Бен Элтон

Попкорн

Глава первая

Наутро после той самой ночи Брюс Деламитри сидел в комнате для допросов.

— Ваше имя? — спросил полицейский.

Это, собственно, был не вопрос. Полицейский прекрасно знал, как звали Брюса, но порядок на то и порядок, чтобы ему следовать.

Накануне утром Брюс сидел в телестудии. Размашистый изгиб студийного стола отделял от него двух ведущих неопределенного возраста, вылитых Кена и Барби.

— Его зовут… — Пауза. — Брюс Деламитри, — произнес Кен, прибегнув к искренне рокочущему тембру, который приберегал для самых ценных гостей.

— Род занятий? — спросил полицейский на следующее утро, как будто не знал.

— Он является, возможно, самым видным деятелем современной киноиндустрии. Великолепный сценарист, великолепный режиссер. Слава и надежда Голливуда.

— А я слыхала, он и соус для спагетти готовит великолепно, — вставила Барби, чтобы несколько очеловечить звездный облик.

Это было утром накануне. Больше таких слов в свой адрес Брюсу не услышать никогда.

— Семейное положение? — продолжал коп.

— Успешная творческая карьера требует, однако, и жертв. Не так давно по Голливуду разнеслось нерадостное известие о том, что брак Брюса, женатого на актрисе, фотомодели и рок-певице Фарре Деламитри, переживает не лучшие времена. Об этом мы также поговорим с нашим гостем.

На камере, направленной на Брюса, зажегся красный огонек. Он изобразил подходящую ситуации гримасу, мол, в жизни не без дерьма. Следующие двадцать четыре часа докажут, что это чистая правда.

Брюс попытался смотреть полицейскому прямо в глаза. Семейное положение? Ну и вопросы у них. Его семейное положение было известно всему свету.

— Моя жена умерла.

— Расскажите нам о вчерашней ночи.

— Сегодня ночь вручения «Оскара», — просто сиял Кен. — Великая ночь! Numero Uno. Ночь из ночей. Всем ночам ночь. Ночь, которая по всем прогнозам обещает стать величайшей ночью в жизни Брюса Деламитри.

— О вчерашней ночи? — повторил Брюс. Он уже бросил попытки установить контакт с полицейским и говорил сам с собой. — Вчерашняя ночь была ужасней всего, что я только мог себе представить.

— Вы смотрите программу «Кофе-тайм». Мы продолжим передачу после рекламной паузы, — сказал мужчина-ведущий, которого звали не Кен, а Оливер Мартин.

Свет в студии приглушили, и на то время, пока Оливер и его коллега по имени Дейл с важным видом собирали свои бумаги, на экране возник логотип программы. В бумагах, понятное дело, ничего не было, но ведь одна из основных обязанностей новостного вещания — поддерживать миф о том, что ведущие являются журналистами, а отнюдь не зачитывают на автомате все, что бы им ни подсунули.

С экрана перед Брюсом исчезли Оливер с Дейл, и вместо них возникли четыре девицы в бикини и с бутылками газировки, гурьбой выскакивающие из старенького «фольксвагена-жука».

«Девчонки, солнце, море, пляж…

Пусть станет и вашим праздник наш!»

Звукооператор убрал громкость и обрек девиц в бикини сосать из своих бутылок в немом восторге.

— Перерыв полторы минуты, — сообщил продюсер.

Это послужило сигналом гримершам броситься в студию и нежно обработать все имеющиеся там физиономии. Сквозь шквал пудры и ватных тампонов Оливер обратился к Брюсу:

— Полагаю, нам стоит поподробнее остановиться на том обстоятельстве, что наша индустрия больше не является фабрикой грез. Мы вступили в область сурового реализма. Мы показываем жизнь такой, какая она есть на самом деле.

Гримерша наложила еще один слой пудры на и без того уже основательно оштукатуренное лицо Оливера. По законам сурового реализма, обладатель такого сочного глянцевого загара давно бы умер от рака кожи. Но Оливер, будучи представителем старой школы телеведущих, свято верил, что термоядерный загар на лице — такой же знак уважения к зрителям, как дорогая рубашка и галстук. Надо же показать, как ты для них стараешься!

— Осталась минута, — сказал продюсер.

С дальнего конца стола, откуда-то из облака лака для волос, донесся голос Дейл:

— Вам не кажется, Брюс, что в последнее время большую важность приобрела проблема убийц-подражателей? Я хочу сказать, она очень заботит американцев. Меня, например, как гражданку Америки, она очень заботит. А вас, Брюс, заботит? Как американского гражданина?

— Американская нация уже не такая юная, как прежде, и вскоре главной проблемой, заботящей большинство американцев, станет старческое недержание.

Это был не Брюс, а телевизор: готовясь к выходу в эфир, звукооператор включил громкость. После девяти утра реклама перефокусировалась с работающих и школьников на тех, кто остался дома, то есть на молодых мамаш и одиноких стариков. Девицы с газировкой уступили место прокладкам на грудь кормящим матерям, зубным протезам и подгузникам для взрослых и детей.

— Нет, меня не заботят убийцы-подражатели, — ответил Брюс не без труда, поскольку в этот момент юная гримерша мазала ему губы ментоловой помадой. — Я не верю, будто, выйдя из кинотеатра или встав от телевизора, люди бросаются подражать тому, что им показали. Иначе зрители вашей программы все поголовно зацементировали бы себе волосы и вместе с липосакцией подвергли бы себя еще и мозгосакции.

Подобное замечание едва ли могло помочь Брюсу завоевать любовь его коллег по медиа-бизнесу, но уж таким он был — упрямым, язвительным и немного взбалмошным. Явившись на съемку утренней телепередачи в кожаной куртке и темных очках, он просто обязан был говорить колкости. Впрочем, как Брюс и предположил, Дейл все равно его не слушала. Она принадлежала к тому разряду журналистов, для которых ответ интервьюируемого — всего лишь промежуток тишины, позволяющий спокойно обдумать следующий вопрос.

— Вот и отлично, обязательно повторите это в эфире, — рассеянно произнесла Дейл, проверяя, хорошо ли у нее подведены глаза.

— Осталось пятнадцать секунд, — сказал продюсер.

Четыре, три, две, одна…

На экране возникло лицо Оливера.

— У нас в студии — Брюс Деламитри, наиболее вероятный претендент на премию «Оскар» в номинации «Лучший режиссер». Несмотря на громкую славу и лестные отзывы критиков, его творчество нельзя оценивать однозначно.

— Фильмы Брюса Деламитри, — приняла подачу Дейл, — это жестокие, остроумные и дерзкие триллеры про городские улицы, где жизнь тяжела и сурова, а убийство — обычное дело. Ничего вам не напоминает?

— Еще как напоминает, — согласился Оливер, состроив глубокомысленную физиономию.

— Что можно сказать об улицах американских городов? — Дейл выглядела не менее напыщенно. — Вот именно! Они суровы и опасны: на них стремительно взрослеют дети, а насильственную смерть можно вполне назвать образом жизни.

— Ты хочешь сказать, что фильмы Брюса Деламитри отражают жизнь американских улиц?

— Может быть, отражают, а может, и влияют на нее. На этот счет есть разные мнения. Америка, тебе решать. Продолжим после рекламы.

Студийные софиты снова погасли. Оливер и Дейл в полумраке возились со своими бумагами.

— У вас чувствительные зубы? Кусая мороженое, вы не причмокиваете от удовольствия, а стонете от боли?..

Глава вторая

Наутро после всего случившегося юная девушка, почти еще девочка, смотрела поверх столешницы из огнеупорного пластика на женщину в полицейской форме, ведущую допрос. Дело происходило в комнате по соседству с той, в которой беседовали с Брюсом. Однако, в отличие от Брюса, девушку сочли настолько опасной, что заковали в кандалы: цепи соединяли ее тонкие запястья с почти такими же тонкими лодыжками. Она была столь миниатюрной, что казалось, возникни у нее желание, она бы с легкостью выскользнула из своих стальных оков и унеслась бы прочь с первым же дуновением ветра. Но девушка не обращала внимания на оковы. Бежать ей было некуда.

— Ваше имя? — спросила женщина-полицейский.

Накануне утром тому же тонконогому созданию задали тот же вопрос в забегаловке при мотеле для дальнобойщиков, в сотне миль к северу от Лос-Анджелеса.

— А меня по-всякому зовут, — ответила она.

Официант, с которым она беседовала, понимающе подмигнул:

— Такую красотку и звать должны красиво.

В том, что касалось красоты, официант был прав. Огромные глаза на тонком личике смотрелись потрясающе. Если бы студия Диснея вздумала выпустить игровую версию «Бэмби», на главную роль понадобилась бы именно такая девушка.

В ответ на комплимент она хихикнула.

— Ты меня клеишь, что ли? — спросила она, нервно теребя свою сумочку.

— А что, нельзя и поболтать с симпатичной девчонкой? — возразил официант.

— Вообще-то можно, но только если тебе повезет и тебя не услышит мой парень. Он прямо бесится от приставучих мужиков. Особенно калифорнийских. Говорит, они все гомики и дрянь. — Девушка забрала со стойки сдачу.

— Его зовут… — Пауза. — Брюс Деламитри. — Это сказал Оливер Мартин. В углу на кронштейне висел телевизор, и официантка включила звук. Она любила смотреть программу «Кофе-тайм».

— Он является, возможно, самым видным деятелем современной киноиндустрии. Великолепный сценарист, великолепный режиссер. Слава и надежда Голливуда.

— А я слыхала, он и соус для спагетти готовит великолепно.

Оливер с Дейл справляли ежеутренний обряд. Их гость, Брюс Деламитри, сардонически улыбался с экрана. Девушка обернулась и посмотрела на него. В какой-то момент их взгляды встретились. Гораздо позднее девушка будет вспоминать этот момент и думать о том, что же она тогда почувствовала.

Официанта программа «Кофе-тайм» не интересовала.

— Так твой парень говорит, что я гомик?

— Он это не со зла, — ответила худышка, взяв со стойки кока-колу, гамбургеры и жареную картошку и направляясь к выходу. — Он просто такой крутой и сильный, что почти все ему кажутся гомиками.

— Заходи еще, детка. Посмотрим, кто тут гомик, — сказал официант. — И парня своего приводи.

— Он тебя пришьет, — спокойно бросила девушка через плечо, и дверь за ней захлопнулась.

— Сегодня — ночь вручения «Оскара», — донеслось из телевизора.

— А теперь расскажите нам о вчерашней ночи, — сказала женщина-полицейский на следующее утро.

— Ну, наверно, ему это в голову пришло, когда мы завтракали, а Брюс Деламитри выступал в «Кофе-тайм» у Оливера и Дейл. Мы были в мотеле. Я люблю мотели. Там чисто и красиво, мыло дают и все такое. Была бы моя воля, всю жизнь бы в них и прожила, в мотелях в этих.

Девушка шла по автостоянке от забегаловки к ряду домиков. Только что кончился летний ливень, и она шла босиком. Девушка нарочно выискивала лужи: ей нравилась теплая вода на теплом асфальте. У нее были очень чувствительные ступни. Иногда, когда ступней касались так, как надо, по всему ее телу пробегала дрожь. Она частенько просила своего большого и сильного парня помассировать ей ступни. Но с тем же успехом могла бы попросить его связать крючком кармашек для туалетной бумаги.

— Не верю я во всю эту херню, которую несут нью-эйджевцы, гомосеки и хиппари, — говорил он в таких случаях. — Их болтовня убивает душу нашей великой нации и превращает нас, американцев, в безмозглых старух. Лучше дай пива.

Некоторых вещей от него совершенно нельзя было добиться, но это не означало, что он, когда хотел, не умел быть чутким и нежным. И как же она его любила в эти моменты!..

Она вошла в номер. Он лежал на кровати — один пистолет на груди, другой у бедра.

— Милый, я принесла еду. Подумала, раз у нас завтрак, надо взять гамбургеры с беконом. Велела ему прожарить бекон как следует. Ты ж ведь не любишь сырую свинятину.

— Помолчи, малыш. Я смотрю телевизор.

Из телевизора снисходительно улыбался Брюс Деламитри.

— Убийцы-подражатели? Да помилуйте, — говорил он. — Все это ерунда. Очередная дежурная тема, раздутая средствами массовой информации. Четыре основных канала в поисках острой проблемы…

Иногда Брюс был злейшим врагом самому себе. Разве можно насмехаться над ведущими «Кофе-тайм»? Особенно тем, кто хочет завоевать сердца американского среднего класса, а именно с этой целью Брюс и появился в студии. Многие зрители программы считали Оливера и Дейл своими ближайшими и самыми верными друзьями и не были в восторге от того, что какой-то нахальный киношник пытается выставить их дураками.

Оливер почувствовал, что атмосфера в студии накаляется. Для утреннего вещания вообще никакие «атмосферы» не годились, и Оливер всегда отчаянно старался найти общий язык с гостями программы.

— Полно вам, Брюс, — просительно сказал он. — Ситуация очень непростая. Парочка настоящих психопатов устраивает пальбу в торговых центрах и убивает чуть ли не каждого встречного. Вам о них, конечно, известно. А в вашем номинированном на «Оскар» фильме «Обыкновенные американцы» действует похожая молодая пара, занимающаяся в точности тем же самым. Кровавый след, который оставили реальные маньяки, уже тянется через три штата, и…

— И всякий раз, когда об их преступлениях сообщают по телевизору, — перебил Оливера Брюс, — в качестве иллюстрации используют кадры из моего фильма. Так что же порождает ассоциации с моим кино? Поступки этих маньяков? Или, может быть, горячее желание телевизионщиков подать в неожиданном ракурсе очередное скучное известие о насильственной смерти? Убийцы-подражатели, кто бы мог подумать! Люди не собаки Павлова. Их не приучишь слюни по звонку пускать. Они не повторяют все, что видят. Если бы людьми было так легко манипулировать, то ни один продукт не провалился бы на рынке и ни одно правительство в истории не пало бы.

Девушке в мотеле надоело слушать Брюса.

— Дорогой? — сказала она.

— Тихо, малыш. Я думаю.

В дверь постучали.

В одно мгновение мужчина вскочил с кровати, метнулся через комнату и прижался к стене рядом с дверью. Он был абсолютно гол, если не считать татуировок и пистолетов в обеих руках. Поднеся палец к губам, он дал своей подружке знак хранить молчание.

Они застыли в ожидании. По телевизору высокомерно разглагольствовал Брюс:

— Наша киноиндустрия в опасности. Она поставлена под удар. Из нас делают козлов отпущения, мальчиков для битья. Кого винит общество всякий раз, когда какой-нибудь мальчишка побалуется с пушкой? Оно винит Голливуд. Оно винит меня лично. Кому-то могут не нравиться мои фильмы, кто-то может считать их безнравственными. Эти люди вправе придерживаться своего мнения. Но они не вправе навязывать свои трусливые реакционные взгляды всем остальным. Цензура всегда остается цензурой, и меня от нее тошнит!

— Дерзко? Заставляет задуматься? — из недр телевизора Оливер взывал к двум затаившимся в номере беглецам. — По-моему, ясно как день: еще как заставляет. Вы смотрите «Кофе-тайм». Мы продолжим после рекламы.

— Теперь вы можете ни в чем себе не отказывать — и не полнеть!

В дверь номера снова постучали. Ответа не было.

Послышалось звяканье ключей. Мужчина кивнул своей подружке. Она все так же лежала на кровати, но в руке ее появился пистолет, извлеченный из-под подушки.

— Кто там? — крикнула девушка.

— Хотите, я вам сейчас убираю комнату? — раздался из-за двери тихий голос с латиноамериканским акцентом.

— Нет, не надо. И так нормально, — ответила девушка.

— О'кей, — сказала горничная. — Я просто дам вам свежие полотенца.

— Нам не нужны полотенца.

— О'кей. — Горничная немного помолчала. — А мыло нужно?

— Нет.

— О'кей. — Она снова помолчала. — Может, у вас кончились пакетики с кофе и сливками? Или этого еще много?

— Ага, этого еще много. Нам ничего не надо.

— О'кей. Очень хорошо. Спасибо.

Мужчина, все это время в напряжении стоявший за дверью, слегка расслабился.

Но тут опять раздался тихий голос:

— Тогда я просто проверю мини-бар, пожалуйста.

Дверь номера внезапно распахнулась, и горничная очутилась нос к носу со взбешенным, абсолютно голым мужчиной. Даже увидев за косяком двери оружие в руках у этого типа, она не испугалась бы сильнее.

— Но дистурбо, компренде? У нас медовый месяц, ясно? Мы занимаемся аморой, как Спиди Гонсалес! Доперло?

Захлопнув дверь, он вернулся к кровати. Его подружка была недовольна.

— Не нужно было…

— Могу я спокойно посмотреть телевизор?!

Она знала, что дальше перечить не стоит, и вместо этого молча надулась.

В телевизоре продолжал разглагольствовать Брюс:

— Невозможно запретить фильм просто потому, что он кому-то не нравится. Сегодня нельзя снимать кино про секс и насилие, а завтра — про что? Про гомосексуалистов? Негров? Евреев?

Оливер и Дейл неловко заерзали в креслах. Слова «негр» и «еврей» в программе «Кофе-тайм» не приветствовались.

— В последние несколько недель я много слышал про Магазинных Убийц, — продолжал Брюс. — Что ж, давайте о них поговорим. Я снял кино про двух маньяков, и тут — увы и ах! — появляются двое настоящих маньяков. И что же происходит? Вы складываете два и два, и получается, что это я во всем виноват! И я за всех в ответе. Интересно!.. А разве до того, как сняли этот фильм, маньяков не было? И вообще до изобретения кинематографа разве не было больных и психопатов? По-вашему, Синяя Борода и Джек Потрошитель сели в машину времени и сгоняли в будущее, чтобы посмотреть мой фильм? А потом решили: «Ага, отличная мысль! Вернусь в свою эпоху и начну мочить людей»?

— Но вы же не станете отрицать… — набравшись храбрости, Дейл попыталась приостановить его словесный поток. Однако все было бесполезно: Брюс разошелся не на шутку.

— Мы козлы отпущения! Преступность вышла из-под контроля, общество — на грани кризиса, и в этом срочно нужно кого-то обвинить. Политики брать на себя ответственность не желают — и кто же остается? Мы, творческие люди, работники индустрии развлечений. Так вот, у меня для вас новость: наше творчество не формирует общество, а только отражает его. И если кому-то это не нравится, то пусть они меняют общество, а не нас!

Оливер объявил еще одну рекламную паузу, а голый мужчина в номере мотеля достал из холодильника очередную бутылку пива.

— Как ни крути, — сказал он, открывая ее рукояткой пистолета, — мужик дело говорит.

— А по-моему, он придурок, — проворчала его подружка.

— Да ладно, малыш, все люди придурки, с одного боку или с другого. Тут ничего не поделаешь. Зато я на все сто уверен: Брюс Деламитри снимает лучшие в этом хреновом мире фильмы, и если ему не дадут «Оскара», я буду страшно зол.

Тут снова раздался стук в дверь.

— Пожалуйста, — сказала горничная. — Я должна проверять мини-бар. Извините.

Мужчина встал.

— Я разберусь, малыш.

— Расскажите о нем, — попросила женщина-полицейский.

— Я любила просто так сидеть и смотреть на него, — начала девушка. — И думать о том, что он самый клевый, самый красивый парень на свете. Что он лучше всех… Если взять Элвиса, Клинта Иствуда, Джеймса Дина… и не знаю, кого еще… всех других клевых парней, и слепить из них одного, все равно не получится и вполовину такой клевый, как он.

В соседней комнате Брюс отвечал на тот же самый вопрос.

— Поймите же, это было взбесившееся чудовище, — сказал он полицейскому. — Вы меня слышите? Чудовище… сам дьявол… да, чудовище.

Глава третья

— Я стою здесь на пылающих ногах.

Было начало двенадцатого на следующее утро после церемонии вручения «Оскара». Допрос закончился два часа назад. Полицейские дали Брюсу завтрак, который он, к собственному удивлению, съел, а потом оставили его пить холодный кофе (это фирменный полицейский рецепт) и любоваться самим собой во всевозможных утренних телепрограммах. «Кофе-тайм» он не смотрел: это было бы слишком. Брюс представлял себе, как рады издерганные им вчера Оливер и Дейл его сегодняшнему падению и какие крокодиловы слезы проливают над его кровавыми останками. Этого зрелища он бы не вынес, но и оттого, что было по другим каналам, легче не становилось.

Ему снова и снова вручали «Оскар». На Эй-би-си, на Си-би-эс, на Эн-би-си. На «Фокс», и Си-эн-эн, и миллионе других кабельных каналов. Везде он улыбался как дурак, да так в дураках и остался.

— Я стою здесь на пылающих ногах. Пылающих ногах? Кошмар. Какая уродливая, тошнотворная, нелепая, бессмысленная фраза.

Но публика была в восторге.

— Я хочу поблагодарить вас. — Ну, еще бы! — Поблагодарить всех и каждого, кто присутствует в этом зале. Всех и каждого, кто трудится в киноиндустрии. Вы дали мне силы и открыли дорогу к звездным высотам. Позволили добиться того, на что я даже не смел надеяться. Стать лучшим из лучших — таким, как вы сами! Потому что вы — лучшие. Что можно к этому добавить?..

У Брюса дрогнул голос, и более миллиарда зрителей подумали, что он, быть может, сейчас заплачет. Но плакать Брюс не стал. Даже превратившись в человека толпы, он не настолько был порабощен, чтобы в положенном месте разрыдаться ей в угоду.

— Кто я? Всего лишь ваш покорный слуга, — солгал он. — Но в то же время я полон гордости, любви и стремления стать лучше во всех отношениях — в творчестве, в личной жизни, в глазах Господа. Я лучше всех… — На какую-то секунду всем присутствующим показалось, что в речь оскароносца втиснулся неслыханный момент истины. «Неужели он только что сказал: „Я лучше всех“?» — почти сорвалось с губ шикарной голливудской публики. Но оказалось, что Брюс остановился на мгновение, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами. — Я лучше всех поблагодарю и долгих речей говорить не буду. Скажу лишь самое главное. Спасибо тебе, Америка. Спасибо за то, что позволяешь мне быть частью твоей великой киноиндустрии. Потому что это воистину великая индустрия, великая американская индустрия, в которой работает множество замечательных людей, чьи выдающиеся, поразительные, грандиозные, невероятные, Богом данные таланты помогли мне сделать то, что я уже сделал. Вы — ветер, дающий опору моим крыльям, и свой полет я посвящаю вам. Да благословит вас Бог. Да благословит Бог Америку. Да благословит Он заодно и весь мир. Спасибо.

Брюс смотрел на себя в телевизоре, и от этого зрелища ему делалось плохо. Его буквально тошнило от ужаса. Волна тошноты поднималась так мощно, словно где-то внутри у него сработала подушка безопасности, вытеснявшая содержимое желудка к глотке. Он с большим трудом сглотнул, и горло засаднило от изжоги.

Как плохо может быть человеку? Бесконечно плохо. Брюс уже так давно не спал, а полицейский завтрак плохо уживался с супчиком из канапе и алкоголем, поглощенными пятнадцать часов назад, но будто бы в предыдущей жизни.

Как Брюса угораздило произнести такую чудовищную речь? Неудивительно, что к его горлу поднималась эта тошнотворная желчь. Вот он — вкус позора. Ведь этим человеком на экране с золотой статуэткой в руках был Брюс в момент наивысшего взлета, и именно таким его и запомнят.

Я стою здесь на пылающих ногах!

Вой сирен прервал раздумья Брюса. Полицейские машины. Уже в который раз за это утро Брюс наблюдал виды собственного дома, окруженного силами правопорядка. Сад, полный копов. Подъездная дорожка. Крыша. Сколько же копов слетелось к его дому? Похоже, вся полиция Лос-Анджелеса. И все телевизионщики. Они повсюду: толкутся на клумбах Брюса, у четырех его гаражей, вокруг его бассейна.

Брюс жалел, что его посадили в комнату с телевизором. Конечно, телевизор можно было выключить, но он так и не сделал этого.

Теперь на экране возникла пробка из лимузинов. Кинозвезды и прочие киношные шишки неторопливо вылезали из огромных автомобилей. Брюс видел все это уже столько раз, что наизусть знал, кто за кем последует в этом долгом и неспешном потоке смокингов, отполированных подбородков, умопомрачительных бюстов и нелепых платьев. Абсурдных, смехотворных платьев. Облаченные в них женщины, как утопающие, в отчаянии хватались за последний шанс привлечь к себе внимание. Вот она я! Эй, посмотрите!

Вот снова эта, в фиолетовом платье, с разрезами до подмышек. Какие у нее бедра! Настоящие голливудские бедра. А соски! Ну, просто не соски, а наперстки. «В машине льдом потерла», — с одобрением подумал Брюс, увидев ее впервые. Он всегда ценил профессионализм актрис, их преданность своему нелегкому ремеслу.

А вот и очередь Брюса — он каждый раз шел вслед за фиолетовой актрисой с бедрами и сосками. Камеры папарацци обрушили шквал вспышек на его машину еще до того, как она успела остановиться. Он был главным героем этого шоу, наиболее вероятным претендентом на «Оскар» в номинациях «лучший режиссер» и «лучший фильм». Какая это была ночь! Какой момент! И он был главным героем!

Наутро после этой ночи он все еще был главным героем — но шоу совершенно изменилось. И какой дурак сказал, что всякая слава хороша?

Вчерашний Брюс ступил из лимузина на красный ковер — за утро он по всем каналам проделал это раз двадцать. Повернулся, улыбнулся, помахал рукой. Поправил бабочку. Коснулся мочки уха. Робкие, застенчивые движения. Движения, кричащие на весь мир: «Любите меня, сукины дети! Смотрите на меня! Это моя ночь. Я величайший в мире кинорежиссер, а веду себя так, словно обычный парень, такой же, как вы». Брюс изучил все до одной свои заискивающие ужимки. Но как его приветствовали! Как любили!

Хотя не так уж и любили. Примерно настолько, насколько он считал себя обычным парнем. Все просто играли положенные им роли. Телевидение научило весь мир, где и как себя вести. За исключением пикетчиц, которые теперь, с оглядкой в прошлое, казались прорицательницами.

Да, пикетчицы… Как же, наверное, ликуют «Матери против смерти»!

«Мистер Деламитри, — кричала безымянная мать, наутро проснувшаяся звездой, — моего сына убили! Ни в чем не повинного мальчика застрелили на улице. В вашем последнем фильме убивают семнадцать человек».

В маленькой и скучной комнате для допросов Брюс смотрел на свое старое «я» и думал: «Ага, а еще в том моем фильме было много секса, но ты, на что угодно спорю, давно забыла, что это такое».

Накануне в голову ему пришел аналогичный ответ. И почему он промолчал? Его не оставляло мучительное чувство, что, скажи он тогда правду, все сложилось бы иначе. С того момента, как полицейские оставили Брюса в одиночестве, его с ума сводило подозрение, что хоть какое-нибудь проявление искренности отвело бы от него несчастье.

«Я стою здесь на пылающих ногах». О, господи! Какие еще пылающие ноги! Уже за одни эти слова он был достоин всего того, что с ним случилось.

Хотя, конечно, он не мог быть искренним, особенно с пикетчицами. Тогда у него была другая жизнь и другие приоритеты. Одно дело доказывать Оливеру и Дейл, что глупо вешать на режиссера ответственность за неизвестно где и кем совершенные убийства, и совсем другое — говорить то же самое в глаза разгневанным родственникам погибших. Ничего ужаснее нельзя себе представить. Чего бы стоили одни только газетные заголовки: «Брюс Деламитри оскорбляет многострадальных матерей». Это была бы главная и самая скандальная новость с церемонии вручения «Оскара». Брюс неожиданно для самого себя рассмеялся: какое ему теперь могло быть дело до новостей с оскаровской церемонии? Забавно, как может потеряться ощущение соразмерности, после того как копы истопчут твой газон, а бравые спецназовцы прорвутся в твой дом сквозь крышу.

Брюс выключил звук. Он выучил наизусть все, что говорили ведущие. Им нечего было добавить. Наверное, это самое ошеломительное падение, о котором им когда-либо доводилось рассказывать. Катастрофа, случившаяся с Брюсом (во всяком случае, по его же мнению), отвечала законам греческой трагедии, со всеми вытекающими отсюда ироническими последствиями.

Его высокомерие было первой ступенью к падению. Брюс стал таким знаменитым, гордым и прекрасным, что решил, будто он лучше других людей и, значит, не обязан подчиняться законам человеческого общества. И вот судьба повернулась к нему спиной, и никогда ему уже не подняться выше, чем в день вручения «Оскара».

На экране — снова дом Брюса. На этот раз без всяких полицейских. Видеозапись из его прошлой жизни — спокойная и мирная. Отлично снятый фрагмент документального фильма о домах голливудской элиты должен был еще раз продемонстрировать зрителям утреннего эфира, как много Брюс потерял. Брюс помнил, как над его домом кружил вертолет с видеокамерой на борту и каким ему это показалось возмутительным вмешательством в его личную жизнь.

Он снова подумал о соразмерности. Все познается в сравнении: теперь понятия «личная жизнь» для Брюса не существовало. Он был общественной собственностью. Его газон, усеянный копами, показывали по всем каналам. Он был во власти телевизионщиков. Они могли в любой момент установить телекамеру у него за спиной и сказать, что это в интересах общества. Брюс молча смотрел на великолепный дом, в котором некогда протекала его жизнь. Затем оглядел пустую комнату, в которой сидел.

Какой же долгий путь он проделал!

Всего за двадцать четыре часа.

Девушке в соседней комнате для допросов ее теперешнее окружение казалось более шикарным, чем то, к которому она привыкла. В комнате не кишели тараканы, в колени ей не тыкались мордами изъеденные блохами голодные собаки. Здесь не было брошенных машин и порванных пластиковых пакетов с мусором, в которых рылись крысы. Девушке не посчастливилось родиться в Голливуде. Ее домом служил побитый фургон из трейлерного поселка в Техасе. Она, как и Брюс, проделала долгий путь.

Но думать об этом она не собиралась. Ей было плевать на копов и на Брюса. Ей было плевать на то, откуда она пришла и где окажется завтра. Больше всего на свете ей хотелось умереть. Потому что его больше не было. Они были вместе так недолго, а теперь все кончено: она совсем одна на этом свете.

Глава четвертая

— Да я только и сказал, что с тем же успехом можно искать иголку в стоге сена.

Если бы все не было так серьезно, сторонний наблюдатель мог бы и улыбнуться — настолько мрачный антураж этой сцены не соответствовал банальности разговора.

Дело происходило в день вручения «Оскара», вскоре после обеда. В темный и мрачный подвал этих двоих затащили силой. Тони, девушка двадцати с небольшим лет, лежала навзничь поперек стола, запястьями и лодыжками прикованная к его ножкам. Боб, приятель Тони, болтался на свисающей со стены цепи. Одежда на нем была изрезана в клочья, и в этих лохмотьях, бывших некогда итальянским костюмом, он выглядел довольно жалко.

Мужчину, который упомянул иголку в стоге сена, звали Эррол. Он и его приятель, откликавшийся исключительно на обращение «мистер Кокс», были гангстерами. Под мышками у обоих торчали огромные пистолеты, причинявшие заметное неудобство. Оба щедро пересыпали речь нецензурными выражениями. Эррол с мистером Коксом полагали, что Боб их кинул, утаив от них наркотики. Боб, естественно, отвергал обвинения гангстеров. Обыск также ни к чему не привел, и в результате Эрролу на ум пришла пословица про иголку в стоге сена.

Мистеру Коксу пословица не понравилась.

— Вот глупости, — сказал он недовольно. — Нет больше никаких стогов. Во всяком случае, это большая редкость.

— Ну, и к чему эти придирки? — спросил Эррол.

— Послушай, если стопроцентная правда — это придирки, значит, я к тебе придираюсь, но только спроси любого на сто миль в округе, видел ли он когда-нибудь в своей жизни хоть один стог сена, и он пошлет тебя к едреной матери, не дожидаясь, пока ты поинтересуешься, не оставил ли он в этом самом стогу свои инструменты.

Тут Эррол сообразил, чем вызвано недоразумение.

— Да я не про это говорю.

— А про что?

— Иголка, о которой идет речь в пословице, никакого отношения к наркотикам не имеет. Там говорится про швейную иглу.

Мистер Кокс, большой любитель поспорить, уступать не собирался.

— А мне начхать на то, какая иголка имеется в виду, — заявил он. — В наши дни никто не станет терять иголки ни в каких стогах. Так что выбирай метафоры посовременней.

Боб, все так же висящий на цепи, тихонько застонал. Не проявили к нему внимания.

— Почему, например, не сказать, что с тем же успехом можно искать в сугробе дорожку кокаина? Такое сравнение до всякого дойдет.

Но теперь заупрямился Эррол.

— Нет, брат, не в кассу, — сердито возразил он. — Вся фишка в том, что иголка и сено очень непохожи, и найти иголку в сене хоть и трудно, но все-таки возможно. А кокаин и снег практически одинаковы. Один от другого хрен отличишь. Мой образ соответствует задаче трудновыполнимой, а твой — невыполнимой в принципе.

— Ага, хрен отличишь — пока не снюхаешь весь сугроб. Ноздря, она разницу почует.

Эррол засмеялся. Шутка разрядила атмосферу как нельзя вовремя: еще немного — и дискуссия переросла бы в ссору. Гангстеры расслабились, но Тони с Бобом уютней себя чувствовать не стали.

— Хорошо сказал, — с усмешкой уступил Эррол. — Если, снюхав весь сугроб, дойдешь до дури, от которой тебя потом всю ночь проплющит, значит, это и будет кокаин.

Мистер Кокс, довольный столь эффектным попаданием, испытал приступ великодушия.

— Не хочу делать из мухи слона, — заметил он примирительно, — но в языке, я думаю, должен отражаться современный образ жизни. Не всякая там деревенская дрянь, типа иголок и сена или… как его… старого воробья, которого на мякине не проведешь. Мне на хрен их мякина не нужна. И лошадей, которых у меня отродясь не было, я ни на какой переправе менять не собираюсь.

Боб снова застонал:

— Отпустите меня. Я ничего не брал.

С таким же успехом он мог бы обращаться не к живым гангстерам, а к их бетонным статуям.

— Боб, ты меня не обижай. Ты что, думаешь, я не умею считать? Думаешь, мы с мистером Коксом такие ослы, что и арифметики не знаем?

Боб торопливо заверил Эррола, что ничего подобного не думает.

— С чего же ты, крысеныш, взял, что я не способен заметить разницу между ста килограммами и девяносто девятью? Сотая часть — это не так уж мало. А если я отрежу от тебя сотую часть, ты это не заметишь, как по-твоему?

Чтобы вникнуть в смысл подобной угрозы, много ума не требовалось, но Эррол решил усилить эффект, схватив Боба за его мужское достоинство. Говорят, что практикующие древнее китайское искусство кунфу умеют в случае опасности втягивать мошонку. Однако вряд ли они могли бы это сделать, окажись их яйца зажатыми в кулачище огромного гангстера.

— Я отдал вам все, что получил от Спиди, — запротестовал Боб. — Я ничего у вас не крал. Я не вор.

Эррол выпустил из руки сотую часть Боба и переключил свое внимание на Тони. До сих пор она не принимала участия в беседе, и Эррол, видимо, чувствовал, что были нарушены правила хорошего тона. В конце концов, они с мистером Коксом выступали здесь в роли хозяев.

— Тони, твой приятель — вор? — поинтересовался он.

— Послушай меня, Эррол, — сказала Тони, стараясь говорить спокойно и убедительно, что было не так-то просто сделать, лежа на столе и не имея возможности пошевелиться. — Так у нас ничего путного не выйдет.

— Ясное дело.

— Если Боб вам все расскажет, вы его убьете.

— Мы все равно его убьем.

— Да, но не раньше, чем он заговорит. Поэтому он будет молчать, и мы здесь проторчим до Рождества.

Это был героический поступок. Учитывая весь ужас положения девушки, просто удивительно, что она вообще могла соображать, не говоря уже о том, чтобы так точно сформулировать суть вставшей перед Эрролом проблемы.

— О'кей, Боб, — сказал Эррол, направив на Тони пистолет. — Если сейчас же все не выложишь, я ее пристрелю.

Затея была заведомо безнадежная. Шансов на то, что бездушного наркодилера Боба проймет призыв к его галантности, практически не существовало. Тони это, конечно же, понимала, но прежде чем она успела попросить не впутывать ее в чужие разборки, Эррол выстрелил в нее.

Запах пороха, эхо выстрела в замкнутом пространстве, крик девушки и кровь — все это мигом бы заставило более слабого, а может, более благородного, чем Боб, мужчину заговорить и избавило бы Тони от дальнейших неприятностей. Но Боб не был ни слабым, ни благородным. Обычное сочетание в этом мире.

— Не крал я вашей дури, — не сдавался Боб.

Эррол уселся на стол, не обращая внимания на раненую женщину, распростертую рядом. Он не знал, что делать дальше. Они с мистером Коксом обыскали квартиру Боба, его машину, его одежду — и никакого результата. Где, черт возьми, еще мог прятать Боб пропавшие наркотики?

— Как ты думаешь, в задницу килограмм героина поместится? — спросил он.

— Легко, — ответил мистер Кокс. — Туда чего только не засовывают.

На столе рядом с весами лежала пара резиновых перчаток — Эррол взвешивал в них героин. Он взял одну перчатку, стряхнул с нее кровь Тони и натянул на руку.

— Нету у меня в заднице героина, — заскулил Боб, видимо надеясь, что это удержит Эррола от проведения обследования.

— Хотел бы я тебе верить, Боб, — сказал Эррол. — По правде говоря, перспектива лезть в твою прямую кишку нравится мне не больше, чем тебе. Но, к сожалению, я тебе не верю, и нам обоим придется потерпеть.

Эррол сунул руку Бобу сзади в трусы, немного пошуровал там и заключил:

— Ничего нет.

— Может, у нее, — предположил мистер Кокс и полез Тони под юбку. — Героина вроде нет, — заговорил он уже из-под юбки, — но вообще тут есть на что поглядеть…

В этот момент откуда-то раздался голос:

— Спасибо. Остановите здесь.

И все остановились.

Замер Эррол. Замер мистер Кокс. Все просто застыли на месте: мистер Кокс — с головой под юбкой Тони, Эррол — с равнодушно-усталым выражением лица, Боб — с гримасой боли, как будто приклеенной к его физиономии. Они не просто остановились, а застыли по-настоящему. И больше ничего не происходило. Даже кровь перестала течь у Тони из раны. И никто не дышал.

Глава пятая

Тот же голос произнес:

— Теперь давайте медленно назад.

Мистер Кокс вынырнул из-под юбки Тони, Эррол снова засунул палец Бобу в зад.

Тело бедняжки Тони принялось засасывать обратно вытекшую кровь. Кровавая лужа на столе стала уменьшаться, и даже казалось, что Тони потихоньку оживает.

Эррол вынул палец из задницы Боба, вернулся к столу и сел. Ему, по-видимому, было очень больно: он издавал какие-то сдавленные гортанные стоны. Он снял с руки перчатку, встал, попятился от стола и, обращаясь к Бобу, простонал что-то нечленораздельное. Затем достал пистолет и направил его на Тони.

С ней в это время происходило чудо. Ее рана заживала. Крови уже не было, а зияющее входное отверстие закупорила пуля.

Потом Тони выстрелила в Эррола.

Точнее, из нее выстрелило. Пуля высвободилась из тела девушки и полетела в сторону гангстера. Эрролу повезло: на пути пули оказался пистолет. Она угодила прямо в ствол и скрылась где-то в глубине.

Снова заговорил бесплотный голос:

— Отлично. Спасибо. Остановимся пока на этом месте.

Внезапно наступила тьма. Боб, Тони, Эррол и мистер Кокс исчезли — как если бы их никогда и не было. Во всяком случае, на какое-то мгновение они перестали существовать.

— Я специально показал вам этот эпизод задом наперед, — сказал Брюс Деламитри. — По-моему, кадры легче подвергнуть деконструкции, когда внимание не занято развитием событий. Запомните этот прием — он вам еще пригодится в работе.

Как он сказал! Спокойно, уверенно, с видом настоящего эксперта. Брюс ощутил прилив энергии: она поднималась волной под джинсами от Келвина Кляйна. Приятное чувство, которое он получил чуть раньше, уничтожив Оливера и Дейл на «Кофе-тайм», не шло ни в какое сравнение с пьянящим восторгом, который Брюс испытывал при виде двух сотен свежих юных лиц студентов, ловящих каждое его слово. Они смотрели на него, не смея поверить собственному счастью: их герой, их самый большой герой, с которым никто и никогда не сможет сравниться, стоял перед ними!

Брюс обожал выступать перед студентами. Вернее, студентками. Маленькими рокершами в «мартинсах» на тонких девичьих ногах. Отличницами в очочках как у Джона Леннона. Мрачноватыми поклонницами «готики» с их бледной кожей, черными одеждами и фиолетовым лаком для ногтей. Юными женщинами-вамп с пирсингом в пупке и кто знает, где еще. Брюс ничего ужасного не планировал. Женщины всегда любили с ним работать именно потому, что он не проявлял хищнических повадок. Дело тут было в другом: Брюс получил свой долгожданный приз.

В юности он не пользовался популярностью у девушек, и чтобы хоть чего-нибудь от них добиться, ему приходилось прилагать большие усилия. И не то чтобы он не нравился девушкам. Они всегда смеялись над его шутками. Брюс идеально имитировал звуковые эффекты из «Резни бензопилой в Техасе» и хранил у себя дома пластиковый пистолет, который он стащил на съемках «Звездных войн», работая статистом. Его энтузиазм по поводу всего, что касалось кино, был очень заразителен. Однако для того, чтобы забираться к девушкам в постель, энтузиазма и чувства юмора недостаточно. Как, впрочем, и для того, чтобы завоевать уважение парней, которые поголовно увлекались Куросавой, в то время как Брюс предпочитал фильмы про Джеймса Бонда.

— Конечно, «Великолепная семерка» лучше «Седьмого самурая», — говорил Брюс. — Хотя бы потому, что субтитры читать не надо.

Брюс пользовался популярностью в университете, и все же так, как сегодня, на него никто еще не смотрел.

Он снова был дома, на факультете киноискусства в Университете Южной Калифорнии, где он провел три счастливых, но сексуально неурожайных года. Это было единственное место в мире, где ему действительно хотелось себя показать. И потому он согласился в день оскаровской церемонии проехать через весь Лос-Анджелес после утреннего выступления в программе «Кофе-тайм», чтобы встретиться со студентами своей альма-матер. Чтобы в течение трех упоительных часов смотреть и обсуждать отрывки из фильмов Брюса. Ну и чтобы выпендриться. А зачем еще кому-то возвращаться в свой университет? Когда председатели студенческих комитетов приглашают знаменитых выпускников на встречу с теперешними студентами, им кажется, что они просят об огромной услуге. Сами они уверены, что университет — дерьмо, и с нетерпением ждут выпуска. Однако для выпускника дело обстоит совсем иначе. Для них такое приглашение означает признание, окончательную победу над комплексами ранней молодости, и дает им редкую возможность, хотя бы мысленно, вернуться в годы юности и пережить те восхитительные студенческие романы, которые в реальности с ними так и не случились.

Брюс сидел, будто король, на своем подиуме, раздуваясь от гордости и предвкушая предстоящую беседу, из которой этим юным особам станет совершенно очевидно, что он невероятно умен и талантлив.

Напротив Брюса сидел профессор Чэмберс, какой-то несчастный скучный старикан, которого студенты попросили провести встречу. Учитель во главе собрания! Для Брюса это было неслыханно: в годы его учебы на месте старика был бы какой-нибудь студенческий заводила, но времена, по-видимому, изменились. Похмелье, продолжавшееся пару десятков лет после шальных шестидесятых, наконец-то окончательно испарилось. Подули более прохладные ветра, и студенты стали тише и консервативнее. Этим и объяснялось их решение позвать профессора на встречу с Брюсом: так им было спокойнее.

— А теперь, — начал Брюс, — я с удовольствием выслушаю ваши вопросы и соображения по поводу последнего фрагмента. Что скажет наше будущее?

Ответом Брюсу была тишина. Страх показаться глупым или по-дурацки восторженным мог бы остановить кого угодно, особенно того, кто только что был назван «будущим».

— С вашего позволения, я хотел бы задать вопрос, — сказал профессор Чэмберс.

Брюс выругался про себя. Неужели этот старый экскремент будет настолько бестактен, что попытается погреться в лучах его славы? Пожертвовав тремя часами оскаровского дня, Брюс не намеревался обсуждать тонкости постмодернистского кино-нуар с каким-то замшелым профессором. Брюс пришел сюда покрасоваться перед юными нимфами.

— Валяйте, профессор, — отозвался он и улыбнулся студентам, как бы говоря: «Так уж и быть, сделаем приятное старому козлу».

— Не кажется ли вам, что равноценного эффекта в данной сцене можно было бы добиться и без обследования интимных органов героини?

Брюса вопрос профессора застал врасплох. Он что — критикует его? Этого просто не может быть. В конце концов, Брюс номинирован на «Оскар».

— Что-что? — переспросил он.

— Кхм, — профессор Чэмберс прокашлялся. Ему было неуютно от ощущения, что взгляды всех присутствующих устремились на него. — Я просто спросил, не кажется ли вам, что равноценного эффекта в данной сцене можно было бы достичь и без обследования интимных органов героини?

Возникла напряженная пауза: Брюс размышлял, не раздавить ли ему это мелкое бородатое насекомое каблуком своего стильного остроносого ботинка. Нет, решил он, такой вариант не годится. Ни на кого не стоит тратить больше усилий, чем он заслуживает, а этот тип усилий не заслуживал вообще. Брюс ограничился тем, что смерил Чэмберса недоуменным взглядом.

— Интимные органы здесь не показаны, — сказал он. — Вы что, профессор, не смотрели фрагмент?

— Я понимаю, что интимные органы не показаны, — возразил профессор Чэмберс немного нервно. — И тем не менее они играют в происходящем несоразмерно большую роль.

Старикан действительно его критиковал. Как будто Брюс — какая-то тема для журнальной статьи. Брюсу показалось, что беседа затянулась. Ему хотелось пообщаться с модной молодежью, а не со старым дураком.

— Я не снимаю фильмов, эксплуатирующих низменные чувства, — сказал он, своим видом показывая, что тема закрыта, и снова повернулся к залу, чтобы порадовать взгляд морем юных лиц, светящихся обожанием и ловящих каждое его слово.

Профессор Чэмберс вздохнул. Из-за морщинистого лица и седой бороды он выглядел старше своих лет. А сейчас чувствовал себя учителем, втянутым в пререкания с талантливым, но строптивым школьником — гением физики, увлеченно изготавливающим бомбочки-вонючки, или одаренным юным писателем, который во все свои сочинения непременно вставляет нецензурщину. Профессор Чэмберс не считал себя унылым и старомодным: однажды он даже написал для «Бостон литерари ревью» благожелательную статью о творчестве Джима Моррисона. Но ведь всему же существует предел, думал профессор Чэмберс. Эротика — одно дело, а порнография — совсем другое. По его глубокому убеждению, исследовать интимные части тела можно на приеме у врача или во время любовного акта. Но никак не в поисках кокаина.

— И тем не менее, — сказал он, обращаясь к спине Брюса, — персонаж по имени мистер Кокс разглядывает интимные органы девушки. Разве не так?

— Это ирония, — ответил Брюс, даже не взглянув на оппонента.

— Ирония?

— Конечно.

— Я вас не понимаю.

Брюс собрал последние запасы терпения.

— Персонаж по имени мистер Кокс, — сказал он так, как будто разговаривал с человеком, пожертвовавшим для трансплантации свой мозг, — разглядывая интимные органы персонажа по имени Тони, тем самым занимает позицию иронического сопоставления со зрителем. Это вы поняли, профессор?

— Боюсь, что нет. Я совершенно не уловил в этой сцене иронического сопоставления. Наверное, туго соображаю?

В поиске сочувствия Брюс бросил в аудиторию взгляд, полный праведного гнева, но ожидаемой реакции не встретил. Студенты несколько растерялись: большинству из них «позиция иронического сопоставления» представлялась чем-то из постельного репертуара. Кто-то нервно захихикал.

— При всем моем уважении, — тихо добавил профессор, — мне эта сцена показалась довольно грубой.

Ситуация становилась неловкой. Брюс, как и большинство людей, терпеть не мог неловкости. Он создал себе образ расслабленного клевого парня, взрослого тинейджера в модных темных очках, которому абсолютно на все наплевать, озорного гения в расцвете сил, нарушающего все правила и запреты. Это он должен давать жару всяким там консерваторам вроде университетских профессоров, а не они ему. И надо же! В величайший из дней, в день вручения «Оскара», когда Брюсу следовало бы наслаждаться сладостным экстазом славы и купаться в подогреваемых гормонами волнах студенческого поклонения, этот старый зануда делает все возможное, чтобы изгадить его праздник.

Брюс старался сохранять спокойствие. Ему пришлось напомнить себе, насколько он выше этого старого козла. Только сегодня утром «Нью-Йорк таймс» дала о нем восторженную статью, полную фраз вроде «культовая фигура», «Zeitgeist»[1] и «ярчайшие образы нашего времени». Культовые фигуры не позволяют каким-то бородатым гномам вывести их из себя.

— Помните ли вы, что следующий план дается с точки зрения дыры Тони?

Из аудитории послышались смешки, как Брюс и рассчитывал. Грубые словечки, которые он произносил с университетских кафедр, были призваны подчеркнуть, насколько глубоко ему на все и на всех плевать.

— С точки зрения? — переспросил профессор.

— Ну да! Я думал, раз уж вы преподаете основы режиссуры, вам должно быть известно понятие точки зрения.

