит, никуда я не лечу, а иду завтра на юбилей Сереги!

Теперь я осознанно осмотрелся вокруг, чтобы точнее сориентироваться – куда это я забрел? Я стоял посреди бульвара, одним торцом примыкающего к парку. Недалеко пестрел всеми цветами радуги стеклянный киоск, торгующий цветами. Что ж, заодно можно купить букет, чтобы завтра с утра не париться. Я только сделал шаг в сторону киоска, как вдруг увидел Кондратьева. Полковник двигался по тротуару метрах в пятидесяти от меня; шел он медленно, сунув обе руки в карманы плаща и не обходя луж. На бульваре парковка автомобилей была запрещена, и Кондратьев, скорее всего, шел на перпендикулярную улицу, к супермаркету, рядом с которым наверняка была припаркована его машина. Он вряд ли знал, что я здесь, а я, конечно, вовсе не собирался снова попадаться ему на глаза.

Я сбавил темп, чтобы не приближаться к полковнику, и с деланой озабоченностью смотрел в сторону, где группа подростков прыгала по ступеням на скейтбордах.

И вдруг я услышал пронзительный свист тормозов и почти одновременно – два выразительных щелчка.

Эти щелчки я безошибочно отличу от тысячи других похожих звуков: от удара хлыста, от падения кирпича, от пощечины, от автомобильных столкновений. Это были выстрелы из пистолета – резкие, чуть протяжные, чуть оглушающие, с коротким дворовым эхом.

Обернувшись, я увидел, что Кондратьев лежит на мокром тротуаре лицом вниз. Одну руку он откинул в сторону, вторую придавил телом, будто в последнее мгновение пытался сунуть ее в наплечную кобуру и вытащить пистолет.

Темная машина выехала на перекресток и, не снижая темпа, свернула на боковую дорогу.

Где-то недалеко истошно закричала женщина. Подростки замерли, глядя на лежащего в луже человека. Кто-то громко, быстро говорил и махал рукой в ту сторону, где скрылась темная машина.

Я почувствовал, как у меня охватило жаром ноги. Так всегда у меня бывает перед боем.

Рядом с Кондратьевым стали скапливаться люди. Пожилой мужчина присел перед ним на корточки. Движения его были точные и осмысленные. Наверное, врач. Перевернул тело на спину. Прижал ладонь к сонной артерии. Приподнял веко. Выпрямился, покачал головой.

Я сжимал кулаки. Тупые рефлексы вынуждали меня готовить к бою оружие, но оружия не было. Благоразумие удерживало от того, чтобы кинуться к лежащему на асфальте полковнику. Я медленно пятился, скрываясь за спинами людей, которых повсюду становилось все больше.

По закону жанра и просто по моему богатому опыту, следующий выстрел должен быть адресован мне.

Тихо пятясь, я дошел до козырька поликлиники, затем повернулся и побежал по дворам. Перепрыгивая через скамейки и раскрашенные ядовитыми красками снаряды, пересек детскую площадку. Ломая цветы и кусты, прорвался сквозь заросли палисадника. Оттуда нырнул в арку, с чугунной решеткой и калиткой. Еще один двор… Пешеходная зона… Еще детская площадка… Я бежал по маршруту, который был непреодолим для автомобилей. Быстрей, быстрей! Меня гнал вперед выработанный за долгие годы военной жизни рефлекс. Я не раздумывал над тем, что произошло, за что стреляли в полковника и кому было нужно его убить. Для размышлений на эту тему еще будет время. А сейчас я должен отреагировать на убийство полковника и на возможную угрозу в свой адрес.

Три километра за шесть минут – мой стандартный результат. Я постучал в окно дежурного трехэтажного гаражного комплекса.

– Привет! Пропуск и ключи забыл дома. Дай мне дубликат из сейфа.

– Привет, Андрей. Нет проблем!

Охранник протянул мне ключи от машины. Я взбежал на третий этаж, сел за руль своей «БМВ-Туринг» и, заводя мотор, позвонил Миле.

– Собирайся, вечером едем в Гагарин, – сказал я.

Пауза. Мила услышала кодовое слово. Я чувствовал, как учащаются ее сердечные сокращения.

– Ясно, – произнесла она после небольшой паузы. – Хорошо.

Это было кодовое слово – «Гагарин». Такой город на самом деле есть в Московской области, но ни я, ни Мила никогда в нем не были. Просто мы с ней давно договорились: если я говорю ей, что вечером (завтра утром, послезавтра вечером – это все варианты) мы едем в Гагарин, то ей следует немедленно, бросив все дела, хватать тревожную сумку с запасными трусиками и набором косметики-гигиены, оба паспорта, банковские карточки и деньги и ждать меня у дверей, чтобы выехать к черту на кулички. Почему именно «Гагарин» стал кодовым словом? Да потому, что ассоциации с этим светлым именем самые скоростные, стремительные и предполагающие улет на очень большое расстояние.

Мне не пришлось даже подъезжать к подъезду – моя милая Мила перехватила меня на остановке автобуса. Запрыгнула в машину и раздраженно швырнула сумку с вещами в обширный багажник.

Мы ехали молча, пока я не вырулил на Симферопольское шоссе и не разогнался до двухсот кэмэ.

– Кондратьева убили, – сказал я.

– Странно, что и не тебя вместе с ним! – ответила Мила.

Кодовое слово «Гагарин» – это вестник крупного ЧП в нашей семье. Я произношу его редко, но когда это случается, Мила настраивается на самый худший вариант развития событий. По тому, как быстро она отреагировала на сообщение о полковнике, можно было сделать вывод, что, собирая тревожную сумку, Мила предположила несколько причин столь стремительного бегства из квартиры. Наверняка убийство Кондратьева она считала самой вероятной причиной. Она у меня умница. Помню, она как-то сказала: «Боюсь я этого Кондратьева. Точнее, боюсь за тебя, когда ты с ним рядом. Он мне напоминает тротиловую шашку».

Через час мы были на даче. Дача – это крепкий пятистенок из шлифованного финского бруса с итальянской черепицей, небольшими квадратными окнами, похожими на бойницы, окруженный мощным сосновым частоколом высотой три метра. Дом стоит на самом отшибе дачного поселка, и соседи между собой называют наше гнездышко не иначе как «бастион». Записана она на девичью фамилию тещи – Бахметьева, меня вокруг все знают как «Коля Бахметьев», директора частного предприятия по сборке немецких насосов. В общем, жутчайшая конспирация. Это все Кондратьев меня научил. Эх, Валера, Валера.

Мы сидели в нижней гостиной, я разжигал камин, чтобы просушить и прогреть сырой воздух. Громко тикали ходики с кукушкой. Сосновые щепки трещали, пламя накручивалось на березовые чушки.

Хорошо я спрятался. Хрен меня кто достанет! В сейфе на втором этаже хранится целый арсенал оружия. Молодец, храбрый майор Власов по прозвищу Командир. Эка быстро дал стрекача! Только пятки сверкали. Прыг-скок – и нет меня! А найдите теперь… Если, конечно, я на хер кому-нибудь нужен, чтобы меня искать….

Стыд сжигал меня изнутри, сердце и легкие разогревались, как овальная сцена камина.

По напряжению Милы я понимал, что она ждет продолжения, что ничего еще не кончилось, а только все начинается. Она слишком хорошо меня знала. Она видела, что я унижен и раздавлен своим поступком, но даже не пыталась меня успокоить и переубедить. Она просто ждала, когда я уйду.

Конечно, можно было бы пересидеть здесь несколько дней, а потом связаться с замом главкома ВДВ, который до недавнего времени распоряжался мною и моими бойцами. Рассказать, что произошло, показать ему записку Кондратьева, объяснить свои действия заботой о безопасности семьи. По большому счету я не совершил ничего противозаконного. Год назад зам главкома сказал мне: «Отныне ты подчиняешься лично Кондратьеву. Любой его приказ – это для тебя закон». Последняя записка Кондратьева со словами «Ни в коем случае не вылетай» – это тоже приказ. И я его выполнил.

Но почему же так тяжко на душе? Почему я не просто страдаю от потери командира и хорошего товарища, а мучаюсь угрызениями совести?

А потому, что я струсил. А ведь мог бы кинуться к первой попавшейся машине, выкинуть оттуда водителя и погнаться за черной иномаркой? Мог бы. Конечно, дров бы я наломал немерено. Потом бы все ФСБ плевалось, как уже не раз бывало, а директор, сжав зубы, нервно бы цедил: «Когда вы угомоните этого выскочку Власова? Он своей стрельбой (дракой) опять спутал нам все карты и ликвидировал важных свидетелей». Но зато совесть моя была бы чиста.

Совесть. А что такое совесть? А это я и есть – майор спецназа ВДВ Андрей Власов по прозвищу Командир.

Я – единственный, кто видел последние минуты жизни Кондратьева, кто обладает важнейшей информацией. У меня не было никакого сомнения: его убили за то, что он неправильно повел себя со мной. Он не должен был отговаривать меня от полета в Афган. Он должен был сказать мне совсем другие слова. Не смог. Попытался спасти мне жизнь, но расплатился за этой своей.

Я протянул Миле ключи от сейфа с оружием. Она все поняла. Встала, прижалась лбом к моей груди.

– Где будешь рыбачить на этот раз?

– В Афгане. Там сейчас клёв – ой-ой-ой!

Не знаю, всегда ли справедливы те награды, которыми обвешана моя грудь. Но знаю точно, что нет на свете таких орденов и медалей, которыми можно было бы оценить великое терпение и мужество моей любимой. Она терпела эти пытки уже пять лет. До этого я был женат трижды. Первая сбежала от меня через месяц, вторая – через неделю. Третья жена продержалась полгода, из которых три месяца я провел в госпитале и месяц – в Анапе на реабилитации.

Словно читая мои мысли и опровергая мои сомнения, Мила произнесла:

– Я очень счастлива с тобой…

– С чего это вдруг? – искренне удивился я.

– Ты всякий раз даришь мне мечту… Мечту увидеть тебя живым и здоровым. С этой мечтой я буду засыпать и вставать. Буду встречать солнце и провожать его. Буду считать дни и представлять, как открывается дверь и ты входишь в комнату, залитую солнечным светом…

Она у меня немного поэт. И хотя я в поэзии почти что не рублю, от слов жены у меня мучительно заныло в горле и на глаза навернулись слезы.

ГЛАВА 4

Мне нравятся такие затылки – крепкие, гладкие, без складок. Человек, к которому меня привели, был рослым, плечистым, совершенно лысым. Его внушительного объема грудная клетка красноречиво выпирала из ладно скроенного пиджака. Крупная яйцевидная голова сидела на плечах как влитая. Когда я вошел в комнату инструктажа штурманов на КП «Чкаловское», он стоял ко мне спиной, но я сразу почувствовал идущую от него мощь и властолюбие. Поворачивался он ко мне лицом медленно, причем всем корпусом, будто шея не вращалась, и мне показалось, что его могучее тело при этом издает кожаный скрип.

– Владимир Владимирович, – представился он и снял темные очки.

Лучше бы он этого не делал. Глазки у него оказались маленькие, невыразительные, очень светлые, водянисто-голубые, отчего черные, расширенные в слабо освещенной комнате зрачки напоминали змеиные.

Мне представили его так: «Очень крутой генерал из близкого окружения президента, который курирует вопросы коррупции в высших эшелонах власти». И еще я понял, что этот генерал – прямой начальник несчастного Кондратьева.

То, что он действительно был очень крут, я догадался по внешнему виду и количеству его телохранителей. Их было пять рослых долбоебов, как и босс, выбритых наголо. Качественная дрессировка сразу бросалась в глаза: бульдоги были профессионально напряжены, предельно внимательны и чутки к любому движению и звуку, который доносился снаружи. Мне даже показалось, что они одновременно и безостановочно водят носами и шевелят ушами.

– Так это и есть тот самый легендарный майор Власов? – резиново улыбаясь, спросил генерал. – Я тебя, в общем, таким и представлял.

Видимо, сейчас начнется долгий и утомительный допрос на тему: что мне говорил в последние минуты жизни полковник Кондратьев, что я ему отвечал и как я себя вел, и не было ли со мной оружия, и не заметил ли я чего-нибудь подозрительного. В связи с прибытием столь высокой и важной персоны мой вылет если уж не отменят вовсе, то задержат на неизвестное время. Кто его знает, что у этих генералов ФСБ на уме. А вдруг они уже начали меня подозревать?

Генерал сел за стол и некоторое время пристально рассматривал меня.

– Вам задача ясна, майор? – спросил он вовсе не то, что я ожидал от него услышать.

Я неуверенно двинул одним плечом.

– Вопросы есть?

«Вопросы есть?» – это дежурный армейский вопрос, на который, как правило, предполагается отрицательный ответ, и означает он окончание инструктажа и переход к активным действиям.

Я настолько подготовился к допросу, так старательно выстроил в уме последовательность изложения печальных событий на бульваре, что даже немного растерялся: получалось, что мои объяснения никому не были интересны. Скорее всего, фээсбэшник даже не предполагал, что я не только был последним человеком, с кем говорил Кондратьев. Я был свидетелем его убийства.

– У меня вопросов нет, – ответил я. – Но полагаю, что у вас должны быть ко мне вопросы, как к свидетелю убийства Кондратьева.

Лысый генерал, не сводя с меня глаз, протянул руку, взял чашку с чаем, отпил глоток.

– Вот как? Чего же вы молчите? Рассказывайте!

Я рассказал все, что видел и запомнил. Только голые факты и никаких предположений и версий, так как хорошо знаю, что ребята из конторы, как, собственно, и следователи-менты и прокуроры, терпеть не могут, когда версии строят дилетанты вроде меня.

– Это очень ценная информация, – произнес генерал, когда я замолчал. – Номера машины запомнили? Нет? Очень жаль.

Он поднялся из-за стола. Я понял, что он больше не имеет ко мне никаких вопросов, а также не ждет их и от меня. Скорее всего, моя информация ему на фиг не нужна была. Все, что я видел, наверняка записали камеры наружного наблюдения, и записи либо уже исследовали эксперты, либо сделают это в ближайшее время.

– Не забивайте себе голову, – говорил он, прохаживаясь вдоль стены, и охрана, наблюдая за ним, одновременно двигала головами, как котята в лукошке. – Мы знаем, почему его убили, и знаем, кто его убил. Найти этих предателей и заговорщиков нам не составит труда. Как бы ни была могущественна и коррумпирована российская наркомафия, мы все равно переломим ей хребет.

Бульдоги едва заметно напрягли уголки своих крепко сжатых губ, то есть ухмыльнулись, подтверждая слова шефа. Эти точно переломят хребет кому угодно.

– Тем более… – генерал остановился рядом со мной. – Тем более что в борьбу с этой мафией подключился сам легендарный майор Власов.

За окном оглушительно молотил пропеллерами пузатый «Антей» с символами Красного Креста и Полумесяца на бортах. Стекла дрожали. Генерал заговорил громче:

– Американцы как никогда заинтересованы в увеличении массы наркотрафика из Афганистана в Россию. Они не только не препятствуют производству героина, но даже поддерживают и модернизируют его. Они оправдываются тем, что, дескать, беспокоятся о судьбе трех миллионов афганцев, которые работают в наркобизнесе и которые неминуемо умрут с голода, если этот бизнес свернуть. Но это все ложь. Причина в другом.

Первый раз со мной проводили политинформацию перед заданием. Я привык, что фээсбэшники всегда скупы на информацию, и часто мне приходилось выуживать ее у них едва ли не клещами. Владимир Владимирович ломал стереотипы. Я уже устал стоять и хотел поскорее загрузиться в самолет, в провонявший горелым керосином, наполненный оглушающей гаммой моторов грузовой отсек, и там, глядя в иллюминатор на далекую затуманенную землю, на несколько часов уйти в себя, остаться наедине со своими мыслями и нервами.

– В среде высокопоставленных чиновников России есть человек, контролирующий весь поток наркотиков из Афганистана в Россию, – продолжал политинформацию генерал. – Кто этот человек – мы пока не знаем. Но нам известно, что он платит огромные деньги крупным политикам США, а те лоббируют в сенате законы о невмешательстве НАТО в наркобизнес Афганистана. Мы знаем, кто входит в это лобби, и сканируем информацию, которая поступает к ним из США. Вот по этой информации, как по ниточкам, мы и намерены выйти на нашего российского пахана. Но нужен серьезный сбой в системе поставок наркотиков, которую охраняют американские военные. Нужна «производственная авария» с колоссальными убытками. Это выведет нашего пахана из себя, и он отправит лоббистам в США гневные сигналы. Мы перехватим эти сигналы и вычислим его. А потом я оторву ему голову.

Последнюю фразу генерал произнес столь убедительно и умиротворенно, что я даже ярко представил себе, как он будет это делать.

– Ваша задача, майор, совершить эту самую «производственную аварию». Во благо нашей Родины и ее процветания. Вся надежда на вас…

«Сейчас он меня обнимет», – подумал я.

Генерал шагнул ко мне и обнял.

ГЛАВА 5

Самолетная рампа захлопнулась за мной, как крышка гроба. Несколько мгновений, пока мои глаза привыкали к сумеркам, я ничего не видел. Моторы взревели, самолет начал выруливать на взлетную полосу, внутри отсека все заскрежетало и заскрипело. Я ухватился за такелажную веревку и, держась за нее, добрался до скамейки, на которой сидели мои бойцы.

Вот тут и начались непонятки.

Троих я, конечно, сразу узнал. Это были контрактники из моего десантного батальона – сержанты Удальцов (Удалой), Остапенко (Остап) и Смолин (Смола). Все одеты в «гражданку»: в джинсы и футболки. Пляжники, а не бойцы!

Четвертого бойца (одет в песочный костюм, стилизованный под «Camel» с безрукавкой) я видел первый раз в жизни. Едва я сел на скамейку рядом с ними, как самолет пошел на взлет, и бойцы дружно качнулись в мою сторону, а незнакомец, безуспешно пытаясь схватиться за воздух, чувствительно толкнул меня своим мосластым боком. Я подумал, что ребра у него сделаны из железа, да еще и заточены, как кинжалы.

– Вы кто? – спросил я у него.

– Командир взвода Игорь Фролов, – представился он таким тоном, будто был Дмитрием Анатольевичем Медведевым.

– Какого взвода? Первый раз вас вижу.

– А я не из десантуры, – с нотками пренебрежения, как мне показалось, ответил он. – Я из службы специальной связи ФСО. Надеюсь, вы знаете, что это такое?

– А вы что… летите с нами?

– Правильнее сказать, что мы все летим в одно место.

– Значит, вы тоже будете десантироваться? – на всякий случай уточнил я. Вдруг этот парень сопровождает правительственную почту и к нашей операции не имеет никакого отношения, а я буду выталкивать его из самолета с парашютом.

– Да.

– Вас инструктировали? Вы знаете, что мы должны сделать?

– Конечно.

– И даже проходили подготовку по диверсионно-подрывному делу и прыгали с парашютом?

Командир взвода из службы специальной связи ФСО уже не скрывал своего высокомерия.

– Глупые вопросы, – ответил он. – Позаботьтесь лучше о том, чтобы ваши люди вели себя адекватно и не провалили задание!

Меня как холодной водой окатили. Вот это заявочки!

Я кинул взгляд на своих бойцов. Они прекрасно слышали наш разговор, но с каменными лицами занимались собой: Удальцов обрабатывал маникюрной пилочкой ногти, Остапенко жевал жвачку и смотрел в потолок, а Смолин делал вид, что читает книгу. Все ждали моей реакции. Я так думаю, что они уже пообщались с этим типом из Федеральной службы охраны и свои выводы сделали. Удивляюсь, что этого самоуверенного Фролова они не выкинули из самолета, когда рампа еще была опущена.

Надеясь, что это все-таки ошибка или недоразумение, я пересчитал парашютные сумки, сложенные под скамейкой напротив. Пять. И нас пятеро. Значит, этот тип точно прыгнет с нами.

Я, как пьяный, держась за перегородки, вломился в пилотскую кабину.

Самолет только оторвался от взлетки и, круто набирая высоту, начал поворот на курс.

– Парни, мне надо срочно связаться с землей! У нас на борту посторонний!

– «Молния-50», после взлета, 110 метров занял, прошу разрешить правый разворот, – произнес командир корабля. Он разговаривал с диспетчером и переводил быстрый взгляд с прибора на прибор.

Я понял, что пока самолет не ляжет на курс и не займет свой эшелон, командир по отношению ко мне будет глух и слеп. Безопасность полета была для него важнее, чем какой-то посторонний пассажир.

Я крепко взялся за плечо второго пилота.

– Мне надо связаться с диспетчером!

– Это невозможно! – крикнул второй пилот. – У нас жесткая инструкция. Четверых пассажиров привезли на посадку по спецпропускам… Контролировал комендант и руководитель полетов! Посторонних тут быть не может!

Я чертыхнулся и пошел в отсек. Кондратьев обещал, что со мной будут трое моих парней. Я никогда не ходил на задания с незнакомыми людьми. На любые, а тем более особо важные операции, я отправлялся исключительно с проверенными бойцами. Незнакомый боец – это хуже кота в мешке. Он не работал в нашей группе, он не тренировался с нами во взаимодействии, он не проходил психологическую подготовку по совместимости. Да и мы не знаем его возможностей и способностей.

У входа в отсек передо мной выросла рослая фигура Остапенко. Редко когда я видел этого могучего флегмата столь озабоченным.

– Командир, что это еще за чмо? – спросил он, хмуря брови и перекатывая за щекой жвачку.

– Не знаю. Откуда он взялся?

– Его привезли к самолету на отдельной машине. Мы думали, ты в курсе. Удалой намерен запереть его в сортире и десантироваться без него. Смола предлагает набить морду. А я…

– Отставить, – сказал я. – Вам только дай волю, вы кому угодно в сортире морду набьете… Кстати, я не вижу снаряжения!

– Мы тоже удивились. Спрашивали у коменданта, тот пожимал плечами, говорил, что не в курсе. Только парашюты и больше ничего – ни стволов, ни ножей, ни компасов, ни сухпая… Мы вообще в какой район прыгаем? Кундуз? Баглан? Наманган?

– Руководство считает, что нам об этом знать не обязательно.

– Если на Гиндукуш или Памир, то в таком виде мы быстро превратимся в свежезамороженные блинчики с мясом..

– Могу тебя успокоить, мы можем и не дожить до приземления. Ребятам передай, чтобы не сводили глаз с этого типа. Не исключено, что у него оружие под футболкой.

– С чего ты взял?

– Когда самолет качнуло, он ко мне прижался, и я почувствовал.

– Так у него с собой еще безрукавка с карманами, набитыми невесть чем. Надо бы обыскать…

– При Кондратьеве таких сюрпризов не было, – вслух подумал я.

Остап не понял, что значило «при Кондратьеве», но я не стал рассказывать подробности сегодняшнего утра и вернулся на свое место у иллюминатора. Может быть, этот офицер из ФСО – нормальный спец, приданный нам в помощь, а многие непонятки нужно объяснить новым стилем нового руководства. Во всяком случае, в ближайшие часы все должно было определиться.

ГЛАВА 6

Самолет занял нужный эшелон и теперь молотил лопастями разреженный воздух на высоте девять тысяч километров. Под нами проплывал юг России. Каждый из нас занимался своим делом. Мое любимое дело во время вынужденного безделья – это толочь воду в ступе. Скверная привычка, но избавиться от нее я не в силах. Вот сижу, уставившись в одну точку, и жонглирую обрывками мыслей:

«Без оружия я чувствую себя неуютно…»

«Что-то я волнуюсь за Милу…»

«До Афгана пять часов лету. Десантироваться будем в полной темноте…»

«В полной темноте, без сигнальных средств и радиостанций…»

Последняя мысль вынудила меня вскочить на ноги.

– У кого есть зажигалка? – спросил я у своих ребят.

Никто из них не курил, никому из них, судя по внешнему виду, не дали толком собраться. Вероятность наличия у кого-нибудь зажигалки была равна нулю.

– Командир, – со свойственной ему обстоятельностью ответил за всех Удалой, рассматривая свои руки с тонкими и длинными, как у пианиста, пальцами. – Мы уже об этом перетерли. И я предлагаю следующее: Смола, как самый шустрый из нас, будет добывать огонь при помощи трения двух сухих палочек. Остап, как самый хладнокровный, будет собирать омерзительные личинки светлячка афганского обыкновенного, иными словами Lucioli dushmanis vulgaris. Я, как обладатель самого тонкого музыкального слуха, буду прислушиваться к нашим шагам в потемках и координировать движение группы в одну точку. А этот…

До меня только теперь дошло, что весь этот длинный монолог был задуман Удалым для того, чтобы спровоцировать активное знакомство с офицером ФСО. Но вмешиваться я не стал, ребята свое дело знали хорошо.

– А этот… – Удалой повернулся к нашему новому коллеге и стал подыскивать подходящее ему прозвище. – Игорь Фролов, Игорь Фролов… Значит, будешь Фрол! Так ты, Фрол, как большой специалист по внешним и внутренним связям, будешь обозначать свое местоположение громким и пронзительным писком, имитирующим морзянку. Сигнал SOS знаешь как звучит? Три точки, три тире, три точки…

Фролов вскочил, сжал кулаки. Его лицо покрылось пунцовыми пятнами.

– Запомни, урка мокрушная! Я на уголовное погоняло не отзываюсь. И прошу обращаться ко мне по званию! В крайнем случае – гражданин начальник!

– Опаньки, – с оживленным интересом произнес Удалой, и глаза его заблестели от удовольствия. – Чувствую себя низменным червем. Но ситуация требует того, чтобы сказать пару умных слов. Сперва должен заметить, что прозвище – это вовсе не погоняло, как ты изволил выразиться. Это боевой псевдоним, упрощающий и маскирующий коммуникацию между бойцами группы во время выполнения ими боевого задания.

Во время этой легкой перепалки Остап демонстрировал полнейшее равнодушие к происходящему, а Смола вообще дремал. Но если для Остапа – могучего флегмата – подобная индифферентность была свойственной, то по обыкновению вспыльчивый, огненно-горячий Смола сейчас сам на себя не был похож.

– Так, например, мое прозвище Удалой, – как ни в чем не бывало, продолжал Удальцов, словно не замечая, как Фролов медленно заводит правую руку за отворот безрукавки. – Ты будешь смеяться, но такое оптимистическое прозвище мне дали в детдоме. А вот это – мой сослуживец Остап (плавное движение головой в сторону Остапенко), кавалер двух орденов Мужества, ордена «За военные заслуги» и медали «За отвагу». У него шесть ранений и две контузии, но это не мешает ему отжимать от груди сто семьдесят…

– Сто восемьдесят, – скромно поправил Остап.

– …сто восемьдесят килограмм и одним ударом кулака валить на землю быка.

Ладонь Фролова полностью ушла под отворот куртки. Не думает ли этот странный тип пугать нас пушкой?

– А это дремлет у окна сержант Смола, – продолжал Удалой. – Когда-то за его голову арабские наемники обещали миллион – я подчеркиваю! – миллион долларов! Он принимал участие в освобождении заложников на Дубровке и в Беслане, его пятнадцать раз отправляли на спецоперации, из которых обычные люди не возвращаются живыми. А Смола – не обычный. Только в прошлом году он лично доставил живьем в руки правосудия дюжину самых отмороженных террористов, маньяков и буйно помешанных. Есть совершенно достоверные сведения, что при упоминании имени Смолы у великого Усамы начинается тахикардия и повышенное потоотделение… Я ничего не напутал?

– По данным сайта Wikileaks, – со значением в голоcе поправил Остап, – у него начинается не тахикардия, а энурез и педикулез.

– И, наконец, наш командир – майор Власов по прозвищу Командир. – Удалой перевел насыщенный патриотизмом взгляд на меня. – Нам он позволяет называть себя просто командир. Но тебе, специалист по связи, я настоятельно рекомендую обращаться к нему на «вы» и «товарищ майор». Надеюсь, я понятно выразился?

Фролов расслабился, хотя его глаза все еще были мутными от недоверия.

– Ладно, – произнес он, опуская руку. – Договорились. Но и ко мне прошу обращаться по званию.

– По какому такому званию? – нахмурился Удалой. – А откуда нам знать, что у тебя есть звание? Ты не в форме. Начальство нам тебя не представляло. Удостоверение личности офицера ты нам не показывал. С такой же легкостью ты можешь назвать себя майором. Или контр-адмиралом.

– Вы тоже не представили мне ваших удостоверений, – парировал он.

– Согласен, – кивнул Удалой. – Но нас больше, и диктовать условия будем мы. Разве у тебя есть выбор?

– Есть, – ответил Фролов, сел на скамейку и крепко сложил руки на груди.

Идти на ответственную работу с группой, которая не слажена и не связана единой целью – это беда. Этот Фролов явно знал больше нас и был проинструктирован по-другому. Это было видно невооруженным глазом.

– Ладно, будем считать, что познакомились, – подвел я итог беседы и перевел взгляд на Фролова. – Что касается вас, товарищ капитан, то рекомендую вам безоговорочно выполнять все мои приказы и распоряжения. В противном случае вы рискуете остаться в одиночку посреди афганской пустыни без всяких шансов на помощь и поддержку. Выживать и добираться до России будете самостоятельно.

Фролов вдруг неожиданно приятно улыбнулся, глаза его потеплели.

– Запомните эти слова, майор. И повторите их, когда мы приземлимся.

Вот тут-то мне стало по-настоящему тревожно.

ГЛАВА 7

Было уже за полночь, когда из пилотской кабины вышел штурман и предупредил:

– Готовьтесь! Через десять минут будем над точкой выброски.

Первым, как это обычно, снаряжение на себя надел Смола, проверил все карабины, перетряхнул парашютную сумку и поднял на меня вопросительный взгляд.

– Командир, стропореза нет.

– Главное, чтобы парашют был, – за меня ответил Удалой и в самом деле проверил наличие в камере основного парашюта.

– Если кто-то собирается со мной шутки шутить… – едко процедил Смола, выразительно поглядывая на Фролова, и недвусмысленно врезал кулаком по перегородке. – Клянусь своим стволом, ему не поздоровится.

– Да не тряси ты тут своим стволом, – степенно заметил Остап, регулируя подвесную систему на своем могучем торсе. Лямки едва сходились. – Кто задумал про нас плохое, сам убьется об землю. Так уже не раз бывало.

Напялив на себя парашют и затянув лямки, я глянул в иллюминатор. Полная луна на звездном небе слепила глаза, но под крылом самолета клубились сплошные призрачно-серые облака. Значит, на земле будет полный мрак, свет луны не пробьется сквозь густую облачность. Я все еще не понимал, как мы будем искать друг друга. Кричать во все горло – крайний и самый дурной способ обозначить себя.

Я снова зашел в пилотскую кабину.

– Мне нужны спички, зажигалка, фонарик – все, что может источать свет!

Командир самолета долго ковырялся сначала в правом кармане брюк, а левой рукой удерживал штурвал, потом наоборот.

– Вот, – сказал он, протягивая мне зажигалку. – Все, что есть.

Я чиркнул. Колесико высекло искры, но пламени не было. Зажигалка была без газа.

Ни времени, ни газа. Я чертыхнулся, сунул зажигалку в карман и вернулся в отсек. При большом желании можно попытаться из искры воспламенить сухой мох, разжечь костер, и на него, как на маяк, соберется вся группа. В июне в Афгане дожди – большая редкость. А север Афгана – это преимущественно пустыни, где полно сухих колючек.

Так и решил: я прыгну первым, разожгу костер и встречу ребят.

Самолет сбавил скорость. Бойцы встали в строй. Я осмотрел каждого, проверил и подтянул экипировку. Фролов демонстративно стоял в стороне. В отсек вышел борттехник, показал пальцами букву «О», убедился, что я утвердительно кивнул, и запустил гидравлику управления рампой.

– Я иду первым! – громко объявил я. Ворвавшийся в отсек ледяной вихрь загудел, засвистел, поигрался такелажем, взметнул в воздух брошенные кем-то газеты и обертки от печенья. – Попытаюсь разжечь костер. Если по каким-то причинам вы не увидите огня, то сориентируйтесь и следуйте на север…

Я сделал паузу. Моим парням не надо было объяснять, как ориентироваться в пустыне беззвездной ночью. Но с нами была темная лошадка Фролов. Пропадет ведь, чудила! Наверняка ведь никакого опыта по выживанию у него нет.

– Для тех, кто не в курсе, объясняю: летом на север указывает пологий склон барханов и песчаных заносов.

Фролов по-прежнему стоял в стороне, слушал меня и ухмылялся. Зев рампы становился все шире. Загорелась красная сигнальная лампа. Самолет достиг заданной точки. Борттехник махнул рукой, мол, можно начинать.

Но едва я шагнул к черной студеной бездне, как Фролов перегородил мне путь и поднял руку, удерживая в ней круглый, ярко светящийся предмет:

– Всем внимание! Даю каждому маячок желтого цвета. Включается и выключается легко, горит ярко и долго. Прошу закрепить его на груди. У меня маячок красного цвета! Советую всем двигаться на красный цвет! Чем быстрее мы соберемся, тем быстрее найдем тайник с экипировкой и приступим к выполнению задачи.

Фролов высыпал мне в ладонь легкие, похожие на игровые жетоны маячки, повернулся и, разбежавшись по рампе, нырнул в ревущую мглу.

Я окаменел, словно на меня ушат грязной воды вылили. Вот так опустил меня офицер ФСО Фролов. Бойцы смотрели на меня, в их глазах читался вопрос: так что делать будем, командир? На костер идти или на красный маячок?

Гордыню я подавил в себе легко, как делал это всегда. Впрочем, уязвленным самолюбием я никогда не страдаю. Когда вопрос касается жизни и благополучия моих бойцов, я напрочь забываю о себе и своей репутации. Мне решительно наплевать на то, как я выгляжу в чужих глазах. Ну, оказались маячки у Фролова, а не у меня. Значит, так кому-то было надо. Пять маячков лучше одного сомнительного костра. Значит, надо поблагодарить судьбу и с улыбкой сигать с самолета в неведомую и опасную черноту.

Я раздал всем маячки, включил и закрепил на груди свой и канул в бездну.

ГЛАВА 8

Свист в ушах, ощущение невесомости, хлопок, динамический удар – и я повис на стропах в полной тишине. Меня обволакивал плотный сырой туман, и чем глубже я в него погружался, тем все более слабым становился лунный свет. Наконец полная темнота окружила меня. Земли я не видел и смутно представлял, как скоро я опущусь на нее.

Приказ Кондратьева не брать с собой ничего, «вообще ничего», поставил группу в тяжелое положение. Меня начинал все сильнее беспокоить Фролов. Человек оказался не так прост, каким он мне казался сначала. Его вроде ничем не спровоцированное высокомерие и скрытая уверенность в себе настораживали меня. Последний финт с маячками вообще поставил группу почти что в зависимость от него. Я попытался его игнорировать, но не получилось. Случайно ли у него оказались маячки в то время, как у нас не оказалось ничего? Или этой чей-то умысел?

Становилось теплее и суше. Я изо всех сил всматривался вниз, но не видел ничего. Нас сбросили с высоты три тысячи метров. Время спуска до земли могло составить минут десять. На это время я и рассчитывал. Но земля все равно показалась неожиданно. Меня сориентировал остроугольный валун, на который я едва не приземлился копчиком. В последнее мгновение я увидел его слабо освещенную грань и вовремя успел отвернуть в сторону и согнуть ноги в коленях.

Удар о землю получился довольно чувствительным. Сухой порывистый ветер тотчас потащил меня по каменистой поверхности, и я здорово ободрал правую руку, прежде чем успел отстегнуть купол. А потом еще метров сто бежал за ним, спотыкаясь о камни и пытаясь придавить ногой волочащийся по земле фал.

Спас меня очередной валун, на который купол налип, словно марлевая повязка на рот врача. Под этот валун я и затолкал парашют вместе с подвесной системой, а сверху завалил камнями.

