Альманах Бориса Стругацкого

Полдень, XXI век (август 2011)

Колонка дежурного по номеру

Примерно четверть века назад страну постигло неожиданное чудо: в ней начали происходить перемены. Отчасти они произошли от того, что их «жаждали наши сердца», как пел Цой, отчасти потому, что «верхи уже не могли жить по-старому», как указывал Ленин. Но они начались и с тех пор не прекращались.

Мы стали жить в эпоху перемен, которая, согласно китайской мудрости, приносит несчастья.

Мы разучились что-то делать раз и навсегда. Прочно, солидно. Мы переделываем то, что складывалось веками и десятилетиями, и, переделав наспех, начинаем переделывать снова. Горизонталь в вертикаль, а потом в диагональ. Эта имитация перемен создает настолько зыбкую основу существования, что поневоле даже те, кто пел вместе с Цоем, становятся ретроградами.

Да, я ретроград. И это самое революционное в стране, где сотни тысяч милиционеров вдруг становятся полицейскими, не меняясь ни на йоту, где меняют вывески, не меняя сути, где слово «реформы» есть, а реформ как не было, так и нет.

В наши косметические времена залатывания старых дыр и производства новых очень важно найти вектор, который не меняет направления и твердо указывает туда, куда следует направляться. Этот вектор лежит в душе, которая не требует реформ, а жаждет лишь пути к совершенству, к человечности и любви. И неважно – происходит ли это при помощи духовного наставника, церкви и религии, личного опыта и постижения, чтения правильных книг – всё ведет к тому, что душа проходит положенный ей путь, не обращая внимания на внешние перемены.

Так было сто и тысячу лет назад. А роль литературы – по возможности быть поводырем в шествии из тьмы к свету. И фантастики, разумеется, тоже.

Этого требуют наши сердца.

Александр Житинский

1

Истории. Образы. Фантазии

Сергей Фомичёв

Нелегальное подключение

Повесть

Терзающий нервы сигнал тревоги подстегнул Герка не хуже чашечки крепкого кофе. Девятая тревога за дежурство. Бывало и хуже. Бывало зуммер всю смену вовсе не умолкал. Если пересчитать на кофе, сердце давно бы сдохло, а мерзкий крякающий звук хоть и разогнал кровь по жилам, особого вреда не принёс, только оставил неприятное «послевкусие» – желчь пополам с железом. Как всегда, впрочем.

Герк поднялся с топчана и прошёл к пульту, мимоходом глянув в окно. Аэропорт жил своей жизнью. Выруливали, садились и взлетали самолёты, пробиваясь через двойное остекление рёвом двигателей на форсаже или реверсе. Где-то вне видимости разогревал четвёрку мощных турбовинтовых движков тяжёлый транспортник.

Герк сел в кресло, надел наушники. Щёлкнул тумблером, таким массивным старинным тумблером, невесть кем и зачем прилаженным к современной пластиковой панели, и ввёл код доступа. Секунд десять или двенадцать, пока к оперативному потоку подключались его коллеги-смежники, в наушниках раздавался только фоновый шум.

– Внимание! – объявил, наконец, диспетчер координационного центра Пирамиды. – Зафиксирована несанкционированная молитва в северо-восточной зоне. Всем подразделениям готовность номер один.

– Садовник? – тут же спросил Ягуар.

– Перехват невозможен, – ответил Шишкин. – Шесть минут назад зарегистрировано проникновение через защитный экран над районом Алтая.

Герк чертыхнулся. Прорыв экрана означал, что действовать придётся в высоком темпе, на опережение. Не дожидаясь приказа от Ягуара, он набрал на клавиатуре коды активации поисковых бригад, поднял по тревоге личную группу, отправил предупреждение местным агентурам и выбросил передовой отряд во главе с заместителем на Алтай. Несколько серий ударов по клавишам – и раскиданные по конспиративным базам подразделения его отдела пришли в движение.

– Координаты? – спросил между тем Ягуар, предпочитающий придерживаться установленного порядка, даже когда земля горит под ногами.

– Уточняем, – ответил Шишкин.

– Трасса?

– Нет данных.

– Тип?

– Нет данных.

Положение – хуже некуда. Последний раз сектанты проскочили у Садовника под носом три месяца назад, и тогда дело вышло жарким. Пока разыскали их капище, пока шли по следу и вылавливали, а те, не будь дураками, рванули в разные стороны, один из них успел наладить контакт. Но тогда люди Герка хотя бы знали координаты.

Красные огоньки на мониторе постепенно сменились зелёными. Парни уже работали или ожидали приказов. Но сегодня вести их в бой предстоит самому Герку. Не тот случай, когда можно переложить работу на подчинённых. А посему – пистолет в кобуру, парализатор и биошаттер на пояс, куртку на плечи. Вместо массивных головных телефонов – клипсу на мочку уха, а под губу липкую «мушку» микрофона. Откинув клапан на рукаве, Герк активировал мобильный терминал и теперь мог отслеживать оперативный поток на ходу.

– Присваиваю ситуации высшую степень угрозы, – предсказуемо сообщил Ягуар. – Микадо, твой выход.

– Уже работаем, – ответил Герк, прохаживаясь по конторе и рассовывая по карманам и кармашкам запасные обоймы, блоки памяти, аккумуляторы, аптечку, рацион неприкосновенного запаса. – Но мне нужна локализация. Хотя бы приблизительно.

– Садовник поступает в твоё распоряжение. Остальные подключаются по мере необходимости. Смежные сектора предупреждены.

Лишённый идентификационной карты стационарный компьютер принялся методично уничтожать секретные файлы и делал это с таким смачным хрустом, словно и в самом деле перемалывал жерновами нечто вещественное и даже съедобное. Миланец, сменщик, запаздывал, а сам Герк, скорее всего, сюда не вернётся. Точку давно пора было менять.

Он провёл растопыренной ладонью по волосам, задержался на лысине, как бы зондируя пальцами её последние успехи в экспансии; смиренно вздохнув, припечатал безобразие шляпой. В джинсах, сапогах, куртке и шляпе он походил на американского шерифа, только звезды на груди не хватало. В Пирамиде ходили на его счёт шутки и прибаутки, но чёрные плащи или строгие тройки, тем более камуфлированные комбинезоны, популярные у рядового состава, вызывали у Герка отрыжку.

Дверь бесшумно закрылась, скрывая от посторонних нестандартную обстановку офиса. Если смотреть из холла – обычная конторка авиакомпании, одна среди многих настоящих, расположенных в огромном аэропорту. Кто когда-нибудь слышал о «Карго Баджет»? Неважно, здесь полно никому не известных компаний, владеющих парой самолётов. Но и фальшивым здесь был не только офис Герка. Выбираясь на вертолётную площадку, он скорее почувствовал, чем услышал за спиной шаги контролёра.

– Бахус? – продолжал конференцию Ягуар.

Это был общий позывной разведслужбы. Кто именно участвовал в операции с их стороны, кто отвечал на вопросы, не знал, наверное, и сам Ягуар, а уж Герка к таким тайнам и подавно не подпускали. Пирамида придавала конспирации большое значение. И ведь были причины.

– Активность сект низкая, – доложили из разведывательного отдела. – На ближайшую неделю никаких мероприятий среди контролируемых нами групп не запланировано.

– Значит, одиночка, – Ягуар позволил себе обобщение. – Фанатик.

– Скорее всего, – отозвались из разведки. – Хотя не исключено появление неизвестной секты. На Алтае их пруд пруди. Какую-то могли и пропустить.

– Сеть?

– Всё как обычно. Мы прикрываем старые сайты, они открывают новые. Ничего экстраординарного не происходит. Упоминания Алтая, Катунского хребта и Белухи в переписке отмечены, но без привязки к конкретным акциям. Всё это обычная трепотня.

– Клементина?

Ягуар продолжал методично опрашивать подразделения и службы, пытаясь нащупать верную нить. Герк считал это пустой тратой времени. Сейчас рулили полевые агенты. Он уже садился в конвертоплан, когда шеф вновь вызвал его и предложил высказаться.

– Всё зависит от того, насколько быстро объект установит контакт, – отвечая банальностями начальству, Герк кивком поприветствовал парней, дожидающихся его на борту. – И как скоро он научится использовать новые возможности.

* * *

Болото кончилось. Вернее сказать, оно расступилось, вынужденно пропуская через безбрежье топей насыпь узкоколейки. Дмитрий запоздало подумал, что не стоило забираться так далеко и терять время, бултыхаясь в чёрной воде. Но ведь бог на стороне осторожных? Хотелось бы верить. Особенно сейчас.

Он присел на торчащую из размытой насыпи шпалу. Вскрыл ножом банку тушёнки, быстро выел её, старательно игнорируя основной ингредиент блюда – «ушки и хвостики», как любил выражаться его школьный приятель. Скормив пустую банку болоту, он вытер нож и руки о штормовку.

Одеждой придётся пожертвовать. Лишний груз сейчас ни к чему. Дмитрий снял штормовку, штаны, начал стягивать сапоги, как вдруг пискнул приёмник. Он вздрогнул от неожиданности. Неожиданности того рода, когда просыпаешься чуть раньше будильника: знаешь наверняка, что он вот-вот загремит, и всё же вздрагиваешь от звука. Ожидаемая неожиданность, можно сказать.