— Я знаю, что означает «точка зрения». Но мне не…

— Зритель видит физиономию мистера Кокса с точки зрения интимных органов Тони.

— С точки зрения интимных органов?

— Вот именно, с точки зрения интимных органов.

Профессор никогда не слышал ничего подобного. Он задумался о том, могут ли интимные органы иметь точку зрения, и если да, то в чем она заключается.

— Прошу прощения, но все же я не…

— Мистер Кокс разглядывает интимные органы, — прервал профессора Брюс, — а интимные органы, в некотором роде, разглядывают мистера Кокса.

— И в этом заключается ирония?

— Ирония, профессор, заключается в том, что мы из данной сцены извлекаем. Я хотел показать, что для мистера Кокса все это обычная работа. Я ставлю мистера Кокса в необычные обстоятельства, дабы подчеркнуть, что его лицо в этот момент не выражает ничего, кроме деловитости. Ему почти скучно. Просто такая у него работа, обычная американская работа.

Последнее заявление Брюса рассердило профессора Чэмберса уже не на шутку. Даже в голосе сквозило скрытое раздражение. Чтобы расслышать его, нужно было обладать хорошим слухом, но студенты, прекрасно знавшие повадки профессора, заерзали на своих местах.

— То есть, по-вашему, многие в Америке зарабатывают себе на жизнь, стреляя женщинам в живот и шаря у них под юбкой в поисках наркотиков?

— В Америке убийство — это род занятий, друг мой. Такой же вариант карьеры, как преподавание или медицина.

— Ну, наверное, не такой уж обычный вариант…

— Ага! Вашими бы устами…

— Статистические данные, уверен, подтвердили бы мою правоту. — Профессор Чэмберс решил, что нужно двигаться дальше. — Знаете, мистер Деламитри, следующая реплика мистера Кокса — один из самых моих нелюбимых моментов в вашем фильме?

— Вы просто сердце мне разбили. — Брюс устало улыбнулся студентам, которые наградили его ответным смехом.

— Хм-м… да… ну, то есть я понимаю, что о вкусах не спорят, и мой вкус вам откровенно безразличен. Тем не менее, по-моему, слова мистера Кокса «тут есть на что поглядеть» выходят за рамки вкуса вообще.

Брюс застонал сквозь зубы: теперь он был по-настоящему зол. Его уже не волновало, что о нем подумают юные создания. Надо было срочно разбираться с этим типом, который взялся анализировать блестящие, умные, смелые кадры из фильма Брюса с позиции допотопных представлений о пристойности.

— «Тут есть на что поглядеть» — очень важная фраза, ключевая, центральная фраза всего фильма! Она необходима для того, чтобы моя режиссерская идея дошла наконец до самых тупоголовых зрителей.

Атмосфера неловкости сгущалась. Подобные рискованные споры в наши дни нечасто случаются в университетских аудиториях — там все отлично понимают, какими последствиями чреваты высказывания, потенциально оскорбительные для той или иной социальной группы. Ощутив нервозность присутствующих, Брюс попытался умерить свой гнев.

— Я, мистер Чэмберс, отдаю себе отчет в том, что кому-то будет неприятно смотреть этот эпизод. Я также допускаю, что кто-то может найти созданные мною образы возбуждающими. Девушку подвергли грубому насилию, связали, ранили из пистолета, раздели, а потом, когда она находится при смерти, к ней под юбку лезет незнакомый мужчина. Мне подобные образы даются нелегко.

— Отрадно слышать.

— Поэтому, осознавая лежащую на мне ответственность, я помещаю их в особый смысловой контекст. Показываю реакцию мистера Кокса с точки зрения интимных органов героини.

— Вы показываете, как он с улыбкой сообщает, что под юбкой у героини есть на что поглядеть.

— Вот-вот! — воскликнул Брюс. — Но заметьте, как он это сообщает! Не ахает: «Вот это да! Я тут копаюсь в интимных органах умирающей! Это ж полный улет! Обалдеть можно!» Он пожимает плечами и говорит: «Тут есть на что поглядеть». Ему это все не нужно. Он спокоен, безразличен… Просто такая у него работа. Как я сказал, для него это всего лишь работа, обыкновенная американская работа. И именно это я хочу донести до зрителя.

Профессор вздохнул. Его уже тошнило от кино. Наркотики, стрельба, интимные органы и бесконечные ругательства вгоняли Чэмберса в депрессивное состояние.

— Давайте посмотрим следующий эпизод, — сказал он устало и кивнул студенту, отвечавшему за проектор.

Киноаппарат зажужжал. Следующая сцена происходила в грязном придорожном баре. Полураздетая женщина танцевала под медленное кантри в исполнении музыкального автомата. У стойки бара сидели двое неприятных грубых дальнобойщиков и не сводили с нее хищных глаз.

«Ну, тут, — подумал Брюс, — у старой свиньи не будет возражений».

Глава шестая

Мускулистый мужчина и его девушка по-прежнему лежали в номере мотеля. Программа «Кофе-тайм» давно закончилась, и теперь они смотрели фильмы на видео.

Женщина на экране танцевала под музыкальный автомат в придорожном баре.

— Милый, меня уже тошнит от телевизора, — сказала девушка.

— Помолчи, малыш, — ответил мужчина. — Я очень занят. Хочу кое-что проверить.

— Что ты хочешь проверить? Ничего ты не хочешь проверить! Просто смотришь глупые фильмы, которые видел уже сто раз. Давай лучше куда-нибудь сходим.

— Я занимаюсь планированием нашего спасения, дорогая, — мужчина был слегка раздражен. — Понятно? Потому что у меня теперь есть план. Ты же хочешь спастись, драгоценная?

— Конечно, хочу. Все хотят спастись.

— В таком случае заткнись, дорогая.

Он снова уставился на экран и прибавил звук. В номер полилось тягучее медленное кантри, мелодия, записанная кем-то тридцать лет назад и прозябавшая в неизвестности до самого последнего времени, когда она вдруг выбилась в хиты. Любая вещь со временем может обрести какую-то ценность, а бессильные потуги одного поколения — стать культовым китчем для другого.

Женщина продолжала танцевать. И какая женщина! Мечта дальнобойщика, волшебный сон ковбоя! Она была из белой бедноты, но выглядела как представительница белой бедноты, только что спустившаяся с Олимпа. От крашеных ногтей на босых ступнях до джинсовых шортиков, едва прикрывавших ее зад, простирались стройные загорелые ноги. Обнаженный бронзовый живот с совершенной чашечкой пупка волнообразно покачивался в такт музыке, выгодно контрастируя с короткой белой маечкой, которая, будь она хоть чуть-чуть короче, неизбежно выставила бы грудь женщины на всеобщее обозрение. Грудь, которая, похоже, не подозревала ни о существовании сэра Исаака Ньютона, ни об его абсурдной теории гравитации. Венчала всю эту красоту копна — нет, не копна, а грива невероятных золотых волос, обрамлявших точеное лицо с томными глазами и пухлыми губами. Эти пухлые влажные губы никогда до конца не смыкались и, как казалось, были готовы на все.

Есть детская игра, по правилам которой нужно танцем изобразить абстрактное понятие, например, голод или ветер. Женщина на экране изображала оргазм. Ее бедра, плечи и скользящие по полу босые ноги словно говорили о том, что этот танец в одиночестве среди бела дня в придорожной забегаловке является для нее верхом сексуального наслаждения. Иногда она даже запускала руку между ног и брала несколько быстрых аккордов на узкой полоске шортов ниже молнии.

Если это и не было публичной мастурбацией под музыку, то уж, во всяком случае, убедительно ее имитировало. Зрелище не укрылось от внимания двух увальней ковбойской наружности, которые сидели, привалившись к стойке бара и примостив пивные бутылки на свои пивные животы. Они, конечно, глазели на женщину, причем глазели с вожделением. Можно даже сказать, что при виде ее у обоих текли слюни. Челюсти у них отвисли, а джинсы в положенном месте вздыбились. Если бы не препятствие в виде необъятных животов, эти две части тела в конце концов непременно встретились бы.

— Уххх пффф, — сказал один из ковбоев.

— Ухххх, — согласился второй.

Несмотря на убогость их лексикона, было ясно, что обсуждаются прелести юной красавицы. Ей, видимо, польстило проявленное к ней внимание, и она начала потихоньку двигаться в их сторону. В переводе с телесного языка ее движения означали нечто вроде: «Если у кого-нибудь из вас, джентльмены, возникнет желание грубо мною овладеть, вы можете всецело на меня рассчитывать». Так, по крайней мере, интерпретировал ее поведение тот «джентльмен», что был побольше и пострашнее видом. Он высвободил табурет из объятий своего обширного зада, сплюнул на пол табачную жвачку и с довольным похрюкиванием направился к увлеченной танцем полуголой соблазнительнице.

Какой разительный контраст являли собой эти двое! Она была до боли прекрасной и соблазнительной живой куклой. Он — отвратительным чудовищем с бутылкой пива в руке, горою подбородков, напоминающих стопку жирных оладьев, и необъятным брюхом, которое, вероятно, не умещалось в пределах одного часового пояса. И если ее грудь игнорировала законы Ньютона, то его брюхо, видимо, излучало собственное гравитационное поле. Как бы там ни было, женщина, похоже, считала его привлекательным.

Все в ее поведении свидетельствовало о желании. Она надувала губы и, продолжая извиваться, льнула поближе к мужику. Его неуклюжие движения и похотливое похрюкиванье, казалось, возбуждали ее и толкали на еще большую откровенность. Она взяла у него из рук бутылку и, хотя пива там было только на дюйм, приложилась к ней. Мужик порядочно просидел с бутылкой, и оставалось только догадываться, сколько в ней пива, а сколько слюней. Но женщина жадно присосалась к горлышку, и ее сочные губы елозили по стеклу, словно говоря: «Вообще-то я предпочитаю делать это с пенисом толстого и уродливого дальнобойщика».

Женщина допила остатки пива, но не отставила бутылку, а принялась катать ее по животу, который, по-видимому, пылал так горячо, что его нужно было срочно остудить. Уняв жар тела, она перевернула бутылку горлышком вниз. Капля пены упала ей на пупок и сбежала за пояс шортов, привлекая внимание (как будто в этом была необходимость) к тому, что пуговица на них расстегнута и только молния не дает им свалиться.

— Уххх, — выдохнул толстяк.

Женщина поставила бутылку на музыкальный автомат и сократила до нуля расстояние между собой и потенциальным партнером. Она прижалась к нему всем телом, а ее бедра заходили из стороны в сторону. Толстяк решил, что нужно сделать ответный жест, и для знакомства похлопал красотку по заднице.

— Меня зовут Энджел, — прошептала она в его подбородки.

— Да мне плевать, как тебя зовут, — буркнул в ответ дальнобойщик. — Главное, чтоб ноги пошире раздвигала.

Он взял неверную ноту. Неизвестно, какие слова хотела услышать Энджел, но явно не эти. Не понравилось ей и то, что он усилил хватку.

— Эй, приятель, лапами полегче, — сказала она. — Мне сиськи нужны снаружи, а не под ребрами.

Толстяк не внял ее словам. Впившись огромными толстыми пальцами в мягкую плоть ее зада, он притянул Энджел еще ближе к себе.

— Танцуешь как шлюха, вот и получаешь как шлюха. Чего ты телишься? Приласкай дядю.

— Я лучше дохлую собаку в задницу поцелую, — решительно заявила Энджел.

Она протянула руку, схватила оставленную на музыкальном автомате пивную бутылку и с размаху опустила ее на макушку своего партнера. Бутылка разлетелась вдребезги. Этого должно было хватить, чтобы мужчина отвязался, но Энджел попался крепкий орешек. Он занес для удара свой чугунный кулак — и не успел, женщина опередила его. На барной стойке стоял тяжелый кувшин с пивом. Секунду спустя он оказался в руке у Энджел, и она стукнула им по толстой физиономии. Оглушенный ударом, дальнобойщик повалился на пол и растянулся в луже крови, пива и грязи. Его приятель начал стаскивать с табурета свое массивное тело. Энджел бросила кувшин и извлекла из крошечных шортов — что казалось чудом, поскольку места в них для этого не было — маленький короткоствольный пистолет.

— Сядь и не дергайся! — По-видимому, склонная к внезапным перепадам настроения, она направила пистолет на второго толстяка.

Тот, перепуганный насмерть, плюхнулся на табурет и больше не дергался.

Энджел тем временем обратилась к бывшему партнеру по танцам, который, так и не придя в себя, лежал на полу.

— Ну что, подонок, — закричала она в дикой, неудержимой ярости, пиная беспомощного толстяка в лицо, — ты все еще хочешь меня? Все еще мечтаешь потрахаться? Больше тебе это не светит!

В руке у Энджел по-прежнему была разбитая бутылка. Упав на колени, она вонзила зазубренный конец бутылки в пах толстяку. Оттуда фонтаном забила кровь.

Мужчина коснулся кнопки на пульте дистанционного управления. Изображение замерло, а кровавая струя остановилась на полпути к лицу Энджел.

— Только мне стало нравиться… — сказала девушка.

— Пойду отолью, — бросил мужчина. — Пульт в мое отсутствие руками не трогать. А то собьешь меня с мысли. Про мой план.

Гпава седьмая

В ста милях южнее Брюс и профессор Чэмберс сидели в университетской аудитории, глядя на тот же застывший фонтан крови, бьющей из паха толстого дальнобойщика. Студенты захлопали, и Брюс снисходительно их поблагодарил. Он снова почувствовал себя как дома. Даже у этого старого дурака не будет возражений против такого мощного образчика киноискусства, подумал Брюс и ошибся.

— Вам не кажется, что весь этот эпизод построен на сплошных клише? — поинтересовался профессор Чэмберс.

Брюс просто обалдел от наглости ненавистного карлика. Да что он о себе возомнил? Кто он такой? Какой-то препод! Что он такого сделал в своей жизни?

«Ты представляешь себе, сколько я зарабатываю? — хотелось крикнуть Брюсу. — Ты знаешь, что Французская академия давала обед в мою честь?»

Брюс этого не сказал, но тирада, которой он разразился, была ничуть не лучше. Он обрушил на старого зануду всю силу своего негодования.

— Клише? Вы говорите, клише? — воскликнул Брюс, вскочив на ноги. — Извините, но я позволю себе заметить, что самое жалкое, самое вторичное из использованных мной клише во сто крат оригинальнее всего, что вы когда-либо сказали и сделали.

Это было ошибкой. Брюс хотел пошутить, но шутки не вышло. Желание казаться бунтарем, непокорным мальчишкой в кожаной куртке и остроносых ботинках, плюющим на все авторитеты, как-то вытеснило из памяти то, что он не непокорный мальчишка, а жутко богатый кинорежиссер, номинированный на «Оскар», тогда как профессор Чэмберс служит обществу за жалкие сорок тысяч в год. Брюс был Голиафом, а профессор — Давидом, и никак не наоборот. Студенты начали перешептываться. Пот заструился по спине у Брюса, стекая за пояс его черных джинсов. Он позволил себе разозлиться, а это было совсем не круто. И не в его правилах. Нужно срочно взять себя в руки, стиснуть зубы и умаслить старика, а отыграется он как-нибудь потом.

— Шутка, — сказал он и по-детски улыбнулся. — С профессорами не спорят!

Студенты немного успокоились. Шутливый намек на извинение, в который Брюс вложил все свое недюжинное обаяние, подействовал — но только на студентов. Профессор же не отрываясь смотрел на экран и досадливо покачивал головой. Женщина по-прежнему склонялась над распростертым на полу дальнобойщиком, в паху у него торчало горлышко бутылки, а кровавая струя висела в воздухе зловещим алым острием.

— По-вашему, я должен с пониманием отнестись к порнушке с элементами насилия просто потому, что женщина одерживает верх?

— Разумеется, — согласился Брюс. — Мне было очень важно показать женский персонаж в таком исключительно выгодном свете.

Последнюю реплику женская часть зала встретила жидкими аплодисментами. Раздалось даже несколько одобрительных возгласов.

— Молодец! — прокричала девица с колечком в носу.

— Хм-м, — профессор Чэмберс засунул ручку в рот, как будто это трубка. — Вы даже представить себе не можете, как я устал от кинорежиссеров, подающих свою безвкусную и непристойную стряпню под смехотворным соусом борьбы за равноправие полов.

Ситуация начала казаться Брюсу идиотской. В конце концов, он здесь гость! Когда же этот отвратительный старикашка от него отстанет? Брюс решил искать убежища в лицемерном феминизме — в прежние времена это называлось «прятаться за юбкой».

— Может быть, образы сильных женщин просто вас пугают?

— Молодец! — снова крикнула девица с пирсингом.

Брюсу хотелось ее расцеловать. К счастью, он этого не сделал, иначе она бы живо вчинила ему гражданский иск за попытку изнасилования. Профессор Чэмберс словно не слышал ее выкрика.

— Я не назвал бы сильной женщину, которая соблазняет ужасного и грубого урода для того, чтобы затем вонзить ему в интимные органы разбитую бутылку. Я назвал бы ее психопаткой.

— Погодите-ка, приятель! Женщина имеет право одеваться и танцевать так, как ей угодно.

— Так, как вам угодно. Действие фильма — это плод вашей фантазии. Сценарий написан вами, а исполняющая роль актриса одета так, как вы ей приказали, и делает то, что вы ей приказали.

Девица с пирсингом промолчала. Как, впрочем, и другие студенты. Дискуссия вышла за пределы их понимания. Им нравились простые вещи, а спор между профессором и Брюсом, как им все больше начинало казаться, был совсем не прост.

— Да, это я написал сценарий, — согласился Брюс. — Но что дало пищу моей фантазии? Реальность. — Его больше не беспокоил имидж. Профессор высказал свою точку зрения, и теперь была очередь Брюса высказать и отстоять свою. — Секс и насилие, правда, связаны между собой, и вы найдете множество тому примеров по всей Америке. Моей вины тут нет: не я это затеял, и сам я никого не убивал. Мое творчество — всего лишь зеркало, в котором отражается реальность.

— Кривое зеркало — так, видимо, будет правильнее?

— Прошу прощения?

— Почему ваши маньяки-убийцы всегда так привлекательны, мистер Деламитри? Почему они нравятся зрителю? Смею предположить, что если бы в последнем эпизоде фигурировала бесцветная толстуха, ее бы, наверное, изнасиловали. Только вы не стали бы снимать подобный эпизод с участием толстухи, потому что его смысл в том, чтобы показать красивую женщину, провоцирующую полуголым телом…

Брюс не дал ему договорить. Профессор сам себе расставил ловушку, приведя такой избитый ханжеский довод. У Брюса был готов уничтожающий, презрительный ответ.

— А вы когда-нибудь видели греческую статую некрасивой телки? Или батальное полотно, которое не представляет воинов храбрыми и благородными парнями, а кровопролитие — волнующим и притягательным? Образы и сюжеты создают художники. В этом — наша функция. И в основе сюжета может быть что угодно, но только не жизнь скучных и некрасивых людей, не склонных к любовным и прочим приключениям. Я вам не репортер. Я не обязан докладывать о том, что в самом деле случилось. Я художник и служу своей музе, своему таланту. Беру от жизни, что хочу, и создаю картины, которые мне нравятся.

— Вот как? А мне казалось, что вы сравнили себя с зеркалом…

— Я… Я… — Брюс знал, когда выбросить белый флаг. — Вообще-то я у вас тут слишком задержался, и мне нужно бежать.

В номере мотеля мускулистый мужчина вернулся из туалета, достал из мини-бара бутылку пива и снова завалился на кровать рядом со своей подружкой.

— Отличное кино, ничего не скажешь, — проговорил он. — Может быть, еще раз посмотреть?

— Солнце, пойдем куда-нибудь. Займемся хоть чем-нибудь.

— В тюрьму хочешь, сладкая моя?

— Конечно нет.

— Хочешь, чтобы тебя на стуле поджарили? Чтобы у тебя, живой, глаза расплавились?

— Перестань! — По ее бледным щекам вдруг покатились слезы.

— Ну, так сходи еще за гамбургером и не мешай мне смотреть кино. Потому что я сейчас работаю над планом нашего спасения.

Глава восьмая

Стемнело.

Свет прожекторов, шарящих по небу над кинотеатром, был виден издалека. Толпа становилась все гуще, и лимузин, в котором ехал Брюс, сбавил ход. Смешные штуки — эти лимузины, подумал Брюс: поездка в них обходится всего лишь в два или три раза дороже, чем в обычном такси, но при этом они считаются символами фантастического богатства и славы. У Брюса мелькнула мысль, что в этом наблюдении крылась какая-то важная истина, но какая именно, он не мог сообразить.

Лимузин прополз еще немного вперед и уткнулся в бампер автомобиля, номерным знаком которого служила надпись розового цвета «ЗВЕЗДА». Брюс улыбнулся: он понимал, что настоящие звезды не нуждаются в подобных подтверждениях своего статуса.

Пробка из лимузинов — такое бывает только в Голливуде. Улица была запружена шикарными длинными автомобилями. Брюсу на ум пришла еще одна парадоксальная мысль: совершенно не важно, какой длины у тебя машина — в плотном потоке все одинаковы и занимают ровно столько места, сколько остается между ползущей впереди и пыхтящей сзади. Неплохо сказано, похвалил себя Брюс. Можно будет выдать эту сентенцию журналистам: пусть уяснят, что он не зазнается, несмотря на всю свою популярность.

Машина совсем остановилась.

Он откинулся назад в ласковых объятиях мягкой кожаной куртки. Непроницаемые темные очки отгораживали его от окружающего мира. В руке он держал коктейль, а карман уже практически оттягивала увесистая золотая статуэтка.

Голова была занята планированием необычайно отвратительного и совершенно бессмысленного убийства, и план уже почти созрел. Жалкая корейская лавчонка где-то в Калифорнии. В лавчонку входят двое белых подростков. Типичное белое отребье. Нет, лучше пусть это будут подростки из буржуазной среды, прикидывающиеся отребьем. Разговаривают они на жуткой фене… или как там называется диалект, который в ходу у нынешних безмозглых деток? («Вы о поколении Икс? Да-да, исключительно безмозглое поколение», — любил пошутить Брюс на вечеринке.) Подростки подходят к прилавку и просят бутылку «Джек Дэниелс» и пепси. Но пожилая кореянка знает законы и не хочет расставаться с лицензией на торговлю спиртными напитками. Поэтому она просит юных клиентов предъявить удостоверение личности.

— Вот тебе, сука, удостоверение, — говорит один из парнишек и достает мачете.

Не какой-нибудь дурацкий ножик, а самое настоящее мачете. Продавщица, конечно, просит их забыть о своей дурацкой просьбе, берет с полки целую пинту бурбона и предлагает ее за счет заведения. Но, увы, слишком поздно. Она их оскорбила. Ребята разошлись и останавливаться не намерены. Парень замахивается мачете и сносит перепуганной женщине голову. Из шеи хлещет кровь. От этого ребята заводятся еще больше, перепрыгивают через прилавок и кромсают старушечье тело на тысячу кусков.

Вся сцена должна идти под музыку, скажем, под старый добрый рок-н-ролл, или, для пущего остроумия и иронии, под «Happy Days are Here Again»[2] либо «All You Need Is Love».[3] Брюс снимет ее в стилистике видеоклипа. Еще не помешал бы телевизор на заднем плане. И чтобы показывали «Тома и Джерри». Пока двое подростков превращают в фарш пожилую кореянку, Джерри может гладить Тома паровым утюгом или шинковать его газонокосилкой.

«Что вы хотели сказать зрителю, сопоставляя жестокое убийство со сценой мультипликационного насилия?» — станут спрашивать всякие умники вроде профессора Чэмберса.

«Я хотел сказать, что кореянка смотрела по телевизору „Тома и Джерри“», — загадочно ответит Брюс, и сотни студентов кинематографических отделений бросятся строчить эссе на тему иронии.

«Брюс Деламитри пытается донести до зрителя, что современные американцы превратились в героев собственных мультфильмов, — напишут они. — Мы все сегодня Томы и Джерри, попавшие в заколдованный круг почти сюрреалистической жестокости».

Размышления Брюса прервал водитель лимузина:

— Мистер Деламитри, впереди глухо. Придется постоять.

Пробка из лимузинов. Огромных лимузинов. Брюсу это начинало надоедать.

Вокруг были тысячи любопытных зевак. Повсюду лица, целая стена из лиц. Вглядываясь через темные очки, Брюс пытался найти среди них хотя бы одно симпатичное, но его постигло разочарование. Несмотря на всеобщее ликование, лица были унылыми и тусклыми. Отребье, сброд — не только белый, но и черный, коричневый, желтый.

Брюс покосился на дверцы машины. Не то чтобы он опасался чего-то со стороны толпы — она была хорошо организованна и надежно удерживалась полицией за ограждением. И все-таки Брюс чувствовал себя немного уязвимым: все эти люди просто жаждали недозволенного.

Впрочем, не исключено, что в один прекрасный день они возьмут это силой. Брюс подумал, что, наверное, на такие же лица смотрели из своих карет русские князья незадолго до того, как в 1917-м их миру настал конец.

Но чего, собственно, не хватает всем этим людям, тянущим шеи по обе стороны дороги? Не мира, хлеба и свободы — это уж точно. Тогда чего? Им ведь все равно ни хрена не видно через зеркальные стекла лимузинов, кроме собственных отражений. Еще один парадокс. День у Брюса выдался богатым на парадоксы. Чем больше эти люди стараются заглянуть в его мир, тем отчетливее они видят собственные физиономии. Вот оно! Вся правда, заключенная в единый емкий образ. Почему фильмы Брюса пользуются таким успехом? Да потому, что зрители находят в них самих себя. Герои фильмов Брюса могут выглядеть привлекательней и круче, и все же они такие же, как зрители: им свойственны те же страхи, те же желания, те же тайные страсти и фантазии. Профессор ошибается, а он, Брюс, прав. Его кино всего лишь служит зеркалом для общества. Брюс не показывает зрителям придуманный мир; они сами создают тот мир, который отражается в фильмах Брюса.

Это в них он ищет вдохновение, в этих несчастных зеваках, заглядывающих в окна его автомобиля и пытающихся догадаться, кто же в нем сидит. Они таращатся и тычут пальцами, но видят только собственные отражения, тычущие пальцами в них самих.

— Давайте, давайте, — произнес Брюс. — Показывайте пальцами и вините самих себя, потому что в том, что вы там видите, кроме вас, никто не виноват. Вы такие, какими сами себя сделали…

Впереди, пытаясь в выгодном свете показать свои соски и бедра, вертелась актрисулька в фиолетовом платье.

Следующим шел Брюс.

Он собирался вылезти из лимузина со скучающим видом и войти в кинотеатр, почти не обращая внимания на толпу. Ну, можно, конечно, позволить себе едва заметный кивок собравшемуся народу, но не более того. «Неужели я один тут понимаю, что все это полная ерунда?» Вот что Брюс хотел сказать, но… Доктор Шоубизнес появился из ниоткуда и сделал ему свой наркотический укол. Толпа восторженно приветствовала Брюса, и он просто не мог не насладиться всеобщим вниманием. Он повернулся лицом к толпе, помахал рукой, поправил бабочку, смущенно потеребил мочку уха.

«Любите меня, сукины дети! — думал он. — Смотрите на меня! Это моя ночь. Я величайший в мире кинорежиссер, а веду себя так, словно обычный парень, такой же, как вы».

«Да он же такой, как мы, обычный парень», — поняла толпа, и крики приветствия стали вдвое громче.

Не приветствовали его только пикетчицы, что, впрочем, было неудивительно. По их глубокому убеждению, Брюс — убийца детей.

Над головами пикетчицы держали плакаты с буквами «МПС», которые означали название их политической группы — «Матери против смерти». Просто удивительно, какие старания прилагают люди, какие нелегкие лингвистические тропы проходят, чтобы подобрать своей организации звучное название. Матери были не против смерти, а против насилия и убийства. Но «МПНУ», по их мнению, звучало некрасиво, поэтому группа превратилась в «Матерей против смерти», сокращенно «МПС». Некоторых из них Брюс знал в лицо. Эти женщины, чьих сыновей и дочерей Брюс якобы лишил жизни, неотступно следовали за ним уже много месяцев.

«Голливуд превозносит убийц, — гласил один из лозунгов. — Верните нам традиционные формы семейного досуга».

«Вроде инцеста», — продолжил мысль Брюс, но, к счастью, не вслух, а про себя. Даже лихие отщепенцы в остроносых ботинках должны знать меру.

— Мистер Деламитри, — прокричала одна из матерей, — моего сына убили! Ни в чем не повинного мальчика застрелили на улице. В вашем последнем фильме убивают семнадцать человек.

«Да, а еще в нем было много секса, но ты, готов поспорить, давно забыла, что это такое», — про себя подумал Брюс.

— Где твоя старушка? — выкрикнул из толпы какой-то бестактный дурак.

Забавно, как некоторые искренне считают, что хамить богатым и знаменитым — это в порядке вещей. Как будто деньги могут облегчить разрыв с женой.

Брюс не делал шоу из своей женитьбы и не собирался превращать развод в публичное событие. Однако приходилось мириться с тем, что его семейные неурядицы стали достоянием публики.

«А где твои хорошие манеры, болван несчастный?» — хотел ответить Брюс, но вместо этого молча улыбнулся, как бы говоря: «Да сами все знаете». Болван остался доволен таким ответом и поднял вверх большой палец, а толпа поддержала его новым всплеском разрозненных приветствий.

Зеркало Брюса было двусторонним. Иногда он ловил в нем свое отражение. Ему хотелось, чтобы толпа любила и ценила его. Он улыбался зевакам, махал им рукой и видел в их лицах собственную слабость и неискренность.

Стал накрапывать дождь. Надвигалась летняя гроза. Брюс поторопился ко входу в кинотеатр. На нем был смокинг, в котором Хамфри Богарт снимался в «Касабланке». Брюс его одолжил и не хотел, чтобы смокинг намок.

К северу от Лос-Анджелеса уже разразилась гроза. В свете фар асфальт блестел, как лакированная кожа.

Из салона «шевроле» 1957 года дорогу видно было плохо, потому что старые дворники едва справлялись с потоками дождя.

— Иногда приходится выбирать: шик или удобство, — сказал мужчина, объясняя, почему решил угнать именно эту машину. — Даже разбитая, эта тачка лучше любой заграничной жестянки отсюда до самого Лос-Анджелеса.

— Хотя бы радио работает, — сказала девушка и поймала станцию, передающую тяжелый рок.

Самой ей нравилась музыка потише и поспокойней, но она знала, как угодить своему приятелю. Кроме того, сейчас ее больше интересовали новости. Ей нравилась известность.

«Отчаянные головорезы… Бонни и Клайд наших дней… мексиканская горничная найдена мертвой в номере мотеля с чистыми полотенцами и мылом в руках…»

Девушка вспомнила, как странно было смотреть кино в то время, как перед телевизором лежала мертвая горничная.

«…в том же мотеле убит четырнадцатью выстрелами официант…»

Не надо было говорить, что он ее клеил. Знала же, чем это кончится.

Диктор перешел к новостям шоубизнеса: «…прямой репортаж с церемонии вручения „Оскара“… Я вижу Брюса Деламитри. Он приветствует собравшихся».

— А вот и он, — пробормотал мужчина, вглядываясь в стену дождя. — Спокойно, Брюс, тебе его дадут. Дадут, никуда не денутся. Вот увидишь.

Глава девятая

— Брюс Деламитри! Вот он, наш герой! — почти закричала неправдоподобно хорошенькая блондинка, ныне актриса, а в прошлом модель, постаравшаяся произвести наибольшее впечатление за выделенные ей несколько секунд в эфире.

В целом, люди, представляющие со сцены лауреатов, делятся на две группы: звезд первой и второй величины. Приглашенные звезды первой величины обычно и сами номинируются на «Оскар» и заодно вручают награду кому-нибудь еще, тем самым несколько оживляя церемонию. Они, конечно, рады были бы отказаться: эффект от их появления на сцене в качестве лауреата портится оттого, что зрители уже их поприветствовали во время вручения статуэтки за какой-нибудь «лучший зарубежный саундтрек». Но они соглашаются, потому что не могут отделаться от чувства, что отказ может как-то повлиять на их собственную судьбу. Звезды первой величины, не номинирующиеся на «Оскар», обычно отказываются участвовать во вручении наград. Они, конечно, заявятся на церемонию и будут сидеть в одном из первых рядов с выражением спартанского спокойствия на лице, но в роли крестных отцов и матерей своих же соперников выступать не будут ни за что. Поэтому организаторы и вынуждены обращаться к звездам второй величины — восходящим или гаснущим. Первые еще недостаточно знамениты для того, чтобы произвести фурор на церемонии, а у вторых осталась только одна возможность произвести фурор — умереть. Они-то и заполняют промежутки между звездами первой величины.

Брюсу досталась восходящая звезда.

Конечно, это было не в порядке вещей. Номинация «лучший режиссер» — одна из самых престижных на церемонии, и при обычных обстоятельствах Брюс получил бы свою награду из рук какой-нибудь суперзвезды. Но обитатели Голливуда очень благоразумны: никто не любит политических скандалов, а «Матери против смерти», размахивающие своими лозунгами, означали скандал. Присутствие Брюса в списке номинантов отпугнуло всех крупных знаменитостей, к которым изначально обратились с просьбой представлять «лучшего режиссера».

— Брюс Деламитри! Вот он, наш герой!

Брюс соскочил со своего места, как довольный щенок, услышавший зов хозяина. Конечно, он планировал удивленно приподнять брови и медленно, почти неохотно проследовать на сцену. Вместо этого он выпрыгнул из кресла, словно у него в спине сработала пружина. Постепенно приходя в себя, но все еще по-идиотски улыбаясь, он зашагал к сцене. Его место в зале тут же занял «дублер» в смокинге. В конце концов, церемония вручения «Оскара» — это телешоу, и в зале не должно быть пустых мест, портящих идеальную картинку.

Восходящая звезда одарила Брюса ослепительной улыбкой. К своему абсурдно идеальному телу она прижимала желанную золотую статуэтку. Если бы у Брюса так не пересохло во рту, то у него наверное, потекли бы слюни. Это же просто фантастика! В течение всей мучительно долгой церемонии Брюс обдумывал свою речь. Он собирался выступить против цензуры, осудить истерическое отношение общественности к проблемам, нуждающимся в разумном разрешении, и подчеркнуть всю важность свободы слова и художественного самовыражения в демократическом обществе. Короче, Брюс собирался вести себя как настоящий герой.

На глазах у миллиарда человек.

Так ему сказали: их смотрит миллиард человек. Миллиард! По пути от своего места в зале к ослепительной улыбке восходящей звезды Брюс попытался себе представить миллиард человек. Он думал обо всех этих людях, собравшихся снаружи кинотеатра и заглядывавших в окна его лимузина; он представлял себе целое небо, усеянное лицами, огромное небо, заполненное от одного конца до другого тысячами и тысячами лиц. И все они смотрели на Брюса. Но ничего не вышло. Сотня или миллиард — не важно. В любом случае это много народу.

Брюс стоял на сцене, в полном одиночестве, залитый светом прожекторов и со статуэткой «Оскара» в руке.

Это был его шанс. Шанс сказать всю правду и подняться над обычной для оскаровской церемонии просчитанной манипуляцией чувствами. Шанс не уподобляться «лучшему актеру», который сыграл персонажа с черепно-мозговой травмой и поэтому вытащил с собой на сцену девочку с такой же травмой и вручил ей свою статуэтку. Или «лучшей актрисе», которая основательно подняла свой рейтинг, появившись перед публикой в платье с лозунгом борьбы со СПИДом. Или «лучшему актеру второго плана», отметившему, что высокий долг Голливуда — вдохновлять весь мир. Или «лучшей актрисе второго плана», призывавшей со сцены к пониманию всего на свете. Шанс положить конец беспрерывному потоку благодарностей маме и папе, «моей команде», «тем многим и многим людям, благодаря которым я смог добиться таких высот», Всевышнему и Америке.

Настала очередь Брюса. Он скажет им правду.

— Я стою здесь на пылающих ногах.

На пылающих ногах?

Это вырвалось у него само собой. Чудовищный размах происходящего возобладал над благородным намерением сказать о том, что он действительно чувствовал. Образ зеркала, в котором отражается миллиард глазеющих лиц, возобладал над его волей. Он перестал быть самим собой и превратился в автомат, безвольный рупор, транслирующий кошмарную сентиментальную бессмыслицу.

— Я хочу поблагодарить вас. Поблагодарить всех и каждого, кто присутствует в этом зале. Всех и каждого, кто трудится в киноиндустрии. Вы дали мне силы и открыли дорогу к звездным высотам…

А что еще ему оставалось? Не мог же Брюс просто испортить всем праздник! Брюзга никому не улучшит настроения, тем более брюзга, сжимающий в своей твердой мужественной ладони предмет мечтаний всех собравшихся в зале. Взять хотя бы Марлона Брандо. Он отнюдь не единственный, кому небезразлична судьба индейцев, или коренных американцев, или как там их теперь положено называть. Все за них переживают, но это не значит, что надо тащить их с собой на церемонию. На это способен только сноб и невежда. И потом — все эти люди там, на улице, которые потеряли близких им людей… Брюс к этому, конечно, не имеет отношения, и все же было бы нехорошо, добившись такого блистательного успеха, плевать на головы обездоленным с олимпийских высот оскаровского подиума.

— Вы ветер, дающий опору моим крыльям, и свой полет я посвящаю вам. Да благословит вас Бог. Да благословит Бог Америку. Да благословит Он заодно и весь мир. Спасибо.

Зал взорвался аплодисментами. Все почувствовали облегчение: Брюс Деламитри повел себя как взрослый мальчик. Когда было объявлено его имя, многие напряглись в ожидании, не воспользуется ли Брюс случаем наговорить каких-нибудь ужасных вещей. В конце концов, он представлял собой молодое, ершистое, циничное голливудское поколение, которому на все и на всех наплевать. Несложно было предположить, что он попытается привлечь к себе еще большее внимание эпатажным поведением. Некоторые робкие души даже боялись, что он упомянет этих ужасных пикетчиц у входа в кинотеатр, собравшихся там для того, чтобы всем испортить настроение. А тут такой приятный сюрприз. Речь Брюса оказалась образцом изящества и благовоспитанности в лучших традициях Голливуда: искренняя, скромная, патриотичная и очень-очень трогательная.

Голливуд принял Брюса в свои ряды. Сойдя со сцены, Брюс погрузился в дружеские объятия кинематографической элиты.

В придорожном мотеле убирали кровавые останки мексиканской горничной и официанта, двоих несчастных, лицом к лицу столкнувшихся с отсутствием духовности и дорого заплативших за эту встречу. Патрульные и следователи качали головами.

— Еще сегодня утром Джерри поджаривал мне бифштекс, — сказал один из патрульных, провожая взглядом каталку, на которой повезли к стоянке труп официанта.

Спереди убитый Джерри был похож на Джерри живого: современное огнестрельное оружие оставляет очень аккуратные входные отверстия. Совсем иначе выглядят раны с обратной стороны. Проходя сквозь человеческое тело, пуля выбивает из него конус плоти и на выходе производит устрашающие разрушения. Спереди у Джерри было всего лишь несколько дырочек, зато сзади он представлял собой кучу мясного фарша.

Горничная была задушена.

— Зачем они это сделали? — спросил патрульный. — Какого черта им нужно было убивать? Мотива-то никакого. Это ведь даже не ограбление! Так зачем же?

Вопреки распространенному мифу, американские полицейские не соскребают целыми днями человеческие останки с полов и стен. Может, это и привычное занятие для сотрудников вашингтонского убойного отдела, но никак не для обыкновенных копов. Им иногда случается сталкиваться с насильственной смертью, но происходит это не так часто, чтобы патрульные могли остаться равнодушными к случившемуся в мотеле.

— Да просто так, — ответил следователь. — Они так развлекаются. Может, были под кайфом, может, на них подействовал какой-нибудь сатанинский хэви-металл, а может, кино насмотрелись.

На месте происшествия все еще было несколько репортеров.

— То есть вы, офицер, склоняетесь к мысли, что это очередное подражательное убийство? — загорелись глаза у одного из репортеров. — Здесь поработали Магазинные Убийцы?

— Ну, вообще-то это не магазин. С другой стороны, какая разница психам, где убивать? Не знаю… Может, это и они, а может, у них появились подражатели.

— Подражатели подражателей? — спросил репортер, неистово царапая в своем блокноте.

— Не знаю. Может, подражатели подражателей подражателей. Все что мне известно: погибли двое невинных людей, обыкновенных американцев.

— В этом-то суть дела и есть, да? — Репортер мертвой хваткой вцепился в последние слова следователя. — Это всего лишь обыкновенная история, еще один обыкновенный эпизод из «Обыкновенных американцев»?

— Не знаю, что вы называете обыкновенным, — ответил полицейский. — Я тридцать лет обедаю в этой забегаловке, но до сегодняшнего дня здесь никого не убивали.

Но все, что требовалось, репортер уже записал.

Глава десятая

Бал у губернатора. Вечеринка после оскаровской церемонии. Блеск, роскошь и бюсты. Бюсты были повсюду, насколько хватало взгляда, целое море шикарных бюстов — от одного конца огромного зала до другого. Если что-то и могло разогнать неясное, но тягостное чувство поражения, связанное с неудавшейся речью Брюса, то именно такой Бал Бюстов.

Стоя на верхней ступеньке лестницы, ведущей в танцевальный зал, Брюс любовался открывающимся оттуда видом. С этой позиции можно было наблюдать сразу тысячу бюстов, лучших бюстов в Голливуде, а значит, и в целом мире. Подумать только! У его ног колыхалось море лучших грудей планеты — нежно розовых, кофейных, тронутых оливковым загаром — вздымающихся в ритме, заданном этой ночью. Совершеннейшие творения Матери-природы и пластических хирургов выпирали из шелка, люрекса и бархата и старались высвободиться из оков вечерних платьев, которые в общей сложности тянули на несколько миллионов долларов. Во второй раз за этот день Брюс почувствовал поток энергии, поднимающийся вверх под его одеждой. В «Оскаре» было дело или в том, что он так чертовски доволен собой? Ведь он герой! Человек дня. Лучший кинорежиссер в мире.

Опьяненный терпкой атмосферой секса и успеха, Брюс забыл о своей маленькой неудаче. Во время церемонии все говорят ужасные речи — такова традиция.

Ну конечно же.

Вне всяких сомнений.

В конце концов, в китче тоже есть своя прелесть. Вспомните хотя бы Элвиса. Вот-вот.

Успокоившись, Брюс окунулся в море бюстов.

— Спасибо, большое спасибо, — автоматически произносил он снова и снова, изо всех сил стараясь обращаться к лицам, а не к бюстам. Это был один из элементов этикета, с которым ему никак не удавалось разобраться. С одной стороны, все вроде бы очевидно: если женщина выставляет напоказ свой бюст, то невнимание к нему должно бы ее огорчить. С другой стороны, одобрительное разглядывание могут принять за полное отсутствие воспитания. Брюс даже подумывал надеть темные очки, но отказался от этой мысли, решив сосредоточиться на исполнении роли великодушного победителя.

— Честно говоря, я думаю, что такая-то его больше заслужила, — врал он.

Честно говоря, он думал, что такая-то сняла дурацкое сентиментальное кино, которое никто бы и не заметил, не будь такая-то женщиной. Но Брюс хотел казаться воспитанным.

— Нет, правда, думаю, она его больше заслужила. — Ха-ха, еще бы!

— Я радуюсь, что мои фильмы вообще пользуются каким-то успехом. — Да-да, конечно, размечтались!

— Рад тебя видеть, приятель. — Брюс с жаром потряс руку какому-то красавчику. — Мне жутко понравился тот фильм, где ты играешь полицейского. Нам обязательно нужно встретиться. Обязательно. Это было бы просто здорово.

— Ты видел фильм, в котором он играет полицейского? — доверительно спросил Брюс у оказавшегося рядом обладателя квадратного подбородка. — Режиссер — идиот, а актер в главной роли — просто тормоз. Я человек воспитанный и не люблю такие вещи говорить, но у этого парня нет ни малейших признаков таланта.

И снова бюсты. И снова поздравления. В промежутках — пара бокалов бурбона.

— Я всем обязан актерскому составу, абсолютно всем. Это актеры принесли фильму успех… Я только придумал сюжет, нашел деньги, написал сценарий, подобрал актеров, срежиссировал съемки и в точности всем объяснил, что и когда им делать.

Снова бурбон. Снова бюсты. Теперь во время разговора Брюс не стеснялся и обращался прямо к ним.

— Вы ветер, дающий опору моим крыльям, и свой полет я посвящаю вам. Да благословит вас Бог. Да благословит Бог Америку. Да благословит Он заодно и весь мир. Спасибо.

Голос Брюса доносился из-за деревьев. Молодая пара лежала на одеяле, расстеленном на мокрой траве. Они только что занимались любовью под теплым ливнем.

— Тихо, малыш, — сказал мужчина, поднеся палец к губам девушки.

— Выбор академиков весьма неоднозначен, — говорило радио, — особенно в свете очередного бессмысленного убийства, вероятно, совершенного убийцами-подражателями, уже известными всем и каждому в Америке как Магазинные Убийцы.

Девушка хихикнула — нервно, но радостно.

— Известными всем и каждому! — шепнула она на ухо своему приятелю.

— Еще бы, малыш, о нас не знали!

Она откинулась на спину. Потоки дождя лились на ее хрупкое тело, покрывая его блестящими бусинками капель.

Известные всем и каждому.

Они посмеялись над этим напоминанием об их дурной, но громкой славе. Он коснулся пальцами ее живота и провел ладонью до груди, собрав при этом полную пригорошню воды. Потом они снова занялись любовью, а по радио, без лишней болтовни и рекламных пауз, двадцать минут подряд рубил тяжелый рок.

— Ну вот, — сказал мужчина, встав и натянув джинсы. — Движок должен был уже остыть. Пора отчаливать. У нас с тобой дела.

Чем больше Брюс пил, тем меньше ему хотелось быть воспитанным.

Брюс всегда старался не отставать от моды, но голливудское увлечение трезвостью откровенно его раздражало. Он был из поколения ребят с крутым характером, которые гордо заявляли: «Да, я курю — хотите, зовите полицию».

— Я люблю выпить, — говаривал он. — Мне в алкоголе нравится и вкус, и упаковка. С эстетической точки зрения, «Джек Дэниелс» или «Джим Бин» украшают обеденный стол гораздо лучше, чем минеральная вода. Я кинорежиссер, так что можете мне поверить.

Обычно алкоголь поднимал Брюсу настроение, и он, в отличие от некоторых, не становился злобным психопатом после третьей рюмки. Однако в этот вечер, обещавший стать лучшим в его жизни, бурбон не согревал ему душу.

Во всем были виноваты эти люди — приятели, поклонники, охотники за работой и наживой. Брюсу вдруг ужасно захотелось, чтобы все его оставили в покое. Больше всего на свете ему хотелось прислониться к стене и, в полупьяном забытье, молча любоваться бюстами. Но это ему никак не удавалось: люди продолжали подходить и поздравлять его с победой. Впрочем, поздравления — это еще ничего, проблема в том, что все пытались как-то аргументировать свои похвалы. Неужели нельзя было просто сказать, что Брюс — великолепный режиссер, и тут же свалить? Нет же, все хотели побеседовать, а это для Брюса означало необходимость быть воспитанным. К несчастью, Брюс больше не хотел быть воспитанным. Он уже был воспитанным на сцене и израсходовал весь свой запас воспитанности, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Это ведь его вечер, так почему же ему приходится страдать, пытаясь угодить всем этим людям?

— Спасибо, очень мило с вашей стороны, благодарю вас. Да-да, очень мило с вашей стороны…

Так больше продолжаться не могло.

— Да бросьте вы, я фильм снял, а не изобрел лекарство от рака. — Это оказалось эффективным способом затыкать рты.

— «Оскар» ничего не значит, — важно заявлял Брюс, развивая тему. — Так, крашеная безделушка… Статуэтка без статуса… Кастрированный чурбан. — Последнее сравнение ему особенно понравилось. — Посмотрите. — Он поднимал фигурку и показывал на меч, стыдливо прикрывающий нужное место. — Это же кастрированный чурбан!

Люди смеялись, но без удовольствия. Нельзя смеяться над «Оскаром» на оскаровской вечеринке. Это все равно что в церкви смеяться над крестом. «Оскар» был предметом вожделения для всех в этом зале, могущественным символом величайшей индустрии развлечений в мире. Циничные замечания в его адрес были не только невежливы, но и лживы. Все понимали, что, кастрированный или нет, «Оскар» был тем, к чему стремились все без исключения, и Брюс в том числе. Смеяться над «Оскаром» непростительно. Брюс и сам это понимал, но в тот момент ему на все было наплевать. Он не высказался во время своего выступления перед публикой и теперь пытался наверстать упущенное.

— Если фильм хороший, он не нуждается в одобрении этого маленького золотого евнуха!

Его преследовало воспоминание о людях, тычащих в него пальцами и обвиняющих в каких-то жутких преступлениях. Сумасшедшие матери, потерявшие своих детей. Оливер и Дейл и тот противный профессор…

Все они вертелись у него перед глазами, призывая к ответственности и сводя на нет удовольствие от полученной награды. Им было недостаточно того, что Брюс снимал смешные захватывающие фильмы. По их мнению, он должен был предсказывать какие-то непонятные последствия, к которым его фильмы могут привести.

Какой абсурд! Какая ужасная глупость!