С возвращением в Афган, майор!

Через несколько минут я убедился, что наличие маячков в группе – это просто подарок судьбы. Вокруг меня, насколько я мог рассмотреть в желтом свете маячка сухую и крепкую, как асфальт, землю, не росло ровным счетом ничего. Ни колючки, ни мох, ни трава, как если бы это была лунная поверхность.

Я поправил ярко мерцающий на моей груди маячок и взобрался на макушку валуна, откуда мог увидеть сигнальные огни своих товарищей и красный «глаз» странного Фролова. Погода была паршивая, порывистый ветер поднял мелкую, как пудра, пыль, и она заволокла все вокруг плотным туманом. Тем не менее я сразу увидел один неподвижный желтый огонек и другой – медленно опускающийся с неба.

Отстегнув маячок, я несколько раз провел им по воздуху: сверху вниз и справа налево, обозначая крест. На нашем языке это значило: «Стою на месте!» В ответ желтый маячок обрисовал окружность – «О’кей, иду к тебе!» Через несколько минут я услышал тяжелое сопение Остапа.

Мы пожали друг другу руки, и он встал плечом к плечу со мной. Теперь мы излучали два ярко светящихся желтых пятна. Того, кто только что приземлился, тоже некоторое время волокло по пустыне – это было хорошо заметно по быстро движущемуся маячку. Он напоминал фару одинокого мотоцикла, мчащегося по афганской пустыне черт знает куда. Остап кинулся помогать и вскоре вернулся со Смолой, руки которого были ободраны так же, как и у меня. А еще через минут десять к нам присоединился и Удалой. Он выглядел лучше всех и не преминул изобразить удивление:

– А где это вы так вымазались, друзья мои?

Сейчас передо мной не стоял вопрос, как поступать дальше. Приказ, отданный мне Кондратьевым, никто не отменял, и вот пришла пора выполнить очередной его пункт – добраться до тайника. Как это сделать, покойный Кондратьев объяснил мне очень коротко: «На месте узнаешь». И в самом деле – здесь, на месте, я прекрасно знал, как это сделать: искать в пыльном мраке красный маячок, а затем следовать указаниям офицера ФСО Фролова. Вот так легко и без особых усилий меня сделали ведомым, зависимым, и у меня пока не было никаких инструментов, чтобы вернуть власть себе. Как, впрочем, яркого желания.

Я думал о том, входил ли Фролов в изначальный замысел Кондратьева либо его приставили нам в последний момент, когда стало известно об убийстве Кондратьева. Если появление Фролова в нашей группе – последствие убийства, то у меня есть повод опечалиться. Это значит, что мне не просто перестали доверять. Это могло значить, что меня стали подозревать в чем-то нехорошем и срочно ввели в группу человека, который мог бы контролировать меня.

Впрочем, был маленький момент, который отметал второй вариант. Это слова Кондратьева, которые я запомнил очень хорошо: «С собой ничего не брать. Ничего вообще». Выходит, присутствие в группе человека, который, в отличие от остальных, «возьмет с собой все» или, на худой конец, световые маячки, было определено заранее. Может быть, самим Кондратьевым?

Эта мысль меня согрела и успокоила, как всегда раньше мысли у Кондратьеве вселяли в меня дух уверенности в том, что обо мне беспокоится, меня бережет великая могучая страна в лице старого опытного полковника ФСБ Кондратьева.

Жаль мужика. Не дожил до пенсии. Убили.

Знать бы, кто?

ГЛАВА 9

Песчаная грива крепкого, горького на вкус ветра хлестала по нашим лицам. Мы стояли на вершине валуна спиной к спине, лицами – на все четыре стороны, вглядываясь в мрак.

– Вижу, – сказал Остап.

Где-то в толще пыльного марева тускло горел неподвижный красный маячок. Трудно было определить до него расстояние, потому как не были видны какие-либо иные ориентиры. Так бывает ночью на море, когда отсутствует линия горизонта и вода сливается с ночным небом, и невозможно понять, что там мерцает вдали – низкая звезда или фонарь на мачте корабля.

Я отцепил от груди маячок и перекрестил ночь, рисуя крест. Я сильно сомневался в том, что наш высокопоставленный коллега знает значение этого знака, но как-то надо было налаживать коммуникацию.

Красный маячок оставался неподвижен. Фролов, по всей видимости, стоял или сидел лицом к нам и не реагировал. Возможно, он не заметил моего сигнала, и я его повторил дважды.

– Наверное, они кивает нам в ответ головой, – предположил Остап.

– Командир, я сегодня же займусь воспитанием этого связиста, – пообещал Смола и так стиснул кулаки, что хрустнули суставы пальцев.

– В ваших словах сквозит агрессия и ирония, – отозвался Удалой. – А все, может быть, объясняется просто. Он повредил ногу при приземлении. Или боится идти по пустыне один. Или воспринимает наш сигнал так: «Стой на месте, мы к тебе идем». Будь я таким же лошарой, как он, именно так бы и подумал.

– За мной, – сказал я и спрыгнул с валуна.

Песок сек лицо, забивался в рот, нос и глаза. Удалой, который, в отличие от всех нас, крайне тяжело переносил погрешности в гигиене, стянул с себя майку, повязал ее на голову и обернул вокруг лица, закрывая рот и нос.

Пока мы шли, я снова и снова убеждался в обманчивости расстояний до огоньков в кромешной тьме. Создавалось ощущение, что красный маячок удаляется от нас с той же скоростью, с какой мы к нему приближались. Уже прошло четверть часа, а мы все боролись с ветром и песком, а «красный глаз» по-прежнему мерцал где-то вдали. Иногда мне казалось, что он плавно сдвигается то вправо, то влево, но, скорее всего, это были всего лишь иллюзорные эффекты.

– Хоть бы, скотина, пошел нам навстречу, – бормотал Остап. – А если он сидит на противоположном краю глубокого ущелья?

Никто не ответил. Никто не знал, как долго нам идти, но чем дольше мы шли, тем все более странным казалось нам поведение Фролова. Возможно, Удалой прав – с ним что-то случилось и он физически не может пойти нам навстречу. Эта версия была для меня самой желанной, ибо если выяснится, что Фролов жив и здоров, а навстречу нам не пошел только по причине своей гордыни и глупого самомнения, то быть жестоким разборкам. Смола такого отношения к себе не потерпит.

– Он стоит на скале, – прикрывая глаза от песка, сказал Удалой.

– По-моему, он поднял руки вверх, – добавил Остап.

– Оттуда ему будет больно падать, – процедил Смола.

Не знаю, что они там увидели. Я лично ничего не видел, кроме темной массы скалы и тусклого красного огонька.

Вскоре мы потеряли маячок из виду, его заслонила скала, в которую мы едва не врезались лбами. Здесь, в тени, было так темно, что хоть глаз выколи. Мы продвигались вперед едва ли не на ощупь.

– Фролов! – кричал Смола. – Подай голос!

Под нашими ногами шуршали крупные осколки камней. Мы поднимались вверх по сыпучке. Склон стекал, как оползень. Если бы не скудный свет наших маячков, мы бы вообще потеряли ориентацию.

Смола резко оторвался от нас. Наверное, ему хотелось первым начистить Фролову физиономию. Следом за ним наверх устремился Остап. Вскоре я снова увидел красный маячок, а рядом с ним – два желтых.

– Этот специфический юмор нашего связиста привносит в нашу унылую и рутинную работу радость и оптимизм, – изрек Удалой, идущий следом за мной.

Мы поднялись на узкую площадку.

– Командир, – услышал я голос Смолы. – Разреши мне оторвать ему голову.

– А мне – руки, – добавил Остап.

Я приблизился к бойцам. Они расступились. Кроваво-красный свет залил наши запыленные лица, и мы стали похожи на малоприятных персонажей из фильма ужасов.

Маячок Фролова был крепко вставлен в расщелину в скале. Я не без усилий выдернул его, покрутил в руке и отключил.

– Знал бы тот, кто так шутит, чем эта шутка для него обернется, – произнес Смола, оглядываясь вокруг.

ГЛАВА 10

Мы сидели под укрытием скалы в кружочке. Было около трех часов. До рассвета оставалось минимум три часа.

Смола предлагал разбираться на пары и начать прочесывать все вокруг, чтобы найти мерзавца и без наркоза поменять местами его сердце и кишки. Остап подпер крупную голову рукой и делал вид, что дремлет. Удалой внимательно рассматривал и ковырял ногтем свой маячок.

Конечно, Смола был не настолько глуп, чтобы предлагать столь откровенную и неконструктивную авантюру. На самом деле он вовсе не собирался блуждать в потемках и скулить: «Фролов! Фролов! Ау!» Просто его горячие эмоции нуждались в высвобождении. Что касается двух других бойцов, то у них либо вообще отсутствовал какой-либо план действий, либо они не рисковали предать его огласке. Бойцам в этом отношении всегда проще. Принимать решение положено командиру, а также и отвечать за его последствия. Мне и карты в руки.

Все ждали, что я скажу.

Среди своих парней я экстраверт. Я стараюсь озвучивать свои мысли и вообще быть предельно прозрачными, как сырая креветка. Я никогда с ними не играю и старюсь, чтобы они никогда не заподозрили во мне интригана или заговорщика. Под пули спокойно идти можно только в том случае, если бойцы доверяют тебе, как самим себе.

Поэтому я начал размышлять вслух:

– Мы ничего с собой не взяли – таков был замысел руководителей операции. Нам придали Фролова, у которого оказались маячки и, насколько я понимаю, этим не ограничивается список взятых им с собой предметов.

– Да, – не открывая глаз, согласился Остап. – Карманы его жилетки трещали. Там всякого барахла много.

– Ситуация может идти по двум вариантам. Первый: Фролов делает именно то, что было определено руководством. Игра с маячками была придумана заранее.

– Времени жалко, – отозвался Удалой. – Сколько полезного можно было сделать, пока мы брели на маячок и пока здесь сидим.

– Вариант второй, – продолжал я, кивком соглашаясь с логикой Удалого. – Ситуация радикально изменилась, в результате чего Фролов не смог встретить нас здесь, но сумел закрепить маячок на скале.

– Я больше склоняюсь ко второму варианту, – сказал Остап.

– Я тоже, – согласился я. – Оставив маячок включенным на возвышении, он хотел привести нас на это место. Мы пришли. Больше никаких знаков мы не нашли.

– Хоть бы кровью на стене что-нибудь написал, – проворчал Смола.

В целях безопасности мы не стали разжигать костер и тупо сидели под прикрытием скалы, прислушиваясь к завываниям ветра. Первый раз за всю свою службу в ВДВ я оказался в столь неблагодарной роли. Я был не просто полностью зависим от незнакомого мне начальника в лице Фролова. Я был лишен права на инициативу, на принятие решения. У меня не было ни оружия, ни информации. А без этих двух составляющих боевое подразделение функционировать не может. Мы были как пионеры, которых потеряла пионервожатая.

Светало медленно и очень тяжело, как в зимнее туманное утро. Ветер несколько успокоился, но пыль все еще висела в воздухе, и солнечные лучи безнадежно увязали в ее толще. Мы начинали различать призрачные очертания валунов, песчаные заносы и каменистые осыпи. Неуютное местечко!

Пока мои бойцы еще продолжали дремать, я вскарабкался на вершину скалы и оттуда осмотрелся. Горизонт был весь затянут пылью, и я ничего особенного не разглядел, кроме унылых пустынных холмов. Западнее, километрах в трех от нас, едва различались серо-желтые дувалы кишлака. И ничего больше. И что нам теперь делать дальше? Сколько ждать? И, главное, чего ждать? Скоро взойдет солнце, и начнется нестерпимая жара. У нас ни воды, ни еды.

Я уже собрался спуститься вниз, как вдруг увидел совсем недалеко от нас расстеленный на земле и прижатый камнями парашют. Свои мы спрятали там, где приземлились. Это мог быть парашют только Фролова!

– Вот и новый знак, – сказал я.

– Если под парашютом мы сейчас найдем спящего Фролова… – с нескрываемой угрозой произнес Смола. – Клянусь своим стволом, я из него бешбармак сделаю.

– Как бы он не оказался спящим вечным сном, – мрачно добавил Остап.

Мы поспешили к находке, которая ходила волнами под порывами ветра. Остап оглядывался и хмурился. Удалой смотрел на обрезанные фалы, похожие на змеиный выводок, и удивленно кривил рот.

Смола первым приблизился к парашюту, присел возле него и откинул край. Я был еще на расстоянии нескольких десятков шагов, и мне показалось, что под парашютом, в самом деле, лежит человек в песчаном костюме.

Смола выпрямился, осмотрелся вокруг и повернулся ко мне.

– Я не могу понять, какого хера он не закрепил маячок здесь? Мы бы нашли все это еще ночью.

Под парашютом, в неглубокой выемке, лежали песчаного цвета рюкзаки, четыре пары новеньких высоких ботинок на шнуровке, каски и винтовки.

Удалой первым выбрал себе снайперскую винтовку «M21», передернул затвор, приник к оптическому прицелу и посмотрел сквозь него по сторонам.

– Я с детства люблю подарки, – сказал он. – Особенно американские. Вот такой я непатриот.

Мы начали распаковывать рюкзаки. В них оказались комплекты песчаного камуфляжного обмундирования.

– Этот мне будет маловат, – взглянув на бирку с размером, сказал Остап и кинул комплект Смоле. – В натовской форме еще не щеголял, красавец?

Смола рассматривал штурмовую винтовку с сошками и длинной дульной муфтой и играл желваками.

– С этой штукой мне сразу стало как-то веселее жить, – признался он, убедившись, что магазин под завязку набит патронами. – А где же голубчик Фролов?

– А это тебе персонально, командир, – сказал Остап, кидая мне рюкзак с биркой «Commander».

Мы вытряхивали содержимое рюкзаков и примеряли обновку. Я обратил внимание, что наши размеры подобраны очень точно. Во всяком случае, ботинки, которые я надел, сидели на мне как родные.

Кроме формы, в рюкзаках моих бойцов не было больше ничего. В предназначенном мне рюкзаке я нашел еще старый запыленный смартфон и пару плоских аккумуляторов к нему. Осмотрел его со всех сторон, включил. Едва аппарат нашел сеть, из динамика хрипло зазвучала старая фронтовая песня «Катюша». Остап даже рот раскрыл, а Удалой изобразил что-то вроде танца, притопнул, хлопнул себя по голенищам ботинок и широко расставил руки в стороны.

Я поднес трубку к уху и услышал:

– Майор, ждите SMS, а затем переведите смартфон в режим навигатора и забейте полученные координаты. Следуйте до указанной точки, затем получите новое целеуказание…

– Вообще-то, сначала надо поздороваться, а затем представиться, – сказал я, но мой абонент уже отключился.

Бойцы продолжали застегиваться и зашнуровываться. Остап успел даже нахлобучить на себя каску. Он положил винтовку себе на плечо и, гримасничая, изобразил широкую улыбку.

– Я похож на американского солдата? – спросил он.

– Ты похож на оплавленную солнцем восковую фигуру «Принц Гарри в Афганистане», – ответил Удалой. – Командир, можно?

Он взял у меня смартфон, стал нажимать на кнопки.

– Номер, разумеется, не определен.

– Скорее всего, это был Фролов, – сказал я, отцепляя от майки маячок и заталкивая его в нагрудный карман новенькой, еще пахнущей складом и краской куртки. – Голос похож. Я не пойму, почему нас ведут к цели вслепую.

– По двадцать патронов на брата, – скептически заметил Смола, отстегивая и снова пристегивая магазин. – Маловато. Но нам, кажется, обещали еще взрывчатку.

– А я бы и от сухпайка не отказался, – добавил Остап.

Мне нечего было на это ответить, как и на многие другие вопросы бойцов, которые наверняка вертелись у них на языке. Смартфон пискнул, на экране замерцал конверт – символ пришедшей SMS.

Всего несколько цифр: 36°59’23.22»С – 66°26’1.03»В. Наш гид по афганским пустыням оказался не только весьма немногословным, но и вообще скупым на всякую информацию. Я переключил аппарат на прием навигационных спутников. Вскоре высветилась карта и наше место на ней. Мы находились на самом севере Афгана, километрах в тридцати пяти от туркменской границы и в тридцати километрах от ближайшего города. Наименования кишлаков, разбросанных повсюду, на карте не обозначались. Я ввел в поиск координаты, которые пришли с SMS. Идти, к моему удивлению, оказалось всего ничего: не более четырех километров на юго-запад.

Я осмотрел новый прикид своих бойцов. К подобным маскарадам мы давно привыкли. За время нашей бурной службы во что только мы не переодевались. Мы были и моряками, и летчиками, спасателями и врачами. Самый забавный случай был три года назад. Нам тогда пришлось работать в весьма жутком месте, страшнее которого трудно представить. С трех раз не угадаете, где такое находится. В центре Москвы, 31 декабря! Безумные толпы народа, все красивые и пьяные, хлопки петард, файеры, крики-вопли! Не приведи господь… Подняли нас по тревоге где-то в обед, переодели в Дедов Морозов и высадили на Тверской, недалеко от Пушкинской площади. Представляете, какое там столпотворение было? Пистолеты с глушителями мы держали в карманах, и они выпирали оттуда, как… в общем, даже не знаю, с чем сравнить. В красных мешках – мятые газеты для объема. Двое из нас шли по одной стороне улицы, двое – по другой. Приближались к большущему ювелирному магазину. По оперативным данным, банда отморозков готовилась напасть на инкассаторский броневик, их надо было взять живыми, так как на их счету уже было два ограбления, кучу денег где-то спрятали. Милиция расписалась в собственном бессилии: открывать пальбу в таком месте – безумие. Министр МВД кинулся в ноги главкому ВДВ. Никого не нашли, кроме нас. Я был уже чуть подвыпивший, и это, может быть, тогда меня и спасло. Ни одного случайного прохожего не задело. Остап получил две пули в руку, я – одну в живот, под печень. Зато бандитов мы хорошо накормили снегом с реагентами. Народ даже не понял, что произошло. Подумали, что Деды Морозы напились и начали петардами хлопать, толкаться и по снегу валяться.

А к чему это я вспомнил? К тому, что переодевались мы во что угодно, но в американской военной форме еще никогда на задание не ходили. Пока никто из нас не мог с уверенностью сказать: хорошо это или плохо – шляться по Афгану в штатовской форме. Это смотря кого встретим. Если мобильный патруль коалиционных сил на бронетранспортере – это плохо, раскусят нас сразу. Если талибов – еще хуже, те нас даже кусать не будут, сразу попытаются отрезать нам головы. Если кого-то из местного населения – тоже не сахар, тотчас продадут инфу талибам, что-де по пустыне бродят четверо зачумленных янки без средств связи и бронежилетов, и талибы попытаются отрезать нам головы…

– Пошли, парни, – скомандовал я, когда электронная стрелка на дисплее навигатора замерла, указывая направление к заданной точке.

Я зашагал по песку первым. Остап, по давно отработанному порядку, за мной. Смола – чуть правее, Удалой – чуть левее. Привычная, рутинная боевая работа началась.

Через полчаса мы поднялись на окаменевший бархан и застыли на его рассыпчатом, как печенье, гребне.

– Херня какая-то, – произнес Смола и опустил ствол винтовки на локтевой сгиб.

– А этот Фролов шутник, однако, – отозвался Удалой и, опустившись на колено, приник к окуляру снайперской оптики.

– Может быть, ошибка в координатах? – без надежды предположил Остап.

В километре от нас шевелился, как муравейник, оживленный кишлак. Конечная точка, куда мы должны были прибыть, находилась как раз в самом его центре.

ГЛАВА 11

– Ну скажи что-нибудь! Ну ответь! – нервно говорил я, включая и выключая смартфон.

Аппарат с запыленным дисплеем молчал. Фролов разговаривал со мной, когда считал нужным.

– Они хотят сказать, что склад с героином – там? – уточнил Остап.

Кого Остап имел в виду под словом «они»? В моем же сознании все зло и нелепость нынешнего задания ассоциировались исключительно с Фроловым. Кондратьев был необыкновенно тонким стратегом и тактиком, его операции всегда отличались логикой и продуманностью, и он не мог нагородить такой лабиринт загадок и вопросов. К тому же его уже не было на свете. «Владимир Владимирович» был для меня малознакомой фигурой, которая еще не зацепилась в моем сознании, и мне было трудно его оценивать. Оставался Фролов – тоже малознакомый, но выразительный и откровенный негатив, который лично отдавал распоряжения. Вот мои виртуальные шишки и неслись в его голову: Фролов что-то начудил, Фролов что-то перепутал, Фролов предатель и подонок.

Постараюсь объяснить, почему я так нервничал.

Афганский кишлак – это всегда притон заговорщиков. В каждом кишлаке – своя банда и свой заговор. Чужаку там почти всегда не поздоровится. Зайти туда легко, выйти – маловероятно. Заговорщики не боятся власти, потому что власть сама их до усрачки боится; заговорщики всегда нищие, голодные и многодетные; заговорщики всегда готовы убить человека или сделать с ним что-то плохое, если это будет им выгодно. Все обитатели кишлака – сплоченные единомышленники. Они сделают свое черное дело в путаном лабиринте дувалов быстро и бесшумно.

Вообще, по умолчанию в чужие кишлаки просто так никто никогда не лезет. Властям, как я говорил, там делать нечего. Власть зачастую даже не знает о существовании многих кишлаков, затерянных в пустыне. Туристов и путешественников в Афгане не бывает, но даже если туда сунется какой-нибудь экстремал, он не сойдет с главной автомобильной магистрали, и уж тем более не пойдет в заброшенный кишлак. А вот военные – те да, они на свою голову иногда заходят в дувалы. Наши солдаты ограниченного контингента в свое время часто это делали, выполняя приказы. Солдатам везло, если обитатели кишлака заблаговременно сваливали оттуда, и тогда можно было относительно безопасно послоняться по узким пыльным улочкам и заглянуть во дворы и сараи. Американские солдаты сегодня стараются обходить кишлаки стороной или сравнивать их с землей ковровой бомбежкой. Пендосы для афганских кишлаков – самая лакомая добыча. За убитого солдата талибы отвалят кучу бабла. А можно еще взять в заложники и потребовать выкуп. Кроме того, у пендоса отличное снаряжение, винтовка, бронежилет, электроника, оптика ночного видения – все это можно продать в торговую лавчонку за хорошие деньги или просто обменять на жратву и одежду. Словом, пендос, забредший в кишлак, подобный нашему, – все равно что осетр с черной икрой, попавший на крючок рыбаку в пруду, в котором ничего, кроме пескарей, отродясь не водилось.

А мы сейчас были именно пендосами. И глупая электронная стрелка навигатора требовала, чтобы мы зашли в центр гудящего, как улей, кишлака.

– Склада, конечно, там нет, – размышлял я, разглядывая кишлак через оптический прицел. – Это было бы очень глупо. Все равно что хранить мед в медвежьей берлоге. Тогда в чем смысл? Зачем мы должны туда зайти?

У каждого по двадцать патронов. Всего восемьдесят. Из защиты – только каски. Для бойни в толпе они почти бесполезны. Средств связи нет. Помощи ждать неоткуда. Никаких других приказов, кроме как тупо следовать к точке, переданной нам при помощи SMS, не поступало. Твои действия, командир?

Это я так сам с собой мысленно разговаривал. Здравый смысл и инстинкт самосохранения хором голосили: не ходите туда!! Прячьтесь и ждите внятного приказа! Либо разворачивайтесь и пробивайтесь к туркменской границе, а оттуда – в Ашхабад, в российское посольство. И конец моей карьере, карьере всесильного, невероятно удачливого командира группы спецназа ВДВ…

– За мной, – будничным голосом и негромко произнес я. – Оружие опустить стволами вниз. Держаться плотной группой. Не реагировать на провокации. По возможности ни к чему не прикасаться. Огонь открывать только по моему приказу… И вообще, – после паузы добавил я, – источать из себя флюиды гуманности, дружелюбия и толерантности.

– Командир, – отозвался из-за моей спины Смола. – Последнюю фразу переведи, плз…

– Сделай такое выражение лица, будто ты собираешься перецеловать всех кишлачников в жопу, – вместо меня перевел Остап.

– Заодно и ишаков, – добавил Удалой.

– Нет, – не согласился Смола, передергивая затвор. – Это выше моих сил. Мне проще заставить духов целовать себя в жопу.

– Представлю себе картину, как страшная беззубая старуха хватает своими грязными когтистыми лапами твою волосатую ягодицу, выпячивает синие мокрые губы… – начал было фантазировать Остап, но я оборвал:

– Отставить разговоры!

Мы шуршали камнями, поднимали пыль и приближались к крайнему дувалу. Горячий ветер донес до нас запахи первобытного афганского жилья: горьковатого дымка, овечьего навоза и старческих лохмотьев. Несколько черноголовых пацанов в широких серых шароварах и с пятнистыми от грязи лицами застыли, глядя на нас, а потом резко, как по команде, развернулись и скрылись в глубине сараев. Некоторое время мы никого не видели, но отработанная бойцовская интуиция подсказывала, что за нами следят сотни невидимых глаз.

Кишлак – это крепость. Глухие, бугристые, выщербленные дувалы напоминали неприступные бастионы, а слепые сараи – сторожевые башни. Все замерло, затаилось. Я чувствовал, как Смола, идущий рядом со мной, невольно прижимается ко мне плечом плотнее. Нет, он не защиты искал. Он меня прикрывал. Рефлекс опытного бойца.

Мы зашли в улочку. Ширина – метра три. Справа и слева – глухие глинобитные стены с торчащими из них, словно щетина у бомжа, соломинками. Кругом пусто и глухо, как в танке. Карликовые двери в стенах закрыты. Из щелей смотрят глаза – черные, внимательные, настороженные. Где-то рядом скрипнула калитка, заикал ишак, тявкнула собака.

Не люблю такие места! Спинным мозгом чувствуешь нацеленный в тебя ствол. Последний раз такие ощущения мы испытывали на разрушенном землетрясением Гаити, в жутких хаосных кварталах Порт-о-Пренса, где бесчинствовали банды мародеров и сбежавших из разрушенной тюрьмы уголовников. Тогда нас было шестеро, и шли мы такой же плотной группой, держа под прицелом все вокруг себя и возвышающиеся вокруг нас руины.

Чем глубже мы внедрялись в это адово логово, тем смелее становились его обитатели. Из своих бойниц и щелей они успели нас как следует рассмотреть, убедились, что поблизости не затаилась Первая Карательная Дивизия Спецназа США и что над кишлаком не барражирует Стальная Вертолетная Эскадрилья имени Пёрл Харбор с вакуумными бомбами на подвесках. Духи расслабились, стали выглядывать смелее, открывать калитки, высовывать бороды и чалмы и мысленно расчленять нас на запчасти для дальнейшей продажи. Не уверен, что в этот момент бесстрашный Смола думал о том, как они целуют его в зад.

Улица постепенно заполнялась людом, преимущественно особями мужского пола, в серых шальвар-камизах, чалмах и тюбетейках, бородатых и безбородых. Теперь мы уже двигались по узкому живому коридору. Народ выходил из своих глиняных бункеров смелее. Активнее всего – пацаны и подростки. Усиливался галдеж. Перед нашими глазами мелькали десятки лиц. Люди смотрели на нас вовсе не злобно. Я бы сказал – радостно. Как если бы афганцы хотели сказать: «Во привалило нам счастье откуда не ждали!» Наверное, если бы сейчас по улице шли ничейные, невесть откуда взявшиеся бараны, то это не так сильно обрадовало бы кишлачников, как наше появление.

Пацаны сначала робко, а затем все смелее стали хватать нас за рукава. Мы натянуто улыбались. Но наши улыбки были жалкими в сравнении с алчным восторгом афганцев. Многие смотрели на нас с нескрываемым удивлением: уж не сумасшедшие ли эти янки, они понимают, что делают?

– Смола, напомни, – сквозь зубы процедил Остап. – Что ты там про жопу говорил?

– Хочу тебя успокоить, – ответил Удалой. – До поцелуев дело не дойдет. Они убьют нас раньше… Какие они все радостные! Как, оказывается, легко сделать жителей кишлака счастливыми!

Я смотрел на навигатор. До точки оставалось метров триста. А что будет потом? Что произойдет? Поступит приказ начать активные действия? Да в этой толпе стоит нам только один раз выстрелить, и афганцы растерзают нас. Да и зачем стрелять? Смысл? Склада здесь нет и быть не может. Никаких силовых и агрессивных мер здесь невозможно предпринять по определению – прольется уйма крови, в том числе и нашей, и на этом наша миссия будет позорно провалена. Так зачем мы здесь?

В голову мне опять навязчиво полезли мысли об ошибке в координатах. Достаточно ошибиться всего на одну цифру в минутах, допустим, вместо «1» передать нам «7» – и мы окажемся в десяти километрах от нужной точки! Мысль эта оказалась прилипчивой, дурной. Я начинал воспринимать ее как реальность, как свершившийся факт, и теперь думал о том, не повернуть ли нам назад, пока еще не поздно.

– Гив доллар! Гив доллар! – орали чумазые пацаны и хватали нас за руки.

Черная ладошка с обгрызенными ногтями, глубокими цыпками легла на навигатор. Я едва успел прижать его к груди, а то бы он быстро перешел в собственность молодого безнравственного поколения. Судя по всему, народ на словах уже поделил между собой все, что было на нас. Смола с недоразвитым от рождения чувством страха шел впереди нас и разгребал руками людей, словно наваливающийся на него бурный речной поток. Я следовал за ним, поглядывая то на дисплей смартфона, то на толпу, которую штырило, как английских тинейджеров в 70-х годах, побывавших на концерте «Битлз». А мы шли сквозь ликующую толпу, как в самом деле легендарная группа. Только вместо гитар в наших руках были винтовки, и петь мы сегодня вряд ли будем.

– Но доллар! Но доллар! – хрипло орал Остап, отрывая от себя, словно пиявок, гроздья попрошаек. – Онли бюллетс! («Только пули!»)

Я все чаще ловил недобрые взгляды. Какой-то старикан с одним зубом во рту стоял в проеме калитки, потрясал над головой старым английским ружьем и кричал. Верхом на дувалах сидели подростки и парни постарше, покачивали ногами в калошах, едва не задевая наши головы.

– Командир, – из-за моей спины произнес Удалой. – Разреши мне отстать. Я оттяну на себя часть толпы, вам будет свободнее.

– Не торопись, – проворчал я, не оборачиваясь. – Еще не время для хрестоматийных подвигов. Попробуем выбраться вместе.

Мы дошли до пустыря в центре кишлака. Стрелка на дисплее навигатора исчезла, ее заменила зеленая окружность, импульсами показывая, что мы прибыли в место назначения. Задача выполнена. Теперь отсюда надо выбираться.

– Не останавливайся! – сказал я Смоле. – Уходим отсюда по другой улочке.

Легко сказать «не останавливайся». Толпа, стремительно наполняясь агрессией, преградила нам путь. Случайно или нарочно на пустырь вперлась гужевая повозка. Ишак орал дурным голосом, напуганный таким скоплением народа.

– Роад!! Роад!! – крикнул Смола, размахивая свободной рукой. – Дайте пройти!!

Он начинал терять терпение, что могло очень быстро привести к печальной развязке. Удалой сопел мне на ухо.

– Ишак здесь очень кстати, командир, – прошептал он. – Пожалуй, на нем мы отсюда и уедем.

– Ишак мне нужен для других целей, – высказал свои претензии на бедное животное Остап. – Я вставлю ему шомпол и натравлю на толпу…

Я видел, с каким напряжением Смола сжимает винтовку. Нести ее стволом вниз было мучительно для его холерической натуры, привыкшей действовать открыто и решительно. Если бы не вечная узда, вынуждающая его подчиняться моим приказам, сейчас бы он наломал здесь дров! Смоле часто изменяло чувство логики и благоразумия. Он редко задумывался о последствиях, им обычно управляли эмоции, а не разум. Я не могу объяснить этот странный, почти фантастический факт, но когда Смола пёр на рожон, поражая своей безумной храбростью товарищей и врагов, то пули, осколки и ножи обходили его стороной. Ранения он получал в более-менее спокойных, сравнительно безопасных ситуациях.

Напряжение нарастало с каждым мгновением. Я задыхался от запаха грязного пота и нищеты. Десятки рук хватали нас за одежду и тянули в разные стороны. Мы пытались обойти повозку с ишаком, чтобы затем прорваться на боковую улочку, выходящую в открытое поле. В толпе появился какой-то чернобородый дух в чалме с узким лицом, который начал пронзительно кричать, размахивать руками, показывая на нас и грозить нам кулаком. Остап, насколько это можно было сделать тактично, оттолкнул от себя юношу в бордовой тюбетейке, который пытался нагло отобрать у него винтовку. Юноша сделал шаг назад, неестественно упал на спину и громко завопил, хватаясь то за живот, то за колено. Толпа загудела. Смола принялся энергичнее расталкивать людей впереди себя, как повозка, которую мы почти обошли, двинулась назад, снова перегораживая нам путь.

Всё, ухудшить наши взаимоотношения с местным населением уже было невозможно. Мы достигли дна. Нам больше ничего не оставалось, как вспомнить, что мы российский десант, и начать применять оружие. Я был готов дать команду на стрельбу в воздух, как вдруг Удалой сорвал с себя каску, водрузил ее на ствол снайперской винтовки и поднял ее, как флаг, над толпой.

– Who is older?! Is now comes a big American car! – громко, но отчетливо, проговорил он. – We give you flour, rice and oil! Free! Ten pounds every! (Кто старший? Сейчас приедет большая американская машина. Мы дадим вам муку, рис и масло. Бесплатно! Десять килограмм каждому!)

Он орал и протискивался вперед. В толпе появились переводчики, которые громко повторяли слова Остапа на дари. Где-то началась толкотня, споры, кто-то кого-то схватил за грудки. Полагаю, что спорщики не могли определиться, что было бы выгоднее: продать нас талибам и поделить между собой наше снаряжение или получить по десять кило дармовых продуктов. Те, кому приглянулись наши винтовки или ботинки, кричали и толкали тех, кто тупо хотел жрать, а те, кто уже сосчитал стоимость десяти килограммов масла, наступали на тех, кто просто хотел отрезать нам головы. Как бы то ни было, нам начали вяло уступать дорогу. В этот самый момент смартфон, который я крепко прижимал к груди, пискнул. Совсем не вовремя пришло SMS. Я лишь мельком взглянул на дисплей – там высветились цифры новых координат. Значит, Фролов все же ошибся, и сейчас перенаправляет нас в другое место?

– Быстрей! Быстрей! – кричал я.

Смола уже откровенно начал раскидывать в стороны стоящих на его пути афганцев. Слух о большой машине и бесплатных продуктах распространялся со скоростью света. Нам надо было уносить ноги как можно скорее, пока население не поняло, что мы их надули. Сейчас же они предполагали, что мы проводим какие-то малопонятные маневры, которые помогут большой машине заехать в середину кишлака, и потому не слишком нам мешали. Самая ушлая часть населения созвала своих многочисленных жен, стариков и детей и заняла позиции в центре пустыря, полагая, что большая машина припаркуется именно здесь, и здесь начнется раздача. А наиболее дальновидные и свирепые кишлачники распахнули настежь свои ворота, расчистили проезд, выгнали на улицу баранов и приготовились заманивать большую машину внутрь своих дворов. Расчет простой: у кого будет стоять большая машина, тому достанутся не только самые большие порции продуктов, но и сама машина.

На фоне такой лакомой добычи мы смотрелись крошками со стола и относительно легко прошли сквозь сито толпы. Свернули в первую попавшуюся улочку и понеслись бегом. Некоторое время нас еще преследовали пацаны и собаки, под конец даже раздалось несколько выстрелов, на которые мы ответили дружным залпом и, уже не оборачиваясь, побежали в пыльную даль вдоль чахлых полей.

Не меньше пятнадцати минут мы топтали пустыню, пока не свалились в тень валуна.