– На связи, – осторожно произнёс он, активируя микрофон.

– Слушаю вас, – ответил из динамика мужской голос. – Говорите.

Приятный слуху баритон вещал на чистом и правильном русском языке и мог принадлежать кому угодно – банковскому клерку, например, или учителю, или инженеру – кому угодно, но не тому, от кого Дмитрий ожидал ответа. Посторонний же попасть на линию не мог. Поскольку никакой такой линии не существовало вовсе. Приёмник не был привычным волновым устройством, и связь базировалась на тех недавно открытых физических принципах, в которых Дмитрий, пусть и работая инженером, понимал мало и даже вовсе не понимал, если уж честно, но знал определённо, что перехватить такой сигнал невозможно, так как в привычном пространстве он попросту отсутствует.

Разве только демоны сумели захватить резонатор. Но если случилось такое, то и рыпаться смысла уже не было. Скоро за ним приедут или, скорее, прилетят, и всё кончится.

– Ты Бог? – спросил он, вытаскивая из рюкзачка пару кроссовок, серый джемпер и джинсы.

– Нет, – ответил баритон.

– Мне нужен Бог.

– Бога нет, – ответил голос.

Вот и всё. Простой ответ на вопрос, веками изводящий мыслителей, изводящий в прямом и переносном смыслах. А чего он, собственно, ожидал? Пошуровав в памяти, Дмитрий неохотно признал, что подсознательно ожидал он мощного такого баса, размеренно вещающего на церковно-славянском языке, вроде знакомого батюшки в покровской церквушке. Хотя втайне опасался, что заговорят с ним на иврите или на латыни, а то и вовсе на арабском или хинди каком-нибудь. Боялся, что Бог окажется не тем. Чужим. Так что «нулевой вариант» даже принёс некоторое успокоение. Ни нашим, ни вашим. Это честно.

Дмитрий, впрочем, и раньше догадывался, что байки, распространяемые в сети и самиздате, в буклетах, подбрасываемых сектантами всех мастей в почтовые ящики, малость отличаются от действительности. Ведь тот, кто на самом деле сумел установить контакт, вряд ли стал бы кричать об успехе на каждом углу. Его быстро бы вычислили, а вычислив, неизбежно бы устранили. Остальные же питались даже не слухами, а отголосками пропущенных через многочисленные фильтры и микшеры слухов.

– Его нет вообще или временно? – на всякий случай уточнил Дмитрий.

– Вообще.

– А кто ты? – спросил он, натягивая джинсы.

– Ноосфера.

Такой ответ Дмитрия озадачил. Пожалуй, даже больше, чем ответ на первый и главный вопрос. Он уж было попенял на инопланетян или на иную какую чепуху, циркулирующую в сети. Ноосферы в длинном списке конспирологических версий не значилось, а сам Дмитрий имел крайне поверхностное представление о данном предмете. Что-то где-то читал, конечно, но всё читанное слишком походило на эзотерику, пусть и облачённую в научные формы.

– Бог, ноосфера, вселенский разум, это всё терминология, – сказал он. – А в чём различие?

– В основном вопросе философии.

Дмитрий задумался, потом сунул в болотники пару камней, плотно свернул, выпустив лишний воздух, связал со штормовкой, штанами и забросил свёрток в лужицу тёмной воды, зияющей посреди болота, словно крещенская прорубь.

– И каков ответ? – возобновил он расспрос, ступая по старым шпалам к пятачку, где насыпь слегка расширялась, позволяя ожидать поезда, не стоя по колено в воде.

– Первична материя. Сознание вторично.

– Понятно. Ты можешь вытащить меня отсюда?

– Нет.

– Вот! – вздохнул он. – Это отличие для меня сейчас более существенно. Бог, наверное, смог бы.

Рельсы загудели, залязгали, словно нож о точильный камень или два ножа друг о друга, чуть позже послышался сухой треск мотора, не обременённого глушителем, и, наконец, из-за поворота показалась «пионерка», тянущая лёгкий прицеп с грузами и людьми. Машинист и пассажиры посмотрели на странника равнодушно, или вовсе смотрели сквозь него. Дмитрий уже появлялся в этих краях несколько раз, чего, похоже, хватило, чтобы не вызывать любопытства, но явно недоставало для приветливых кивков или улыбок. И для того, чтобы машинист сбросил скорость, этого не доставало тоже, так что заскакивать пришлось на полном ходу. Впрочем, какой там полный ход у «пионерки»?

* * *

Вентиляторный контур сложился, отчего двигатели, похожие при старте на пивные бочонки, похудели и стали напоминать сигары. Нос выпрямился, крылья втянулись в корпус. Машина шла на сверхзвуке, пожирая горючее и пространство, но атмосфера в салоне скорее напоминала зал ожидания. Новой информации так и не появилось, а оперативный поток выглядел скудной струйкой, состоящей из второстепенных докладов кабинетных «агентов» и дежурных распоряжений, призванных скорее обозначить работу начальства, чем помочь в поисках.

Подчинённые Герка внешне никак не проявляли нетерпения. Пилоты спокойно управляли машиной, два боевика, адъютант и взрывотехник дремали или делали вид, что дремлют. И только контролёр, сидящий напротив Герка, смотрел на него привычным змеиным взглядом. Впрочем, парень из контрразведки к команде не относился. Инородное тело в сплочённой группе. Заноза в заднице.

Даже Герка, проведшего полжизни в Голландии, где занавески на окнах вызывают подозрение обывателя, взгляд контролёра напрягал настолько, что русский ряд исключений «стеклянный, оловянный, деревянный» он выучил, воспроизводя в памяти именно этот образ. А уж местные друзья не переносили особистов на дух. Генетически, как они утверждали. И если камеры слежения, бывало, выходили из строя по непонятным для начальства причинам, то отключить контролёра ребятам оказалось не по зубам.

Но ко всему привыкаешь, привыкли и к контролёру. Просто перестали обращать внимание, подобно тому, как пилоты не обращают внимания на аварийные бортовые самописцы. Парня из контрразведки, кстати, так и прозвали Чёрным Ящиком, ибо ни имени, ни хотя бы псевдонима при встрече тот не назвал. «Я ваш новый контролёр», – сказал он десять лет назад и с тех пор молчал, только постукивал изредка по сенсорам мобильного терминала, снимая оперативный поток, слушая переговоры и отправляя неизвестному адресату отчёты и доносы.

– Микадо, – проклюнулся Шишкин.

– На связи, – отозвался Герк.

– Нам удалось локализовать точку старта второй ступени. Высота тридцать две тысячи метров. Район Западной Сибири.

– А точнее?

– Среднее течение Оби, Васюганские болота, но учитывая возможный снос и отсутствие данных по траектории, всё это весьма приблизительно.

– Принято, – Герк быстро перебросил данные на терминалы помощников и пилотов. – А что с первой ступенью?

– Ни единой зацепки, – виновато ответил Шишкин. – Ни вспышки, ни следов продуктов горения в атмосфере. Мы продолжаем поиск.

– Прозевали?

– Возможно. Попробуем смоделировать траекторию по выхлопу второй ступени. Проверим на всякий случай, какие ветра были над этим районом. Но свежие метеоданные поступят только через пятнадцать минут.

– Почему?

– Со спутников всего не разглядишь, а метеозонды запускались всего-то полтора часа назад. Телеметрия ещё не обработана.

– Ты сам-то понял, что сказал? – усмехнулся Герк.

– Что? – не уловил мысль Шишкин.

– Напоминаю. Час назад случился прорыв экрана.

– Метеозонд? Но при чём тут метеозонд? Зонды, знаешь ли, так высоко не летают.

– Может, и не летают, – не стал спорить Герк. – В любом случае объект воспользовался их окном. У метеорологов ведь есть окно для запусков, чтобы зря не пугать ПВО и гражданские борты?

– Есть, – подтвердил Шишкин. – Дважды в сутки. Чёрт! Старт с аэростата!? Он многое бы объяснил! Но это невозможно.

– Почему? – Герк плохо разбирался в нюансах реактивного движения.

– Запустить лёгкую ракету в разреженной атмосфере? – переспросил Шишкин. – Нет, это невозможно. Всё дело в стабилизации. Направляющей там, за облаками, нет, да и стабилизаторы просто не зацепятся за воздух. Нужна сложная система ориентации и коррекции, а это лишняя масса. А лишняя масса – это лишнее топливо, то есть опять же лишняя масса. Так что ракета лёгкой никак не выйдет. А тяжёлую, будь уверен, мы бы засекли и перехватили. К тому же, и шар ей потребуется нестандартный. Да нет, мы бы увидели.

– Значит, наш клиент как-то сумел с этим сладить. А помнишь того чудака, что полез «молиться» на Эвересте? А потом сиганул оттуда с парашютом?

– Хитрый парень, – признал Шишкин. – Но там, на Эвересте, всё-таки сравнительно плотный воздух. На тридцати двух километрах его уже слишком мало. К тому же тот парень использовал перхлорат аммония с бутилкаучуком, и выхлоп засветился на наших радарах, как новогодняя ёлка. Так что мы перехватили его играючи.