Но что хуже всего, у Брюса был шанс высказать все, что он об этом думает, и он им не воспользовался. Более того, не просто не воспользовался, а сделал вид, что ничего вообще не происходит. От ощущения собственного лицемерия он больше не видел ничего другого вокруг: все были лицемерами. Он больше не верил щедрым похвалам, которыми осыпали его окружающие. С чего бы им быть искренними? Брюс ведь не был! Он трусливо отказался использовать предоставленную ему возможность высказать собственную точку зрения на тему цензуры. Прекратить наконец-то эту нелепую, опасную болтовню об убийцах-подражателях, защите детских душ от дурного влияния и прочей чепухе. Он мог засунуть знаменитую золотую статуэтку всем им в задницу — профессору Чэмберсу, Сенатскому комитету по хорошим манерам, «Озабоченным Матерям Американских Болванов» и всем остальным богобоязненным и высокоморальным лицемерам в Соединенных Штатах. У него был шанс, но он позорно от него отказался.

«Пылающие ноги»! Курам на смех!

— Еще «Джека Дэниелса»!

— Еще «Джека Дэниелса»!

Перепуганный продавец достал вторую бутылку виски и сунул ее в стоящую на прилавке коробку, уже полную еды и выпивки. Девушка гордо наблюдала за тем, как этот жалкий человечек торопится исполнять приказы ее приятеля. Такая уверенность и властность, конечно же, нравились ей. Казалось, продавец беспрекословно повиновался бы, даже если бы ему не угрожали пистолетом.

Это был магазинчик в трейлерном поселке, попавшемся им на пути вскоре после того, как они съехали с магистрали.

— На шоссе выставят кордоны, — сказал он, сворачивая на посыпанную гравием дорогу, — а нам нельзя попадаться, пока не будем готовы на все сто.

— Готовы к спасению? — спросила она с блеском в глазах.

— Точно, малыш, к спасению.

Она положила голову ему на плечо. За окнами мелькали сосны, и она подумала, что было бы хорошо навсегда поселиться в этом лесу. В свете фар лес выглядел густым и безопасным. Построить бы в нем уютную хижину и жить, питаясь ягодами и дичью!

Эта мысль была такой приятной, что, вглядываясь в сумрак сквозь залитое дождем ветровое стекло, она почти увидела две фигуры, стоящие на пороге сказочного домика: у него в руках топор, у нее блюдо свежеиспеченных лепешек с лесными ягодами. Они одни в целом мире…

Когда из тьмы вынырнул трейлерный поселок, она решила, что вот он — перевалочный пункт на пути к ее мечте.

— Милый, давай снимем трейлер, — попросила она. — На два-три дня. Наверно, здесь про нас еще не знают.

Очарованная лесом, ночью и запахом дождя, она забыла, что времена, когда можно было найти убежище в лесу — исчезнуть, чтобы потом начать жизнь с чистого листа, — давно прошли.

— Малыш, мы и пятнадцати миль не отъехали от трассы. Думаешь, здесь нет ни телевизора, ни телефона? — ответил ее приятель. — Да и не осталось в Штатах места, в котором про нас бы не слыхали.

— Ну хотя бы на ночку. Устроим себе выходной.

— Сегодня не ночка. Сегодня королевская ночь. Пан или пропал. Сейчас возьмем кое-что и двинем дальше.

Они подкатили к магазинчику и заставили старика-продавца его открыть. Вся процедура должна была занять у них не больше двух минут. В конце концов, они уже неоднократно грабили такие лавочки.

Но в этот раз все пошло наперекосяк. Возникла проблема: в магазине не оказалось печенья «Твинкиз».[4] В это было невозможно поверить.

— Я хочу «Твинкиз», — сказала девушка и топнула ногой. — Ты мне обещал.

— Да, малыш, обещал. Но не могу же я превратить в печенье собачью еду!

Из соседней комнаты слышались рекламные слоганы. До появления грабителей продавец смотрел телевизор.

Вы современная девушка. Вы знаете, что вам нужно, и требуете этого немедленно.

На меньшее вы не согласны.

Зачем ждать до завтра, если можно получить это сегодня?

Трудно сказать, что они рекламировали. Может быть, даже «Твинкиз».

— Ты получил все, чего хотел! — закапризничала девушка. — Виски, крекеры, сигареты, а мне даже «Твинкиз» не купил!

— Пожалуйста, не убивайте меня, — от страха у продавца зуб на зуб не попадал.

Свобода означает возможность делать то, что хочется, тогда, когда хочется, — вещал из подсобки телевизор.

— Что ты сказал? — спросил у продавца парень.

— Я… Я говорю, пожалуйста, не убивайте меня… «Твинкиз» только вчера кончились. У нас скромный бизнес. Мы не можем закупать большие партии.

— По-твоему, я похож на человека, который станет убивать из-за «Твинкиз»?

— Вот возьмите… Возьмите «Поп Тартс».

— Да за кого ты меня принимаешь? — Не снеся оскорбления, молодой человек застрелил продавца. — Поехали, малыш. В Лос-Анджелесе зайдем в «Севн-илевн».[5]

Глава одиннадцатая

Почуяв надвигающийся скандал, вокруг Брюса собралась толпа. Перед самой его физиономией маячил какой-то критик из «Лос-Анджелес таймс», редактор отдела искусства, или садоводства, или еще чего-то очень важного. На самом деле он, конечно, был обычным надутым индюком.

— Должен признать, — говорил индюк, — что нахожу «Обыкновенных американцев» необычайно интересным образцом развлекательного кино.

«Образцом развлекательного кино» — подумать только! Не «произведением искусства», не «прорывом в кинематографе», не «воплощением духа нашего времени», а «образцом развлекательного кино». Как будто Брюс снимает мыльные оперы!

Брюс не был тщеславен. Он был согласен признать свои творения «попкорном», но при условии, что к той же категории отнести другие популярные вещички вроде «Ромео и Джульетты» и Пятой симфонии Бетховена.

— Я с радостью отдам свою жизнь, — продолжал индюк, — защищая ваше право убивать на экране столько народу, сколько вам будет угодно. Но у меня возникает один вопрос (простите уж за занудство): разве это можно назвать искусством?

— Можно ли это назвать искусством? — переспросил Брюс. — Сейчас я вам отвечу… Не так все просто… Перебить в кино кучу народа — искусство это или нет? Вот мой ответ: не задавайте идиотских вопросов!

Ответ не блестящий, но зато индюк отвязался. Однако Брюсу от этого легче не стало: любителей идиотских вопросов в зале было более чем достаточно. На этот раз с ним захотела побеседовать молоденькая актриса приятной наружности. С виду она была хороша, но рта ей открывать не стоило. Избалованное капризное дитя не выдавало ничего, кроме самонадеянных банальностей. Ей крайне редко случалось говорить с кем-то, кто не пытался затащить ее в постель, а потому соглашался с каждым ее утверждением. Брюс в постель ее тащить не планировал и слушал без особенной снисходительности.

— Нет, не думаю, что я пережил в детстве моральную травму, — цедил сквозь зубы Брюс. — Иначе мне было бы известно… Да что вы? Неужели?

Юная особа утверждала, что пострадавший может даже не подозревать о пережитой моральной травме. Она и сама пребывала в счастливом неведении, пока ужасная правда не обнаружилась во время сеанса гипноза.

— И что он на это сказал?

На следующее утро та же юная особа (звали ее Дав, что означает «голубка») рассказывала ведущим программы «Кофе-тайм» Оливеру и Дейл о своей встрече с Брюсом накануне вечером. События, последовавшие за вручением «Оскара», превратили всякого, кто сталкивался с Брюсом в последние двадцать четыре часа, в важного свидетеля. На всех теле- и радиоканалах гардеробщицы и официанты делились своими соображениями относительно душевного состояния Брюса в те пять или шесть секунд, которые они провели с ним «один на один».

— Он сказал, что я должна была почувствовать облегчение.

— Погодите-ка, давайте разберемся, — прервал ее Оливер, надевая очки. Стекол в очках не было — иначе в них отражался бы экран телесуфлера, но Оливер всегда держал их под рукой и надевал всякий раз, когда ощущал необходимость продемонстрировать зрителям глубокое сопереживание и обеспокоенность.

— Брюс Деламитри сказал, что, вспомнив о душевной травме, вы должны были почувствовать облегчение?

— Да, он так сказал.

— Как вам это нравится!

— Он сказал, что я теперь ни за что не отвечаю и могу себе позволить что угодно: принимать наркотики, спать с кем ни попадя, воровать, быть полной неудачницей — и ни в чем этом не будет моей вины, потому что гипнотерапевт наделил меня статусом жертвы. Даже не верится, что кто-то мог такое сказать! Я проплакала всю ночь.

Сражаясь с мучительным воспоминанием, Дав ухоженными пальчиками терзала носовой платок.

— Четвертая камера, крупным планом — руки Дав, — проинструктировал режиссер оператора.

Дейл, заметив на мониторе, как переменилась картинка, накрыла руки Дав своей ладонью.

— Вы говорите, Деламитри решил, что ваша выстраданная душевная боль — не более чем простая уловка?

— Совершенно верно. Он спросил, сколько я заплатила своему гипнотерапевту. Я ответила, что три тысячи долларов, и он сказал, что это сущие гроши.

— Сущие гроши? Три тысячи долларов — гроши? — ахнул Оливер, зарабатывающий в год восемь миллионов. — Да уж, эти голливудские звезды даже для приличия не станут притворяться, что живут в реальном мире с нами, обыкновенными людьми.

— Он сказал, что даже сто тысяч долларов было бы недорого. Он сказал, что никаких денег не жалко, чтобы разом получить отпущение всех своих грехов.

— Эти звезды считают, что правила приличия и хорошего тона на них не распространяются, не так ли?

— Да, думаю, вы правы.

— И что вы ему ответили?

— Что у меня открылась глубокая болезненная рана.

— Молодец! Прекрасный ответ, — похвалил Оливер. — О глубокой болезненной ране Дав и ледяном безразличии к ее страданиям миллионера Деламитри мы еще поговорим после рекламной паузы.

Избыток газов в кишечнике может серьезно отравить вашу жизнь, — вещала тем временем очаровательная старушонка, выгуливающая собачек.

— У меня открылась глубокая болезненная рана, — сказала Дав.

Она пыталась отстоять свою точку зрения, но вместо этого выдала беспомощную унылую банальность. Она почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног. Бедняжка понятия не имела, как вести себя с мужчинами, которые не пытаются затащить тебя в постель. Брюс засмеялся в ответ. К их разговору стали прислушиваться окружающие, но Брюсу было на них наплевать. Он сам сегодня выдал чудовищную чушь перед лицом миллиарда человек и не намеревался выслушивать ничего подобного от других.

— Да, понимаю, — сказал он, — глубокая болезненная рана. Настолько глубокая и болезненная, что вы ее даже не заметили, пока какой-то дядька за несколько тысяч долларов не ткнул вас в нее носом.

— Не может быть! — воскликнула Дейл, когда на следующее утро Дав поделилась пережитым с программой «Кофе-тайм».

— Да, так и было! — подтвердила Дав. — Все слышали.

— Давайте разберемся. — Оливер приладил на переносицу очки и погрузился в заметки, которые он якобы делал все это время. — Деламитри не поверил в существование перенесеной вами моральной травмы? Он обвинил вас в том, что вы все выдумали?

— Да, Оливер, именно так.

— Интересно, а это разрешено законом? Я не уверен, что разрешено. — Оливер огляделся по сторонам. Ему нравилось создавать у зрителей впечатление, будто его окружает целая команда юристов и прочих экспертов, готовых броситься в бой по мановению руки этого большого человека. В действительности команда Оливера состояла из двух женщин, держащих наготове пудреницу и питьевую воду.

— И что же вы сделали? Что сказали ему в ответ? — спросила Дейл.

— Я сказала: «Мистер Деламитри, то обстоятельство, что вы заработали кучу денег, эксплуатируя чужую боль и страдания, не дает вам права так же поступать со мной».

— Великолепно, мой друг! — воскликнула Дейл.

— Отлично, сестра, — одобрил Оливер. — Оставайтесь с нами.

Как всякая женщина, вы имеете право на упругую высокую грудь. И совсем не важно, сколько вам лет.

Дав солгала ведущим и зрителям программы «Кофе-тайм». Ничего такого она Брюсу Деламитри не говорила, а просто стояла со слезами на глазах и пыталась понять, почему он столь высокомерно-пренебрежительно к ней относится.

— Ну, как бы там ни было… Что бы для вас изменилось без этой раны? — спросил Брюс.

— Не понимаю, — шмыгнула носом Дав.

— Сейчас поймете. Без нее вы остались бы той же бессмысленной дурой, какой вас создал Бог, но только винить за это вам было бы некого.

Дав теперь уже с огромным трудом сдерживала слезы. Что здесь происходит? Когда рассказываешь о пережитой душевной травме, окружающие должны сочувственно кудахтать, а не наносить тебе новые раны!

— Успокойся, Брюс. Ты, наверно, хватил лишку. — Старый приятель попытался увести Брюса, решив, что и он сам, и те, кто с ним работают, наутро пожалеют о его несдержанности.

— Ну да, хватил, но все могу вам объяснить, — торжествующе заявил Брюс в ответ. — Я страдаю болезненным пристрастием, понятно? А знаете, откуда я это взял? Мне сказал мой адвокат. Он так и заявил, когда я попался пьяным за рулем. На этом была построена моя защита. И вместо того чтобы честно признать, что я безответственный засранец, я сказал:

«Ничего не могу с собой поделать, ваша честь: страдаю, понимаете ли, болезненным пристрастием». И вот, пожалуйста, я в пьяном виде сел за руль, но суд признал меня невиновным потому, что у меня имеется проблема… Привет, Майкл!

Майкл, очень известный киноактер, как раз проходил мимо. Он обернулся на приветствие, явно довольный тем, что его окликнул кто-то не менее знаменитый.

— Как у тебя нынче с телками? — поинтересовался Брюс.

Это была дешевая шутка, но она попала в точку. Не так давно во всех газетах писали о том, что Майкл регулярно изменяет жене. Он отвернулся от Брюса, сделав вид, что не знает его.

— У Майкла тоже болезненное пристрастие — к сексу, — объяснил Брюс. — Не читали? Он сам признал это в интервью «Вэнити фэр» после того, как его несколько раз застукали в постели с разными дамами, из которых ни одна не являлась его женой. Заметьте, он не назвал себя ни мартовским котом, ни лживым бабником. Нет, Майкл страдает болезненным пристрастием. У него есть проблема, а значит, он ни в чем не виноват.

К облегчению Дав, вокруг них образовалась небольшая толпа, и девушка уже не чувствовала себя единственной мишенью разгневанного Брюса.

— Никто ни в чем не виноват. Больше невозможно плохо поступить — на все найдется объяснение. Все мы жертвы — алкоголики, сексоголики. А еще бывают шопоголики! Да-да, не удивляйтесь. Современный человек не может быть жадным. О нет, ни в коем случае! Зато над ним висит угроза сделаться шопоголиком, жертвой разгулявшейся коммерции.

Мы жертвы! И больше не существуют неудачи — их заменил «отрицательный успех». Мы с вами создаем цивилизацию трусливых, мягкотелых нытиков, которые вечно ищут себе оправдание и ни за что не желают отвечать…

— Он упомянул шопоголиков? — спросил Оливер на следующее утро. — А не думаете ли вы, что каким-то фантастическим, зловещим образом, наверное, бессознательно Брюс предчувствовал появление Магазинных Убийц?

— Ну да, — немного нерешительно согласилась Дав.

— А кто бывает в магазинах? Шопоголики!

— И убийцы, — добавила Дейл.

— Точно, — подхватил Оливер. — Похоже, каким-то фантастическим, зловещим образом Брюс Деламитри догадывался о том, что должно было произойти.

— Меня пугает ваш образ мысли, — сказала Дав.

Ничего смешнее она просто не могла сказать.

— Пугает? Боже мой! Ну и что из того? Кому какое дело? Я сейчас просто разрыдаюсь! Да мы все теперь напуганы. Потому что не с чем сравнивать — бейсбольной битой никто нас не пугает! Раньше, когда кто-нибудь говорил нам что-то неприятное, мы преспокойно посылали собеседника куда подальше. А теперь вместо этого бежим с заявлением в суд.

— Брюс, перестань. — Приятель снова попытался его урезонить, но Брюс говорил не с ним и не с Дав. Он обращался к профессору Чэмберсу, Оливеру с Дейл, «Матерям против смерти» и тем двоим психопатам, которые передирали его сюжеты.

— Жертвы! Да в наши дни последний козел — жертва, и целые толпы готовы отстаивать его права. Черные и белые, старики и молодежь, женщины и мужчины, голубые и натуралы — все ищут и находят оправдание собственной глупости. Если хотите знать, именно это нас и погубит. Общество, в котором социальные группы образуются на основе общих недостатков, обречено на вымирание! В Америке каждый год гибнет больше народу, чем погибло во время войны во Вьетнаме — и что же? Виноваты преступники? Нет, оказывается, мои фильмы!

— Брюс, иди домой, — сказал старый приятель.

Народ стал потихоньку рассасываться. Дав отвернулась с выражением досады на лице. Да, решил Брюс, приятель прав. Брюс сам испортил свою большую ночь. Он устал ото всех, и все от него устали. Пора идти домой.

Но тут он увидел Брук.

По ту сторону моря шикарных нарядов и бюстов стояла она — Брук Дэниелтс. Вот так совпадение! У каждого есть свой предмет фантазий, какой-нибудь популярный певец или актер, чье имя первым приходит в голову в ответ на вопрос: «С кем бы вы хотели провести ночь, если бы могли выбирать из всех людей на свете?» Наверное, еще пару дней назад он сказал бы: «С Мишель Пфайфер в костюме Бэтвумен». Но с тех пор Брюс успел пролистать в офисе своего агента номер «Плейбоя» — и Брук Дэниелс прочно заняла первое место в его персональном рейтинге. А теперь она стояла рядом, во плоти, не переломанная в талии журнальным разворотом, и выглядела даже лучше, чем на фото.

— Извините, простите, — бормотал он в пространство, пробираясь сквозь толпу туда, где новая женщина его мечты беседовала с невысоким мужчиной в смокинге, явно взятом напрокат.

— Здрасьте, прошу прощения за бесцеремонность, но я получил «Оскара» за лучший фильм и потому считаю себя вправе делать все, что мне заблагорассудится.

Его раздражительность как рукой сняло — она мгновенно сменилась более свойственным Брюсу очарованием.

— Ничего страшного, мистер Деламитри. Примите мои поздравления. Меня зовут Брук Дэниелс. — Брук улыбнулась и немного отвела назад плечи, чтобы добавить блеска своей и без того умопомрачительной фигуре.

— А я вас знаю — видел центральный разворот «Плейбоя». Отличное фото!

— Спасибо. Боюсь, оно стало моей визитной карточкой. Но я на самом деле актриса.

Мужичок во взятом напрокат смокинге переминался с одной короткой ножки на другую.

Вспомнив о хороших манерах, Брук сказала:

— Познакомьтесь… Ой, боюсь, я не расслышала вашего имени.

— Меня зовут Кевин.

— Ну да, конечно, Кевин. Познакомьтесь. Это Кевин. Он из Уэльса, то есть британец. А это — Брюс Деламитри.

— Я знаю, — сказал Кевин. — Смотрел «Обыкновенных американцев». И слава богу, что не повел с собой в кино бабулю.

Брюс сразу не нашелся, что на это ответить, и потому промолчал. Брук поспешила заполнить паузу, приняв на себя роль хозяйки вечеринки:

— Кевин тоже получил «Оскара» — в номинации «Лучший иностранный короткометражный анимационный фильм». Его главный герой — мальчик по имени Малыш…

— Крепыш, — поправил Кевин.

— Точно, — улыбнулась Брук. — И у него есть волшебные кальсоны… Правильно?

— Да, веселые кальсоны с окошком спереди, через которое может выглядывать его маленький приятель. — Кевин надеялся очаровать Брук своим грубоватым британским юмором.

— А, понятно. — Брук была не слишком очарована.

Брюс решил, что от британца пора отделаться.

— Секунду, так вас зовут Кевин? — воскликнул он, словно припомнив что-то очень важное. — И вы снимаете короткометражные мультфильмы? Господи, как сказочно вам повезло! Вас тут недавно разыскивала Шэрон Стоун… Да-да, хотела поговорить про вашего… как его там… Крепыша… Серьезно. Не знаю, может, Шэрон вообще на британцев западает, но она сказала, что, когда смотрела ваш фильм, у нее затвердели соски… Да, так и сказала: «У меня затвердели соски». Я бы на вашем месте поспешил найти ее.

Когда-нибудь, сидя в пабе у себя на родине, Кевин скорее всего сообразит, что купился на довольно примитивный розыгрыш. Но на балу у губернатора Калифорнии, беседуя с Брюсом Деламитри… В конце концов, Кевин только что получил «Оскара», и для него теперь не было ничего невозможного — он даже готов был поверить, что от мультфильма, снятого студией «Уэлш катун коллектив» (при поддержке Совета Великобритании по культуре и местного фонда по делам молодежи), у Шэрон Стоун затвердели соски. Он поблагодарил Брюса и умчался на поиски Шэрон.

— Злая шутка, не так ли? — поинтересовалась Брук.

— Вовсе нет. Не каждому выпадает возможность провести хотя бы пять минут своей жизни в уверенности, что его хочет видеть Шэрон Стоун.

Брюс чувствовал себя гораздо лучше.

— Отличное платье, — заметил он, думая, конечно, не о платье, а том, что пряталось под ним. Платье в случае Брук было не более чем соусом, под которым подавалась ее фигура.

— Спасибо. Наверное, слишком откровенное, но в наши дни так трудно обратить на себя внимание! Вы видели «Спасателей Малибу»? Это же какое-то землетрясение в Силиконовой долине… Теперь, чтобы тебя заметили, надо быть, как минимум, татуированной лесбиянкой из Новой Зеландии.

Потом Брюс пригласил ее на танец, что вызвало вокруг них заметное оживление. Брюс находился на завершающей стадии очень громкого развода.

— Неловко говорить… — начала Брук.

Брюс очень надеялся, что речь пойдет не о его эрекции, которую не могла не чувствовать Брук.

— Я не видела ваш фильм. Тот, за который вам дали «Оскара».

Брюсу это почему-то понравилось.

— Ну и ладно. Я не настаиваю на том, чтобы вы его смотрели. Это даже к лучшему. А то еще пойдете и всех перестреляете в каком-нибудь магазине.

На секунду на Брюса нахлынули горькие воспоминания о его ужасной речи. Он постарался выбросить дурные мысли из головы и сосредоточиться на роскошном теле, которое он держал в своих объятиях.

Брук, казалось, чувствовала себя виноватой.

— Не представляю, как такое могло случиться!

— Ну, наверное, вы просто не попали в кинотеатр в нужный момент…

Они немного молча потанцевали, и Брюсу пришла в голову мысль. Он так давно не приглашал с собою девушек, что забыл, как это делают. А тут вдруг Брук сама дала ему повод.

— А не хотите сейчас посмотреть?

— Сейчас?

— Ну да, у меня есть копия в студии. Мы могли бы захватить с собой немного пива и крекеров с икрой и поехать ко мне. Посмотрим фильм на монтажной аппаратуре.

— Боже мой, меня, конечно, и раньше в кино приглашали, но чтобы сам режиссер устраивал мне персональный просмотр фильма, получившего «Оскар»… Такого со мной еще не было!

— Ну, так вы согласны?

— Нет, у меня тренировка по пляжному волейболу. Ну, конечно, согласна! Вы еще спрашиваете!

— Отлично. Думаю, вам понравится. Но предупреждаю: в фильме, и правда, имеются сцены насилия.

Глава двенадцатая

НОЧЬ. ЗАЛ СУПЕРМАРКЕТА «СЕВН-ИЛЕВН».

Идет ограбление. Испуганные покупатели и работники супермаркета лежат на полу с руками за головой. Над ними стоят Уэйн и Скаут, парочка зарвавшихся серийных убийц из белой бедноты. Оба с ног до головы увешаны оружием. Уэйну чуть больше двадцати. На нем рабочие ботинки, джинсы и рваная майка; его мускулистые руки украшены татуировками. Скаут — девушка лет восемнадцати-девятнадцати, очень хрупкая, совсем еще ребенок. На ней крутые «мартинсы» розового цвета и маленькое летнее платьице. Видимо, уже случилось нечто ужасное: вокруг разбросаны деньги, а среди распластавшихся на полу посетителей супермаркета есть двое или трое убитых и раненых. Уэйн и Скаут оба в истерически приподнятом настроении. Он прижимает ее к себе.

УЭЙН

(Громко кричит)

Я люблю тебя, малыш!

СКАУТ

Я тоже люблю тебя, солнце!

Они обнимаются. Один из посетителей, толстяк, лежащий на полу лицом вниз, с недоеденным гамбургером в руке, украдкой взглядывает на Уэйна и Скаут. Уэйн покусывает ухо Скаут. Крупный план лица Уэйна в тот момент, когда он отворачивается от Скаут и ловит взгляд толстяка.

УЭЙН

Что, толстяк, любишь подсматривать?

До смерти испуганный толстяк не отвечает. Он изо всех сил вжимается в пол и накрывает голову руками. Кадр с точки зрения Уэйна: макушка лысеющей головы с прижатыми к ней короткими толстыми пальцами, держащими недоеденный гамбургер. Слышится громкий хлопок, и в голове образуется дырка. Кровь выливается из нее, словно из-под крана — не бьет струей, а медленно, вполне миролюбиво поднимается, течет по голове и образует лужу, насквозь пропитывая гамбургер и раскрашивая его в ярко-красный цвет.

Снова камера переключается на Уэйна: не обращая внимания на убитого, он трется о тело Скаут.

УЭЙН

О, господи! Как же меня заводит убийство! Я так тебя сейчас заезжу, крошка, что у тебя зубы повыскакивают.

Сильные руки Уэйна впиваются сзади в Скаут. Кажется, что пальцы его вот-вот прорвутся через тонкую хлопчатобумажную ткань.

Смена кадра на крупный план руки убитого толстяка, сжимающей кровавый гамбургер. (Примечание: Должно создаваться ощущение, будто и гамбургер, и зад Скаут, в равной степени, — не более чем мясо, предназначенное для утоления мужского голода.)

В кадре снова Уэйн и Скаут — в полный рост, сплетенные в вожделеющем объятии. В их головах гремит рок-музыка, и, кажется, они почти танцуют под нее. Если это и правда танец, то примитивный, плотский — танец животных, пойманных в ловушку двух могущественных жизненных инстинктов — борьбы за выживание и секса.

УЭЙН

А ну, давай, детка.

Уэйн задирает платье Скаут до пояса, открывая на всеобщее обозрение ее трусики, украшенные не то сердечками, не то какими-то детскими картинками. Но хотя Скаут также явно охвачена страстью, ведет она себя застенчиво и ребячески.

СКАУТ

Мы же в магазине, Уэйн, в общественном месте! Мы не можем здесь этого делать. Тут же люди!.. Они же могут увидеть!..

УЭЙН

Нет проблем, малыш.

Уэйн отпускает Скаут и направляет автомат на распростертые тела. Они подпрыгивают, как игрушечные, под градом пуль. Тишину взрывают крики.

Серия крупных планов.

Мать обнимает дочь. Дочь обнимает куклу. Обе изрешечены пулями.

В рыданиях испускает дух какой-то бизнесмен.

Плакат с изображением счастливого семейства, делающего покупки, с надписью: «Если у вас возникла проблема, обратитесь за помощью к нашему персоналу».

Широкий план магазина — сцена кровавой бойни, в центре которой Уэйн победоносно накрывает все вокруг потоком пуль. Мускулы и вены рельефно проступают на его крепких руках, в которых он сжимает выплевывающий пули автомат.

Крупный план Скаут. Она завороженно смотрит на Уэйна глазами, полными обожания. Наконец стрельба затихает.

УЭЙН

Нет больше никаких людей, конфетка, во всяком случае, смущать мы никого не будем.

СКАУТ

О Уэйн, я так тебя люблю.

Скаут обнимает Уэйна. Одна ее нога, хрупкая и тонкая, как у жеребенка, даже несмотря на увесистый ботинок, скользит вверх по ноге Уэйна, а рука притягивает его лицо для поцелуя.

Глава тринадцатая

НОЧЬ. В БОГАТОМ КАЛИФОРНИЙСКОМ ДОМЕ

Красивый, но несколько безликий интерьер: огромные белые диваны, стеклянные и металлические столы и полки. Очевидно, над домом поработал дизайнер-профессионал. Уэйн и Скаут стоят посреди комнаты. Их дешевая грязная одежда в пятнах крови разительно контрастирует с холодными пастельными тонами интерьера. Разгоряченные от жары и радостного возбуждения, они только что пробрались в дом, и Скаут с удивлением рассматривает всю эту роскошь. У обоих в руках — автоматы, а кроме того, еще куча оружия, которым они увешаны.

Камера переходит с общего плана на крупный план Уэйна, нежно целующего Скаут в лоб.

УЭЙН

(Неожиданно громко и восторженно)

Круче убийства ничего нет, Скаут. Я ведь много чего в свое время перепробовал — автогонки, диких лошадей, казино, воровство, и говорю тебе, ничто не может сравниться с восторгом, которой приносит убийство.

Крупный план Скаут. Глаза ее закрыты; она как будто впитывает в себя атмосферу дома.

СКАУТ

Не кричи, Уэйн. Я наслаждаюсь покоем. Ну разве это не чудесный дом? Разве не прелесть все эти шелковые подушки, столики из стекла и всякие другие штуки?

Скаут сбрасывает туфли и расхаживает по дому босиком.

Крупный план ног, утопающих в густом ворсе ковра.

Камера — вверх по ногам. Руки — нервно теребят платье на уровне бедер. Скаут непроизвольно приподнимает юбку чуть выше. На ее бедре виден большой синяк.

В кадре — Уэйн и Скаут.

УЭЙН

Знаешь, для чего им эти стеклянные столы, радость моя? Хочешь, скажу, для чего?

СКАУТ

Чтобы ставить чашку, когда они кофе пьют, Уэйн.

УЭЙН

Нет, малыш. Для того, чтобы залезать под стол и наблюдать за тем, как другие на него испражняются.

Крупный план Скаут, у которой от удивления открывается рот.

УЭЙН

Да, родная. Я об этом читал. Я точно знаю.

Широкий план комнаты. Уэйн растянулся на огромном диване, положив ноги в ботинках на тот самый стеклянный стол. Его комментарии ужасно расстроили Скаут. Выражение лица у нее постоянно меняется, и слезы то и дело выступают на глазах.

СКАУТ

Не может такого быть, Уэйн! Не может такого быть, и я не хочу об этом больше слышать. Именно сейчас, когда все так хорошо, тебе нужно было заявить, что кто-то ходит в туалет на стол?

УЭЙН

Такова жизнь, родная. Конечно, это ненормально, но знаешь, сколько вокруг ненормальных! Не все же такие, как мы с тобой. Да брось ты, малыш, не кисни. Вот я отлично себя чувствую, а ты как, радость моя?

Настроение у Скаут меняется с пугающей быстротой.

СКАУТ

Мне тоже хорошо, Уэйн.

УЭЙН

Мне всегда хорошо, когда прикончу целую кучу ублюдков. Это вроде тонизирующего средства. Надо рекламный ролик снять такой, по типу Алка-зельцер.

Уэйн крупным планом.

УЭЙН

Нет настроения? Тоска заела? Жизнь дерьмо? Не теряйте ни минуты. Надерите кому-нибудь задницу — и вы почувствуете себя отлично.

Уэйн и Скаут в кадре. Уэйн хохочет над собственной шуткой.

УЭЙН

Ты знаешь, малыш, что сказал доктор Киссинджер?

СКАУТ

Ты мне не говорил, что ходил к доктору.

Скаут плюхается на диван рядом с Уэйном. Платье задирается; снова виден синяк, теперь он со стороны Уэйна. Уэйн не может его не видеть. Скаут в смущении быстро одергивает платье.

УЭЙН

Да он не врачом был, а государственным секретарем. Большой человек — убил столько народу, сколько нам с тобой за всю жизнь не успеть, как бы мы ни старались. Так вот, ты знаешь, что он сказал? Он сказал, что власть — это афродизиак, ну то есть она сексуально возбуждает.

СКАУТ

Я знаю, милый, что такое афродизиак.

УЭЙН

Так вот, когда кого-то убиваешь, то имеешь над ним абсолютную власть, а значит, это тоже афродизиак.

СКАУТ

Видимо, так, милый.

Уэйну на ум приходит что-то смешное. Он резко откидывается, отчего автомат с холодным металлическим звуком съезжает к нему на колени.

УЭЙН

А как тебе такое, малыш: если убиваешь черного, то это значит афро-американо-дизиак!

Уэйн снова с хохотом откидывается на массивные диванные подушки. Потом устраивается поудобнее.

СКАУТ

Я не знаю, о чем ты, милый, но лучше убери грязные ботинки с дивана и будь осторожней с кровью на твоих штанах. Этот дом очень милый, и думаю, те, что здесь живут, тоже милые люди, не стоит оставлять кровавых пятен у них на диване.

УЭЙН

Кровь засохла, киска. Кровь быстро засыхает, потому что она сворачивается. И знаешь что, милая? Если бы кровь не сворачивалась, ты могла бы умереть от одного-единственного укола булавкой.

СКАУТ

Я знаю, Уэйн.

УЭЙН

И ты бы тогда была гомофобкой. Так это называется.

СКАУТ

Гомофоб, дорогой, — это тот, кто выражает неодобрение по поводу сексуальных сношений между людьми одного пола. Думаю, ты спутал гомофобию с гемофилией.

Резкий переход с дальнего плана к крупному. Выражение лица Уэйна меняется с одного на другое, как два кинокадра. Веселость трансформируется в мрачную угрюмость. Скаут хорошо известно, что это означает.

Скаут крупным планом, с деланной улыбкой на лице.

Крупный план ее дрожащей руки.

Оба в кадре.

УЭЙН

(С нескрываемой угрозой)

Неужели?

СКАУТ

(Делая жалкую попытку казаться естественной)

Да, дорогой.

УЭЙН

Неужели?

СКАУТ

(На этот раз с дрожью)

Думаю, да, дорогой.

Стремительный рывок, и Уэйн уже сжимает шею Скаут одной рукой, а другую, откинув автомат, заносит для удара.

УЭЙН

А как называют женщину, которая много треплет языком? Телка с разбитой губой, вот как!

Уэйн сталкивает Скаут на пол. Она кричит.

СКАУТ

Не надо! Уэйн, пожалуйста, не надо!

Уэйн спрыгивает с дивана и коленями придавливает Скаут к полу. Он снова сжимает ее шею и готовится ударить. Крупным планом — пальцы Уэйна, впившиеся в шею девушки.

Камера движется от пальцев Уэйна к шее Скаут, переходя на крупный план ее лица. Рот Скаут беспомощно хватает воздух, а глаза полны немого ужаса и мольбы.

Точка зрения Скаут: прямо над ней — неотрывно следящее, искаженное гневом лицо Уэйна.

УЭЙН

По-твоему, я дурак, радость моя? Так ты считаешь? Может, давай посмотрим, как у тебя кровь сворачивается?

Скаут в ужасе кричит.

Оба в кадре. Уэйн сидит на теле Скаут. Кажется, что он вот-вот нанесет удар. Вместо этого он страстно целует ее. Секундой позже Скаут отвечает на поцелуй и обхватывает Уэйна руками.

СКАУТ

Милый, ты меня напугал.

УЭЙН

Знаю, сладкая моя. Мне нравится тебя пугать, потому что когда тебе страшно, ты похожа на маленькую взъерошенную птичку.

Напряжение в сцене нарастает. Уэйн вытягивается в струнку и покрывает тело Скаут поцелуями, двигаясь по направлению сверху вниз.

УЭЙН

(Между поцелуями)

Ты хотела бы жить в таком доме, родная?

СКАУТ

Ну да, конечно… Как будто мне когда-нибудь представится возможность!..

УЭЙН

Ну, сейчас мы в этом доме, так ведь? И наверняка у них огромная кровать там наверху. Под самыми облаками…

Уэйн начинает расстегивать платье Скаут.

УЭЙН

Как ты, малыш, на это смотришь? Пойдем пошумим наверху?

Скаут высвобождается и садится.

СКАУТ

Я ничего такого в чужой постели делать не буду, Уэйн… Еще подхватим СПИД или другую какую-нибудь заразу…

УЭЙН

СПИД через простыни не передается.

СКАУТ

А если они грязные, а если что-то на них попало…

УЭЙН

Сладкая моя, эти люди — миллионеры, даже миллиардеры. У них не бывает грязных простыней, а если бы и были, ты могла бы чем-то заразиться, только засунув их в соковыжималку, а потом введя непосредственно себе в тело! Ну же, милая, у них там все, наверное, в атласе и шелку, а мне не так уж часто удается трахнуть мою птичку на шелковой постельке.

СКАУТ

Мы не…

(Говорит по слогам)

…тра-ха-ем-ся, мы занимаемся любовью. И не важно, где и как — пусть хоть в уборной грязной забегаловки — мы все равно занимаемся любовью, а если нет, то, значит, всему конец, потому что я ни с кем не трахаюсь.

Уэйн придвигается к Скаут. Оба в кадре.

УЭЙН

Ты права, моя сладкая. Я все понял. Но скоро взорвусь, если мы сейчас же не приступим и я как следует не от… занимаюсь с тобой любовью. Так что давай, малыш, пойдем наверх.

Уэйн притягивает Скаут к себе. Сопротивление девушки ослабевает. Его губы теперь у самого ее уха. Оба в кадре.

УЭЙН

Давай устроим себе праздник, малыш. Думаю, у них там водяной матрас, и зеркало на потолке, и все такое… И знаешь что, малыш? Если уж ты попадешься ко мне в руки, я тебя не отпущу, даже для того чтобы взять стодолларовую бумажку или ящик пива.

СКАУТ

О Уэйн, когда ты такой милый, я просто не могу сказать тебе «нет».

УЭЙН

Вот и не надо, сладкая моя.

Панорамный план. Уэйн поднимается и набрасывает на плечо целую коллекцию оружия. Затем берет Скаут на руки. Камера задерживается на несколько мгновений на внушительных мускулах Уэйна. Он выносит Скаут из комнаты.

Глава четырнадцатая

Проследовав за Брюсом в холл его шикарного голливудского дома, Брук сразу обратила внимание на то, как чувствуется в интерьере рука дизайнера-профессионала. Красивый, но совершенно безликий, дом был полон огромных белых диванов, столов из стекла и металла и полок с немногочисленными, но драгоценными предметами искусства. Все это напоминало огромный и жутко дорогой отель. Брук была в восторге.

На самом деле в последние два-три года Брюс был так занят, а восхождение к славе — так стремительно, что времени на обустройство личной жизни у него совсем не оставалось. Он так и не продал свою старую квартирку на Мелроуз-авеню, и в ней хранились его плакаты с портретами кинозвезд и прочая дребедень вроде лазерного пистолета из «Звездных войн». Все это валялось там без всякой надобности, и Брюс подумывал о том, что, может, однажды возьмет да и перевезет старый хлам в новое жилище, вернув индивидуальность собственному миру. Но пока он был вполне доволен тем, что мог за деньги получить стиль жизни, соответствующий его нынешнему положению. Фарра, теперь уже без пяти минут бывшая жена Брюса, когда-то создавала ему некое подобие личной жизни, но, устав от брака с ненормальным, двинутым на почве работы и кино, ушла, забрав с собой большую часть вещей (которые все равно были ее вещами) и четырнадцатилетнюю дочь.

Брюс в личной жизни никогда особо не нуждался. В студенческие годы он был известен тем, что его имущество составляли лишь пара джинсов и сковородка. Весь свой огромный творческий потенциал он отдавал работе, и на подбор диванных покрывал и кухонной посуды сил у него не оставалось. Дом в понимании Брюса — это место, где можно помыться и поспать. Конечно, чем шикарнее он был, тем лучше, и в этом смысле последнее жилище абсолютно устраивало его. Он был готов провести здесь остаток жизни.

Однако Брюсу было суждено совсем другое.

Первое, что ему следовало заметить, когда они с Брук вошли в одну из комнат, — это розовые «мартинсы», лежавшие на ковре, которых утром, конечно, не было. Он не мог их не обнаружить: камера должна была наехать крупным планом на ботинки, а зловещие звуки музыки — предупредить его, что происходит нечто ужасное и пугающее. Но не было ни музыки, ни крупного плана — Брюс мельком глянул на «мартинсы» и остался в полном неведении о том, что их присутствие означало для него большую опасность.

За те недолгие мгновения, которые он посвятил ботинкам, Брюс решил, что они были оставлены дочерью в одно из ее прошлых посещений и валялись где-то под диваном до тех пор, пока их вдруг не обнаружила горничная. Брюс откинул ботинки в сторону. Последнее, что нужно мужчине посередине сцены соблазнения, — так это напоминание, что объект желания всего на несколько лет старше его собственного ребенка.

Посередине сцены соблазнения? Какая там середина… Он к соблазнению даже не приступил, а час уже был поздний. Надо бы поторопиться.

По-мальчишески нервная улыбка.

Крупным планом — губы девушки.

Они слегка приоткрыты и обнажают белоснежную полоску зубов и дразнящий язык.

Играет романтическая музыка. Еще секунда — и они набросятся друг на друга, как пара кроликов.

Как бы не так! Даже «Оскар» не дает права монтировать реальность. Ритуальная вступительная часть была неизбежна, а времени на нее совсем не оставалось. Брюс сам все затянул. Это ему в голову пришла идея показать Брук «Обыкновенных американцев», и они посмотрели двухчасовую киноленту до самого конца.

Но время было потрачено не зря — такой заряд для самолюбия! Нет ничего приятней, чем восхищение шикарной женщины, а Брук пришла от фильма в восторг. Во всяком случае, так она утверждала, и делала это достаточно убедительно, чтобы Брюс ей поверил. Странно было сидеть так близко к ней, усилием воли сдерживая желание коснуться ее, но в то же время боясь нарушить просмотр великого творения Брюса Деламитри. «Что было бы приятнее — восхищение мной как режиссером или как любовником?» — думал Брюс. И всякий раз, когда он собирался коснуться губами ее волнующих голых плеч, эти плечи вздрагивали от смеха над одним из многочисленных невероятно остроумных и ироничных переплетений зрительных образов и диалога, которыми изобиловал фильм. Всякий раз, когда он был на грани того, чтобы незаметно обнять ее за плечи или «нечаянно» накрыть рукой ее руку, действие фильма достигало очередного любимого им момента, и он останавливался, чтобы не отвлекать ее.

Брюс любил многие моменты в фильме, и его тщеславие было сильнее желания. Он дал Брук посмотреть «Обыкновенных американцев» до конца, так к ней и не притронувшись. Вот потому-то столько времени и пролетело — совсем недолго ждать холодного рассвета, а они даже не приступили к любовным играм. Брюс проклинал себя за то, что снял такой длинный фильм. А ведь он подумывал вырезать эпизод с дискотекой; в конце концов, весь этот китч в стиле семидесятых уже сто раз использовали до него. С другой стороны, это была смешная сцена: на белом костюме у парня появлялось все больше разных пятен — сначала от еды, потом от вина, потом от рвоты и, наконец, от собственной крови. Классика жанра! Разве можно такое вырезать? Это было бы преступлением. Тем не менее эпизод прибавил лишних восемь минут. Восемь минут, которые он мог бы посвятить своей любимой модели «Плейбоя».

Наконец фильм закончился, и они вернулись к реальности. Пора было приступать к делу.

— Фильм и правда очень хороший, — проворковала Брук.

Она уже раз сто это повторила, что оба, конечно, прекрасно знали. Атмосфера неловкости, предшествующая сексу, втянула их в бесконечное словесное брожение по кругу, когда сказать уже нечего и разговор все время возвращается к одному и тому же.

— Я просто не могу поверить, что у тебя хватило терпения посмотреть весь фильм на монтажной аппаратуре. Это действительно говорит о многом. — Плуг Брюса тоже прошелся по уже не раз пропаханной борозде.

— Да, но фильм и правда очень хороший, — снова подала голос Брук.

— Что ж, рад слышать, просто то, что ты его вот так весь посмотрела… и на монтажной аппаратуре — это действительно о многом говорит.

Брук не смогла заставить себя еще раз повторить, что фильм хороший, — и оба погрузились в молчание.

Брюс взглянул на часы.

— Черт, уже почти четыре! — не самое подходящее восклицание в свете планов Брюса, но он и правда не предполагал до этого момента, что уже так поздно. — Я думал, еще только половина третьего.

— А это плохо? — поинтересовалась Брук. — У тебя было что-то запланировано?

— Боюсь, что да. В девять придет моя жена.

Новость, прямо скажем, не из приятных. Брук и сама не знала, чего хотела, принимая приглашение Брюса, но к чему она точно не стремилась, так это к встрече с его бывшей женой.

— Помнится, ты говорил, что развод состоялся.

Брюс действительно так сказал — в машине, увозя Брук с губернаторского приема. И он не то чтобы лгал. Всему свету было известно, что они с женой расстались окончательно и не сегодня завтра завершится оформление развода.

— Ну, почти. Потому-то она и должна прийти — разговор о деньгах.

Брук пожала плечами.

— Вечером — «Оскар», утром — алименты: голливудская жизнь на скорую руку.

Последовала неловкая пауза. А как могло быть иначе? Двое случайных знакомых пытаются решить и без того нелегкую задачу — переспать им или нет, и если да, то как бы это сделать — а тут такое… После фразы в стиле «Через пару часов заскочит моя супруга» может следовать только заявление типа: «Я уже давно колюсь, и всегда использую чужие иглы».

— Ну что ж… — нарушила молчание Брук. — Приятный был вечер.

Он даже не предложил ей сесть. Оба стояли, глядя друг на друга через огромную софу.

— Ты правда так думаешь? — Слабо, очень слабо. Он надеялся, что это прозвучит по-мальчишески нервно, пылко и притягательно, но ничего не вышло. Лучше бы он сказал что-нибудь вроде: «Мы могли бы сделать его еще приятнее», или: «Не такой приятный, как ты», или: «Да ладно, а хочешь трахнуться?» Но нет же: «Ты правда так думаешь?» Смешно. В мозгу у Брюса вдруг всплыли другие слова: «Я стою здесь на пылающих ногах», и эрекция, с которой он боролся последние три или четыре часа, на мгновение перестала быть проблемой.

Брук тоже чувствовала себя не в своей тарелке. Этот великий человек, только что получивший «Оскар», такой, казалось бы, невозмутимый, в остроносых ботинках и шикарном смокинге просто стоял перед ней и ничего не делал. Чего он ожидал? Что она сама ему себя предложит? Это как-то связано с его положением? Может, он считает, что, снизойдя до разговоров, лишится своего нимба, а потому девушки сами должны прыгать к нему в постель?

— Да, правда. Мне было очень приятно.

Полный абсурд. Она сказала глупость, он спросил: «Неужели?», и она подтвердила, что так все и есть. Сколько же это будет продолжаться?

Брук напрягла извилины, пытаясь сдвинуть разговор с мертвой точки:

— Да, вроде первого свидания. Ну, знаешь, потанцевали, посмотрели кино…

— Мне нравится эта мысль. У меня давно уже не было первого свидания.

Наконец что-то стало получаться.

— У меня тоже, — согласилась Брук, а потом, секунду спустя, посмотрела ему в глаза и добавила: — Приводит к извечному вопросу о том, как далеко на первом свидании позволительно зайти, не правда ли? — Она сделала все возможное. Осталось разве что сорвать с себя одежду. Теперь ход за ним.

— Ну… и как мы на него ответим?

Это было уже слишком. Она отнюдь не собиралась уговаривать его. Разве не он подошел к ней на вечеринке и пригласил к себе домой? А раз так, то должен проделать часть работы, хотя бы для приличия.

— Ну, в школе мальчикам позволялось пощупать грудь, но только поверх лифчика. — Ее голос выдавал раздражение. — На данном этапе, думаю, решать мужчине.

Она опустилась на софу. Брюс так и не предложил ей сесть, но она все же села. Элегантно, красиво — Брюс наслаждался зрелищем. Скрестила ноги — Брюс мысленно зафиксировал крупным планом, как ее юбка, разделенная разрезом надвое, ложится по обе стороны коленей.

— Красивый столик, — заметила она, рассматривая собственное отражение в сияющей поверхности стола.

— Мне нравится.

— Я ему нашла хорошее применение, — сказала Брук.

— Чувствуй себя как дома.

Она достала из сумочки кокаин и начала высыпать на стол, распределив порошок на несколько белых дорожек.

— Это чтоб жена застала тебя в приподнятом настроении, — произнесла она язвительно.

Брюс спохватился, вспомнив об обязанностях хозяина дома. Он поставил музыку и сделал пару коктейлей. Теперь все шло как надо. Сев на софу, он придвинулся к Брук поближе.

— Я так рад, что тебе понравился мой фильм. — Опять этот чертов фильм! И как такое может быть? — Это действительно много значит для меня, — проговорил он очень быстро, пытаясь скрыть унылую банальность фразы за искренностью тона. Но прозвучало это все равно ужасно глупо. В конце концов, он знаком с ней всего часа четыре, а говорит так, будто между ними установилась какая-то особенная интеллектуальная связь. «Это действительно много значит для меня». Да? А с какой стати? Ему только что дали «Оскар», его чествовала вся киноиндустрия, а теперь он пытается убедить фотомодель «Плейбоя», подобранную на вечеринке, что ее мнение имеет для него огромное значение? Конечно же, Брук понимала, что все это полная чушь, и Брюс знал, что она понимала.

— Мне только одна вещь не понравилась, — снова вступила Брук.

Брюс вздохнул. Он вынудил прелестное существо почувствовать, что она обязана продемонстрировать свой интеллект. Он сказал ей, что ее мнение важно для него, хотя — и им обоим это хорошо известно — она не двинулась в своих оценках дальше «клевого кино». Теперь же ей нужно выдать нечто более членораздельное. А ему придется выслушивать отчаянно тоскливый псевдохудожественный лепет о вторичности его образов или что-нибудь в том же духе, прямо с обложки последнего журнала «Премьер».