– Здорово ты придумал про муку, – еще задыхаясь, сказал Остап Удалому.

– Не могу себе простить, – скрежетал зубами Смола. – Драпал, как последний трус. Клянусь своим стволом, я хотел пристрелить самых шумных провокаторов, чтобы остальные сами разбежались.

– А зачем? – пожал плечами Удалой. – Мы легко отделались и неплохо пробежались. Я люблю марш-броски.

– Мы без воды остались, – проворчал Остап. – Вот что плохо.

– Хуже всего, что мы засветились, – сказал я, вводя стилусом новые координаты в навигатор. По логике, мы должны обходить кишлаки ночью и на приличном расстоянии. Очень скоро про четырех американских солдат будет знать вся провинция.

Я ошибся в одном. О нашей прогулке по кишлаку уже узнали. Нас прервал рокот вертолетов. Высунувшись из-за валуна, мы увидели кружащуюся над кишлаком пару угловатых «Апач Лонгбоу». Диаметр облета постепенно увеличивался, и вскоре огромная тень накрыла нас, обдав горячим запахом горелого керосина и моторного масла. Воздух дрожал от лопастей, взбитая воздушным потоком пыль спиралью взмыла в небо.

Пока темно-зеленые машины кружили над пустыней, выискивая нас, мы неподвижно лежали под валуном, изо всех сил вжимаясь телами в землю. Постепенно рокот моторов стал удаляться, и мы уже вроде вздохнули с облегчением, как вдруг Остап, первым выглянувшим из-за нашего укрытия, отрывисто крикнул:

– Трое сюда идут!!

Я подполз к Остапу и приподнял голову. Один «Апач» еще продолжал кружить в небе, а второй вертолет стоял на плоской макушке холма, вращая лопастями, всего метрах в двухстах от нас. Трое солдат, в таких же, как и у нас, песочных костюмах, осторожно шли в нашу сторону, крутили головами по сторонам, водили стволами винтовок.

Остап вопросительно глянул на меня. Смола выругался, снял винтовку с предохранителя и приник к оптическому прицелу.

– Один из них негр, – произнес он.

– «Негр» – неполиткорректное слово, – поправил Удалой. – Надо говорить «темнокожий афроамериканец».

– Помолчал бы ты, белокожий россиянец!

– Если мы их сейчас положим, – сказал я, – нашей миссии трындец.

– Можем положить бесшумно, – произнес Смола, не отрываясь от прицела. – А потом угнать вертолет.

– Причем оба, – добавил Удалой. – Потому что если мы угоним один, то второй вертолет погонится за нами.

– Они смотрят под ноги, – сказал Смола. – Наверное, засекли наши следы.

– Нет, на этом железобетонном песке следы не остаются, – возразил Остап, ударяя каблуком по грунту. – И кровь не будет видна.

– Сворачиваем шеи? – уточнил у меня Смола, оторвавшись от окуляра.

– Можно прикладом в лобешник, – предложил свой любимый способ Остап.

– Негра нельзя бить, – вздохнул Удалой. – Его можно только связать, а рот заткнуть кляпом. Иначе нам припишут нетолерантность.

– Шутки шутками, парни, – произнес я. – Но Фролов, получается, нас сдал. С потрохами. Чудес не бывает. Американцы прилетели конкретно за нами. Вы представляете, какая начнется шумиха, когда мир узнает, что в антитеррористической операции в Афганистане принимают участие российские военные, переодетые в американскую форму?

– Шумихи не будет, – деловито заявил Удалой. – Америкосы будут просто шантажировать Россию, пугая тем, что выдадут эту тайну нашим исламским союзникам.

– Да замочим их, и всех делов, – процедил Смола. Его указательный палец дрожал на спусковом крючке винтовки. – Если мы не пропалимся, то все спишут на талибов.

Я как никто верил в военное везение Смолы. Но не в такой же степени! Его предложение было просто безрассудным. Ввязаться с американцами в открытый бой – это была не просто авантюра или опасная игра. Это было самоубийство. Мы вчетвером с ограниченным запасом патронов ничего не могли сделать с вооруженными до зубов американцами и с двумя боевыми вертолетами в придачу! Мы примем бой, но он будет для нас непродолжительным и последним, а по нашим трупам эксперты выяснят наше происхождение. Провал и громкий скандал.

Мелькнула безумная мысль: быстро переодеться в наши джинсы и футболки, а американскую форму и вместе с оружием закопать. И прикинуться туристами-полудурками.

Но тотчас сам себя опроверг. Афганцы наверняка сообщили, что по кишлаку шлялись четверо в американской форме и с оружием. Надежно спрятать форму не получится, значит, все равно найдут, откопают, разоблачат.

– Командир, – прошептал Смола. – Они в пятидесяти шагах.

Решения не было.

Остап вынул из рюкзака свою пропотевшую, третьей свежести футболку и стал наматывать ее на кулак. Удалой со снайперской винтовкой стал медленно и цепко подниматься на валун.

Я следил за американцами. Словно почувствовав неладное, они остановились, что-то сказали друг другу, огляделись и разошлись по сторонам. Один из них (к радости Удалого – белый) пошел прямо к нашему валуну, чернокожий взял правее, к глубокой рытвине, а третий направился осматривать полузасыпанные колодца кяризов.

Я приложил палец к губам, призывая всех к могильной тишине, и едва слышно произнес:

– Он мой.

Удалому, который прилип к камнями над нашими головами, я кивнул, тем самым одобряя его позицию. Остапу, как самому крупному и трудномаскируемому, велел лечь под валун и не подавать признаков жизни. Смоле, который весь аж дрожал от желания ввязаться в драку с пендосами, я знаком показал, чтобы он заполз в канаву и оттуда держал меня на прицеле. Сам встал, прислонил винтовку к валуну и прижался спиной к нему.

Мы замерли, растворились в серых камнях и песках и дышать перестали.

Удалой шевельнул ногой, и мне на голову посыпался песок. Он дал мне знать – американец здесь.

Держа оружие на изготовку и прижимаясь щекой к цевью, солджер зашел в тень валуна. Я увидел его профиль. Левый локоть он поднял слишком высоко, и это помешало мне нанести точный и мощный удар в челюсть. Мой кулак задел его локоть, и я угодил не в челюсть, а в шею. Солджер, тем не менее, не устоял, рухнул на бок, но оружие не выронил, повернул ствол на меня и, скорее всего, успел бы выстрелить, если бы не молниеносный удар ногой Смолы. Американец снова повалился на землю, рука с винтовкой безжизненно откинулась в сторону. Но он был еще в сознании и попытался притянуть винтовку к себе, но тут в дело вмешался Остап. Он прыгнул солдату на грудь и сильно прижал свою футболку к его лицу. Я так и не понял, с какой целью? Чтобы лишить солдата возможности видеть нас или чтобы отравить насмерть гражданина США запахом русского застарелого пота?

Во всяком случае, пока солдат был еще живой, мы подоспели на помощь Остапу и скрутили пленника по всем правилам. Приставили стволы к его голове. Связали руки шнурком от ботинка. Теперь можно было проявить гуманность и убрать футболку с лица.

Каска съехала ему почти на глаза, но не настолько, чтобы он нас не видел. Это был белесый парень с приятными чертами лица, с выгоревшими на солнце, почти белыми бровями и ресницами. Пленник рассматривал нас, как мне показалось, без страха, но с недоумением, будто готов был увидеть что-то совсем иное. Но что он ожидал? Что русские в американской форме в Афганистане выглядят совсем по-другому?

Я несильно ткнул солдата стволом в щеку и прошептал по-английски:

– Крикни, что здесь чисто…

– И тебе очень хочется в туалет, – добавил Остап.

Американец медлил. Я ткнул еще раз – на этот раз сильнее, и демонстративно снял винтовку с предохранителя.

Американец подчинился, крикнул, что здесь ничего нет. Я взглянул на Удалого, который висел над нами, наблюдая за обстановкой. Тот кивнул и пальцами сделал «О». Смола с деловым видом отстегнул магазин от винтовки американца, поставил между ног свою каску и стал выщелкивать в нее патроны.

Я встал коленом на грудь американца и спросил по-английски:

– Зачем мы вам нужны?

Американец снова выдержал паузу, и мне снова пришлось ткнуть его стволом в висок. Но он медлил с ответом не потому, что проявлял гордое упрямство. Это я понял позже: он просто не въехал в суть моего вопроса.

– Вы? – прошептал он, диким взглядом пробежавшись по нашим лицам. – Нет… вы нам не нужны…

– Так какого черта вы здесь ищете?

– Мы ищем?

– Командир, разреши мне нарумянить ему сраку, – произнес Остап. – Тогда он перестанет переспрашивать.

От русской речи лицо американца стало вообще комически недоуменным. Он отрицательно покрутил головой, облизнул губы и эмоционально произнес:

– Нет, нет! Это ошибка! Я вас не знаю! Мы ищем других!

Тут я окончательно понял, что мы друг друга не поняли.

– А кого же вы тут ищете? Здесь что – традиционное место, где все играют в прятки?

– Мы ищем… – он переводил тревожный взгляд с моего лица на лицо Остапа.

– Двое возвращаются к вертолету, – доложил Удалой. – Оглядываются.

– Быстро отвечать! – зашипел на американца Остап и сдавил ему горло своей ручищей. – Кого ищете?

– Группу лейтенанта Дэвида Вильсона, – хрипло ответил американец, делая тяжелые надрывные вздохи. – Они пропали три дня назад…

– Что за группа? Сколько человек?

– Патруль. Всего четверо… Патрик Джонс, Майкл Дэвис, Ричард Миллер… А вы… вы кто?

– Кони в пальто, – ответил Остап и наобум добавил: – Две тысячи триста пятая гвардейская монголо-татарская краснокопытная десантно-штурмовая дивизия имени Бям-бацэцэга, группа особой мобильности. Еще вопросы есть?

– Мы выдали тебе страшную тайну, – встрянул в разговор Смола, полностью изъяв боекомплект американца. – Теперь тебе придется умереть от запредельной интоксикации.

Американец замычал, задергал ногами, попытался возразить, но Остап уже заткнул своей майкой его рот и натянул ему на глаза каску.

Я подал знак, что пора уходить.

Низко пригибаясь к земле, мы побежали от наших валунов к обрыву, который каймой ограничивал глубокое, выжженное ущелье без каких-либо признаков жизни, растительности и воды. Мы по-прежнему оставались в полном неведении, куда нас снова приведет маршрутная стрелка навигатора и когда же мы приступим к выполнению задания, данного мне убитым Кондратьевым.

ГЛАВА 12

– Какого черта вы засветились перед американцами?!! – орал смартфон голосом Фролова. – Вы знаете, что почти провалили операцию?!! Кто вам позволил попасться им на глаза?!!

Оказывается, Фролов может быть словоохотливым, когда захочет. Причем для этого мне не понадобилось включать и выключать, трясти и бить о камень смартфон. Когда мы спустились на дно ущелья, я взял курс на новую точку координат, полученную по SMS. Мы пробежали километров пять, как вдруг смартфон разразился пронзительным звонком. «Катюша» кончилась, теперь будет мерзкая телефонная трель? Фролов был просто взбешен. Я даже не ожидал, что этот юный офицер может столь грубо наезжать на людей старше себя по возрасту и по званию.

Я ничего не отвечал, отстранил трубку от уха, чтобы не травмировать барабанную перепонку, и ждал, когда Фролов выдохнется.

– Чучело ты бестолковое, – с ласковым укором произнес я, когда Фролов замолчал. – Ты зачем нас в кишлак завел?

– Таков замысел операции!

– Ну, если таков замысел, тогда не удивляйся, что про нас узнали американцы.

– Они не просто узнали! Весь армейский корпус США на ушах стоит! Почему вы не убрали свидетелей?

– Ты имеешь в виду отряд американцев на двух вертолетах или всех жителей кишлака? Или же тех и других?

– Идиотский вопрос, майор!

– Мне очень хочется послать тебя на *уй!

Фролов вдруг сменил тон. Я услышал его смешок.

– Что ж, попробуй, майор! И еще я очень хочу, чтобы ты повторил свои слова, сказанные мне в самолете. Что ты там говорил? Что я рискую остаться в одиночку без шансов выжить… Ты по-прежнему уверен, что рискую я, а не ты?

– Придурок, – буркнул я. – Тебя же в Москве по стенке размажут за провал задания. На что ты рассчитываешь?

– А вам талибы отрежут головы, если раньше вы не подохнете от жажды.

– Тогда, может быть, заключим пари?

– Командир!! – взвыл Смола. – Дай мне трубку! А то я сейчас себе руку откушу от злости!

– Пари будешь на зоне заключать, – резко ответил Фролов. – А сейчас выполняй, что тебе предписано. И не вздумайте нарваться на патруль коалиции!

– Мальчик, – ласково сказал я. – Не надо меня пугать или учить. Дай направление на склад, и на этом прекратим наше плодотворное сотрудничество.

– Идите на новую точку. Координаты я вам передал. Там получите дальнейшие указания.

– Куда он тебя послал?!! – вспылил Смола, расслышавший только «Идите на…»

– Командир, дай Смоле трубку, – вмешался Остап. – У него уже дым из ушей идет!

– Да тихо всем! – рассердился я. – Ни хрена не слышно!!

И отключил трубку. На самом деле я все расслышал, просто надо было как-то угомонить разбушевавшихся парней. Нам впервые приходилось работать с таким наглым и неадекватным партнером, и если я еще мог как-то с этим смириться, то парни – ни за что. Особенно Смола. Тот вообще привык сразу бить врагу в морду без объяснения причин, причем его врагом мог стать любой человек, не укладывающийся в моральные представления Смолы.

Я настроил навигатор. Стрелка указывала на юго-восток, длина трека – семь километров. Карта, зашитая в навигатор, была крайне плохой, на ней были указаны лишь основные магистрали и довольно крупные населенные пункты. Местность, по которой мы блуждали, была обозначена большим серым пятном без какой-либо детализации. Поэтому я не мог знать, к какому природному или рукотворному объекту мы идем и какие препятствия окажутся на нашем пути. Ближайший населенный пункт, обозначенный на карте, был кишлак Нимлик, стоящий на шоссе, которое соединяло Балх с Акчехом. Но все это было далеко от нас.

Мы двинулись в путь. Сейчас я уже не думал о том, как бы скорее достичь указанной точки. Нам нужна была вода. Да и еда, собственно, тоже. Солнце жгло нещадно. Щебенка хрустела под подошвами наших ботинок. Вокруг не было ни деревца, ни кустика – пустынные желто-серые холмы и трещины. Смола был зол, морщил лоб, сплевывал, пинал камни, попадающиеся на его пути. Остап, по-моему, больше всех мучился от жажды; на его спине расползлось большое темное пятно от пота. Он тяжело дышал, гремел ботинками и поминутно озирался по сторонам, то ли опасаясь встречи с патрулем, то ли надеясь увидеть арык или озерцо. Удалой, убежденный в том, что воду при желании можно раздобыть даже в жерле действующего вулкана, не ленился нагибаться, вырывал ладонями лунки, пробовал на ощупь песок, рассматривал попадающиеся на пути камни, пытаясь по одному ему известным приметам найти признаки близкой воды.

Через час мы уже едва волочили ноги. До точки оставалось чуть больше километра, но мы готовы были идти еще сколько угодно, если бы знали, что там мы найдем воду.

– Опять кишлак, – произнес Остап, вытирая рукавом мокрое и красное лицо. – Нам туда, командир?

Мы стояли на краю зеленого поля, к противоположной стороне которого вплотную примыкали дувалы. Нас уже не удивляло и не бесило то, что очередная маршрутная точка снова оказалась в кишлаке. Значит, это не ошибка, не случайность. Это система. Так было надо кому-то – чтобы мы шли к цели через кишлаки.

– По всем признакам, которыми я располагаю, – произнес с умным видом Удалой, срывая тоненький, сочный рисовый стебелек, – где-то рядом должна быть вода.

– Можете меня расстрелять, – добавил Остап, – но я радуюсь тому, что мы снова приперлись в кишлак. Убьют нас или нет – это еще вопрос. А вот напьемся мы здесь гарантированно.

– Я схожу за водой, командир, – не то спросил разрешения, не то сказал утвердительно Смола, покусывая рисовый росток. – Я принесу ее, даже если последний литр хранится у имама этого кишлака. Поверьте мне.

Он поправил ремень на плече, похлопал ладонью по винтовке и уже собрался сделать первый шаг, как я взял его за локоть.

– Постой. Не надо никуда идти.

Только сейчас мы заметили, что на противоположном краю поля, чуть высунувшись из-за дувала, стоит пацан лет двенадцати в черном шальвар-камизе и держит на плече внушительного размера кувшин. Лилась бы из кувшина вода, а вместо пацана стояла бы голая девушка – один в один была бы картина Энгра «Источник».

Остап, сунув пальцы в рот, пронзительно свистнул и помахал рукой.

– Эй, бача! Come to us!

Мальчик не реагировал. Единственное, что он сделал, – так это вышел из-за дувала и демонстративно, словно рекламируя или дразня, переложил кувшин с одного плеча на другое.

– Он не понимает по-английски, – сказал Смола.

– Надо его чем-нибудь заманить, – предложил Остап.

– Он сам придет, если ты не будешь так громко кричать и размахивать своими ручищами, – посоветовал Удалой.

– А чем тебе мои руки не нравятся? – пожал плечами Остап.

– Нравятся. Хорошие руки. Зависть горилл.

Смола, знающий несколько слов и фраз по-арабски, опустил винтовку на землю, поднял руки над головой и насколько мог миролюбиво крикнул:

– Маша! Андак майун? Шариба! (Иди сюда! Вода есть? Мы хотим пить!)

Мальчик понял и, не торопясь, пошел к нам по меже, разделяющей посевы риса.

– Такое ощущение, – произнес Остап, сплевывая под ноги, – что он нас ждал здесь с этим кувшином.

– Да, конечно, – съязвил Смола. – Фролов позвонил ему и сказал, чтобы тот нас напоил.

– Лишь бы не до смерти… Кто первым будет?

– Я первый, – предложил я, но Остап возразил:

– Нет, командир, ты нам еще пригодишься. Давайте лучше я.

– После тебя, как после коня, там пить уже нечего будет, – отозвался Смола и облизнул пересохшие губы.

– Тогда я, – решил Удалой, и против его кандидатуры никто возражать не стал.

Мальчик шел не спеша, но без опаски, глядя себе под ноги, чтобы не оступиться. Не дойдя до нас метров пять, он остановился, покачал кувшин, чтобы в нем булькнула вода, и, протянув ладонь, потребовал:

– Нукуд!

Мы переглянулись.

– По-моему, – неуверенно произнес Смола, – он денег хочет.

– Правильно делает, что хочет, – согласился Остап. – У него тут, может быть, бизнес поставлен.

– Лейса нукуд, – ответил Смола и для пущей убедительности похлопал себя по карманам, набитым патронами и гранатами. – Ноу мани!

Мальчик отступил на шаг, отрицательно покачал головой и повторил:

– Нукуд!

Я снял с руки старенькие японские часы «Касио шок» и протянул мальчику. Тот взял, без интереса рассмотрел и, отрицательно качая головой, вернул. Затем пробежал по мне цепким взглядом и коснулся рукой вставленного в винтовку магазина:

– Раса-аса, – сказал он.

– Чего? – не понял я.

– Он патронов хочет, командир, – объяснил Смола, расстегивая карман на груди. – А ты ему какую-то детскую игрушку предлагаешь. Он же пуштун. Пуштун без патронов – никак.

И насыпал в грязную детскую ладонь десяток патронов.

Мальчик делово затолкал их в свой карман и только после этого протянул кувшин Смоле. Смола, как и было оговорено, передал его Удалому.

Пока Удалой жадно, со стоном пил, проливая воду на подбородок и шею, мы смотрели на него и глотали слюну.

Мальчик кривил губы, улыбался, рассматривал нас. Потом склонил голову набок и, потирая ладонью лицо, заговорил. Я расслышал только пару слов, вроде «мушкела» и «амрики джунди». Удалому сейчас было наплевать на мальчика, и он не стал отвлекаться, а мы вопросительно посмотрели на Смолу, чтобы тот перевел. Смола поморщил нос, будто собирался чихнуть, схватил мальчика за плечо и притянул к себе.

– Амрики джунди?! – переспросил он.

Мальчик кивнул, что-то еще добавил, показывая куда-то в пустыню.

– Что?! – в один голос спросили мы с Остапом.

– Он спрашивает, – медленно произнес Смола, – почему у всех военных сегодня проблемы с водой. Утром здесь проходил американский солдат и тоже просил пить. Только у него ничего не было. Ни денег, ни часов, ни патронов, ни оружия. А лицо – все в крови…

ГЛАВА 13

Мы добрались до второй координатной точки, которая находилась посреди пустыни и не была привязана к какому-либо ориентиру. Телефон молчал, медленно добирая остатки энергии из аккумулятора. Я дождался его естественной смерти и заменил новым.

Ночь наступила быстро, без предупреждения. Мы следили за солнцем до тех пор, пока оно не погрузилось в пылевое марево и не растворилось в нем. Сумерки длились несколько часов, а затем сразу наступил мрак.

Мы едва успели подыскать подходящий для ночлега овраг да собрать немного верблюжьей колючки для костра.

С темнотой пришла прохлада, и мы надеялись провести ночь в относительном комфорте. Пока мы со Смолой разжигали костер, высекая искры на кучку растертой в порошок соломы, Остап и Удалой бродили неподалеку, собирая хворост и выискивая каких-нибудь ползучих гадов, которых можно было бы поджарить и съесть.

Я подготовил себе походное ложе: выкопал небольшое углубление и соорудил из камней бруствер. Получилось что-то среднее между окопом и могилой. Велел бойцам соорудить подобные фортификации, расположив их прямоугольником. Таким образом у нас получилась небольшая крепость, защищенная с четырех сторон каменными кладками, из-за которых мы могли вести прицельный огонь и которые надежно защитили бы нас в случае стрельбы извне.

Первым дежурить вызвался Остап. Он все равно не мог уснуть голодным и был занят поджариванием скорпионов, которых наловил под лежащими плоскими камнями. Мы дружно отказались от его предложения разделить его трапезу, чем, по-моему, сделали нашего богатыря немного счастливее.

Засыпая, я слышал, как Остап аппетитно хрустит поджаренным скорпионом, и почему-то вспомнил лето на нашей даче, свежий березовый лес, мангал у пруда, ароматный дым, струящийся от углей и шипящих на решетке ребрышек. И сердце вдруг дрогнуло от острой, невесть откуда пришедшей тревоги…

… – Командир!

Я открыл глаза и сразу сел. Кромешная тьма, гигантское звездное небо и тень Смолы рядом. Он тихо тряс меня за плечо.

– Командир, у нас соседи… Я хочу проверить, кто они…

Я поднялся, прихватив с собой винтовку. Перешагнул через давно потухшее и холодное кострище, обошел беззвучно спящего Остапа и его сложенный из камней бастион. Смола тихо шел куда-то во мрак, непонятно как ориентируясь в невидимом пространстве. Метров через сто он остановился и лег грудью на песчаный гребень, приглашая и меня последовать его примеру.

Я сразу увидел где-то вдали мерцающий огонек костра. Приник к прицелу, остановил дыхание, чтобы пламя не дрожало в темном круге оптики… Костер. Рядом три темных силуэта в чалмах, напоминающих надетые на головы чугунки… Сидят неподвижно лицом друг к другу… Нет, один шевельнулся, протянул руку, поднес ее к лицу. Похоже, пьет чай… Вдруг что-то массивное, темное, что я сначала принял за большой валун, двинулось, стало расплываться, меняться в очертаниях, и на красном фоне костра я отчетливо увидел губастый профиль верблюжьей головы.

– Караван, – сказал я, отрываясь от прицела. – Может, кочевники?

Смола отрицательно покачал головой.

– Клянусь своим стволом, кочевники давно уже пасут стада в предгорьях Гиндукуша. Кроме того, кочевники гонят с собой стадо и всегда ночуют со своими семьями в шатрах. А там – только два верблюда и три человека… Разреши мне сходить туда…

– Значит, эти три афганца просто отстали от основного каравана, – сказал я и притворно зевнул. Я нарочно изображал равнодушие и упрощал ситуацию, заставляя Смолу спорить и искать веские аргументы. Так я его воспитывал уже несколько лет, приучая гасить в себе слепые эмоции и развивать логическое и стратегическое мышление. Без этих качества войну не выиграешь.

– При любом раскладе один из них не афганец, командир, – твердо и с заметной озабоченностью сказал Смола.

– Почему так решил?

– Я видел, как он отходил от костра поссать. Он не садился на корточки, командир. Он делал свое дело стоя.

Вот это уже серьезная улика! Смола, как и я, прекрасно знал афганские обычаи, в том числе и то, что афганские мужчины «ходят по-маленькому» сидя на корточках, закрывая бедра длинной рубахой.

Я снова приник к окуляру, но на таком большом расстоянии и при слабом освещении увидеть еще что-либо было невозможно. Трое в чалмах продолжали сидеть у костра совершенно неподвижно, возможно, они задремали. Один из них, как мне показалось, был низкорослый, почти карлик.

Я давно не верю в случайности. Просто так ничего не случается. Американец с окровавленным лицом, оказавшийся на окраине кишлака за несколько часов до нас, – это не случайно. Навьюченные верблюды и странные «кочевники» в километре от нас – и это не случайность. Фролов с маячками. Наше слепое движение по маршруту, проложенному через кишлаки. Убийство Кондратьева… Вся эта череда событий лишь на первый взгляд никак не связана между собой. На самом деле все это ходы, сделанные с умыслом и значением. Мы должны понять, к чему эти ходы в конечном итоге приведут.

Нельзя отпускать Смолу. Он не сдержит себя, завалит двух, третьего приведет сюда. Мы его допросим. Это в лучшем случае. В худшем – Смола завалит всех или же допрос никакой новой информации нам не даст. Мы перебьем чью-то игру и раскроем себя.

– Никуда ты не пойдешь, – сказал я. – Наблюдай за ними через прицел.

У нас давно так было принято: никто не имеет права уговаривать меня отказаться от своего решения. Мое решение было всегда окончательным и бесповоротным. Не могу сказать, что я никогда не ошибался и всегда принимал безупречные решения. Никогда не ошибаются лишь мертвецы. Тем не менее мое слово имело силу абсолютной истины, которая всегда оставалась вне сомнений. Такое правило делало нашу команду крепкой, как кулак, поддерживало в нас веру в победу и, в конечном итоге, сохраняло нам жизнь.

Я вернулся на свое могильное ложе, расправил на песке куртку, которая служила мне подстилкой, лег на спину, лицом к огромному звездному небу, и тотчас почувствовал, как мне под лопатку впилось что-то твердое и острое.

Я привстал, ощупал куртку. В ней лежал какой-то плоский предмет, ребро которого и причинило мне дискомфорт. Что это? В карманах вроде бы ничего подобного у меня не было. Маячок я, словно орден, носил на груди. Зажигалку хранил в кармане брюк.

Я проверил все карманы куртки. Ничего. Предмет, оказывается, лежал не в кармане, а был вшит внутри подкладки. По размеру он был раза в два больше крупной монеты и очень напоминал…

Торопясь развеять свои сомнения, я включил маячок, чтобы использовать его в качестве фонарика, и острым краем браслета от часов аккуратно распорол стежки подкладки. Мне на ладонь упал армейский жетон с резиновым кантом.

Я приблизил его к светящемуся маячку. На жетоне были выбиты слова и цифры. На первой строчке: Wilson. На второй: David. Еще ниже – ряд цифр и группа крови…

Лейтенант Дэвид Вильсон! Командир пропавшей три дня назад группы, которую разыскивают вертолеты «Апач».

ГЛАВА 14

Я дежурил последним – в самое трудное предрассветное время. Бойцы спали как убитые. Прозвучи где-то рядом чужая речь или даже чужие шаги – они проснутся и схватятся за оружие мгновенно. А я ходил по периметру нашей маленькой крепости, опускался на корточки перед каждым, ощупывал подкладки курточек – и никто не проснулся. Мозг спящих контролировал ситуацию, безошибочно определяя «свой – чужой».

Металлические жетоны с резиновым ободком были вшиты в куртки каждого из нас. Первой моей мыслью было, что нам дали чужое обмундирование, снятое с солдат пропавшей группы. Но сразу же отказался от этой версии. Американские солдаты не вшивают жетоны в куртки. Они носят их на шее. Значит ли это, что четверо пропавших американцев находятся в том плачевном состоянии, когда с них можно снять святая святых – личные жетоны?

Но главный вопрос в другом – зачем это было сделано?

Кажется, я что-то начал понимать, и мне стало не по себе.

Если я пойму, кем был неизвестный нам американский солдат, у которого не было с собой «ни денег, ни часов, ни патронов, ни оружия, а лицо – все в крови», тогда мне многое станет ясно.

Вариант первый: он из пропавшей группы лейтенанта Дэвида Вильсона.

Вариант второй: это был Фролов, который нарвался на талибов или каких-нибудь бродячих разбойников.

Дважды я поднимался на гребень, чтобы посмотреть через оптику на бивуак «кочевников». Первый раз – когда было еще совершенно темно. Костра уже не было, и лишь скудный свет взошедшей луны позволил мне с трудом различить расплывчатые тени. Второй раз я поднялся на гребень, когда начало светать. На этот раз я уже не увидел ничего – верблюды и путники исчезли. Скорее всего, они снялись до рассвета.

Утро было для нас хмурым. Нам позарез были нужны еда и питье. Пришла очередная SMS с новыми координатами. Я, с трудом фокусируя взгляд, тыкал стилусом в экран и забивал в навигатор данные.

– Десять километров на юго-запад, – сказал я, когда гаджет пискнул, объявляя о том, что проложил маршрут. – Там шоссе. Много населенных пунктов. Там мы найдем воду и еду.

Бойцы промолчали. Никто не давал гарантии, что мы раздобудем там провиант; скорее, мы получим новые координаты и снова тупо попремся по раскаленной пустыне невесть куда.

– А склад далеко? – спросил Смола, закатывая повыше рукава куртки. – Тот самый, который мы должны поднять на воздух.

– Командир, в самом деле, – начал бузить Остап. – Когда эта «охота на лис» закончится? Мы уже соскучились по нормальной боевой работе.

– И зачем вообще мы сюда прибыли? – встрял Удалой.

Я не знал ответа на эти вопросы и промолчал. Ни одной идеи не пришло мне в голову. Отказаться следовать по маршруту? Но у меня не было никакой формальной причины не выполнять приказы. Потребовать от Фролова, чтобы тот перестал играть с нами втемную и открыто рассказал, что происходит? И опять у меня не было права требовать от руководства полной информации. Очень многие задачи я выполнял, находясь в полном неведении. В Южной Америке, например, мы ликвидировали человека, о котором не знали вообще ничего. Нам дали только его фото. Предполагали, что это какой-нибудь мафиозный наркоторговец. Оказалось, что парламентарий, лоббирующий интересы проамериканской группировки. И об этом я узнал лишь год спустя после задания. СМИ подало ликвидацию депутата как несчастный случай в автокатастрофе, и я узнал «клиента» только по фотографии, выставленной на новостном сайте.

Может быть, сейчас – похожий случай? Сложная, запутанная ситуация, в которой от нас требуется не задавать глупых вопросов и безупречно выполнять приказы, в каком бы виде они ни приходили?

Я редко обращаюсь к бойцам на повышенных тонах, но тут пришлось:

– Отставить разговоры! Вы знаете все, что вам положено знать! Ваши комментарии неуместны! Бегом – ма-а-а-арш!!

Может быть, я тут выступил как старый солдафон, но все же иногда надо ставить на место парней. Сомнение в правильности своих действий – страшная штука. Оно деморализует и отбирает силы.

Мы бежали, гремели ботинками, взбивая пыль. Солнце поднималось вверх, как воздушный шарик. Пустыня млела под солнцем, и четверо ничтожных существ, бегущих по ней, не доставляли ей дискомфорта. Я слышал за своей спиной тяжелое дыхание Остапа. Этот крупнокалиберный солдат особой разрушительной силы не имел себе равных во время рукопашной. Он валил врагов пачками. Остап вызывал восхищение и во время ближнего боя, производя эффект небольшого танка. Но вот бег по жаре был его слабым местом. Он быстро выдыхался, скучнел, терял боевой азарт. Смола в отличие от него бегал с целеустремленностью бешеной собаки. Он мог бежать ровно и, наверное, бесконечно долго. Бег вообще был его любимым способом передвижения из-за его предельной динамичности. Но у него была другая крайность – Смолу тяжело было остановить. Команду «Стой! Ложись!» он часто воспринимал как приказ на отступление, который априори не признавал вообще. Даже если бы сейчас перед нами встал непробиваемый строй омоновцев с наставленными на нас автоматами, Смола ни за что не остановился бы, предпочитая удариться со всей дури грудью о вражеские бронежилеты.

А вот Удалого можно было назвать универсальным солдатом. Он относился к физическим испытаниям с философской толерантностью, перенося их, скорее всего, легче всех. И к приказам он относился так же, облегчая нравственные страдания лично придуманным постулатом: «Все приказы – от бога».

А что касается меня… В мирные дни я каждый день пробегаю по десять километров. Но не только ради физической тренировки. Бег – мощнейшее успокоительное средство. Бывает, мы горячо поговорим с Милой. Как ни странно, она отходит намного быстрее меня. Я гибель боевых друзей воспринимаю не так остро, как ссоры в семье. Для меня семья – аналог жизни. Кроме семьи, у меня нет ничего. Мила может иногда для встряски пойти на мелкий конфликт. Но этот мелкий конфликт для меня превращается в драму. И тогда я снова выхожу на дистанцию, даже если только что отбегал норму. И снова наматываю десять километров. И приползаю домой с совершенно спящими нервами. И Мила меня обнимает, и мне хорошо, и хочется спать…

Запищал смартфон. Что-то сегодня он щедр на сообщения.

Мы остановились. Смола, как водится, пробежал еще метро сто, потом с неохотой развернулся и побежал к нам. Остап сразу повалился на землю. Удалой продолжал стоять, только поставил винтовку прикладом на землю и оперся на нее, как на костыль.

Что за бред! Пришла SMS с новыми координатами! Причем после цифр стояла приписка из прописных букв: «СРОЧНО!!! ВАЖНО!!! Немедленно измените направление!»

– Что там еще, командир? – утробным голосом спросил Остап, лежа щекой на пыли. – Нам всем посмертно присвоили Героев России?

– Наверное, пока мы тут носимся как угорелые, – предположил Удалой, – склад взорвали без нас.

Я определил новую точку – и решил, что ошибся. Еще раз скопировал переданные координаты и повторно забил их в навигатор. Нет, все верно. Новая точка находилась в совершенно противоположном направлении. На севере, откуда мы прибежали.

Это уже переходило все границы. Даже моей толерантности наступал пипец.

– Может быть, вы отдохнете, а я побегу дальше? – спросил Смола, приблизившись к нам.

Я тупо крутил в руке навигатор, понимая, что сейчас, без дополнительных разъяснений со стороны Фролова или Владимира Владимировича, не смогу заставить себя повернуть вспять и повести за собой бойцов. Приказы, которые мы выполняли в последние сутки, уж слишком откровенно напоминали приказы сумасшедшего. И те, кто эти приказы отдавал, не мог этого не понимать. Мое терпение лопнуло. При всей моей готовности априори следовать любым приказам, сейчас наступил коллапс понимания. Я отреагировал так, как если бы Фролов распорядился: «А теперь начинайте есть землю».

– Все, – сказал я. – Пришли…

Человеческие мысли и эмоции, особенно негативные, обладают свойством переноситься за многие километры. Я в этом не раз убеждался. И чем чернее мои мысли, тем выше их скорость. Я даже не удивился, когда раздался звонок. Ничуть не сомневаясь, что звонит Фролов, я нажал кнопку с полустертым изображением зеленой трубки и приложил смартфон к уху.