– А вы можете вычислить левый шар?

– Если шар был стандартный, вряд ли найдём. Их запускают несколько тысяч за раз. А время ушло. Мы, конечно, проанализируем их телеметрию, но, сам понимаешь, методом исключения его можно долго искать.

– Бахус, – вызвал Герк.

– На связи.

– У меня просьба. Проверить работников метеостанций и обсерваторий Западной Сибири.

– Уже проверяем, – ответили из разведки. – Это займёт до двух суток.

– Можно проверить закупки водорода и гелия, – посоветовал Шишкин. – Подобных заведений в Сибири не так уж много.

– Проверяем, – подтвердили из разведки.

Двух суток у них не было, а район для поиска огромный. Правда, и дорог там – раз, два и обчёлся. И это, пожалуй, был единственный плюс в длинном пунктире минусов. Герк активировал тактическую линию.

– Саня! – вызвал он заместителя.

Тот, судя по отметке на дисплее, уже почти добрался до места и готовился спикировать на Белуху, куда в поисках просветления обычно забирались сектанты. Вообще-то, заместителя следовало именовать Вороном. Но на тактическом уровне они постоянно манкировали кодами и шифрами, а контрразведка, что любопытно, не возражала.

Герк мимоходом взглянул на контролёра. Неизменный замогильный взгляд – равнодушие пополам с презрением.

– На связи, – ответил, наконец, Александр.

– Саня, Горно-Алтайск отменяется. У нас теперь вся Западная Сибирь в разработке.

– Не много?

– Справимся. Ты вот что, сам двигай в Тюмень и кого-нибудь отправь в Новосибирск. Перехватите линии скоростного транспорта. Маглев, железную дорогу, аэропорты. Подключи местное МВД, МЧС и всё прочее, до чего дотянешься. Только быстро, Саня, быстро.

– Какой смысл? – будучи приятелем Герка, тот позволял себе спорить. —У нас нет ориентировки. Кого будем искать?

– Ты, главное, перехвати, Саня, а там посмотрим. Возможно, объект будет суетиться или выдаст себя как-то иначе. Воспользуйся химическими детекторами. На одежде или коже могли остаться следы ракетного топлива.

– Какого типа топливо? – уточнил заместитель.

Герк соединил каналы и переадресовал вопрос Шишкину.

– Обычная карамелька, – ответил тот.

– То есть? – ещё раз уточнил Саня.

– Сплав сахара или сорбита с селитрой, скорее всего с калийкой, – охотно пояснил Шишкин. – Но если полагаться на нюх, добавь до кучи ещё клей и герметик. Скорее всего, эпоксидка и силикон.

– Принято, работаем, – подтвердил Александр и отключился.

– А что с орбитой? – спросил у Шишкина Герк.

– Пусто. Но если запущен только резонатор, то, не зная точной траектории, мы его попросту не найдём. Слишком мелкий объект для наших радаров. Такого мусора на низких орбитах прорва.

– А ракета? Последняя ступень должна болтаться где-то рядом, или я не прав?

– Прав. Но самой ракеты, возможно, и нет больше.

– Как так?

– Видишь ли, карамелька достаточно прочное топливо, чтобы держать рабочее давление без помощи корпуса. Если сделать движок без сопла, то от ракеты останется только картридж, тонкая оболочка, которая, кстати, вполне может выгореть от остаточного тепла. Так что вообще ничего не останется. Мечта Циолковского.

Хорошо Шишкину. Сидит где-нибудь под Москвой в просторном и светлом бункере, пьёт кофе, жуёт круассаны. Может позволить себе советы, отвлечённые размышления. А ведь не проморгай он запуск, и Герку не пришлось бы срываться из уютной конторки. И ведь надо же было форс-мажору возникнуть под самый конец смены! И теперь смена растягивалась на неопределённое время, до самого разрешения кризиса, поскольку начальство предпочитало не менять на переправе коней. А конь кто? Конь он, Герк, и есть. Впрочем, в подобной ситуации его, скорее всего, вытащили бы даже из отпуска. Ситуация вышла неординарная. Влипли они серьёзно.

Большую часть клиентуры обычно выявляла разведка, но даже если разведка зевала, службе перехвата удавалось в течение нескольких минут определить точку запуска. Ближайшая группа ликвидаторов прибывала на место за полчаса-час от силы. И даже если товарищ попадался прыткий, далеко уйти он не успевал. Как правило, Герку не приходилось даже покидать логова. Головорезов в департаменте мокрых дел хватало с избытком. Но сейчас отправной точки нет, клиент неизвестно где, и неизвестно, кто он такой, резонатор болтается на орбите, и перехватить его невозможно.

* * *

Пока Дмитрий ехал в вагончике и слушал неспешную болтовню местных жителей, длящуюся без особых изменений, наверное, веками, разговор с небесами пришлось прервать. А потом, переходя с узкоколейки на трассу через лес, он пытался вытянуть из небесного собеседника хоть что-нибудь полезное.

Спутник вышел крохотным, размером со спичечный коробок. Его батареи рассчитаны на трое суток работы. Что можно узнать за трое суток? Всё, что он собирался узнать, когда готовил запуск, теперь утратило актуальность. И ведь трое суток ему предстояло ещё продержаться, скрываясь от чёртовых демонов. Ведь если версии о природе космического явления сильно разнились, то слухи о демонах так или иначе сводились к одной простой истине – они убивают без жалости всякого, кто прикоснётся к тайне.

Ноосфера могла дать необходимую для выживания информацию. Вероятно, она могла утопить собеседника в такой информации. Если, конечно, он сумеет спросить. А это оказалось непросто. В общем-то, классика жанра. Не задав правильного вопроса, не получишь нужного ответа. Но чтобы правильно поставить вопрос, следовало разобраться, с кем, собственно, он имеет дело, а вот тут как раз и возникали проблемы. Дмитрию никак не удавалось ухватить суть небесного собеседника. Тот мог проигнорировать риторический вопрос, а мог ответить на него со всей серьёзностью. То он казался Дмитрию разумным существом, то неким подобием автомата, иногда представлялся ребёнком, а иногда компьютерной программой. А ведь говорить с ребёнком следует иначе, чем с роботом.

– А что с враньём? – спросил он, аккуратно перебираясь через поваленное дерево.

Он шёл не спеша, обходя завалы и подозрительные ямы. Можно сказать, прогуливался.

– В каком смысле? – уточнил баритон.

– Если ты утверждаешь, что ноосфера накапливает знание, то не накапливает ли она вместе с истиной и всевозможное враньё, которое плодится в людских головах едва ли не с большей активностью, нежели правда?

– Спекулятивное знание так и маркируется. Гипотеза, версия, предположение.

– А чистая ложь?

– Сознательное искажение информации?

– Допустим.

– Исключено. Для этого необходима воля. А элементы, составляющие ноосферу, волей не обладают.

– То есть ты не знаешь ничего о ныне живущих?

– Только если их сохранила память умерших.

– Мы живём в памяти павших, – сформулировал Дмитрий. – Оригинальная мысль.

Оригинальная, но бесполезная.

– И что мне теперь делать? – спросил он.

– Цель? – отозвался баритон.

– Выживание, – наобум бросил Дмитрий.

– Инфекция? Недостаток кислорода, питания, воды? Нападение хищника?

– Вот это, пожалуй, теплее. Целой стаи хищников, я бы сказал.

Где-то впереди, как раз там, куда он выдвигался, пролетел вертолёт или конвертоплан. Возможно, его уже ищут. То есть ищут-то наверняка, но, возможно, демонам удалось определить место запуска куда раньше, чем он надеялся. И хотя ищейкам предстояло обшарить тысячи гектаров тайги и болот, Дмитрию следовало спешить. Вопрос: куда спешить? Как уйти от всесильной конторы? Чем ему могут помочь информационные слепки умерших людей? Впрочем, всякие мертвецы бывают, если верить фольклору, и зубастые среди них попадаются.

– А скажи, ноосфера содержит память тех, кто при жизни пытался установить с ней контакт и кого уничтожили за это?

– Конечно. Все здесь, в комплекте. Здесь нет разделения на рай и ад.

Ему даже показалось, будто баритон усмехнулся.

– У ноосферы есть чувство юмора?

– Всего лишь имитация чувства.

Даже имитация чувства предполагает наличие мотива. Тут было над чем поразмыслить, но сейчас Дмитрий предпочёл не отвлекаться от главного. А главным являлось выживание.

– Я бы хотел поговорить с жертвами.

– Поговорить невозможно. Информация лишена индивидуальности.

– Ладно, не поговорить, – раздражённо согласился Дмитрий. – Узнать их судьбу, получить их воспоминания?

– Какого рода требуется информация?

– Хорошо. Что ты знаешь о демонах? – Дмитрий подумал, что вопрос получился некорректным, и уточнил: – Я имею в виду эту сраную контору, что вылавливает контактёров.

– Служба Космического Контроля, кодовое наименование Пирамида, – тут же отозвался баритон. – Создана двадцать лет назад на основании секретных межправительственных соглашений, подписанных в Гонолулу…

– Обожди!

– Слушаю вас.

– Ты можешь сказать, кто конкретно идёт по моему следу?