— Ну вот! — Брюс попытался вызвать ее снисходительность. — Так я и знал, что твое доброе отношение долго не продлится. Ну, и что не так?

— Мне не понравилась любовная сцена.

Он удивился.

— Ты что, монашка? Это самая сексуальная сцена из всех, что я когда-либо создал. Я ее монтировал с непроходящей эрекцией.

Брук пожала плечами и, склонившись над одной из белых дорожек на столе, втянула носом изрядную порцию порошка.

— Ну, она, конечно, сексуальная. Как бы. Но ненастоящая. Все остальное в фильме так реально — оружие, отношения, кровь повсюду, этот взрывающийся череп, когда парню на голову падает статуя Микки-Мауса…

— Это, кстати говоря, моя любимая сцена. Она полна иронии.

Брук протянула Брюсу трубочку, и он тоже отдал должное кокаину.

— Ну, так почему же секс не был настоящим? — продолжила Брук. — Неестественность в кино приветствуется исключительно в любовных сценах?! Ты видел «Девять с половиной недель»? Господи, эту женщину достаточно похлопать по плечу, чтобы она получила оргазм! Почему нельзя сделать так, чтобы секс в кино выглядел убедительно? Вот это было бы по-настоящему сексуально. Женщины носят колготки, а не чулки, понимаешь? Когда они занимаются сексом, им нужно сначала снять колготки. Я никогда не видела в кино, чтобы женщина снимала колготки.

— Это потому, милая девушка, что колготки не сексуальны. Невозможно так снять колготки, чтобы это выглядело сексуально. — Брюс тут же пожалел о «милой девушке». Как-то уж больно оскорбительно прозвучало, а Брук все-таки была его гостьей. Но учить Брюса Деламитри снимать кино!.. И как ей такое в голову пришло?!

Брук фыркнула, услышав последнюю фразу, и внимательно посмотрела на Брюса. Он думал, что сейчас она попросит его вызвать такси. Однако вместо этого она встала прямо перед ним и, к его большому изумлению, начала танцевать. Сексуальная музыка, приглушенный свет и танцующая Брук… Впрочем, обычным танцем это трудно было назвать: казалось, по телу Брук — от пяток до макушки и обратно — проходила медленная дрожь.

— Ух ты, — выдохнул Брюс.

Интеллектуальный уровень беседы падал, однако Брук, похоже, это мало волновало. Она явно что-то задумала. Брук касалась руками стройных бедер, медленно поглаживая изысканное кремовое платье. Ее длинные тонкие пальцы мягко собирали ткань, подтягивали вверх, а затем отпускали. Но не до конца. Брюс наблюдал, как постепенно, сантиметр за сантиметром, длинное платье поднималось все выше и выше, медленно обнажая ноги Брук. И какие ноги! Брюс не сводил с нее глаз, будто находился под гипнозом. Сначала его взгляду предстали безупречные лодыжки, затем идеальной формы икры, округлые колени и, наконец, не менее прекрасные бедра. Пять минут у Брук ушло на то, чтобы добраться до линии трусиков. Она, словно букет, удерживала складки платья на уровне бедер, и казалось, что на ней надета какая-то экстравагантная пышная юбка или балетная пачка. Потом — одно движение, даже рывок, и складки платья оказались у нее под грудью, полностью открыв ноги и узкую полоску живота над колготками. Колготки у нее, конечно, были высшего качества. Никаких спустившихся петель или протертых мест. Практически полностью скрывая живот (которого у нее, впрочем, не было), они заканчивались в нескольких сантиметрах от ребер широким черным поясом с изящной отделкой. На обозрение теперь была выставлена вся нижняя часть тела: от диафрагмы, пупка и очертаний трусиков до длинных ног и, наконец, серебряных туфель на каблуках. Все обернуто в изысканный прозрачный нейлон. А выше — шелковые складки платья в руках Брук. Может, и не самая элегантная поза, но, безусловно, сексуальная. При этом лицо Брук было почти индифферентным. Широко расставив ноги, она словно говорила: «Вот, смотри, что у меня есть! Хочешь меня?» Маленькая шалунья, демонстрирующая свои прелести.

Засунув руку под пояс колготок, она немного оттянула их от нежной кожи. А потом, по-прежнему удерживая складки платья, стала медленно скатывать колготки вниз — не дергала и не тащила, а элегантно счищала их с себя, как кожуру, двумя изысканно тонкими пальцами. Сначала показалась белая полоска живота, затем немного черного белья, и снова ее прекрасная белая кожа на бедрах, и немного ниже, и еще ниже…

Она остановилась на мгновение.

— О нет, пожалуйста, — прохрипел Брюс. Такого эротического зрелища он давно не наблюдал.

Брук поставила одну из восхитительных ног на стеклянный столик. От этого колготки, спущенные где-то до середины пути к колену, туго натянулись, привнося в ее знойную позу элемент насилия и принужденности.

Каблук звонко стукнул о поверхность стола.

— Расстегни, — велела она Брюсу.

Ее голос был холоден и сух: она отдавала приказ. Брюс наклонился вперед, уткнувшись животом в собственный член, — столь сильной была эрекция. Выполняя приказание, он почти касался ее обнаженного бедра, так что даже чуть не прильнул губами к манящей коже, но не рискнул. Он был в ее власти. Ей решать, что делать дальше. Брук элегантно опустила ногу в расстегнутой туфле на пол и тут же грациозно взметнула на стол другую ногу.

— Теперь эту, — резко сказала она.

Брюс снова повиновался.

Она сбросила туфли и секунду постояла на ковре, придерживая платье и колготки, а затем продолжила свой завораживающий стриптиз, постепенно приближаясь к коленям. Теперь колготки были на расстоянии ее вытянутой руки, и этим способом она уже не могла сдвинуть их ниже.

Брук села. Одним стремительным движением оказалась вдруг на ковре, одновременно спустив колготки до колен, а потом, перекатившись на спину, притянула колени к груди и оголила икры. Все еще придерживая колготки, она выпустила из рук подол платья, позволив ему упасть ей на лицо и на пол вокруг ее головы. Прямо перед носом у Брюса, словно чашечка шелкового цветка, красовался зад Брук. Секунд пятнадцать Брюс мог пожирать глазами треугольник черных трусиков, пролегавший между ее бедрами и полоской спины, тонущей в складках платья на ковре.

И заключительный аккорд. Все еще лежа на спине и прижимая колени к груди, она одним движением скатила колготки с лодыжек и ступней до самых пальцев, кончики которых игриво указывали на Брюса, возвышаясь над непреодолимо притягательным магнитом черных трусиков. Последнее легкое усилие — и колготки упали бесформенной кучкой на пол рядом с черным треугольником. В то же мгновение ее длинные белые ноги устремились вверх по направлению к потолку. Все еще лежа на спине, Брук плавно раздвинула ноги, образовав ими римскую цифру пять, сквозь которую, приподняв от пола голову, она лукаво взглянула на Брюса.

Улыбнувшись, Брук приняла горизонтальное положение и уже через секунду стояла перед Брюсом, держа в руках подобранные с полу колготки. Пальцы ее ног тонули в роскошном ковре. Она шагнула к Брюсу и бросила еще хранящие тепло ее тела колготки ему на колени.

— Ну как?

Брюс постарался ответить по возможности остроумно:

— Ну, я надеюсь, ты не попросишь меня проделать то же самое с моими носками.

Его ответ был вовсе не так плох, как можно было ожидать, учитывая обстоятельства.

Брюс увлек Брук к софе, и они сплелись в объятии. Сексуальное возбуждение, сдерживаемое весь вечер, мгновенно вырвалось наружу. Они впились друг в друга губами. Холодная сцена соблазнения сменилась жгучей, ненасытной страстью.

Затем Брук отстранилась.

— Я достану презерватив.

Она потянулась за сумочкой, и на секунду Брюсу показалось, что он влюблен. Какая женщина! Не успел он подумать о презервативе, как она уже осуществляет его желание.

Однако когда рука Брук показалась из изящной сумочки, в ней был не презерватив, а маленький пистолет.

Глава пятнадцатая

— Только тронь меня еще раз, и клянусь, я убью тебя.

Брюс отскочил от Брук так, словно его поразила пуля, а не эмоциональный шок.

Она смотрела на него, а он — на дуло пистолета. Что, черт возьми, происходит? Он что, нарушил какое-то новое предпостельное правило? Или обвиняется в попытке изнасилования? Брюс, конечно, слышал все эти ужасные истории о мальчишках-студентах, которые, целуя на прощание своих подружек, решались забраться рукой им под свитер, а назавтра оправдывались перед всем университетом за якобы совершенное изнасилование. Но, в конце-то концов, женщина снимает перед ним колготки! Разве это не приглашение к действию? Хотя, возможно, нет. О, господи, возможно, нет. Если женщина задирает перед тобой платье и демонстрирует свое белье, что это значит: «да», «может быть» или вовсе даже «нет»? Ему что, нужно было дождаться формального приглашения? Или попросить ее предъявить свои сексуальные требования, если таковые имеются, четко и ясно? Да к тому же в письменной форме?

— Послушай, Брук… пожалуйста, извини меня, но… но… что происходит?

— Ты думаешь, если я модель, то обязательно шлюха?

— Нет! Боже мой, нет! Конечно, я так не думаю. Я… Я… Послушай, я просто не понял ситуацию. Мне очень жаль. Но, правда же… Ну, то есть… Я подумал…

— Я знаю, что ты подумал, козел! — Костяшки на пальце Брук, сжимающем курок, стали белыми. — Ты на меня как первый раз взглянул, так сразу и подумал о сексе, разве нет? С самой первой секунды я была для тебя всего лишь куском мяса. Ну, так теперь ты за это заплатишь, ублюдок.

Она была вне себя, Брюс это видел. Не просто злилась или закатывала истерику, не просто повторяла извращенные феминистические домыслы, а впала в самое настоящее буйное помешательство. Нервы ее были разболтаны, как мировая экономика. Она, наверное, сошла с ума. А чем еще это можно объяснить? Весь вечер они всячески пытались угодить друг другу. Брюс понимал, что его никак нельзя было обвинить в насилии. Он ее не спаивал, не использовал свое преимущество в весе и вообще не делал ничего такого, что считается непозволительным по отношению к женщине, во всяком случае, если речь не идет о лесбиянках. Нет, совершенно очевидно, что эта женщина не в своем уме. Сумасбродная сучка из тех, кто утверждает, что «соблазнение отличается от изнасилования только использованием шампанского и шоколада». И как быть, если ты у нее под прицелом? Как ее образумить?

— Пожалуйста, Брук, в этом нет необходимости.

Он пытался придать своему лицу выражение спокойствия и сочувствия. Получалось так себе.

— Целуй мне ноги, козел! — закричала она. Скорее, даже завопила. От перенапряжения связок голос ее сорвался и в конце фразы перешел на скрежет, что отнюдь не уменьшило неистовой силы его воздействия.

Целовать ей ноги? Брюс задумался. Конечно, целовать их надо было немедленно, но как именно? Страстно или нежно? Может быть, приподнять одну ногу руками, а затем превратить свои губы в нежных мотыльков, касающихся крыльями ее кожи от пальцев до лодыжек? Или пасть перед ней ниц и сосать кончики пальцев, как голодное животное — материнскую грудь? А что, если забраться языком между пальцами? Растрогает это ее и заставит опустить пистолет или, наоборот, добавит масла в огонь и она окончательно потеряет и без того нестойкое самообладание?

— Я сказала, целуй мне ноги, козел! — повторила Брук.

Брюс шлепнулся на колени без всякого плана в голове и как-то маловразумительно уткнулся носом в ее пальцы.

— Я сказала, целуй, а не нос вытирай! — рявкнула она.

Брюс активизировался. Поцеловал большой палец, затем мизинец и все остальные по очереди. А дальше что? Еще раз в обратном порядке? Он снова перецеловал все пальцы, на сей раз начав с мизинца. Теперь то же самое на другой ноге? Он сделал и это. Причем дважды, для пущей убедительности.

Ну вот. Он поцеловал ей ноги. Однако Брюс не знал, что делать дальше.

— Хочешь, чтобы я поработал языком? — спросил он на всякий случай.

— Хочешь, чтобы меня вырвало?

У Брюса затекла шея. Повторив свой ритуал с поцелуями еще раз, он вновь пребывал в нерешительности. Что ей от него нужно? Он вслушивался в дыхание Брук, пытаясь угадать ее настроение. Пришла она в себя или нет? Способна ли она рассуждать разумно? Есть ли у него шанс каким-то образом завоевать ее доверие и снискать расположение? Необходимо сохранять спокойствие и доброжелательность. И может быть, даже льстить ей.

— Чего же ты еще хочешь, сука?

Прозвучало это совсем не так, как он планировал, и его охватил ужас. Брюс съежился в ожидании неминуемого наказания.

— Тебе страшно? — услышал он голос Брук.

Ну и вопрос!

— Да, страшно.

— Очень страшно?

— Очень, — пауза, — страшно, — пауза, — мать твою.

— Хорошо, — был ее ответ.

Шея у Брюса теперь уже болела по-настоящему.

— Пожалуйста, Брук, скажи мне, чего тебе надо.

Брук убрала ногу у него из-под носа и опустилась на пол. Ее рука коснулась его подбородка и приподняла голову Брюса так, чтобы он снова мог смотреть ей в глаза. Что теперь?

— Я… хочу, — она гипнотизировала Брюса взглядом, ее рука у него под подбородком слегка подрагивала, — роль в твоем следующем фильме.

Брюсу понадобилось несколько секунд, чтобы переварить полученную информацию. Он поверил Брук, только когда поймал крупным планом ее взволнованный взгляд.

— Убери пистолет, — сказал он для проверки.

Брук положила пистолет назад в сумочку. Дрожащая рука выдавала ее волнение.

От изумления Брюс не мог вымолвить ни слова. Хотя, по правде, не совсем.

— Ну ты и сука! — заорал он.

Теперь испугалась Брук. Брюс только начинал входить во вкус, и, очевидно, если дать ему волю, произойдет настоящее извержение вулкана. Нужно срочно все ему объяснить.

— Послушай, твои фильмы возбуждают и пугают. Теперь скажи, что сделала с тобой я? Только честно? И все это в течение получаса — завела, а потом испугала.

— Памела Андерсон меня возбуждает, Пэт Бучанан пугает. Но я не собираюсь никого из них снимать в своих фильмах. — Брюс не мог поверить, что он еще и дискутирует с этой возмутительной женщиной. — Ты заставила меня целовать тебе ноги! Под дулом пистолета! По-хорошему, я должен сейчас в полицию звонить!

— Я написала тебе пятьдесят писем. Пятьдесят! Ты их видел? Ты их читал?

— Знаешь, сколько актрис и моделей мне пишут? У меня нет времени на подобную ерунду. Этим занимаются другие люди.

— Да, я догадалась. Потому и решила сделать то, что сделала. Я всего лишь безмозглая модель. Кто всерьез меня воспримет как актрису?

Брюса вдруг осенило, что его водили за нос последние пять часов.

— Ты с самого начала все спланировала?

— Нет. Мне пришло это в голову, когда мы смотрели «Обыкновенных американцев». Я, кстати, видела его уже пять раз и сказала, что не видела, чтобы произвести на тебя впечатление.

— Да уж, ты произвела впечатление! Дуры ненормальной. Нужно просто выкинуть тебя за дверь.

— Я смогла завести тебя и напугать. Признайся, так и было! Дай мне шанс.

Брюс взглянул на нее: босая, тяжело дышит, а в глазах страх — явно опасается последствий собственной дерзости. Но ведь все так и было: она действительно возбудила и напугала его — чертовски привлекательная и ужасная одновременно.

— А если я скажу, что ты для этого должна со мной переспать?

— Нет, — ответила Брук, — в целях получения работы я ни с кем не сплю.

— Жаль…

Брюс не был бесчестным человеком. Подав Брук надежду, он в некотором роде обязал себя. К тому же не очень хотелось выглядеть дешевкой.

— Ну, хорошо, пожалуй, я позволю тебе прийти на пробы. Хотя, скорее всего, ты не такая хорошая актриса, как о себе думаешь. Пусть твой агент позвонит мне на следующей неделе. Можешь не сомневаться: я тебя не забуду.

— Спасибо, Брюс! Я так тебе благодарна! Обещаю, ты во мне не разочаруешься!

— При всем своем желании, ты не могла бы разочаровать меня больше, чем уже разочаровала. Я вызову тебе такси.

— К чему спешить? До прихода твоей жены еще несколько часов.

— Ты же сказала…

— Я сказала, что ни с кем не сплю, чтобы получить работу. Но ты уже позволил мне пройти пробы.

На секунду Брюс потерял дар речи. Что это — очередная уловка? Он все еще не пришел в себя от пережитого шока. Не окажется ли нож у его горла, как только он ее обнимет? Брук заметила его сомнения. Она шагнула вперед, взяла руки Брюса в свои, сплела их у себя за спиной и подняла лицо к его лицу. Брюс наконец решился, и через мгновение они слились в объятии, неразделимом, как сплав двух металлов. Достигнув цели, которая манила их весь вечер, оба ощутили облегчение. Брюс страстно прижался к Брук грудью, а она к нему — бедрами. Как и следовало ожидать, они немедленно потеряли равновесие, что, впрочем, им было не важно: гигантская софа уже ждала их.

Теперь они могли по-настоящему заняться любовью. Брюс, лежа сверху, массировал грудь Брук сквозь легкий шелк платья. Он ощутил, как затвердели ее соски, и нырнул руками под ткань, чтобы продолжить играть с ними. Брук сжимала одной рукой ягодицы Брюса, а другой пыталась расстегнуть ему ширинку.

Крупным планом охваченное страстью лицо Брук.

И вдруг оно искажается шоком и ужасом. (Она смотрит куда-то вверх, мимо Брюса, чей затылок маячит в углу кадра.)

БРУК

(Пытаясь сохранять спокойствие)

Брюс… Брюс… О, господи, Брюс…

Резкий переход к кадру с точки зрения Брук. На переднем плане — лицо Брюса. Через его плечо мы можем видеть Уэйна, стоящего за Брюсом с автоматом на плече. Брюс Уэйна не видит.

БРЮС

Послушай, Брук, я правда больше не могу играть в твои игры.

Выбирай: или мы занимаемся любовью, или я вызываю такси.

Голова Брюса выходит за пределы кадра — он склоняется над грудью Брук. В кадре, представляющем точку зрения Брук, остается только Уэйн. Он улыбается и подмигивает. Часть спины и голова Брюса вновь оказываются в кадре, когда он выныривает из выреза платья Брук. К Брук возвращается способность говорить.

БРУК

Брюс, бога ради! Обернись!

Брюс поднимает голову, чтобы взглянуть на Брук. Крупным планом его лицо.

БРЮС

Да, конечно, дорогая.

Голос Уэйна нарушает самодовольное спокойствие Брюса.

УЭЙН

Привет, ребята.

Глава шестнадцатая

Брюс резко обернулся и отпрянул, заехав локтем в живот Брук. Она взвизгнула от боли, но, несмотря на ужас ситуации, не удержалась от выражения протеста:

— Осторожней, черт тебя побери!

Брюс не извинился: он был слишком удивлен и скован страхом. Мозг отказывался верить в происходящее.

— Брук, ты знаешь этого парня? Он тоже часть твоего розыгрыша? — с надеждой спросил Брюс, хотя и понимал, что вряд ли это шутка.

— Я его не знаю, Брюс. — По голосу Брук можно было понять, что она напугана так же, как и Брюс.

Больше им сказать было нечего. Все трое молча смотрели друг на друга. Уэйн скинул автомат с плеча и упер его дулом в роскошный ковер. Еще один автомат выглядывал из-за спины, за поясом джинсов был пистолет, а на поясе висел огромный охотничий нож. При виде Уэйна случайный наблюдатель не удивился бы, узнав, что в заднице у этого парня спрятана ручная граната, за ухом — базука, а в рюкзаке — кнопка пуска атомной бомбы.

Уэйн сделал шаг к софе и, наклонившись, внимательно посмотрел на Брюса, впитывая каждую деталь его облика. Брюс сохранял спокойствие, хотя ему никогда еще не было так неловко и так страшно.

Казалось, что прошла целая минута (впрочем, она и правда прошла), прежде чем Уэйн оторвал взгляд от Брюса и присвистнул, словно не веря своим глазам.

— Я просто не могу поверить! Просто не могу в это поверить! Ва-а-ашу ма-ать! — воскликнул Уэйн, пропев заключительные слова, в изумлении отворачиваясь от Брюса. — Ну, то есть я, конечно, знал, что выбрал нужный дом — тут все эти сценарии и всякие штуки в ванной, и все же невероятно… Я действительно здесь, я действительно вижу Брюса Деламитри! Брюса Де-ла-митри, вашу мать! Моего героя! Я говорю с МОИМ ГЕРОЕМ!

Он бросил рюкзак и энергично потряс Брюсу руку. Брюс все еще опирался о тело Брук, и от рукопожатия затряслись все трое.

— Не могу вам передать, сэр, как я рад встрече с вами! Скаут! — крикнул Уэйн. — Иди сюда, я тебя кое с кем познакомлю. Да, это просто невероятно, сэр. Просто фантастика. Скаут, тащи сюда свою задницу! Немедленно! Не вынуждай меня применять силу!

Скаут с нервным видом появилась в дверном проеме. Волосы на затылке взъерошены после секса, хлопчатобумажное платьице расстегнуто на груди. Ее босые пальцы подергивались от непривычного ощущения мягкости ковра. На бедре у Скаут красовался огромный пистолет, «Магнум» или что-то в этом роде. Казалось, он был выбран намеренно, чтобы подчеркнуть какую-то детскую или птичью хрупкость ее тела. А еще у Скаут был автомат, который она держала в точности как маленькие девочки — плюшевых мишек. Если она хотела быть живым противоречием — ребенком и женщиной, невинной и сексуальной, хрупкой и опасной одновременно, то это ей отлично удавалось. Если же подобных целей она перед собой не ставила, значит, у нее был талант от природы.

Она смотрела на Брук и Брюса почти с благоговением. И будто бы даже боялась их не меньше, чем они ее. Конечно, это было не так, но именно так выглядело со стороны: в глазах ее застыла печаль и тревога, а на губах играла неуверенная, даже заискивающая улыбка. Скаут явно хотела им понравиться. Ее рука невольно потянулась к голове в попытке привести волосы в порядок.

— Привет, — хихикнула она смущенно, как будто знала, что нашалила, и все-таки надеялась, что ей тут будут рады.

Брюс и Брук молчали.

— Иди сюда, малыш. Присоединяйся к нашей компании. — Нахальство Уэйна было таким же абсолютным, как застенчивость Скаут. Она осталась стоять на месте, нервно потирая голую ступню о другую ногу.

— Мы вам там простыни запачкали, — сказала она, — но сейчас такие порошки, что это, вероятно, не проблема.

Уэйну показалось, что Скаут взяла неверную ноту: сообщение об измазанных простынях не лучший способ знакомства с хозяевами дома.

— Забудь, дорогая. Мы купим новые. Это же Брюс Деламитри. Перед тобою — Брюс Деламитри собственной персоной. Тот самый!

Уэйн торжественно указал на Брюса. Он постарался сделать это дружелюбно, однако автомат в его руке невольно добавил жесту некоторый элемент угрозы.

Увидев, как дернулся Брюс, Скаут поспешила его утешить:

— Уэйн — большой поклонник ваших фильмов, мистер Деламитри. Он смотрел вас вчера в программе «Кофе-тайм» с Оливером и Дейл, а фильмы видел раз по сто… Мне они тоже нравятся, но Уэйн их просто обожает.

— Да брось ты, Скаут. Мистеру Деламитри, наверно, до смерти надоело слушать от всех одно и то же.

В мозгу у Брюса промелькнула если не надежда, то хотя бы некая утешительная и связная мысль. В поведении Уэйна и Скаут было много такого, с чем он сталкивался раньше. Они вели себя как двое обычных фанатов: босоногая Скаут топчется на месте и исподтишка бросает застенчивые взгляды на Брук, а Уэйн хорохорится, словно говоря: «Ну да, конечно, ты знаменит, но ты такой же парень, как и я, ничем не лучше». Подобные парочки Брюсу попадались тысячу раз. Девушка смущается, а парень окидывает тебя оценивающим взглядом и заявляет: «Вы, наверное, терпеть не можете, когда вам надоедают». Причем заявляет так, как будто к нему это не относится, как будто надоедливыми бывают только всякие там дураки и неудачники, а не такие отличные парни, как он. Фильмы Брюса всегда притягивали самонадеянных и агрессивных типов, которые сначала просят автограф, а потом ехидно подкалывают: «Могу предложить вам мой, если хотите. — И с ухмылкой: — Но ведь вы не захотите — я же не знаменитость». Будто обвиняют в чем-то. Брюс стал звездой, чтобы дешево и безо всяких усилий возвыситься над теми, кто, совершенно очевидно, ничем не хуже, а может быть, и лучше его.

Да, Брюсу был знаком этот самодовольно-одобрительный и в то же время обличительный тон; он не раз сталкивался с парнями вроде Уэйна. Но чтобы подобный тип был отлично вооружен и без приглашения явился к Брюсу домой — такого с ним раньше не случалось.

— Вы хотите денег? — наконец собрался с духом Брюс. — У меня есть деньги — примерно две тысячи долларов наличными и еще немного драгоценностей…

Уэйн поставил ногу в ботинке на кофейный столик и, уставившись на Брюса, случайно смахнул остатки белого порошка, который Брук забыла на столе. В фильме Брюса это был бы отличный крупный план, полный иронии и символизирующий чистое и честное насилие, пришедшее на смену претенциозному декадансу.

— Мистер Деламитри… Можно, я буду называть вас просто Брюс?

Брюс кивнул, как ему казалось, твердо и решительно, давая Уэйну понять, что он внимательно следит за развитием событий и понимает, какие у него перспективы. На самом деле кивок Брюса был похож на бессмысленное покачивание головой игрушечной собачонки и лишь еще нагляднее проявлял его паническое состояние. В принципе, Уэйн мог бы называть Брюса хоть задницей — без каких-либо возражений и при единственном условии, что не будет его убивать.

— Брюс, дело не в деньгах. У нас есть деньги, даже больше, чем нам нужно, тем более что и тратить их, в общем-то, не на что — мы ведь берем, а не покупаем. Мы просто пришли навестить вас, понятно? Вы не возражаете, если мы с вами немного пообщаемся? Может, нам всем сесть? Давайте выпьем и поболтаем. Согласны? Я люблю бурбон, а Скаут — что-нибудь послаще.

Уэйн отступил к дивану, стоявшему напротив софы, где по-прежнему пребывали Брюс и Брук, и плюхнулся на него без всякого смущения. Скаут последовала его примеру, правда, не столь уверенно. Она по-птичьи села на самый краешек, словно старалась доказать, что ни в коей мере не хочет никому мешать или причинять неудобства. Брюс направился к мини-бару, оставив Брук одну на софе. До этого момента она полулежала, застигнутая в объятиях Брюса, и только теперь смогла принять сидячее положение и поправить на себе одежду. Брук, как и Скаут, была разута. К тому же в тот момент, когда их прервали, Брюс высвобождал ее грудь из оков платья. Теперь Брук обулась и попыталась прикрыться: открытое вечернее платье не лучшее одеяние для встречи с вооруженными незнакомцами.

Последовала неловкая пауза. Вести непринужденную светскую беседу в их ситуации было практически невозможно.

Скаут попыталась завязать разговор с Брук, почувствовав, причем совершенно справедливо, что, хоть она здесь и гостья, на ней лежит некоторая ответственность за поддержание в доме дружелюбной атмосферы.

— Вы ведь Брук Дэниелс, не правда ли?

Это напоминало беседу двух скучающих пациенток в приемной у врача. В ответ на реплику Скаут Брук состроила неопределенную гримасу, так как была не слишком расположена к общению.

— Да, да, конечно, это вы! — продолжила Скаут. — Я видела вас во всех этих журналах… «Вог», и «Эсквайр», и «Вэнити фэр»… Я их просто обожаю, там все такое шикарное… Мой портрет тоже печатали в журнале…

— Ну да, Скаут в журнале «Америкас мост уонтед»! — Уэйн засмеялся и шлепнул Скаут по бедру.

— Но это же журнал, разве нет? Разве нет, Брук?.. Брук? Это ведь журнал? «Америкас мост уонтед» — это журнал, ведь правда?

— Да, это журнал. — Горло Брук так пересохло, что она удивилась собственной способности говорить.

— Вот! Это журнал, и в нем был мой портрет, и ты сказал, что я там хорошенькая, Уэйн.

— Конечно, ты хорошенькая, милая, и в качестве доказательства тебе не нужен никакой журнал.

Брюс принес Уэйну бурбон. Он судорожно размышлял над тем, сколько налить. Полный бокал? Половину? Каким станет Уэйн, если напьется? Буйным или тихим? Может, начнет песни распевать, а потом шлепнется в слезах в объятия Брюсу и будет клясться ему в вечной дружбе? Или заблюет свои ботинки и изрешетит все пулями? В конце концов Брюс остановился на весьма умеренной дозе, которую попытался зрительно увеличить большим количеством льда. Уэйн проглотил напиток залпом, но, к облегчению Брюса, не потребовал тут же повторить.

— Слышишь, что я говорю, Брюс? Говорю, Скаут могла бы позировать для какого угодно журнала. Я прав?

Брюс не ответил, сделав еще одну попытку выяснить намерения Уэйна.

— Если… не хочешь денег, там снаружи припаркован «ламборджини». Ты можешь…

— Брюс, мне не нужна твоя машина. — Уэйн был спокоен, но в его голосе промелькнуло нечто зловещее. Он говорил, обращаясь ко льду на дне бокала. — И у меня своя есть.

— Что ж…

— Американская машина, мать твою! Сделанная в Америке, понял? Из американской стали и пота, — голос Уэйна стал повышаться, — а не какое-то гребаное итальянское фуфло для педиков! «Ламборджини»! Ты меня удивляешь, Брюс. Разъезжая в импортной машине, ты лишаешь работы честных американцев.

Брюс молчал. Ему не показалось уместным отстаивать в этой ситуации преимущества свободной торговли и протекционизма. Он подал Скаут ее напиток, радуясь возможности хоть чем-то заняться.

— Это коктейль, — сказал Брюс. — Сладкий, так что, надеюсь, понравится.

— Обожаю коктейли.

Брюс еще раз сходил к мини-бару за парой небольших порций бурбона для себя и Брук. Он сел рядом с Брук на софу и сделал глоток; Брук к своему бокалу даже не притронулась.

В воздухе снова повисла тишина. После последней неудачной попытки выяснить, чего хотят эти сумасшедшие, Брюс больше в разговор не вступал. Брук тоже было нечего сказать. Инициатива в их бессвязной и безумной беседе снова перешла к Уэйну и Скаут.

— Зачем ты снялась в «Плейбое», Брук? — спросил Уэйн. — Нет, ты, конечно, там классно выглядишь, ты очень красивая, но, черт возьми, я никогда бы не позволил Скаут сделать такое. Я бы скорее убил ее и всех остальных там, в «Плейбое».

— Да брось ты, Уэйн, — Скаут жеманно надула губки. — Как будто кто-то захочет на меня смотреть в «Плейбое»!

Она так явно напрашивалась на комплимент, что Брюс подумал: может, стоит сказать, что она была бы идеальной моделью для «Плейбоя», и таким образом завоевать их расположение? Секундой позже он был рад, что не успел озвучить свою мысль.

— Конечно, захочет, малыш, — заверил ее Уэйн. — Ну еще бы. Только ты этого никогда не сделаешь, поскольку я считаю своим долгом прикончить каждого, кто глянет на тебя похотливым взглядом. И если бы ты снялась для «Плейбоя», мне пришлось бы перебить примерно половину мужского населения Штатов.

— Ты и так их всех перебьешь, милый! — И оба, Уэйн и Скаут, расхохотались.

Уэйн повернулся к Брюсу, словно для того, чтобы пояснить смысл непонятной ему шутки.

— Скаут, конечно, преувеличивает, Брюс. Думаю, я убил человек сорок-пятьдесят, не больше.

Смех Скаут затих, и снова воцарилось неловкое молчание.

— Так зачем ты все-таки это сделала, Брук? — Уэйн вернулся к интересующей его теме. — Мне действительно хотелось бы знать.

Брук не вымолвила ни слова. Чтобы заметить непредсказуемость Уэйна, не требовалось особой проницательности: об этом свидетельствовал и синяк у Скаут на ноге, в том месте, где задралась юбка. Брук выбрала меньшее из зол и промолчала. За нее ответила Скаут. Она читала интервью с Брук в одном из модных журналов.

— Брук сделала это потому, что даже сильная женщина должна давать выход своей сексуальности. Вы ведь так сказали, Брук? Я читала.

Брук кивнула.

— Она сделала это не для мужчин, Уэйн, что бы там ни болтали твои приятели в пивнушке, — ворчливо продолжила Скаут. — Она сделала это для самой себя, потому что гордится своим телом и своей красотой, и в этом нет ничего дурного или грязного. Напротив — это храбрый и решительный шаг, вполне в духе феминизма.

Скаут завершила свое маленькое выступление и с улыбкой посмотрела на Брук, явно рассчитывая заслужить ее одобрение.

— Да, действительно, э-э… Скаут, все так и есть.

Уэйн по-хозяйски налил себе еще бурбона.

— Ну, тогда, значит, я со спокойной совестью буду дрочить в уборной над твоим портретом, Брук. Должен признаться, до сих пор я не сознавал того, каким благородным и важным делом занимаюсь.

Скаут, казалось, была готова под землю провалиться от смущения. Но не успела она принести извинения Брук, как Уэйн уже снова заговорил:

— Я тут хочу у Брук спросить кое-что, а ты, Скаут, должна пообещать мне, что не будешь злиться.

— Смотря что ты хочешь спросить, Уэйн.

— Я хочу спросить, как эти девочки из «Плейбоя» добиваются такого эффекта с волосами. Уж больно идеально выглядит.

Брук удалось ответить ровным голосом:

— Ну… это все укладка. Много лака, хорошее освещение… Иногда волосы наращивают.

— Брук, я не эти волосы имею в виду.

Скаут залилась багровым румянцем. Она едва могла поверить в то, что слышала. И это в гостях!

— Уэйн! — она щипнула его за бок.

— Но мне интересно! — запротестовал Уэйн. — Когда еще представится такая возможность? Ну, ты же помнишь, как мы пытались побрить тебе лобок и что из этого вышло: кожа красная была, как у индейца!

Скаут сгорала от стыда.

— Простите, Брук, мне ужасно жаль… Я…

Но Уэйн продолжал гнуть свое. Он явно напал на тему, которая давно его волновала.

— А у девочек из «Плейбоя» там пушок, словно никогда ничего и не росло. Не так, как после бритья. И это взрослые женщины — не малолетки, а у них пушок вместо волос. Каким образом они добиваются такого эффекта?

Тема беседы, столь занимавшая Уэйна, вполне соответствовала обстоятельствам, при которых происходил разговор, — и то и другое было ужасно.

Скаут буквально жгла глазами ковер, как будто страстно желала заползти под него, спрятаться ото всех. Брук не знала, куда деваться. Она попробовала взглянуть в лицо Уэйну, чтобы доказать ему, что ей не страшно, но, к сожалению, ей было страшно, и ее затея не удалась. Смотреть на Брюса было не легче — они ничем не могли утешить друг друга. В конце концов она откинулась назад и, лежа на диване, просто уставилась в потолок. Вместе Скаут и Брук охватывали взглядом всю комнату целиком — от пола до потолка.

— Ну, так как они добиваются такого эффекта, Брук? — повторил Уэйн уже более жестким тоном.

— Для этого есть стилисты.

Уэйн никогда не слышал ничего смешнее.

— Стилист! Лобковый стилист! Вот так профессия! От такой и я бы не отказался!

— Уэйн, прекрати! — Скаут была шокирована.

Но Уэйн плевать на это хотел. Ему казалось, что он напал на золотую жилу.

— Ну да! Я бы работал днем и ночью, и даже по выходным. «Вам, мадам, мытье с шампунем или без? А не желаете ли немного кондиционера?» Я бы так старался, что заработал бы на собственный салон… У меня бы там женщины сидели в ряд, читали дамские журналы и сушили такими маленькими фенами…

— Я больше не могу это слышать! — Скаут схватила две подушки с дивана, приложила их к ушам и закричала: — Ааааааааа!

— Да брось ты, милая, — успокаивал Уэйн орущую Скаут, но при этом у него от смеха по щекам катились слезы. — Ты же не станешь спорить, что идея лобкового стилиста — просто умора. Ну, ты подумай, о чем они беседуют с клиентами? О том, как те провели отпуск? Или…

Чем дальше Уэйн развивал свою мысль, тем громче Скаут кричала. К тому же, пытаясь заглушить его комический монолог, она вдобавок стала топать ногами. Вся эта безумная какофония привела к тому, что Брюс наконец вышел из гипнотического транса. Он пересек комнату и снял трубку домофона.

— Что надумал, босс? — поинтересовался Уэйн, все еще посмеиваясь над собственной шуткой.

— Звоню охраннику. Он в домике снаружи. Если живо отсюда уберетесь, он вас не тронет, но если попытаетесь что-то с нами сделать, убьет вас.

— Меня? Он убьет меня? Ха-ха-ха.

Уэйн навел пистолет на Брюса. На секунду Брюсу показалось, что дни его сочтены.

— Бух! — сказал Уэйн, все еще в добром расположении духа. — Давай, вызывай свою охрану. Да, сэр. Если вам так хочется, звоните старику.

Брюс нажал на кнопку домофона и теперь ждал ответа. Скаут воспользовалась моментом, чтобы извиниться перед Брук. Она никак не могла прийти в себя после ужасных слов Уэйна.

— Брук, простите Уэйна за то, что он лезет куда не надо. Он просто не понимает, как важно женщине беречь такое личное от посторонних.

Брюс снова нажал на кнопку. Ответа не было. Уэйн глянул на него поверх пистолета.

— Не отвечает, мистер Деламитри? Может, он вас не слышит?.. Давайте-ка ему поможем.

Уэйн и Скаут сидели на диване. На полу рядом с диваном лежал рюкзак, который Уэйн принес с собой. Уэйн запустил в него руку.

Если бы Брюс снимал эту сцену в кино, он бы, наверное, сначала навел камеру на Уэйна и Скаут, потом — на руку Уэйна, погружающуюся в рюкзак. При монтаже вставил бы кадр, на котором запечатлен он сам, а следом — крупный план Скаут, предвкушающей реакцию хозяев дома, ведь ей известно, что там, в рюкзаке. В заключение он снова вернулся бы к руке Уэйна, вытягивающей за волосы кровавую голову.

Но Брюс не снимал кино. Он был статистом в этом фильме, и сердце у него едва не остановилось. Ему пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть.

Брук раскрыла рот, но вместо крика смогла выдавить лишь хрип, сухой и болезненный. Словно в кошмарном сне, она была парализована необоримым страхом.

Уэйн поднял голову мертвеца на всеобщее обозрение.

Получился бы чудесный кадр. Гротескная кровавая голова охранника и рядом с ней — красивое смеющееся лицо Уэйна.

— Сюрприз! — прокричал Уэйн со смехом.

На лице у Скаут застыла глуповатая улыбка. С одной стороны, Скаут была довольна эффектом, произведенным шуткой ее парня, но с другой, чувствовала некоторое смущение и как бы извинялась этой улыбкой за то, что поступили они все же нехорошо.

Уэйн поднялся и, держа голову за волосы, зашагал через комнату к Брюсу. Тот в ужасе отпрянул и, тяжело дыша, вжался в стену, словно пытаясь просочиться сквозь нее.

— Ах… ах… — Брюс силился что-то сказать, но мог лишь судорожно втягивать воздух. В руке у него по-прежнему была телефонная трубка, которую он каким-то чудом удерживал непослушными пальцами. Уэйн взял ее из онемевшей руки Брюса и приложил к уху окровавленной головы.

— Алло! Алло! — заголосил Уэйн. — Мистер охранник!.. Что-то он плохо слышит, не так ли, Брюс?

Уэйн выпустил трубку из рук и поднял голову повыше, так что чуть не уткнулся носом в физиономию мертвеца.

— Эй! Ты меня слышишь? — Уэйн орал на охранника что было сил. — Твой работодатель хочет с тобой поговорить, ты, придурок!

Голова беспомощно болталась в его руке. Уэйн отвернулся с отвращением.

— Сколько вы платили этому парню, мистер Деламитри? Много? Потому что если много, то зря, приятель. Как охранник он был просто курам на смех. Сидел, дурак дураком, в своей будке и изливал душу собаке — здоровенная, надо сказать, псина, — а мы подкрались сзади и убили его.

Скаут виновато взглянула на Брук.

— Собаку мы не убивали.

Придорожный магазин-фургон осветился синим, потом красным, снова синим, и опять красным.

Полицейские не могут без иллюминации. Когда они подъезжали, еще только рассветало, и других машин на дороге от трассы к магазину не было. Но копы есть копы. Немногочисленным обитателям окрестных трейлеров еще повезло, что они не включили сирену.

Как ни удивительно, вызвал полицию хозяин магазина. Уэйн выстрелил в него один раз, но попал в плечо. Сила удара отбросила жертву сквозь дверной проем в другую комнату, и Уэйн не стал возиться и перелезать через прилавок, чтобы добить старика.

Иногда и фортуна бывает благосклонной. Современное оружие обладает такой разрушительной силой, что даже ранение в плечо может стать смертельным. Однако в данном случае пуля прошла дряхлое тело старика насквозь, не причинив серьезного ущерба. Конечно, он потерял много крови и пролежал в бреду на полу напротив телевизора несколько часов, прежде чем немного пришел в себя и смог доползти до телефона. Все это время шла трансляция церемонии вручения премии «Оскар», и бредовые видения старика перемежались не менее бредовыми речами о пылающих ногах.

В ожидании «скорой» (без сирены все-таки не обошлось, и, конечно же, она всех перебудила), полиция допрашивала раненого. Вскоре стало понятно, что он был очередной жертвой знаменитых Магазинных Убийц, которые, совершенно очевидно, более не ограничивались магазинами.

— Молодой мужчина и худенькая девушка, — передал по рации один из офицеров. — То же описание, что сегодня утром в мотеле… Взяли «Джек Дэниелс», сигареты и рогалики, больше ничего… ах да, еще прихватили путеводитель с адресами кинозвезд, знаешь такие? Не представляю зачем… Может, хотели съездить в гости к Брюсу Деламитри, поздравить его с «Оскаром».

Глава семнадцатая

Уэйн все еще с отвращением размахивал головой охранника. Он явно был обеспокоен низким качеством услуг, предоставляемых Брюсу, и считал это симптомом серьезной национальной проблемы. Голову же он, казалось, использовал как доказательство своей правоты.

— Нет, ты только подумай! Куда катится эта хренова страна? Вокруг — одни бездельники! Чего ж тут удивляться, что мы никак не можем обогнать долбаных япошек? Они-то небось на работе штаны не просиживают. Этот твой работничек получил по заслугам. Считай, что я тебе помог, Брюс.

На столе стояла лампа в форме ракеты, и, не найдя лучшего способа выразить свое презрение к мертвому охраннику, Уэйн насадил его голову на лампу.

Брюс едва совладал с подступившей тошнотой, Брук тихонько всхлипывала. Оба завороженно следили, как красные масляные шарики и сгустки поднимались вверх сквозь сияющий зеленый наполнитель лампы и исчезали в туннеле того, что осталось от шеи, чтобы через секунду вновь появиться и начать свое неспешное погружение на дно.

— Пожалуйста, — пробормотал Брюс.

— Чего тебе?

— Пожалуйста, — повторил Брюс, — я не знаю, кто вы, но…

— Мы всего лишь уличная шваль, Брюс, — прервал его Уэйн, возвращаясь к дивану, на котором сидела Скаут. — Мы никто и ничто. Единственное, чем примечательна моя жизнь, — это совершенные мною убийства.

Нельзя было не заметить, что Уэйн о себе весьма высокого мнения. Самый настоящий самовлюбленный павлин. Он гордо ущипнул Скаут за бедро, будто давая ей понять, что скромничает исключительно из вежливости.

Скаут и сама им гордилась.

— Мы Магазинные Убийцы, — сказала она. — Я Скаут, а это Уэйн.

Брюс и Брук никак на это не отреагировали. Скаут была немного разочарована. Она надеялась, что ее признание произведет впечатление. Решив, что, быть может, они ее не поняли, она повторила главную часть своей речи:

— Мы Магазинные Убийцы.

Могла бы и не трудиться. Они расслышали ее и в первый раз.

Им следовало давно уже догадаться, особенно Брюсу. Двое психов-грабителей? Мужчина и женщина? Большие фанаты его творчества? Те, чьи подвиги в течение последнего месяца без конца приписывали влиянию Брюса — теперь в его доме? Конечно, это они. Почему бы и нет? Связь между ними и Брюсом была выдумана журналистами. В действительности Брюс не имел никакого отношения к Магазинным Убийцам. Однако это приносило слабое утешение, поскольку Магазинные Убийцы именно тем и занимались, что убивали людей, которые не имели к ним никакого отношения.

— Вы собираетесь нас убить? — спросил Брюс.

— Что за дурацкий вопрос! Мы со Скаут никогда не знаем, собираемся ли убивать, пока вдруг — раз и не убьем кого-нибудь.

— Просто так получается, — добавила Скаут, беспечно болтая ногами, словно маленькая девочка, рассуждающая о безобидной игре. Хотя, конечно, у маленьких девочек не часто увидишь примостившийся на коленях пистолет — разве что в фильмах Брюса, ну а теперь еще в его гостиной.

Снова воцарилась тишина.

Разговор не клеился. Скаут почувствовала необходимость взять на себя обязанности хозяйки вечеринки.

— Здорово, правда? — сказала она. — Ну, что мы сидим тут и болтаем.

Брюс ее почти не слушал, пытаясь разобраться в хаосе мыслей. Если это и правда Магазинные Убийцы, то его и Брук могут убить буквально в любую секунду. Нужно что-то делать: рядом с этими придурками каждое мгновение на счету. Он посмотрел на свой большой письменный стол, располагавшийся в другом конце комнаты, за спинами Уэйна и Скаут.

В одном из фильмов Брюса был кадр, в котором зрителю демонстрируется верхний правый ящик письменного стола, а тревожные звуки музыки предупреждают: в этом ящике что-то лежит.

Скаут продолжала тарахтеть, но это не мешало размышлениям Брюса.

— Брюс — герой Уэйна, а мне всегда нравились такие девушки, как вы, Брук. Красивые и все такое. Хотя, должна признаться, я не поклонница этого всеобщего помешательства на пластических операциях. Потому что потом не разберешь, кто правда красивый, а кто — так, старая богатая сучка.

Брюс между тем, похоже, сдвинулся с места. Если бы кто-то на него смотрел, то, наверное, подумал, что так и есть. Раньше он стоял у стены, рядом с домофоном. Сейчас же, казалось, был ближе к письменному столу.

К беседе снова подключился Уэйн.

— Да какая разница, Скаут? — спросил он. — Была бы красивая, а натуральная это красота или нет, не все ли равно?

— Мне кажется, было лучше, когда девушки выглядели так, как выглядели, и ничего не выдумывали, — возразила Скаут.

Теперь уже не оставалось сомнений, что Брюс передвигается по комнате, хоть и очень медленно. Поглядывая по сторонам, он потихоньку пробирался к тому самому столу и верхнему ящику. Уэйн и Скаут все еще были поглощены друг другом, и их голоса сливались в голове у Брюса в какое-то неясное бормотание. Брук смотрела в пол. Следили за ним, казалось, только глаза охранника, вылезающие из орбит на изуродованном лице. Словно он был сообщником Брюса. Подопытным существом из истории про Франкенштейна, которое почуяло в Брюсе человека, способного отомстить за его жестокое убийство. В какой-то момент глаза Брюса и охранника встретились и запечатлели друг друга крупным планом. Брюсу почудилось, что глаза мертвеца предупреждают его об опасности — жизнь в голове поддерживалась кроваво-красными сгустками лавы, которая циркулировала в лампе, плавно поднимаясь и опускаясь.

Потребовалось невероятное усилие, чтобы собраться. Ужас, который Брюс испытывал, делал его легкомысленным. Голоса Уэйна и Скаут, глаза убитого и неотвязная мысль, что сам он на волосок от смерти, не выходили у него из головы и не давали сосредоточиться. Брюс не был слабым человеком: за несерьезным фасадом скрывалась стальная сердцевина. Ему ведь нет еще и сорока, а он уже самый успешный режиссер в Америке. Такого нельзя добиться, не имея сильного характера. Однако все произошедшее сегодня было уже слишком даже для Брюса.

«Это просто кино, — шептал ему внутренний голос. — Веди себя как будто это просто кино».

Брюс твердил себе, что видел такое сотни раз. Ситуация под контролем. Ситуация у него под контролем. «Это просто еще один фильм».

Он отвел глаза от головы мертвеца и запечатлел взглядом панораму комнаты. Никто на него не смотрел. Он был на заднем плане. Фокус на бесконечность.

— Ну, а как насчет Брук? Думаешь, она настоящая? — говорил Уэйн.

Он расслабленно откинулся на диванные подушки и явно чувствовал себя как дома. Скаут критически осмотрела сидящую напротив женщину.

Брук съежилась. Просто удивительно, как нелепо может смотреться сексуальное платье, если его обладательница испугана и подавлена. Такую одежду нужно носить уверенно, иначе будешь похожа в ней на обыкновенную дешевую проститутку.