– Вы получили новые координаты?!! – очень громко, почти криком спросил Фролов.

Я не успел ни отойти, ни прикрыть трубку рукой. Теперь агрессивная наглость Фролова стала видна моим бойцам. У Смолы даже глаза округлились. А Остап вскочил на ноги, забыв про усталость. Лишь Удалой с вялой грустью присвистнул и произнес: «Не жилец он более. Не жилец!»

– Зачем нам туда возвращаться? – изо всех сил сдерживаясь, спросил я. – Мы там только что были. Может быть, ты запутался в цифрах?

– Приказы не обсуждаются!! – едва не сорвался на визг Фролов.

– Этот приказ абсурдный, потому что противоречит предыдущему.

– Это мне дано право решать, какой приказ абсурдный, а какой нет!! Немедленно разворачивайтесь и бегом на новую точку!!

– Нам нужен отдых…

– Если вы не выполните приказ, то вернетесь на зону!!

– Куда?

– Я вас в тюрьме сгною!! Бегом назад!! Я приказываю!!

– Почетное звание феерического дурака остается за тобой…

– Приказ!! Выполнять!!

И тут снова во всей своей красе проявилась наша боевая сплоченность и нерушимая дружба. Не сговариваясь, мы все одновременно набрали воздуха в легкие и идеально синхронно, чему позавидовал бы хор Турецкого, выпалили:

– Да! Пошел! Ты! На *уй!!!

На последней ноте этого прекрасного аккорда я отключил связь, и тут как будто небеса разверзлись от нашей дерзости: по глухой пустыне разнеслись отчетливые звуки выстрелов.

ГЛАВА 15

Я уже говорил, что бойцы спецназа – что-то вроде подопытных собак академика Павлова, надрюченные на какие-то внешние раздражители. Для нас таким безусловным раздражителем были звуки стрельбы. Из миллионов известных на земле звуков этот звук для нас был самым ярким раздражителем. На него мы реагировали: а) в любое время суток; б) в любом состоянии; в) немедленно; г) единообразно.

Едва стрельба донеслась до нас, мы присели на одно колено и повернули головы в сторону пологой горы, изрезанной оврагами и эрозиями, по которым весной стекают ручьи. Нервный разговор с Фроловым мы сразу забыли напрочь. Никто из нас не отреагировал на настойчивые повторные звонки. Не было ничего важнее и интереснее стрельбы.

Стреляли не по нам – это мы поняли сразу. То, что стреляют по тебе, определяешь по взбитым фонтанчикам пыли вокруг, либо по специфическому свисту, либо по визгу рикошета. Можно определить еще и по боли и пятнам крови на своем теле, но это не лучший способ.

Через мгновение мы уже лежали ничком на земле, завороженно глядя на склон горы, вниз по которому, поднимая за собой пыль, стремительно несся человек в песочном костюме. Он петлял как заяц, меняя направления, спотыкался, катился кубарем, снова вскакивал и продолжал бежать. На сглаженной вершине горы во весь рост стояли двое и били длинными очередями из пулемета по беглецу.

Самое интересное, что беглец мчался в нашу сторону, тем самым постепенно переводя пулеметный огонь на нас. Нас пока еще никто не мог видеть, мы заняли хорошие позиции, откуда весь этот мини-театр боевых действий был как на ладони. Я ждал, чтобы ситуация хотя бы чуть-чуть прояснилась. По большому счету нам не было никакого дела до двух дерущихся между собой сторон. У нас была своя задача, за выполнение которой отвечали и честью, и головой. Но в то же время мы оставались мужчинами, которым не чуждо все земное, в том числе готовность помочь своему ближнему, помочь слабому, защитить того, кто нуждался в помощи. Конечно, проявление этих качеств во время выполнения спецзадания иногда ставило нас на грань полного провала, мы много раз получали по шапке от командования за подобную инициативу. Но разве можно не отреагировать, если рядом с нами творится явное беззаконие или даже банальное хулиганство? Мужики мы или кто? Вот самый свежий пример: весной мы брали террориста Ильхана вместе с его головорезами. ФСБ выслеживало его несколько лет. Всю операцию продумали до мелочей. Нам просто мозги вынесли инструктажами – очень боялись его спугнуть. Руководство решило брать бандита на выходе из супермаркета, куда тот зарулил вместе со своими боевиками за халяльной бараниной. Смоле и Удалому, переодетым в грузчиков, поручили крутиться неподалеку от бандитов в торговом зале, контролировать ситуацию. Все сначала шло как надо. Ильхан шел между стеллажей, выбирая товар, за ним с тележкой следовал телохранитель. И надо же такому случиться – главарь задел плечом девушку, которой не посчастливилось оказаться рядом. Девушка сделала вполне резонное замечание: «Молодой человек, аккуратнее можно?» Как кавказцы реагируют на подобные реплики – всем давно известно. Ильхан молча развернулся и влепил девушке пощечину, от которой несчастная рухнула на пол. Смола, который в двух шагах от них выставлял на полки товар, сдержать себя не смог, хотя, по его заверениям, предпринимал титанические усилия. Бросив коробки с чаем на пол, он подошел к Ильхану и мощным ударом в челюсть кинул его на пол.

Руководители, которые следили за операцией по мониторам, вмиг поседели. Все были уверены, что операция провалена, причем с позорным треском, с лишением званий, регалий и прочих заслуг перед Родиной. Они были почти правы – начнись в торговом зале стрельба, полегло бы множество ни в чем не повинных людей. И пролилось бы море крови, если бы не стремительная и безупречная реакция наших ребят. Телохранитель, разумеется, тотчас достал пистолет, но Смола опередил его и точным выстрелом вышиб мозги. Ильхан к этому мгновению успел подняться на ноги и вытащить свою пушку. Он непременно уложил бы Смолу, а вслед за ним еще кучу народа, если бы Удалой не прыгнул на стоящий рядом стеллаж с крупами и сахаром. Под его тяжестью трехметровый стеллаж повалился на террориста, завалив его, словно оползень, сыпучими продуктами. Еще двух боевиков я обезвредил на выходе из супермаркета. Ильхана откопали и благополучно судили. Смоле одновременно, в один день, дали награду и объявили выговор.

Это я к чему? К тому, что не по нашим правилам не вмешиваться в происходящее рядом насилие. Нам бывает трудно сходу определить, чью сторону занять, но вмешаться в разборки всегда считаем за честь.

Бойцы поглядывали на меня, мол, не пора ли заявить о себе ударной огневой атакой? Я следил за происходящим в прицел. С гребня огонь вели два типичных моджахеда – бородатые дядьки в полосатых чалмах, крест-накрест перетянутые пулеметными лентами. Один из них стрелял с бедра из «калаша», а второй, чуть откинувшись назад, поливал длинными очередями из пулемета. Человек, который от них удирал, закладывал крутые виражи уже из последних сил. Его ноги увязали в сухом плывущем песке, колени сгибались, а пули ложились все ближе. Я не мог отчетливо рассмотреть его лицо, но не было сомнений в том, что на нем американское обмундирование. Точнее, его базовая часть – штаны и куртка. Ни каски, ни броника, ни раскладки, не говоря уже об оружии.

Долго думать над тем, за кого заступиться, я не стал. Выбор был очевиден. Во-первых, априори мы всегда сочувствуем солдатам – своим коллегам по оружию, какую бы страну они ни представляли. А во-вторых, когда двое с оружием расстреливают одного безоружного – это уже не честный поединок, а тупое мочилово. Такие приемы мы с детства не переносим. Потому мои бойцы как само собой разумеющееся восприняли мой негромкий и спокойный приказ:

– По духам, одиночными, огонь…

Мы дали залп. Смола и Остап сразу же кинулись перебежками вперед, заняли новые позиции. Духи рухнули как подкошенные. Но вряд ли мы так удачно положили обоих первыми выстрелами. Расстояние до них – почти километр, на такой дистанции даже снайперский выстрел Удалого имеет немного шансов. Я не ошибся – духи всего лишь залегли, затаились и через мгновение открыли ответный огонь – на этот раз уже по нам. Пулемет мощно взрыхлил землю рядом со мной, обжег лицо осколками камней. Я перекатился в сторону, распластался на дне неглубокой промоины. Удалой бил редкими, выверенными ударами, но оба ствола на горе строчили не замолкая.

Я потерял из виду беглеца. Возможно, его все-таки настигла пуля и он лежал сейчас у основания горы, в низине, в мертвой зоне, недоступной нашему зрению. Смола, прилично рискуя, поднялся на ноги и, согнувшись в три погибели, рванул вперед, петляя между фонтанчиков пыли. Пулеметчик прицельно бил по нему. Мы с Остапом перенесли огонь на пулеметчика, стараясь усмирить его пыл. Конечно, бородатые сейчас находились на более выгодной позиции, чем мы: кто выше, тот сильней.

Удалой сменил позицию, перебравшись ближе к Смоле. Остап перекатывался по земле после каждого выстрела, не давая духам взять себя на мушку. Парни сейчас работали с каким-то особенным азартом и профессионализмом. Я бы сказал – с наслаждением. Так бывает после длительного перерыва в боевой работе. В последний раз мы ползали под огнем пару месяцев назад, в Киргизии, когда там начались погромы и массовые беспорядки. Нас срочно перекинули в Бишкек, чтобы мы обеспечили безопасную эвакуацию семей дипломатов. Там ничего страшного не было, лишь несколько стычек с одурманенными боевиками и мародерами. Мы их погасили довольно быстро.

– Он жив! – крикнул мне Удалой, имея в виду человека в американской форме. – Затаился в канаве. Они не дают ему поднять голову! Там полная жопа!

– Наша жопа круче, – возразил Остап.

Смола рванул еще дальше. Он молнией пронесся через ровное плато, где было особенно опасно, и спрятался за большим камнем. Еще метров двести – и Смола окажется в «мертвой зоне», где огонь бородатых его не достанет. Но эти двести метров приходились на самый простреливаемый участок.

Мы все помнили, что у нас ограниченный запас патронов. Мы не могли открыть шквальный огонь, поддерживая товарища. Этого «шквала» хватило бы от силы на двадцать секунд. А что потом? Смола, у которого боезапас был самым большим за счет трофеев, остался бы один на один с хорошо вооруженными духами. А то, что патронов у них достаточно, можно было судить по их длинным очередям. Так что эти двести метров для Смолы могли оказаться последними.

Понимая, что призывать бойца к осторожности и благоразумию бесполезно, я решил отвести от него огонь простым и доступным способом. Поднявшись на ноги, я побежал вдоль подножия, резко останавливаясь и начиная бежать снова. Способ отработанный и многократно проверенный. Главное – останавливаться и менять направление не реже чем через каждые две-три секунды. Это время стрелку необходимо для точного прицеливания. Правда, такой переменный бег выматывает в считаные минуты и доступен лишь для хорошо тренированных людей.

Духи тотчас заинтересовались мной, как легкой мишенью, и перенесли огонь на меня. Смола, молодчина, отреагировал мгновенно и, выбравшись из своего укрытия, во весь дух помчался к «мертвой зоне». Пули обложили меня со всех сторон. Я перебирал ногами, хрипел, как загнанная лошадь, кружился, как юла. Краем глаза я увидел, как поднялся во весь рост Остап и, что-то крича, стал лупить по горе. Удалой долго выжидал, долго-долго целился… Это было мучительно, но торопить снайпера – себе во вред. Только он знает, когда наступит мгновение, в котором он не промахнется. Только одно мгновение и только один выстрел.

Он выстрелил, и я инстинктивно понял, что его пуля достигла цели. Когда пулеметная очередь вспорола накладной клапан на моем рюкзаке, я понял, что пора прятаться, прыгнул в осыпавшуюся трещину и оттуда осторожно выглянул. Есть! Первый дух продолжал остервенело строчить из своего пулемета, а его напарник неподвижно лежал рядом, и автомат его молчал. Замечательно!

Нельзя было упустить хороший момент и пришедшую удачу, и я снова вскочил на ноги. Смола к этому времени взобрался на середину подъема, устроился за камнем и стал оттуда бить по пулеметчику. Никто из нас не находился столь близко к вражеской огневой точке, как он, но это давало ему не столько преимущество, сколько уязвимость.

Он зря рисковал так сильно. Как, собственно, и на всех наших предыдущих операциях. Но у Смолы не было ошейника, а у меня – поводка. Обуздать Смолу можно было только спасением солдата в американской форме. Тогда можно было бы считать нашу задачу выполненной.

И я круто изменил направление, устремившись на середину плато, где в канаве затаился человек в американской форме. Я, конечно, впал в мальчишество Смолы и довольно серьезно подставил себя под пули. Это было чревато не только дыркой в моей глупой башке, но и провалом операции. Чудо спасло меня от смерти. Понял я это только тогда, когда рухнул в канаву на неподвижное тело в американской форме и схватился за мочку уха – мне показалось, что в нее укусила оса. Пальцы окрасились кровью. Часть мочки срезало пулей. Если бы я чуть повернул голову в сторону, то эта же пуля разворотила бы мне шейную артерию.

– Эй! – позвал я, переворачивая тяжелое тело на спину.

На меня смотрели напряженные, полные болезненного страдания глаза. Признаюсь, я почти был уверен, что это Фролов. Но лицо этого человека было мне незнакомо.

– Who are you? («Кто вы?») – хрипло спросил мужчина, глядя на мой правый рукав, где красовался американский флаг. – What battalion? («Из какого батальона?»)

Хотя на время проведения боевых операций американские военные не носят никаких нашивок, определяющих их звание, какое-то чутье подсказало мне, что передо мной – офицер. Я понял, кто он.

– Hi, David Wilson! – сказал я. – You are wounded? (Привет, Дэвид Вильсон! Ты не ранен?)

ГЛАВА 16

Обстановка вдруг резко изменилась, и я не сразу понял, что вокруг стало тихо, как в могиле. Пулеметчик заткнулся. Может, его загасил Смола?

Я приподнял голову и посмотрел на вершину. Бородатый с пулеметом по-рачьи пятился назад, волоча за собой одной рукой пулемет, а другой – тело убитого собрата. Еще мгновение – и он скрылся с наших глаз. По склону вверх, уже в полный рост, помогая себе руками, отчаянно карабкался Смола, преисполненный страсти догнать и завалить второго бородача.

Это уже была бессмысленная авантюра, и я, срывая горло, закричал:

– Смола!! Назад! Я запрещаю!!

Представляю, какими словами он называл меня в этот момент! Но мы – армия. Он привык подчиняться. Подчинился и в этот раз. Замер на склоне, глянул в последний раз голодно-алчными глазами на вершину, где скрылся дух, сплюнул, что-то пробормотал и, понурив голову, поплелся вниз.

Ко мне уже бежал Остап. Удалой сидел неподалеку и, выщелкав из магазина оставшиеся патроны, пересчитывал их.

Я помог американцу выкарабкаться из ямы. Он сел на ее краю и крепко обхватил предплечье рукой. По рукаву расползалось большое алое пятно. Морщась от боли, он с напряжением рассматривал нас, будто ожидал продолжения казни, только теперь уже с нашей стороны.

– Американец? – спросил Остап, присаживаясь на корточки рядом.

Я кивнул.

– Тот самый, которого ищут?

Я снова кивнул.

Подошел Смола, равнодушно посмотрел на спасенного нами человека, вытащил из кармана перевязочный пакет и кинул ему.

– Русские? – не без удивления спросил американец, зубами надрывая прорезиненную оболочку перевязочного пакета. – Откуда вы меня знаете?

– Да кто ж не знает старину Вильсона! – рассмеялся Остап и бережно похлопал лейтенанта по спине. – Ты уже на весь мир прославился. Где пропадал? Зачем заставляешь волноваться своих командиров, братьев и сестер, а также родителя номер один и родителя номер два…

– Замолчи! – прервал я Остапа. С ним часто после активных бэдэ случался словесный понос. Я присел рядом с Дэвидом. – Вы можете рассказать, что с вами случилось?

Лейтенант закатал повыше рукав и стал перевязывать предплечье. Кровь пропитала бинты. Я рассматривал его бледное скуластое лицо со следами побоев.

– Я бы все-таки хотел узнать, с кем имею честь, – не к месту высокопарно произнес он.

– Лейтенант, а вам не кажется, что в сложившейся ситуации диктовать условия будем мы, а не вы? – напомнил я.

– Полагаю, что вы – русские, – закрепляя кончик бинта, ответил Дэвид. – Но одеты в форму американских солдат. Следовательно, вы скрываете себя и свои намерения. Я вам не доверяю.

Бойцы с равнодушными лицами занимались своими делами. Тем не менее все прекрасно слышали, что ответил мне американец.

– И отвечать на мой вопрос не будете? – уточнил я.

– Нет.

Я небрежно кивнул Смоле:

– Расстрелять!

– Есть, – ответил Смола, схватил американца за рукав и дернул на себя. – Пошли! Go!

Лейтенант, насколько ему хватало мужества, скрывал свое смятение. Поднявшись на ноги, он пытливо взглянул на меня, пытаясь увидеть в моих глазах искру лукавства. Но я отвел глаза – не люблю смотреть на приговоренных, от них исходит плохая негативная энергетика.

– Моя смерть вам что-нибудь даст? – осторожно попытался он втянуть меня в дискуссию.

– Да, – ответил я, не оборачиваясь. – Никто не должен знать, что мы русские.

– Я умею молчать…

– Возможно. Но мертвецы все равно делают это лучше вас.

Лейтенант еще не верил. Он как-то мягко, по-кошачьи ступал по песку, словно хотел приблизиться к смерти незаметно и застать ее врасплох. Смола отвел его к каменистой осыпи, где тело можно было бы закидать камнями.

– Мы, в общем-то, с вами не враги! – с явными нотками тревоги сказал он. – Мало того! У нас с вами общий враг – терроризм…

Смола оставил американца у камней, сам попятился, выбирая удобную дистанцию.

– Я не пойму, зачем вы спасли мне жизнь, если собираетесь убить?! – крикнул лейтенант.

– Я тоже не пойму. – Я разделил недоумение лейтенанта и махнул Смоле: – Кончай!

Смола вскинул винтовку, нацелившись лейтенанту в голову. Я не видел выражения лица американца, но полагаю, на нем в этот момент было много противоречивых эмоций.

– Э! Стоп!! Стоп!! – закричал он. – Это абсурд! Давайте поговорим!!

– Вы неблагодарный собеседник, – констатировал я.

– Хорошо! Я вам все расскажу!

Тут я вскочил на ноги, дав волю своим нервам, подлетел к Дэвиду и крепко схватил его за ворот куртки.

– Тогда быстро!! – заорал я ему в лицо. – Торговаться не будем!! Мы знаем все!! Где твои люди – Майкл Дэвис, Патрик Джонс и Ричард Миллер?! Отвечай немедленно!

Лицо Дэвида покрыла смертельная бледность. Он облизнул пересохшие губы.

– Нас взяли в плен…

– Кто?! Талибы?!

– Не уверен… Они были похожи на наемников-арабов…

– Дальше!!

– Нам завязали глаза и долго везли на джипе… Патрик тяжело ранен в живот. Майклу выкололи глаз… Нас кинули в яму. Двое суток в полной темноте, без воды и еды.

– Как тебе удалось бежать?

– Солдаты встали друг другу на плечи, а я выкопал под крышкой лаз… Я бежал к шоссе – там можно встретить патрульную машину коалиционных сил.

Я вздохнул, расслабился и улыбнулся.

– Ну вот, – сказал я дружелюбно, обнял лейтенанта и повел назад. – Можешь, если захочешь. И зачем, спрашивается, заставил меня кричать?.. Кто эти двое, что стреляли по тебе?

– Похоже, они из той же банды, которая взяла нас в плен.

– Тебя, видимо, сдал мальчишка, у которого ты вчера утром просил воды.

Дэвид кивнул. Силы стремительно покидали его. Побег, огонь в спину и вот теперь наша имитация расстрела доконали его. Он обессиленно рухнул на землю и закрыл глаза. Удалой принялся приводить его в чувство. Я с тревогой поглядывал на вершину горы. Арабские наемники – люди серьезные. Так просто свою добычу не отпустят. Могут вернуться в любой момент.

– Уходим, парни, – поторопил я.

– А что с ним делать? – спросил Удалой.

– Берем с собой. Он покажет нам, где склад. И тогда Фролова мы с чистой совестью пошлем на хер.

– А покажет ли? – засомневался Остап.

– Покажет, – уверенно ответил вместо меня Смола.

ГЛАВА 17

Три задачи мы должны были решить немедленно, оставив все остальные дела на потом. Во-первых, нам следовало как можно быстрее уйти с места перестрелки и укрыться в надежном месте. Во-вторых, нам снова надо было искать воду. И в-третьих, нам нужна была еда.

Дэвид едва передвигал ноги. Он был страшно слаб, и нам приходилось поочередно тащить его на себе, закинув руку Дэвида себе на плечо. Русским к такой парной связке не привыкать: именно таким образом настоящие друзья возвращаются с дружеской попойки. Мы прошли километров пять в сторону темнеющей на горизонте «зеленки» и забрались на вершину горы. К ее подножию прилип глиняный кишлак, похожий на плоский ломоть старого заплесневелого хлеба. Река, протекающая по краю кишлака, обильно поила мелко нарезанные зеленые поля. Блеяли бараны, кудахтали куры.

Мы ничего не могли придумать, кроме как двоим из нас идти в кишлак и добывать там еду и питье.

Идти захотели Остап и Смола. Смола поклялся мне, что будет проявлять максимальную толерантность к нетолерантности афганцев. Расплачиваться нам снова было нечем, кроме как частью нашего скудного боезапаса и моими никому не нужными часами.

С горы я хорошо видел ребят, как они неторопливо и вальяжно спускались к кишлаку, потом шли по одной из улочек, обрастая толпой.

– Как вас зовут? – спросил меня Дэвид, немного придя в себя в тени валуна.

Я представился.

– Эндрю, русские и американцы – не враги, – начал он куда-то клонить.

– Это пока мы не затрагиваем ваших интересов, – возразил я.

– Мы союзники, когда речь заходит о борьбе с терроризмом. Вы согласны?

Я не сводил глаз с кишлака. Остап и Смола не стали заходить слишком далеко, остановились у большого двухэтажного дома под навесом, закрывающим от солнца едва ли не половину улочки. Я видел, как Остап разговаривает с афганцами, активно помогая себе руками. Внизу шли международные переговоры. И здесь, на горе, тоже шли международные переговоры. Мы находили точки соприкосновения интересов.

– Значит, мы и действовать должны как союзники, Эндрю, – продолжал Дэвид.

Я старательно делал вид, что всецело поглощен наблюдением за кишлаком, а Дэвида слушаю вполуха. На самом деле разговор с Дэвидом был сейчас не менее важен, чем безопасность моих парней. Просто я хотел, чтобы Дэвид первым начал меня о чем-то просить. В этом случае мне легко будет перейти на банальный торг и поставить ему условие. Я знал, о чем он станет меня просить. Это будет крайне опасная авантюра. И за нее я потребую не менее дорогую услугу.

– Афганцы несут канистру, – сказал Удалой, наблюдая за кишлаком через оптику. – Лепешки… Апельсины…

– Эндрю, арабские террористы и для вас враги, так ведь?

– Что ты хочешь, Дэвид? – напрямую спросил я.

– Чтобы вы помогли вызволить из плена моих товарищей.

– И как ты себе это представляешь?

Дэвид тянул с ответом, делая вид, что набирается сил. А я знал, почему ему нелегко ответить на мой вопрос.

– Есть два плана, – осторожно начал Дэвид, тщательно подбирая слова.

– Кажется, им дали сыр! – громко и радостно воскликнул Удалой по-русски, отчего Дэвид вздрогнул и с тревогой посмотрел на кишлак.

– План первый, – продолжал Дэвид. – Он совершенно безопасный для вас, но мы потеряем впустую много времени, и шансы, что мои парни доживут, очень невелики.

– Что за план?

– Вы поможете мне дойти до шоссе, а оттуда на перекладных довезете меня до нашей базы. Один я не выживу, меня наверняка убьют где-нибудь по дороге. На базе я сообщу место, где мучаются в плену наши парни, и туда вылетит группа быстрого реагирования.

– А второй план?

Дэвид криво улыбнулся, словно стыдился произнести вслух откровенную чушь:

– А второй – это мы сами, впятером, попытаемся вызволить ребят.

– Сколько человек охраняют пленных? – спросил я.

– Их держат в зиндане на краю кишлака, – торопливо, словно боясь, что мой интерес к пленным угаснет, стал объяснять Дэвид. – Если не принимать в счет жителей кишлака, то непосредственно у ямы дежурят три-четыре человека.

– А если принимать в счет жителей? – уточнил я.

– Это самоубийство, – по-английски сказал Удалой, не отрываясь от прицела. – Они опять расплачиваются патронами.

Удалой, зараза такая, по гороскопу Весы. Никогда не поймешь, где он стоит, что делает и о чем говорит. Его сознание колеблется где-то между чашами. Вот он упомянул про самоубийство. К чему это было сказано?

– Я не пытаюсь принизать степень риска, – продолжал Дэвид. – Арабские наемники – серьезный противник. Но я видел вас в бою и выражаю свое восхищение.

Не люблю похвалу. Всегда воспринимаю ее как корыстную лесть. Даже если генерал после выполнения задания говорит мне: «Молодец, майор», я не знаю, куда спрятать глаза и руки от тягостного чувства. И Дэвид, полагая, что я кинусь целовать его в знак благодарности за столь высокую оценку наших достижений, сделал большую паузу.

– Не понимаю, чему ты восхищаешься, – сквозь зубы процедил я. – Мы вчетвером полчаса ползали под пулями и не могли одолеть двух дикарей.

Я отбил у него инициативу и оптимистичный тон. Пусть знает, что его просьба очень и очень дорого будет стоить.

– Тем не менее вы одержали победу, освободили меня и сами остались невредимы… – Дэвид попытался вернуться на прежние позиции, но я его тотчас перебил:

– Лейтенант, я знаю, что все надо умножать как минимум на десять. Там, где, по вашими словам, три охранника, надо ожидать тридцать злобных, наполненных ненавистью к американцам дехкан. А нас всего четверо, не считая вас, раненого и морально раздавленного…

– Но… – попытался он возразить.

– К тому же у нас ограниченный запас патронов, гранат и средств первой медицинской помощи, отсутствуют бронежилеты и радиостанции. И мы просто умираем от голода и жажды. Вот она такая русская правда, лейтенант.

Дэвид загрустил.

– Мои товарищи… – прошептал он. – Они погибнут…

– Мы можем проводить тебя до шоссе, – предложил я.

– После того как поедим и поспим, – вполголоса добавил Удалой.

Дэвид вообще потемнел лицом.

– А смысл? Их убьют. Здесь время решает все.

И тут он сделал то, чего я никак не ожидал от офицера американской армии. Дэвид вдруг схватил мою руку, прижался к ней лбом и быстро и горячо зашептал:

– Я тебя очень прошу! Командование отблагодарит вас! Мы заплатим вам. Семьи спасенных вами солдат будут всю жизнь молиться за вас. Вся надежда только на вас!

– Не о том ты говоришь, лейтенант! – сказал я, вырывая свою ладонь из цепкой хватки Дэвида. – Ты не столько за своих товарищей беспокоишься, сколько за себя. Боишься, что тебя будут судить за трусость. Боишься полных упрека глаз родственников солдат.

– Они возвращаются, – сказал Удалой. – Втроем.

ГЛАВА 18

Третьим был ишак. Через его тощий хребет были перекинуты мешки и пластиковые фляги с водой. Остап и Смола плелись за животным. Идти в гору, в самый солнцепек – настоящая пытка. Усталость и раздражение бойцы вымещали на ишаке, поочередно пиная его.

– Командир, две сумки еды за три патрона! – доложил Остап, забравшись на гору и опускаясь рядом со мной на камни. – Эти афганцы напомнили мне туземцев с Таити, у которых матросы Кука выменивали мясо и рыбу. За ниточку стеклянных бус – свинья, за гвоздь – корова.

Удалой жадно припал к фляге с водой. Напившись, он вытер рукавом губы и спросил:

– Откуда такая щедрость? Вода не отравлена?

– Мы признались им, что мы – русские, – ответил Смола, развязывая мешки и раскладывая на куске полиэтиленовой пленки лепешки и белый кусковой сыр. – Сначала они решили, что мы американцы, и попытались нас убить. Тогда мы начали ругаться матом, и случилось чудо.

– Там каждый второй по-русски неплохо говорит, – добавил Остап. – Оказывается, весь кишлак когда-то состоял в отряде самообороны, который поддерживал наш советский батальон. Люди до сих пор помнят совместные советско-афганские митинги дружбы. Еду нам задаром отдавали.

– Ишака только просили вернуть, – предупредил Смола.

Удалой, получая несказанное удовольствие, сел рядом с Дэвидом. Лицо его сияло улыбкой. На небритых щеках красовалась пикантная ямочка.

– А ты понимаешь, почему афганцы нас любят, а вас ненавидят?

Дэвид пожал плечами. Его сейчас не это волновало.

– Потому что ни в одну американскую голову не может прийти такая бредовая идея, как совместный митинг дружбы. Потому что американец никогда ничего не купит в дукане, никогда не станет есть то, чем его угостят афганцы. Потому что вы ходите по кишлакам упакованные и закрытые с ног до головы, как в скафандрах по Луне. Вы их за людей не считаете! Как, собственно, все остальные народы мира.

– Угомонись! – приструнил я Удалого.

Мы обедали в тягостном молчании. Полагаю, что американец был голоден не меньше нас, но глотал кусочки черствой лепешки через силу, буквально давясь ими, словно это были кусочки сухих коровьих лепешек. Значит, еще не созрел, еще не так проголодался, чтобы забыть о гигиене и перебороть брезгливость. Мы же трескали за обе щеки, запивая водой лепешки, сырные шарики, виноград и стебли лука-порея. И когда вдруг позвонил ставший ненавистным мне смартфон, я чуть не подавился.

– Наверное, опять наш неадекват звонит? – предположил Смола, с хрустом надкусывая шарик сыра.

Теперь я не торопился нажать на зеленую трубку, как прежде. Спокойно дожевал, вытер руки о мешковину. Потом включил громкую связь, чтобы не пересказывать бойцам наш разговор с Фроловым. Ибо многие его словесные перлы просто не поддаются пересказу.

– Что это значит?! – сходу завопил Фролов, не сказав ни «здрасьте», ни «как дела».

Удалой ковырялся соломинкой в зубах. Остап вертел в руках сухую лепешку и раздумывал, сейчас ее съесть или оставить на вечер. Смола недобрым взглядом косился на американца, отпивая из бутылки с водой.

– Что именно, друг мой? – уточнил я. – О значении какого явления ты хотел бы узнать?

– Вы там, блин, вообще… Вообще собираетесь делом заниматься?!!

Он задыхался от ярости. Я опасался, как бы не порвались хрупкие динамики в смартфоне.

– Мы только делом и занимаемся, – ответил я. – Бродим по азимуту. То в одну сторону, то в другую…

– Нет!! Вы все врете! Я все знаю!!

– Какие некрасивые слова он говорит, – с сожалением произнес Удалой.

– Сынок, у тебя плохое настроение, – сказал я Фролову. – Наверное, ты перегрелся.

– Я тебе не сынок, урка ты мокрушная!!

– По фене заговорил, – с удивлением заметил Остап. – Может быть, он надсмотрщиком на зоне работал?

У меня могучее терпение. Я динамит огромной разрушительной силы, но с очень длинным бикфордовым шнуром.

– Послушай, а что ты хочешь от меня? – уточнил я.

– Чтобы вы вернулись на указанный мною маршрут и выполнили поставленную задачу!! – вопил мой юный самозванный начальник.

– Так мы и так на маршруте.

– Нет!! Это ложь!! Вы совсем не там, где должны быть! Я сейчас отправлю новые координаты! Идите по маршруту! Не задавайте идиотских вопросов! Не отвлекайтесь ни на что! Не останавливайтесь! Ни с кем не связывайтесь…

Кажется, Фролов собирался сказать мне еще что-то важное, но я отключил трубку и затолкал гаджет в карман.

– Командир, он ставит нам нереальные задачи, – сказал Остап и все-таки надломил лепешку и отправил кусочек в рот.

– Меня беспокоит другое, – отозвался Смола, крепко завинчивая крышку на бутылке с водой. – Откуда он знает, что мы ушли с маршрута?

– Я тоже обратил на это внимание, – подтвердил Удалой. – Он не на пушку брал. Он точно знает, что мы ушли.

– Следит за нами в бинокль? – предположил Остап, огляделся вокруг и сам же ответил на свой вопрос: – Это невозможно. Мы то бежим, то ведем бой, то петляем по ущельям. Он не смог бы висеть у нас на хвосте все это время.

– Вариант второй, – продолжал Удалой. – Кто-то из нас по связи сливает информацию Фролову.

– Фантастика, – зевнув, ответил Остап.

– Фантастика, – согласился Удалой.

Мы помолчали. Американец с плохо скрытой тревогой поглядывал на нас. Не понимая русской речи, он предполагал, что сейчас решается его судьбы и судьба его несчастных товарищей.

– И, наконец, третий вариант, – сказал я и, отстегнув закрепленный на майке маячок, положил его на ладонь, чтобы всем было видно. – Если это простой маячок для подачи светового сигнала, то он должен состоять из банальной лампочки и элемента питания.

Я, словно лектор-физик, проводящий опыт, надломил маячок. Верхняя крышка лопнула. Я сковырнул ее ногтем. Внутри оказалась плата со сложной микросхемой и чипом.

– Радиомаяк, – первым догадался Удалой. – Все просто и банально до тошноты.

– Значит, он контролирует каждый наш шаг? – покачал головой Остап, вынимая из кармана свой маячок и глядя на него, как на гранату без чеки.

– Пусть контролирует дальше, – едко процедил Смола, подошел к ишаку и к моему величайшему изумлению ловко вставил свой маячок животному в зад.

Ишак негромко икнул, мотнул головой, топнул копытом, но тотчас успокоился.

Эта забава всем нам сразу понравилась. Так как самое интересное место было уже занято, Остап сунул свой маячок в мешок, привязанный к спине животного, где еще недавно лежали продукты. Удалой, не желая повторяться, с задумчивым видом дважды обошел вокруг ишака, пытливо разглядывая то его уши, то нос, то пасть. В итоге затолкал маячок под тряпку, которой была плотно обмотана правая задняя нога ишака.

Остап мощным шлепком по крупу отправил ишака в стремительный галоп. Униженное животное, часто перебирая ногами, понеслось куда-то по пустынным холмам к далекой и живой, как море, зеленой зоне.

Я добил своего маленького шпиона каблуком ботинка.

– Считайте, что мы стали наполовину свободны, – сказал я, глядя на крошки пластиковых деталей и спутавшиеся тонкие проводки под своими ногами.

– Командир, ты предлагаешь нам довольствоваться всего лишь половиной? – с грустью в голосе спросил Удалой.

Я не ответил, подсел к Дэвиду, которого, видимо, очень угнетал наш русский язык, положил ему руку на плечо и сказал по-английски:

– Мы спасем твоих товарищей, лейтенант, и твою честь. Но при одном условии.

Лейтенант поднял на меня свои тревожные серые глаза.

– При каком?

– Ты должен будешь привести нас к складу с героином.

ГЛАВА 19

– К складу с героином? – переспросил он, но я сразу увидел по его глазам: он понял, о каком складе речь.

– Ну да, с героином. Мы уничтожим наркотик, а склад сравняем с землей. Что тут удивительного? Ты же сам говорил, что мы союзники в борьбе с терроризмом, а терроризм питается финансами от наркобизнеса.

– Но… – Дэвид мучительно подбирал слова и лихорадочно раздумывал над моим предложением. – Но это… это не совсем законно.

– Уничтожить запрещенное зелье – незаконно?