– С большой долей уверенности можно предполагать, что это Георг «Герк» Баумгартен, агентурный псевдоним Микадо. Руководитель отдела спецопераций по Восточной Европе и Северной Азии. Родился в Ганновере, но с раннего детства жил в Нидерландах и до создания Пирамиды работал в службе безопасности ювелирной корпорации…

– Стоп.

– Слушаю вас.

– Был ли кто-то, – Дмитрий попытался сформулировать вопрос правильно, – кто-то, кому удалось переиграть Микадо, уйти от него? Не лично от него, но от всей его шайки?

– Невозможно однозначно ответить. Возможно, есть кто-то, кого Пирамида просто не обнаружила, и он до сих пор контактирует с ноосферой.

– То есть ты не можешь сказать наверняка? – удивился Дмитрий. – Не знаешь, контактирует кто-то с тобой или нет?

– Подобные контакты не регистрируются, не фиксируются. Нет соответствующего носителя.

– Хорошо, а из тех, кого Пирамида обнаружила?

– Исключая последние три месяца, за которые информация не обновлялась, никому уйти не удалось.

– Почему три месяца?

– Три месяца назад в авиакатастрофе погибла оперативная группа «Торнадо», командир которой владел секретной информацией.

Дмитрий мысленно сделал ещё одну зарубку на память. Таковых – больших и маленьких зарубок – набралось уже на целый календарь Робинзона.

– Хорошо. А кому-нибудь удавалось продержаться в бегах достаточно долго?

– Насколько долго? – деловито уточнили с небес.

– Ну, скажем, сутки, двое. Лучше двое, конечно. А ещё лучше вот что, расскажи-ка мне о тех, кто продержался дольше всего.

– Дольше всего продержался Браун.

– Отлично. Расскажи мне о Брауне.

* * *

– Алло, Микадо? – вызвал Шишкин.

– На связи.

– Мы тут с ребятами посоветовались и решили проверить одну идейку.

– Рассказывай.

– Клиент ведь вряд ли из своего двора шар с ракетой запускал, куда-нибудь в тихое место отправился, логично? Ну вот, значит, баллон со сжатым водородом или гелием ему неудобен, не говоря уж о жидком водороде, это вообще тот ещё геморрой. Вытаскивать водород из топливных элементов электромобилей проще, но и там есть проблемы. Скорее всего, он использовал что-нибудь более простое, компактное и лёгкое.

– Ближе к делу, – попросил Герк, хотя догадывался, что Шишкин неспроста позволил себе разглагольствовать. Наверняка наткнулся на нечто серьёзное.

– Мы перехватили управление спутником экологического мониторинга. Запрограммировали его на поиск едких щелочей и нашли в известном районе свежее пятно гидроксида лития.

– Причём тут гидроксид лития? – удивился Герк. – Насколько я помню, эта шняга употребляется для поглощения углекислого газа на подводных аппаратах и в космических кораблях. Только не говори, что клиент сам улетел в космос, ибо тогда тебе его и искать.

– Нет, не скажу, – усмехнулся Шишкин. – Капсулу на орбите уж мы бы нашли, не сомневайся. Но в данном случае гидроксид лития – это попутный продукт. Он остаётся после выделения водорода от взаимодействия воды и гидрата лития. Раньше именно так шары и заполняли.

– Понял. Где?

– Островок посреди болот, километрах в тридцати от посёлка Рудный. Лови координаты.

– Принял, спасибо, Садовник.

Выведя на дисплей карту, Герк подобрал удобный масштаб, чтобы и островок разглядеть как следует, и посёлок с дорогами, и орлов своих, рыщущих в поисках добычи, за «горизонтом» не оставить. Ближе всего к посёлку оказалась оперативная группа «Лемур», но в её командире Герк сомневался. Воевал Осипов превосходно, людей резал за милую душу, а вот к розыскной работе относился прохладно. Подумав, кого бы привлечь ещё, Герк маркером обвёл островок, поставил рядом жирную четвёрку и, наконец, вызвал заместителя.

– Саня, видишь точку Четыре? Дуй туда. Бери под команду группу Осипова, он в том районе кружит. Я буду на месте где-нибудь через час.

– А что с Тюменью?

– Бросай Тюмень.

– Понял. Но ты учти, у меня горючего всего ничего, так что если вздумаешь ещё куда-нибудь послать, я пойду, но пешком.

Герк оказался в теме с самого начала. Тогда, двадцать лет назад, учёные вдруг обнаружили, что тёмная материя имеет несколько иную природу, чем они могли себе вообразить. Можно сказать, человечеству повезло, что открытие совершила не какая-нибудь частная лавочка и не отдельная государственная структура. И та и другая прибрала бы открытие к рукам и, скорее всего, получила бы власть над миром.

Но ноосферу вскрыла международная группа учёных, либералов и гуманистов, которые об интригах не помышляли, а сразу опубликовали данные в паре научных журналов. Открытая ими структура оказалась не совсем той ноосферой, какую придумали в своё время философы, однако имела много общего с умозрительным построением. Так что название прижилось. Вернее, прижилось бы, не появись на свет демоны. Учёные закупали шампанское и облизывались на Нобелевскую премию, но стали первыми клиентами Пирамиды.

Контору создавали в пожарном порядке, скидываясь спецслужбами и ресурсами, как алкаши, выгребающие из карманов мелочь на опохмелку. Тогда Герка и перебросили в Россию, как с целью усиления местных кадров, так и для того, чтобы агентура из разных стран присматривала друг за дружкой. Никто уже никому не доверял. Мир трещал по швам. Нашлось много желающих вести собственную игру. Ноосферный резонатор успели доработать до карманных размеров и поставить на поток. Открытый и свободный доступ к колоссальному массиву информации грозил обрушением мировой экономики, и даже ядерные державы зашатались от потрясений.

Наспех созданной Пирамиде с трудом удалось взять ситуацию под контроль. Не обошлось без политических потерь – в конце концов, государствам пришлось пожертвовать суверенитетом и признать единое управление. Не обошлось без террора в науке – насаждаемой Пирамидой цензуре позавидовала бы и святая инквизиция. И, конечно же, не обошлось без крови – они провели три миллиона ликвидаций за двадцать лет. Но Пирамида, в конце концов, устояла, а вместе с ней устоял и мир.

Созданный экспертами Пирамиды экран помог изолировать планету от ноосферы, исключить массовые неконтролируемые подключения. И теперь резонаторы, которые всё ещё продавались из-под полы на чёрных рынках, срабатывали лишь в космосе. Владелец компании «Висла», открывший для масс ящик Пандоры, переселился в ноосферу вне очереди, но саму компанию сохранили. На ней выпускались и другие диковинки, многие из которых, вроде систем связи, энергетических комплексов, биосинтезаторов, успели интегрироваться в глобальную промышленность настолько, что их изъятие принесло бы больше вреда, чем пользы. Время от времени возникали и новые фирмы с похожей номенклатурой продукции, но по инстанции спускались приказы – этих не трогать.

Пока Пирамида держала на замке космос, больших проблем новинки хай-тека не создавали. А космос, как известно, начинается на земле.

* * *

Конвертоплан приземлился на сухом пятачке рядом с узкоколейкой, разбросав реактивным потоком песок и гравий. Придерживая шляпу, Герк спрыгнул на землю. Саня раскрыл было объятия, но вовремя вспомнил, что товарищ прилетел не на шашлыки, и вообще сейчас он не товарищ, а товарищ начальник, а, вспомнив, ограничился рукопожатием.

– Пошли, здесь рядом, метров сто.

И они пошли по шпалам, ощущая затылками дыхание контролёра.

Парни из следственной группы уже вытащили из озерца одежду, сапоги, банку из-под тушёнки и, раскрыв свои волшебные чемоданчики, прямо на месте проводили экспертизу.

– След взять не удалось, – доложил Александр. – От островка, где обнаружена заправочная реторта, клиент (а он действительно был один) вышел к узкоколейке, это установлено точно. Здесь он переоделся, перекусил. Дальше след теряется. Как мы выяснили, «пионерка» на посёлок прошла около двух часов назад.

– Пионерка?

– Мотодрезина самопальная. Ею владеет один мужичок из местных, подвозит народ из деревень в Рудный к городскому автобусу. Я отправил свою вертушку на юг в посёлок с группой захвата и, кроме того, поручил группе Осипова перекрыть север. Хотя там брошенные торфоразработки и в толпе не затеряешься, но на всякий случай.

– Хорошо, – одобрил Герк.

– Дальше. На тот случай, если клиент всё-таки ускользнул, а расспросы местных жителей ничего не дадут… часа через два, не позже, эксперты установят ДНК. Ну а потом дело техники – пробьём в базе данных, сольём параметры во все окрестные системы наблюдения и контроля. Так что, считай, он у нас в кармане.

– Два часа мы уже потеряли, а за два следующих он может выбраться куда угодно, – возразил Герк. – Но главное, он может многое узнать за эти два часа.

– Бывало и хуже, – Саня пожал плечами.

– Он одиночка, но не фанатик, – пояснил Герк и показал на куртку и сапоги, вокруг которых суетились с иглами, пинцетами, пробирками и пакетиками эксперты. – Фанатики в такой одежде не ходят и после дела её не топят, набив камнями.