— Настоящая? Да не смеши меня! — воскликнула Скаут. — У кого, у кого, а у Брук и отрезали, и натягивали, и высасывали, и подкачивали, и еще не знаю что. Так ведь, Брук?.. Я спросила, так ведь, Брук?

Герой фильма Брюса был уже почти у самого стола. Все, что ему требовалось, — это несколько секунд вне поля зрения мучителей.

Брюс не догадывался, что в фильме два героя. Казалось, Брук не замечала его мучительного продвижения по комнате, однако это было не так. Когда она опустила глаза к полу, в поле ее зрения попали несколько кадров ног Брюса, передвигающихся на заднем плане. Она поняла, что у Брюса есть какой-то план и что Уэйна и Скаут нужно отвлечь. Кроме нее, сделать это было некому — она должна присоединиться к разговору, причем как можно эффектнее. Брук подняла голову и с вызовом посмотрела на Скаут.

— Не твое собачье дело!

Скаут и Уэйн были явно удивлены. До сих пор Брук никак не проявляла характер, а тут вдруг взорвалась. Ее голос наполнил комнату; тон был решителен и тверд. Пользуясь моментом, Брюс сделал целый шаг вперед.

Уэйн уставился на Брук.

— Вот тут ты ошибаешься, мисс Дэниелс. Это наше дело, потому что ты принадлежишь нам. Понятно? Принадлежишь мне и моей девушке. А теперь ответь на ее вопрос. Если только ты, конечно, не считаешь себя выше этого. Тогда будешь говорить с ним.

Уэйн поднял автомат к плечу и навел на Брук. Она увидела зияющее дуло и ухмыляющуюся физиономию Уэйна на заднем плане.

А дальше, за головой Уэйна, медленно продвигался Брюс.

Брук понимала, что должна взять Уэйна на себя. Она храбро взглянула в его глаза под черным дулом автомата.

Он медленно закрыл один глаз и прицелился. Это было похоже на гротескное веселое подмигивание.

Брук старалась не шевелиться, что оказалось задачей не из легких.

— Ну ладно, извращенец, если тебе так надо знать, — дразнить убийцу было очень опасно, но Брук понимала, что, пока Брюс не доберется до стола, она должна отвлекать Уэйна, — мне убрали морщинки вокруг глаз и губ, отсосали целлюлит на бедрах, увеличили грудь и поменяли форму пупка.

Пока она это говорила, Брюс открыл ящик. Внимание Уэйна приковано к Брук. Лучшего шанса может просто не представиться.

Крупный план: рука Брюса открывает ящик. Затем исчезает внутри.

Ящик пуст.

Такой драматический момент требует соответствующего саундтрека. Тут нужно что-нибудь резкое, похожее на крик, или ироничное, как в фильмах Брюса, вроде музыки из комедийного сериала, но диссонирующей и мрачной. Однако саундтрека не последовало: Брюс уже не играл в кино. Его поражение было слишком реальным.

— О, Брюс! — раздался в тишине голос Уэйна, гадкий и полный сарказма. — Не это ли ты ищешь?

Уэйн даже не потрудился обернуться. Брюс видел только его затылок и вытянутую руку, на указательном пальце которой висел маленький пистолет.

— Не повезло, Брюс, у меня, понимаешь ли, нюх на пистолеты, — сказал Уэйн, по-прежнему не оборачиваясь. — Этот я давно унюхал. Пошел за бурбоном и думаю: «Ммм, а что это за запах такой? Он мне нравится. Наверное, это пистолет». И представляешь? Действительно, пистолет! Вот ведь как бывает!

Брюс не ответил. Уже не в первый раз за эту ночь он лишился дара речи.

— Должен также заметить, что очень многие мужчины предпочитают хранить оружие в верхнем ящике стола. Для режиссера-оскароносца ты не слишком-то оригинален, Брюс.

Брюс внутренне съежился. На какое-то время он почувствовал себя героем, у него был план и шанс победить. В результате он остался в дураках, и провел его жалкий убийца, никчемный отброс общества.

Стрелки часов показывали шесть утра, так что свидание Брюса с Немезидой, богиней возмездия, сильно затянулось. Со старой жизнью Брюса было покончено. Даже если ему удастся уцелеть в этой переделке, он никогда уже не сможет жить по-прежнему.

За пределами этого дома, в Лос-Анджелесе и во всей Америке, Брюса могли любить или ненавидеть, однако его имя было у всех на устах. Сообщение о триумфе Брюса Деламитри на церемонии вручения «Оскара» подавалось во всех утренних новостях как одно из самых важных. Конкуренцию ему составляло только массовое убийство в супермаркете «Севн-илевн», которое освещалось всеми каналами как новость № 1. Даже в Калифорнии четырнадцать убитых в очереди за продуктами — новость первостепенная, тем более что, по свидетельствам выживших, после окончания стрельбы, преступники совокупились, будто кролики, у автомата с газировкой.

— Секс и смерть в Америке сегодня, — вещали репортеры под удаляющиеся звуки сирен «скорой помощи». — Не правда ли, похоже на кадры из фильма Брюса Деламитри?! — Это замечание служило отличным вступлением к репортажу с оскаровской церемонии.

— Я стою здесь на пылающих ногах, — говорил Брюс.

— Его речь — абсолютно ни о чем, — жаловались режиссеры новостей. — Вот если бы он сказал что-нибудь о насилии и цензуре, был бы сейчас главной фигурой дня.

Глава восемнадцатая

Даже теперь Уэйн не счел необходимым посмотреть на Брюса. Гораздо больше его интересовала беседа с Брук. Он оставил Скаут найденный в столе пистолет и как бы безо всякого намерения обошел стеклянный столик и встал рядом с Брук. Когда он проходил мимо головы охранника, казалось, что голова вот-вот повернется на своем кровавом пьедестале, чтобы проводить его жуткими выпученными глазами. Однако она не пошевелилась.

— Знаешь что? — задумчиво произнес Уэйн, глядя на неправдоподобно округлые очертания груди Брук. — Мне всегда было любопытно попробовать на ощупь фальшивые сиськи. Интересно, много ли найдется в Америке нормальных мужиков, которые хоть раз об этом не подумали бы? Ну, какие они — твердые? Мягкие? Можно ли нащупать эти искусственные штуки там внутри? И еще: они там плотно сидят или ходят туда-сюда?

Правая рука Уэйна расслабленно лежала на рукоятке пистолета у него на поясе. Теперь он поднес ее к лицу и подул на пальцы, чтобы согреть их, явно готовясь получить ответ на свои вопросы экспериментальным путем. Брук на него не смотрела. Она подтянула колени к груди, обхватила руками и, упершись в них подбородком, уставилась в какую-то точку прямо перед собой.

— Только посмей меня тронуть, гад, — сказала она тихо и с дрожью в голосе. Скорее пробормотала, чем сказала.

— Извините, мадам, — осклабился Уэйн, — но я вас, кажется, не расслышал.

Он приставил дуло одного из своих пистолетов ко лбу Брук, склонился над ней и явно собирался приступить к изучению содержимого ее декольте вытянутыми пальцами свободной руки.

В другом конце комнаты Скаут взяла пистолет Брюса и направила его на Уэйна.

— А ну оставь ее грудь в покое! Не смей прикасаться!

Ситуация была явно тупиковая: Уэйн целился в Брук, Скаут — в Уэйна, рука Уэйна застыла в нерешительности над вырезом платья Брук.

Уэйн предпочел отступить.

— Господи, нет ничего глупее женской ревности, — пробормотал он себе под нос, возвращаясь к дивану.

Брук все так же сидела, сгорбившись и тяжело дыша, в своей защитной позе. «Держись, — успокаивала она себя, — только без паники».

Она прекрасно понимала: чтобы выжить, необходимо сохранять спокойствие. Если она поддастся слепому, душащему страху, лишающему сил и разливающему адреналин по венам, все будет кончено. Ведь только вчера в Малибу, напомнила себе Брук, она попала в водоворот и вполне могла погибнуть. Неожиданно налетевшая волна подхватила ее, перевернула, напоила водой и оттянула в море на двадцать метров.

«Ты чуть не погибла, — говорила себе Брук, стараясь сосредоточиться на дыхании. — Только вчера ты была так же близка к смерти, как сейчас, но ведь выжила».

Так и было. Брук грозила смертельная опасность, заключавшаяся, однако, не в водовороте, а в панике. Первая реакция пловца, попавшего в водоворот, — грести к берегу. Именно это его и губит. Никто не сможет одолеть стихию: даже самый опытный пловец будет бессилен перед ней, если не справится с этим губительным инстинктом. Брук с детства знала характер океана и все же поддалась отчаянному желанию добраться до берега кратчайшим путем.

С первого же мгновения, едва занеся руку над водой, она почувствовала панику. Она отлично плавала, но, как ни старалась, не могла сдвинуться с места и за несколько секунд абсолютно лишилась сил. Причем потребовалось для этого всего ничего! Пара глотков соленой воды, несколько беспомощных гребков — и вот уже здравый ум затуманен отчаянием. В этот-то момент пловцы либо снова обретают контроль над собой, либо тонут. Брук победила.

Она знала правила игры. Двигаться навстречу опасности нельзя. Нужно плыть от нее, вдоль берега или, если нет другой возможности, в открытое море. Любой водоворот имеет границы, и только выйдя за их пределы, как бы далеко пловец ни оказался от берега, он сумеет отдохнуть и осмотреться, а затем спокойно плыть к спасению. Брук могла находиться на плаву часами, но паника сгубила бы ее за несколько минут.

Вот об этом она и пыталась сейчас себе напомнить: губят людей не водовороты (глубокий вдох и выдох), а паника.

Брюс, в свою очередь, пришел к тому же умозаключению. Представляя, что все это только кино, он защищал себя от ужаса происходящего. Он сумел избежать паники. Пока.

«В чем слабость этого парня? — думал он, мысленно находясь уже не в фильме, а на собрании в киностудии и пробегая глазами представленное ему описание Уэйна как киноперсонажа. — Для чего он убивает?»

«Он убивает без причины», — сам себе ответил Брюс.

И чуть было не подпрыгнул от радости: неординарный и находчивый продюсер нашел решение проблемы.

«Вот оно! Этот парень убивает незнакомцев, так ведь? А значит, выход в том, чтобы перестать быть для него чужим. Может, он не убивает тех, с кем хорошо знаком?»

Обо всем этом Брюс успел подумать, пока Уэйн пытался добраться до груди Брук. В момент затишья после силиконового бунта Брюс сделал свой ход.

— У меня к тебе вопрос, Уэйн. Могу я задать тебе вопрос?

— Сочту за честь, сэр, — Уэйн, казалось, был искренне польщен.

— Скажи мне, что ты чувствуешь, когда убиваешь.

— Хочешь убить кого-нибудь? Черт, ну так давай, это просто! Прикончи Брук. — Уэйн вытащил пистолет из-за пояса. Вынув из магазина все пули кроме одной, он протянул оружие Брюсу. Тот задумался. Всего одна пуля. Что можно сделать, имея всего одну пулю?

Уэйн прочел его мысли.

— Давай, бери. Тебе не обязательно убивать Брук. Хочешь, убей меня или Скаут. Только, конечно, возмездия долго ждать не придется.

— Я не хочу никого убивать, Уэйн. Мне просто интересно, на что это похоже.

Уэйн сунул пистолет за пояс и на секунду задумался. Вопрос оказался не из легких. Раньше Уэйн никогда не размышлял на подобные темы. Это все равно что пытаться описать, как ты ешь или занимаешься любовью. Просто делаешь, и все — без лишних раздумий.

— Спроси еще, на что похоже кино снимать. По-разному бывает. Зависит от обстоятельств и от жертвы. Но могу тебе точно сказать, на что это не похоже, — на твои фильмы. Когда убиваешь, не играет музыка.

— Ну, естественно.

Несмотря на свою незавидную роль в разворачивавшемся действии, Брюс почувствовал легкое раздражение. Люди вечно указывают ему на то, что в реальности никто не умирает под музыку. Надо же — как глубоко и оригинально! Любимый комментарий борцов за нравственность. Особенно им не нравился рок, зачастую сопровождавший кровопролитие в фильмах Брюса. «Это же манипуляция!» — говорили они. Ну конечно, манипуляция. Только почему никто не возражает против романтических саундтреков во время любовных сцен?

— И еще. В жизни все не так остроумно.

Остроумно? Странно было слышать это слово от такого грязного отребья, как Уэйн.

— Ну, например, в «Обыкновенных американцах», когда двое парней засовывают руку повара в кухонный комбайн. Помнишь ту сцену?

Брюс, конечно, помнил. Это был триумф его жесткого черного юмора. «Кино для нового поколения», как кто-то, кажется, сказал, а если не сказал, то следовало бы.

— Так вот, это было остроумно, — пояснил свою мысль Уэйн. — Они засовывают руку повара в кухонный комбайн, и кровь вперемешку со всякой дрянью летит им на костюмы. Один из них говорит: «Черт, это же итальянский костюм», — обхохочешься: бедный-несчастный повар орет, потому что у него кровавый обрубок вместо руки, а этот мужик озабочен своим костюмом!

Уэйн от души рассмеялся. «Неоготика», — сказал бы кто-то, — «постмодернистский нуар». Уэйн же просто считал, что это клево.

— А дальше? Дальше — лучше: мы знаем, что босс этих громил поручил им сгонять в шикарный отель и пришить там черного парня. Ясно, что в крови они ехать не могут. Но если они не выполнят работу, то босс замочит их самих. И вот два крутых чувака идут в химчистку, раздеваются до трусов, а мужик, который там работает, — педик-недомерок в обтягивающих шортиках, — им и говорит: «Не волнуйтесь, ребята, я отлично умею выводить пятна с дорогих тканей. У меня у самого атласные простыни». Уже смешно, но это еще не все: мы знаем, что один из громил терпеть не может педиков, ну просто ненавидит их, как маньяк. Так вот он вынимает из трусов свой гигантский «Магнум» и превращает педика в решето — полголовы как не бывало. А другой жутко злится и говорит: «Эй, ты что, как мы теперь отчистим костюмы?» Делать нечего, приходится им самим разбираться, что да как, и когда они наконец-то едут в отель мочить негра, костюмы у обоих будто с детского плеча, — недомерки, вроде того педика, потому что сели от стирки. И это, должен заметить, высший пилотаж, Брюс. Как я уже сказал, это остроумно.

Брюс молчал. Обычно, когда кто-нибудь начинал ему пересказывать его же собственные фильмы (что часто случалось), он говорил: «Спасибо, очень вам признателен», и тут же старался отделаться от собеседника. Но в том, как хорошо знал его творчество этот ужасный человек, было что-то завораживающее.

— Не сосчитать, сколько раз Уэйн видел ваш фильм, — сказала Скаут.

— Да хрен знает сколько! — подтвердил Уэйн. — На рекламном щите было написано, что «Нью-Йорк таймс» назвала его ироничным и революционным. А я думаю, это просто классика — ну, то, как всех мочили. Очень остроумно.

Затея Брюса явно не удалась. Он хотел получше узнать своего тюремщика, заглянуть ему в душу. Вместо этого получил интерпретацию своих же собственных идей.

И тут в памяти Брюса что-то шевельнулось. Зеркала. Что-то по поводу зеркал. Тогда ему тоже не дали додумать эту мысль.

Дзззынь… Дзззынь…

Все подпрыгнули от неожиданности, включая Уэйна.

Дзззынь. Домофон на стене не собирался замолкать.

— А это еще кто, Брюс? — Уэйн вскинул пистолет. — Утро после вручения «Оскара». Должны же люди понимать, что у тебя есть все основания спать без задних ног после веселой ночки. Ты там никакой сигнализации не включал, Брюс? Потому что, если включал, глазом моргнуть не успеешь, как будешь мертв.

— Нет, господи, нет! — проговорил Брюс. — Наверно, это моя жена. Мы собирались обсуждать развод. Боже мой, она на полтора часа раньше.

Скаут запищала от восторга. Сначала Брук Дэниелс, а теперь еще и Фарра Деламитри. Своего рода эксклюзивная версия какого-нибудь глянцевого журнала.

— Фарра Деламитри? Я, кажется, где-то читал, что ты готов ее убить.

— Это такое выражение, — ответил Брюс. — К тому же вырванное из контекста.

Снова зазвенел звонок, на сей раз более настойчиво.

Брюс взглянул на Уэйна.

— Пожалуй, я не буду брать трубку, хорошо?

Между Брюсом и его женой немного осталось добрых чувств, и он желал ей иногда всяких ужасных вещей. Однако Брюс был не настолько мстителен, чтобы приглашать ее пообщаться с Магазинными Убийцами. К сожалению, от него зависело не много.

— Ну, у тебя же встреча, так зачем от нее отказываться? — сказал Уэйн. — К тому же наверняка она заметила твой хренов «ламборджини» и знает, что ты дома. Я не хотел бы, чтобы она тебя в чем-то подозревала.

Снова звонок.

— Слушай, не надо больше никого в это втягивать. Ну, то есть…

Уэйн старался проявлять терпение.

— Мы никого и никуда не будем втягивать, Брюс. Просто пригласи ее в дом, обсудите, что собирались, а потом пускай уходит.

С огромной неохотой Брюс подошел к домофону и поднял трубку. На другом конце послышался резкий нью-йоркский акцент.

— Господи, Карл! — сказал Брюс. — Ты соображаешь, сколько сейчас времени? — Он приложил руку к трубке и повернулся к Уэйну. — Это не жена, это мой агент, Карл Брезнер. Он утверждает, что должен со мной поговорить. Причем срочно.

— Не будь тут нас со Скаут, только ты и Брук, открыл бы?

— Я… — Брюс знал, что слишком медлит с ответом, так что убедительно солгать не удастся. — Наверно, открыл бы, если дело срочное.

— Скажи ему, что сейчас за ним спустятся, — велел Уэйн.

Он спрятал автоматы за диванные подушки рядом со Скаут. Один пистолет положил в карман, еще один Скаут сунула под диванную подушку у себя на коленях.

— Я схожу к воротам и впущу Карла, чтобы он мог немного с нами поболтать. Не хочу угрожать, но мы со Скаут будем наготове, и если кто-то попытается что-нибудь выкинуть, я его пристрелю, понятно? Так что сидите тихо, пока не приду. И имейте в виду: никаких подозрительных действий.

Он был у выхода, когда его остановила Скаут:

— Уэйн, милый, а как же голова?

Он засмеялся. Вернувшись, снял голову с лампы и бросил в мусорную корзину.

Глава девятнадцатая

— Ты видел этот фильм — «Обыкновенные американцы»? — спросил детектив Кроуфорд, и кусочки недожеванного кекса посыпались у него изо рта.

— Не мог бы ты жевать с закрытым ртом? — откликнулся напарник Кроуфорда, детектив Джей. — Меня от тебя тошнит.

— Не смеши, Фрэнк. Тебе чуть ли не каждый день приходится глазеть на внутренности трупов и возиться в чужой блевотине.

— Тот факт, что мы работаем в хлеву, не означает, что нужно и вести себя по-свински.

— Так ты видел фильм? — еще одна порция крошек изо рта.

— Да, видел.

— Ну и как?

— А никак. Когда меня в конце концов пришьют, надеюсь, я тоже буду неплохо выглядеть. Слушай, мне сейчас не до фильмов. Я думаю, понимаешь? Работаю. Не забыл еще про работу? Или тебе платят за перераспределение пищевых продуктов?

— Боже, как смешно! Не могу дождаться, когда у меня появятся внуки и я буду рассказывать им о том, какой у меня остроумный напарник.

Детектив Джей не обращал на него внимания.

— У нас тут орудуют два психа, ты в курсе? — Он рассматривал карту, на которой были обозначены места последних зверств Уэйна и Скаут, пытаясь определить маршрут преступников. — Слушай, они явно двигаются по направлению к городу. Конечно, они съехали с шоссе, чтобы совершить убийство в мотеле, но если проследить их путь между придорожным магазином и супермаркетом «Севн-илевн», получается, что их конечная цель — Лос-Анджелес.

— Может, они повернули назад.

— Ну да, конечно. Говорю тебе, они в городе.

— Как будто у нас без них в Лос-Анджелесе мало психов, — буркнул Кроуфорд. — Думаешь, они хотят затаиться на время?

— Сомневаюсь. Эти двое придурков жаждут внимания. Серийный выпендреж. Кто еще станет заниматься сексом у автомата с газировкой, перестреляв кучу народу в магазине и даже не потрудившись убраться с места преступления! Возомнили себя Бонни и Клайдом! Не думаю, что таким типам захочется уйти со сцены, даже на время.

— А может, они тут родственников навещают?

Детектив Джей снова заглянул в отчет о налете на придорожный магазин.

— Бурбон, сигареты, крекеры… и путеводитель с адресами кинозвезд.

Перед ним на столе лежала «Лос-Анджелес таймс», на первой странице которой соседствовали портрет Брюса с «Оскаром» в руке и изображение устеленного трупами супермаркета «Севн-илевн» в сопровождении дежурного материала о дурном влиянии жестоких фильмов на детей и об убийцах-подражателях.

— Адреса кинозвезд… — пробормотал детектив Джей. — Слушай, Джо, а в этом фильме, «Обыкновенные американцы», кто был в главных ролях?

— Курт Кидман и Сьюзен Шефер, ну, и другие еще, конечно. Ты же сказал, тебе на фильмы наплевать.

— Я передумал.

Глава двадцатая

«Сколько времени есть в запасе?» — размышлял Брюс. Дом большой, да и двор немаленький. Если Уэйн дойдет до самых ворот, это займет у него минут десять. Если же он просто впустит Карла, а сам будет ждать у входной двери, то не больше пяти минут. В любом случае тонкие дипломатические переговоры вести некогда.

— Ну что ж, милая барышня, — рявкнул Брюс, стараясь говорить тем тоном, которым обычно наводил страх на съемочную группу. — Это зашло слишком далеко. Немедленно отдайте мне пистолет, и я, возможно, выступлю в суде в вашу защиту.

Скаут даже не взглянула на Брюса, просто столкнула с колен закрывавшую пистолет подушку.

— Я не хотела бы вас убивать, но убью, если потребуется, — сказала она тихо, почти печально, однако совершенно серьезно.

Брюс растерялся, не зная, что делать дальше. Не то чтобы он очень рассчитывал, что Скаут купится на такой детский прием, но ничего лучше в голову не пришло.

Брук закончила свои дыхательные упражнения и была полна решимости испробовать новый план. Она взглянула на Скаут. Выражение лица Брук было одновременно любопытным и озадаченным. Не сводя глаз со Скаут, она слегка склонила голову в одну сторону, потом — в другую, словно пытаясь найти удачный ракурс. Скаут поняла, что ее рассматривают, и покраснела. Она уперлась взглядом в подушку, которая опять накрывала пистолет у нее на коленях.

— Скаут, — обратилась к ней Брук, — можно мне кое-что сделать? — Не дожидаясь ответа, она протянула руку, взяла прядь волос, падающую Скаут на лоб, и осторожно убрала ее за ухо девушки. — Ты очень красивая, Скаут, знаешь об этом? Очень красивая.

Хитрость Брук показалась Брюсу настолько очевидной, что он уже видел, как Скаут убивает их обоих наповал. Но Скаут не пошевелилась. Упорно продолжая гипнотизировать подушку на коленях, она еле слышно пробормотала:

— Я так не думаю.

— Нет-нет, ты не права, — настаивала Брук. — Ты очень красивая. Только не используешь то, что имеешь, сполна. Вот посмотри на свои волосы. Ты же ничего с ними не делаешь.

Скаут стала застенчиво объяснять, что волосы у нее были перепачканы кровью, мозгами и прочей гадостью после инцидента в «Севн-илевн». Ей пришлось вымыть голову под краном в туалете, и потому она такая растрепанная.

Брук встала на колени перед Скаут.

— Ну, думаю, тут я могла бы тебе помочь, Скаут. Накрасить, сделать прическу. У меня с собой косметичка, а дочка Брюса наверняка оставила в доме кучу красивой одежды — мы могли бы что-нибудь тебе подобрать. Ты будешь просто кинозвезда. Разве нет, Брюс?

Брюс был поражен. Скаут, казалось, принимала участие Брук за чистую монету. По крайней мере, она ее пока не застрелила.

— Да, Скаут очень красивая, — подтвердил он неестественным тоном.

Внимание Скаут по-прежнему было поглощено подушкой.

Брук снова заговорила, обращаясь к макушке ее головы.

— Ты бы многого могла добиться. Думаю, ни один агент не отказался бы от такой хорошенькой клиентки.

Скаут чуть приподняла голову.

— Вы правда так думаете?

— Конечно. Ведь ты и сама считаешь, что хорошо смотрелась в том журнале.

Брюс оторопел от дерзости Брук. Возможно ли, чтобы такую безжалостную убийцу было так легко провести? Про себя же он начал молиться, чтобы план Брук удался.

— Зачем я нужна агентам? То есть не хочу сказать, что я некрасивая. Я многим мужчинам нравилась, включая моего отца. Но красивых девушек — хоть пруд пруди.

У Брюса екнуло сердце. Его молитва не возымела действия. Конечно, глупо было надеяться. Скаут не дура. Психи не обязательно должны быть идиотами. У женщины нужно высосать мозги велосипедным насосом, чтобы она поверила, будто немного косметики и платье с чужого плеча превратят ее из жалкой больной психопатки в шикарную кинозвезду.

Но Брук была куда умнее, чем думал Брюс. И куда храбрее. Она взяла Скаут за подбородок и осторожно, но уверенно подняла лицо девушки так, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

— Скаут, буду с тобой откровенна. Ты права: в обычной ситуации тебе, наверное, ничего бы не светило. Ты была бы просто одной из огромного множества красивых девушек. Но ведь уже ни для кого не секрет, что ты не просто одна из многих. Ты девушка серийного убийцы, ты знаменитость…

— Я и сама убийца, — подала голос Скаут.

Брук согласилась:

— Да, конечно, но мы скажем, что это он тебя заставил… а пока я превращу тебя в красавицу, и кто знает… Ты будешь не первой, кому простили преступление за прекрасные глаза.

На лице у Скаут появилось мечтательное выражение. Ее пальцы на ковре подергивались даже сильнее, чем прежде.

— Вы правда думаете, что у меня есть шанс стать звездой? И вы готовы помочь мне?

— Конечно, Скаут. Ты мне нравишься, и, полагаю, это взаимно. Мы могли бы подружиться.

И тут Скаут озвучила то, чего Брюс боялся с самого начала.

— Вы это говорите, потому что Уэйн вам угрожает.

Брюс внутренне выругался. Успех предприятия Брук до сих пор был так ошеломителен, Брюс даже начал думать, что, быть может, у Брук и получится завоевать доверие Скаут. Эта невероятная женщина за три минуты превратилась из врага Скаут в приятельницу. Но Скаут наконец пришла вполне логичная мысль о том, что симпатия Брук имеет под собой корыстные мотивы.

Однако Брук не собиралась сдаваться.

— Может, ты и права, Скаут, но пораскинь мозгами: мне кажется, Уэйн всегда будет грозиться кого-нибудь замочить. Так как же ты найдешь себе друзей? Это тебе не приходило в голову?

Лексикон Брук неожиданно опустился на ступеньку ниже. Она уже была не светской дамой из высшего общества, а ровней Скаут.

— Не знаю, — прошептала Скаут. — Иногда я об этом думаю.

Брук взяла ее за руку.

— Послушай, Скаут. Если кто и нуждается в друге, так это ты. Мы поможем тебе, но и ты должна помочь нам. Тебе же нужны друзья?

— Конечно да. Конечно, мне нужны друзья. Я же не какая-нибудь прокаженная. Я просто обыкновенная американка.

Громкий голос с нью-йоркским акцентом ворвался в комнату в самый неподходящий момент. Поведение Скаут тут же изменилось. Она отодвинулась от Брук, а рука под подушкой напряглась. По крайней мере на данном этапе героические действия Брук, направленные на разделение врага, были прерваны.

Глава двадцать первая

Полицейская машина без специальных опознавательных знаков остановилась у особняка в Беверли-Хиллз. Солнце уже встало, и автоматические пульверизаторы, спрятанные под идеальной формы газонами, вернулись к жизни. Оглядевшись вокруг, детектив Джей увидел сотни радуг, сияющих в пелене воды над темно-зеленой травой. Все здесь казалось таким мирным и богатым.

Джей опасался, что жертвами чудовищного насилия могли стать обитатели этого великолепного дома с колоннами. Чутье подсказывало ему, что это возможно. С другой стороны, голливудских звезд первой величины уже давно не убивали.

— А тебе известно, — спросил Кроуфорд, когда они приблизились к массивной входной двери, — что этот парень много лет снимался в телесериале? Начал еще ребенком. Деламитри всегда непредсказуем. Странное кино он снимает. Ну, знаешь, неожиданный сюжет, неординарный подход к подбору актеров… И потом, он превращает неприглядные вещи в увлекательные.

— Убийство, например?

— Ну, ты же не купился на всю эту ерунду по поводу убийц-подражателей? Чушь собачья! Что, нам теперь одни только любовные мелодрамы смотреть?

Дззынь. Дззззынь.

Сначала Курт не слышал звонка. Звук, издаваемый тренажером, и музыка в наушниках заглушали все. Ему вообще нечасто приходилось подходить к домофону: с девяти утра в доме работала горничная, а ранних посетителей у Курта не бывало.

До этого момента.

Если бы он не прервался, чтобы глотнуть тонизирующего напитка и посидеть минут пять в солярии, то так и не услышал бы звонка.

— Полиция Лос-Анджелеса, — проскрипел голос из динамика. — Простите, что так рано, сэр.

В отличие от его персонажей, Курт Кидман был скучен, как старый башмак. Подобно многим в Лос-Анджелесе, он вел размеренную жизнь, состоявшую из работы и спорта. И уж, конечно, его никогда еще не посещала полиция в шесть тридцать утра.

— Полиция? — переспросил Курт. — А в чем… дело? — Трубка дрогнула в его руке.

Он был образцово-добропорядочным американцем, сторонившимся всего незаконного (хотя некоторые его приятели считали, что при таком огромном богатстве и славе вести столь скучное, здоровое существование — сродни преступлению). Но Курт был человеком нервным; к тому же любой, в чью дверь ни с того ни с сего стучит полиция, испытывает необъяснимое чувство вины. Что он такого натворил? Может, превысил скорость по дороге с церемонии вручения «Оскара»? Или у него, как у доктора Джекилла, было ужасное второе «я», которое бродило по городу, совершая жестокие убийства, о чем сознательное «я» наутро ничего не помнило?

— Доброе утро, офицеры, — сказал Курт, открывая дверь и стараясь говорить твердо и спокойно.

Он попытался ограничить общение домофоном, но его все-таки попросили спуститься. Он был почти уверен, что ему сейчас заломят руки за спину и наденут наручники.

— Чем я могу вам помочь?

Следовало ли говорить это в отсутствии адвоката? Курт не помнил правил. Разоблачало ли его приветствие? Он почувствовал неодолимое желание тут же сообщить полицейским, что пот, который с него лился, был результатом длительных занятий на тренажере, чтобы они, не дай бог, не подумали, будто он пытается скрыть какую-то ужасную тайну. Но не решат ли они, что он слишком уж оправдывается? Да, наверное, решат.

— Просто хотели задать вам несколько вопросов, сэр, — прервал его размышления детектив Джей. — Не было ли у вас посетителей этой ночью и не звонил ли вам кто-нибудь? Какие-нибудь незнакомые люди?

— Нет, — ответил Курт.

— В таком случае не смеем вас более беспокоить. Простите, что прервали вашу тренировку, сэр.

Детектив Джей дал Курту визитную карточку и попросил его сообщить, если случится что-то необычное. После этого они с напарником удалились.

Курт нервничал весь день.

Глава двадцать вторая

В дверях гостиной стояли Уэйн и Карл Брезнер, агент Брюса. Карл был типичным нью-йоркским дельцом, непробиваемым и упрямым. Он уже лет тридцать работал в шоу-бизнесе и, судя по всему, особого счастья на этой ниве не снискал.

— Вот твой приятель, Брюс, — сказал Уэйн.

Карл бросил вопросительный взгляд на Брюса.

Его, естественно, интересовало, кем были эти представители рабочего класса.

— Привет, Брюс. Извини, что так рано, — он виновато пожал плечами. — Нам надо срочно кое о чем поговорить. А у вас тут вечеринка?

Карл огляделся. Брук все еще стояла на коленях перед Скаут, что привлекло и внимание Уэйна. Уэйн и Карл с удивлением взирали на эту странную картину.

Брук с достоинством, насколько позволяла ситуация, поднялась с ковра и вернулась к своему месту на софе.

— Да, вечеринка, в некотором роде, — подтвердил Брюс. — Это Брук Дэниелс.

Карл проводил Брук одобрительным взглядом. Он ведь тоже не каменный. Конечно, Брук всегда прекрасно выглядела, но было что-то особенно завораживающее в печальной уязвимости ее вечернего платья, которое ранним утром смотрелось еще более абсурдно.

— Брук Дэниелс! — воскликнул Карл с восторгом. — Как же, как же! Мисс Февраль, я не узнал вас в одежде. Кстати, отличное фото. Уверен, тот газовый насос был очень холодным. Ну, а кто эти двое?

Карл говорил так, словно Уэйн и Скаут отсутствовали. Он не был грубияном. Просто Карл вышел из среды, в которой хорошие манеры считались неискренностью и увиливанием от ответа. Стиль его поведения, наверное, казался бы неуместным за чашкой чая в Букингемском дворце, но в кругу нью-йоркского шоу-бизнеса был в самый раз.

Брюс замялся с ответом.

— Пара… актеров. Я их увидел в импровизированном шоу в Малибу… думал, поговорю с ними. Может, подойдут для «Карающих ангелов».

«Карающие ангелы» — новый проект Брюса. Как и «Обыкновенные американцы», это фильм о людях, убивающих незнакомцев, только на сей раз во имя какой-нибудь идеи — в знак протеста против абортов, в защиту окружающей среды и т. п. Суть была в том, чтобы показать: любое убийство — это произвол. Так, во всяком случае, задумывалось. Фильм обещал повторить успех «Обыкновенных американцев».

— Встречаешься с актерами наутро после вручения «Оскара»? Какое усердие! — Карл повернулся к Уэйну и Скаут. — Не обижайтесь, ребята, но для меня общение с актерами ненамного приятнее посещения стоматолога.

Как большинство агентов, Карл обожал отпускать грубые шуточки по поводу актеров. За глаза он всегда уничижительно называл их детьми и сумасшедшими. Хотя на самом деле просто завидовал им. Каким бы могущественным и богатым ни был агент, его не обслужат в дорогом ресторане, если он не заказал столик заранее.

Для пущей правдоподобности Брюс решил подбросить Карлу кое-какие подробности.

— Мне показалось, что у них… Ну, что у них очень подходящий вид.

Карл с сомнением посмотрел на Уэйна и Скаут.

— Вообще-то я тут, чтоб деньги считать, но, на мой взгляд, эти ребята похожи на психопатов не больше, чем моя покойная бабушка.

Брюс был доволен его реакцией. Чем меньше любопытства вызовут у Карла Уэйн и Скаут, тем лучше.

— Не хотите чего-нибудь выпить, мистер Брезнер? — поинтересовался Уэйн.

Брюс почувствовал облегчение. Похоже, Уэйн был готов ему подыгрывать.

— Шутишь, что ли? — сказал Карл. — Выпить? В четверть восьмого утра? Ты себе представляешь, сколько стоила мне моя новая печень? Запчасти для тела совсем не дешевы, особенно если они у донора в единственном числе и он вовсе не жаждет с ними расставаться… Шучу. Раз уж есть что отметить, налей-ка мне виски, сынок.

Карл уселся рядом с Брук, предварительно нырнув взглядом в вырез ее платья. Замечание о времени напомнило Брюсу, что появление Карла в столь ранний час было совершенно неуместно.

— Действительно, Карл, еще только четверть восьмого. Так что ты хотел?

— Позволь мне немного выпить, а потом мы с тобой побеседуем где-нибудь наедине.

— Здесь поговорим. Я занят. — Брюс был на грани срыва.

Он не хотел, чтобы у Карла возникли какие-то подозрения, но сдерживался с трудом. Уэйн бросил на него предостерегающий взгляд со своей позиции у мини-бара. В фильме Брюса этот момент сопровождался бы тревожным саундтреком, обозначающим, что следует вести себя осторожнее.

— Простит-т-те, пожалуйста, — сказал Карл. Даже матерых нью-йоркских агентов с кожей толстой, как у слона, можно обидеть. — Я просто забыл на секунду, что тебе только что вручили «Оскар», и новое положение просто обязывает тебя относиться с презрением к тем, кого ты раньше любил и уважал.

Брюс знал, что нужно сохранять спокойствие. Если Карл что-нибудь заподозрит, Уэйн, не задумываясь, шлепнет его.

— Карл, я еще не ложился спать. — Брюс постарался придать голосу усталый будничный тон. — Не могли бы мы поговорить в другой раз?

— В другой раз? Ты видел сегодняшние газеты?

— Конечно нет. Еще только четверть восьмого.

Карл взял виски из руки Уэйна, не то что не поблагодарив, но даже не взглянув в его сторону.

— Не хотел бы служить разносчиком дерьма, Брюс, но общественность недовольна, что «Оскар» присудили тебе. Сказать по правде, комментарии газетчиков, наверное, были бы доброжелательней, если б его дали «Атаке большегрудых блондинок».

Брюс пожал плечами, ему и правда было все равно.

— Не один черт, что думают эти паразиты?

Еще несколько часов назад его бы только мнение общественности и волновало. Но это несколько часов назад. Теперь все изменилось. Навсегда. Карл же продолжал существовать в старом мире.

Во всяком случае, так полагал он сам.

— Нет, Брюс, что думают эти паразиты, очень важно, — упорствовал Карл. — Весь этот треп про насилие… Сейчас только об этом и говорят, и, боюсь, последствий не избежать. Об «Обыкновенных американцах» говорят так, как будто это какой-то учебник для психов. Ньют Джингрич выступал сегодня в программе «Тудей шоу», и…

— Политики — просто подонки, — прервал его Уэйн. — А «Обыкновенные американцы» — шедевр.

Карл проигнорировал его.

— Он заявил, что ты снимаешь порнуху, и нельзя награждать «Оскаром» такое откровенное прославление насилия.

Скаут заскучала. Ей не нравился Карл, и она плевать хотела на то, что сказал Ньют Джингрич. До прихода Карла все было гораздо интересней. Скаут повернулась к Брук.

— Брук, ты мне сделаешь прическу, как обещала?

Брук нервно кивнула и, взяв свою сумочку, занялась волосами Скаут. Карл был весьма удивлен таким развязным поведением двух безработных актеришек, но решил об этом не беспокоиться. Вот если жалкая коротышка проявит неуважение по отношению к нему, тогда другое дело. Пока же она для него просто не существовала.

— Я думаю, республиканцы пытаются заработать себе на этом голоса для будущих выборов. Нам нужен план.

Скаут снова вклинилась в беседу со своими насущными проблемами.

— Знаешь, что я обожаю? То, как пенка для волос выходит из флакона. Только не понимаю, как они ее туда засовывают?

— Она увеличивается в объеме, когда выходит.

— Я знаю, что увеличивается. Ведь ее снаружи становится больше. И все равно не понимаю, как такое получается. То же самое со взбитыми сливками. Как это делают? Сливки — они и есть сливки, их же не утрамбуешь!

Карл в изумлении посмотрел на Скаут. С таким неуважении он не сталкивался уже лет двадцать пять.

— Простите, — обратился он к ней, — я что, стал невидимкой? Я, кажется, разговариваю.

Скаут сочла замечание уместным.

— Извините, — сказала она.

— Да уж, конечно, — неблагосклонно буркнул Карл и повернулся к Брюсу. — Они хотят ввести ограничения по возрасту — запретить просмотр фильма детям до восемнадцати. Мы потеряем половину аудитории! Более того, его могут вообще изъять из проката, особенно на Юге. Мне начинает казаться, что сцена с распятием была ошибкой.

— Это отличная сцена! — снова подал голос Уэйн.

Карл, как и в первый раз, проигнорировал его замечание.

— А эти хреновы Магазинные Убийцы, Брюс! Эти двое уродов похоронят картину, с «Оскаром» или без. Тебе известно, какую бойню они только что устроили в супермаркете «Севн-илевн»? Что за бессмысленные придурки!

Брук и Брюс застыли от ужаса. Речь Карла приняла невероятно опасный поворот.

— Ну, знаете, — сказала Брук обычным тоном, перебирая волосы Скаут, — я думаю, вам стоит проявить немного сочувствия и посмотреть на вещи с их точки зрения.

Карл не был склонен к сочувствию.

— С чьей точки зрения? Социально неадекватных придурков? Я вас умоляю!

— По-моему, нельзя совсем не принимать в расчет их чувства, — Брук очень старалась, но ее миссия была невыполнимой.

— Простите, мисс, если я покажусь вам грубым, но мне на ваше мнение плевать с высокой колокольни. Уэйн Хадсон и эта маленькая костлявая сучка, которую он за собой везде таскает, — просто пара чокнутых придурков, отбросы общества, взбесившиеся звери с желе вместо мозгов. Чем раньше их замочат, поджарят, обезглавят, кастрируют, ликвидируют и пришьют, тем лучше. Я бы и сам прикончил чертовых ублюдков с огромным удовольствием.

Брюс и Брук напряглись: сейчас последует расправа. Уэйн встал за диваном, на котором сидела Скаут. Стоит ему только протянуть руку, и из-за подушек появится автомат, а секундой спустя ужасный провокатор будет мертв. Скаут же достаточно смахнуть подушку с колен. Какие у Карла шансы?

— Ну, Карл, это все разговоры, ты на такое не способен. — Смеху Брюса был деревянным, как в дешевой мыльной опере. — Ты ведь всегда в итоге оказываешься на стороне слабого.

— Слабого? Это ты про кого? Про свихнувшихся убийц? — возмутился Карл.

Брюс понимал, что Карл копает себе могилу, но ничего не мог поделать.

— Ты думаешь, я стану проливать слезы над судьбой каких-то жуков навозных? Да я бы проблевался на их могилах и на могилах их мамаш, которые наверняка были последними шлюхами.

«Заткнись!» Всем своим существом Брюс молил крикливого осла замолчать. Брук также отчаянно пыталась проникнуть в его мозг, дабы предотвратить их гибель.

В последнее время Брук весьма занимал вопрос существования ауры и третьего глаза, и даже не будучи экспертом в эзотерике, она считала, что имеет ощутимую связь с мистической стороной жизни. Брук твердо верила в возможность передачи мыслей на расстоянии, но сегодня ей пришлось столкнуться с той стороной жизни, в которой не было места мистике.

Голос Уэйна прозвучал жестко и холодно, однако по сравнению с выражением глаз мог бы показаться почти нежным.

— Так вы считаете, мистер Брезнер, что Магазинные Убийцы — психопаты и отбросы общества?

«Он вовсе так не считает!» — хотелось крикнуть Брюсу.

«Ты должен подумать и об их чувствах», — отчаянно молила Брук.

«Маленькая костлявая сучка? — повторяла про себя Скаут с задумчивым выражением лица. — Маленькая костлявая сучка, которую он за собой везде таскает?»

— Карл не это имел в виду! — Брюс снова заставил себя рассмеяться, но его смех был похож на скрежет ножа о консервную банку. — Вы бы послушали, что он говорит о собственной жене.

Не имеющий понятия о том, в центре какого кошмара он очутился, Карл растерялся.

— Извините? У вас тут что, «Шоу Опры Уинфри»?[6] Дебаты по поводу каких-то грязных ублюдков? Ну, конечно, они психопаты и отбросы общества! А кто же еще? Хотел бы я взять этих бездушных, тупых, трусливых кастратов, у которых ума меньше, чем у моей задницы, и…

— Карл! Чего ты хочешь? — Брюс вскочил на ноги. — Я занят. У меня дела, а ты тут со своими глупостями.

Брюс не хотел грубить Карлу. Если он будет странно себя вести, Уэйн может решить, что Карлу это покажется подозрительным. С другой стороны, необходимо вытолкать Карла из дома до того, как он угробит их всех своими речами.

Карл пристально посмотрел на Брюса, но спорить с ним не стал. В конце концов, Карл был агентом, а Брюс — его самым выгодным клиентом.

— Ну, хорошо, Брюс. Ты художник. Я же всего лишь забочусь о том, чтобы за твою работу тебе платили совершенно неприличные суммы денег. И все-таки, послушай, у нас возникла большая проблема, и мы не можем просто отсидеться в кустах. Нужно подойти к ее решению со всей ответственностью. Хорошо бы безотлагательно выступить перед общественностью и объявить о том, что нам на всех плевать и мы снимаем продолжение «Обыкновенных американцев».

— Но в конце фильма ведь все умерли, — возразил Брюс.

— Твоя аудитория педантичностью не отличается. Тебе придется переступить через себя и поработать с популярными телешоу. Вчера у тебя отлично все получилось в «Кофе-тайм». Скажи миру, что ты не несешь ответственности за действия этих убийц и что…

Уэйн пересек комнату и выдернул стакан из руки Карла.

— Ну, ладно, Брюс. Мне этот парень до смерти надоел. Нам надо поговорить. Избавься от него.

Брюс с готовностью вскочил с места.

— Да, да, конечно. Карл, спасибо, что зашел, и я подумаю над тем, что ты сказал, но сейчас я занят, понимаешь? Так что…

Карл чуть дар речи не потерял. Они с Брюсом знали друг друга не один год. Даже были друзьями…

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Да, именно так.

— Потому что у тебя дела… с этой парочкой?!

— Да.

Карл перевел взгляд с Уэйна на Скаут с нескрываемой неприязнью. Он почувствовал беспокойство. С ними явно было не все в порядке. Что-то тут не так. Просто он не знал, что именно и насколько все плохо.

— Послушай, Брюс, — Карл понизил голос, — если ты собираешься влезть в какую-то авантюру, доверься мне, и я обо всем позабочусь. Тут пахнет жареным. Все закончится шантажом.

— Уходи, Карл, — ответил Брюс. — Сейчас же.

Карл отвернулся. Его усилия были тщетными.

— Ну, ладно, пока.

УЭЙН

Пока.

Дальний план, охватывающий всю комнату. Карл направляется к двери. Уэйн нагибается и вынимает автомат из-за спины у Скаут.

БРЮС

(Кричит)

Нет!

Почти одновременно с криком Брюса, еще до того, как Карл осознает, что происходит, Уэйн стреляет ему в затылок. Карл падает. Он мертв.

В кадре Скаут и Брук, которая причесывает ей волосы. Брук кричит.

СКАУТ

Ай! Ты дернула меня за волосы!

БРУК

Извини.

Дальний план. Все происходит одновременно. Карл падает на пол. Замедленная съемка. Кровь выплескивается из падающего тела в месте, откуда выходит пуля.

Крупный план. На стене, рядом с падающим телом — рекламный плакат «Обыкновенных американцев» в рамке. Кровь Карла брызгает на плакат, издавая при соприкосновении с глянцевой поверхностью постера характерный звук. Слышится звонок.

Резкий переход от пятен крови на плакате к стене и дальше к крупному плану домофона, который снова звонит.

Глава двадцать третья

Детективы Джей и Кроуфорд стояли на широкой подъездной аллее еще одного шикарного особняка с колоннами. Как и в предыдущем случае, над ухоженными газонами переливались фальшивые радуги.

— Знаешь, если твоя теория верна, — сказал Кроуфорд, — то дверь откроется градом пуль.

— Ну, тебе ведь платят за эту работу, — заметил Джей и снова позвонил.

Внутри дома царила паника.

Сьюзен Шефер только недавно вернулась домой после ночи, проведенной с новым знакомым, которого она встретила на вручении «Оскара». Но не это ввергло кинозвезду в такое замешательство. Она была из тех современных знаменитостей, которые не считали нужным скрывать личную жизнь от прессы. Более того, она гордилась богатством и разнообразием своей личной жизни. Ее мучительная нерешительность имела под собой другие основания.

Она не знала, что ей делать с завтраком.

Сьюзен вернулась домой ужасно голодная и тут же сунула шесть кусочков бекона в печку-гриль. Дождавшись пока они покроются хрустящей корочкой, она выложила их на тарелку, добавила кленового сиропа и шоколадного мороженого и мигом проглотила. Когда же она направлялась в туалет, чтобы поскорее вырвать все съеденное, в дверь позвонили.

Это и было причиной паники. Каждую секунду пребывания пищи в желудке предательский желудочный сок ее переваривал. Сьюзен понимала, что надо бежать в туалет немедленно.

Однако звонок не умолкал.

— Позже. Я занята! — крикнула она в домофон.

— Полиция! — прокричал Джей в ответ.

— Полиция? — переспросил взволнованный голос.

— Да, мисс Шефер. Вы не могли бы спуститься и поговорить с нами?

Сьюзен сбежала вниз по лестнице и в спешке распахнула дверь. Ей казалось, что она толстеет на глазах. Шесть кусков бекона, бутылка кленового сиропа и два шарика шоколадного мороженого! Нужно срочно вытряхнуть все это из желудка! Наверно, половина съеденного уже перекочевала в ее бедра.

— Да? — сказала она со смятением на лице, и детективы тут же решили, что попали в точку.

Они стали осторожно задавать ей те же вопросы, что и Курту.

— Послушайте, я вернулась домой всего лишь полчаса назад, — проговорила она, стараясь перевести дыхание, — и никаких психов не видела.

При этом она потела и даже дрожала. С ней явно что-то было не так. Джей попытался ее разговорить. Спросил, где она была, куда собиралась, проверяла ли она сообщения на автоответчике.

— Была у друга. Поеду в тренажерный зал. Сообщения проверяла. А как же? — Все это время Сьюзен не могла избавиться от ощущения, что жир собирается у нее на бедрах, свисает с подбородка и расплывается в ягодицах. В конце концов это стало невыносимо.