– Нельзя делать это так, как хотите вы! – Дэвид, наконец, нашел подходящие аргументы. – Да, наркотики – это зло. Но каждая операция по уничтожению складов талибов должна быть тщательно спланирована и согласована с командованием коалиции.

– К счастью, у нас с тобой разное командование. И я выполняю распоряжения своих начальников.

– Эндрю, это приведет к печальным и непоправимым последствиям! Мы не можем взять и вот так сразу уничтожить продукцию стоимостью миллионы долларов!

В разгар нашего спора снова позвонил Фролов. Я не стал отвлекаться и передал смартфон Удалому.

– Где мы сейчас? – радостно переспросил Удалой, прижимая трубку к уху. – Ты не поверишь, но мы в жо*е! Вот всеми святыми клянусь – правду говорю!!

– Вы хотите, чтобы эти миллионы получили талибы? – уточнил я у Дэвида.

– Если вы представляете русский комитет по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, то давайте я сведу вас с представителями нашего командования, и вы спланируете совместную операцию! – никак не сдавался Дэвид.

– Дэвид, мы это сделаем без вашей помощи, – я уже едва сдерживался. – Ты втягиваешь меня в ненужную дискуссию. Я не собираюсь с тобой торговаться. Я просто ставлю тебе условие: или ты показываешь нам, где склад, или мы сейчас расстаемся и каждый идет своим путем.

– Эндрю, ты выкручиваешь мне руки!

Я резко поднялся на ноги.

– Нам больше не о чем разговаривать, – жестко произнес я. – Значит, жизнь твоих товарищей стоит меньше склада с наркотой.

– А я был лучшего мнения об американцах, – сказал Остап по-английски, опуская винтовку на плечо.

– Думаю, что родственники твоих товарищей будут проклинать тебя до конца твоих дней, – не преминул высказать свое презрение Удалой и отключил смартфон, который опять начал истошно трезвонить.

– Прикончить бы тебя… – процедил Смола и сплюнул под ноги.

– Мы все равно найдем склад, – подвел я итог беседе. – И все равно уничтожим его… Пошли, парни!

Мы двинулись по склону вниз, оставив растерянного и взволнованного Дэвида на вершине. У него не было другого выхода, я знал это твердо. И, конечно, не удивился, когда он догнал меня.

– Эндрю, – запыхавшись, произнес он. – Я согласен. Только… только хочу вас предупредить: склад очень серьезно охраняется. Минное поле по периметру. Пулеметчики на вышках. Колючая проволока. Это настоящая крепость… И еще: если на базе узнают, что я рассказал вам о складе, меня разжалуют.

– Никто не узнает, – заверил я. – Показывай на навигаторе, где это.

– Теперь твоя очередь уступать, – отрицательно покачал головой Дэвид. – Сначала мы должны освободить моих парней… Должен сказать, – примирительно добавил он, – это недалеко от вашего склада.

На слове «вашего» он сделал акцент.

ГЛАВА 20

Отдаю должное лейтенанту – он заставил себя уважать. Раненый, изможденный, он тем не менее бежал в нашей группе как равный, не отставая и не вымаливая привала. Мои бойцы молотили ногами тоже будь здоров, но я чувствовал нервное напряжение, идущее от них. Их злое упорство, с каким они наматывали километры по пустыне, скорее было желанием заглушить в себе раздражение.

Я понимал, что выгляжу в их глазах страдающим гордыней юношей. Я втянул ребят в авантюру, вынуждал их крепко рисковать собой, и все ради чего? Почему я, думали они, не отказал Дэвиду в помощи? Намного проще было бы получить координаты склада у Фролова. Да, Фролов – чмо, псих, у него истерика. Но все это можно было бы пережить, смять в своей душе и без лишнего геморроя выйти на склад. Теперь же мы всецело зависели от Дэвида.

Словом, я выглядел в глазах бойцов как твердолобый гордый самодур.

Но рассказать им все, чтобы объяснить свое решение, я пока не мог.

Мы остановились на привал в глубоком ущелье, скрытом от палящих солнечных лучей, где в узкой расщелине, поросшей колючим вьюнком, скупо сочилась вода. Чтобы напиться и наполнить пластиковую флягу, нам пришлось отрыть маленький колодец.

Мы разбрелись по сторонам. Каждый занялся своими делами. Остап разулся, вытряхнул из ботинок песок и камешки, стянул с себя носки и, размахивая ими, как вертолет лопастями, пытался их просушить. Сидящий рядом с ним Удалой начал как-то странно двигать носом, морщиться, затем пересел подальше. Смола намочил воротник куртки, голову и начал разбирать винтовку и продувать детали от песка.

Я как бы невзначай оказался рядом с Дэвидом. Он осматривал раненое предплечье, поправлял повязку.

– Дэвид, как ты думаешь, – спросил я, – арабские террористы, которые вас захватили, хотят получить за вас выкуп?

– Вряд ли, – ответил Дэвид, продолжая осматривать покрасневшую руку. – С заложниками они обращались бы аккуратнее. И сразу бы выдвинули условия. Они же относились к нам, как к скотине, подготовленной для забоя. Изувечили Патрика. Выбили глаз Майклу. Я потому и решился на побег, что чувствовал: с нами церемониться никто не будет, нас просто собираются убить. Без всяких условий.

– Тогда почему они не убили вас сразу же, как взяли в плен? Зачем надо было куда-то везти вас, сажать в яму?

Дэвид пожал плечами и промолчал.

– Лейтенант, – вкрадчиво спросил я. – А личные жетоны, надеюсь, вам удалось сохранить?

Лицо Дэвида перекосила гримаса боли.

– Тебе покажется это странным, – ответил он, – но вот как раз жетоны они сорвали с нас в первую очередь. Я так думаю, для коллекции, чтобы бравировать потом. Или в качестве доказательства, чтобы получить деньги за убитых американцев.

– Скорее всего, второе, – кивнул я. – Звери!

Дэвид стиснул кулаки и, едва разжимая зубы, процедил:

– Узнал бы, у кого сейчас мой жетон – убил бы не думая. Голыми руками задушил бы!!

– Я тебя понимаю, – сочувствующе ответил я, незаметно прощупывая жетон Дэвида в своем кармане. – Я тебя очень хорошо понимаю…

И опять мы бежали по пустыне, догоняя солнце, которое окуналось в пылевое марево. Мы выпили всю воду, залили подножные камни своим потом, высохли, затерлись пылью и зноем и стали похожи на верблюжьи колючки, которые знойный ветер гонит по бескрайним пескам. Я нес в себе тайну, смутную догадку, которую пока не мог огласить, и предчувствие того, что скоро мне откроется истина, придавало мне силы. Бойцам же моим силы придавала злость на меня. Но так бывало уже не раз. Они злились на меня, они ненавидели меня, они готовы были убить меня десятки раз, и я терпел эту черную волну эмоций до тех пор, пока не раскрывал карты. Такова незавидная доля командира. Да и вообще любого лидера. Очень часто нам кажется, что человек, которому мы безоглядно верим, ведет нас к погибели, во мрак. И когда уже прощаемся с жизнью, приходит свет и озарение. И мы понимаем, что все было сделано правильно.

ГЛАВА 21

На фоне контрового света заката серые стены дувалов казались черными. Откуда-то едва слышно доносилась тягучая заунывная музыка. Пахло горящим углем, навозом и горячими лепешками. Мы замечали застывшие перед багряным закатом неподвижные силуэты людей в чалмах, сгорбленных старух, овец. На плоских глиняно-соломенных крышах торчали рядки засыпающих голубей. Одинокий дехканин вез по разбитой дороге кривую скрипучую тачку с ворохом сухой травы.

– Охрана где? – шепнул я Дэвиду.

Он показал рукой.

– Где дом в два этажа, видишь? Еще чуть правее – щербатый дувал. И к нам ближе метров на пятьдесят…

– Там, где куст?

– Это не куст. Это человек с автоматом на корточках.

Мои глаза постепенно привыкали к сумеркам, и я уже мог разглядеть первого охранника. Голова второго ритмично покачивалась над срезом крыши полуразрушенного сарая. Время намаза давно прошло, так что, скорее всего, охранник просто клевал носом, засыпая.

Смола набрал в ладонь пыли, плюнул, растер и стал намазывать глиной себе лоб и щеки. Остап заталкивал гранату в нагрудный карман. Карман был слишком узок, и граната в него не входила. Остап кряхтел, применял силу. Я услышал треск ткани.

– До чего ж у америкосов форма неудобная. В наш карман бутылка запросто входит. А у них даже гранату не сунешь.

Удалой заряжал магазин. После дневного боя наш боезапас слегка оскудел, и если бы не трофейные патроны, я не знаю, с чем бы мы пошли на зиндан.

Дэвид чертил на земле схему двора, в котором находилась яма-тюрьма.

– Ворваться лучше не через ворота или калитку, а с тыла – через крышу дома. На ней сидит ушлый талиб с пулеметом, но он держит на прицеле яму и ворота. Если сделать все тихо и быстро, остальные могут и не заметить. А потом этим же пулеметом поддержать тех, кто будет освобождать пленных.

«Если сделать все тихо и быстро, – подумал я. – Легко так рассуждать, когда под пули пойдут другие».

– Вот тебя-то мы и поддержим этим пулеметом, – сказал я.

– Меня? – слегка растерявшись, уточнил Дэвид. – А разве… разве вы мне дадите оружие?

– Нет, ты пойдешь без оружия. За нами. Когда мы расчистим двор, ты полезешь в яму к своим. А то нас они могут испугаться и наломают дров.

– Ну да, – не очень уверенно ответил лейтенант. – Резонно… То есть ты предлагаешь мне вернуться в яму?

Он насторожился. Я с любопытством рассматривал его лицо, на которое медленно опускалась тень подозрительности. Дипломат из меня никудышный, как, собственно, из каждого моего бойца. Мы привыкли стенку пробивать своей головой, и не скрываем намерений пробить таким же способом еще пять стен. Конечно же я увидел, что Дэвид испугался и заподозрил нас в предательстве. Спрыгни он в яму – где гарантия, что мы не используем пленников в своих целях. Выпытать у них можно будет любые тайны, не то что какой-то там склад. Да и вообще, четверо американских военнослужащих, один из которых офицер, – это лакомый кусок для всякой грязной дипломатии. Конечно, я мог бы развеять сомнения лейтенанта, заверить его в том, что яма для него – самое безопасное место во дворе, где будут летать пули и литься кровь. Но я не стал этого делать. Не умею. Не хочу. Просто лень. У него ведь нет выбора. Пусть мучается, терзается сомнениями – каждый думает о других в меру своей испорченности.

Я распределил бойцов. Остап вломится во двор через ворота. Смола снимет сидящего на дувале часового, чья голова по-прежнему была видна на фоне угасающего заката. Удалой, прикрывая собой Дэвида, должен будет пробраться во двор через противоположный дувал. А я взял на себя пулеметчика на крыше дома.

Сложность состояла в том, что нам надо было сработать одновременно и тихо, чтобы не растревожить кишлак.

Что ж, как говорится, помолясь, приступим!

Было уже достаточно темно, чтобы мы смогли подойти к кишлаку незамеченными. Почти стихли звуки, лишь кое-где побрехивали собаки да в сараях тревожно стучали копытами овцы. Мы бесшумно приблизились к крайнему дувалу, прижались к его теплому пористому боку. Я поглядывал за лейтенантом. Не без гордости должен сказать, что мы вернули его к жизни. Когда мы только отбили его у арабских наемников, Дэвид произвел на меня жалкое впечатление. То был забитый, запуганный человечек с остекленевшим страхом в глазах. Сейчас же я видел в нем опытного бойца. Несмотря на ранение, Дэвид хорошо передвигался, принимал условные знаки и держал обстановку под контролем.

Я знаком показал, чтобы мы начали расходиться по своим позициям и чтобы никто не упускал меня из поля зрения. Бойцы растаяли в темноте. Я выждал несколько мгновений и осторожно заглянул за угол. Темная улица была пустынна и мертва, лишь вдалеке по краю дувала скользили красные отблески костра. Как это всегда со мной бывало, мое сердечко начало учащенно колотиться в груди. Ощущение это было малоприятным только потому, что у меня создавалось ощущение, будто этот стук слышат все в округе. Я набрал полную грудь воздуха, на несколько секунд задержал дыхание и частыми мелкими шагами двинулся по улочке к темному контуру дома, на крыше которого дремал пулеметчик.

Знаете, что испытывает человек, идущий туда, где должен будет убивать и где может быть убит сам? Не дай вам бог испытать это чувство. Наверное, никогда к нему не привыкну.

Пройдя самые трудные пятьдесят метров по открытой улочке, как по раскаленной сковородке, я свернул в очень узкую щель, где едва мог уместиться. Плоская крыша теперь была надо мной – подпрыгни, и рукой достанешь. Не успел я отдышаться, как сердце тревожно екнуло в моей груди: в конце этого узкого прохода стояла большая белая собака и смотрела на меня.

Я застыл. Если она начнет лаять – поднимется тревога и меня обнаружат. Выстрелить – еще большее безумство. Я стоял совершенно неподвижно, даже дышать перестал. Странная, однако, собака. Голова маленькая, а тело округлое, пухлое, шерстяное. Я таращил глаза, вытягивая вперед шею… Э-э-э-э! Да это же не собака, а самое безобидное существо на свете! Овца! И как она здесь оказалась?

Я медленно, шаг за шагом, приблизился к ней. Протянул руку – овца чуть подалась назад. Я крепко смял в кулаке ее шерстяную шубку на загривке и потянул на себя. Теперь не уйдешь, красавица!

Овца жалобно заблеяла. Громче надо, милая! Мне не хотелось причинять животному боль, но как заставить овцу блеять во всю силу? Я схватил ее за уши и стал трясти голову, как большую копилку. Забавное зрелище, жаль, что без зрителей! Овца, как могла, сопротивлялась, упиралась передними копытами в мои ботинки. Наверное, она думала, что я собираюсь открутить ей голову. Вот страху-то натерпелась! Мы оба кряхтели. Я даже громче, чем она, хотя требовалось как раз наоборот. Один раз я даже лягнул в мягкий, податливый бок. Упрямое животное только громко сопело, и больше ничего. Ситуация была просто комической, хотя мне было не до смеха. Овца топила меня! И чем дольше тянулось это зоологическое принуждение, тем злее становился я. И когда мне уже показалось, что я ничего от нее не добьюсь, кудрявая особь издала ужасный утробный вой, который эхом разнесся по сумеречным улочкам кишлака.

Если бы мы находились в порту, то можно было бы подумать, что отправляющийся в плаванье пароход дал прощальный гудок.

Я немедленно освободил овцу, прижался спиной к дувалу и замер. Мгновение – и надо мной появилась голова в чалме. Охранник не увидел меня – я стоял в слишком плотной тени. Он зло прикрикнул на овцу и сплюнул мне под ноги. Мне достаточно было поднять руки вверх и немного подпрыгнуть, чтобы мертвой хваткой схватить его за шею, а затем резким движением сломать ему позвонки.

Я стащил тело вниз, придерживая его, чтобы не слишком громко стукнулось о землю. Подобрал скатившуюся чалму, напялил себе на голову. Затем ухватился за край крыши, подтянулся и осмотрелся.

Двор был едва-едва освещен тусклым светом, который просачивался из слепого окошка сарая. Но этого было достаточно, чтобы мои парни меня увидели. Я подполз к пулемету, стоящему на сошках, прижался щекой к липкому, засаленному прикладу, взял на мушку сидящего на корточках у ворот охранника и махнул рукой.

Внешне как бы ничего особенного не произошло. Я уловил лишь тихий сдавленный стон, затем скрип, шумное сопение верблюда, настороженные шаги, а затем шепот Остапа:

– Командир, все чисто!

Я спрыгнул с крыши, нечаянно наступив на руку распростертого на земле трупа. Этого охранника прикончил Остап. На противоположном конце двора, под дувалом, лежал третий.

Как будто все.

К нам приблизились тени – Удалой и Дэвид. Дэвид часто дышал, а когда заговорил, я обратил внимание, что его голос дрожит.

– Надо торопиться…

– Я знаю, – прервал я его. – Охранников здесь больше нет?

– Не должно быть, – неуверенно ответил Дэвид.

– Плохой ответ. Смола, осмотри дом! Остап, возьми пулемет. Удалой – встань на воротах.

Мы с Дэвидом завалили набок стог сена, под которым был скрыт люк зиндана. Попавшейся под руку кочергой я сорвал ржавый и тяжелый навесной замок, сразу уловил тяжелый смрад. Дэвид опустился на краю ямы на корточки и негромко крикнул в темноту:

– Ричард! Майкл! Патрик! Это я, Дэвид!

Снизу донеслись приглушенные вздохи и тихий стон.

– Нужна лестница, – сказал мне Дэвид. – По веревке они не смогут взобраться.

– А была лестница?

– Нет, нас заставили спускаться по веревке.

Рядом выросла фигура Остапа.

– Командир, надо торопиться. На улице кто-то говорит.

Дэвид начал меня раздражать. Он только обозначал проблему и ничего не делал для ее решения. Пришлось мне кинуться к трупам, искать в потемках чалмы. Нашел обе, третью снял со своей головы, распустил их и крепко связал концы. Получилась вполне крепкая и длинная веревка. Тут нарисовался Смола со спичками. Он поджег пучок соломы и осветил яму.

Мы увидели два черных блестящих глаза, устремленных из глубины на нас.

– Ричард, это ты? – крикнул Дэвид. – Где остальные?

– Лейтенант, – донесся до нас хриплый голос. – Лейтенант, спаси нас…

К нам подбежал Удалой:

– Вы чего орете? – зашептал он. – На улице голоса. Мне кажется, идут сюда…

– Ричард, обвязывайтесь по очереди веревкой, мы вас вытащим! – не обращая внимания на предупреждение, громко зашипел Дэвид.

Мне захотелось скинуть его вниз и закрыть яму крышкой. Жаль, у него была прострелена рука, а то полез бы он сейчас к своим бойцам как миленький.

Смола поджег очередной пучок соломы.

– Клянусь своим стволом, нет там трех человек, – произнес Смола.

Мне тоже показалось, что на дне ямы шевелятся, как черви, только двое.

– Ну что там? – нервно спросил Дэвид.

– Лейтенант, Майкл ничего не видит… Я пробую обвязать его.

– А где Патрик?

– Патрика нет, лейтенант…

– Вы можете замолчать? – шепнул Удалой и даже несильно стукнул Дэвида в плечо.

Мы все замерли, глядя на запертые ворота. Снаружи доносились голоса. Говорили как минимум трое. Частые шаги. Затем громкий, требовательный стук в ворота и окрик:

– Мохаммад!!

Бойцы оставили меня у ямы и бесшумно рассредоточились по двору, нацелив стволы на забор.

Дэвид стоял на коленях перед ямой и, низко склонив голову, нервно руководил:

– Вокруг пояса оберни… В руках ты не удержишь… Ты слышишь меня? Ричард, ты только не паникуй…

Тут я понял, что назревает большая беда. И что если не предпринять решительных мер, мы тут и умрем, стоя раком у вонючего зиндана.

Оттолкнув Дэвида в сторону, я взялся за связанную нами веревку и, упираясь ногами в стены ямы, быстро спустился вниз.

Потом, вспоминая этот эпизод, я горько жалел о содеянном. Но тогда, в яме, я думал лишь о том, как быстрее нам унести ноги.

В тесной сырой яме, дно которой представляло собой липкую и вязкую субстанцию, сидели два затравленных, грязных, утративших силы и здравый разум человека. Один из них – худой, с черными обросшими щетиной щеками – смотрел на меня широко распахнутыми глазами, в которых я не мог увидеть ни мужества, ни инициативы, а лишь забитую, испуганную покорность. Сказал бы ему: встань на корточки и ешь землю – он так бы и поступил. Второй сидел на земле, опершись спиной о стену и подперев руками опущенную голову. Я вообще сначала подумал, что он мертв. Третьего солдата здесь не было, и я с трудом представлял себе, как здесь умещались четверо.

Тот, который сидел на земле, был чернокожим и находился в жесточайшей прострации. Это и был тот самый Майкл, которому выбили глаз. Он плохо понимал, что происходит, и вообще не реагировал на мои слова. Мне пришлось силой поднять его на ноги и обмотать веревку вокруг его пояса. Пока я это делал, он норовил снова опуститься на корточки. На его лицо страшно было смотреть. Собственно, там и лица как такового не осталось. Видимо, его несколько раз ударили чем-то тяжелым, возможно, прикладом автомата, выбили правый глаз, оставив на его месте кровавое месиво, разбили нос, расквасили верхнюю губу и, по-моему, выбили несколько передних зубов.

В общем, я решил вытащить его первым, так как второй (Ричард, что ли?) худо-бедно понимал меня. Когда Дэвид начал тянуть веревку на себя, Майкл повис на ней, как мешок с песком. Голова его безвольно покачивалась, задевая стены. Едва лейтенант вытащил его на поверхность, началась стрельба.

Этого я меньше всего хотел, хотя и ожидал.

– Дэвид! – заорал я. – Привяжи веревку к чему-нибудь и найди себе оружие! Мы выберемся сами!

Когда рядом творится какая-то драматургия, а ты не в силах повлиять – это ужасное чувство. Наверху оглушительно лязгали автоматы, хлопали гранаты, раздавались крики, а я с незнакомым, испуганным насмерть американским солдатом сидел в зловонной яме и путался с веревкой. Сперва надо было отправить наверх пленника; оставь я его в яме, он остался бы тут до скончания дней своих.

– Ты сможешь… блин!!! Ты сможешь подняться сам?! – кричал я, а меня перебивал грохот выстрелов и взрывы.

Он то ли кивал, то ли неуверенно пожимал плечами. Несколько суток плена вывихнули ему мозг. Инстинкт подсказывал ему, что здесь, в яме, намного безопаснее, когда сверху свистят пули. А больше ничто ничего ему не подсказывало, и американец, как зверек, готов был свернуться калачиком на дне ямы, заткнуть уши, затаиться, замереть и переждать стрельбу. Он не мог и не хотел понять, что находится сейчас в собственной могиле и единственная возможность продлить свою жизнь – это выбраться отсюда.

Я жестко схватил его за грудки, встряхнул и закричал прямо в лицо:

– Наверх, солдат!! Ползи наверх!!! Там есть оружие, там твой командир!! К бою, сынок!!

Он вроде понял, стал царапать стену обломанными ногтями, пытаясь на нее взобраться. Я присел, посадил его себе на плечи, выпрямил ноги и поддал солдату кулаком под зад. Тот зашевелился, полез, наступил грязным ботинком мне на голову, соскользнул, чуть не упал, снова встал на мое темечко. Я стоически терпел эту мерзкую пытку. За веревку он схватился, но подтянуться на ней ему не хватило сил. Так бы он и стоял на моей голове в липких обгаженных ботинках, если бы Дэвид сверху не протянул ему руку.

Настала моя очередь подниматься. Я взялся за веревку, потянул ее на себя, но она вдруг поехала вниз, и ее обгоревший, тлеющий конец хлестнул меня по лицу.

Более нелепой ситуации я еще не встречал! Мне ничего не оставалось, как ждать – либо помощи ребят, либо гранаты, случайно залетевшей в зиндан. Вверху творилось что-то невообразимое. Может быть, узкий колодец усиливал и размножал звуки посредством резонанса, но мне казалось, что наверху идет широкомасштабная баталия с участием всех коалиционных сил. Разбуженный кишлак, сочувствующий талибам или террористам, – страшное дело. Его мы и получили.

Не успел я как следует поразмышлять о своей незавидной судьбе, как сверху показалась обширная тень Остапа.

– Командир, кидай веревку! – протрубил он.

Несколько мгновений, кряхтений и кусков глины по голове – и я наверху. Не успел встать – как меня швырнуло на землю взрывной волной от гранаты. Дом полыхал, ворота были разбиты в щепки. С улицы неслись струи пуль. Часть дувала обрушилась, и из проема мне махал Остап:

– Командир, сюда!!

Вот так. Стоило на несколько минут покинуть плацдарм, как потом очень трудно въехать в ситуацию и включить мозги.

Поливая огнем развороченные ворота, я отходил к проему. Дэвид, завладев пулеметом, строчил во все стороны, где ему явно мерещились талибы. Обнявшись, как закадычные друзья, едва передвигали ноги наши пленники. Чернокожий солдат спотыкался и падал, а обессилевший Ричард, не пытаясь снова поднять его на ноги, упрямо тянул его за руку, будто намереваясь тащить за собой волоком. Майкл вставал на колени, качался, снова падал. Он не выйдет отсюда, понял я, кинулся к солдату, взвалил его на плечо и с ним выбежал через проем.

Мы отходили через мокрые поля, активно огрызаясь огнем. Жители кишлака, хоть и сочувствовали талибам, но все же не были хорошо обученной и вооруженной бандой. Из разных точек кишлака по нам не слишком прицельно палили из винтовок; с каждой минутой пули свистели все реже. Луна еще не взошла, и кромешная тьма стала нашим союзником. Мои ноги под тяжестью Майкла глубоко увязали в сырой пашне. Было очень трудно, силы мои были на пределе. Майкл, как солдат, был уже никаким. Зато как тело – просто отличным: неподвижным, молчаливым и относительно легким.

Стрельба постепенно утихала. Кишлак не стал нас преследовать. Мы погружались в глубину ночи мелкими группами. Я шлепал по грязи последним, часто останавливаясь и поправляя на плече свою ношу.

Потом мы обошли осыпанный камнями-призраками холм и зашли в ущелье. Смола оторвался от нас, взяв на себя роль дозорного. Он не поленился прихватить с собой трофейный гранатомет с единственной гранатой, который нес на плече, как сантехник сливную трубу. Время от времени Смола чиркал спичкой, чтобы мы не потеряли его в кромешном мраке.

Было уже не меньше двух часов ночи, когда наш дозорный нашел подходящее место для ночлега. Это была пирамидальная горка, усыпанная валунами и булыжниками, из которых можно было соорудить временный бастион для оборонительного боя. Скинув трофеи, Смола вернулся ко мне и взвалил тело чернокожего солдата на себя.

– Поставь растяжки, – сказал я ему. – Хватит двух. И можете отдыхать. Я подежурю… Спать совсем не хочется…

Когда я доковылял до нашего лагеря, то первое, что услышал, был резкий и донельзя злой голос Дэвида. Он крепко держал за грудки Ричарда, тряс его и кричал:

– Ну как ты мог?!! Как ты мог допустить это?!! Ты же… предатель! Ты же подлец!!!

Ричард не сопротивлялся, лишь отвернул лицо в сторону.

– По твоей вине это случилось!! По твоей!! Так или нет!? Рядовой Миллер, отвечать на вопрос!! Ведь ты мог его спасти? Мог или нет?!!

А Ричард все молчал, глядя в сторону.

Никто не вмешивался. По-моему, никто толком ничего не понял. Во всяком случае нам, русским, это было понять сложно: командир сбежал из плена, с нашей помощью освободил своих бойцов, и вот сейчас обвинял уцелевшего солдата в смерти товарища.

Оказывается, Патрика, который был ранен в живот, талибы сегодня утром казнили. Вытащили из зиндана и ножами изрубили на куски. Его крики были слышны даже сидящим в яме Ричарду и Майклу.

ГЛАВА 22

Перед рассветом Майкл начал громко стонать, и мы, озабоченные тем, чтобы он не выдал нашего схрона, сидели вокруг него, с тревогой поглядывая по сторонам. Мы не знали, чем можно помочь несчастному. Смола, который во время ночного рейда успел набить рюкзак разнообразным трофеем, сделал ему повязку, которую смочил какой-то пахучей жидкостью.

– Это анальгетик, – сказал он. – Больше я ничего не смог раздобыть.

Дэвид подчеркнуто держался на дистанции от Ричарда. У нас остался горький осадок после ночной истерики лейтенанта, когда он огульно обвинил солдата в трусости и предательстве. И напряжение между мной и моими бойцами тоже не угасло. Они по-прежнему не могли понять, какого черта я вожусь с этой жалкой кучкой, от которой у нас только проблемы.

Еще вчера я лелеял надежду в душе, что взорвать склад нам помогут наши американские друзья. Но после того, как увидел, в каком бедственном положении они находятся, похоронил эту идею. Оставался Дэвид с сомнительными способностями и навыками. Не было смысла полагаться на него. Хоть Дэвид и присвоил себе трофейный пулемет с приличным боезапасом, я все же не верил в него как в боевую единицу. Не решится он штурмовать с нами склад. Да хрен с ним. Сами справимся. Мне он нужен для других целей. Во-первых, он должен привести нас к складу. А во-вторых, он сгодится в качестве заложника, если вдруг нам помешают штурмовать склад его соратники.

– Командир, – сказал Смола, придавливая камнем комки окровавленной ваты. – Майкла надо срочно госпитализировать. Он весь горит. Если не оказать ему медицинскую помощь, он не доживет до вечера.

– Ты говоришь неполиткорректно, – поправил его Удалой. – Твои слова могут оскорбить Майкла и унизить чувство его собственного достоинства. Говорить надо так… – Удалой перешел на английский: – Сэр, у вашего солдата замечательный температурный показатель, значительно превышающий наши показатели. И это дает мне основания предположить, что когда-то в далеком будущем на его роскошной мраморной плите из золота, инкрустированного алмазами, будет отлита сегодняшняя дата…

– Ничего смешного, – холодно произнес лейтенант и повернулся ко мне: – Эндрю, ты обещал проводить нас до шоссе.

– Это сделают Остап и Смола. А ты останешься здесь со мной.

– Но…

– Я повторяю: это сделают Остап и Смола.

– Они справятся?

Я в ответ лишь покачал головой и пожал плечами – столько во мне было гневных чувств.

Зазвенел смартфон. Фролов все еще не терял надежды навязать нам свою волю. Удалой, которой с недавнего времени носил гаджет при себе, вопросительно посмотрел на меня, все понял и со вздохом сожаления оборвал связь.

– Странно, – принялся вслух размышлять Удалой, заталкивая трубку в карман. – За несколько прошедших дней второй человек сомневается в моей профпригодности. Фролов не доверял. Теперь этот североамериканец не доверяет. У меня что – лицо не вызывает доверия? Или телосложение?.. Не пойму…

– Это все потому, что ты похож на балеруна, отсидевшего пятнадцать лет в зоне для особо опасных рецидивистов, – сказал Остап.

Лейтенант, который при виде смартфона изменился в лице, снова начал меня доставать:

– Мы можем сделать все намного проще. Дай мне трубку, я свяжусь с базой, и сюда тотчас прилетит вертолет, который заберет солдат.

Я усмехнулся.

– Твой план, Дэвид, мне не нравится.

– Но почему?

– Отвечать на этот вопрос неполиткорректно по американским понятиям, – за меня ответил Удалой. – А то вы подумаете, что майор негативно к вам относится.

– Ты мне не веришь? – не обращая внимания на язвительные реплики Удалого, спросил меня Дэвид.

– Ваш вопрос, сэр, опять же – неполиткорректный, – продолжал словоблудие Удалой и фамильярно хлопнул лейтенанта по плечу. – Надо спрашивать так: Эндрю, в мои мысли вкралась гипотеза, смысл которой заключается в том, что твое восприятие моего восприятия не соответствует моему восприятию твоего восприятия…

– Удалой, замолчи! – оборвал я и решительно встал, показывая тем самым, что разговор закончен. – Остап, Смола, – добавил я уже по-английски. – До шоссе не больше трех километров. Проводите туда солдат. Остановите попутку. Объясните водителю, что ему щедро заплатят, если он довезет пассажиров до базы. И отдайте Ричарду трофейный «калаш» на всякий случай.

– Сделаем, командир, – ответил Остап с плохо скрытым неудовольствием, поправляя на плече ремень винтовки. – Нам, как бешеным собакам, семь верст – не крюк.

– Ричард, – обратился к солдату Дэвид. – Отойди в сторону, я хочу поговорить с тобой наедине.

– А почему не при всех, Дэвид? – не преминул уколоть я. – Ты нам не доверяешь?

– Извини, Эндрю, – сухо заметил Дэвид, – но у нас есть право на военную тайну. Я же не спрашиваю у тебя, почему вы намереваетесь взорвать героиновый склад в форме военнослужащих США?

– А это чтобы вам было приятней! – снова встрял в разговор Удалой. – Мы сделаем за вас то, что вы уже несколько лет сделать не можете. Лавры возьмете себе. Нам они на хер не нужны.

Американцы шептались недолго. Ричард внимательно выслушал, приложил руку к голове и сказал: «Йес, сэр!»

Если бы мои парни назвали меня «сэр», я бы со скалы упал от смеха. Какой из меня сэр? Я для бойцов просто старший товарищ. В этом все наше различие.

ГЛАВА 23

Остап, чтобы не терять времени даром, взвалил Майкла себе на плечо и широким шагом двинулся в сторону шоссе. Смола, держа оружие на изготовку, двинулся за ним.

– Остап похож на рабочего, который несет на плече рулон пергамина, – сказал Удалой, провожая группу взглядом.

Мы остались втроем. Дэвид сидел на камне чуть поодаль от нас и с деланным любопытством рассматривал пулемет. Он вообще с ним не расставался. Это к слову о доверии друг к другу. Политики давно за нас решили, что мы – враги. И вот мы оказались далеко от политиков, в одной, так сказать, лодке, окруженные общими врагами. И все равно вбитая нам в головы политическая установка продолжает управлять нашими поступками и помыслами. Точнее, поступками Дэвида. В его мозгу сидит грампластинка, которая крутит одно и то же: «Русским не верь, русским не верь…» Вот так же и в голове американского президента. И коалиция готова сама вспахивать поля под опиумный мак, лишь бы России нагадить…

Что-то меня на глобальную политику понесло. Пока мы ждали возвращения Остапа и Смолы, смартфон дважды пищал, требуя внимания к себе. Удалой поглядывал на меня в надежде, что я отвечу Фролову и подчинюсь ему. То есть поведу бойцов, как баранов, во мрак чьих-то тайных игрищ. Нет, так не будет. Я отрицательно качал головой, и Удалой указательным пальцем, как стилусом, тыкал в клавишу отбоя.

Через час с небольшим Остап и Смола вернулись. Дэвид сразу же кинулся к ним.

– Ну что? Как? Рассказывайте!!

От нетерпения он готов был схватить Смолу за плечи и начать трясти.

– Посадили в такси, – вяло доложил Остап. Он перегрелся на солнце, ему явно не нравилось опекать американцев, отчего он чувствовал себя ущемленным.

– Какое такси? Номер запомнили? – допытывался Дэвид.

– Желтое такси с одной белой дверью, – добавил Смола, жадно отпивая из фляги с водой. – Номер 12–52 cd.

– А почему с одной дверью? – насторожился лейтенант.

Смола пожал плечами.

– Остальных не было. Оторвали. Для вентиляции. А надо было дожидаться, пока не появится такси с четырьмя дверями?

– Вы спросили у таксиста документы? – продолжал допрашивать Дэвид. – Его фамилию, имя запомнили?

Я заметил, что Смола начинает заводиться.

– Конечно! – ответил он со звонким раздражением. – Он показал нам паспорт, водительские права, членский билет от партии «Единый Афганистан», охотничье удостоверение, а также фотографии всех четырех жен. Мы сфотографировали его в анфас и профиль, сняли отпечатки пальцев, взяли анализ крови, мочи, ДНК и отрезали клочок бороды на память. Показать?

– Не смешно, – играя желваками, холодно ответил лейтенант.

– Если не смешно, то не задавайте глупых вопросов.

И тут у Дэвида сдали нервы. Он схватил Смолу за горло и заорал ему в лицо:

– Это не глупый вопрос, солдат!! Не глупый!! У нас в США каждый боец бесценен!! Для нас нет ничего важнее, чем его жизнь!! Мы не бросаем людей на произвол судьбы, как это делаете вы!! Мы боремся за каждого до последнего!!