Оспорить новую власть попыталась только армия. Генералы и полковники, теряющие работу, влияние и смысл существования, остатки армейских спецслужб, не желающие менять хозяина или уходить на гражданку. Эти дали реальный бой Пирамиде. Без дураков. Резня, хоть и осталась неизвестна широкой общественности, вошла в устные предания сотрудников конторы и ночные страшилки уцелевших военных чинов.

На той стороне были авианосцы, баллистические ракеты, танковые дивизии, на стороне молодой организации – несколько подразделений спецназа и опыт политического шпионажа. Но и сражалась Пирамида не с машинерией. Она вела огонь по штабам, как декларировал некогда Председатель Мао. По штабам и по секретным лабораториям, где военные пытались приручить небеса. Так что противником оказались такие же спецы из армейских структур, что и определило характер войны. То была молчаливая бойня, отражающаяся в новостях эпизодически, отдельными находками неубранных трупов или подозрительными взрывами служебных квартир. Гораздо чаще обе стороны умело подчищали хвосты, и даже эпическая по размаху стычка в Ясеневе, где боевики конторы двое суток успокаивали целую десантную дивизию, а потом ещё и батальон морской пехоты, не вызвала даже слухов.

Славная была сшибка. В ту кампанию Герк и сдружился с Саней, как и со многими другими коллегами, вместе с ними карабкался по карьерной лестнице, ибо военные громили штабы противника с не меньшим задором, и вакансии открывались регулярно.

Одолев армию, Пирамида занялась рутиной. Они выжигали крамолу с корнем, уничтожали всех – ушлых бизнесменов, пытающихся пристроить резонатор среди обычной начинки коммерческих спутников; хитрых политиков и даже целые правительства, возомнившие, что смогут переиграть Пирамиду; сумасшедших, ищущих контакты с внеземным разумом, и умельцев, для которых интерес представляла сама возможность запустить что-нибудь эдакое на орбиту. Чаще всего попытки заканчивались неудачей, но единицам удавалось преодолеть защитный экран, и тогда приходилось спешить, пока эти, как они полагали, счастливчики, не узнавали чего-нибудь лишнего. А ведь встречались среди них и настоящие гении. Свои братья Райт или Кулибины, если пользоваться местной символикой. И от мысли, что он собственноручно угрохал таковых гениев как минимум пару дюжин, Герку становилось не по себе. Не то чтобы его мучили ночные кошмары, но неприятный осадок всякий раз оставался.

Религиозные группы особенно активно взялись за дело. О да! Они решили, что настал их час. Доказательства истины находились в какой-то сотне километров над головой, и оставалось лишь достучаться до небес. Вот и стучали, ломились, а в результате ломали шеи. От них и пошёл дурацкий сленг, сложившийся среди персонала Пирамиды.

Отдел дезинформации недаром кушал свой хлеб, приводя конспирологическое разнообразие к наиболее удобным формам. В ход пошли и всевозможные «матрицы», «чужие», «разумные вирусы», но религия показала куда большую эффективность. Господь оказался удобным прикрытием. Большинство искало встречи именно с ним, но в случае удачи получало крушение мировоззрения. А там, приходи и бери их голыми руками.

Герку запомнился один такой молельщик. Когда за ним пришли ликвидаторы, тот сидел возле пятна выжженной травы и плакал. Даже не думал сопротивляться, бежать, оправдываться и пулю, похоже, принял как избавление.

На этот раз им попался отнюдь не фанатик. Подобные одиночки с неясными идеями и мотивами оставались единственной реальной угрозой. Их замыслы не перехватишь электронной разведкой, их реакцию трудно просчитать. И, значит, предстояло попотеть и побегать. Как в своё время за Брауном.

* * *

Выслушав историю Брауна, Дмитрий быстро усвоил урок. В общем-то, ничего сложного, сверхъестественного – избегать пассажирских терминалов, общественных учреждений, оснащённых камерами слежения. Не пользоваться средствами связи, кредитками, дисконтными картами, электронными ключами и прочими такого рода вещами, упрощающими жизнь обычного человека и укорачивающими её беглецу. Но на месте не засиживаться и, если вдруг возникнет нужда, рисковать и перемещаться скоростным транспортом, платя наличными и изменяя подручными средствами антропометрические параметры, дабы сбить с толку системы распознавания и заморочить случайных свидетелей. Тот же Браун использовал для этого лейкопластырь телесного цвета, силиконовые вставки, отлитые из обыкновенного герметика, очки со смещёнными центрами и прочие такого рода примочки.

Ничего из этого любительского шпионского набора у Дмитрия при себе не оказалось. Даже герметик он оставил на островке. Однако его заботила сейчас не маскировка. Все подобные хитрости могли лишь отсрочить фатальную встречу с Пирамидой, но никак не предотвратить её. А ему хотелось выиграть схватку. И потому он позволил себе отсидеться в лесу и подумать, прежде чем продолжить забег.

Большинство беглецов, о которых успел рассказать баритон, уповали на помощь неба, а не получив таковой, либо сдавались, либо бросались в иную крайность – рассчитывали только на самих себя. В этом и крылась ошибка. К ноосфере нужно найти подход. Вытащить из неё что-нибудь эдакое, что позволит переиграть Пирамиду. А есть ли вообще у неё «эдакое»? Может ли знание о прошлом раскрыть ему двери в будущее?

Что могут поведать ему покойные предки? Рассказать исторические анекдоты? Указать на припрятанные монархами и разбойниками клады? А с другой стороны, зачем бы всесильной спецслужбе защищать тайны прошлого? Даже если в них есть нечто такое, что подорвало бы доверие к прежним правительствам.

Должно быть что-то иное. Откуда-то ведь появились все эти хитрые штучки, до которых человечество самостоятельно додумалось бы ещё не скоро? Ведь двадцать лет назад чуть было не случился технологический прорыв. Новая энергетика, системы связи, материалы. Как быть с ними? На пращуров такое не спишешь.

Возможно, коллективный разум продолжает работу. Решает все те вопросы, что ставили за прошедшие века люди, являющиеся теперь его элементами. Может такое быть? Вполне. Хотя без эксперимента, без исследований, на голой спекуляции, прогресс вряд ли продвинется далеко. Но возможен и другой вариант. И, при всей его фантастичности, он показался Дмитрию более убедительным. Впрочем, отчего бы не заглянуть в первоисточник.

– Алло, ты ещё здесь? – спросил он.

– Слушаю вас.

– Скажи, ноосфера объединяет разумы только людей, землян?

– Нет.

– Кого ещё?

– Более четырёхсот цивилизаций. Четыреста восемнадцать, если быть точным. И ещё более трёхсот тысяч разумных видов, развитие которых не привело к созданию культуры.

– Это что, дельфинов, что ли?

– В том числе.

– Дела-а… и о чём могут поведать дельфины?

– Что вас интересует?

– Ну, даже не знаю… лет пятнадцать назад, когда я в школе учился, возникала масса вопросов. А теперь… теперь давай-ка лучше вернёмся к нашим баранам. Значит, четыреста восемнадцать? И всё. Я-то думал – их больше. Френсис Дрейк и всё такое.

– Это только наша галактика.

– Наша? Местоимение вселяет оптимизм. А другие галактики?

– С ними нет постоянной связи. Во всяком случае – связи, достаточной для создания единого поля. Эпизодические контакты, обрывки информации. Возможно, это просто отражение наших собственных полей.

– Нет так нет, – Дмитрий пожал плечами. – А теперь расскажи, как у наших цивилизаций обстоит дело с уровнем технологического развития?

* * *

Несмотря на возникшую паузу, Герку так и не удалось поспать. Едва он прилёг на поросший травой откос, вернулась из посёлка вертушка заместителя, а затем адъютант Семён Андреевич озаботился снабжением. Откуда-то прилетел огромный вертолёт-танкер, завис над пятачком, так как места для посадки больше не оставалось, и прямо с воздуха, спустив фантастического вида армированные рукава, заправлял обе машины.

Ревели двигатели, колоссальный винт рубил солнечные лучи, на пятачке гулял ураган, поднимая пыль и песок, срывая с деревьев ветки и листья, и, ко всем прочим, неблагоприятным для сна обстоятельствам, окрестности быстро наполнил запах керосина, перемешанного с выхлопными газами летучего монстра.

Из-под опущенных век Герк наблюдал за контролёром. Тот сидел на тонком пеньке, ровно, с прямой спиной, словно посаженный на кол преступник, и, не обращая внимания на хаос, жевал гамбургер, лишь изредка меланхолично стряхивая с него мусор.

Герка иной раз подмывало проломить лёд отчуждения, вызвать парня на откровенность. Уж он-то умел это делать профессионально. Но неформальное общение оперативника с контролёром считалось в конторе не меньшим проступком, чем сговор с объектом.

Взаимное недоверие стало цементирующим фактором Пирамиды. Речь шла не о коррупции или связях с преступным миром, не о манипуляциях политическими силами и общественным мнением, не о лоббировании экономических преференций. На кону стояла абсолютная власть и абсолютная катастрофа. Потому каждого начальника плотно опекали, тайно, посредством всякого рода электроники, и гласно, с помощью приставленных контролёров, а сами контролёры, в свою очередь, тоже находились под присмотром, причём, по слухам, этот надзор был куда более строгим. Говорили, будто их вовсе лишили частной жизни, держали в особых казармах, превратив в своеобразных монахов, во внутренний орден Пирамиды.