— Да войдите и обыщите дом, если вам так нужно! — закричала она.

— Спасибо, мэм, — сказал Джей.

А что, если это засада? Может, несчастную напуганную женщину вынудили заманить их на верную погибель? Но выбора не было: приходилось рисковать.

Держась за оружие, детективы прокрались мимо Сьюзен и оказались в доме. Не говоря ни слова, они разделились и стали обыскивать дом. Оба были как на иголках и вслушивались в каждый зловещий шорох.

И очень скоро их худшие опасения подтвердились.

«Ухх… ухх… хуррр… аххр…»

Где-то в глубине дома Сьюзен Шефер хрипела и задыхалась в агонии. Ее убивали маньяки. Казалось, она была на последнем издыхании. Оба офицера тут же рванулись на помощь и увидели маленькую дверь, из-за которой и раздавались звуки.

— Полиция Лос-Анджелеса! — крикнул Кроуфорд и приготовился стрелять, в то время как Джей настежь распахнул дверь.

С головой в унитазе и пальцами во рту перед ними предстала коленопреклоненная звезда «Обыкновенных американцев».

— Да что с вами, ребята? — закричала она. — Дайте же наконец девушке спокойно закончить завтрак!

Глава двадцать четвертая

Звонок не умолкал. Мертвый Карл лежал на полу.

— Ответь.

Уэйн хладнокровно обошел диван и сел рядом со Скаут.

Брюс сказал ему, что это уж точно Фарра, его жена, и Уэйн может делать с ним все, что угодно, но он не станет никого впускать, чтобы потом Уэйн их убил.

Уэйн пожал плечами. Брюс постарался сосредоточиться. Как убедить Фарру уйти? Сосредоточиться было не просто: в голове у Брюса все еще звучал выстрел, убивший Карла. Настойчивый звонок не давал воспоминанию изгладиться из памяти: казалось, выстрел все еще гремел, а Карл умирал.

Брюс посмотрел на тело убитого друга.

— Зачем? — спросил он Уэйна. — Ведь мы могли его отпустить.

— Зачем? Зачем? — эмоциональный барометр Уэйна снова качнулся от безразличного спокойствия к слепой ярости. — Потому что он назвал мою девушку маленькой костлявой сучкой, Брюс. Вот почему. А что бы ты сделал? А что бы сделал мистер Круши-Ломай?

Мистер Круши-Ломай? Кто такой мистер Круши-Ломай? Брюс вспомнил о своей старой жизни, с которой, точно, было покончено. Он вспомнил о мистере Круши-Ломай. Да и как о нем забыть? Его лик был запечатлен на миллионах футболок и пластиковых контейнеров для завтраков.

Что бы сделал мистер Круши-Ломай?

— Мистер Круши-Ломай — всего лишь персонаж, которого я выдумал. Он ничего бы не сделал, потому что он не существует, ты, сумасшедший ублюдок!

Брюсом двигала не храбрость, а страх и отвращение. Он был в состоянии шока.

Снова раздался звонок, еще более продолжительный и громкий. Уэйн пристально посмотрел на Брюса, задетый его снисходительным тоном.

— Я знаю, что мистер Круши-Ломай — выдуманный персонаж, Брюс. Но это не значит, что он не существует, так ведь? Или ты мне будешь говорить, что Микки-Маус тоже не существует, а? Выдуманные персонажи существуют, но только в своем выдуманном мире, и я тебя спрашиваю, что в том мире сделал бы мистер Круши-Ломай, если бы кто-то посмел издеваться над его девчонкой и обзывать ее? Так вот, тебе известно так же хорошо, как и мне, что мистер Круши-Ломай крушил бы и ломал, если бы такое случилось, и именно это я и претворил в жизнь. А теперь прекрати истерику и пойди ответь на чертов звонок.

Брюс попытался побороть панику. Необходимо было сохранять спокойствие. О, господи, как мог он сохранять спокойствие? Он поднял трубку домофона и, стараясь выровнять дрожащий голос, стал убеждать жену прийти в другой раз.

Он сказал ей, что сейчас слишком рано. Что он не может с ней сейчас увидеться. Что он с женщиной.

— У меня тут вечеринка, черт побери. Я только что получил «Оскар».

Однако отговорить супругу голливудского миллионера от обсуждения алиментов оказалось не такой простой задачей.

Когда Брюс положил трубку, лицо его было совершенно безжизненным.

— Она поднимается. У нее есть ключ.

Уэйн снова безразлично пожал плечами. Ему было все равно. Он поднялся с места и потащил труп Карла к двери.

— Ну, я тогда, пожалуй, передвину нашего друга Карла. Ты же, наверное, не захочешь делить свадебные подарки и компакты над распростертым трупом.

— Я заставлю ее уйти! — крикнул Брюс. — Пообещай, что ты ее отпустишь, пообещай, что ты ее не убьешь.

Уэйн помедлил у двери. Он держал труп Карла за руки. Голова мертвеца смотрела Уэйну прямо в лицо.

— Может быть. Если только она не начнет нас оскорблять. Я пока отнесу нашего безмозглого приятеля в кухню. Приберусь тут, так сказать. А ты, Скаут, следи за порядком. — Он удалился вместе с трупом.

Скаут посмотрела на Брук.

— Извините, что я на вас накричала. — Казалось, она раскаивается. — Я не имела ничего в виду, вы просто дернули мне волосы.

Брук знала, что у нее в запасе всего лишь несколько минут на то, чтобы завершить начатое. Вид у Скаут был обнадеживающий. Похоже, мнение Брук ей небезразлично, а это уже неплохо для начала. Она снова встала на колени рядом со Скаут.

— Скаут, послушай. Так не может продолжаться долго. Раньше или позже вас все равно поймают, и чем больше вы к тому моменту натворите, тем строже будет наказание.

Скаут по привычке сфокусировала внимание на подушке, под которой лежал пистолет.

— Мы понимаем, что у нас проблемы, Брук. Большие проблемы. Но у Уэйна есть план.

— Какой у него может быть план?

— Я не знаю, Брук, но у него есть план. Он мне сказал: «У меня есть план, малыш, и все будет хорошо». Так и сказал. У него есть план нашего спасения.

Брук не располагала временем для длительных бесед.

— Его план заключается в том, чтобы угробить вас обоих. Такой у него план, и так все и случится. Появятся копы, Уэйн затеет перестрелку, и вас убьют. Да и нас тоже.

— У него есть план.

— Угробить вас.

— Ну, раз такой у него план, значит пусть так и будет. Мы погибнем вместе, неразлучные в крови, любви и славе.

Брук судорожно искала слова. У нее было всего несколько минут — а может, и меньше, — чтобы найти уязвимое место в броне Скаут. Что ей сказать? Что для нее важно?

— Любовь и слава, — повторила Скаут. — Когда-нибудь мы с Уэйном сделаем себе такую татуировку. Это наш с ним девиз.

Брук решилась.

— И ты ведь любишь его, правда, Скаут? Ты очень его любишь.

Она попала в точку. На эту тему Скаут готова была говорить часами.

— Я люблю его больше, чем жизнь, Брук. Если бы я могла сорвать с неба звезду и подарить ее Уэйну, я так бы и сделала. Если бы у меня был бриллиант размером с телевизор, я положила бы его к ногам Уэйна. Мои чувства шире, чем океан, Брук, и глубже, чем могила.

Сейчас или никогда.

— Уэйну нужна помощь, Скаут. Если ты его любишь, не дай ему умереть. Если ты его любишь, позволь нам стать вашими друзьями, Скаут, стать его друзьями.

Брук взяла ее свободную руку. Скаут немного напряглась, но не сделала попытки вырваться.

— Ты поможешь нам стать его друзьями?

— Если Уэйна схватят, его посадят на электрический стул, — прошептала Скаут. — Ему расплавят глаза. Вот что делает с человеком электрический стул. Я читала. — По щеке ее покатилась слеза.

— Но этого может и не случиться, — сказала Брук, мягко сжимая маленькую ладошку в своих руках. — Если мы сдадим Уэйна мирным путем, они положат его в больницу. Попытаются узнать, отчего он такой злой. Брюс — большой человек в этом штате, Скаут. Он поможет.

Брюс не смел пошевелиться. Неужели у Брук получится? У нее оставались какие-то мгновения. Она была уже близка, так близка к цели. «Попроси у нее пистолет!» — хотелось ему закричать. Каждая мышца его тела натянулась, как поводок рвущейся вперед собаки. «Просто просунь руку под подушку и схвати пистолет!»

Скаут подняла голову и взглянула на Брук своими огромными глазами.

— Знаешь, что я думаю, Брук?

— Что, Скаут, милая?

— Я думаю, ты считаешь меня дурой. — Казалось, она произнесла это скорее с сожалением, чем со злостью, и ей отчаянно хотелось, чтобы никто не заметил ее слабости.

Брук поспешила заверить ее в обратном.

— Нет! Нет, ты ошибаешься. Я вовсе так не считаю, Скаут. Ты мне нравишься, и я думаю, ты умная и должна быть особенно умной сейчас. Ведь ты не хочешь умереть. И не хочешь, чтобы мы умерли. И прежде всего Уэйн. Тогда ты действительно сможешь складывать бриллианты к его ногам. Дай мне пистолет, Скаут.

Скаут вздохнула. Почти мечтательно, словно была погружена в какие-то приятные грезы.

— Ты хочешь, чтобы я отдала тебе свой пистолет?

— Так будет лучше для всех, Скаут, даже для Уэйна.

Брюс заметил, что задержал дыхание и не дышит уже довольно долго. Он попытался тихонько выдохнуть воздух, так, чтобы не издать никакого звука. Главное сейчас не помешать им, иначе — катастрофа. Скаут все еще мечтательно смотрела на Брук.

— И если я тебе его отдам, ты будешь моей подругой?

— Я же сказала, что буду, разве не так? — ответила Брук. — И я сдержу свое слово. Дай мне пистолет.

Вот оно. Брюс неотрывно следил за подушкой, которая скрывала руку Скаут. Не двигается ли рука? Не вынимает ли пистолет? Рука действительно двигалась.

Голос у Скаут был тихий и испуганный.

— Хорошо, — сказала она, и это было самое сладкое слово, которое Брюс когда-либо слышал.

Крупный план руки Скаут, появляющейся из-под подушки и держащей пистолет.

Крупный план лица Скаут, которое вдруг совершенно меняется. Послушное и несчастное выражение уходит, обнажая ненависть и злобу.

Дальний план. Обе женщины в профиль: Скаут на диване, Брук на коленях перед ней. Одним внезапным и невероятно быстрым движением Скаут отводит руку с пистолетом и бьет Брук пистолетом по челюсти. Слышится неприятный хруст, когда пистолет соприкасается с костью и зубами. Брук резко падает на спину, а Скаут встает. Отъезд назад и переход к Скаут в полный рост. Она нависает над телом Брук, рука ее занесена в ударе. У Брук сильно разбит и кровоточит рот.

СКАУТ

Вот я тебе его и отдала, сука. Ну что, будем дружить? А? Ты же всегда держишь слово, разве нет? Ну, так ты мне теперь подруга?

Смена плана. Обзор с точки зрения Брук: лицо Скаут, перекошенное от гнева, глаза устремлены на Брук.

СКАУТ

Говори.

Смена плана. Брук, лежащая на ковре, с трудом размыкает губы и, глотая кровь, пытается ответить.

БРУК

Я твоя подруга.

СКАУТ

Ну, так мне не нужна такая подруга, как ты, шлюха! Ты хотела настроить меня против моего парня, а этому нет прощения! Может, ты для себя его присмотрела? Так, что ли? Ты на моего Уэйна засматриваешься? Только попробуй, сука, и я тебя прикончу.

В то время, как Скаут все больше убеждала себя в желании Брук отобрать у нее Уэйна (что было полным абсурдом), детективы Джей и Кроуфорд, оставив Сьюзен Шефер наедине с ее завтраком, раздумывали над следующим возможным шагом.

— Увы, опять мимо, — сочувственно сказал Кроуфорд, знавший, как серьезно относился к работе Джей. — Не расстраивайся. Идея была неплохая. Ну, то есть, и газеты ведь неделями обсуждали возможную связь между убийцами и этим фильмом.

— Нам нужно нанести еще один визит, — ответил Джей. — К оскароносцу.

— Деламитри?

— Да. И знаешь, мне кажется, к нему нам следовало поехать в первую очередь. Ведь кинорежиссеры теперь самые настоящие звезды… А некоторые даже известней, чем актеры.

— Что правда то правда. Ты видел Деламитри на церемонии? Он произнес отличную речь. Похоже искренне. Как если бы он все очень прочувствовал. Моя жена чуть не плакала.

Глава двадцать пятая

Едва Брюс успел осознать катастрофический провал отважного плана Брук по разделению врага, как начался новый, еще более ужасный кошмар.

На пороге стояла не только его жена Фарра, но и любимая красавица-дочь Велвет. Брюс в ней души не чаял. И хотя она не очень представляла, насколько дорога ему (Брюс редко выражал свои чувства), это было именно так. Брюс действительно любил Велвет. А в глубине души и на свой особый манер все еще любил и ее мать.

Какой они были парой!

Пятнадцать лет назад Брюс в один день получил свое первое режиссерское задание и свою первую (и до сих пор единственную) жену. Задание представляло собой рекламный ролик подержанных автомобилей — типичный образчик жалких дешевых роликов, которые крутят исключительно на местных каналах и в которых играют сами клиенты — заказчики рекламы.

«Вам нужны низкие цены? У меня низкие цены! Безумно низкие цены!»

В этот момент в сценарии был резкий переход к следующему кадру: на экране появлялся клиент в дешевых пластиковых очках, с фальшивыми усами и в ярко-зеленом котелке с пропеллером, как у вертолета.

«Да, да, вы просто безумны, если упускаете такую возможность! А я безумен, потому что даю вам ее, ха-ха!»

Затем картинка замирала: в кадре оставалась дурацкая улыбка и появлялся адрес магазина подержанных автомобилей. При этом хохот за кадром не смолкал, а нарастал: ха-ха-ха-хи-хи-хи-хи-хи!

Единственным положительным моментом съемок для Брюса было то, что на протяжении всего ролика клиента окружала группа обворожительных красавиц в бикини. В первой версии сценария клиент по ходу действия менял костюмы, красотки также должны были облачаться в сумасшедшие шляпы и маски, но в связи с ограниченным бюджетом от этой идеи пришлось отказаться.

Фарра была одной из красоток, и Брюс никогда не забудет момент, когда он впервые увидел ее. Она приехала на съемку на собственном «Харлее», который с хриплым рычанием ворвался на площадку. Все невольно обернулись. А она слезла с мотоцикла с таким видом, будто только что его трахнула. Глаза у Брюса едва не выскочили из орбит, как у персонажа голливудских мультфильмов: Фарра прибыла на съемку уже в костюме, готовая приступить к работе в любую минуту. Помимо черной кожаной куртки с металлическими заклепками на ней были только бикини и грубые ботинки.

Потрясенный Брюс запал на нее с первого взгляда, и в ту же ночь была зачата Велвет.

Брак Брюса и Фарры оказался удачным и, по голливудским стандартам, довольно долгим. Они поддерживали друг друга на пути к вершинам карьеры, пока однажды их желания и намерения серьезно не разошлись. Возраст Фарры не позволял ей больше играть в кино грудастых телок, и она начала напускать на себя умный вид, посещать курсы по театральному мастерству и пробоваться на «настоящие» роли, что приводило Брюса в полное смущение. В то же время Брюс становился идолом поп-культуры, которому было якобы наплевать на мнение общества (до того дошло, что он однажды даже надумал сделать татуировку), и Фарру, знающую интеллигентскую сущность Брюса, просто выворачивало от этой показухи. В общем, брак их развалился оттого, что улица прикидывалась бульваром, а бульвар маскировался под улицу — и им обоим друг от друга стало тошно.

И все же, сколько раз и как страстно Брюс ни хотел бы избавиться от Фарры в последние годы, ничто не шло в сравнение с его желанием не видеть ее сегодня. В это ужасное утро, когда они оказались запертыми в комфортабельном аду, во власти жуткого маньяка.

Пока же Фарра и Велвет пребывали в неведении относительно грозящей им опасности. Уэйн спрятал автомат, а Скаут быстро завернула свое оружие в складки платья и прикрыла сверху все той же диванной подушкой. Смогут ли эти двое уйти целыми и невредимыми, исполнив роли в драматическом спектакле в постановке Уэйна? Надежда была весьма призрачной.

Даже без оружия, сцена, представшая перед глазами Фарры и Велвет, привела обеих в замешательство.

На полулежала красивая женщина в измазанном кровью вечернем платье. Губа у нее была разбита и сильно кровоточила. С тела женщины, очевидно, только что слезло странное диковатое существо, теперь усевшееся на диван. Но ужаснее всех был нависший над ними мужчина, высокомерный и презрительный, с омерзительными злобными татуировками на мускулистых руках и пятнами на джинсах и майке, подозрительно напоминавшими пятна крови.

— Брюс, твоя старушка, — объявил мужчина.

Фарра вопросительно приподняла бровь и сунула в рот жвачку. Ее не слишком трогала презрительная фамильярность неотесанного грубияна: для того, чтобы произвести на Фарру впечатление, пары татуировок и задранного носа было мало.

— Что тут у вас происходит? — спросила она, входя в гостиную. — Какая-нибудь отвратительная оргия?

Велвет удивилась, но не очень.

— Пап, это та-а-ак гадко! Ты совсем с ума сошел. Ты что — наркотики принимаешь?

Для четырнадцатилетней девочки Велвет была пугающе самоуверенна. Впрочем, нужно отдать ей должное: не более самоуверенна, чем другие юные питомцы частных школ в Беверли-Хиллз.

Брюс едва мог говорить. Он пытался свыкнуться с присутствием дочери на этой кошмарной вечеринке.

— У нас здесь… ээ… репетиция, дорогая.

Лицо девочки выразило сомнение. Точнее, не просто сомнение, а абсолютное, безграничное презрение к такому абсурдному объяснению происходящего.

— Ага, — сказала она. — И что вы репетируете — римейк ужастика «Я плюю на твою могилу»?[7]

Брук с трудом соскребла себя с пола, прикрывая ладонью разбитый рот и кашляя проглоченной кровью.

Фарра смерила ее враждебным взглядом.

— Послушай, милочка, если это какие-то садомазохистские штучки и он тебя побил, то в качестве компенсации требуй часть его имущества, а на мое губы не раскатывай, договорились?

Брук не ответила. Сказать ей было нечего.

Вдруг, совершенно не думая о том, что делает, Брюс схватил в охапку Велвет и попытался вытолкать ее за дверь.

— Уходи, Велвет! Сейчас же уходи!

Ему было плевать на то, что это выглядело подозрительно. Он просто хотел, чтобы она ушла.

— Пожалуйста, папа, не нужно мне приказывать. Это неприлично. Я взрослая женщина. Я даже записала собственный видеокурс аэробики.

Это была правда. «Аэробика для подростков с Велвет Деламитри» пользовалась популярностью отчасти потому, что в равной степени вызывала интерес у девочек-подростков и у стареющих холостяков.

Получив отпор от Велвет, Брюс принялся за Фарру.

— Ты зачем ее привела? Пускай сейчас же уходит. Сейчас же! Ей тут нечего делать.

— Нечего? — презрительно ухмыльнулась Фарра. — Что ж, спасибо, Брюс, ты только что доказал, что я все правильно сделала. Я привела сюда нашу дочь для того, чтобы напомнить тебе, что нас двое, а ты один. И это должно быть отражено в бумагах о разделе имущества.

Брюс едва сдержался. Она говорит о деньгах! Им всем угрожает смерть, а она говорит о деньгах! Конечно, она не знает, что происходит, и все-таки, черт подери, с этой женщиной просто невозможно иметь дело!

В который раз после того, как начался весь этот кошмар, Брюс тщетно уговаривал себя успокоиться.

— Послушай, Фарра, мы все разделим по справедливости, я обещаю. Забирай, что хочешь, только, пожалуйста, возьми ребенка и уходи…

Хррр, хлюп. Уэйн сплюнул. Смачно сплюнул. Громко прочистил горло и демонстративно сплюнул в вазу, тем самым напоминая о своем присутствии и о том, что он здесь главный.

Брюс понял намек. Уэйну не нравилось поведение Брюса. Он должен был вести себя нормально, а предложение «забирай, что хочешь» в рамки нормального не вписывалось. Вести себя нормально — вот единственный способ сохранить жизнь Велвет. Но как это сделать? Брюс уже забыл, что считалось нормальным.

А вот Велвет помнила, и то, что происходило у нее перед глазами, не выглядело нормальным. К тому же ей все это не нравилось.

— Пап, кто эти люди? Твои друзья? Они могут уйти?

Уэйн прошелся по комнате, оценивающе разглядывая Велвет. Как и большинство ее ровесников, она носила более откровенный вариант консервативной взрослой одежды. Сегодня на ней был розовый шерстяной костюм (крохотная мини-юбка и обтягивающая кофточка), белые колготки, туфли на каблуках и много косметики. Этакая юная модель в одежде пастельных тонов. Хорошенькая, чистенькая и сияющая, как спелая вишенка. Уэйн с удовольствием присвистнул.

— Мм… ммм… Уверен, ты гордишься этой штучкой, Брюс.

Велвет предостерегающе выдвинула челюсть в ответ на хищный взгляд Уэйна. Чувствовала она себя отнюдь не так уверенно, как старалась показать.

Скаут тоже посмотрела на Велвет, но никакого удовольствия от зрелища не получила.

«Странно, — подумала она, — эти богатенькие девочки всегда имеют такой чистенький и свеженький вид и кажутся такими нетронутыми…» Скаут знала, что Уэйн с удовольствием тронул бы девочку, испоганил бы ее чистенькую жизнь. Но он этого, конечно, не сделает: понимает, что Скаут его тогда убьет. И все же ей не нравилось, как Уэйн глазеет на Велвет, и ей не нравилась Велвет.

— Ты попала в самую точку, крошка, — Уэйн все еще изучал взглядом Велвет. — Мы друзья твоего папаши. Я Уэйн, это Скаут, а сучка с распухшей губой — Брук Дэниелс.

— Брук Дэниелс? — Теперь Велвет уже не сомневалась, что застукала отца в разгаре отвратительной оргии. От этой мысли ей одновременно стало и легче, и страшнее: легче, потому что ситуация больше не казалась угрожающей, а страшнее, потому что все это было ужасно гадко. Некоторым детям достаточно подслушать как родители занимаются сексом, чтобы получить моральную травму. Присутствие же на одной из родительских оргий было непросто даже для такой закаленной голливудской девчонки, как Велвет.

Она скорчила противную рожицу.

— Плейбойские зайчики, папа? Бо-о-оже мой! Это же дешево и несовременно…

— Я зайчиком не была. Я была на центральном развороте. Кроме того, я актриса, — тихо сказала Брук.

Брюс решил еще раз попробовать выдворить Фарру, как бы ни реагировал на это Уэйн. Иначе Велвет скоро перемоет косточки всем присутствующим.

Карл был убит за свои неуважительные речи, а по части неуважительных речей даже бойкий нью-йоркский агент не может тягаться с маленькой голливудской принцессой.

— Фарра, — рявкнул Брюс, указывая на нее пальцем, — я занят! Убирайтесь! Немедленно!

Фарра не двинулась с места. Она прекрасно видела, как Брюс взволнован, и ей это было на руку. На такую удачу она и рассчитывать не могла: обычно он был спокоен и уверен в себе. Ситуация обещала финансовую выгоду, и Велвет тут оказалась весьма кстати.

— Брюс, ты говоришь о своей дочери и предлагаешь ей убраться из дома, который был ее домом. Это просто отвратительно. Ты что же — теперь предпочитаешь компанию шлюх и грязного отребья твоим…

— Простите, — перебила ее Скаут.

Брюс замер, ожидая града мстительных пуль, нацеленных в его несчастное семейство. Но Скаут пропустила оскорбление мимо ушей. Ее разбирало любопытство.

— Миссис Деламитри? Можно кое-что у вас спросить?

— Нет, нельзя, — ответила Фарра так презрительно, что это охладило бы раскаленную сковородку, но на Скаут никакого впечатления не произвело.

— Правда, что вы однажды так напились, что потеряли ребенка? Что вас так сильно тошнило, что случился выкидыш?

На секунду даже Фарра лишилась дара речи. Ее борьба с алкоголизмом была продолжительной и публичной. Она знала, что о ней ходили всевозможные слухи, но так ее еще никто не оскорблял.

— Что ты сказала?

— Об этом писали в «Нэшнл инквайрер»,[8] — ответила Скаут.

— Ха, я получше историю слышал, — встрял в разговор Уэйн. — Как-то раз пьяную миссис Деламитри притормозили на дороге копы и обвинили в том, что она не в форме. «Как не в форме?» — возмутилась она и так их ублажила, что они отпустили ее, даже не оштрафовав. Было такое, миссис Деламитри? — Уэйн рассказывал эту историю и раньше, но она его по-прежнему забавляла.

— Насчет ублажения копов не знаю, — важно сказала Скаут. — Но о том, что она напилась и ребенка потеряла, я точно читала.

— Да, а Велвет эту операцию впервые проделала, когда ей было семь лет, — добавил Уэйн.

— Какую операцию? Они писали про пластическую операцию! И все это вранье! — Велвет также доводилось о себе читать.

Фарра в ярости повернулась к Брюсу.

— Что здесь происходит, Брюс? Это что — какой-то дешевый прием? Пытаешься меня напугать? И не надейся — не сработает!

— Не сработает, пап, — сказала Велвет, присоединяясь к матери в борьбе за финансовое обеспечение. — Нам с мамой нужен этот дом и квартира в Нью-Йорке.

— Иначе в ход пойдут ток-шоу. Возьму, например, и расскажу у Опры, как ты использовал кремы для достижения эрекции…

— Мама, какая гадость!

Уэйн хохотнул и налил себе еще бурбона. Все было куда смешнее, чем он мог надеяться.

Брюс в отчаянии совсем потерял осторожность.

— Бери, что хочешь, Фарра, все, до последнего цента. Я сегодня же подпишу бумаги. Только уведи отсюда Велвет.

Наконец-то Фарра поняла: что-то здесь не так. Особой чувствительностью она не отличалась. Фарра была частью Голливуда, и проблемы других людей ее не касались. Она родилась толстокожей, а голливудские мастера пластической хирургии натянули ее кожу так плотно, что дурные предчувствия и сомнения отскакивали от нее, как горошины от барабана. Но в тот момент, когда Брюс предложил отдать ей все, что у него было, она почувствовала неладное. И это как-то было связано с людьми, заполонившими дом Брюса и не производившими такого уж хорошего впечатления. Фарра решила отложить беседу о деньгах.

— Мой адвокат тебе позвонит. Пойдем, Велвет. Мы уходим.

Но было слишком поздно. Уэйн загородил им выход.

— Да разве мы не разберемся без этих юридических паразитов, миссис Деламитри? Чертовы адвокаты когда-нибудь высосут всю кровь из нашей нации. К дьяволу адвокатов, говорю вам. Теперь я буду представлять интересы мистера Деламитри, не возражаете?

— Пойдем, Велвет. Мы побеседуем с твоим отцом в другой раз. — Фарра взяла Велвет за руку и попыталась протиснуться в дверь, но Уэйн не сдвинулся с места.

— Видите ли, миссис Деламитри, Брюс хотел бы, чтобы вы умерли. — Уэйн сделал эффектную паузу, а затем продолжил: — Он сам мне об этом сказал, и я подумал: Брюс доставил мне столько удовольствия, что я, пожалуй, мог бы исполнить его желание.

Тут он достал свой автомат и широко улыбнулся.

— Господи, Уэйн, отпусти их. Ты же обещал.

Уэйн прицелился в Фарру.

Велвет взвизгнула и, растеряв за три секунды всю свою напускную взрослость, превратилась в четырнадцатилетнюю девочку.

— Папа, сделай что-нибудь!

— Уэйн, пожалуйста! — заорал Брюс.

Уэйн смотрел поверх ствола в лицо Фарры.

— Ты же говорил, что хочешь ее смерти, Брюс?! Говорил ведь. Разве нет, Скаут?

— Я слышала.

— Ты же не бросаешься словами, Брюс? — Уэйн по-прежнему не сводил глаз с Фарры.

— Это была метафора, — умолял его Брюс хриплым от ужаса голосом. — Клянусь тебе, это была метафора!

— Брюс, Брюс, успокойся, приятель. Ничего страшного. Каждые несколько секунд кого-нибудь в этом мире убивают. Обитатели лос-анджелесских трущоб считают себя счастливчиками, дожив до обеда. А доживешь до времени, когда у тебя вставать перестанет, — так просто герой, старик. Плюнь ты на все, давай замочим суку. Я на себя возьму ответственность, а ты сохранишь свое добро.

Брюс судорожно соображал. Нужно было что-то придумать, что-то сказать.

— Ну же, Брюс, — продолжал Уэйн, — это лучшая ночь в твоей жизни. Меня разыскивает полиция, я перебил человек сто. Одним больше, одним меньше — для меня значения не имеет, а вот для тебя… Ты только подумай: тебе уже не придется слушать голос этой сучки, видеть ее костлявую физиономию. Ты сам сказал, что хочешь избавиться от нее, знаешь ведь, что сказал.

Все это время Уэйн испепелял Фарру взглядом. Он смотрел в ее лицо поверх ствола, пока произносил свою убийственную речь.

— Послушай, Уэйн, — Брюс медленно выговаривал слова, и каждый его слог был мужественной победой разума над страхом. — Метафора и реальность совсем не одно и то же. Ну, ты же говорил когда-нибудь: «Я мог бы съесть слона»? Или что-нибудь в этом духе? Но в действительности не смог бы съесть слона? Ты…

— Брюс! — Уэйн наконец отвел свой взгляд от автомата.

— Да?

— Ты учить меня вздумал?

— Нет, я просто…

— По-твоему, я не вижу разницы между выражением вроде «Я мог бы съесть слона» и правдой, даже если она исходит от такого бесхребетного слизняка, как ты, который боится признаться в том, чего он на самом деле хочет? Ты ненавидишь эту суку. Если бы она скончалась в автокатастрофе на пути сюда, ты бы здесь выплясывал джигу, сам ведь знаешь. Если бы эта забальзамированная костлявая кукла Барби вдруг исчезла из твоей жизни, ты был бы рад и счастлив. Ну, так вот твой шанс. Сучке встретился маньяк-убийца. И ты тут ни при чем, так что не дергайся. Смотри, как я ее прикончу, и радуйся.

Уэйн снова прицелился. Фарра вскрикнула и закрыла рукой глаза.

Брюс встал между Фаррой и дулом автомата.

— Я не хочу, чтобы она умирала, ты понял? Не знаю, что я там раньше говорил, но я ей смерти не желаю и ненависти к ней не испытываю. И если мое мнение что-то значит для тебя (а ты утверждаешь, что значит), умоляю, не стреляй. Оставь ее в покое. Пожалуйста!

Уэйн опустил автомат.

— Ну что ж, я просто хотел тебе помочь. Нет так нет, и нечего впадать в истерику.

В этот момент, ко всеобщему изумлению, Брук, которая, казалось, совершенно выдохлась, прыгнула на Скаут и прижала пистолет к ее виску.

В то время, как все были заняты обсуждением судьбы Фарры, Брук готовила контрнаступление. Она пробралась рукой в свою сумочку, по-прежнему валявшуюся на полу рядом с колготками, так грациозно снятыми в той, другой, счастливой жизни. В сумочке лежал пистолет, которым Брук мастерски напугала Брюса и с помощью которого добилась приглашения на пробы в его новый фильм.

Атака была такой стремительной и внезапной, что Скаут не успела вынуть свое оружие из-под подушки и оказалась во власти Брук. Равновесие сил неожиданно изменилось.

— Брось автомат, Уэйн, подонок чертов, — закричала Брук, — иначе тебе придется соскребать мозги этой маленькой шавки вон с той стены!

Брук выглядела пугающе: вокруг ее красивого рта засохла кровь, некогда шикарное платье было рваным и грязным, а тело дрожало от напряжения. Мужества у Брук всегда хватало (в чем Брюс имел возможность убедиться), но за последние часы она пережила так много, что, казалось, теперь была способна на все.

Похоже, в этом Уэйн не сомневался.

— А ну, быстро убери пушку от моей девушки. — Он медленно отвел пистолет от Фарры и Брюса и нацелил его на Брук. В ответ Брук только крепче прижала пистолет к виску своей жертвы. Скаут вздрогнула.

— Брук, крошка, — Уэйн был абсолютно спокоен, — ты ведь знаешь, что если убьешь Скаут, ни тебе, ни Брюсу, ни этим двоим уже не жить.

— Возможно, Уэйн, но ты любишь Скаут, а мне плевать на всех этих придурков. Ну, перестреляешь ты нас, все равно это не вернет тебе твою девчонку — я успею продырявить ее птичьи мозги, если, конечно, найду их.

Безвыходное положение. Классика жанра. Любой приличный кинорежиссер потратил бы добрых две минуты, демонстрируя мельчайшие детали сцены — побелевшие костяшки пальцев на пистолете, сузившиеся глаза, тяжело вздымающуюся грудь Брук.

Уэйн улыбнулся.

— Знаешь, когда такое показывают в кино — двое людей тычут друг в друга пистолетами, потеют и все такое, — я все никак не соображу, в чем там у них проблема. Чего они болтают языками вместо того, чтобы стрелять?

И Уэйн спустил курок.

Брук, как тряпичную куклу, отбросило к мини-бару — с той лишь разницей, что из тряпичных кукол редко хлещет кровь.

— Ну, разве это не кажется разумным выходом из положения?

Героическая атака закончилась так же внезапно, как началась. От вспыхнувшей было надежды на спасение не осталось и следа. Пистолет Брук потеряла, стукнувшись всем телом о мини-бар, и похоже, больше уже не сможет поднять. Складывалось даже впечатление, что и саму себя она вряд ли поднимет.

Брюсу казалось, что он сходит с ума. В его гостиной в течение часа были застрелены два человека.

— Когда это кончится, Уэйн? — спросил Брюс.

На секунду его отчаяние пересилило страх. Прекрасная женщина, с которой он только что познакомился, умирала. Она так отважно сражалась, куда отважнее, чем он, а теперь ей суждено было погибнуть раньше, чем ему, хотя единственной ее ошибкой было то, что она ушла с вечеринки не с тем парнем.

— Скоро, Брюс. Увидишь, у меня есть план.

Уэйн подошел к окну и выглянул в роскошный двор особняка.

— А вот и они.

Глава двадцать шестая

Детективы Джей и Кроуфорд никогда еще так не удивлялись.

Буквально несколько минут назад, во время столкновения Брук и Уэйна, полицейские свернули к дому Брюса. Ворота во двор были открыты, и это тут же показалось им подозрительным. Медленно и осторожно двинулись они по дорожке, посыпанной гравием.

— Никто в наши дни не оставляет ворота открытыми, — нервно проговорил Кроуфорд.

Свернув за угол, они оказались у входа в дом — сомнений не осталось: чутье не подвело Джея, Магазинные Убийцы найдены. Перед домом стояли три автомобиля: «ламборджини» Брюса, «лексус» Фарры с серебряной табличкой «ФАРРА» вместо номера и большой старый «шевроле» 57-го года.

Кроуфорд осторожно сдал назад и отвел машину за угол.

— Говорит детектив Джей, — прошептал Джей в рацию, с трудом сдерживая волнение. — Срочно вызываю подкрепление.

Не успел он закончить фразу, как послышался приглушенный рокот, вскоре переросший в настоящий рев. Джей и Кроуфорд обернулись.

— Черт побери! — воскликнул Кроуфорд. — Вот это скорость!

Бесконечная череда машин и фургонов въезжала в ворота Брюса. На некоторых были обозначения сразу нескольких телевизионных компаний; другие принадлежали какому-нибудь одному известному каналу. К какофонии присоединился шум пропеллеров. Вниз хищно устремились два телевизионных вертолета. Полицейские пока не прибыли, но и они вот-вот должны были появиться.

Джей и Кроуфорд следили из автомобиля, а Уэйн — из окна за тем, как двор особняка заполнялся машинами (крушащими по ходу оросительную систему газонов), а из машин вываливалась целая толпа народу. За три минуты тишина и безлюдье превратились для Джея и Кроуфорда в смутное воспоминание. У каждой стены или ограды стоял стрелок, а остальное пространство занимали репортеры и их съемочные группы. Недоставало только глазеющих зевак, которые всегда толкутся на заднем плане, улыбаясь и приветственно размахивая руками во время телевизионных съемок.

В осажденном доме Брюс подошел к окну и встал рядом с Уэйном. Уже почти угасшая надежда снова зашевелилась в глубине его души.

— Они нашли тебя, — сказал Брюс.

— Они нашли? — ответил Уэйн, не отрывая взгляда от бурной деятельности за окном. — Они меня нашли? Да нет, старик, я сам сказал им, где я, и сам их сюда позвал.

Уэйн отвернулся от окна, схватил телевизионный пульт и стал перебирать каналы.

Это не заняло много времени. Примерно по двадцати каналам шли мультфильмы, а еще по двадцати показывали дом Брюса.

Уэйн пощелкал по выпускам новостей.

«… печально известные серийные убийцы, Уэйн Хадсон и его красавица-подруга Скаут…» — говорил по одному из кабельных каналов репортер, стоявший на фоне апельсинового сада Брюса.

— Вечно они не знают моего полного имени, — раздраженно заметила Скаут, хотя на самом деле была довольна тем, что настоящий голливудский репортер назвал ее красавицей.

Уэйн переключил на один из основных каналов, где шли шоу «Сегодня» и «Доброе утро, Америка».

«…считается, что преступники скрываются в доме Брюса Деламитри, известного кинорежиссера, чьи творения, возможно, и подтолкнули их к совершению своих безжалостных убийств…»

Идеально ухоженная женщина-репортер стояла позади бассейна Брюса.

— Папа, это же наш бассейн! — удивленно воскликнула Велвет.

Брюс уставился в телеэкран. Мысли разбегались. А подумать нужно было о многом. Об опасности, которая угрожала дочери… О Брук, умиравшей от ран… Об убитом агенте и охраннике… О неожиданном заявлении Уэйна, что будто бы он сам связался с властями…

Несмотря на столь огромный выбор тем для размышления, мозг Брюса был поглощен лишь одной мыслью:

— Они во всем обвиняют меня! Боже мой! Эти придурки обвиняют меня!

— Очень на это надеюсь, приятель, — заметил Уэйн и щелкнул на другой канал.

«Мистер Деламитри покинул церемонию вручения Оскара в компании модели „Плейбоя“ Брук Дэниелс…»

На экране появились фотографии Брук в обнаженном виде. Кто-то на этом телеканале проделал отличную работу по подбору фотографий.

Невероятно, но несмотря на шок и то полубредовое состояние, в котором она находилась, Брук сумела понять смысл сказанного в репортаже.

— Я актриса, мать вашу! — прохрипела она с пола.

— Потише, Брук, ты мне мешаешь смотреть телевизор, — сказал Уэйн и снова переключил канал. На экране появилась очередная идеальная залакированная головка, на этот раз на фоне гаража.

«…оставляя после себя ужасный след разрушения и смерти; убивая без разбора, подобно антигероям знаменитого фильма Брюса Деламитри „Обыкновенные американцы“, получившего „Оскар“ на вчерашней церемонии…»

«Они винят меня! О, господи, они винят меня…» Брюс был шокирован. Эта девушка стоит перед его гаражом, ведет репортаж практически из его дома, где Брюса держат в заложниках вооруженные бандиты, и при этом она его же и обвиняет!.. Обвиняет в разрушениях и смерти, которые, как Брюс уже пытался доказать в последние несколько месяцев, абсолютно никакого отношения к нему не имеют.

Уэйн продолжал скакать по каналам.

«Гомер, я тут читала школьный табель Барта, — говорила Мардж. — И там написано, что академическая успеваемость нашего мальчика оставляет желать лучшего».

«Действительно? — ответил Гомер, глотая пиво. — Желать лучшего? Звучит неплохо. Это у него, наверное, от меня».

«Просто он дурак, папа», — возразила Лиза.

«Съешь мои шорты», — огрызнулся Барт.

— Извините, — сказал Уэйн и переключил канал.

— Оставь! — запротестовала Скаут. — Мне нравятся «Симпсоны», и мы не видели этот эпизод.

— В другой раз, малыш.

А с экрана уже неслась очередная обличительная речь.

«…и вот эти двое „обыкновенных американцев“ скрываются в доме у человека, который предсказал их появление, может, даже не предсказал, а вызвал…»

Брюс заорал:

— Убийц создает природа, а не кино!

Уэйн выключил телевизор.

— Ну, раз вам всем так хочется поболтать, обойдемся без ящика. Все равно ни черта не слышно.

Теперь заговорила Фарра. Она не сразу пришла в себя после кошмара, пережитого под дулом пистолета Уэйна, но сейчас к ней возвращалась прежняя уверенность в себе. Дом окружали сотни полицейских. Возможно, все-таки удастся выжить.

— Послушай, — она прикурила длинную тонкую розовую сигарету с золотистым фильтром, — вокруг полиция, и тебе не убежать.

— Я уже объяснял, дамочка, что бежать не собираюсь. Я сам их пригласил. Позвонил им, когда вам дверь открывал.

Брюс ничего не понимал.

— Ты копам позвонил?

— Да нет, звонил я в «Эн-би-си», сказал им, чтоб пригнали сюда все станции, ну а они, наверное, полицию вызвали. Впрочем, это не важно. Мы со Скаут привыкли копов игнорировать.

Вокруг особняка Брюса и Фарры было столько копов, что игнорировать их мог бы только Будда. Полицейских было практически столько же, сколько и журналистов, и постоянно прибывали новые. Детективы Джей и Кроуфорд с тяжелым сердцем покидали место событий.

— Нам нечего здесь больше делать, — пришлось признать Джею.

Для него такой поворот событий был горькой пилюлей. Проведя сложнейшее интуитивное расследование и самостоятельно обнаружив двух неуловимых отчаянных преступников, он должен был теперь признать, что только на несколько секунд опередил всю остальную полицию Лос-Анджелеса. Они здесь ничем уже не могли помочь: из грузовиков и вертолетов выгружались все новые и новые военизированные формирования; Джей и Кроуфорд с достоинством ретировались.

В одном из вертолетов, круживших над домом, находился начальник департамента полиции Лос-Анджелеса, офицер Корнелл. Сегодня он был разбужен потрясающей новостью: Магазинные Убийцы держат Брюса Деламитри и его семью в заложниках в их собственном доме. Корнелл решил руководить операцией лично.

У него не было выбора. Он отчаянно нуждался в эфирном времени.

Тридцать лет назад, когда Корнелл только пришел в полицию, он и не думал, что когда-нибудь превратится в политическую шлюху. Но именно это с ним произошло. Когда-то Корнелл мечтал ловить мошенников, теперь же он водил с мошенниками дружбу. Более того, он стал одним из них. В своих действиях он больше не руководствовался законом. Так уж получалось, что умение предсказывать и уравновешивать политические и социальные последствия этих действий оказалось куда важнее закона. Он больше не был полицейским — он стал политиком, причем не самым честным. Впрочем, честных политиков в городской администрации не было и быть не могло: само ее шаткое здание держалось на полуправде, если не на откровенной лжи. Правду никто не говорил по той простой причине, что единой правды не существовало. У каждой социальной группы, образованной по расовому, финансовому, географическому, сексуальному, религиозному или любому другому принципу, обнаружилась своя персональная правда. И эта правда была диаметрально противоположна всем другим и даже несла в себе угрозу для них. В городских делах царила ужасная неразбериха, и основной задачей начальника полиции, как, впрочем, и любого другого политика, стала необходимость убеждать общественность, что никакой неразберихи нет.

Для этого нужна была работа с публикой, а значит, эфирное время. И вот сегодня Корнелл мог его получить.

Вертолет начальника полиции приземлился, и Корнелл вышел из него торжественно и важно, погрузившись в гущу щелкающих фотоаппаратов. Он был военным генералом на линии фронта и за барьером фотообъективов видел мощь своей могущественной армии. Корнелл чувствовал себя отлично. Все это казалось невероятным. Вдруг, в самый нужный момент (всего за три месяца до выборов в городскую администрацию), нежданно-негаданно он получил подарок — участие в самой настоящей осаде, где можно показать себя героем-мачо, одним надрать задницу, другим ее вылизать — и выйти из переделки победителем. Это было громкое дело, в котором замешаны большие деньги, большие люди и крупный скандал, но главное — да, самое главное, самое главное в квадрате, самое главное и аллилуйя! — в деле не имелось расового конфликта! Преступление без расистской подоплеки! И это в год выборов! Корнелл благословлял свою судьбу. Благодарил своего Бога. Он был готов поверить, что, наверное, сделал что-то очень хорошее в детстве или юности, за что и получил теперь этот невероятный подарок. Впервые за долгое время ему попалось преступление городского, регионального, национального и международного значения, которое не имело никакого отношения к расизму. Он даже не надеялся, что такое с ним еще когда-нибудь случится.

Начальник полиции сам был темнокожим. Он много раз в своей жизни сталкивался с расизмом и ненавидел его от всей души. Однако ненависть Корнелла к расизму носила особый характер, связанный не с цветом его кожи, а с его работой. Корнелл был главным копом города. Он этим гордился и хотел работать хорошо, но на его пути всегда вставал расизм, ненавистный расизм всех цветов и оттенков. Полицейская работа как таковая перестала существовать. Теперь ему ежедневно встречались так называемые «флюгерные» дела. Мужчина убил женщину, бандиты избили человека. Казалось бы, все просто, но вдруг выясняется, что у героев драмы разный цвет кожи — и дело тут же превращается в запутанный лабиринт, в котором совершенно не важно, кто прав, кто виноват. Имеет значение только одно — какое впечатление складывается о деле у присяжных и общественности.

Но вот — фантастика — дело без каких-либо элементов расизма. Жертвы и злодеи одного цвета. Страшно представить, что бы началось, если бы преступники, стрелявшие в модель «Плейбоя» и держащие в заложниках белую девочку, оказались темнокожими или азиатами. Не менее ужасной была бы ситуация, в которой белые преступники напали бы на темнокожего режиссера и модель. В любом случае дело давно бы превратилось в политический футбол, и под воротами особняка торчали бы возмущенные пикетчики и борцы за расовую справедливость. Корнелл даже не хотел об этом думать.

Ему повезло. Судьба подкинула ему идеальное громкое дело, которое он должен был использовать на все сто.

К сожалению для начальника полиции, на месте событий находился еще один начальник, также обрадованный представившейся возможностью отличиться. Брэд Мюррей, директор отдела новостей компании «Эн-би-си» считал осаду дома Брюса Деламитри едва ли не самым невероятным происшествием, на котором он когда-либо присутствовал.

— Если бы это не было правдой, — заметил Мюррей своей шикарной личной помощнице, выходя из собственного вертолета, — я никогда бы не посмел такое придумать.

Однако все происходило на самом деле; более того, главный злодей этой истории понимал значимость телевизионных новостей: телевидение сегодня не оставляло без внимания ни одной стоящей драмы.

Два больших босса встретились в бронированном автомобиле. Спорили о том, кто удостоится чести связаться с домом Брюса Деламитри и будет вести переговоры с преступниками. Естественно, начальник полиции Корнелл заявил, что это дело властей. Телевизионный босс Мюррей возразил, что Уэйн Хадсон позвонил на телевидение, а не в полицию и ясно дал понять, что хочет видеть главного телевизионщика.

Лет десять назад Корнелл просто приказал бы своим констеблям выкинуть Мюррея из машины, но сейчас для этого был не лучший момент. Приближались выборы, а город постоянно висел на краю пропасти. Начальник полиции понимал, что должен сотрудничать с журналистами, так же как и они должны сотрудничать с ним, поэтому Корнеллу и Мюррею пришлось пойти на компромисс. Приказав телефонной станции заблокировать все другие звонки на номер Деламитри (знакомые Брюса, естественно, обрывали телефон, пытаясь к нему пробиться), большие начальники решили вместе позвонить Уэйну.

И оказалось, что спорили они напрасно: Уэйн с ними беседовать не собирался.

— Заткнитесь и слушайте! — рявкнул он в телефон, даже не попытавшись выяснить, кто ему звонит. — Это Уэйн Хадсон, Магазинный Убийца. Мы с моей девочкой здесь главные, понятно? У нас тут Брюс Деламитри, Брук Дэниелс, которая, кстати, актриса, а не модель — так и скажите своим репортерам, усекли? Еще у нас тут жена Брюса и их дочка, Велвет, просто куколка, и что бы я с ней ни сделал, это будет настоящее шоу. А сейчас давайте мне ваш номер, я позвоню, когда подготовлю мои требования.

Начальник полиции Корнелл продиктовал свой номер и решил, что самое время начать переговоры. В конце концов, он был экспертом в этом вопросе.

— Ну, Уэйн, — сказал он, — вижу, ты хочешь заключить с нами сделку…

— Я хочу, чтоб ты заткнулся, — прервал его Уэйн. — Когда буду готов, сообщу. И диктовать условия здесь тоже буду я. Сами знаете, на это я способен. Не звоните мне. Все. Отличного вам дня.

Начальник полиции и директор «Эн-би-си» положили трубки и взглянули друг на друга.

— Думаю, придется подождать, босс, — констатировал полицейский. — Может, меня пока загримируют?

— Обязательно, босс, — ответил телевизионщик.

В это время Уэйн отошел от телефона.

— А что вы имели в виду, когда сказали, что я просто куколка и это будет настоящее шоу? — спросила Велвет. Голос ее, по вполне понятной причине, слегка дрожал. — Что вы со мной собираетесь сделать?