Я не спорю – янки, судя по всему, в самом деле борются за каждого американского солдата. Но если при этом они хватают за горло русского солдата, то ответная реакция сможет их здорово удивить. Как, собственно, и произошло. Смола резким ударом отбил руку лейтенанта и нанес ему несильный удар в челюсть тыльной стороной ладони. Дэвид повалился на землю, но при этом успел схватиться за куртку Смолы. Они оба оказались на земле. Поднимая пыль, начали кататься у наших ног, нанося друг другу удары по лицу. Лейтенант, надо сказать, драться умел, а злость вдобавок придала ему сил. Но Смола – это отдельная песня. Побороть его невозможно в принципе. Он будет сопротивляться до последнего удара сердца. К тому же он гибкий и ловкий, как разъяренная пантера.

Никто из нас не вмешивался в поединок. Напротив, мы наблюдали за дерущимися с интересом, мысленно подбадривая своего соотечественника, соратника и друга. Все закончилось довольно скоро: Смоле удалось заехать лейтенанту кулаком точно в нос. Того мгновения, пока Дэвид пребывал в коротком замешательстве, было достаточно, чтобы Смола распластал своего противника на обе лопатки и победно уселся ему на грудь.

– Ты прости моего парня, – сказал я примирительно, протягивая лейтенанту руку и помогая ему подняться. – У него отработан безусловный рефлекс на разные негуманные жесты.

– Не в жестах дело, – запрокидывая лицо вверх и хлюпая кровью, ответил Дэвид. – Просто мы с вами очень разные люди, Эндрю.

Смола отряхнул одежду, покопался в рюкзаке и протянул лейтенанту ватный тампон.

– Как шоссе? – спросил я у Остапа.

– Так себе. Местами битое, местами не очень. До базы тридцать километров. За час точно доберутся.

– Ты слышал? – спросил я Дэвида, обнимая его за плечо – что-то вдруг мне на сердце накатила волна жалости к американцу. – Они уже наверняка подъезжают. Майкла отнесут в лазарет, Ричарда отведут в штаб. Будут задавать вопросы…

Я внимательно следил за лицом Дэвида. Он все еще хлюпал носом и останавливал кровь тампоном.

– Надеюсь, Дэвид, твой солдат не станет рассказывать про нас и наши планы?

– Не будет, – односложно ответил Дэвид, прижимая окровавленную вату к распухшему носу.

– Ну, тогда мир и дружба! – подытожил я и протянул Дэвиду руку. – И переходим ко второй части Марлезонского балета.

Смола смотрел на меня с неодобрением. Остап сердито и нервно заталкивал в рюкзак коробки с трофейными патронами. Удалой загорал, подставляя солнечным лучам лицо, потому сидел с закрытыми глазами и вроде как ничего не видел и не слышал. Мы все прекрасно понимали, что уже через десять минут после того, как американцы въедут в расположение базы, сюда прибудет мобильный поисковый отряд, и тогда утирать кровавые носы, скорее всего, придется нам.

Но тогда мы еще не знали и не могли знать, что именно сюда поисковый отряд не придет никогда. Желтое такси с единственной уцелевшей дверцей ровно через пятнадцать минут после того, как в нее сели американские солдаты, было разорвано в клочья в результате прямого попадания в бензобак кумулятивной гранаты. Произошло это на крутом повороте, где все машины резко сбрасывают скорость и где так удобно организовать засаду. Когда обломки машины железным дождем рухнули на землю, на почерневшую от копоти дорогу выбежали два вооруженных «калашами» человека в черных чалмах, края которых закрывали им лица. Они искали трупы, точнее то, что от них осталось. Они обошли пылающий обломок двигателя, пнули ногой покореженный обрывок капота, плюнули на чадящее колесо. От водителя и пассажиров, по-видимому, не осталось ничего, кроме обугленного лоскутка ткани цвета хаки. Они подняли этот лоскуток, отнесли на обочину, где бросили на землю и привалили большим тяжелым валуном.

ГЛАВА 24

Дэвид, собака такая, тормозил нас как только мог. Когда мы бежали спасать его парней, он вызывал у меня восхищение своей выносливостью. Сейчас же, когда мы уносили ноги от того места, куда мог прибыть мобильный отряд, он плелся в самом хвосте, хрипел, как загнанная лошадь, и часто просил остановиться. Мои парни, вне всякого сомнения, видели в этом только желание американца сдать нас своим партнерам. Но я не был таким категоричным. Лейтенант все-таки не полный идиот и должен был понимать, что едва на горизонте покажется какая-либо американская техника, к его голове будет приставлено сразу четыре ствола. Просто человек, говоря языком офисного планктона, утратил мотивацию на быстрое перемещение из пункта А в пункт Б. Для себя он уже все выторговал и сделал. Теперь он работал на нас. А это не так интересно.

Когда солнце коснулось линии горизонта, я объявил привал. Мы повалились на дно сухой канавы, по которой весной, должно быть, весело бежит ручей. По кругу пошла последняя бутылка с водой.

– Далеко еще? – спросил я, тщательно прополаскивая рот.

– Километров десять. Или двадцать, – неопределенно ответил Дэвид.

Наше напряженное молчание было столь красноречивым, что Дэвид поспешил объясниться:

– Эндрю, ты пойми меня правильно. Мне нечем защитить себя, случись что… Знание того места – единственное, что вынудит вас… что побудит вас…

Он с таким трудом подбирал слова, что мне пришлось прийти ему на помощь.

– Что не позволит нам расстрелять тебя?

Дэвид сначала хотел возмутиться, но все же согласился и кивнул:

– Да, наверное, так. До тех пор, пока я вас веду, я чувствую себя в безопасности.

– Очень правильно ты думаешь, – мрачным голосом заметил Смола и лег грудью на край канавы, чтобы было удобнее осматривать местность через прицел винтовки.

– А я не согласен, – сказал Удалой, вытаскивая из кармана опять зазвонивший смартфон. – Склад могут показать и другие люди… Как всегда, вырубать, командир?.. Есть вырубать! (Ткнул пальцем в дисплей. Звонок прекратился.) Желающих показать нам склад – как собак нерезаных. Но мы выбираем лишь самых достойных… (Затолкал смартфон в карман.) Кто помнит такую игру – тамагочи? Вот я как бы в нее играю. Если не сброшу вызов, не отреагирую на звонок – человек потеряет последнюю надежду. Он поймет, что мы отдали предпочтение другому проводнику. А все почему? Никто не знает. Чем наш родной русский проводник хуже толерантного политкорректного евроамериканца? Смола, ты можешь поклясться своим двадцатисантиметровым стволом, что толерастия более надежна?

– Хорош болтать! – оборвал его Смола, внимательно смотрящий через прицел на пустыню. – Меня уже тошнит от тебя.

– А мне нравится его треп, – сказал Остап. – Я тоже считаю, что тамагоча удобнее. Носи его себе в кармане да вовремя на клавиши нажимай. А с этим, – Остап кивнул на лейтенанта, – одна головная боль. То друзей его освободи, то на такси их отправь, то капризы выслушай. И, чего доброго, соплеменники его вот-вот нас найдут. А чем это для нас обернется? Гуантанамо. Гамбургеры. Кисло-сладкий соус. Пепси. И толстожопые бабы в спортивном трико. Я все это на дух не переношу, так и знайте…

Я улыбался, слушая этот завуалированный протест.

– Ну что, все высказались? – спросил я. – А теперь послушайте меня…

– Командир! – вдруг перебил меня Смола. – Взгляни… Это те самые…

Он уступил мне место у винтовки. Я приник к прицелу. Разогретый, как над плитой, воздух дрожал и плавился. Казалось, что пустыня залита большими серыми озерами, в которых отражаются чахлые деревья и раскрошенные кишлаки. Я начал внимательно всматриваться в детали и, наконец, увидел то, что привлекло внимание Смолы. Это был караван из двух верблюдов, который мы как-то засекли ночью у костра. Животные неподвижно стояли к нам в профиль, как на пачке сигарет «Camel». На одном из них восседал человек в чалме, а еще один – низкорослый, как десятилетний ребенок, – бродил вокруг, глядя себе под ноги, словно что-то искал.

– Они высматривают наши следы, – сказал я, отрываясь от окуляра. – Не знаю, кто эти люди. Но думаю, что нам лучше оттянуть момент встречи с ними.

Удалой и Остап тоже заинтересовались караваном и на некоторое время замерли, глядя в оптические прицелы.

– Вы уже где-то встречались с ними? – спросил Остап.

– Они ночевали недалеко от нас, – ответил Смола.

– Думаете, ищут нас?

– Нас? Или, может быть, его? – вставил Удалой и кивнул на Дэвида.

– А разве сейчас это не одно и то же? – сказал я.

Меня засыпали вопросами. Бойцы хотели ясности. А я ее не хотел. Я продолжал вести пассивный бой в тумане.

– Предлагаю замочить их к едрене-фене, – предложил Остап, приверженец радикальных способов решения проблем. – Пальнем по ним из гранатомета, и все дела.

– Мы будем мочить каждый караван, показавшийся нам подозрительным? – усмехнулся я. – Тогда в северных провинциях заглохнет торговля.

– А я предлагаю сначала взорвать склад, – сказал Удалой. – А потом подойти к этому каравану и выяснить, чего они от нас хотят.

Нашим оживлением заинтересовался Дэвид. За его реакцией мы все следили, как группа замаскированных шпионов за резидентом. Оптики у трофейного пулемета не было, и я предложил Дэвиду свою винтовку. Он долго, затаив дыхание, следил за караваном и людьми, затем отложил винтовку и задумался.

– Кажется, я узнал одного из них, – сказал он. – Это они гнались за мной на холме и едва не убили.

Я чуть не врезал Дэвиду кулаком по макушке. Блин, лучше бы он этого не говорил!! Он же сам признался, что караван гонится за ним. Следовательно, за нами. И мы снова будем вынуждены отвлекаться на посторонние дела, вместо того чтобы целенаправленно идти и громить склад с наркотой.

– Наверное, ты ошибаешься, – сказал я Дэвиду. – Все кочевники на одно лицо.

– Нет, – горячо возразил Дэвид. – У меня феноменальная память на лица! Я прекрасно помню эту узкую лисью морду с кудрявой бородкой!

– Лисья морда с бородкой? – усмехнулся Удалой. – Сказал бы – козлиная.

– А почем нынче талибы оценивают американских офицеров? – спросил Дэвида Остап и оценивающим взглядом окинул его фигуру. – За раненую руку, конечно, придется скинуть цену…

Дэвид скривил губы в улыбке, но она получилась выстраданной. Он выразительно глянул на меня, словно молил о помощи. Чудак, наверное, в самом деле решил, что мы хотим продать его талибам… Нет, все-таки мои бойцы распустились вконец! Несут какую-то околесицу! Я понимаю: они его с трудом переносят, так как от него мы получаем пока лишь проблемы. Но я не могу, не могу рассказать им все о своих подозрениях! Я боюсь убить в них веру в то, что мы, спецназ ВДВ, всегда, при любых обстоятельствах, при любых начальниках, при любом государственном устройстве служим исключительно светлому, благородному, чистому и справедливому делу! Это дело во все века называлось служением Отчизне.

Я встал. От волнения зубы мои словно склеились. Скулы заныли.

– Так, товарищи бойцы, – сказал я стальным голосом. – Терпение мое лопнуло. Хватить пи*деть! Хватит! С Дэвидом не разговаривать! Приказы не обсуждать! Вспомнить азы армейской дисциплины!

– Здравствуй, курс молодого бойца, – с иронией произнес Удалой. – Есть вспомнить азы!

– Приказывай, командир, – хмурясь, произнес Остап. – Я больше слова не произнесу.

Смола перекинул на шею ремень винтовки, взвалил на плечо гранатомет:

– Я готов, – доложил он.

Остап встал рядом с ним – плечо к плечу. Затем и Удалой. Выровняли по одной линии носки желтых американских ботинок. Приподняли подбородки. Артисты! Большая сцена по ним плачет!

– Вот за это я вас и люблю, – примирительно сказал я и повернулся к Дэвиду: – Беги, Дэвид, прямо к складу! И чем быстрее, тем лучше для тебя.

ГЛАВА 25

Мы путали следы и выбирали самый тяжелый путь, который вряд ли окажется по силам верблюдам. Мы бегом спускались в глубокие овраги, сыпались вниз по их рыхлым склонам вместе с песчаными оползнями и камнями. Карабкались вверх, помогая себе руками, ломая ногти и царапая ладони об осколки лопнувших булыжников и колючки. Ботинки наши были полны песка, куртки – насквозь мокрыми от пота, задубевшими от соли. Наши лица потемнели, приобрели землистый оттенок. Пустыня словно перетерла нас в своих сухих, горячих жерновах.

Когда солнце зашло и стали стремительно сгущаться сумерки, мы добрели до заброшенного безлюдного кишлака со множеством уцелевших домов и сараев. Минут пятнадцать потребовалось нам на то, чтобы убедиться в чистоте кишлака. Самый крепкий двор, обнесенный двухметровым дувалом, оказался заминирован. Видимо, кочевники, покидая кишлак, оставили сюрприз для непрошеных гостей.

Растяжку заметил Дэвид и, что меня приятно удивило, сам взялся ее снимать. Я, как и мои бойцы, знали саперное дело, но Дэвид был настойчив, попросил нас отойти подальше и засучил рукава. Он работал профессионально и смело, снял растяжку с калитки, выкопал у крыльца противопехотную пластиковую «итальянку» и выудил гранату без чеки из щели между дверью и косяком. Потом дважды обошел дом, заглядывая во все щели. Наконец махнул нам рукой.

Собственно, стоимость взрывчатки, которой хозяин пытался ограничить количество непрошеных гостей, наверняка превышала стоимость самого дома. Его правильнее было бы назвать обширным сараем. Мы облюбовали самую большую комнату, в которой не было ничего, кроме проржавевшей до дыр буржуйки и грязной шторы на веревке, делившей помещение пополам. Несколько кишащих клопами матрацев мы сразу выкинули во двор, а на их место натаскали сухого жесткого сена.

Остап выбил фанерную заглушку на маленьком окне и прямо посреди комнаты разжег костер. В качестве дров он использовал охапку сухой, мелко порубленной лозы и стопку лепешек кизяка. Костер был почти бездымным. Жидкие сизые струи выплывали через окно наружу и в сумеречном небе были почти незаметны.

Смола выпотрошил рюкзак, показывая богатый трофей. Кроме гранат и пачек с патронами он разжился несколькими банками с консервированным пловом, маленьким закопченным чайником и полиэтиленовым пакетом с какой-то подозрительной мутной жидкостью.

– Много набрал, – похвалил Удалой. – Тебе скидка положена.

– Про скидку забыл, – ответил Смола, рассматривая пакет с жидкостью и раздумывая, как бы ее оттуда извлечь без потерь.

– Можно использовать ствольную накладку, – предложил Удалой.

– Неудобно, – засомневался Смола. – И слишком много войдет.

– Для Остапа – в самый раз будет, – настаивал Удалой.

Я прошелся по двору, посмотрел на темнеющее небо. Какой сегодня день? Сколько мы уже в этой песочной стране? Потерял счет дням. Прошлое резко отодвинулось в дальнюю даль, стало напоминать кадры из прекрасного фильма. Как там моя Мила? Что сейчас делает? Думает обо мне?

Торцевой дувал был разрушен, похоже, здесь взорвался мощный заряд. Повсюду, куда ни кинь взгляд, – следы насилия и войны. Люди живут, рожают детей, кормятся, разводят скотину в перерывах между разрывами тротила и свистом пуль. Война – такая же естественная часть их жизни, как для европейца ежедневная поездка на работу. И не надоело им убивать и умирать? По-другому никак нельзя?

Я выглянул через проем наружу. Руины, руины… Остатки глиняных стен и сараев. Каменный век. Помпеи сохранились лучше. А говорят, все народы одинаковы. Нет, человечество делится на две совершенно непохожие части. Первая – которая созидает. Вторая – которая разрушает. Наверное, богу требуется постоянный креатив, и потому руками этих вторых уничтожает все красивое и великое, чтобы первые снова и снова творили и созидали. Этот процесс должен быть бесконечным.

А я со своей группой для чего нужен? Наша миссия в чем?

Когда я вернулся, Остап, вскрыв консервы, разогревал банки на костре. Смола и Удалой все еще никак не могли разобраться с пакетом и его содержимым. Дэвид сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на них с настороженным интересом.

– Можно использовать пенал с ершиками для чистки ствола, – подал очередную идею Удалой.

– Пенал маловат. Дэвиду разве что?

– Ну не в ладони же разливать?

Я сел рядом с Дэвидом.

– Лейтенант, я хотел бы тебя спросить…

– Что я скажу своим, когда вернусь? – догадался он. – Но разве ты мне поверишь? Ведь я сейчас могу наговорить все, что угодно.

– Не в этом дело, поверю я тебе или нет. Просто я сейчас поставил себя на твое место. И, ты знаешь, мне не приходит ничего остроумного в голову. Наверное, важнее не то, что ты скажешь. А что уже сказали Майкл и Ричард.

– Точнее, как сказали, – поправил меня лейтенант. – Врать тоже надо уметь. Я велел Ричарду сказать, что вы из местного отряда самообороны и мы вместе пошли добивать талибов, которые взяли нас в плен.

– Интересная версия. Убедительно. Мне с детства мама говорила, что я как две капли воды похож на талиба.

– Да, но я не уверен, что Ричард сможет рассказать об этом убедительно, – продолжал Дэвид, не заметив моей иронии.

– Значит, тебя будут искать. Наверняка уже ищут.

Дэвид кивнул.

– Конечно, ищут. Они не прекращают поиски с того дня, как мы попали в плен. Но ты не волнуйся. Отсюда до склада – рукой подать. Рано утром выйдем, и через пару часов будем уже на месте… Я даю слово офицера, Эндрю!

Мы пожали друг другу руки.

– Никогда не думал, что в американской армии есть понятие «слово офицера».

Дэвид подумал и с грустью ответил:

– В армии нет. Среди офицеров – еще есть. Но многое зависит от того, какой офицер. Мы иногда сами себе придумываем моральные ценности. А потом, когда вопрос касается жизни или смерти, не знаем, как от них откреститься.

Остап начал разносить горячие банки. Из пучка соломы он связал жгут, которым крепко обхватывал закопченные бока банки.

– Меня давно терзает один вопрос, – сказал Остап, опуская на пол перед Дэвидом банку. – Сколько вы зарабатываете в месяц?

– Вот учу, учу тебя, – заворчал Удалой. – А ты опять за свое. Это неполиткорректный вопрос.

– Почему же? – улыбнулся Дэвид. – Я могу ответить.

– Не надо! – властно махнул рукой Удалой. – Отвечать на него – тоже неполиткорректно. Мы воспримем это как оскорбительный намек на наши нищенские оклады.

– Правда, что ли? – осторожно спросил Дэвид.

– Правда, что воспримем или что нищенские? – уточнил Удалой.

Дэвид не стал уточнять, махнул рукой и рассмеялся.

– Вы шутите. Не думайте, что все американцы такие уж твердолобые. Очень многие понимают, что наша политкорректность зашла уж слишком далеко. И все равно нам ее навязывают.

– Кто? – в один голос спросили Остап и Удалой.

– Те, кто хочет стать невидимым. Так легче жить.

– А что значит «невидимым»? – спросил я.

– Ну, это… это тот, чьи особенности трудно скрыть. Например, чернокожие. Они считают, что чернокожих в Америке недолюбливают, но пытаются устранить не причину этой нелюбви, а внешний признак. Или гомосексуалисты. Теперь вот приемные родители требуют отменить слова «мама» и «папа». Меня, если честно, это глубоко оскорбило!

– У вас есть жена… ой, простите… есть семейный партнер? – спросил Удалой.

– Перестаньте говорить со мной, как с идиотом, – беззлобно ответил Дэвид. – У меня есть невеста. Она живет в Мичигане и, надеюсь, скоро станет моей женой.

Смола, не принимающий участия в этой увлекательной беседе, выудил из вороха сена соломинку, аккуратно проткнул ею пакет. Осторожно наклонив его, он через соломинку наполнил до половины пустую банку из-под каши. В результате этой операции не было пролито ни единой капли.

Первым традиционно пил я. Не могу сказать, что выпивать нам с парнями приходилось часто. Пьянки, в отличие от боевых операций, по пальцам пересчитать можно было. У меня на даче хорошо гуляли, когда мне тридцать пять стукнуло. В ледяной пещере баварских Альп как-то крепко напились. На судне «Академик Курпатов» оттянулись по полной, вылакав семь бутылок гавайского рома… Ну, еще пару-тройку раз посидели за столом в нормальных, человеческих условиях. Вот, собственно, и все.

Я поднял тост за слово офицера. Дэвид прокомментировал: «Да, это прекрасный тост!» Смола по-русски прокомментировал его комментарий: «Ну-ну, посмотрим!» Я выпил и сделал Смоле знак, чтобы следующим пил Дэвид.

Лейтенант, как оказалось, этот напиток пробовал впервые. Некоторое время он рассматривал содержимое консервной банки, затем осторожно поднес к лицу и втянул носом воздух.

– Что это? – спросил он.

– Виски! – язвительно произнес Смола.

– Концентрированная верблюжья моча, – выдал свое сравнение Остап.

– Объект исламского грехопадения… – вставил Удалой.

– И просто русского падения, – подвел итог я. – А вообще-то это шароп, афганская самогонка. В просторечье – кишмишовка. Пей, не умрешь.

Дэвид сначала намочил лишь губы, пробуя пойло на вкус. Потом сделал небольшой глоток. Замер, прислушался к ощущениям. Ему с трудом удалось сдержать гримасу отвращения.

– Я хочу выпить за наш союз, – сказал он, немного волнуясь, отчего голос его дрожал. – За священное воинское братство. Американцы и русские никогда не были врагами, никогда не воевали друг против друга. И то, что вы – самые лучшие в мире союзники и друзья, убеждаюсь снова. Теперь я всегда буду знать, что русские – это честные и искренние друзья…

Он отпил. Стиснув губы, терпел, когда шароп струился по его пищеводу в желудок.

– Очень смелый тост, – сказал Остап. – Но…

Он обвел нас взглядом, ожидая, что мы поможем ему подобрать точные слова.

– Но гармонии нет, – пришел на помощь Удалой.

– Точно, нет гармонии, – согласился Остап.

– Почему? – как-то по-ребячьи, наивно, удивился Дэвид.

– А потому, – вдруг жестко, со злым упрямством ответил Смола, – что мы с тобой нечестны и неискренни. И завтрашний день покажет, какие мы тебе друзья.

ГЛАВА 26

Воцарилось недолгое молчание. Первым тишину нарушил Дэвид. Глядя в кружку, он не без усилий произнес:

– Я теперь даже не знаю, допивать или нет…

– Конечно, допивай, – посоветовал я. – Это, может быть, поможет тебе понять нас.

– Да я, в общем-то, все понял…

– Нет, не все, – возразил я. – Нам бы хотелось, чтобы ты понял главное: для нас слова – это не просто звуки. А тост для нас – это вообще почти клятва.

– И что же я такого сказал… негармоничного?

– Ты назвал нас друзьями, Дэвид.

– Это оскорбление?

– Нет, но это не соответствует действительности. В русском варианте это слово имеет не такое значение, как в английском. В английском оно помогает создать комфорт в общении. Американцы могут назвать другом совершенно незнакомого человека. А мы – только проверенного.

– Годами и пулями, – уточнил Удалой.

– Ты с нами должен цистерну водяры выжрать, чтобы мы стали друзьями, – доступно объяснил Остап. – А ты пока только язык прополоскал.

– Извините, – смутился Дэвид и допил содержимое банки до дня.

– Будем считать, что первый шаг сделан, – со скрытой угрозой произнес Смола. – Боюсь, что он же – последний.

– Я дал вам повод негативно относиться ко мне? – спросил Дэвид, опуская банку на пол.

– Ты у нас один большой сплошной повод, – громко сопя, ответил Остап. Он воткнул самодельную деревянную лопатку в банку с кашей, поддел комок и отправил его в рот.

– Головная боль, – подобрал синоним Удалой.

– Сплошной гемор, – более жестко высказался Смола.

Мои парни начали выпускать пар. Я не стал им мешать. Пусть выговорятся.

– Постойте, постойте! – махнул рукой Дэвид. – Давайте говорить открыто. Что вас напрягает?

– Вопросы, – ответил Смола. – Ответы на которые мы получим только завтра.

– Может быть, я попытаюсь ответить на них сейчас?

– Что ж, попытайся, – согласился Смола. – Вот наступило завтра. Ты привел нас к складу с героином. Центр сосредоточения зла. Отхожее место сатаны. Бункер, в котором хранится оружие массового поражения. И что ты будешь делать дальше?

Дэвид не смог ответить прямо.

– Мы договаривались, что я всего лишь покажу вам склад.

– То есть ты помашешь нам ручкой и уйдешь, предоставив нам возможность брать этот бастион самим. А как же офицерская честь? Или ты считаешь, что наркотики – не зло? – давил Смола.

– Это зло, – неуверенно ответил Дэвид. – Но если посмотреть с другой стороны, то этот бизнес не дает умереть с голоду миллионам афганцев.

– Но травит и убивает миллион россиян! Какой же миллион тебе ближе к сердцу? Русский или афганский?

– Я, как и вы, всего лишь солдат! – снова ушел от ответа Дэвид. – Я подчиняюсь своим командирам и выполняю их приказы.

– Любые? – вкрадчиво уточнил Смола. – О существовании этого склада вы знаете уже не один день. И что? Он прекрасно функционирует. Может быть, его охраняют американцы?

– Это исключено! – с возмущением ответил Дэвид.

– А вдруг? – не отступал Смола. – У нас приказ – взорвать его. У вас – охранять его. На чью сторону ты встанешь?

– Но американцы не могут охранять склады талибов.

– Ладно, упростим задачу, – вмешался Остап. – Допустим, склад охраняют талибы. Много талибов. Силы неравны. Мы несем потери, нам тяжело. Ты поможешь?

Дэвид кусал губы, нервно мял край куртки.

– Да, – наконец произнес он. – Если вы дадите мне пулемет.

Сарай взорвался аплодисментами и восторженным воем.

– Браво!!!

– Значит, нас уже пятеро!!!

– Гордись, лейтенант, тебя похоронят вместе с нами в братской могиле!!!

Смола ухмылялся и скептически покачивал головой:

– Всякое громкое заявление проверяется только практическими делами…

Остап обнял Дэвида за плечо:

– Вот так, лейтенант, через муки, нравственные преодоления и рискованные обещания человек карабкается к высокому статусу друга.

– Дайте мне еще выпить! – с волнением произнес раскрасневшийся от избытка чувств Дэвид. – Я хочу сказать что-то очень важное…

– Налить ему полный бокал! – распорядился Остап.

Смола, хоть и с неудовольствием, но уже потянулся к пакету с самогоном, как вдруг его рука замерла на полпути. Мы все застыли. Стало тихо. И в этой тишине совершенно отчетливо, со стремительным нарастанием, зазвучал рокот вертолета.

ГЛАВА 27

Я первым кинулся к окну, оттянул фанеру и глянул в образовавшуюся щель.

– «Апач», – сказал я.

Над кишлаком завис вертолет. Мощный луч прожектора сизым конусом скользил по глинобитным руинам. Могучий поток горячего воздуха поднимал пыль. Вместе с ней в наш сарай проник удушливый запах сгоревшего авиационного керосина и смазки.

– Замрите! – зашипел Дэвид, оттаскивая меня от окна. – Не высовывайтесь!

– Откуда здесь вертушка, приятель? – стиснув кулаки, произнес Смола и с недвусмысленными намерениями шагнул к лейтенанту.

Дэвид, прижав палец к губам, отрицательно покачал головой:

– Они не могут знать, что мы здесь!! Это обычный патрульный облет…

– Но почему именно здесь он завис?!!

Смола едва не кинулся на Дэвида с кулаками. Я вовремя крикнул:

– Смола, плять, отставить!!

– Командир, – огрызнулся Смола, – может, хватить его прикрывать?!! Разве еще не понятно, что он нас сдал?!!

– Смола!! – в один голос рявкнули Остап и Удалой. – Закрой рот!!

– Вы чего, парни? – бледнея, спросил Дэвид, оглядывая каждого из нас. – Вы думаете, это я…

Банка, которую Дэвид только что собирался наполнить шаропом, чтобы сказать какой-то особо значимый тост, уже была не нужна. Точнее, она стала вдруг неуместным объектом стыда и неловкости. Дэвид не знал, куда ее убрать с глаз долой. От грохота лопастей дрожали стены и пол. Казалось, вертолет завис прямо над нашим сараем. Нас всех охватило оцепенение. Мы не знали, что делать. И вдруг сквозь оглушительный рокот раздался усиленный мощным динамиком голос:

– Лейтенант Дэвид Вильсон!

Лицо Смолы налилось кровью. Он кинулся к американцу и схватил его за воротник куртки:

– Обычный патрульный облет, говоришь?!! Да он за тобой прилетел, сука!!

Я не успел кинуться к ним, чтобы оторвать разъяренного Смолу, как лейтенант точным и сильным ударом кулака отправил Смолу в угол сарая. Остап тотчас ударил в грудь Дэвида, но не столько, чтобы вырубить его, сколько чтобы охладить и не позволить ему ударить еще раз.

– Да стойте же вы!!! – заорал лейтенант, безумным взглядом буравя хлипкий потолок сарая.

– Лейтенант Дэвид Вильсон! – повторил рвущий барабанные перепонки голос. – Ричард Миллер! Майкл Дэвис! Патрик Джонс! Лейтенант Дэвид Вильсон!..

С американцем происходило что-то страшное. Глаза его сузились, губы разжались, обнажая белый ряд ухоженных зубов. Испепеляющим взглядом он посмотрел на Смолу, который давно бы уже ринулся в драку, если бы не Удалой, крепко держащий его за руку.

– Это как понять?!! – хрипло крикнул он. – Почему они ищут моих солдат?!! Майкл и Ричард давно должны быть на базе!! Вы их не посадили в машину!! Вы их убили!!

Он рванулся на Смолу, но Остап успел преградить ему дорогу.

– Спятил?!! – закричал ему Остап. – Никто их не убивал!! Они уехал на такси!!

– Я тебе не верю!! – хрипел Дэвид. – Они не вернулись на базу! Они пропали! Где они?!! Вы их убили!!!

– Пусти меня, Удалой!! – кричал Смола, порываясь кинуться на Дэвида и свернуть ему челюсть. – Я ему сейчас расскажу, где его солдаты!! Командир куев!! Ссыкун! Предатель!!

Мне пришлось выстрелить в пол, чтобы хоть как-то привести в чувство бойцов, чьи нервы были раскалены до предела.

– Всем молчать!! – рявкнул я. – Замереть!! Не шевелиться!! Смола – к окну! Наблюдать за вертолетом! Остап и Удалой – к двери! Если «Апач» начнет приземляться, будем по одному незаметно уходить в пустыню!

– Ричард Миллер! Майкл Дэвис! Патрик Джонс… – продолжало нестись из громкоговорителя, и сизый конус света шарил по мрачным руинам.

Смола, очень недовольный тем, что ему не дали свести счеты с лейтенантом, нахмурился и встал у окна. Остап залил костер остатками воды и вместе с Удалым занял позицию у двери.

– Ты меня обманул, Эндрю… – ставшим вдруг слабым и сиплым голосом произнес лейтенант. – Ты обещал отправить моих солдат на базу… двух раненых парней… совершенно беззащитных ребят… Это кощунственно… Чем они вам мешали?

Вместо ответа я выхватил из-за пояса пистолет и направил его прямо в лоб Дэвиду. А чтобы он понял, что мои намерения прозрачны и прямы, оттянул курок в боевое положение.

ГЛАВА 28

– Эндрю! – неровным голосом произнес лейтенант, глядя в черный зрачок ствола. – Что это… значит? Теперь ты собираешься убить и меня?

– Когда между людьми пропадает доверие, – пояснил я, – они начинают использовать друг друга в корыстных целях. Что я со свойственным мне кощунством и делаю. Даю слово русского офицера: мы не убивали твоих солдат. Но если твои соратники попытаются помешать нам выполнить задачу, я не гарантирую тебе жизнь.

– Но где мои солдаты?

– Думаю, что военная прокуратура ответит тебе на этот вопрос.

Дэвид совсем затух. При виде вертолета, этой могучей, пахнущей горелым топливом машины, он стал жить близкими реалиями. Тогда я мог еще только предполагать, что его солдаты убиты. Бесследно сгинуть в Афгане – увы, очень просто. Следователи будут допрашивать Дэвида, и ему придется давать унизительные показания. Если расскажет обо всем честно, его осудят за сотрудничество с русскими террористами, за разгильдяйство и командирскую несостоятельность, приведшую к гибели троих солдат. Если красиво соврет, то может выйти сухим из воды. Но что он сможет соврать? Что его группа вела неравный бой, в котором погибли все, а он сам получил ранение? Но с кем группа вела бой? Где место боя? Где тела убитых?

Эти мысли рваными ошметками пронеслись в моем мозгу. Дальнейшая судьба лейтенанта меня мало волновала. Выполнение боевой задачи сейчас стояло на грани срыва – вот что беспокоило меня в первую очередь. Теперь вся надежда была на Дэвида. Американцы, смею надеяться, в самом деле не разбрасываются своими людьми и ценят американские жизни. Значит, приставив к голове Дэвида пистолет, я мог диктовать патрульным свои условия.

– Командир, они вроде уходят!! – крикнул Смола, наблюдающий за вертолетом через щель в окне.

Я воспринял бы это как чудо, как дар свыше – чтобы «Апач» убрался отсюда восвояси. И я уже надеялся, что так оно и будет, что мы ничем не выдали себя, как вдруг случилось нечто из ряда вон выходящее.

Позже, вспоминая этот драматический момент, я укорял себя в том, что недооценил Дэвида. Прав я был в одном: он уже жил будущим и думал о том, как сберечь свою свободу и незапятнанное имя. На слово, данное нам, ему было наплевать. А похожего шанса у него могло и не быть.

Я всего лишь на мгновение повернул голову в сторону Смолы, желая получить подтверждение его словам, как сильный и точный удар в голову сбил меня с ног. Падая, я повалил на землю Остапа, стоящего у двери. Дэвид, ударивший меня ногой, пулей вылетел из сарая в ночь, под прожектор и грохот вертолета. Удалой отреагировал немедленно и, словно тень, кинулся за ним. Остап готов был поступить так же, но я перегородил ему дорогу и, чуть высунувшись наружу, закричал:

– Удалой!! Назад!! Назад!! Я приказываю, сукин ты сы-ы-ын!!

Дэвид бежал как из ада в рай. Он спотыкался на обломках, падал, вскакивал и бежал снова, размахивая руками и, наверное, крича, только его голоса не было слышно. Я молил бога, чтобы вертолет улетел, так и не увидев его, и мертвенно-белый луч уже вроде бы перешел на соседние руины, как вдруг резко вернулся назад и мощным пучком осветил лейтенанта.

Я обмер. Дэвид был отчетливо виден, как актер на сцене под лучами софитов. Вертолет развернулся на месте, обратив в мою сторону трапециевидную кабину с затемненными стеклами; он казался тяжелым, уродливым трансформером, собранным нервным и грубым ребенком. Удалой все еще бежал к Дэвиду с отчаянной решимостью схватить его в охапку и затащить в сарай.

– Уйдет!! – сдавленно произнес Остап, выглядывая из-за моего плеча. – Они его видят!!

И тут тембр вертолетного рокота изменился, стал более надрывным и низким. Хвост вертолета чуть приподнялся, кабина опустилась; «Апач» набычился и выдал огненную струю пулеметной очереди. Удалой будто ударился на ходу о невидимую стену, отскочил назад и, разметав руки, упал на спину.