Потом танкер улетел, адъютант принёс сок и бутерброды, они перекусили, после чего хорошо бы было, наконец, вздремнуть, но объявился Саня, и сон пришлось отложить до лучших времён.

– Готово, – сообщил заместитель. – Теперь клиент наш.

Герк неохотно поднялся.

– Докладывай.

– ДНК определили. Личность установили, – Саня заглянул в терминал. – Свистунов Дмитрий Васильевич. Тридцать один год. Уроженец Барнаула, там и проживал до последнего времени. Работал инженером на предприятии по обслуживанию и ремонту электронной техники, уволился год назад и с тех пор нигде не работает. С сектами не связан, в сети активности не проявлял, хотя контролируемые ресурсы посещал регулярно.

– Родственники, знакомые, коллеги по службе, одноклассники…

– Трофимов уже отрабатывает.

– Хорошо.

– Дальше. Ребята перехватили автобус и опросили пассажиров «пионерки». Выяснилось, что клиент до посёлка не доехал. Где именно он сошёл, местные показали на карте. Приблизительно, конечно, но, судя по всему, парень направился к федеральной трассе, больше некуда, а там всего-то километров десять-пятнадцать.

– На трассу группу отправил?

– Отправил Осипова. И в автоинспекцию ориентировку скинул. Пока пусто. В розыск по МВД как объявлять будем?

– Хищение взрывчатых веществ, терроризм, – пожал плечами Герк. – Ракетное топливо мало чем отличается от взрывчатки, верно? Короче, придумай что-нибудь.

– Ну терроризм так терроризм, – не стал спорить Александр. – Если менты его пристрелят, что ж, нам меньше работы.

Герк думал около минуты.

– Летишь со мной, – бросил он и жестом приказал пилоту запускать двигатели.

– Куда?

– В Омск.

– Почему в Омск? – удивился Александр. – Быть может, он рванёт к границе?

– Нечего ему делать у границы. Он прекрасно знает, что для нас кордонов не существует. А в Омске станция маглев, и железнодорожный узел, и аэропорт. Там ему легче будет уйти, там его и перехватим.

– А почему не Барнаул?

– Если бы он был дураком, мы бы его уже поймали, – Герк ещё раз прокрутил в голове собственные соображения и решил, что прав он, а не заместитель. – Клиент ушёл от дома за тысячу километров не для того, чтобы потом вернуться.

– Мало ли. Может, как раз для этого.

– Там ведь всё равно Трофимов у тебя пасётся, а на границах заслоны стоят, вот пусть они и подстрахуют.

* * *

Девушка была чертовски красива и почти мертва. Эти два факта, сведённые вместе, воплощали собой высшую степень несправедливости.

Милая девушка по имени Настя не побоялась подбросить его на своём роскошном авто, хотя путешествовала одна, а на здешних дорогах разбой был в порядке вещей. У дорожной кафешки она решила перекусить, и он отправился за компанию, тихо радуясь своему везению и предусмотрительности, потому что будь он в болотниках и штормовке, вряд ли девушка решилась бы притормозить.

И вот как всё закончилось. Внезапный приступ. Бледное лицо, посиневшие губы. Дмитрий растерялся, не зная, что делать, чем помочь, куда бежать?

– Принесите аптечку! – крикнул он. – Вызовите «Скорую»!

Официантка грохнула подносом о соседний пустующий стол и побежала в подсобку.

– Ближайшая «Скорая» в семидесяти километрах, – сказал откуда-то из-за спины приглушённый голос.

Настю было жалко до слёз. Жалко больше, чем самого себя. Сейчас собственные проблемы показались ему пустяшными. По крайней мере, он ещё мог бежать, бороться за собственную жизнь, пусть спасение и выглядело иллюзорным. Она сопротивляться не могла.

– Ты, там, на небесах, сделай хоть что-нибудь! – крикнул в отчаянии Дмитрий.

– Слушаю вас, – ответил всё тот же баритон, хотя теперь он уже не казался приятным. Скорее раздражал. Чем? Самоуверенностью, спокойствием? Поди, пойми.

– Как мне её спасти? – спросил Дмитрий.

– Кого именно?

– Умирающую девушку, чёрт тебя побери!

– Назовите симптомы.

– Проклятье! Я не разбираюсь в медицине. Я ни черта не знаю! Ладно. Это похоже на сердечный приступ или на приступ сахарного диабета, или на отравление. Эти креветки мне сразу не понравились. Что мне делать?

– Для начала проверьте пульс, температуру, дыхание.

– Пока ты будешь диктовать мне курс медучилища, она умрёт. Или выздоровеет. Но последнее вряд ли. Ты можешь просто помочь, твою мать? Просто взять и помочь? Хотя бы однажды. Господи, ну почему тебя нет?! Почему ты не можешь просто сказать, что делать, просто взять и вложить это в мою башку?

– Такой способ есть, – неожиданно ответил ему баритон.

– Что?! —Дмитрий оторопел.

– Можно передать знание в сжатом импульсном режиме. Без посредства языка.

– Не понял.

– Если вы расслабитесь и корректно воспримете сигнал, он запишет информацию прямо на кору головного мозга.

– Как же тут расслабишься? – буркнул Дмитрий, присаживаясь рядом с девушкой и беря её запястье, чтобы проверить пульс.

Он ощутил пальцем толчки её крови и успел сосчитать до шести или до семи, как вдруг в его сознание ворвались шумы похожие на визгохрип и свистохрюканье старых модемов. Ворвались не снаружи и не из приёмника, а как бы изнутри. Ещё несколько робких толчков чужой крови, и Дмитрий вдруг ощутил, как покрывается испариной, словно только что у него был жар, но вот отпустил. И ещё он вдруг понял, что теперь знает всё. Знает её диагноз, причины, что спровоцировали обострение, а самое важное – знает, как справиться с приступом и даже больше того – как одолеть саму болезнь. И всё это утвердилось в его голове за какую-то пару секунд. И походило на чудо. Но размышлять о причинах чуда Дмитрию было некогда. Он бросился к барной стойке, вытряхнул на ладонь несколько зубочисток, метнулся обратно.

Обретённое знание плохо соотносилось со всем когда-либо читанным и слышанным о медицине. То, что он сейчас делал, походило одновременно и на акупунктуру, и на массаж, и где-то даже на ворожбу, но в то же время не являлось ни тем, ни другим, ни третьим. Он приобрёл знания, но не навыки, и потому не обошлось без ошибок, однако неведомая методика прощала ошибки. Он находил нужные точки, колол зубочистками, поглаживал руки, плечи и шею, изредка надавливая большим пальцем тут и там, и всё время шептал. Шептал, как ни странно, на русском, причём на современном русском, лишённом привычных для знахарских наговоров архаизмов. Видимо, суть была не в словах, а в интонации, ритме. Вряд ли это была инопланетная технология – медицина не та дисциплина, которую можно быстро приспособить к другому биологическому виду. А вот пращуры, пожалуй, могли додуматься до какой-нибудь хитрой практики. Или ноосфера объединила множество практик, так сказать, всех времён и народов.

Глубокий вздох, ещё один, щёки девушки начали розоветь, синева отступила. Дмитрий откинулся на спинку диванчика и только теперь заметил удивлённые взгляды людей. Его диалог с небесами могли принять за молитву или истеричный разговор по мобильному телефону. Но то, что он проделывал после, вызвало нездоровое любопытство.

– С ней всё будет в порядке, – бросил устало он. – Кризис миновал. Но сейчас ей нужен покой.

Публика отступила и принялась обсуждать происшествие по углам.

Дмитрий подумал, что телефонный разговор с приятелем – удачное средство маскировки. До сих пор он опасался разговаривать с небесами при свидетелях, но жизнь сама подсказала выход.

– Эй, ты как, дома? – спросил Дмитрий.

– Слушаю вас, – как обычно откликнулся баритон.

– Какого чёрта, ты не сообщил мне о такой возможности с самого начала?

– Вы не спрашивали.

– Ладно, проехали, – сказал Дмитрий. – А теперь, пока есть время, будь так добр, загрузи мне все данные об этом Микадо и о его конторе. А потом… Потом мы с тобой обсудим курс дальнейшего обучения.

Через пятнадцать минут Настя очнулась. Ещё минута потребовалась ей, чтобы понять, где она находится и что с ней случилось.

– Митя, ты что, врач? – удивилась она. – Что ты сделал? Я чувствую, будто заново родилась.

Её голос вызвал в его душе какой-то неведомый до сих пор ток. Не то чтобы он не влюблялся, но всё же раньше это происходило как-то иначе. Упрощённо, что ли. А тут, едва он принял новую картину мира, в которой не оставалось места душе, душа-то возьми и проснись. И голос ожившей девушки питал эту несуществующую душу вполне реальной энергией.

– Врач? – переспросил Дмитрий. – Наверное. Вроде того.

Вспомнив о чём-то, Настя открыла сумочку, долго шуршала внутри, пока наконец не вытащила пластиковую коробочку с яркой этикеткой.