— Все в порядке, милая, — попыталась успокоить ее Фарра, хоть это и была явная ложь. — Мы что — твои заложники?

Уэйн налил себе бурбона; он полагал, что заслужил хорошую порцию спиртного. Скаут по-прежнему сосала свой коктейль. Она не слишком любила спиртное.

— Ну, что-то в этом роде, — ответил Уэйн. — Вообще-то у меня есть план.

— У Уэйна с самого начала был план, — с гордостью сказала Скаут.

— Какой еще план? — заорал Брюс. Он больше не справлялся с раздражением. — О чем ты говоришь?

— Я говорю о плане, который нам со Скаут поможет избежать электрического стула. Вряд ли в нашем положении можно думать о чем-то другом.

Брук все еще была в сознании. Велвет когда-то посещала курсы медицинской первой помощи. Проявив завидное самообладание, которое, наверное, удивило бы ее учителей и одноклассников, она сумела усадить Брук в правильное положение и придавила ее рану подушкой, так что Брук могла следить за ходом разговора.

— Какой там план! — подала голос Брук. — У вас нет шансов. Вы оба сдохнете.

— Молчите, — вмешалась Велвет. — У вас серьезная рана, и любая физическая активность препятствует свертыванию крови. — Она повернулась к Уэйну. — Ей нужен врач. Разве нельзя позвать сюда врача?

— Может быть. Пока не знаю, — ответил Уэйн.

— Но она же умрет.

— Мисс Деламитри, я думал, вы уже поняли, что меня такие вещи не слишком огорчают.

Брюс по-прежнему стоял у окна. Полицейские машины и фургоны телевизионщиков продолжали прибывать. Все восемь акров земли перед домом были заполонены людьми и техникой. Невероятно! За двадцать минут у Брюса во дворе вырос целый поселок. Здесь были спутниковые тарелки, треноги, шикарные прически, машины, десятки тысяч метров электрического кабеля. Шум, который производил весь этот муравейник, наверное, был слышен за много миль отсюда.

Брюс пытался составить полную картину происходящего.

Его охранник мертв. Карл мертв. Брук умирает. Ему только что дали «Оскар», а вся пресса Лос-Анджелеса и примерно половина полицейских разбили лагерь на его газоне. Но хуже всего было то, что человек, который организовал все это (за исключением «Оскара», хотя, по мнению журналистов, он и к «Оскару» был причастен), стоял в его гостиной, беззаботно попивая его бурбон и держа под прицелом его семью. Как такое могло случиться? К тому же за столь короткое время? В чем тут дело?

— Какой у тебя план, Уэйн? — спросил Брюс. — Пожалуйста, расскажи мне о своем плане.

— Хорошо, Брюс, расскажу. Как тебе известно, мы со Скаут убивали и крушили в четырех штатах. Что правда то правда. Отрицать это бессмысленно, поскольку так оно и было. И я хотел бы сказать тебе: все эти покойники по всей Америке заслуживали смерти. Хотел бы я, чтобы все было как в кино и все они были насильниками, грубиянами, продажными полицейскими, лицемерами и плохими родителями своим детям, и все без исключения получили по заслугам. Но это не так.

Скаут подумала, что Уэйн слишком строг по отношению к самому себе. Разве должны они перед кем-либо оправдываться?

— А может, это и так, Уэйн, — возразила она. — Мы ведь не были ни с кем из них достаточно знакомы, чтобы утверждать обратное.

— Не важно, милая. Суть в том, что мы глубоко увязли в дерьме. Они знают, кто мы, и рано или поздно нас поймают. Наши физиономии попали на сотню видеозаписей в супермаркетах. К тому же Скаут не удержалась и отправила фотографию, где она заснята во всей красе, в местную газету своего родного города. Это было глупо, но я ее прощаю.

— Они писали, что я дешевка! Вот я им и показала.

— Да, милая, ты им показала. Короче, Брюс, я веду к тому, что, как бы мы ни изворачивались, нас скоро поймают. И при таком раскладе вероятность, что нас поджарят на электрическом стуле, у меня и у Скаут выше среднего.

Брук булькнула, сидя на ковре. В переводе ее бульканье означало что-то вроде: «Чем раньше, тем лучше, приятель».

Уэйн на нее никак не среагировал.

— И вот тут в игру вступаешь ты, Брюс.

— Я? Но что я могу?

— Ты нам нужен, Брюс. Ты нас спасешь.

— Ты наш спаситель, Брюс, — добавила Скаут. — Поэтому мы здесь. Ты все изменишь в нашей жизни.

— Отдай им все, что они хотят, Брюс. Отдай им все — пусть забирают! — Это был голос Фарры. У нее вновь появилась надежда на счастливый конец в этой истории. Неужели им все-таки удастся выкупить свои жизни? И застрахован ли Брюс от ограбления?

— Я не знаю, что им нужно! — крикнул Брюс Фарре. И снова повернулся к Уэйну. — Так что же тебе нужно? Скажи, и ты это получишь, чего бы ни попросил.

— Нам нужно оправдание, Брюс, — сказал Уэйн. — Нам нужен кто-то, кто возьмет на себя вину.

Глава двадцать седьмая

Репортеры на газоне у Брюса продолжали пережевывать те крохи информации, которые у них имелись:

«…Оскароносец… Магазинные Убийцы… красавица-модель/актриса… хорошенькая дочка… бывшая жена…»

На телеэкране репортажи сопровождались отрывками видеозаписи вчерашней церемонии: Брюс на красной дорожке… Брюс на пылающих ногах и с «Оскаром» в руке… Брюс и Брук, танцующие на балу.

Затем — «назад, в студию», где важные телеведущие повторяли информацию для тех, «кто только что к нам присоединился»:

«…Оскароносец… Магазинные Убийцы… красавица-модель/актриса… хорошенькая дочка… бывшая жена…»

И снова — к репортерам на газоне.

«Давайте посмотрим, как развиваются события в доме Брюса Деламитри».

«События пока не развиваются, — отвечали репортеры. — Все, что на данный момент известно, — это… Оскароносец… Магазинные Убийцы… красавица-модель/актриса… хорошенькая дочка… бывшая жена…»

«Ну что ж, тогда давайте обратимся к нашим экспертам в области шоу-бизнеса и криминальной психологии».

В Лос-Анджелесе и по всей стране на скорую руку были собраны «эксперты», которые теперь, напудренные и снабженные микрофонами, делились с телезрителями своей оценкой происходящего.

«По вашему мнению, что именно происходит в доме Брюса Деламитри?» — важно спрашивали телеведущие.

«Ну-у… это классический случай, — дружно пели в ответ эксперты, и каждый неизменно добавлял: — Именно такой случай подробно описан в моей последней книге, которую вы, конечно, можете найти во всех крупных книжных магазинах».

Глава двадцать восьмая

Брюс и Уэйн стояли рядом у окна, глядя на город, выросший у Брюса на лужайке. Сотни орудий были нацелены на Уэйна, но не стреляли, потому что Скаут находилась вне зоны досягаемости.

— Ты хочешь, чтобы кто-то взял на себя вину? — переспросил Брюс. — И как ты это себе представляешь? Какой-нибудь маг и волшебник объяснит происходящее оптическим обманом и заявит, что на самом деле всех перестреляли не вы, а кто-то другой?

Брюс только притворялся удивленным. На самом деле в его мозгу уже зародилось страшное подозрение.

На полу, у мини-бара, закашлялась Брук. Может быть, пыталась что-то сказать, а может, просто кашляла.

— Ей нужен врач, — забеспокоилась Велвет. — Позовите врача.

Уэйн снова разозлился и резко навел на Велвет пистолет.

— Я эту суку не просил угрожать моей девушке. Она сама виновата, нечего было хвататься за пушку. А теперь заткнись — мы с Брюсом разговариваем. Или тебе помочь заткнуться, а?

Он шагнул к девочке и занес над ней кулак. Велвет разрыдалась.

— Если ты ее ударишь, — сказал Брюс, — клянусь, на мою помощь можешь не рассчитывать.

— Ты будешь делать то, что я тебе скажу, даже если маленькая сучка схлопочет по шее. — Настроение Уэйна менялось с пугающей быстротой.

— Пожалуйста, не бей меня, — рыдала Велвет.

— Она же ребенок, Уэйн, — вмешалась Скаут. — Не надо ее бить. Не опускайся до такого.

— Никакой она не ребенок, милая. В Голливуде дети рождаются взрослыми. Эта маленькая сучка, наверное, уже потратила больше денег за свои недолгие годочки, чем твоя мамаша получила бы за пятьдесят жизней. Она заслуживает хорошей порки.

— Повторяю, — снова заговорил Брюс, — если ты ее ударишь, о своем плане можешь забыть.

Уэйн медленно опустил кулак.

— Хочу пояснить, Брюс: я выполняю желание моей девушки — не твое. Заруби себе на носу: ты будешь делать то, что мне угодно, врежу я твоей пигалице или нет.

Брюс воспользовался моментом, чтобы вернуться к теме разговора.

— Ну, так чего же ты хочешь? — взмолился он. Ему необходимо было услышать правду, какой бы страшной она ни оказалась. Страшной потому, что в глубине души Брюс понимал, зачем пришел к нему Уэйн.

— Я хочу, чтобы ты выступил в роли нашего защитника. Чтобы ты попросил о помиловании и спас нас от электрического стула.

— Попросил о помиловании? Ты что — совсем свихнулся?! Думаешь, мои слова спасут вас от наказания? Да вы виновны не меньше Гитлера!

— Виновны, если ты имеешь в виду, что мы и правда сделали то, что сделали, но ведь не в этом суть, посуди сам. В наши-то дни! Какая разница, виновен ты или нет — тебя все равно могут признать невиновным.

Брюс перестал что-либо понимать. Все взгляды были устремлены на него, только Скаут самозабвенно изучала свои ногти на ногах.

— Помнишь, — продолжил Уэйн, — ту мексиканскую телку, которая мужу член отрезала? Она была виновата и даже не отрицала этого. Отчикнула парню его достоинство и выкинула из окна машины. И что — сидит она за это? Ворочает булыжники на солнцепеке? Очень сомневаюсь. А все потому, что она была одновременно и виновата, и невиновна. В Америке такое вполне возможно.

Скаут оторвалась от своего занятия.

— Все правильно. Она это сделала и была права. Подонок бил ее и насиловал, так что получил по заслугам. Надеюсь, нож у нее был ржавый.

Уэйн поморщился.

— Знаешь, Скаут, тут мы с тобой не сходимся во мнении. Я лично не представляю, как муж может насиловать жену. Муж берет у жены то, что и так ему принадлежит. К тому же эта мексиканская сучка отрезала член у бывшего морского пехотинца, служившего на благо американского народа, а потому должна гнить в грязной дыре, на свободе ей не место.

— Он ее бил.

— В этом случае, дорогая, от мужа уходят, а не член ему отрезают.

— Присяжные ее оправдали.

— Значит, они там все были лесбиянками и гомиками.

Скаут фыркнула и вернулась к изучению ногтей.

— А-а, ладно, ну тебя, — бросил Уэйн, — мы отклонились от темы. Я говорю, что, как бы там ни было, эта сука вышла на свободу. Совершила преступление, во всем призналась, ни капельки не раскаиваясь в содеянном, и все-таки вышла на свободу. Виновата, но невиновна, ясно? У нас в Америке такое возможно. Главное, чтобы тебя оправдали.

— То есть ты полагаешь, — Брюс постарался, чтобы это звучало отрезвляюще, — что для массового убийства может быть какое-то оправдание?

— Брюс, в США найдется оправдание для чего угодно. Помнишь тех копов, которые избили ниггера и начали беспорядки? Там все на пленке было заснято — и что? Сидят они в тюрьме? Нет, сэр, не сидят. А О. Джей Симпсон? Сначала кричали, что он убил жену. Потом оказалось, что настоящая жертва — не мертвая телка, а сам Симпсон. Жертва полицейского-расиста, которого, кстати, тоже не посадили. В этой стране никто ни в чем не виноват. Так с чего же мы со Скаут будем отвечать за то, что натворили?

Брюс мысленно увидел себя вчерашнего, проникновенно толкающего речь на губернаторском балу. Неужели это было вчера? Скорее, в прошлой жизни… Брюс снова услышал собственный голос, парящий, как ему тогда казалось, над банальностью и лицемерием толпы: «Никто ни в чем не виноват».

Он сам это сказал.

Так неужели Уэйн прав и все сойдет ему с рук?

— Уэйн, подумай. На твоей совести слишком много жертв. Для этого не может быть оправдания.

Уэйн улыбнулся, снял телефонную трубку и начал набирать номер.

— Брюс, ты только что получил «Оскар». Если я скажу, что ты сейчас, наверное, самый знаменитый режиссер в мире, это не будет лестью. Ты действительно достоин всемирного признания. Ты хорошо поработал и заслужил свою награду… Простите. — Он повернулся к телефону.

На другом конце провода ответившие на звонок Корнелл и Мюррей наперебой перечисляли свои чины и звания.

— Заткнитесь и слушайте! — рявкнул в трубку Уэйн. — Мы хотим сделать заявление, понятно? Собираемся объявить о своих намерениях и всем все объяснить. Для этого вы пришлете сюда небольшую «И-эн-джи». И не возитесь там.

— Да, да, «И-эн-джи», электронную съемочную группу по сбору новостей, — проговорил директор «Эн-би-си», довольный тем, что мог ответить на вопросительный взгляд начальника полиции.

— Я знаю, что такое «И-эн-джи», иначе не просил бы прислать ее! — заорал Уэйн.

— Да, это я говорил для нача…

— Заткни глотку! Тут говорю я. Попробуете меня еще раз перебить, и будем разбираться с помощью автомата, ясно? Так вот, съемочная группа должна передавать информацию на все каналы, в том числе кабельные. Никакого эксклюзива — материал транслируют все, понятно? И еще одно. У звукооператора должен быть доступ к рейтинговому компьютеру. Я хочу получать информацию о своей популярности каждую минуту. Если сделаете все, как я сказал, то даю вам слово свободного американца: кого бы я еще здесь ни убил, телевизионщики останутся невредимы. Я гарантирую их безопасность, поскольку вы здесь наблюдатели, а мы действующие лица.

Уэйн положил трубку на рычаг и повернулся к заложникам.

— Теперь придется немного подождать, — сказал он. — Может, выпьем?

— Уж больно много ты знаешь о телевидении, — отозвался Брюс. На мгновение у него мелькнула сумасшедшая мысль: может, это все какая-то дурацкая шутка? Может, Уэйн и Скаут — не те, за кого себя выдают, не массовые убийцы, а, допустим, студенты или журналисты, пытающиеся что-то кому-то доказать? Может, все это обман? Ведь Брук уже разыгрывала его. Может, она не умирает, а всего лишь притворяется?

Но не прошло и четверти секунды, как этот отчаянный побег Брюса от действительности закончился полным фиаско. На постере в стеклянной раме все еще виднелись пятна, напоминающие об убийстве Карла. У Брук во рту постоянно собиралась свежая кровь, грозящая удушить ее до того, как она умрет от кровопотери. Брюс чувствовал запах изувеченной плоти. В комнате было столько голой правды и пугающей реальности, что оставалось только удивляться, как в ней умещалась еще и мебель.

— Откуда я столько знаю о телевидении? — сказал Уэйн. — Ну, Брюс, какие же нынче могут быть секреты? Тем более о телевидении. Ты сам подумай. Домашнее видео, местные кабельные каналы — ведь это все часть жизни. Не имитация реальности, а прямая ее трансляция. Настало время электронной демократии. Нет больше разделения на «нас» и «вас», и «мы» теперь повсюду. Выигрываем призы на телешоу. Оказываемся героями видеозаписи об ограблении банка. Признаемся в грехах у Опры Уинфри и получаем прощение на христианском канале. Люди стали телевидением, приятель, а ты еще спрашиваешь, откуда я знаю, как его использовать? Несложно было разобраться — можешь мне поверить, дружище. И знаешь, при всем твоем уме, ты на удивление плохо соображаешь. Прости, мне нужно связаться с копами.

Начальник полиции Корнелл сидел в своем бронированном автомобиле, почти дрожа от радостного возбуждения. Уэйн Хадсон все придумал как нельзя лучше.

— Достаньте оборудование, которое он просит! — рявкнул Корнелл Мюррею. — Ваша «И-эн-джи» будет состоять из переодетых бойцов спецназа. Через две секунды они нейтрализуют маньяка и эту его чертову подружку. — Начальник полиции мысленно уже готовился к пресс-конференции, посвященной героической операции по спасению заложников.

Зазвонил телефон. Корнелл и Мюррей вместе подскочили к аппарату.

— Да, и еще. Я знаю, о чем вы думаете, ребята, — услышали они голос Уэйна. — Хотите прислать сюда бригаду спецназовцев? Ну, так не надейтесь. Съемочная группа будет минимальной: один телеоператор и один звукооператор. Два человека, ясно? Два. Кроме того, они должны быть без обуви и в одном нижнем белье. Слышите? Только белье, ничего больше. И никаких широких кальсон и дамских шаровар. На них должно быть ровно столько одежды, сколько необходимо для прикрытия срамных мест. Я собираюсь исследовать каждый сантиметр их тел и оборудования, и если мне вдруг, не дай бог, покажется, что где-нибудь в пятидесяти ярдах от этих несчастных спрятан пистолет, граната или хотя бы перочинный ножик, я прикажу Скаут изрешетить пулями всех четырех заложников, и можете не сомневаться, что она сделает это, учитывая, как сильно моя крошка любит меня и как послушно выполняет мои приказы. Так что, если ты, коп, вздумаешь играть со мной в кошки-мышки, по твоей вине у нас тут будут еще четыре трупа, и это покажут по всем телеканалам Америки. Все. Пока.

Уэйн повесил трубку.

На этот раз от радостного возбуждения задрожал телевизионщик. Катастрофа была предотвращена! Начальник полиции Корнелл со своим солдафонским напором чуть было не превратил невероятное событие, просто созданное для телевидения, в обычную полицейскую операцию. Телевизионщиков едва не согнали со сцены, едва не лишили возможности не просто рапортовать с места событий, а стать их частью. В этом, по мнению директора «Эн-би-си», и было истинное назначение новостей. Проникнуть — с помощью людей и камер — в самую гущу происходящего и создавать, лепить реальность, стать реальностью, наконец. А те, кто раньше был у власти — копы, политики, общественные деятели, — пусть молча наблюдают со стороны.

И Мюррей чуть было не лишился всего этого. В какой-то момент полицейский почти перехватил инициативу. Но вот, благодаря тому, что у злодея оказалось верное понятие об общественном порядке, телевидение заняло в истории то место, которое ему и полагалось.

Глава двадцать девятая

Мысли в голове у Брюса больше не носились. Теперь они плясали джигу, выстукивали чечетку, вертелись в центрифуге и взбивали его мозг в молочный коктейль.

— Ты сюда пригласил репортеров? В мой дом?

— Совершенно верно, Брюс. Ты, я и Скаут будем вместе делать заявление.

— Я не собираюсь делать никакого заявления, ублюдок ненормальный! Можешь это свое заявление засунуть себе в задницу!

Брюс больше ничего не соображал. Фарра и Велвет открыли рты от ужаса и удивления, но было похоже, что Уэйн не обратил внимания на дерзость Брюса.

— Вот-вот, Брюс, выругайся как следует, чтобы потом никаких непристойностей перед репортерами. Это может повлиять на рейтинги.

Скаут была в восторге.

— Нас правда покажут по телевизору, милый?

— Да, малыш, и нас, и Брюса, потому что он ведь не хочет, чтобы его маленькая дочка вдруг умерла.

— Какое еще заявление? Что я должен сказать?

— Сейчас поймешь. Ты скажешь всей стране — и можешь мне поверить, что тебя услышит вся страна, поскольку мы с тобой интересней, чем постельная сцена между Элвисом и Опрой на лужайке перед Белым домом — так вот, ты скажешь, что во всех преступлениях Магазинных Убийц виноват ты.

Уэйн улыбнулся, словно говоря: «Отличный план, да?» Опасения Брюса подтвердились, и все-таки это было для него ударом.

— Скажешь, что, познакомившись и лично с нами побеседовав, ты понял, что мы не более чем несчастная, тупая, необразованная белая шваль и что твои шикарные голливудские картины совершенно сбили нас с толку и развратили наши наивные умы. — Тут он достал рюкзак, в котором еще недавно находилась мертвая голова, и вытащил оттуда стопку вымазанных кровью журналов и газет. Выбрав одну из газет, процитировал:

— Скажешь, что твоя «искусная циничная эксплуатация самых низких и примитивных сторон человеческой психики оказала такое разрушительное воздействие на…».

— Я этого не сделаю! — Брюс чуть не задохнулся от возмущения.

Уэйн медленно прошелся по комнате и остановился рядом с Велвет и Фаррой.

— Открой рот, крошка.

Велвет снова разрыдалась. Уэйна это не слишком тронуло: он вынул пистолет и приставил его к сомкнутым губам Велвет. Металлическое дуло уперлось в сжатые зубы девочки.

— Наверное, твои хорошенькие зубки влетели тебе в кругленькую сумму. Так вот, одна такая пуля может их сильно подпортить.

Решив, что этого пока достаточно, Уэйн спрятал пистолет, повернулся к Брюсу и помахал у него перед носом окровавленными журналами.

— Ты скажешь, Брюс, что мы «продукты общества, прославляющего насилие». Что мы слабовольные и простодушные существа, «совращенные образами секса и смерти», образами, которые ты создаешь, приятель, и за которые тебя наградили «Оскаром». Ты скажешь, что глаза твои открылись и тебе стыдно. Кстати, у меня появилась шикарная идея — бог мой, ну конечно! Ты вернешь им свой «Оскар». В прямом эфире! Ты откажешься от «Оскара» из уважения к своим жертвам. К тем людям, которых ты убил посредством меня и Скаут.

Брюс не был бессердечным и понимал, что он не в самом худшем положении. Он помнил, что в доме двое убитых и одна умирающая. И все-таки в этот момент Брюс думал только о том, какую ужасную судьбу приготовил ему Уэйн. Он не мог себе представить ничего более унизительного и разрушительного, чем заявление, на котором настаивал Уэйн. Это конец его карьеры. Позорный отказ от собственной философии. Полная потеря уважения и доверия общественности. Мгновенный крах Брюса как художника. И все из-за какой-то лжи!

Он пытался найти хоть один аргумент против плана Уэйна.

— Это не сработает, Уэйн. Это не может сработать. Что бы я ни сказал, закон не изменить. Вы совершили преступление и понесете наказание.

— Чушь собачья, Брюс, и ты прекрасно это знаешь. Закон трактуют люди, и у него может быть миллион значений. Одно для белых, другое для черных. Одно для богатых, другое для бедных. Закон как глина — лепи что хочешь, и никто не знает, что получится завтра. После твоего заявления, приятель, мы со Скаут больше не будем грязными убийцами. Мы станем героями для одних, жертвами для других. Монстрами и святыми одновременно. В нас воплотится общественная полемика, которая проникнет в самое сердце нации.

Глаза Уэйна светились от гордости. Он заговорил глубоким проникновенным голосом типичного телеведущего:

— Граждане Америки взглянут на себя и спросят: «Кто мы? Куда мы идем? Кто в ответе за преступления Уэйна и Скаут? Вина ли это Брюса Деламитри или мы все причастны к содеянному?»

Скаут обожала, когда Уэйн так расходился. Он был такой умный. «В нас воплотится общественная полемика», «проникнет в самое сердце нации» — это были фразы на сто долларов. Она понятия не имела, где он всего этого набрался. Как и она, Уэйн бросил школу при первой же возможности. А потом только и делал, что валялся на диване и смотрел телевизор.

Но в этом-то и было дело.

Уэйн смотрел телевизор всю свою жизнь и попадал не только на комедийные сериалы и повторные показы «Стар-Трека». За десятилетия, проведенные за пультом дистанционного управления, перед глазами Уэйна прошли десятки тысяч фрагментов ток-шоу, программ «Дискавери», новостей «Си-эн-эн» — нескончаемый поток «информации» и «анализа». Бесконечная череда телевизионных докторов, терапевтов, психологов и «экспертов» всех мастей снабдили целые поколения зрителей фастфудовским вариантом понятий и идей, которые раньше можно было приобрести только за долгие годы чтения и размышлений.

Умный человек, проведший всю жизнь у телевизора, впитает более чем достаточно всевозможного высокопарного философского дерьма и псевдонаучных рассуждений; а Уэйн, как Брюс уже начал догадываться, был умным человеком.

Брюс понимал, что Уэйн прав. Абсолютно и несомненно. Всего за несколько секунд в эфире преступник мог стать героем. А герой — преступником, как в случае Брюса.

Он попробовал другую тактику.

— А если я завтра публично откажусь от своих слов? Если я заявлю всему миру, что ты меня заставил взять на себя ответственность?

Скаут решила, что Брюс недооценивает гениальность плана Уэйна.

— К тому моменту тебя может и не быть, мистер Большая Шишка, — заметила она. — Кто знает, когда ты умрешь?

Уэйн засмеялся.

— Точно, крошка. Но, откровенно говоря, не так уж важно, что ты скажешь завтра, Брюс, даже если предположить, что ты до завтра дотянешь. Завтра наша история обретет свою собственную жизнь. На повестке дня у каждой газеты, у каждого ток-шоу будет стоять вопрос: «Кто виноват?» И что бы ты ни сказал, это не сотрет из памяти сегодняшний день и тот образ, который будет создан сегодня. Это решающий момент, и именно его все запомнят, — круче избиения Родни Кинга, круче кортежа Кеннеди.

— Ну, ну, Уэйн, смотри не продешеви, — процедил сквозь зубы Брюс.

— Да брось ты, приятель! Все сложилось как нельзя лучше: король Голливуда, двое серийных убийц, умирающая звезда «Плейбоя», потрепанная ведьма-жена, соблазнительная маленькая дочка, вся в слезах… кровь, оружие… у нас тут все как полагается. Никто не сможет это забыть. Мы все останемся в их памяти навеки.

Уэйн подошел вплотную к Брюсу и заглянул ему в лицо.

— А при виде тебя, Брюс, они только об этом и будут помнить. О том, как ты стоишь в обнимку со мной и Скаут и — под хныканье дочери и стоны умирающей подружки — говоришь: «Америка, очнись! Мы сеем ветер, а пожинаем ураган. Эти двое невежественных грешников — одной с вами крови. Одной крови со мной. Мои сын и дочь. Я породил их, и мои грехи легли им на душу…» Вот так-то, а теперь давайте выпьем.

Глава тридцатая

Оливер и Дейл готовились к утреннему выпуску программы «Кофе-тайм», когда в их студии раздался телефонный звонок.

— Мне нужны две телевизионные знаменитости, — потребовал директор отдела новостей, — способные провести выпуск не из студии, а из самой гущи событий. Людям в этом доме нужен друг.

Мюррей уже выиграл битву за право послать к Уэйну свою команду.

— Преступники связались с нами, и это дает нам преимущество над всеми остальными, — высокомерно заявил он представителям других телекомпаний. — К тому же, если вы будете возражать, я не скажу вам, в чем заключаются требования преступников, и ваши люди только напрасно погибнут.

Теперь Мюррею осталось убедить Оливера и Дейл, в которых компания столько вложила, что именно они должны войти в дом Брюса Деламитри от имени «Эн-би-си». Мюррей торопился. Уэйн требовал двух техников, а не ведущих. Оливера и Дейл еще придется обучить работе с аппаратурой, времени же на это — в обрез.

Двум залакированным телевизионным куклам предложение Мюррея не могло не показаться заманчивым… Это был шанс в одно мгновение превратиться из популярных ведущих, которые только и делают, что читают текст суфлера и беседуют со знаменитостями, в героев эпохи.

С другой стороны, люди, захватившие в доме заложников, — массовые убийцы…

— А вы уверены, что это безопасно? — спросил Оливер. — Я просто за Дейл переживаю, понимаете?

— Безопасность гарантирована, — заверил их начальник. — Зачем ему вас убивать? Вы ему необходимы. Телевидение — все, что у него осталось. С нами он суперзвезда, а без нас — неудачник, которого ждет электрический стул. Мы нужны ему не меньше, чем он нам.

Дейл и Оливер обменялись взволнованными взглядами. Их вдруг обоих осенило, что мечтающий о славе маньяк-убийца только выиграет, прикончив в прямом эфире парочку ведущих программы «Кофе-тайм». И все же это такая возможность! Оливер и Дейл — бесстрашные правдоискатели, военные корреспонденты, рискующие жизнью ради того, чтобы донести самую громкую историю десятилетия в дома американских телезрителей!

Мюррей решил по максимуму использовать свое преимущество.

— Можете не волноваться. Вам обещана полная безопасность. — Он понизил голос: — Но послушайте, не надо всем об этом рассказывать. Пусть думают, что вы работаете на свой страх и риск, потому что для вас нет ничего важнее, чем право телезрителей знать последние новости.

— Вот это да! — воскликнула Дейл.

— Именно! Вам даже могут дать за это медаль, — добавил шеф.

— Ну, и конечно, мы несем ответственность перед обществом, — патетически заметил Оливер, который всегда считал себя одним из основных нравственных наставников и защитников Америки.

— Что ж, значит, договорились, — сказал начальник. — Оборудование довольно простое. Я попрошу, чтобы кто-нибудь из ребят объяснил вам, как с ним управляться. После этого вы должны будете только снять с себя одежду — и готово.

Он был так близок к цели. На секунду ему показалось, что все получилось. Но он ошибся.

— Снять с себя одежду? — ошеломленно прошептала Дейл.

— Да, да, только и всего, — проговорил Мюррей, стараясь не заострять на этом внимание.

— Вы имели в виду — сменить одежду? — переспросил Оливер. — Вы несомненно хотите, чтобы мы переоделись в военную форму?

Как и все репортеры, Оливер всегда мечтал надеть бронежилет и быть похожим на солдата.

Но начальник отдела новостей не это имел в виду.

— Нет, вы должны снять ее. Парень хочет убедиться, что в одежде не спрятано оружие. А в чем дело?

— Э-э-э… — протянул Оливер и нервно кашлянул. — Думаю, это вопрос презентации.

Дейл и Оливер прекрасно выглядели и очень этим гордились. Классическая пара телеведущих и несомненный пример для подражания. Седовласому и величественному Оливеру было где-то под шестьдесят, а бойкой и хорошенькой Дейл — немного за тридцать. Визажисты, парикмахеры и дизайнеры работали над ними не покладая рук, и в студии Дейл и Оливер смотрелись просто великолепно. Олицетворяя собой воплощение американской мечты, они походили на строгого посла и его эффектную вторую жену.

Проблема же заключалась в том, что, как обычно и бывает, с изнанки все выглядело иначе.

К примеру, Оливер носил корсет, а Дейл как раз проходила курс по удалению целлюлита. У Оливера было два больших и некрасивых шрама после грыжи, а у Дейл — безумная татуировка на бедре, к тому же изуродованная неудачными попытками ее вывести.

Оливер вдруг припомнил, что, по причине болезни домработницы, на нем со вчерашнего дня была последняя и самая гадкая пара его трусов. А Дейл после шоу планировала встречу с новым любовником. Поэтому она явилась на работу в красном кружевном белье с разрезом в области промежности и дыркой в виде сердечка на попе.

— В конце концов, мы вам достанем новое белье, — пообещал Мюррей. — И замаскируем все дефекты на теле.

— Вот это вряд ли, — отозвался главный визажист, который слонялся без дела на заднем плане. — На лицах у Оливера и Дейл так много тонального крема, что, если мы примерно так же загримируем их целиком, они вряд ли смогут ходить.

— Я думаю, шеф, — рассудил Оливер, — в этот нелегкий для страны момент Дейл и я, как лучшие телеведущие страны, должны быть здесь, в студии, контролируя операцию из центра. Ведь генералы не участвуют в сражениях, не так ли?

— А я согласна, но только с дублером, — сказала Дейл, не очень хорошо подумав.

Так Оливер и Дейл упустили шанс остаться в истории, но, что гораздо важнее, сохранили в тайне свои дефекты. С заметным облегчением они отправились назад в студию, где, благодаря работе умелых помощников, их ожидало эксклюзивное интервью с актрисой по имени Дав, которую Брюс почти довел до слез на губернаторском балу.

Впрочем, начальник полиции Корнелл, обиженный на захвативших власть телевизионщиков, все равно не разрешил бы Оливеру и Дейл участвовать в операции.

— Нам нужно найти двух опытных специалистов, — заявил он, — желательно уже бывавших в переделках. Если отправим к этому парню разинь, которые там напортачат, то неизвестно, чем все это закончится. Повторяю: только лучших специалистов.

И телевизионщики бросились на поиск операторов с крепкими нервами, приличными телами и бельем, которое не стыдно показать.

Глава тридцать первая

Все было готово, и Уэйн еще раз отправился вниз, чтобы впустить внутрь дома съемочную группу.

В это время Брюс бродил туда-сюда по комнате, пытаясь придумать выход из положения.

Скаут гордилась эффектом, который произвел на Брюса план Уэйна.

— Видите, какой он умный? — спросила она.

— Я не могу это сделать, — сказал Брюс. — Просто не могу.

Велвет перевязывала рану Брук при помощи порванных наволочек от диванных подушек. Она взглянула на отца.

— Так надо, папа. Этой женщине нужен доктор, и ты же слышал, что он сделает со мной. Он меня застрелит.

Велвет боролась со слезами; тем не менее она демонстрировала силу воли, которой родители никак от нее не ожидали. Очевидно, многолетнее брожение Велвет с полными карманами денег по пассажам торговых центров не давало ей возможности проявить лучшие стороны характера.

— Да, конечно, Велвет. Прости. Я не позволю этому случиться. Но нужно подумать. Такое заявление будет иметь ужасные последствия. Для меня и для всех нас. Уэйн прав: как только я скажу то, что он хочет, со мной будет покончено. Что бы я потом ни делал и чего бы ни достиг, все будут помнить только это.

Брук, со стороны выглядевшая как труп, выразила протест. Хотя послышалось только бульканье, было ясно, что она считала свою проблему самой важной на повестке дня.

Брюс просто не мог заставить себя с этим согласиться.

— Я понимаю, Брук, что ты серьезно ранена, и сделаю все, чтобы помочь тебе, как только представится возможность, но пока — увы… Я тоже в беде. Через десять минут весь мир услышит мое признание в совершении массового убийства.

— Но ведь тебя же принуждают. Ты можешь позже отречься от своих слов, — вмешалась Фарра. До нее вдруг стало доходить, как сильно поражение Брюса скажется на ее собственной судьбе.

— Ну, конечно, Фарра. Чем не прошение о помиловании?! Буду всем рассказывать, что стал несчастной жертвой какой-то швали из трейлерного поселка на Среднем Западе.

— Эй ты, выбирай выражения! — Скаут не понравилась такая характеристика Уэйна.

Но Брюс был слишком напуган, чтобы еще и об этом волноваться.

— Что? Ты хочешь, чтобы я его любил, Скаут? Твой дружок — маньяк-убийца, бессердечный психопат.

— Ты не видел его с хорошей стороны.

Это Брюса по-настоящему рассмешило.

В действие включилась Фарра. Она подошла к дивану, на котором сидела Скаут и села рядом. Скаут навела на нее пистолет.

— Если хочешь завести с ней дружбу, — сказал Брюс, — то это бесполезно. Брук пыталась, за что и поплатилась — можешь полюбоваться на ее разбитые губы.

Но Фарра замышляла совсем другое. Она о многом успела подумать с того момента, когда Уэйн объявил им о своем плане, и хотела попросить об услуге.

— Послушайте… мисс… эээ, Скаут? Кстати, о хороших сторонах. Не могу я попросить вас об услуге?

— Какой услуге?

— Позвольте моему мужу сделать звонок.

— Звонок? Кому он будет звонить? Весь мир собрался у него перед домом.

— Что ты задумала, Фарра? — спросил Брюс. — Кому я должен звонить?

Фарра приготовилась сказать свою речь. Она прекрасно понимала, что прозвучит это не лучшим образом, но выхода у нее не было: все, что она имела, могло исчезнуть с утренней росой. Она помнила времена, когда не имела ничего, и это были не лучшие годы в ее жизни.

— Брюс, подумай вот о чем. Вся эта история не просто уничтожит тебя как режиссера. Она еще и повлечет за собой неминуемый финансовый крах. Как только ты возьмешь на себя ответственность за убийства, с тобой начнет судиться каждая семья в Америке, в которой кто-то умер насильственной смертью, даже не обязательно от рук Уэйна и Скаут. И это никогда не кончится. Наверное, внуки Велвет будут продолжать выплачивать наши долги. Ты понимаешь, о чем я? Это мгновенное банкротство. Чтобы спастись, нам нужно перевести все деньги на мое имя, и немедленно, до того, как здесь появятся репортеры. Поэтому если мисс Скаут позволит нам послать всего лишь маленький факс в банк…

Невероятно! Все были поражены.

— Мама! — запротестовала Велвет. — Это выглядит так гадко!

— Я забочусь о твоем будущем, юная леди.

Скаут рассмеялась.

— Ну, вы нечто! — сказала она.

— Это я нечто? Я не врываюсь в дома к посторонним и никого не убиваю. Просто я не хочу, чтобы деньги моей дочери получила какая-нибудь официантка из Милуоки, мужа которой пырнули ножом в пивной. И больше ничего.

— Никто никуда звонить не будет. И факсов никаких не будет. Так что сидите и думайте о бедности. Понятно?

На секунду в комнате стало тихо.

— Кроме того, — добавила Скаут раздраженно, — может, эта официантка из Милуоки и была бы права. Может, великому «мистеру Оскару» Брюсу Деламитри не нужно было снимать такие фильмы. Может, то, что Уэйн заставляет вас сказать, не так уж глупо.

Теперь взорвался Брюс. Он был настолько зол, что даже не боялся.

— Не верю своим ушам! Ты хочешь убедить себя в том, что вы с Уэйном ни в чем не виноваты? Это все не шутка, вы и правда хотите в это верить! Хотите сбросить с себя ответственность за то, что сделали. Ты маленькая трусливая сучка!

— Папа, успокойся. — В глазах Велвет читалась мольба. — Она же убьет нас!

Скаут поглаживала рукой пистолет.

— Я никого не убью, крошка. Только если нас не будут слушаться. Я просто хочу сказать, что…

— Никто, кроме вас, не несет ответственности за содеянное! — закричал Брюс. — Виноват тот, кто спустил курок!

— Я знаю, мистер Деламитри, и я не спорю. Мы сами совершили наши преступления, и мы в них виноваты.

— Очень мило с твоей стороны.

— Папочка, пожалуйста!

— Только вот… — продолжала Скаут, — не думаю, что кому-то становится легче от всей этой грязи. Вот и всё. — Она казалась почти печальной.

— Это ты о чем?

— Ну, знаете… песни, фильмы и все такое прочее. Раньше люди, живущие в бедности и страхе, могли хотя бы в них найти какое-то утешение. А сейчас повсюду грязь. Ну, то есть ваши фильмы… они такие… как это называют, когда кто-то за кем-то подсматривает?

— Вуайеризм, — пришла на помощь Велвет, стараясь смягчить эффект отцовской грубости.

— Вот-вот, они такие. Вы сами подумайте: вы живете в большом красивом доме в Голливуде, с бассейном и охранником…

— Которому твой приятель отрезал голову, — горько бросил Брюс. — Теперь у меня есть безголовый охранник.

— Говорю же вам, я знаю, что мы виноваты. — Скаут тоже начинала злиться. — Просто вы живете в роскоши, а зарабатываете тем, что делаете фильмы о простых, несчастных, темных людях, обитающих в трущобах, гетто и трейлерных парках. И люди эти в ваших фильмах выглядят уродливыми, больными и жестокими…

— А вы и есть уродливые, больные и жестокие!

— Да, наверное, я все это заслужила. Но мне кажется, что половина Америки живет в аду, а половина с удовольствием за этим наблюдает.

Скаут больше не желала продолжать разговор и включила телевизор. К дому Брюса неуверенной походкой приближались двое в нижнем белье.

Глава тридцать вторая

Уэйн осторожно открыл входную дверь и впустил в дом практически голых телевизионщиков.

— Простите за такие недостойные условия работы, — увидев вошедших, сказал он. Уэйн не ожидал, что к нему пришлют женщину, и теперь был обеспокоен впечатлением, которое это может произвести на Скаут. — Но уверен, вы понимаете, в каком мы тут положении.

Из-за кольца бронированных автомобилей, установленных полицией, силы правопорядка следили за развитием событий.

— Ну вот, очередной бессовестный убийца получил свои пятнадцать минут славы, — задумчиво произнес начальник полиции Корнелл. С ним была его лучшая осадная команда: лучший переговорщик, командир отряда специального назначения и представитель по связям с общественностью.

— Если он захочет подтереть задницу, мы можем подсобить ему в этом, — заметил командир спецназа, раздраженный отсутствием решительных действий. — Мои ребята готовы к наступлению. Позвольте им разобраться с ублюдком. Мы провернем всю операцию за сорок пять секунд.

Представитель по связям с общественностью был категорически против.

— Мы сильно рискуем, сэр, — возразил он. — Заложники все в одной комнате, а оба преступника хорошо вооружены. Если отряд специального назначения ворвется в дом, кровавой резни не избежать, и это, как вам прекрасно известно, будет заснято всеми камерами в Голливуде.

— Ну а если у нас получится? — настаивал командир спецназа. — Оглушим их гранатами и вытащим наружу в цепях? Как вам такое зрелище для телекамер?

Звучало заманчиво. Нет ничего эффектнее прорыва осады и спасения заложников, особенно когда среди них имеется девочка-подросток.

— Уэйн Хадсон не дастся вам живым, — ответил представитель по связям с общественностью.

— Ну, не живым, так мертвым. Еще лучше! Конечно, в случае, если заложники останутся в живых.

— Вот именно, если…

В конце концов Корнелл решил, что лучше пока действовать осторожно.

— Посмотрим, что выйдет из этой истории с репортерами. Может, он выскажется и сдастся.

Командир спецназа с отвращением отвернулся. Корнелл его не винил: ему и самому было нелегко принять такое решение. Не в первый раз преступники при помощи шантажа добивались выхода в эфир. Каждый человек мечтает покрасоваться на телеэкране. Достаточно пять минут посмотреть на участников любого телешоу, чтобы понять, как далеко они готовы зайти для достижения этой цели. Стоит ли ожидать чего-то другого от преступников? Корнелл все чаще осознавал, что присутствие полиции уже не нужно на этом фестивале безумного «домашнего видео».

— Похоже, нам когда-нибудь придется превратиться в агентов и брать плату за вход, — сказал он горько.

Впрочем, полицейские тоже были не без греха, и Корнелл это отлично понимал. Они снабжали телевизионщиков материалами для полицейских шоу, давали бесконечные пресс-конференции, выступали с телевизионными обращениями к свидетелям преступления. Корнелл и сам срежиссировал несколько грандиозных операций с расчетом в основном на камеры и славу. Так если даже полицейские хотели быть звездами, то почему преступники должны от них отличаться?

Начальник полиции вздохнул.

— Надеюсь, этот ублюдок хотя бы не впадет в дурное настроение и не продержит нас весь день в ожидании.

Глава тридцать третья

Уэйн вернулся в гостиную, оставив свою маленькую съемочную группу за дверью.

Скаут все еще смотрела телевизор.

— Тсс, — сказала она.

— Телеоператоры уже находятся в осажденном доме, — объясняла ведущая, — и у нас вот-вот появится картинка. Их аппаратура соединена с передвижной телестанцией при помощи двухсотметрового кабеля… сейчас вы видите фургон, в котором расположена телестанция… Это тот фургон, Ларри?

— Думаю, да, Сьюзен, — ответил ее напарник, — но могу и ошибаться. Давайте спросим у доктора Марка Рэддингера, в этом ли фургоне находится передвижная телестанция?

— Да, — подтвердил бородатый мужчина в спортивной рубашке и вельветовом пиджаке, сидящий рядом с Ларри. — Это тот самый фургон.

— То есть вы абсолютно в этом уверены? — спросил Ларри.

— Да, абсолютно уверен, — снова подтвердил доктор Рэддингер. — Это тот самый грузовик.

— Что ж, мы так и думали, Сьюзен, — сказал Ларри, — а теперь знаем это точно. Как ты и предполагала, мы действительно видим на экране тот самый фургон, в котором находится передвижная телестанция.

— Это точная информация? — спросила Сьюзен.

— Да, — ответил Ларри, — это точная информация. Перед нами тот самый фургон. Тот самый, от которого отходит двухсотметровый кабель, присоединенный к аппаратуре съемочной группы.

— Спасибо, Ларри, — Сьюзен одарила телезрителей сияющей улыбкой. — Мы также можем сообщить, что звукооператор имеет доступ к рейтинговому компьютеру.

— К рейтинговому компьютеру? — заинтересовался Ларри. — Это компьютер, проводящий анализ и составляющий телевизионные рейтинги, не так ли?

— Именно так, Ларри.

— Давайте снова обратимся к доктору Марку Реддингеру, который находится у нас в студии. Марк, не могли бы вы рассказать немного подробнее о том, что представляет собой рейтинговый компьютер?

— Да, конечно, Ларри. Телекомпании используют рейтинговый компьютер для анализа данных и передачи результатов точного статистического анализа телевизионных рейтингов.

— Вот как? Потрясающе! И вы можете это авторитетно засвидетельствовать?

— Безусловно.

— А телевизионные рейтинги показывают, сколько зрителей смотрят тот или иной канал? — спросила Сьюзен.

— В статистическом и демографическом смысле, да, это…

Уэйн выключил телевизор. У него начала болеть голова.

— Хватит с тебя этой чуши, Скаут. Нам надо работать, — сказал он. — А теперь внимание: хочу представить вам Билла и Кирстен, они сделают нас звездами. — И Уэйн впустил в гостиную репортеров.

Билл и Кирстен явно чувствовали себя не в своей тарелке. Они были неробкого десятка, снимали голод, войны и президентские выборы, однако сегодня оказались в обстоятельствах не очень располагающих к уверенности. И дело было не в женщине в пропитанном кровью платье, которая хрипела на полу у мини-бара. И не в психопатических маньяках, которые держали их под дулом автомата. Просто любому было бы нелегко прийти на званый вечер в наряде, состоящем из нижнего белья.

Они чувствовали себя голыми. Билл и Кирстен — стройные, эффектные молодые репортеры — хотели выглядеть соответственно. Биллу недоставало его широкой рубашки с многочисленными карманами, в которых было столько запасов, что их, как Билл частенько говорил, хватило бы на месяц. Кирстен — ее военных ботинок, с шестнадцатью дырочками для шнуровки в каждом, — они заставляли ее чувствовать себя смелее и тверже. Но больше всего их обоих напрягало отсутствие брюк. Конечно, ничего нельзя было с этим поделать, и они как настоящие профессионалы, без лишних возражений, выполняли возложенную на них миссию.

— Как мы будем снимать?

Уэйн посмотрел на Брюса.

— Брюс, ты же режиссер. Где этим людям поставить камеру?

Брюс даже не пошевелился. Пусть нельзя избежать готовящегося кошмара, но помогать в его организации он не собирался.

Уэйн пожал плечами.

— Ну, тогда я сам все сделаю. Может, мне тоже «Оскар» за это дадут, ха-ха! Так вот, ребята, камеру надо поставить прямо здесь, напротив камина.

Билл и Кирстен стали готовить аппаратуру. В это время Уэйн продумывал сценарий.

— В центре должен находиться этот диван. Потому что я точно знаю: чего бы там по телевизору ни показывали, где-нибудь поблизости обязательно есть диван. А если я его еще немного подвину, то Брук тоже будет в кадре. Так ведь, Билл?

— Да, я ее вижу, — откликнулся Билл.

— Вот и отлично, потому что мне кажется, она просто потрясающе смотрится на полу. Прямо какой-то раненый лебедь.

Скаут обожала, когда Уэйн так говорил. Она твердо верила: будь у него образование, он точно стал бы поэтом. Билл с этим едва ли согласился бы. В объективе его телекамеры Брук не выглядела раненым лебедем. Она была похожа на раненого человека. Тяжело раненного человека. Билл много видел подобных сцен, когда работал военным корреспондентом, но так к ним и не привык и не находил в них ничего красивого.

— Она умирает, — сказала Велвет, накрывая Брук пиджаком.

— Мы все умираем, милая, — ответил Уэйн, — с момента нашего появления на свет. Но ее жалкое состояние усилит эффект, который я хочу произвести. Она будет живым примером или, скорее, пока еще живым примером того, что прославляют и эксплуатируют люди, подобные Брюсу Деламитри. Так что убери с нее пиджак, крошка. Здесь не холодно, а твой пиджак портит мне всю картину. В пиджаке нет ничего сексуального.

Велвет сделала, как ей велели.

— Ну вот, гораздо лучше, — одобрил Уэйн. — Теперь картина что надо. Ну а как насчет тебя? — Он посмотрел на Фарру. — Что мы с тобой будем делать?

— То есть? — вздрогнула Фарра. Она уже надеялась, что ей не придется участвовать в сцене. Но горько ошибалась.

— Это же телевидение, дорогая моя. Такая красивая женщина, как ты, будет пользоваться большой популярностью, особенно рядом с хорошенькой дочкой. Скаут, крошка, возьми-ка миссис и мисс Деламитри и пристегни их наручниками вон к той лампе за диваном… Ну, ну же, девочки, поторопитесь. Мы тут не «Унесенные ветром» снимаем. У нас прямой эфир.

Скаут сунула руку в сумку Уэйна и извлекла оттуда пару наручников.

— Сняли с копа, — пояснила она. И мрачно добавила: — Ему они уже не пригодятся.

Пока Скаут пристегивала Фарру и ее дочь к лампе, Уэйн с нетипичной для него смиренностью попросил разрешения взглянуть на сцену через объектив.