У меня сердце словно разорвалось в груди. Не помня себя, я кинулся к нему, давя тяжелыми шагами глиняную крошку. Кто-то кричал за моей спиной – «Командир! Командир!» – то ли Остап, то ли Смола. Я хрипел, как загнанная лошадь, стонал от боли в груди, будто пулеметная очередь прошила меня, а не Удалого, и бежал, бежал к нему. И мне казалось, что время увязло, что я бегу сквозь толщу воды, что вертолетные лопасти вращаются очень медленно – можно разглядеть кисточки на их выгнутых кверху концах, и втулку, и тяги, и все детали автомата перекоса, вокруг которого плыли струи взбитой пыли. И снова перед черной кабиной вспыхнуло пламя пулемета, и свинцовые шмели устремились уже на меня, взрыхляя вокруг меня землю, дробя камни, рассеивая повсюду мелкую крошку. Мне обожгло лицо острыми каменными осколками, и я рухнул, ударившись лбом о булыжник, и полез вперед, сильно вытягивая вперед руки, чтобы как можно скорее коснуться неподвижно лежащего Удалого.

И вот под моей ладонью – его лицо, волосы, щетинистые щеки…

– Удалой!! Ты меня слышишь? Все будет хорошо!! Я тебя вытащу!!

Его куртка была черной от крови. На груди она была изорвана в клочья. Я не хотел верить в то, что это конец. Я шлепал ладонью по его щекам, тянул за руку, злился, что солдат равнодушен к моим приказам.

На меня навалился Остап, закрывая от новой пулеметной очереди.

– Толерасты гребаные!! – услышал я сзади вопль Смолы. – Гамбургеры дерьмовые!!

Последнее слово заглушил мощный хлопок, и над нами с Остапом промелькнул огненный шлейф, и вслед за этим вертолет ослепительно вспыхнул, взорвался, разрывая барабанные перепонки, и, начиная вращаться вокруг оси, боком рухнул на дувалы. Лопасти, ломаясь от чудовищного удара, полетели во все стороны, срезая, как гигантским ножом, ветхие крыши сараев, углы глиняных стен и плугом взрывая землю. Гигантское пламя взметнулось в черное небо, освещая все вокруг. Вертолет горел как факел, брызгая искрами и чадя удушливым дымом.

Мимо нас с Остапом пробежал Смола. Он еще держал на плече горячую трубу от гранатомета, затем откинул ее в сторону и с разбега ударил ногой по голове Дэвида. Дэвид, очумевший от взрыва вертолета, стоял на коленях, и от удара сразу же упал на землю. Смола принялся избивать его ногами. Его фигура, превратившаяся на фоне горящего «Апача» в черный силуэт, была подвижной и гибкой; вся пружинистая злая сила, заключенная в ней, концентрировалась в ударах. Смола бил лейтенанта очень жестко, без остановки, целясь в лицо. Дэвид катался по земле, корчился, слабо пытаясь закрыться руками, ставшими скользкими и жирными от крови. Я понял, что Смола его не просто бьет, он его убивает.

Остап взял тело Удалого на руки и пошел с ним сарай. Все самое гадкое, самое омерзительное уже свершилось. Жестокость, наслоившаяся на смерть нашего товарища, не имела смысла и была даже кощунственной. Я кинулся на Смолу, толкнул его в грудь, потом схватил за горло. Смола одурел. Ярость сделала его слепым и очень сильным.

– Уйди, командир! – орал он дурными голосом. – Я убью эту суку… из-за него… из-за него Удалого… не трогай меня, командир…

Мне пришлось его ударить в челюсть. Смолу откинуло в сторону, он едва устоял на ногах.

– Ладно… – тяжело дыша, произнес он. – Я не буду его бить. Я его расстреляю. Как военного преступника…

– Веди его в сарай! – приказал я.

Покачиваясь, как пьяный, Дэвид с трудом поднялся на ноги. На лицо его было страшно смотреть. Один глаз заплыл, из носа хлестала кровь, верхняя губа посинела и распухла, отчего весь рот перекосился. Мы говорили по-русски, и он плохо понимал, что происходит и что сейчас его ожидает.

– Командир, – стал спорить Смола. – Давай расстреляем его здесь. А труп кинем в огонь! Зачем нам потом волочить его из сарая сюда?

– Веди его в сарай!! – крикнул я, чувствуя, что и мои нервы на пределе.

Смола выругался и с силой ударил Дэвида кулаком между лопаток.

– Пошел, скотина!!

В темном, заполненном дымом сарае мне открылась самая печальная, абсурдная, не воспринимаемая моим сознанием сцена: лежащий на полу Удалой с разорванной грудью и стоящий перед ним на коленях Остап.

Я давно не терял друзей. Но даже если бы недавно случилась потеря – к этому все равно нельзя привыкнуть. Все равно это ужас, отчаяние, боль, горечь. Я любил Удалого. Он был прекрасным парнем, смелым и смекалистым бойцом, отличным товарищем. Нас очень многое связывало. И как я мог поверить, что его уже нет и больше никогда не будет?

Смола загнал в сарай Дэвида, толкнул его к стене и поставил на колени.

– Покойся с миром, – шептал Остап над телом Удалого и заторможенно крестился.

Головешки в залитом водой костре едко дымились и постреливали искрами.

И вдруг словно острой сосулькой в сердце – тишину пронзил звонок смартфона.

Мы растерянно переглянулись и не сразу поняли, что гаджет пищит в кармане мертвого Удалого.

ГЛАВА 29

– Четырнадцать пропущенных вызовов, – сказал Остап, глядя на смартфон. – Командир… наверное, пришло время ответить ему?

– Давно пора, – отозвался Смола. Он нервно ходил вокруг Дэвида. Затем резко остановился. Надавил на кнопку на рукоятке пистолета, извлекая обойму. Ударом ладони загнал ее обратно. Снял с предохранителя. Оттянул затвор пистолета. Отпустил. Пистолет клацнул… Смоле не терпелось приступить к казни.

– Остап, – сказал я. – Брось смартфон в угли. Он нам больше не понадобится.

Остап переглянулся со Смолой, будто не был уверен, что правильно расслышал и понял меня. Он раскрыл ладонь, со смешанным чувством посмотрел на смартфон, но кинуть его в кострище все же не решился.

Я подошел к Смоле.

– Пистолет, – сказал я, протягивая ладонь.

– Что?! – переспросил Смола, и судорога боли исказила его лицо.

Я вырвал пистолет из его ладони, вытряхнул обойму и оттянул затворную раму, извлекая из ствола патрон.

Смола не понимал, что я делаю.

– Подними его! – приказал я, кивая на Дэвида. – Пусть умоется. Хороним Удалого и через десять минут выходим.

Смола нахмурил брови, уставившись на меня черными глазами.

– Я не понял… Ты собираешься идти с лейтенантом??

– Именно так.

– Но… – у него перехватило дыхание от негодования. – Но как мы можем позволить ему жить?! Почему Удалой мертв, а эта гнида еще живет? Почему он еще дышит, смотрит, слушает?? Командир, что ты делаешь??

– Смола, я делаю то, что должен.

– Нет, нет, нет!! – вдруг закричал Смола. – Ты должен пристрелить его сам! Сейчас же! Немедленно! Ты должен это сделать, потому что мы тебе верим, потому что ты всегда был справедлив и беспощаден к врагам! Если доверишь это сделать мне, я буду тебе благодарен! Если прикончишь его сам – я не обижусь!

– Его никто не тронет, – твердо сказал я. – Выпей воды и успокойся. Нам скоро выходить…

Тут даже скупой на эмоции Остап опешил:

– Командир, Удалой погиб из-за Дэвида. Такие вещи прощать нельзя. Я сдохну от ненависти, если мы его не расстреляем. Зачем он нам? Ему нельзя верить! Он не приведет нас к складу, поверь мне. Он снова подставит нас…

– Остап, оставь свое мнение при себе, – жестко ответил я. – Я не советуюсь с вами. Я приказываю.

– Это все так… Но скажи – разве я часто ошибался? Я когда-нибудь говорил откровенную чушь?

– Командир! – взревел Смола, который накрутил себя до предела и, по-моему, уже не отдавал отчет своим словам и поступкам. – Считай, что я подал тебе рапорт об отставке!! Но эту суку я расстреляю!! А потом делай со мной что хочешь!! Мне пофиг!! А свой долг я все равно выполню!!

Кажется, наступил момент, когда надо было проявить железную волю. Я подскочил к Смоле и схватил его за горло.

– Нет, парень, ты ошибаешься!! – закричал я ему в лицо. – Я не принимаю от тебя рапорта! Можешь сожрать его и запить шаропом! Ты будешь подчиняться мне и выполнять мои приказы, какими бы абсурдными они тебе ни казались! Ты на себе понесешь американца до склада! Ты будешь целовать его в *опу, если я тебе прикажу! Ты хорошо меня понял, Смола?! Никаких непоняток не осталось?!!

Смола скрипнул зубами. Кадык на его горле дернулся.

– Ну, смотри, командир, – процедил он. – Не пожалей…

Дэвид во время нашей ругани не менял позы и боялся пошевелиться. Он стоял на коленях, низко опустив голову. Из разбитого носа крупными тяжелыми каплями шла кровь. Плечи его вздрагивали, словно время от времени к его телу подносили оголенные электрические провода. Он понимал, что решается его судьба. И все же не терял достоинства, не оправдывался и не вымаливал прощения. Я думаю, что приставь к его виску пистолет, он не изменил бы себе, а лишь закрыл бы глаза да прошептал прощальную молитву. И, может быть, вспомнил о своей невесте из Мичигана да мысленно попросил бы у нее прощения за то, что дал напрасную надежду.

Впервые у меня с солдатами произошла такая серьезная размолвка. Но я не думал о том, как мы потом будем мириться, если, конечно, выживем. Мы ссорились не раз. И даже били друг другу морды. Но никогда не предавали друг друга, потому душевные раны были легче, чем физические, и заживали быстро. У меня сейчас не выходил из головы этот поганый склад с наркотой. Он для меня был как заноза под ногтем! Я должен был во что бы то ни стало сжечь его и при этом не сыграть по сценарию Фролова!

Доверить лейтенанта моим взбешенным парням я не рискнул и потому приказал Остапу и Смоле вырыть могилу во дворе, а сам остался охранять Дэвида.

Надо было торопиться. С минуты на минуту к горящему вертолету должна была прибыть поисково-спасательная группа. Прежде чем опустить Удалого в яму, я снял с него куртку. Опережая недоуменный вопрос, ответил:

– Не хочу, чтобы он остался в американской форме. Он все-таки русский солдат.

И сам положил Удалого в могилу. Накрыл его лицо куском ткани и кинул горсть земли. Остап не скрывал слез. Смола сквозь зубы бормотал:

– Все равно ему не жить… Все равно я ему кишки выпущу…

Мы закопали Удалого и дали очередь из всех стволов. Смола, возвращаясь в сарай, как бы нечаянно толкнул меня плечом. Я сделал вид, что не заметил этого.

– Не сейчас, так чуть позже, – выдавил из себя Смола, обернув ко мне черное от копоти и ненависти лицо. – Или я, или он. Нам двоим на земле не жить. Запомни это, командир…

Остап, выпуская пар, вышиб ногой оконную раму и, подчеркнуто не желая выходить через одну дверь с Дэвидом, выбрался наружу через проем. Смола действовал более целенаправленно и перед тем, как выйти из сарая, сильно ударил локтем лейтенанта в лицо. Пока он упивался своей местью, а Дэвид бесшумно корчился, я успел незаметно распороть подкладку куртки Удалого и выковырять оттуда жетон.

Мы бежали друг за другом в ночи, взвинченные до предела, ненавидящие всё и вся. Первым – Дэвид. За ним, прикрывая его спину, я. Остап и Смола гремели ботинками на небольшом отрыве от нас. Дэвид часто оборачивался, и я видел его мертвенно-бледное, залитое лунным светом лицо.

– Эндрю… – часто дыша, шептал он. – У меня есть шанс остаться живым, если я приведу вас к складу? Это очень важно… Мне надо успеть написать письмо…

Я не отвечал, сплевывал тягуче-кровавой слюной.

Наш бег внезапно прервал очередной звонок смартфона. Гаджетом теперь распоряжался Остап, и он тотчас извлек его из нагрудного кармана.

– Не отвечай, – сказал я, но уже без всякой надежды, что этот приказ будет выполнен.

– Извини, командир, – ответил Остап, глядя на светящийся теплым светом дисплей, отчего его лицо исказили тени, и солдат стал неузнаваемым. – Как бы мы плохо ни относились к Фролову, он пока еще ни в чем не виноват…

И нажал кнопку приема вызова.

– Алло… – произнес он в трубку. – Нет, это не майор… Почему так долго не отвечали? Да потому что деньги на симке закончились. Пока в Кабул сбегали, пока подкинули, пока туда-сюда…

Он надолго замолчал, напряженно вслушиваясь. Мы стояли вокруг него, все еще не в силах унять тяжелое дыхание.

– Так и передать? – уточнил Остап, и мне показалось, что в его голосе появились холодные мстительные нотки. Он как-то странно взглянул на меня и медленно, словно не был уверен, что делает правильно, протянул смартфон мне.

– Командир, Фролов говорит, что… в общем… Ну, лучше сам у него спроси!

Меня редко подводила интуиция. Сейчас я совершенно отчетливо ощутил страх. Гадкий, холодный до дрожи, давящий сердце страх.

– Слушаю, – сказал я, прижимая трубку к уху, и даже дышать перестал.

– Майор, – негромко, устало, с отдышкой произнес Фролов. – Я не буду отчитывать тебя за то, что ты практически сорвал операцию. Разговор у нас с тобой будет короткий. В течение двадцати минут я должен получить от тебя видеоролик. Номер телефона получишь по SMS.

– Какой еще видеоролик? – насторожился я.

– Как вы отрезаете голову американскому лейтенанту. И закапываете его в землю.

– Фролов, – произнес я, чувствуя, как во рту немеет язык. – Я ВГИК не заканчивал. И мясником не работал…

– В противном случае, – перебил меня Фролов, – я пришлю тебе свой ролик про отрезание головы. А для начала прими фотографию…

Я уже все понял. Я уже знал, что случилось, я знал, как это страшно, и знал, что выхода у меня не осталось.

Телефон пискнул, извещая о получении изображения. Я поднес дисплей к глазам. Снято было в нижней столовой нашей дачи. На заднем плане – оцилиндрованные бревна, между которыми проложена крупной вязки льняная веревка. На стене висят деревянные черпаки, сковороды и ендовы. Виден край кухонного стола и плита. На плите стоит чугунок, в нем – половник.

А на переднем плане, посреди комнаты, сидит на стуле Мила. Руки ее заведены за спину, вероятно, связаны. Рот заклеен скотчем. Волосы взлохмачены. На щеке – кровавый подтек.

– На, – сказал я, протягивая смартфон Остапу. – Мне это не интересно.

Остап долго смотрел на дисплей, не веря своим глазам. Затем к нему подошел Смола и заглянул через его плечо.

– Командир, – едва произнес Смола. – Клянусь своим стволом, это твоя жена…

– Да, – согласился я. – Я тоже ее узнал… Ну что, передохнули? Пора двигаться дальше!

ГЛАВА 30

Никто, тем не менее, не шелохнулся. Я чувствовал, как вокруг меня нарастает энергетика тупого, отчаянного протеста и возмущения. Что в этот момент подумали обо мне мои верные, мои родные, мои дорогие бойцы? Что их командир окончательно спятил. Что он безропотно отдает свою жену на мученическую смерть. Что он полнейшая сволочь, дрянь, фашист и подонок.

Да, я дрянь. Самый мой главный грех в том, что я позволил бойцам усомниться в главном: в неугасаемой справедливости и чести тех генералов, которые отправили нас на задание. Генерал для солдата – это наместник Родины в воинской части. Что же Родина так опаскудилась? Что ж она, сука, докатилась до таких мерзких приемов? Как же могла избить, связать и приговорить к смерти безвинную женщину, чтобы шантажом принудить меня совершить величайшую глупость?

«Мы кому служим, командир?» – как-то спросил меня Удалой. И я ему как-то ответил: «Родине». И это не был пафос или высокопарный ответ. Это была правда. А что мне теперь ответить, если Остап или Смола спросят меня об этом?

– Ну вот что, хватит, – не без труда совладал с собой Смола. – Командир, я уже совсем перестал тебя понимать. И твои преступные приказы выполнять не намерен. Я лично отрежу Дэвиду голову.

– А я лично это засниму на видео, – пообещал Остап.

Я вскинул пистолет и приставил его ко лбу Смолы, хотя понимал, что это скорее шаг отчаяния, чем осмысленная попытка образумить ребят.

– Ты можешь выстрелить, – спокойно ответил Смола. – Но я не позволю…

– Что не позволишь?!! Кому не позволишь?!! – наконец сорвался я, потому что уже тоже не мог сдерживаться, потому что хотелось орать, кричать, рвать на себе волосы от боли и обиды. Нас не просто предали. Нас уже не стыдятся. Нас не считают за живых людей! Мы – никто, отработанный материал, к которому можно применить самые гнусные, самые низменные методы воздействия! И ради этих подонков в погонах мы рисковали собой, мы не жалели сил, мы всю душу, всю верность отдавали им без остатка! Я опустил пистолет и схватился за голову. Слезы боли душили меня.

– Дай нож, – я едва нашел силы, чтобы произнести это.

Смола переглянулся с Остапом, неуверенно потянулся к ножнам, висящим у него на поясе. Выдернул тяжелый, звенящий кинжал длиной в предплечье и рукоятью вперед протянул его мне.

Остап тискал во влажной ладони смартфон и никак не мог поднять его на уровень глаз и включить видеозапись.

Дэвид качнулся назад, провел ладонью по груди и расстегнул одну пуговицу, будто ему стало нестерпимо жарко.

Но я шагнул не к нему, а к Смоле, взмахнул кинжалом и отсек нижний уголок его куртки, вытряхнул на ладонь жетон и поднес его к глазам солдата.

Смола, совершенно сбитый с толку моим неадекватным поведением, машинально взял жетон и поднес его к глазам:

– Миллер Ричард… Группа третья, резус-фактор отрицательный… Христианин… Что это?

Я не успел ответить. С диким ревом на Смолу кинулся Дэвид, выхватил из его руки жетон, посмотрел на него и тотчас со страшной силой ударил его в лицо.

– Негодяй!! – кричал американец, сваливая Смолу на землю и продолжая наносить удары. – Сволочь!! Теперь я знаю, кто бросил нас в яму! Вы все в сговоре!! Это ваших рук дело!!

Остап ринулся на помощь Смоле и принялся бить ногой лейтенанта, который, в свою очередь, не переставал наносить удары по лицу Смолы. Мне ничего не оставалось, как кинуться на Остапа и попытаться оттащить его в сторону.

– Прекратить!! – заорал я по-английски, чтобы понятно было всем и сразу. – Выслушайте меня, психопаты!! Всё не так, как вы думаете!!

Мне удалось отшвырнуть в сторону Остапа, а затем и обезумевшего от злости лейтенанта. Остап, вытирая рукой окровавленный рот, с угрюмым видом поднялся на ноги. Все тяжело дышали и смотрели друг на друга исподлобья злыми глазами.

– Всё совсем не так! – еще раз крикнул я, но повышать голос уже не было необходимости. Все притихли. Абсурдность ситуации загасила эмоции. Логика и закономерность были разрушены, обломки перепутаны. Наступило время разбирать завалы.

– Послушайте меня все! – еще раз призвал я. – Дэвид нам не враг. И мне очень стыдно сейчас говорить в его присутствии. Мне стыдно признаться в том, что наше руководство, которому мы должны безоглядно верить, предало нас. Оно использовало нас в качестве пешек, которых приносят в жертву для того, чтобы более сильные фигуры делали свою игру. И лейтенант со своими парнями тоже был в нее втянут.

Я разжал ладонь и вытянул вперед, чтобы всем были видны жетоны.

– Четыре армейских жетона США были вшиты в наши куртки до того, как мы десантировались! Остап, четвертый жетон у тебя. Надорви подкладку!

Остап вздрогнул и начал рвать край куртки с такой одержимостью, словно ему за воротник заполз скорпион.

– Джонс Патрик… – прочитал он выбитую на дюралевой пластине надпись. – Группа крови вторая… Христианин…

– Напомни, Дэвид, что первым делом сделали с вами, когда взяли в плен? – спросил я.

– Сорвали жетоны…

– И это была главная цель вашего пленения! Жетоны плюс сама информации об исчезновении четырех американских военнослужащих! На этом ваша ценность исчерпывалась. Вас должны были убить всех, а трупы закопать так, чтобы никто и никогда их не нашел. Жетоны были вшиты в куртки, которые мы надели после приземления. Так мы стали вашими двойниками, Дэвид.

– Но смысл?! – воскликнул лейтенант.

– Мы тоже обречены на смерть, Дэвид. Мы должны уничтожить склад, а затем уничтожены будем мы сами. Предполагаю, что нас сожгут дотла, чтобы трупы невозможно было идентифицировать. Уцелеют только жетоны. Произойдет так называемая «производственная авария», ради которой весь этот спектакль и задуман. Журналисты мгновенно распространят информацию, что на севере Афганистана американскими солдатами уничтожен склад с героином. И это станет сенсацией, настоящей информационной бомбой. Потому что всему миру известно, что американцы не трогают склады с наркотой.

– Не пойму, кому нужна эта бомба? – развел руками Дэвид.

– Тем, кто борется с транснациональной наркомафией. С американо-российской бандой. Информационная бомба спутает им все карты, начнутся взаимные подозрения и разборки. И, по идее, лидеры начнут выдавать себя.

Я протянул Дэвиду жетоны. Он долго смотрел на них, потом крепко сжал в кулаке.

– Проклятый склад, – процедил лейтенант. – Проклятые наркотики! Грязные деньги и грязная политика! Как я ненавижу все это!

– Черт возьми, командир, – произнес Смола. – Но почему ты не рассказал об этом раньше? Зачем ты это скрывал от нас? Мы чуть не прибили друг друга!

– Стыдно было, Смола, – признался я. – Стыдно было сообщить вам о том, что нас слили. Что с убийством Кондратьева все наши заслуги, наша преданность, верность и честь оказались не просто ненужными, но даже вредными и опасными для нового руководства. Мы оказались нужны только для того, чтобы сыграть роль обугленных трупов.

– Прости, командир, – не к месту повинился Остап. – Я не знал… Я не мог предположить, что все так… Значит, сука Фролов все знает?

– Думаю, что он не только все знает. Он – исполнитель финальной сцены, где мы должны будем превратиться в головешки.

– *лять!! Я убью этого урода!! – снова начал заводиться Смола. – Я из него самого активированный уголь сделаю!! Дай мне телефон!!

– Да подожди!! – крикнул Остап. – Ты сейчас не о том говоришь! Надо спасать жену командира!

– Вот ты и снимешь ролик, как я Фролову голову отрезаю, а потом ему же этот ролик и отправим! Дай телефон, я хочу узнать, где эта гнида прячется!

– Успокойся, Смола! – вмешался я. – Я думаю, что с моей женой все в порядке.

– Фотоколлаж? – предположил Смола. – Или это другая женщина, похожая на твою жену?

– Не фотоколлаж и не другая женщина. Это реальный снимок моей жены. Но я увидел известный только нам двоим сигнал, который означает: «Со мной все в порядке, я выкручусь сама».

– Хоть убей, командир, – сказал Остап, глядя на экран смартфона. – Я не вижу тут никакого сигнала.

– Правый глаз нормальный? – подсказал я.

– Ну… как бы… как бы…

– Смелее, не обидишь!

– Вроде как косенькая немного твоя жена. На один глаз…

– Правильно. Косенькая. Но не всегда, а только сейчас. Маленькая клоунада. Она умеет так делать одним глазом. И это тот самый сигнал.

– Командир, ты так спокойно об этом говоришь, – покачал головой Смола. – Жену связали какие-то уроды…

– Не просто жену, – ответил я. – А жену офицера российского спецназа. Кроме того, в доме полно оружия, о котором никто не знает. Я уверен, что она выкрутится. Я просто должен быть уверен в этом. Иначе, как жить и работать?

ГЛАВА 31

Ночь душила. Теплый, сухой воздух неподвижно лежал на земле. Глубокая, подвальная тишина угнетала. Ослепительно яркая луна светила на нас сбоку, словно настольная лампа в комнате для допросов. Я тыкал пальцем в дисплей смартфона, набирая номер, который пришел с эсэмэской. Смартфон плохо воспринимал мой сухой и грубый палец, похожий на ветку окаменевшего саксаула, и набрать очередную цифру удавалось лишь с третьего раза. Я тыкал, ошибался, нервничал и начинал заново. Наконец сигнал пошел. Я услышал гудки.

Первый раз за все время операции я звонил Фролову.

– Я все сделал, как ты просил, – произнес я.

Я слышал в ответ частое дыхание, покашливание.

– Высылай ролик, – ответил Фролов.

– Не удается. Приходит сообщение, что абонент заблокирован.

– Ты врешь, майор!

– Тогда подскажи мне другие способы доказать тебе, что у лейтенанта Дэвида уже нет головы. Кстати, можешь приехать к нам – посмотришь собственными глазами. Ты вообще где?

Фролов молчал, думал.

– Запиши другой номер, – произнес он, и было понятно, что говорит он это от безысходности, так как ничего другого предложить не может. – Только поторопись – номер будет доступен три минуты.

Я немедленно обрубил связь. Это была редкая удача! Он снял блокировку со смартфона на исходящие звонки! Теперь нужно действовать очень быстро!

Я набрал код выхода на международные номера, но тотчас услышал в трубке женский голос автоответчика.

– Смола, что она говорит?! – я протянул бойцу трубку.

Смола слушал недолго, скривил рот и покачал головой.

– Выход на международные линии заблокирован.

– Вот собака!

– Спокойно! Можно попытаться связаться с оператором местной сотовой связи! Какой номер тебе продиктовал Фролов?

Я назвал.

– Девяносто три, семьсот пять… – наморщив лоб, повторил он. – Это, если мне не изменяет память, код мобильного оператора Эй-дабл-ю-си-си, Афганская корпорация беспроводных Коммуникаций.

Он начал торопливо набирать номер.

– Куда ты звонишь?

– Куда попало… – Прижал трубку к уху. – Хэллоу!.. Дую спик инглиш? Что?..

Смола поморщился, отключил связь.

– Этот не говорит… Сейчас еще раз попытаюсь…

Он наобум набрал еще один местный номер. Разговор был еще более коротким.

– Уровень грамотности в Афгане – двадцать восемь процентов, – мрачно изрек Остап. – А английским владеют всего две десятые процента. Так ты будешь искать англоговорящего собеседника целый год. Попытайся что-нибудь сказать по-арабски.

– Уровень моего арабского еще хуже, чем их английского, – процедил Смола.

– Фролов сейчас заблокирует трубку, – сказал я. – Парни, придумайте что-нибудь.

– Может быть, позвонить в службу спасения? – предложил Остап.

– Это не Штаты, чувак, – отмахнулся Смола. – Нет у них никакой службы.

– Черт!! – выругался Смола, с отчаянием глядя на тусклый экран. – Даже если я дозвонюсь оператору, даже если он говорит по-английски, то как я отвечу на вопрос, на чье имя зарегистрирован номер?

Мы замолчали и застыли, тупо глядя на тускло светящийся дисплей. Можно было бы, конечно, отказаться от этой затеи. Но мне так остро не хватало толики уверенности в том, что я не ошибся, что моя милая в безопасности! А без этой толики ох как тяжело было идти на рискованное дело. Потому что все мысли будут – только о ней.

– Я знаю, что надо делать, – вдруг сказал Дэвид. – Дайте трубку!

Смола недоброжелательно глянул на американца и покачал головой.

– Хер тебе, а не трубку. Ты же сразу своим позвонишь! Видел я, как ты к вертолету кинулся.

– Смола, дай, – сказал я.

Не знаю, почему именно сейчас я верил Дэвиду.

– Я позвоню представителю коалиционных сил в Центр управления сотовой связи, – пояснил он. – И нас соединят хоть с министром обороны России.

– А как вы представитесь?

– Я назову имя и личный номер моего товарища, который сейчас в отпуске.

Смола пожал плечами и протянул смартфон лейтенанту.

– Все у вас схвачено. Даже мобильная связь. А порядок навести не можете.

– Только попробуй сказать что-то лишнее, – предупредил Остап, кладя руку на плечо лейтенанта. – Будешь есть смартфон аки двойной айфон-чизбургер.

Дэвид взял трубку и стал тыкать пальцем в дисплей. Я отвернулся, старясь думать о чем-то отвлеченном. Семейная жизнь спецназу противопоказана. Вот из-за того, что у меня есть жена, я намного более уязвим, чем наш несчастный Удалой. Потому что у него нет никого из родных. Ни жены, ни детей. И вообще он детдомовец. Никто его не станет оплакивать. И он помнил об этом, когда отправлялся под пули. Он был свободен в бою. А я – нет.

Я слышал, как лейтенант назвал себя Джоном Рэпфельдом, как он медленно и отчетливо продиктовал несколько цифр, как спокойно и убедительно объяснил, что в целях конспирации номер зарегистрирован на подставное лицо… Наконец он опустил трубку, накрыл ее ладонью и шепнул мне:

– Какой номер в России?

Я назвал. Нервы мои были напряжены до предела. Я скрипел зубами от нетерпения. Я молил всех языческих богов помочь моей милой выпутаться из сетей, в которые она попала.

Дэвид будто издевался. Он прижимал трубку к уху и молчал. Это тянулось целую вечность.

Наконец он протянул трубку мне.

– Пошли длинные гудки, – сказал он, как мне показалось, с чувством вины.

Я выхватил трубку из его руки.

– Алло!! – закричал я.

Гудки продолжались. Проклятье! Она не может взять телефон! Она до сих пор связана! Она… нет, только не это!!!

Мне показалось, что сердце мое начинает рваться в клочья.

И вдруг она ответила… Тихий, сонный голос. Где-то фоном звучала музыка и пение.

– Андрей, это ты! – воскликнула Мила. – Ты как? Ты…

– Мила, ты где? Что они…

– …ты где? У тебя все в порядке?..

– …с тобой сделали?! Ты свободна?!

Мы оба кричали, перебивая друг друга. Я понял, что так будет бесконечно, пока кто-то из нас первым не начнет рассказывать.

– У меня все в порядке! – еще громче закричал я, чтобы ее перебить. – Я жив и здоров!! А ты??

– Слава богу! – выдохнула Мила. – Я чуть не умерла от волнения… Со мной тоже все в порядке. Я на озере, в палатке.

– На каком еще озере??

– На Туристском. Здесь слет-фестиваль бардовской песни. Тысячи палаток. Тут меня никто не найдет. Только шумно очень. Я потому твой звонок не сразу услышала…

– Как ты освободилась от них, Мила??

– Очень просто. Сказала, что должна переодеться. Поднялась в твой кабинет, открыла сейф с оружием. Взяла «калаш» и целый час гонялась за ними по лесу… Это не бойцы, Андрей, а так… размазня… Ты за меня не волнуйся, я…

Связь вдруг прервалась. Я почувствовал, как слабеют мои ноги. Я опустился на камень. Слезы душили меня. Хорошо, что это все происходило ночью.

Дэвид заглянул мне в лицо и зачем-то коснулся моей щеки двумя пальцами.

– Я завидую тебе, Эндрю, – сказал он. – Только русские умеют так любить.

– Да разве ты что-нибудь понял? – спросил я, от стыда нервно сплевывая себе под ноги.

– А что тут понимать. Твой голос… И твои глаза. Все понятно…

ГЛАВА 32

Кто бы знал, каких нечеловеческих усилий стоило мне говорить с Фроловым относительно любезно! Подонок, который заведомо посылал нас на смерть, который состоял в банде, позволяющей себе издеваться над женщиной, заслуживал суровой кары. Но нельзя было выдавать моего намерения расквитаться с ним. Я должен был убедить Фролова, что выполняю все его распоряжения, что я управляем и предсказуем. Так мне легче будет приблизиться к нему на расстояние удара кулака.

Так я и сказал Фролову при очередном сеансе связи: при всех моих попытках перегнать ролик система дает сбой, и я просто умоляю его поверить мне и отпустить мою жену. Фролов, ублюдок, откровенно упивался своей властью надо мной и скупо пообещал подумать над моей просьбой.

Он прислал новые координаты, и впервые они точно совпали с нашей целью. Дэвид подтвердил – да, стрелка электронного компаса указывает точно на склад. И до него осталось всего каких-нибудь четыре километра.

Когда забрезжил рассвет, мы увидели темный силуэт глинобитного бастиона, по контуру которого была натянула колючая проволока. Над мощными, закрытыми наглухо въездными воротами высилась вышка наблюдения. В жестяном скворечнике торчала голова часового в каске. Там же был установлен и пулемет на сошках.

Еще несколько сгорбленных силуэтов с оружием мы заметили по периметру стены в нескольких местах.

– Склад охраняется очень серьезно, – шепнул мне Дэвид. – В основном – изнутри. По моим сведениям, в бастионе минимум взвод хорошо обученных бойцов. В крайнем случае за оружие могут взяться также грузчики и менеджеры по отгрузке.

– Как часто открываются эти ворота?

Дэвид пожал плечами.

– Мы не контролируем логистику.

– Вы просто ее игнорируете?

– Ну да, – не без усилия сознался лейтенант. – Это так…

– Стены не такие высокие, – сказал Остап, подползая к нам. – И довольно рыхлые. По ним можно взобраться.

– Для твоего роста – они не высокие, – заметил Смола. – А я у этих стен буду прыгать, как карлик у подножки троллейбуса.

Тут в наш военный совет вмешался Фролов.

– Вы где? – тоже шепотом спросил он. – У самого склада?.. Отлично. Слушай сюда, майор! Ваша задача – ворваться внутрь и замочить всю охрану. Там их немного, человека три. Причем обкуренные бедуины. Героин упакован в большие полиэтиленовые мешки. Они лежат внутри самого большого сарая с высоким дощатым полом. Как завалите всех – сразу докладывай мне. Я скажу, что дальше делать.

– Он утверждает, что там всего три человека, – сказал я.

– Врет, – не отрываясь от оптического прицела, ответил Смола.

– Вне всякого сомнения, – согласился я.

Мы решили не дожидаться рассвета. Предрассветные часы – самые тяжелые для охраны. И глупо было их не использовать.

Смола вооружился ножом и винтовкой да рассовал по карманам пяток гранат. Остап выбрал пулемет, коробку которого стал плотно утрамбовывать лентой. Я, кроме винтовки, прихватил второй нож и пистолет.

Оставалась еще винтовка Удалого и несколько гранат. Они, бесхозные, лежали на земле. Мои бойцы под завязку набивали патронами магазины и делали вид, что не видят оружия и не понимают значимости момента.

А момент был просто ключевым. Идти против вооруженного до зубов взвода втроем или вчетвером – разница в двадцать пять процентов.

Дэвид все прекрасно понимал, но пока молчал.

– Ты сдержал свое слово, – сказал я ему. – Больше я не вправе тебя задерживать. Можешь идти, Дэвид.

– Да, – кивнул лейтенант. – Ты только пойми меня правильно… Все мои товарищи, наверное, погибли. Я единственный, кто знает правду. И, наверное, это очень важно – донести информацию до моих командиров.

– Конечно, – подтвердил я.

– Давай, топай без длинных и трогательных речей, – проворчал Смола.

– Но я хочу сказать о другом, – не обращая внимания на реплику, продолжал Дэвид. – Военных на всей планете без клятв и присяги может объединить только одно – общее и обязательно справедливое дело. Я всегда считал наркотики злом. А сейчас, когда я знаю, ради чего были взяты в плен и казнены мои товарищи, вообще считаю этот склад центром зла. И у меня к нему личные счеты… Я… я остаюсь с вами.

– Вауу! – воскликнул Смола. – Нашего полку прибыло! Клянусь своим стволом, это заявление достойно уважения!