– Колёса тебе больше не нужны, – мимоходом заметил Дмитрий.

– Супрастин это наше всё, – невесело улыбнулась Настя. – Приступы у меня с трёх лет. Такая, понимаешь, мерзкая разновидность астмы. И она, увы, неизлечима.

– Всё излечимо, – буркнул он и улыбнулся. – Теперь всё излечимо.

* * *

– Есть! – сказал Саня.

– Что?

– Десятый перехватил переговоры диспетчера станции «Скорой помощи» с одной из бригад. У девицы случился сердечный приступ в придорожном кафе, а какой-то парень исцелил её то ли китайскими, то ли шаманскими штучками. Когда бригада добралась, оба уже исчезли, но народ в кафе ещё перетирал происшествие. Десятый заинтересовался, мотанулся туда. Опросил свидетелей, снял записи с тамошней камеры.

– И что?

– Судя по всему, наш клиент.

– Почему не сработала система распознавания?

– А там её нет, – Саня усмехнулся, будто лично пробрался среди ночи в кафе и отключил систему. – Обычная камера наблюдения. Качество отвратительное, но узнать можно.

– И где это кафе?

– В том-то и дело, что уже в Тюменской области. И значит, объект проскочил Омск. Причём довольно давно. Прикинь?

Герк прикидывать не стал. Новость его ничуть не удивила. Чего-то такого он от нынешнего клиента с самого начала и ожидал. Хотя вроде бы серьёзного повода тот не давал. Ну, шарик запустил, молодец, но сколько их уже было, таких молодцов? Нет, тут что-то другое. Интуиция, наверное.

– Что за девушка, нашли её? – спросил Герк.

– Нет. Она уехала вместе с клиентом. Свидетели запомнили только жёлтый «порше», ни номеров, ни имени, ничего. Мы проверили. За Свистуновым или его родственниками такой машинки не значится.

– Не так уж много в этих местах жёлтых «порше», – предположил Герк.

– Точно. Десятый уже шерстит платёжные терминалы на дорогах и парковках.

– Садовник, – вызвал Герк.

– На связи, – откликнулся Шишкин.

– Мне нужен жёлтый «порше». Найди его. Срочно.

– Срочно? Вы там, на грешной земле полагаете, будто у нас всё как на ладони, – проворчал Шишкин.

– Полагаем.

– Зря. Сибирь большая, а у нас только полтора десятка подходящих спутников. Задействовали всё что могли, даже ресурсные. Хоть телескопы от звёзд разворачивай.

– Вот и разворачивай. Не нужно искать по лесам и болотам. Только федеральные трассы. По грунтовке эта штука не проедет.

– Ладно, поищем.

Тем временем Саня отчитывал кого-то из своих подчинённых.

– Чёрно-белые? Ну и что? На фига ты вообще фотографии разглядываешь? Не каталог, чай. Проверь по номерам в базе данных автоинспекции, который из них жёлтый. Давай скоренько, жду.

– Нашли? – спросил его Герк.

– Даже больше чем нужно. Камеры на платёжных терминалах монохромные, а светлых «порше» отметилось за неделю несколько. Минуточку, – Александр прижал динамик к уху. – Так. Есть. Принял.

Он повернулся к Герку, одновременно посматривая на дисплей.

– Жёлтая машинка прошла только одна. Зарегистрирована на Кашигину Анастасию Фёдоровну. Двадцать шесть лет. Уроженка Перми. Не замужем, кстати. Скорее всего, в кафе она и была.

– Кто она, коммерсант или чья-то подружка?

– Сейчас, принимаю объективку, – Саня поднял указательный палец. – Не угадал. Она профессиональный игрок.

– Игрок во что?

– А во всё, – весело ухмыльнулся Саня. – Играет в покер и преферанс, в шахматы, в нарды, в кости, во всё что угодно.

– В крестики-нолики?

– Чего не знаю, того не знаю.

– Поехали, – сказал Герк.

– Куда теперь?

– Полагаю, они направились в Пермь. Попробуем перехватить их в Екатеринбурге.

– Ты вроде бы утверждал, что он не дурак?

– Поэтому Пермь.

Минут десять они летели в полном молчании, и Герку почти удалось заснуть. Но товарищ не выдержал.

– Чего ты паришься? – громыхнул Саня, оспаривая первенство у реактивных движков. – Против нас у него нет никаких шансов. Кто он, и кто мы? Одиночка против Пирамиды? Брось.

– Ты меня вроде как успокаиваешь? Не стоит.

– Ты боишься, что он пошёл по пути Брауна? – разгадал его мысли товарищ.

– Я боюсь, что он уже далеко опередил Брауна.

– Но…

– Дай поспать, Саня.

С каждым разом охотиться на одиночек становилось сложнее. Первые нелегальные контактёры вели себя словно дети, дорвавшиеся до кондитерской лавки. Заказывали, так сказать, халву и мороженое. Их было проще вычислить, изолировать, уничтожить. Но мало-помалу клиент поумнел, вопрос встал о выживании, заказы пошли иные.

Браун стал первой ласточкой. Казалось, он заранее знал, с чем встретится, проникнув через экран. Он не тратил время на поиски истины, на охи и ахи от внезапного прозрения, а с самого начала встал на путь борьбы с Пирамидой. И, надо признать, действовал весьма успешно.

Он мастерил свои ракеты, что называется, на коленке, между делом, из подручных материалов. Десятиунциевый баллончик с закисью азота покупал у байкеров, в супермаркете приобретал огромный пакет чайных свечек и вытапливал из них парафин, который армировал бумажной гармошкой, вытащенной из воздушного фильтра. В дело шли детальки от детского конструктора и автомобильные запчасти. Гибридный движок собирался и крепился скотчем, из скотча наматывался и корпус ракеты.

Конструкции Брауна отличались существенным недостатком – груз на орбиту они не выводили. Мощности не хватало. Резонатор подбрасывало на сто двадцать километров, и он работал за пределами экрана пару минут, пока не возвращался в атмосферу. За эти пару минут Браун выкачивал очередную порцию информации, исчезал, а потом, через день, находясь уже на другом конце континента, запускал следующую ракету.

Герк восхищался Брауном, хотя до самого финиша так и не разобрался, авантюрист тот, идейный противник системы или кто-то ещё. А разобраться хотелось. И ведь любой нелегал, едва установив контакт с небесами, мог легко узнать то, над чем Герк ломал голову годами.

Он часто ставил себя на место беглецов. Ничего противоестественного, такова обычная методика оперативно-розыскной работы, можно сказать, древнейший приём сыщиков. Но порой он подмечал, что с необъяснимым азартом ищет способ переиграть Пирамиду, а значит и самого себя. Мало того – где-то там, в глубинах сознания, искренне желает победы противнику. И это уже мало походило на технологию розыска и не являлось гимнастикой для ума, вроде партии в шахматы с самим собой. Шизофрения, вызванная издержками перевоплощения, или некая разновидность стокгольмского синдрома? Вряд ли. Подобных тараканов мозговеды Пирамиды вычисляют на раз и без лишних разговоров отстраняют человека от оперативной работы.

Герка не отстранили, да и сам он по окончании каждой операции возвращался к привычной дихотомии. Враг есть враг. Колебания вредны. Делай, что должно, и будь что будет. И никакой детектор лжи, никакой психолог, никакая контрразведка не могли пробить брешь в его стопроцентной лояльности.

Лишь в самые напряжённые моменты гонки Герк чувствовал за оппонентами некоторую правоту. Но именно что чувствовал. А вот в чём правота заключается, он ответить не мог.

* * *

Мотор урчал мощно, но без надрыва, как хищник, у которого не осталось больше врагов и конкурентов и посему некому доказывать превосходство. Настя хищника не дразнила, предпочитая получать от вождения удовольствие, вместо того чтобы лишать удовольствия соседей по трассе. Они были чем-то похожи – машина и девушка.

Дмитрий рассказывал ей о планете, где среди роскошных озёрных ландшафтов обитали существа, очень похожие на людей, и замолкал на время, когда Настя шла на обгон. Нормальной дороги здесь ещё не построили, а несущиеся навстречу грузовики пробуждали ассоциации с жестокими воздушными боями из мемуаров советских лётчиков.

– Забавная планетка, – сказала девушка, возвращая машину на правую полосу. – Любопытно, люди когда-нибудь доберутся туда?

– Вряд ли. Мы даже не сможем определить месторасположение планеты. Рисунок звёздного неба там не похож на наш. Млечный путь пересекает небо, но никакой конкретной привязки, созвездия чужие. Да и нечего там теперь делать.

– В каком смысле?

– Эта цивилизация погибла.

– Давно?

– Не знаю. Время тоже невозможно привести к единой шкале. Ноосфера сама ведь ничего не рассчитывает и летописи не ведёт. Цивилизация погибла. Последние её носители прибыли на небеса, интегрировались, и их время остановилось. Может, катастрофа случилась вчера, а может, так давно, что их солнце уже погасло или его высосала досуха какая-нибудь чёрная дыра.

Минут пять они ехали молча.

– Тебя ищут? – спросила вдруг Настя.

Он немало успел рассказать ей о ноосфере, а о демонах она догадалась сама. Слухами земля полнилась, а складывать два и два Настя умела получше многих.