— Вы режиссер, — ответил Билл.

— Пожалуй, что так.

Уэйн отбросил свою смиренность и подошел к камере с таким серьезным видом, как будто он был самим Сесилом Б. де Миллом. Приникнув глазом к видоискателю, он стал внимательно изучать детали сцены. Уэйн видел Брюса, сидящего на диване. За ним стояли Фарра и Велвет, сбоку лежала Брук.

— Так, замечательно. А сейчас, Скаут, — сказал Уэйн, продолжая создавать наиболее подходящую для его плана сцену, — садись-ка рядом с Брюсом, потому что мы с тобой будем сидеть именно там. Понятно? Составь компанию нашему герою.

И все-таки чего-то не хватало.

— Мне кажется, все в порядке, — нервно заметила Кирстен. — Вроде все нужные элементы уже есть, так ведь? — Ей хотелось поскорее закончить и убраться отсюда.

— Элементы кадра — это только начало, — ответил Уэйн. — Нам же нужно добиться создания абсолютно незабываемого образа. Понятно? Абсолютно незабываемого! Если мы не заинтересуем публику, очень скоро все каналы нас отключат и вернутся к своим обычным программам, а мы останемся с одним «Си-эн-эн». Какие передачи могут стать нашими конкурентами, милая? — обратился он к Скаут. — Что там должно быть по программе? Я думаю, ты знаешь о дневной телевизионной программе больше, чем любая другая женщина твоего роста и веса во всех Соединенных Штатах.

— Сериалы «Стар-Трек: Новое поколение» и «Семейные узы», а также шоу Билла Козби и Опры Уинфри. Все в повторном показе, — с гордым видом продекламировала Скаут. — Я знаю все программы кабельных каналов.

Кирстен подняла глаза от оборудования.

— Уэйн, когда это пойдет в прямой эфир, все станции страны к нам присоединятся. Вы будете единственной программой на всех каналах по всей Америке.

— Слышишь, Брюс? Ты станешь еще более знаменитым! Билл, все ли попадают в кадр? Где проходит граница рамки?

— Граница рамки! — восторженно пискнула Скаут, переполненная гордостью за Уэйна.

— Ширины достаточно, — ответил Билл. — Сейчас я зафиксирую картинку и сделаю фото всех участников съемки. Вот посмотрите.

Уэйн заглянул в объектив и затем, задумчиво нахмурившись, подошел к прикованным наручниками женщинам. Недолго думая, он дернул за края нарядного розового жакета Велвет, оторвав пуговицы.

Скаут такое развитие событий не понравилось. Впрочем, как и Велвет, но ей протестовать не приходилось.

— Уэйн, немедленно убери руки от этой девчонки! — крикнула Скаут.

— Ты хочешь добиться высоких рейтингов, малыш? Ну? Хочешь, чтобы все на нас смотрели? Так вот, секс — лучшее средство для этого. Секс отлично продается и покупается. — Уэйн разодрал блузку Велвет и стащил с плеч девочки, чтобы можно было видеть ее бюстгальтер. — Клево, да? — сказал он. — Но слишком много нельзя показывать — на телевидении строгие правила. Так, чуть-чуть, просто чтобы заставить этих телевизионных лентяев зашевелиться… Ну вот, мы, кажется, готовы. Брюс, через пару секунд ты будешь сидеть на этом диване, между мной и Скаут, и заявишь на всю страну то, что я тебе велел. Не так ли, Брюс?

Глава тридцать четвертая

Снаружи все ждали эфира. Пресса, полиция и большинство граждан Америки. Осада дома Брюса Деламитри стала новостью номер один по всей стране.

— Ну, так будет этот ублюдок делать заявление или нет? — ворчал начальник полиции Корнелл, прохаживаясь туда-сюда вокруг броневика. — Сколько нам еще ждать, прежде чем ворваться в дом и взять его?

Начальник полиции уже предчувствовал бесплодное завершение прекрасного дня. В этом он был не одинок. Его подчиненные нервничали все больше и настаивали на том, чтобы Корнелл взял дело в свои руки. Осады всегда были в ведении полиции, а не прессы, и многие копы, лишенные законной власти и оттесненные на задний план, чувствовали себя уязвленными. В особенности командир спецназа.

— Мы поддаемся на шантаж, — говорил он. — Этот убийца купил себе бессмертие ценой смерти многих людей, а мы ему даем доступ на все телеканалы Америки. Этот парень заставляет нас целовать ему задницу, когда следует надрать ее. Нужно действовать, черт подери! Ворваться в дом и показать этому подонку и всем другим подонкам, прилипшим к своим экранам, что с лос-анджелесской полицией шутки плохи.

Командиру спецназа легко было так говорить. Его голову не отягощала корона. Платить по счетам в случае чего придется начальнику полиции. Корнелл понимал: ворвавшись в дом и лишив телевизионщиков долгожданной добычи, он сам станет их добычей. Если погибнет хоть один заложник, что в этой ситуации практически неизбежно, Корнелла и его команду заклеймят как безголовых дикарей, неандертальцев, которые, не дождавшись окончания мирных переговоров, вломились в дом, как стая тупых головорезов.

Кроме того, по мнению представителя полицейского департамента по связям с общественностью, на ситуацию можно было взглянуть с другой стороны.

— На самом деле мы не имеем права сейчас входить в дом. Как ни крути, телевизионное противоборство известнейшего режиссера экшн-фильмов и не менее известного маньяка-убийцы — это невероятное событие. Это настоящая и важная новость, каким бы образом она ни преподносилась. Мы должны позволить репортерам получить материал. Ведь нашей задачей является защита и, если нужно, формирование открытого демократического общества.

Командир спецназа никогда еще не слышал такой слюнтяйской болтовни.

— Нашей задачей, — рявкнул он, — является изничтожение всех подонков, пока мы не будем абсолютно уверены, что никому ничего не угрожает. И вы прекрасно знаете: если кто-нибудь умрет, пока мы тут отсиживаемся, подыгрывая репортерам, они же сами нас и обвинят в том, что мы не вмешались. В этой игре они не могут проиграть, а мы не можем выиграть, так что нам нужно плюнуть на этих паразитов и просто делать свою работу.

Плюнуть на репортеров? Представитель по связям с общественностью едва не потерял сознание.

Даже начальник полиции понимал, что это глупость.

— С таким же успехом ты можешь предложить нам плюнуть на машины, здания, общество, — сказал он. — Телевидение перестало быть сторонним наблюдателем. Это раньше оно на пару часов отрывало зрителей от более важных дел, а все остальное время ящик с темным экраном просто стоял в углу гостиной как часть интерьера. Теперь телевидение в самом центре жизни людей. Оно не менее важно, чем еда. У каждого события в этом мире есть два результата. Один из них — то, что случилось, а второй — мнение людей о том, что случилось. Это факт, приятель, и если ты этого не видишь, значит, перед тобой не маячат выборы.

Если бы Брэд Мюррей слышал эти слова, он бы глубокомысленно кивнул в знак согласия. Начальник полиции был безусловно прав. Уже никто не спорил с тем, что телевидение придает событиям форму и что события создаются ради телевидения. Однако в данном случае произошло нечто иное: телевидение стало событием. Если раньше о событиях нельзя было узнать без телевидения, то в наши дни они все чаще без телевидения не существовали.

— Будем ждать, — принял решение начальник полиции. — Пусть этот парень получит свое эфирное время.

— Это наш гражданский долг, — подхватил представитель полиции по связям с общественностью.

— Чушшшь собачья, — прошипел командир спецназа.

Глава тридцать пятая

Брюс сидел на диване между Скаут и Уэйном и смотрел прямо в глаз телекамеры. Он знал, что через несколько минут войдет в историю как слюнтяй, как жалкий неудачник, которого вынудили сделать сопливое, трусливое, но абсолютно незабываемое признание в прямом эфире.

Он чувствовал себя как те военные летчики, которых во вражеском плену, израненных и изможденных, заставляют отречься от родины и присягнуть чужой стране. Всем известно, что делают они это не по своей воле, что выбора у них практически нет — и все-таки в отношении к ним что-то неуловимо меняется. Ведь невозможно выбросить из памяти то, как твой герой в одну секунду отрекается от всего, что было ему дорого. И внутри появляется ощущение: он мог, он должен был пожертвовать собой. Конечно, ощущение это несправедливо и неразумно, и все-таки избавиться от него практически невозможно.

Брюс старался побороть отчаяние и панику.

— Уэйн, это не сработает, — говорил он умоляющим голосом. — Вы оба убийцы, вас ненавидят и боятся, и одно мое признание, к тому же сделанное по принуждению, ничего не изменит. Единственным его результатом будет крах всей моей жизни.

— Очень жаль, Брюс, потому что у нас нет другого выхода, и отказываться от своего плана я не собираюсь. Билл? Кирстен? Вы готовы?

— Да, босс, — ответил Билл, который верно угадал, что Уэйну понравится быть «боссом».

Брюс понял, что настало время для осуществления его последней отчаянной идеи, которую он обдумывал с момента появления в доме съемочной группы. Он повернулся к Уэйну и постарался смотреть ему в глаза, что не так просто сделать, сидя рядом с кем-то на низком, мягком диване.

— Давай устроим дебаты, — предложил он.

— Что устроим?

— Дебаты.

Уэйн нахмурился: он не понимал, о чем идет речь. Брюс поспешил объяснить свою мысль:

— Послушай, Уэйн… Ты не дурак, и Скаут — не дура. Вы оба знаете, что в лучшем случае просто окажетесь в кадре. И что мои признания под дулом пистолета могут не произвести нужного впечатления.

— Я уже говорил тебе, у нас нет выбора, — напомнил Уэйн. — Ладно, Билл, давай…

Но Брюс настаивал.

— Нет, неправда. У вас есть выбор, но для этого придется пойти на риск. Давайте устроим дебаты, и это даст вам возможность доказать свою правоту без всякого насилия. Вы сами скажете все, что думаете, здесь, в прямом эфире.

— Осторожно, Уэйн. — Скаут идея Брюса не нравилась. — У тебя есть план, вот и следуй ему.

— Да брось ты, Скаут. — Брюс поерзал на диване и повернулся к ней лицом. — Вспомни, что ты говорила несколько минут назад — о том, что я эксплуатирую нищету и уродство и наживаюсь на чужих страданиях. Это более интереснее, чем использование меня в качестве марионетки. Давайте превратим мое заявление в дискуссию: вы будете доказывать мою вину, а я буду защищаться. Только подумайте, какое шоу из этого выйдет! Вы станете настоящими звездами — не просто жалкими шантажистами, а полноценными участниками общественной полемики. Да-да, вы несомненно станете звездами!

— Звездами? — переспросила Скаут.

Такая перспектива ей уже нравилась.

— Ну конечно. Это же очевидно: публика любит героев.

Брюс должен был добиться своего. Он знал, что это последняя возможность вырвать победу из челюстей врага, в одно мгновение превратиться из жертвы в героя, в человека, который отстаивает свои принципы даже в тяжелейший для него момент, когда силы зла бесчинствуют в его собственном доме. Привести Америку в чувства, напомнив ей о том, что «все мы несем ответственность за содеянное», а маньяки-убийцы — в особенности.

— Подумай, Уэйн, — сказал Брюс. — Я представитель культурной элиты страны. Ты олицетворяешь собой низшее сословие, угнетенный класс, беднейший слой населения Америки. Какая конфронтация могла бы получиться! Не тот ли это незабываемый образ, о котором ты так много говорил?

— Ну а вам от этого какая польза, мистер? — Скаут не просто было провести, что она уже наглядно доказала, нокаутировав Брук.

— Мне это даст возможность опровергнуть ваши обвинения. Возможность представить вас как независимых и умных маньяков-убийц, которыми я вас считаю и которые, по моему мнению, должны нести ответственность за свои поступки.

— Папочка, помягче! — взмолилась Велвет, но ее слова повисли в воздухе, Брюс даже не заметил, что его прервали.

— В этом и состоит риск, — продолжал он. — Изложите свои доводы, а я изложу свои — и посмотрим, чьи окажутся весомее. Если вы сумеете выиграть, то одержите настоящую победу: Америка вас никогда не забудет, а меня никогда не простит. Если же вы проиграете, то хуже вам от этого не станет, я абсолютно уверен.

— Не слушай его, милый. Твой план гораздо лучше. Пусть делает заявление.

Однако Уэйн был заинтригован.

— Ну, не знаю, крошка. Мне кажется, у нас отличные аргументы. Ведь, откровенно говоря, примерно половина Республиканской партии и все поголовно священники в стране считают Брюса самим дьяволом…

В который раз за эту ужасную ночь перед Брюсом забрезжил свет надежды.

— Подумай об имидже, Скаут, — поспешил он развить успех. — В каком виде вы предстанете перед камерами? Как парочка грязных головорезов или как интересные и умные антигерои? Если вы с достоинством пройдете через это испытание и спасете свои жизни, ваши изображения скоро появятся на всех тинейджерских футболках в стране. Вы сами будете заказывать музыку.

Брюс тронул верную струну в душе Скаут.

— Вы правда верите, что мы можем стать звездами?

— Конечно! Это же национальное телевидение. Победите вы или проиграете — не так уж важно: половина страны будет вас обожать. Фактически это беспроигрышная ситуация.

— Ты хочешь стать звездой, малыш?

— Конечно, хочу, милый, но… Не знаю…

А в это время мир, застывший в ожидании обещанного шоу, начал изнывать от нетерпения, вся тяжесть которого легла на плечи бедной Кирстен, ползающей в нижнем белье вокруг своей аппаратуры.

— Что там происходит, Кирстен? — раздраженный голос продюсера прокатился по проводам в наушники звукооператора. — Когда вы наконец выйдете в эфир?

Продюсер отказывался понимать сложность ситуации, в которой находилась Кирстен, и требовал, чтобы съемочная группа немедленно приступила к работе. Однако винить его было трудно: в фургон набилась целая рота старших продюсеров, редакторов и директоров программ, не говоря уже о начальнике полиции Лос-Анджелеса и мрачном типе в бронежилете, безостановочно бормотавшем: «Вот чушь собачья. Что за чушшшь собачья…» Вокруг фургона томились от безделья бесчисленные полицейские и репортеры, и все они, снаружи и внутри, настаивали на том, чтобы продюсер добился начала трансляции — причем немедленно.

— Что происходит, Кирстен? Объясни мне! — орал продюсер. — У нас тут двести станций ждут репортажа. Все крупнейшие телеканалы вышли из расписания, и мы не можем бесконечно показывать дом снаружи. Ведущие в студии уже устали чесать языками…

Ведущие в студии и правда были на грани отчаяния.

— Наши камеры по-прежнему перед домом Брюса Деламитри, — в миллионный раз подтвердили Ларри и Сьюзен. — А у нас в студии — эксперт по фасадам домов знаменитостей. Доктор Ранульф Тофу из Нью-Эйджевской академии астрального знания. Он сможет рассказать нам о моральном состоянии Брюса Деламитри, основываясь на цвете его гаража.

Все собравшиеся в машине «Эн-би-си» начали звереть.

— Чего мы ждем, Кирстен?

Ответа не последовало. Кирстен слышала продюсера, но молчала, поэтому он продолжал кричать, увеличивая громкость до тех пор, пока от его голоса в наушниках у Кирстен не затряслась голова.

— Что этот козел себе позволяет? Сколько мы будем всех держать на привязи? Спроси его, какого черта он хочет!

В пылу нетерпения продюсер совсем забыл, что Кирстен находилась в нескольких шагах от серийного убийцы. Она вполне резонно полагала, что спрашивать козла о том, какого черта он хочет, было бы в данной ситуации тактической ошибкой. Но и ничего не ответить она не могла, хотя бы потому, что после десяти минут непрерывного продюсерского ора прямо в ее пульсирующий мозг пуля в голову стала казаться ей весьма приемлемой альтернативой.

— Простите, — обратилась она к Уэйну, стараясь выглядеть не более чем беспристрастным посредником, — ребята в передвижной станции спрашивают, когда примерно мы рассчитываем выйти в эфир. Они просто хотят, чтобы все прошло наилучшим образом. Боятся потерять аудиторию, которую удалось собрать.

Уэйн посмотрел на Брюса и принял решение.

— Ты хочешь дебатов, Брюс? Что ж, пусть будут дебаты.

— И ты позволишь Фарре и Велвет уйти после эфира? И разрешишь врачу осмотреть Брук?

— Ну, может быть. Я никогда не знаю, что сделаю в следующий момент, Брюс. Такая у меня работа — я же маньяк-убийца.

Кирстен наконец заговорила в микрофон:

— Мы начинаем. — Она посмотрела на Уэйна. — Мистер Хадсон, они готовы выйти в эфир. — Ей отчаянно хотелось выбраться из этого дома и надеть свою одежду.

— Ты готова, Скаут? — спросил Уэйн. — Готова стать звездой?

Скаут вдруг осознала всю грандиозность предстоящего события. А ведь она не позаботилась ни о прическе, ни о макияже, ни о наряде…

— О, боже, Уэйн! Я выгляжу просто ужасно. Могут они прислать кого-нибудь, чтобы меня загримировали?

— Ты выглядишь потрясающе, крошка. Брук тебе сделала отличную прическу. Брюс, ты готов?

— Да, Уэйн.

— Мы можем выходить в эфир? — спросила Кирстен.

Уэйн дал ей разрешение, и Билл включил камеру.

— Мотор, — сказал Билл.

Кирстен щелкнула выключателем. В передвижной телестанции ожили сразу десять экранов, и наконец свершилось то, чего так долго ждали.

Глава тридцать шестая

— О, господи! — присвистнули продюсеры и копы при виде сценки, поставленной Уэйном.

— Приготовиться к эфиру! — крикнул Брэд Мюррей, в пылу событий забыв о том, что по этикету должен передавать свои приказы через продюсера.

Во дворе особняка десятки залакированных телеведущих сообщали своей аудитории о предстоящем развитии событий.

— Трансляция из дома Брюса Деламитри должна начаться с минуты на минуту. Насколько нам известно, планируется совместное заявление в прямом эфире режиссера-мультимиллионера и преступника, захватившего его в плен, — массового убийцы Уэйна Хадсона.

Телеведущие в студиях поспешили еще раз объяснить ситуацию:

— Рейтинги составляются на основе представительной выборки населения страны. Телевизоры участвующих в выборке граждан подсоединены к центральному монитору. Монитор немедленно выдает информацию о том, какие каналы смотрят телезрители, и к Уэйну Хадсону эта информация будет поступать буквально поминутно.

— Мы знаем! — все, как один, воскликнули американские зрители. — Вы говорили это тысячу раз. Давайте эфир!

В осажденном доме Кирстен сообщила Уэйну о том, что в передвижной станции получили изображение.

— Мы можем выйти в эфир в любой момент.

— Ну что ж, поехали, — сказал Уэйн.

— Поехали, — выдохнул директор новостей «Эн-би-си».

— Да, поехали, — согласились с ним его соперники с других каналов.

— Будьте наготове, ребята, на случай, если нам придется вмешаться! — крикнул начальник полиции старшему офицеру, желая напомнить репортерам, что это дело касается не только телевизионщиков.

— Мы в эфире! — заорал продюсер в ухо Кирстен.

— Мы в эфире, мистер Хадсон, — спокойно сообщила Кирстен, — в прямом эфире по всей стране.

Это казалось почти невероятным. Уэйн схватил пульт дистанционного управления и включил телевизор. Все пятеро были на экране — и в точности как он срежиссировал. Уэйн пощелкал по каналам. Они были везде. Скаут вскрикнула от смущения и спрятала лицо в ладонях. Уэйн выключил звук, но оставил изображение: он не собирался рисковать.

— Ладно, Брюс, — заговорил Уэйн, стараясь выглядеть спокойным и собранным, — ты профессионал. Не объяснишь ли ты нашим зрителям, что у нас тут происходит?

С трудом осознавая происходящее, Брюс обратился к камере Билла.

— Э-э… Здравствуйте, друзья… Простите, что прерываем вашу обычную утреннюю программу, но думаю, вам уже известно, по какой причине. Я Брюс Деламитри, кинорежиссер. Пристегнуты к лампе Фарра, моя жена, и Велвет, наша дочь. Раненая женщина на полу справа — Брук Дэниелс, модель…

Брук, чье состояние стабилизировалось благодаря помощи Велвет, в знак протеста кашлянула.

— …Простите, Брук Дэниелс, актриса. В любом случае все мы заложники Уэйна Хадсона и его напарницы Скаут, которые сидят рядом со мной.

— Привет, — сказал Уэйн с напускным безразличием.

— Привет, Америка, — пробормотала Скаут, не открывая лица.

— Ну вот, все представлены. Теперь приступим к делу.

Как ни странно, Брюсу это начинало нравиться. Это был его шанс, упущенный на церемонии. Шанс бросить вызов цензорам и реакционерам. И какой шанс! Вступить в противоборство с двумя вооруженными злодеями и заставить их признать свою вину. Брюс весь светился от радостного нетерпения. Это будет поворотный момент в истории американского общества, и Брюс станет его предвестником. Он должен сосредоточиться и проявить максимальную осторожность. Сегодня не должно быть никаких «пылающих ног».

— В моих фильмах актеры и их дублеры играют убийц, — начал он. — Уэйн и Скаут — настоящие убийцы. Сегодня они отрезали голову моему охраннику, застрелили в этой самой комнате моего агента, Карла Безнера, — его труп лежит в кухне. Они также серьезно ранили мисс Дэниелс. Ну и конечно, они известны всем как Магазинные Убийцы и за последние несколько недель убили многих других ни в чем не повинных людей. Я правильно рассказываю, Уэйн?

Уэйн на секунду задумался.

— Ну, Брюс, моя дорогая мамаша воспитала меня в христианской вере, и я знаю, что ни в чем не повинных среди нас нет. Даже младенцы рождаются с первородным грехом на душе, доставшимся им по наследству от Адама.

— И поэтому вы убиваете людей? Потому что они грешники? — спросил Брюс с чувством огромного интеллектуального превосходства.

— Сказать по правде, я не знаю, зачем убиваю. Отчасти потому, что это так просто.

— Ну, как бы там ни было, я думаю, по крайней мере, никто не станет спорить с тем, что у Уэйна и Скаут вошло в привычку убивать людей, с которыми они даже не знакомы.

— Так оно и есть, — подтвердил Уэйн.

— Какое же отношение это имеет ко мне? — продолжал Брюс, своей манерой говорить все больше напоминающий школьного учителя. — Уэйн и Скаут ворвались в мой дом и напали на моих друзей, так как, по их мнению, содеянное ими — отчасти моя вина. Они утверждают, что, в некотором роде, мои фильмы «вдохновили» их на преступления. Я, конечно, считаю, что это абсолютно несерьезно…

— Мы никогда не говорили, что вы нас вдохновили, мистер Деламитри. — Скаут отняла ладони от лица. — И не надо нам приписывать того, что мы не говорили…

— Извините, но разве не об этом речь? — ответил Брюс.

— Папочка, не будь таким высокомерным! — закричала Велвет со своей позиции у лампы.

Уэйн обдумал ответ Брюса.

— Нет, Брюс, Скаут права. «Вдохновили» — неподходящее слово. Дело ведь не в том, что мы увидели в твоем фильме какую-нибудь парочку убийц и сказали: «Ты только посмотри! Да это отличная мысль! Вот чем мы с тобой займемся!»

— Значит, мои фильмы вас не вдохновляют? Ну, тогда я ничего не понимаю. Какое же отношение я имею к вашим преступлениям?

Уэйн не мог не почувствовать снисходительность в голосе Брюса.

— Все не так просто, Брюс, — ответил он резко. — Мы не идиоты. Мы не выходим из зала после просмотра «Обыкновенных американцев» и не стреляем в продавца попкорна в вестибюле кинотеатра.

Скаут с детства привили правдолюбие, и просто пропустить это она не могла.

— Ну, вообще-то такое бывало.

— Один раз, — согласился Уэйн. — Один раз — и все. Я смотрел «Обыкновенных американцев», наверное, раз пятьдесят, но только однажды вышел из зала и застрелил продавца попкорна. И фильм тут ни при чем. Все дело было в том, что этот ебаный продавец попкорна отказывался продавать попкорн.

Продюсер в фургоне чуть не родил от ужаса.

— Бога ради! — закричал он в ухо Кирстен. — Скажи ублюдку, чтобы выбирал выражения! Десять тридцать утра, мать вашу!

— Простите, мистер Хадсон, — нервно сказала Кирстен, — вы не могли бы выбирать чуть более мягкие выражения? Нас смотрит широкая аудитория, и бранные слова не для всех приемлемы. Детский канал только что отключился от нас и вернулся к «Улице Сезам».

— Да, Уэйн, — проворчала Скаут. — Выбирай выражения!

— Прости, малыш, и вы простите, добропорядочные американцы, особенно те из вас, кто смотрит нас сегодня вместе с юными гражданами. Но, понимаете, ситуация была уж больно досадная!

— Да, милый, ты прав. — Скаут обратилась к камере так, как будто это была ее подружка. — Мы просто вышли из зала, и я сказала Уэйну, что хочу попкорна, а он ответил: «Конечно, малыш, я для тебя возьму целое ведерко». Но продавец попкорна заявил, что продает попкорн только до сеанса, а после сеанса ничего купить нельзя.

— И он стоял там! — взывал к камере Уэйн. — И у него была куча попкорна, и бумажные ведерки, и лопатка, и колпак, и прочая ерунда, но продавать попкорн он нам не собирался!

— И вы его застрелили? — поинтересовался Брюс.

— Да, сэр. Я застрелил его, потому что в мире и без этого недоноска козлов хватает, так ведь? И если одним козлом станет меньше, никто не расстроится. Извините уж за выражение. — Последнюю фразу он адресовал камере.

В это время в фургоне шел горячий спор о том, стоит ли продолжать прямую трансляцию столь непредсказуемого диалога. Одно дело — насилие и убийство, а другое — нецензурные выражения.

В конце концов было решено, что подвергать цензуре новости нельзя, но самые сильные из словечек Уэйна следует заменять на «бип».

Телевизионщики у дома Брюса и миллионы зрителей по всей стране следили за тем, как Брюс пытается добраться до сути аргумента Уэйна.

— То есть ты застрелил продавца попкорна, потому что он был козлом? А не потому (и это очень важный момент), что ты посмотрел фильм о разрушениях и смерти?

Голос Уэйна прозвучал почти устало:

— Брюс, я уже сказал, что ты воспринимаешь все слишком буквально. Разве кто-то убивает продавца попкорна в «Обыкновенных американцах»?

— Думаю, нет.

— И правильно думаешь, черт подери. В «Обыкновенных американцах» убивают пятьдесят семь человек. Ты это знаешь?

— Я знаю, что там много убитых.

— Уэйн их посчитал, — гордо объявила Скаут.

— Конечно, посчитал, малыш, раз знаю, сколько их. Об этом ведь не пишут в титрах, правда, Брюс? Как в том фильме… забыл название… Он тебе понравился, Скаут, — «Свадьбы и похороны» или что-то в этом роде? Там еще был педик в юбке, которого, на мой взгляд, следовало замочить в самом начале, а лучше — до начала фильма.

— «Четыре свадьбы и одни похороны».

— Точно. Так вот: Брюс не назвал свой фильм «Пятьдесят семь убийств, наркотики и секс», не правда ли?

— Правда, милый.

— И нечего строить из себя дурака перед своими согражданами! Я также проследил за тем, кого именно убивают в твоем фильме, Брюс. Среди жертв есть копы, торговцы наркотиками, беременные девочки-подростки… А эта старушенция, у которой пуля пробила мешок для сбора экскрементов?! Отличная была сцена, Брюс! И как тебе такие штуки в голову приходят? — Решив пояснить свой энтузиазм аудитории, Уэйн обратился к камере: — Ну, там идет пальба, да? А тут старушка — божий одуванчик замешкалась, и пуля вошла ей прямо в мешок для экскрементов, какие бывают у стариков, страдающих недержанием. И знаете, что она на это говорит? Она говорит: «Дерьмо!» И всё, понимаете? Просто «дерьмо»! Ну, разве не отлично придумано? В кинотеатре все буквально дохнут от хохота. И простите еще раз за выражение, но это ведь было в фильме, за который Брюсу дали «Оскар», значит, по-видимому, это искусство.

— Я рад, что тебе понравилось, — деревянным голосом сказал Брюс.

— Мне-то понравилось, но суть в том, что продавца попкорна в твоем фильме не убивали.

Брюса это начинало раздражать.

— Так в чем же все-таки заключается твоя мысль? Я думал, ты хочешь снять с себя часть ответственности за совершенные преступления в связи с оказанным на тебя дурным влиянием. Разве не об этом мы спорим?

— Как звали парня, который звонил в звонок, а у собак слюна текла? Пабло или что-то похожее по звучанию? Я смотрел о нем программу по телевидению.

— Думаю, ты имеешь в виду Павлова.

— Точно! Так вот, Брюс, ты никакой не Павлов, а мы со Скаут — не собаки. Я говорю не о конкретных вещах, а вообще. Я говорю о том, что ты в своих фильмах делаешь убийство клевым и интересным.

Брюс больше не мог тянуть. До сих пор его героическое сражение проходило не так гладко, как он рассчитывал. Он позволил себе сбиться с мысли. Теперь необходимо было вернуть себе лидирующую позицию.

— Нет, Уэйн. Я делаю фильмы клевыми и интересными. Позволь мне объяснить. Ты просто болен. — Он посмотрел прямо в камеру. — Эти двое больны. Они неспособны жить по общепринятым правилам. Их психика ненормальна и расшатана. Но разве это я ее расшатал? Или общество? Нет, и еще раз нет. Просто они больные люди, вот и все. Убийцы и садисты были всегда. Еще задолго до появления кино и телевидения людей насиловали и убивали, и тут…

Брюс был посередине пламенной речи, призванной уничтожить противников гигантской силой интеллекта, когда Уэйн, и это было очень некстати, прервал его:

— У меня к тебе вопрос, Брюс. Мне всегда хотелось знать: когда ты снимаешь свои фильмы, тебя все это не заводит? — Уэйн подмигнул в телекамеру. — Уверен, что заводит, дружище, потому что меня просто плющит и колбасит. Кроме того, я оглядываюсь вокруг в кинотеатре, и парни все в восторге от твоего кино. И руки у всех так и чешутся взять пистолет и оторваться как следует. Конечно, они этого не делают, но я же вижу, как они облизывают губы и как хотят этого.

— Ну и что, Уэйн? Они же этого не делают! — Брюс чувствовал себя не слишком уверенно. Он предпочитал обсуждать Уэйна, а не самого себя. — Это просто выдуманная история!

— Нет там никакой истории, — возразила Скаут. — Помню, как я в первый раз смотрела «Обыкновенных американцев» и Уэйн по моей просьбе предупреждал меня, когда будут показывать кровь, чтобы я могла закрывать глаза на это время. В итоге я просидела с закрытыми глазами почти весь фильм.

— Это правда, Брюс, — подтвердил Уэйн. — В твоем кино нет места для истории. История — это когда… эээ… один парень замочил другого по такой-то и такой-то причине, а потом занялся чем-то еще. В истории всегда что-нибудь происходит, понимаешь? А когда один чувак просто мочит другого, да к тому же в замедленной съемке, то это не история. Это фантазия.

Брюсу казалось, что он сошел с ума. Ведь он снимал кино, а эти двое убивали людей. Связи тут никакой не было, и все же он не мог этого доказать. Победа постоянно ускользала.

— Для здоровых людей это просто развлечение, — сделал еще одну попытку Брюс. — Может, не самое педагогичное, но развлечение. Фантазией мое кино становится для тех, кто изначально болен. Для таких, как ты и твоя подружка.

— То есть мы, по-твоему, больны?

Уэйн взялся за автомат у себя на коленях, однако Брюс был полон решимости и не намеревался отступать.

— Как бешеные псы.

На заднем плане сцены, за диваном, Велвет крикнула в отчаянии:

— Папа, пожалуйста! Не серди его!

Телевизионщики в фургоне были в восторге. Участие в драме хорошенькой девчонки — то, что надо. Это настоящее шоу!

— Ну-ка дай нам потихоньку крупный план дочки, — шепнул продюсер.

Билл проигнорировал его. По мнению Билла, Уэйн был главным режиссером постановки, что наглядно подтверждалось оружием, лежащим у него на коленях.

Брюс постарался успокоить Велвет.

— Он не станет убивать тебя, милая. Мы же в прямом эфире, а Уэйн просит о помиловании.

— Но если я болен, как ты говоришь, Брюс, то кто же тогда ты? — спросил Уэйн.

— Не понял?

— Ну, разве твое кино не эксплуатирует мою болезнь? Разве ты не используешь ужасное, больное психическое состояние, которое бывает у таких психопатов, как я, просто для развлечения зрителей? Ты когда-нибудь видел, чтобы в фильме о СПИДе или раке больные были плохими ребятами? Но именно это происходит в твоем кино, Брюс. И знаешь, кто я в этом случае? Эксплуатируемый больной.

Разговор стал принимать ужасный оборот. Проблема усложнялась. То, что вначале представлялось Брюсу дурацкой идеей, которую можно уничтожить с первого выстрела, превратилось в движущуюся мишень, ускользающую и прячущуюся за дымовыми завесами.

— И что же? Ты хочешь сказать, что убиваешь в знак протеста против моего жестокого обращения с психопатами как классом?

Это был слабый ход. Брюс знал, что Уэйн имел в виду совсем другое, но пытался при помощи своих едких замечаний выиграть время на обдумывание серьезных аргументов.

— Понятия не имею, что я, по-твоему, хотел сказать, — ответил Уэйн, — кроме того, что не одни преступники сеют в обществе насилие и жестокость.

— Преступления совершают преступники. И только они несут ответственность за содеянное. — В этом состояла основная мысль Брюса, и ему следовало стоять на своем и не отвлекаться на другие темы. — Только преступники несут ответственность за содеянное, — повторил он громко и твердо.

— А вы уверены в этом? — неожиданно закричала Скаут. — Абсолютно уверены? Абсолютно, на сто процентов, уверены, что, сколько бы раз вы ни показывали симпатичное убийство под рок-н-ролльный саундтрек, это никак не отразится на зрителях? Потому что даже при малейшем сомнении какое право вы имеете снимать такие фильмы?

— Я художник и не могу задавать себе подобных вопросов. — Брюс в ту же секунду пожалел о своих словах. Он сказал правду, но дело было не в этом. В глубине души Брюс сознавал, что его претензии на интеллектуальную неприкосновенность не произведут большого впечатления на оппонентов.

— Да? А почему? И если вы не несете ответственности за собственные действия, почему же мы должны ее нести?

Проклятье! И где эта сука вдруг научилась так говорить?

— Потому что мои действия мирные и не выходят за рамки закона.

Аргумент был слабоват, и они оба понимали это.

— Настоящий человек отвечает перед собственной совестью, а не перед законом.

— И меня это абсолютно не смущает. А ваша совесть чиста?

Уэйн засмеялся.

— Конечно нет, приятель. Мы убиваем людей, которых никогда не знали.

— Да, так же, как это делали все короли и президенты в истории, — добавила Скаут.

У Брюса упало сердце. Девчонка извлекала на свет новые аргументы, как иллюзионист вытаскивает кроликов из шляпы. Если дискуссия пойдет по предложенному Скаут пути, ему конец. К огромному облегчению Брюса, последний кролик Скаут был отвергнут Уэйном.

— Я уже говорил тебе, что не желаю слышать коммунистическую болтовню. Я не многое в этом мире ценю и уважаю, но Америку уважаю. И по мне, так было бы только лучше, замочи президент еще больше народу, особенно этих арабов в тюрбанах — совсем обнаглели, никак не оставят нас в покое.

— Простите, — нервно сказала Кирстен, выглядывая из-за своей аппаратуры — это, конечно, интересно, и продюсеры вполне довольны, им все очень нравится… Но дело в том, что рейтинги начали падать — вот, посмотрите на мониторе. Начальник спрашивает, не возражаете ли вы, если мы просто все запишем и потом отредактируем для вечерних новостей?

— Не думаю, что стоит это делать, Кирстен. У меня появилась идея. Эй, Америка! — крикнул Уэйн в камеру. — Вы все, звоните друзьям, скажите им, чтобы включали телевизоры, потому что через девяносто секунд я собираюсь застрелить Фарру Деламитри. Через полторы минуты жена парня, получившего «Оскар», умрет в прямом эфире у вас на глазах!

Глава тридцать седьмая

Фарра закричала. К ней присоединилась Велвет. Кирстен тоже хотела подать голос, но вспомнила о святой обязанности репортера — никогда не вмешиваться, даже если новость создается специально на потребу телевидения.

— Пожалуйста, Уэйн, не надо, — сказал Брюс.

— Она же моя мама! — всхлипывала Велвет.

Начальник полиции Корнелл терзался сомнениями в фургоне телевизионщиков. Следует ли ему сейчас отправить на штурм спецназовцев? Если они вмешаются, в доме будет бойня. А если нет, бойня все равно будет.

О, как же ему хотелось, чтобы кто-нибудь другой взял на себя ответственность!

В это время Уэйн встал за спиной у Кирстен и следил за изменениями рейтингов.

— Они растут, я правильно понимаю?

— Правильно, — ответила Кирстен. — И все-таки продюсер просит вас не убивать эту женщину.

Фарра рыдала, с жалким видом дергая пристегнутой наручниками рукой.

В фургоне телевизионщиков разгорелся спор.

— Мы обязаны прекратить трансляцию, — говорили некоторые. — Он использует нас в своих целях. Мы помогаем ему совершать преступления.

— Он уже убил достаточно людей до того, как оказался перед камерой, — возражали другие. — Нельзя прекращать трансляцию. Новости не выбирают. Мы не имеем права подвергать цензуре событие национального масштаба только потому, что оно не выглядит привлекательно.

— Но ведь он работает на публику!

— Мы не несем ответственности за его действия.

— А за наши собственные?

Трансляция не прекратилась, в чем, впрочем, никто и не сомневался. Рейтинги продолжали расти.

Уэйн в гостиной Брюса демонстрировал перед камерой свое оружие.

— Торопитесь, вы все! — призывал он телезрителей. — Вы же не хотите это пропустить?

Когда девяносто секунд прошли, Уэйн застрелил Фарру.

Глава тридцать восьмая

— Начинайте штурм, — приказал начальник полиции, и в полном молчании, через двери, окна и даже крышу, в дом Брюса стали проникать спецназовцы.

В осажденной комнате все еще резонировал выстрел.

— Подонок! Когда же это кончится? — Брюс подбежал к Велвет и заключил ее в объятия. Она билась в истерике, по-прежнему пристегнутая к лампе.

— Ты же видел рейтинги, приятель. Они поползли вверх. Обвиняй этих бездельников, сидящих перед телевизорами.

— Лицемерная свинья! — крикнул Брюс. — Это ты убил ее! Ты, и никто другой! Или хочешь сказать, что репортеры и зрители виноваты в том, что ты психопат и убийца?

— Я хочу сказать, что не убил бы ее, если бы они переключили свои ящики на «Симпсонов».

— Ты в ответе за то, что сделал!

— Да, я в ответе за то, что сделал я; ты в ответе за то, что сделал ты, они в ответе за то, что сделали они. Но только я не вижу, чтобы кого-то это очень беспокоило! Ну, у меня-то есть оправдание: я псих. А у тебя?

Кирстен получила сообщение от продюсера и зашептала на ухо Биллу:

— Уходим! Сюда идут спецназовцы!

— Нет! — заорал Уэйн.

Сверху послышался грохот. Спецназовцы ломали крышу. Уэйн схватил Скаут за руку и заговорил в камеру:

— Послушайте! Подождите! Я сдаюсь, и Скаут тоже. Клянусь вам! Остановите штурм. Не выключайте камеры. Мы сдаемся!

Начальник полиции дал отбой отряду спецназовцев. Неужели все может еще закончиться без дальнейшего кровопролития?

Уэйн продолжал кричать в камеру:

— Мы сдаемся, но сдаемся людям. Пусть люди возьмут на себя ответственность. Пусть они решат нашу судьбу, судьбу каждого из собравшихся в этой комнате. — Рейтинговым компьютером теперь завладел Уэйн. — Люди, все зависит от вас… наши жизни в ваших руках. Мы сделаем вот что: когда я закончу говорить, вы все до одного выключите телевизоры — и я клянусь, мы со Скаут выйдем из этой комнаты с поднятыми руками… Но если ваши телевизоры останутся включенными, я перебью всех в этой комнате, в том числе себя и Скаут. Неплохое шоу, да? Очень интересно, да? И для того, чтобы это увидеть, нужно всего лишь продолжать смотреть нас в течение нескольких секунд. Так что теперь вы несете за все ответственность. И каким же будет ваш выбор: продолжите смотреть или выключите телевизоры?

Глава тридцать девятая

В ДОМЕ. ГОСТИНАЯ. ДЕНЬ

Панорамный план. Комната замерла в зловещем молчании. Уэйн и Скаут стоят перед телекамерой. В одной руке Уэйна — автомат, в другой — рейтинговый компьютер.

Крупный план Уэйна с точки зрения камеры. Зернистое видеоизображение.

УЭЙН

(Почти рыча в камеру)

Ну так что? Выключите вы ящики?

Переход кадра от искаженного лица Уэйна к монитору рейтингового компьютера. Картинка снова в фокусе. Ясно видно, как неуклонно ползет вверх какая-то кривая.

Панорамный план комнаты. Уэйн швыряет компьютер на пол.

УЭЙН (Крича)

Нет, вы не выключите!

Резкий переход к следующей сцене.

В ФУРГОНЕ ТЕЛЕСТАНЦИИ. ДЕНЬ

Начальник полиции и все остальные следят за действиями Уэйна на телеэкранах. Резкий, неровный, нервный переход к крупному плану Уэйна на одном из экранов. Следующий кадр — Корнелл и командир спецназа.

КОРНЕЛЛ

Возьмите его.

КРЫША ОСОБНЯКА. ДЕНЬ

Спецназовцы прорываются внутрь дома.

Резкий переход к следующей сцене.

ОКНО ОСОБНЯКА. ДЕНЬ

Спецназовцы влетают сквозь окно на тросах, вдребезги разбивая стекло.

Резкий переход к следующей сцене.

НА ЛЕСТНИЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ В ДОМЕ. У ДВЕРИ В ГОСТИНУЮ. ДЕНЬ

Спецназовцы выламывают дверь.

Резкий переход к следующей сцене.

ГОСТИНАЯ. ДЕНЬ

Панорамный план. Уэйн и Скаут в самом центре. Без звука. Замедленная съемка.

Спецназовцы врываются в окна и двери. Уэйн открывает огонь.

Немного позже комната наполнилась странными зелеными фигурами. Зеленые защитные костюмы, зеленые резиновые ботинки и перчатки, зеленые маски на лицах. Зеленые люди обозначали на полу контуры тел убитых. Кто-то из них пытался провести линию вокруг тела Уэйна, но из-за лужи засыхающей крови мела не было видно. Зеленый человек попробовал заменить мел белой изолентой, но она никак не хотела липнуть к пропитанному кровью ворсистому ковру.

Комната озарялась яркими вспышками, производящими почти стробоскопический эффект. Сотни и сотни фотоснимков понадобятся для дальнейшего анализа случившегося. Трупы с обозначенными контурами высвечивались мерцающими огнями, и казалось, что гротескно вывернутые конечности подергиваются в неровном пульсирующем свете.

Зеленые мужчины и женщины собирали гильзы, вынимали пули из пола и еще больше — из стен, выдергивали из одежды волоски, осторожно снимали отпечатки с окровавленных пальцев. От них ничего не ускользало. Розовые «мартинсы», запачканные кровью, сначала сфотографировали, а потом аккуратно сложили в пластиковый пакет с пометкой «Лаборатория Департамента полиции Лос-Анджелеса». Та же участь ждала флакон с муссом для волос, пару женских колготок и чудом уцелевший бокал с остатками коктейля.

Особой нужды в такой дотошности не было. Все знали, кто кого убил, кто умер и кто выжил. Все было снято на пленку и скоро появится на видео во всех солидных магазинах.

Но для подобных случаев существовала определенная процедура, и зеленые люди просто честно выполняли свою работу. Общественности сразу же было обещано тщательное расследование произошедшего в ночь после церемонии вручения «Оскара», превратившейся в настоящий кошмар. Властям не терпелось продемонстрировать, что, вопреки всему, они контролируют ситуацию.

Оставшихся в живых увозили прочь в оглушительно орущих машинах «скорой помощи». Другие машины ожидали умерших.

Эпилог

Брюс выжил в кровавой битве Уэйна и Скаут с офицерами правопорядка, но в творческом отношении так и не встал на ноги после ужасных событий, в которых, по мнению многих, он был отчасти виноват. Сейчас он снимает циничные, горькие фильмы где-то во Франции. О той ночи, когда в его жизнь вошли Уэйн и Скаут, Брюс написал книгу под названием «Кто виноват?». В ней он делит ответственность поровну между Уэйном и Скаут, телевизионщиками, полицией и миллионами телезрителей, не выключившими телевизор.

Брук умерла от ран. Впоследствии ее родители заявили, что, эгоистично открыв дебаты, вместо того чтобы просто сделать заявление, как требовал Уэйн, Брюс не позволил Брук получить медицинскую помощь, которая могла спасти ей жизнь. Они винят Брюса в смерти Брук и требуют судебного разбирательства.

Билл и Кирстен погибли во время штурма. И поскольку они работали на телевидении, их семьи считают, что ответственность за смерть репортеров несут телевизионные компании. Свои претензии семьи Билла и Кирстен оформили в предъявленном телекомпаниям иске. Еще они судятся с полицейскими, которые, по их мнению, вовремя не вмешались в конфликт. Отдельное судебное разбирательство ведется по поводу того, что полицейские все-таки вмешались в конфликт, но неудачно выбрали момент.

Велвет также была убита в перестрелке. Во время гражданской панихиды в ее школе директор напомнил собравшимся о том, что общество обязано обеспечивать защиту молодежи, чего в случае Велвет не было сделано. Бабушка и дедушка Велвет пытаются отсудить имущество Уэйна и Скаут. По их настоянию также возбуждено самое масштабное дело в истории человечества: они обвиняют в смерти Велвет миллионы людей, которые в то утро не выключили телевизор.

Многие из тех, кто не выключил телевизор, и сами проявляют политическую активность и призывают к ответу телекомпании, заставившие их пережить моральную дилемму, из-за чего они по сей день страдают и мучаются угрызениями совести. По мнению этих людей, телекомпании обязаны возместить им ущерб.

Телекомпании пытаются добиться от правительства страны более четких инструкций о действиях различных служб в подобных обстоятельствах. Они утверждают, что, в конечном итоге, именно правительство несет ответственность за работу общественных организаций, и уже объявили о том, что планируют возместить свои потери от судебных разбирательств, подав в суд на Конгресс.

Начальник полиции Корнелл и директор отдела новостей «Эн-би-си» Мюррей потеряли работу и обвиняют в этом друг друга. Мюррей утверждает, что Корнелл слишком поздно дал приказ штурмовать дом. Корнелл считает, что Мюррей не должен был предоставлять преступникам возможность публичного выступления, которое и привело конфликт к драматической развязке. По этому поводу они судятся друг с другом.

Семья Уэйна Хадсона подала в суд на Департамент социального обеспечения. Они заявляют, что Уэйн стал убийцей из-за недостаточного внимания к нему работников департамента. Да, они неправильно его воспитывали, но работники департамента, прекрасно об этом зная, проявили преступную халатность, не взяв Уэйна под свою опеку. Идет судебное разбирательство.

Семья Скаут также судится с Департаментом социального обеспечения. На их взгляд, слишком частое вмешательство работников департамента в жизнь Скаут сделало ее неуверенной и поддающейся дурному влиянию. Опека Департамента социального обеспечения навредила Скаут, считают они.

На Капитолийском холме тоже неспокойно. Вследствие трагедии республиканцы заявили, что виной всему стали либеральные взгляды, пропагандируемые демократами.

Демократы же обвинили республиканцев в том, что они противились введению более строгого контроля за приобретением и ношением оружия.

Скаут выжила в перестрелке и была в конце концов направлена в надежную психиатрическую больницу, где открыла для себя религию. Она убеждена, что Всевышний делает все с какой-то целью, а значит, он и несет за все ответственность.

До сих пор никто не признал себя виновным в случившемся.

Примечания

1

Дух времени (нем.). (Здесь и далее прим. ред.)

2

«Возвращение радостных дней» (англ.), пер. Б. Гребенщикова.

3

«Все, что нужно, — это любовь» (англ.).

4

В 1979 г. в США судили за убийство некоего Д. Уайта. Адвокат утверждал, что его подзащитного вывело из себя печенье «Твинкиз», которое тот поглощал в немереных количествах.

5

«Севн-илевн» (Seven-Eleven) — сеть магазинов одноименной фирмы, торгующих продуктами, напитками, журналами и товарами повседневного спроса. Цены в них несколько выше средних, но они популярны, т. к. часто работают круглосуточно (букв. с семи до одиннадцати).

6

Опра Уинфри — одна из самых популярных телеведущих США и владелица крупной компании по производству документальных фильмов. «Шоу Опры Уинфри» смотрят и слушают в 99 % домов Америки, в 64 странах.

7

«Я плюю на твою могилу» — культовый фильм (1978) Майра Зарчи, основанный на сексуальном насилии и снятый очень натуралистично, местами в нарочито «документальной» манере ручной камерой.

8

«Нэшнл инквайрер» (National Enquirer) — еженедельная иллюстрированная газета с цветными фотографиями, публикующая подчас невероятные истории о знаменитых людях, сенсационных событиях и загадочных явлениях. Издается в г. Лейк-Уорт (штат Флорида), распространяется по всей стране.

Content

Бен Элтон
Попкорн

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Гпава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Эпилог

Примечания