– И в этом есть один большой плюс, – вставил Остап. – Вам, лейтенант, больше никогда не придется оплакивать гибель своих товарищей. Потому что после сегодняшнего боя оплакивать будут тебя.

– Ладно, не каркай! – сказал я и протянул Дэвиду руку. – Добро пожаловать, лейтенант, в ряды спецназа ВДВ России!

– Вы отличные парни, – расчувствовался Дэвид.

– Чего о тебе мы пока сказать не можем, – хмыкнул Смола и назидательно поднял палец.

– Советую тебе все же не терять голову и быть осторожным, – дал я совет – наверное, глупый. – Кое-кто собирается свести с тобой свои счеты.

Дэвид начертил на песке примерную схему бастиона, и мы распределили каждому сектор. Перед тем как двинуться вперед и рассредоточиться, мы традиционно обнялись. Первый раз за последние три года среди нас не было Удалого. И первый раз мы обнялись с человеком, которого знали всего чуть больше двух суток.

ГЛАВА 33

Это было одно из самых безнадежных наших дел. Мы вчетвером заползли в осиное гнездо. Мой рассудок с трудом воспринимал происходящее, ибо оно было просто абсурдным. Когда мы представляем себя, ведущего бой с противником, то наше воображение способно нарисовать ну пять… ну семь врагов, стреляющих из-за углов. Мои же глаза видели не менее двух десятков. И я был один среди них!

Нам удалось надолго оттянуть начало активных и открытых боевых действий. Я пробрался в бастион через самую дальнюю стену и бесшумно снял там одного за другим двух часовых. Сначала у меня возникло ощущение, что Фролов сказал правду. Оказавшись во внутреннем дворе, я минуту или две наблюдал за обстановкой и не видел людей. Казалось, кроме двоих, которых я убрал, да истукана в каске на вышке, здесь больше никого нет. Но едва я сделал несколько шагов, плотно прижимаясь спиной к стене, как увидел пятерых спящих вповалку афганцев. Это были не грузчики – каждый спящий, как жену, обнимал винтовку или автомат. Резать их по одному было верхом безрассудства, но я даже сам не понял, почему именно этим и занялся.

Не буду подробно рассказывать об этом мерзком деянии. Только в двух словах о методике: фокус в том, чтобы зажать одной рукой рот и резко перерезать горло надо было одновременно. А потом крепко прижать к ране скомканный шарф или накидку – что было рядом. Да еще коленом придавить ноги жертвы, чтобы не стучали по полу во время агонии. И выждать в таком раскоряченном состоянии минуту. Потом тихо перейти к другой жертве и проделать всю эту процедуру еще раз.

Я бы завершил процедуру благополучно, но везение не может быть бесконечным. Когда затих четвертый по счету охранник, началась стрельба. Последний уцелевший тотчас вскочил на ноги, попытался крикнуть, но я тотчас свалил его на пол ударом кулака. Он не выпустил из рук автомат, даже успел снять предохранитель, но я всадил ему нож в грудь по самую рукоять.

Вся остальная боевая работа проходила в дыму, с криком и почти безостановочной стрельбой. Оглушительный треск автоматов нарастал как снежный ком. Я выбежал на середину бастиона и стал крутиться на месте как юла, поливая во все стороны очередями. Перед моими глазами мелькали чалмы, темные лица с выпученными глазами, оскаленные и перекошенные рты, пламя из стволов – на все эти раздражители я реагировал мгновенно, целясь от бедра и методично нажимая спусковой крючок. Я уже сам рычал и кричал от избытка чувств и эмоций, но мой крик заглушал грохот боя.

Потом я стал пробиваться к сараю с наркотой. Справа от меня спокойно и жестко работал Смола. Мы держали друг друга в поле зрения, обменивались взглядами и подавали друг другу сигналы. Он попросил меня прикрыть его и ринулся к дверям в сарай. Из крохотных окошек, больше похожих на бойницы, хлестал огонь. Смола прижался спиной к стене, на полусогнутых ногах приблизился к одному из окошек и швырнул внутрь гранату. Взрыв вынес раму, превратив ее в щепки. Брызнуло стекло. Я поменял опустошенный магазин. Смола пытался открыть дверь, но она была заперта изнутри. Чуть выше, в надстройке, похожей на голубятню, наводил порядок Остап. Оттуда помимо стрельбы регулярно доносился смачный мат. Из единственного выбитого окна раз за разом вылетали люди. По-моему, Остап выкинул не меньше четырех. Наконец он появился в оконном проеме сам, победным взглядом осмотрел расстилающийся перед ним театр боевых действий и полез на торец стены, чтобы оттуда поддержать огнем лейтенанта, зачищающего пятачок возле входных ворот.

Не люблю хвастать, но скажу, что мы все дрались, как черти. Давно я так не упивался боем, как в этот раз. Конечно, положительные эмоции были оттого, что пока мы были живы, а врагов становилось все меньше. Не знаю, как мои друзья, а меня всего-то раз задело касательно – пуля лишь царапнула бедро, и на штанине выступило немного крови. Если бы не кровь, я бы и не узнал ничего.

Смола подорвал дверь и под прикрытием дыма и моего огня нырнул внутрь. Я остался снаружи, отбивая атаки «духов», которые продолжали вылезать из всех щелей и кидаться на защиту сарая, словно это был их родной дом. Вход в сарай, который я прикрывал спиной, не давал мне маневрировать, и я чувствовал себя приставленным к расстрельной стене. Я был слишком хорошей мишенью, но оставить это место не мог, так как внутри сарая, судя по пальбе и бесконечному мату Смолы, было крайне жарко. Оставь я дверь без прикрытия, в нее тотчас ломанутся «тараканы», и песенка Смолы будет спета. Потому я стоял тут насмерть… Блин, становилось совсем плохо! Я вел огонь на пределе своих возможностей, опережая боевиков на доли секунды. Они выбегали из-под кривого шатра, завешанного тряпками. Третий, четвертый, пятый… Я валил их на землю безупречно точными очередями, но казалось, что их бесконечно много, и у меня скоро кончатся патроны… Пули свистели и визжали вокруг меня, впиваясь в окаменевшую глиняную стену, интенсивность встречного огня стремительно возрастала, и я инстинктивно понял, что меня хватит еще на несколько секунд… Как вдруг перед глазами молнией мелькнула чья-то фигура в пятнистой форме. Мощный удар в корпус сбил меня с ног. Мы оба повалились на землю, и вслед за этим прогремел взрыв, ударная волна колко хлестнула по лицу, двор заволокло дымом.

«Кто это так вовремя швырнул в шатер гранату?» – подумал я, сплевывая песок. Приятный сюрприз! Лейтенант американской армии собственной персоной. Увидев, что я начинаю изучать маршрут на тот свет, он кинулся мне на помощь. Мы оба вскочили на ноги.

– Ты не ранен? – крикнул он. Нетипичный для америкоса вопрос. В голливудских фильмах в подобные моменты обычно спрашивают так: «С вами все в порядке?» Я иногда просто ржу в кинотеатре. Упала женщина со скалы, полчерепа нет, руки-ноги переломаны, а над ней склоняется спасатель и политкорректным голоском спрашивает: «С вами все в порядке, мэм?» Да, блин, лучше не бывает! Просто прилегла отдохнуть!

Я в ответ шлепнул лейтенанта ладонью по плечу и кивнул на дверь. Дэвид профессионально – условными знаками – обозначил свои намерения ворваться внутрь первым, а меня попросил прикрыть его. Он сам вошел в раж и уже откровенно красовался передо мной, зарабатывая авторитет. Прижался щекой к прикладу, открыл ногой дверь, влетел внутрь, водя во все стороны стволом, – и чуть не схлопотал пулю в лоб. Я вовремя увидел забитого в угол «духа» с окровавленным лицом, который целился в Дэвида из «калаша», и опередил его выстрелом из пистолета. В противоположном углу Смола работал кулаками, превращая в кровавое месиво физиономию крепкого бритоголового охранника. Куда подевалась его винтовка? От очередного удара бритоголовый отлетел прямо на Дэвида, который и довершил дело коротким ударом приклада.

Смола, покачиваясь, приблизился к нам. На него было страшно смотреть. Руки, лицо, грудь – в крови. Глаза безумные. Куртка порвана.

– Мой ствол не видели? – спросил он, сплевывая кровавой слюной, и тотчас увидел его под ногами. – А, вот он валяется. А я обыскался… Как там Остап?

Со двора доносились редкие хлопки. Наконец стало тихо.

Только теперь я смог осмотреть склад – сердцевину зла, к которому мы так долго шли. Склад как склад. Похож на мелкооптовый магазин стройматериалов. На деревянном настиле аккуратно сложены черные полиэтиленовые мешки размером с маленький дорожный чемодан. На каждом – бирка с арабской вязью. Всего – не больше дюжины мешков.

Дэвид подошел к одному, похлопал по его тугому боку, проткнул патроном, выковырял порошок, осторожно понюхал, лизнул, сплюнул.

– Героин.

Дверной проем заслонила фигура Остапа.

– Мужики, – произнес он, – мы что – все целы?

– Не хочу тебя расстраивать, – процедил Смола, – но никому из нас не удалось геройски погибнуть.

В моем кармане запищал телефон. Я вздохнул.

– Начинается третья часть Марлезонского балета.

И полез в карман. Бедро ныло и кровоточило. В кармане хлюпало. Смартфон был скользким, с замутненным экраном.

– Вызывай его сюда, командир, – сказал Смола, надкусывая край перевязочного пакета. – Будем ему глаз на *опу натягивать.

– Не придет, – засомневался Остап, заталкивая в магазин патроны. – Чует кошка, чье мясо слямзила.

Я поднес трубку к уху.

– Майор! – необыкновенно оживленным, почти радостным голосом закричал Фролов. – Склад чист? Охраны нет? Вы все зачистили?

– Ты, сучонок, хоть бы нашим здоровьем для приличия поинтересовался, – сказал я.

– Не хами, майор… Будет у вас здоровье. Всё будет. Но сейчас надо довести дело до конца. Остался сущий пустяк. Надо сжечь склад дотла.

– Ты не поверишь, но мы не успели запастись дровами.

– Вам не нужны дрова, – волнуясь от предвкушения сюрприза сказал Фролов. – Я вам отправил сто литров бензина. Откройте ворота. Увидите все сами… С доставкой, так сказать… Сервис на высшем уровне… Как все сделаете, звони мне, я твой телефон разблокировал…

Он еще нес какую-то чепуху, но я не стал дальше его слушать. Мы выбежали во двор. Смола ловко и быстро, как обезьяна, вскарабкался на «голубятню» и осторожно выглянул из-за стены.

– Забавно, – сказал он. – У нас под воротами скучают два верблюда. И никого больше…

ГЛАВА 34

Мы быстро похватали оружие, встали по обе стороны от ворот. Остап снял мощный тяжелый засов и распахнул створки. Шевеля лиловыми замшелыми губами, верблюды высокомерно посмотрели на нас, фыркнули и бесцеремонно зашагали в ворота. Как только они зашли, Остап снова запер наш бастион.

Двигая челюстями, животные спокойно стояли посреди двора. Поводья второго «корабля пустыни» были привязаны к обвязке первого. Оба были прилично навьючены большими округлыми баулами, из которых выглядывали пластиковые канистры. Между горбов первого верблюда была привьючена большая металлическая бочка. Я отчетливо улавливал запах бензина.

Что-то не то… Отработанная годами интуиция вопила во весь голос, призывая меня к осторожности. Я переглянулся со Смолой, который стоял чуть левее, и я прочитал в его глазах недоумение – он тоже вдруг почувствовал опасность, но не мог определить, откуда она исходит.

– Назад!!! – крикнул я, уже отчетливо понимая, что опоздал.

Мы со Смолой почти одновременно прыгнули под прикрытие дувала, и еще где-то в движении я услышал короткую очередь. Остап, стоящий перед мордой первого верблюда, присел на одно колено, вскидывая винтовку. Он отчаянно крутил головой во все стороны, не понимая, откуда по нам стреляли. Смола, держась за плечо, упал под дувал. Я увидел, как у него между пальцев сочится кровь. Раздалась еще одна очередь. Мне обожгло голову, и кровь быстро залила глаза, проливаясь через брови. Дэвид, который стоял по другую сторону каравана, тоже упал на землю и покатился бревном прямо под брюхо верблюду. Происходило какое-то наваждение. Казалось, что в нас стреляет сам воздух. Я до боли напряг палец на спусковом крючке, водя во все стороны стволом. Скользнул взглядом по краю стены, по крышам сарая и надстроек. Никого. Где же ты, сволочь?!! Ну же!! Выстрели еще раз, и я засеку тебя!!

Остап уже тоже лежал на земле и, опираясь на локоть, отползал в сторону. Его ранило в бедро, и одна брючина уже обильно пропиталась кровью. Мне показалось, что только Дэвид не пострадал. Он выбрал, на мой взгляд, не самое защищенное место – под брюхом верблюда, – но именно там оказался недосягаем для огня невидимого врага. И тут снова, совсем рядом, почти над моим ухом, треснул выстрел, и Остап тяжело повалился спиной на землю, ударился затылком о камень и остался неподвижен.

Но я засек стрелка!! Не веря своим глазам, я взял на прицел бочку в бауле, привьюченную между горбов верблюда и, холодея при мысли, что мне могло померещиться, что в этой бочке – бензин, дал короткую очередь. Бочка глухо загудела, и мне послышался сдавленный стон.

– Тихо!! – шепнул я и поднял руку, призывая тех, кто еще был в сознании, замереть и соблюдать тишину.

Во всяком случае, из бочки не стал хлестать бензин. Зачем же в таком случае Фролов пригнал сюда пустую бочку?

Я медленно встал, но Дэвид опередил меня, выхватил из-за сапога нож и точными сильными ударами перерезал веревки. Бочка с глухим стуком упала на землю, сделала один оборот и сразу же остановилась.

Я подошел и сел на бочку верхом. Дэвид схватился за стопорный рычаг и оттянул его. Крышка не отвалилась, как я ожидал. Она вылетела с треском, как если бы ее выбили изнутри, и в это же мгновение прогремела очередь. Я видел, как Дэвида откинуло назад и он плашмя упал на спину.

Я на автомате, как робот, выдернул зубами кольцо гранаты, разжал ладонь, позволив рычагу отлететь в сторону и сработать запалу. Сосчитал до трех и закинул гранату внутрь бочки.

Взрыв подкинул ее на метр, выдул жестяную грыжу на днище, перевернул и выплеснул наружу кровавое месиво.

А я уже поднимал с земли Остапа. Он морщился и скрипел зубами.

– Не паникуй, командир. У меня только бедро… Второй раз он промахнулся… Пустяки… Помоги лучше Дэвиду…

Дэвид оставался в сознании. Две пули пробили ему грудь. Он истекал кровью, облизывал сухие губы, но смотрел на меня спокойно и сосредоточенно. Смола туго затягивал на своем раненом предплечье платок, один конец повязки при этом держал зубами. Я расстегивал куртку на груди Дэвида, задирал к подбородку тяжелую от крови майку.

– Найдите пакет, – произнес я. – У кого-нибудь остался пакет?

Смола склонился над трупом узколицего карлика, который вывалился из бочки, пощупал его карманы и извлек из одного перевязочный пакет.

– Держи!

Я как мог закрепил повязку. На лице Дэвида проступил нездоровый румянец. Он тяжело дышал.

– Надо вызывать вертолет, – сказал я твердо. – Надо немедленно вызвать вертолет, иначе тебе не выкарабкаться.

Мои бойцы молчали.

– Дэвид, звони на базу! Называй наши координаты! Мы успеем все сжечь до прилета группы и уйти.

Я протянул ему трубку. В глазах Дэвида загорелась надежда. Несколько секунд он смотрел на дисплей, затем стал медленно набирать номер.

– Не стой, Смола! – крикнул я. – Снимай канистры, заливай сарай!

И сам принялся резать вьючные веревки.

– Командир, – глухо произнес Смола по-английски. – Это очень опасно… Фролов может сейчас позвонить, чтобы убедиться, что мы все мертвы… И если он услышит короткие гудки, что значит – номер занят… Командир, он уйдет, мы его упустим…

Он говорил дело!! Он был тысячу раз прав!!

И я увидел, как Дэвид тотчас сбросил набор.

– Дэвид, ты понимаешь, что умрешь? – жестко спросил я. – У тебя внутреннее кровотечение! Вертолет тебя спасет!

Лейтенант кусал лиловые губы и перекладывал из ладони в ладонь скользкий от крови смартфон.

– Дэвид! – едва не закричал я. – На правах старшего я тебе приказываю!! Ты должен жить!! Вспомни о своей невесте!! Зачем ты делаешь и ее несчастной?!!

Дэвид неуверенно коснулся пальцем дисплея, набрав первую цифру.

– Командир, – процедил сквозь зубы Смола. – Фролов уйдет. Зло не будет наказано…

– Молчи, Смола, молчи! Когда-нибудь мы его найдем…

– Никогда мы его не найдем, командир. Он не даст нам уйти отсюда живыми…

И тут вдруг Дэвид приподнялся на одном локте и, мобилизовав остаток сил, швырнул смартфон в стену. Гаджет брызнул осколками стекла и пластика, которые сверкнули на солнце, как звездочки.

– Эндрю, – прошептал лейтенант, опускаясь на спину и закрывая глаза. – Я никогда не совершал сильных поступков… И всегда завидовал тем, кто мог их себе позволить… Надо же когда-нибудь дотянуться до них…

– Что ж ты наделал, лейтенант, – произнес я, опускаясь перед Дэвидом на колено.

Американец взял мою руку и пожал. Я долго чувствовал затухающую силу его ладони.

Смола срезал канистры с бензином, поставил их у входа в сарай и стал стаскивать с себя куртку.

– Пора переходить к четвертой части Марлезонского балета, – сказал он.

ГЛАВА 35

Я лежал за дырявым навесом шатра и через дырку следил за человеком в шальвар-камизе и чалме, который осторожно спускался во двор, спрыгивая с крыши на крышу пристроек. Движения его были замедленно-грациозными, как у кошки, медленно приближающейся к добыче. В одной руке он держал короткий автомат, но нес его как некую бесполезную вещицу, которую просто было жалко выкинуть.

Он спрыгнул с крыши сарая во двор, по неосторожности наступив на руку убитого «духа», отпрянул от него в сторону, брезгливо поморщился и несколько раз шаркнул ногой по земле, словно хотел очистить подошву. Встал посреди двора, огляделся, затем стащил с себя чалму, жестко и с наслаждением почесал вспотевшую голову и вдруг расхохотался.

Это был Фролов. Небритый, с вымазанным темной глиной лицом он был мало похож на того молодого человека, который сел с нами в самолет. Неизменными остались только надменность и показное превосходство, которые угадывались в жестах, движениях и взгляде.

Он встал над телом в американской форме, лежащим ничком. Это был «дух» из числа охранников, на которого Смола напялил свой американский камуфляж. Фролов наступил ему на спину, надавил, словно пробовал лед на крепость, затем взял труп за обе ноги и затащил в сарай.

Вышел, окинул усыпанный телами двор, выискивая трупы в камуфляже. Подошел к Дэвиду, лежащему лицом вверх, с открытыми стеклянными глазами, в которых отражалось синее небо. Наклонился над ним, с интересом рассматривая лицо. Увидел жетон на шее, взял его, не отрывая шнурок, поднес к глазам…

– Не оскверняй тело офицера, – произнес я, прикладывая острие ножа к горлу Фролова.

Фролов вздрогнул, медленно выпрямился, сделал было попытку вскинуть автомат и дать очередь, как в его висок ткнулся пистолетный ствол.

– Не дергайся, мразь! – посоветовал Смола. – Брось автомат!

Оружие брякнуло о землю. Фролов медленно поднимал руки вверх.

– Парни, а вы меня ни с кем не спутали? – спросил он, изо всех сил стараясь придать голосу веселый тон. – Я знаю, что шальвар-камиз мне идет, но…

Смола, тоже одетый в шальвар-камиз, не выдержал и апперкотом врезал Фролову по лицу. Тот не удержался на ногах, упал на колени, затряс головой, брызгая кровью, которая полилась из разбитого носа.

– Парни, вы что?! Зачем так жестоко?! Я уже понял, что вы – спецназ, а не зэки…

Я взял Смолу за плечо и отстранил его.

– Ты о чем, Фролов? – спросил я.

– Каюсь, – произнес Фролов, хлюпая носом и прижимая к нему серый рукав рубахи. – Я думал, что вы и в самом деле уголовники…

– Командир, не слушай его! – крикнул Смола, дрожа от желания расправиться с Фроловым.

– Я понимаю, – бормотал Фролов. – Сейчас я выгляжу не очень приглядно… Но дайте мне хотя бы объясниться… Ведь вы же хотите выбраться из этой страны живыми…

– Да ты, подонок, угрожать нам вздумал?! – вскипел от ярости Смола, и мне пришлось несильно толкнуть его, иначе он снова кинулся бы на Фролова.

– Такое у меня было задание, – сказал Фролов. – После захвата склада я должен был вас уничтожить. Мне объяснили, что вы – уголовники-рецидивисты, приговоренные к пожизненному сроку. И вы согласились на Афган в обмен на свободу и героин… Вы разве не обратили внимания, что я обращался к вам почти что по фене?

– И когда же ты понял, что ошибся?

– Когда лез сюда через стену. Я увидел это (он кивнул на трупы, раскиданные по всему двору) и понял, что зэки на такое не способны… Меня, как и вас, жестоко обманули. Я очень сожалею, что заблуждался…

– Кто тебе приказал нас уничтожить? – спросил я.

– Вы вряд ли знаете этого человека…

– Имя!! – рявкнул я.

– Если я назову имя, то смогу надеяться на ваш здравый разум и снисхождение…

– Ты еще торгуешься с нами, скотина ржавая?? – возопил Смола, и в это же мгновение Фролов резким движением подхватил с земли автомат и дал очередь. Ствол был так близко от моего лица, что я ощутил жар пламени и тугие толчки воздуха.

Я отреагировал мгновенно, и в следующую секунду Фролов уже был оглушен сильным ударом приклада винтовки в лицо.

Смола сидел на земле, прижимая руку к боку, и бормотал:

– Как глупо, командир… Не хочу смотреть… Не верю…

Я кинулся к нему, задрал длинный подол серой афганской рубахи. Пуля прошла навылет. Трудно сказать, задела печень или нет. Крови много… Я оторвал от рубахи широкую ленту и перевязал Смолу.

Слишком большой ценой досталась нам эта победа. Этой ценой оплачены наши ошибки и проколы, наши обиды и ссоры. И, смею надеяться, моя жестокость…

Я рывком поднял Фролова на ноги. Он шел, словно пьяный, спотыкаясь и падая. Ноги едва держали его. Взгляд плыл. Губы корежила гримаса, похожая на усмешку.

Я затолкал его в сарай, повалил на мешки с наркотой. Открыл канистру и вылил ее. Потом вышел и запер за собой дверь за замок.

Горящую зажигалку я кинул в маленькое, похожее на бойницу, окошко.

ГЛАВА 36

Когда я выйду на пенсию, я буду писать мемуары. И тогда я во всех красках распишу наш обратный путь.

Я напишу о том, как мы хоронили лейтенанта Дэвида Вильсона, как я рыл могилу недалеко от бастиона, а Остап на клочке бумаги писал по-английски записку с изложением всех недавних событий. На ней же он нарисовал схему с указанием мест захоронения убитого талибами Патрика Джонсона и застреленного в результате трагической ошибки сержанта ВДВ России Сергея Удальцова. Эту записку я положил лейтенанту в нагрудный карман и закопал его. Сверху могильного холма поставил бочку, на которой куском известки написал DAVID WILSON и ниже – дату и время его смерти.

Если в старости у меня не откажет голова и я смогу вспомнить эти дни, я распишу, как мы мчались на угнанном джипе через Среднюю Азию, прорываясь через пограничные посты и блоки; я в деталях опишу, как в казахском поселке глубокой ночью разыскивал врача и как умолял его помочь Смоле, у которого начался сильный жар. Я расскажу вам про оренбургские степи и местных гаишников, пытавшихся остановить меня за превышение скорости. Я расскажу про самарский военный аэродром, где мне пришлось стрелять в воздух, чтобы заставить экипаж «Ан-10» загрузить раненых ребят и лететь с нами в Москву.

Должен вам сказать, это были чудесные приключения, наполненные неуемной жаждой жизни.

А закончилось все в Москве, бурной попойкой в коридоре госпиталя. Об этом я должен рассказать чуть подробнее. Из аэропорта «Чкаловский» я отправил Смолу в госпиталь в сопровождении приехавшей встречать меня Милы. Смола хоть и был в сознании, но жаловался на сильную боль в боку. Вдвоем с Остапом (как были – в американской форме, со страшными небритыми рожами, с пятнами крови на форме) поехали в Центральный дом журналиста. Пресс-конференция была в самом разгаре, и в зал нас, разумеется, не пустили охранники.

Я объяснил, что Владимир Владимирович будет очень рад нас видеть.

Не уверен, что это было правдой, но довод, как ни странно, сработал. Охранник, связавшись с кем-то по рации, кивнул и открыл перед нами дверь.

Мы с Остапом вошли под свет софитов. Журналисты с видеокамерами, фотоаппаратами, диктофонами и блокнотами одновременно повернули лица в нашу сторону, отчего громоздкий Остап, не привыкший быть в центре внимания, остановился, словно наткнулся на невидимую преграду, и густо покраснел. Мне пришлось несильно стукнуть его по почкам, чтобы мобилизовать всю его храбрость и принудить идти дальше.

В противоположном конце зала, на фоне сиреневой стены с крупной надписью «Альфа-новости» стоял выгнутый дугой стол, за которым скрытые частоколом микрофонов сидели Владимир Владимирович и еще двое здоровых и узколобых мужлана. Владимир Владимирович, сверкая лысиной, отвечал на только что заданный вопрос и смотрел куда-то в глубь зала:

– Вы спрашиваете, есть ли у нас доказательства того, что американцы начали уничтожать крупнейшие склады с героином? Докладываю: доказательства будут с минуты на минуту. Тем не менее наша сторона уже выразила американцам глубочайшую признательность за проявленную принципиальность в вопросе борьбы с наркоторговлей…

Здесь он сделал эффектную паузу и перевел взгляд на нас с Остапом. Должен сказать, что владел собой Владимир Владимирович прекрасно. Я не смог разглядеть на его лице даже тени недовольства или тревоги. Напротив, оно вспыхнуло здоровым восторгом, глаза заблестели, руки естественно взмыли вверх.

– А вот и обещанный вам сюрприз! Господа! Позвольте представить вам группу спецназа ВДВ под командованием майора Андрея Власова. Эти люди были отправлены в Афган именно с целью сбора доказательств, что склад взорван американцами… Поприветствуем героев!

Раздался дружный вой и аплодисменты. Заработали видеокамеры. Защелкали фотоаппараты. Вспышки слепили нас, как разрывы осветительных ракет. К моему лицу подплыла овальная мочалка на длинном телескопическом шесте с надписью «УРА-Новости». Со всех сторон посыпались вопросы:

– Скажите, пожалуйста, сколько килограммов героина было уничтожено на ваших глазах?

– Вы встречали сопротивление талибов?

– Можно ли утверждать, что у нас с американцами наладились настоящие союзнические отношения в области противодействия наркоторговле?

Журналисты обступили нас плотным кольцом. Мне показалось, что Остап сейчас упадет в обморок. Мужлан, который сидел рядом с Владимиром Владимировичем, протиснулся к нам, взял меня под руку и потащил к столу.

– На вашей одежде пятна крови? Или это краска? – кричали нам в спину.

– Вас только двое. А где остальные?

– Сколько еще складов американцы планируют уничтожить?

Я взял под локоть Остапа. Тот уже еле передвигал ногами. Могучий спецназовец, не знающий страха в бою, до смерти стеснялся тощих девчонок с диктофонами и задротов с фотокамерами.

Мужланы уступили нам место рядом с Владимиром Владимировичем. Тот, сияя улыбкой, протянул нам руку, но мы от пожатия уклонились, что не преминули запечатлеть на свои камеры журналисты.

– Обещаю вам звания Героев России и депутатские кресла в Думе следующего созыва, – шепнул он нам, перегнувшись через стол и столкнув на пол несколько микрофонов.

– За что такая честь? – уточнил я.

– Если ты подтвердишь тот факт, что это сделали американцы, то отлаженная коррупционная машин даст сбой, – шептал Владимир Владимирович, продолжая сверкать лысиной и зубами. – Наша наркомафия сдохнет от злости, когда узнает, что американцы начали уничтожать их товар. И мафия тотчас ликвидирует человека за Красной Стеной, через которого платила дань американским лоббистам. А лобби, коль им больше никто платить не станет, прикажет своей армии: уничтожайте! И поток наркотиков в Россию резко упадет. Мы делаем святое дело, парни!

– Нет, не так, – возразил я. – Вы лжете. Вы все это задумали только ради того, чтобы занять место убитого человека за Красной Стеной. Вы пообещаете наркомафии, что американцы больше не тронут склады. И мафия понесет деньги вам. Миллиарды долларов…

– Господа! – вдруг громко возмутился патлатый мужичок с тощим задом и обвисшими джинсами, пристраивая на плече видеокамеру, словно гранатомет. – Долго вы будете там шептаться? Вы не отвечаете на наши вопросы! Что происходит? Это безобразие!

– А Кондратьев узнал об этих ваших планах, поэтому вы убили его, – довершил я уже едва ли не в полный голос, отчего Владимир Владимирович чуть шевельнул бровями и исподлобья кинул взгляд в зал.

– Я очень боюсь людей, – произнес он, глядя прямо мне в глаза, – которых нельзя купить… Запомни, майор: вы не проживете и пяти минут после выхода отсюда…

Он повернулся к мужлану, что-то шепнул ему. Мужлан кивнул и вышел из зала. Владимир Владимирович откинулся на спинку стула, поднял руку и объявил:

– Продолжаем, господа! Пожалуйста, вопрос!

Но было хорошо заметно: Владимир Владимирович уже не владеет собой так хорошо, как при нашем появлении.

Я коснулся плечом плеча Остапа, моего верного боевого друга.

– Страшно? – спросил я.

– Да. Очень, – признался он. – Быстрее бы на улицу…

Он все понял. Он знал, что нас ожидает за дверями зала. И все же под пулями ему было комфортнее, чем под прицелами объективов.

– Вообще-то склад взорвали мы, группа спецназа ВДВ России, – начал я отвечать на вопрос. – А помогал нам только один американец – лейтенант Дэвид Вильсон. В этом бою он геройски погиб…

Я говорил все громче и быстрее, замечая, как стремительно меняется настроение в зале, как затихают разговоры, как все вокруг погружается в напряженную тишину, прерываемую лишь щелчками затворов и фотовспышек. Журналисты медленно впадали в состояние шока. Я никогда не был силен в ораторском искусстве, но сейчас слова словно сами выплескивались из меня, и я говорил громко, ровно и уверенно, и не сдерживал эмоций, и не подбирал печатных выражений. Когда я начал говорить о черной роли Владимира Владимировича и его приспешника Фролова во всей этой истории, одной немолодой журналистке стало плохо, и она едва не упала в обморок. Владимир Владимирович криво улыбался, пытаясь сохранять хладнокровие. Один раз он попытался возразить, схватил первый попавшийся микрофон и сказал: «Это еще надо доказать!», но микрофон оказался отключенным, и этих слов никто не услышал.

Под конец пресс-конференции лысина Владимира Владимировича приобрела малиновый оттенок. Он уже не пытался возражать, лишь сидел с вымученной натянутой ухмылкой, представляя, должно быть, как будет кромсать нас на кусочки во дворе Дома журналиста.

Я встал, поблагодарил журналистов за крепкие нервы, якобы нечаянно опрокинул бутылку с минералкой на Владимира Владимировича и объявил:

– А теперь – вам бонус. Предлагаю самой смелой телекомпании снять эксклюзивный видеорепортаж про то, как русский спецназ отмечает победу. Впервые! Клянусь, что такого вы еще не видели!

Нас с Остапом чуть не сбили с ног. От камер и микрофонов зарябило в глазах. Я поставил условие: принимают участие только парни. Плотной толпой мы вывалились на улицу. По пути, уже не таясь, мы с Остапом достали пистолеты и зарядили их. Журналисты взвыли от восторга. Нас посадили в микроавтобус. Я сразу проверил, надежно ли опускаются боковые стекла и попросил водителя уступить мне место за рулем.

Это был чудесный праздник! Мы тронулись с эскортом журналистов, в котором насчитывалось не меньше десятка машин. Одновременно с нами от Дома журналиста отъехало несколько черных представительских «БМВ» с бронированными «Мерседесами». И всю эту взрывоопасную колонну возглавил я.

Трудно описать, что мы вытворяли на запруженных московских улицах! Церберы Владимира Владимировича пытались пристроиться за нами, чтобы красиво и спокойно изрешетить микроавтобус пулями, но я всякий раз отрывался от этого «хвоста», и за мной, не понимая, что происходит, устремлялась в бешеную гонку вся журналистская братия. Наш караван с диким воем пролетал на красный свет перекрестки, выезжал на тротуары, сшибал горшки с цветами и искусственными можжевельниками, круто сворачивал в тесные переулки и змейкой петлял по пешеходным зонам и скверам. Скоро к нам присоединились доблестные гаишники, которые озвучили и без того шумное действо воем сирен. На шоссе Энтузиастов бешеные псы Владимира Владимировича попытались взять наш микроавтобус в клещи, атаковав из подворотен с двух сторон. Пришлось нам с Остапом перейти к более зрелищной части нашего праздника. Опустив стекла, мы открыли шквальный огонь по черным «БМВ», дырявя колеса и превращая в крошево стекла. Церберы не заставили себя ждать и открыли по нам ответный огонь. Я крутил руль со страшной скоростью, моля языческих богов, чтобы они защитили от дурной пули ни в чем не виноватых журналистов. Первый «Мерседес» охраны я подбил перед самым постом ГАИ, и машина на полном ходу врезалась в кирпичную будку. Слишком ретивую «БМВ», которая шла по встречной полосе слева от нас, подстрелил Остап, влепив пулю в лобовое стекло на уровне водительской головы. Потеряв управление, машина влетела в идущий ей навстречу «КамАЗ». Журналисты, удивляя нас своей храбростью, фиксировали все это на видео, демонстрируя при этом филигранное мастерство вождения. Ради хороших кадров они вылетали то на встречную полосу, то на тротуар, то впритык прижимались к машинам противника. На МКАДе мы избавились еще от одной «БМВ», заставив ее пропороть бампером ограждение; раздувшаяся подушка безопасности спасла водителю жизнь, но продолжать погоню он уже не мог. Последняя машина в паре с «Мерседесом» благоразумно вышла из погони. Мы с Остапом успели разворотить ей радиатор и продырявить лобовое стекло.

Наш микроавтобус напоминал дуршлаг, но все журналисты были живы и здоровы, а главное – страшно довольны. Отснятый ими материал действительно был просто бесценен. Двумя часами позже мы дополнили его видеороликом, посвященным настоящей спецназовской пьянке, которую замутили прямо в коридоре хирургического отделения госпиталя вместе со Смолой.

В завершение хочу сказать, что через два дня по ТВ сообщили о задержании Владимира Владимировича. Правда, ни его фамилию, ни должность не назвали, упомянув лишь, что «этот высокопоставленный кремлевский чиновник причастен к торговле наркотиками».

Я Смоле и Остапу так и сказал: парни, нас лишь временно оставили в покое. Человек за Красной Стеной благодаря нам остался жив. И он постарается убрать нас как можно скорее. В крайнем случае попробует купить. А так как мы не продаемся, в недалеком будущем нас ожидают еще более увлекательные и захватывающие приключения, когда ни один здравомыслящий человек за наши жизни не даст даже ломаного гроша.

Content

Андрей Дышев
Война закончена. Но не для меня

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36