– Наверняка ищут, – не стал отпираться Дмитрий. – Поэтому будет лучше, если ты высадишь меня где-нибудь в пригороде. Там легче затеряться.

– Будешь говорить глупости, пожалуй, что и высажу.

– Но они убьют и тебя.

– Неужели? А какова вероятность того, что они не узнают о нашей встрече?

– Не знаю. А что тебе грозит? Ты ни при чём. Допросят и отпустят.

– Ты слишком многое рассказал мне, так что, считай, сам сделал выбор.

– Ноу меня… у нас никаких шансов. Кто мы, и кто они?

– Шансы всегда есть. Надо только правильно разыграть партию.

– Это не игра.

– Да ну? Разница только в ставках.

– Ты авантюристка!

– Ну нет, Митя, в рулетку я не играю.

– А нам бы пригодилась как раз слепая удача, – Дмитрий задумался. – У меня пока что один только козырь – возможность получать знания, информацию. Любые знания, ну или почти любые.

– Вот и разыгрывай его.

– Да, но тут всё не так просто.

– Например?

– У них ведь тоже на руках эта масть и как бы не подлиннее моей. Пирамида двадцать лет как присосалась к источнику.

– Откуда ты знаешь?

– За двадцать лет умерло пятеро членов наблюдательного совета. Со всеми своими секретами. Так что я знаю.

Однако погасить оптимизм девушки оказалось не просто.

– Вот тебе и преимущество, – улыбнулась она. – Ты-то не умер, и они не знают, что именно известно тебе.

– Есть и вторая проблема.

– Ну как же без этого, – фыркнула Настя.

Дмитрий заткнулся. Нехорошо как-то получалось. Получалось, будто он жалуется, а жаловаться он не любил. Просто ему потребовалось с кем-то поделиться сомнениями. А с кем? Как в его положении найти единомышленника, если таковые и живут-то не дольше мотылька. И ведь Настя первой подняла тему, так что, пожалуй, тут он зря беспокоится.

Вторая мысль, возникшая одновременно с первой, раздражала куда больше. Настя вроде бы решила «взять над ним шефство». А Дмитрию претила любая опека. Тем паче опека дамы.

В сериалах из глянцевой жизни попадаются такие богатые упакованные куколки, что подбирают на улице человеческую дворняжку не столько из жалости, сколько от пресыщения породистыми кобелями. Вот только они не герои сериала, да и не походила Настя на таких куколок. Нет, она была красива и состоятельна, если судить по машине, по рассказам о поездках в Лас-Вегас. Но имелся в ней ещё и характер, стержень, какой не увидишь в размягчённых роскошью дамах.

С другой стороны, Дмитрий если и был дворняжкой, то такой, забредшей из любопытства в лес, за которой несутся теперь голодные волки. Так что интрижка могла выйти барышне боком.

– Ты что, вообще ничего не боишься? – спросил он.

– Я всего боюсь, – Настя перебросила рычаг на нейтральную передачу и отпустила педаль газа. – Но до тех пор, пока не придумаешь радикального решения проблемы, страхи следует рассматривать по мере поступления.

– И каков первый пункт повестки?

– Километров через десять будет блокпост автоинспекции. Подозреваю, что нас там ждут. Может, и не ждут, но рисковать глупо. Навигатор я на всякий случай отключила, но помню, что есть пара лазеек через заводские окраины. Проникнуть в город нетрудно, но что дальше? Там всюду камеры.

Машина остановилась на обочине. Настя провела ладонью по его заросшей щетиной скуле.

– Тебе нужно отдохнуть. Мне тоже.

– Камеры не проблема, – подумав, сказал Дмитрий. – Мне нужен какой-нибудь магазинчик, где продают электронику.

Казалось бы, с установлением контакта перед ним открылись двери абсолютных возможностей. За пару секунд он стал неплохим врачом. За день мог бы накачать себя знаниями на все случаи жизни. Хорошо, что он не бросился в этот поток сходу, а решил сперва выяснить опыт предшественников.

Стать всезнающим не вышло. Знания и опыт четырёхсот восемнадцати цивилизаций не могли поместиться в полутора килограммах серого вещества. При всей правомерности аналогии с компьютером, человеческий мозг таковым не являлся, а потому в голове не выпадало окошко с предупреждением об исчерпании места на диске. Мозг писал новую информацию, беспристрастно и без предупреждения затирая старую, и загрузив в себя знания двух десятков профессоров, можно было превратиться в полного идиота. Такая вот диалектика.

Если бы не преследование, Дмитрий выбрал бы себе что-нибудь по вкусу, изучил бы, к примеру, тех же дельфинов. Но в нынешней ситуации все ресурсы памяти забронировала нужда выживания. По сути, он превратился в профессионального беглеца.

– Нам нужны инфракрасные датчики, пылевые, радиационные и химические детекторы компании «Висла», усилители, микросхемы, разъёмы и всякая мелочь вот по этому списку…

Молодой продавец, не веря своему счастью, таскал из подсобки коробки и коробочки. Пока Настя расплачивалась наличными, Дмитрий сваливал добро в две чёрные сумки.

– Ходу, – сказал он, вжикнув молнией.

– Митя, – улыбнулась девушка. – Не стоит привлекать к себе внимание суетой, поверь моему опыту. Я лучше поймаю такси.

Шесть магазинчиков за два с половиной часа. Они выгребли всё, что смогли найти в этом городе, и теперь, засев на снятой у старушки квартире, Дмитрий пытался сложить пару простейших головоломок. Знания знаниями, но их одних недостаточно, чтобы построить даже самую примитивную инопланетную штуковину из того мусора, что продавался в магазинах планеты Земля. Некоторые из его предшественников сразу напали на нужную идею и попытались соорудить нечто, способное сокрушить Пирамиду. Но они не успевали закончить дело, демоны приходили раньше. Однако опыт понемногу копился на небесах, куда прибывали неудачники. Дмитрию оставалось дополнить их изыскания парой финальных штрихов.

В запасе оставалась химия, предмет более универсальный, нежели электроника, хотя бы потому, что всё нужное имелось в свободной продаже, и доберись Дмитрий до приличной лаборатории, он, пожалуй, смог бы соорудить пару инопланетных коктейлей. Стимуляторы, антидоты, взрывчатые вещества – всё это в борьбе с Пирамидой не последнее дело.

Впрочем, обретённые знания касались не только технологий. И он с предвкушением почесал кулак. А вот навыки? Откуда взялись навыки? Та ещё загадка.

* * *

Жёлтый «порше» обнаружили брошенным возле железнодорожного вокзала. Там же, на привокзальной площади, была зафиксирована стычка подозреваемого в терроризме объекта с нарядом милиции, из которой клиент вышел победителем, а наряд отправился в госпиталь.

Служба Герка тотчас получила сигнал, но ближайшая оперативная группа прибыла слишком поздно – схватка уже закончилась. Самое печальное заключалось в том, что ни спецназовцы, ни прибывшие позже эксперты так и не смогли взять след. Клиент испарился. Словно его и не было. Девушка испарилась вместе с ним.

– Ты угадал, они теперь заодно, – сказал Саня.

– Но я ошибся насчёт Перми, – ответил Герк. – Они не стали бы устраивать здесь представление, если бы собирались тихой сапой проскользнуть в Пермь. Так что отрабатываем все варианты. Поезда дальнего следования, электрички…

– Я бы взял частника, – добавил Саня.

– Такси, – кивнул Герк.

Они работали несколькими бригадами. Опрашивали свидетелей, пострадавших, тусующихся у вокзала таксистов, копались в брошенном автомобиле, надеясь найти намёк на дальнейшие планы беглецов. Как только выяснилось, что ни на один из поездов они не садились и машину не брали, поисковые группы рассыпались по всему городу.

Герк работал на пару с Саней. Один отсматривал записи с камер видеонаблюдения, другой перебирал файлы системы распознавания. Вопреки распространённому мнению и рекламе производителя, эти системы часто давали сбой, затруднялись с идентификацией или же принимали одну личность за другую, имеющую сходные параметры. Поэтому умная программа складывала в отдельные файлы все сомнительные случаи, всех, кого не смогла определить наверняка, и тех, чьё появление в данном месте казалось маловероятным. Например, жителей другого полушария. Или людей, какие в короткий промежуток времени засветились одновременно в разных местах. В этих особых файлах обычно и искали пропажу сыщики.

Закончив с вокзалом, они перешли в аэропорт, потом на автовокзал и, наконец, добрались до терминала магнитных поездов.

– Вот он! – показал Герк на экран и тут же уточнил: – Они!

– Но они даже не замаскировались! – удивился Александр, заглядывая через плечо. – Вот наглецы, напролом и попёрли, как будто так и надо.

Он быстро пролистал на мониторе файлы за тот же период.

– Нет, постой. Но их портретов нет среди снимков системы распознавания. То есть вообще нет. Ни в особых папках, ни в общих. Вот эта семейка, прошедшая минутой раньше, есть. И этот парень, в носу ковыряет, вот он, пожалуйста, и здесь тем же занят. А нашу парочку система пропустила. Не заметила. Будто не люди, а собачки по перрону пробежались. Призраки, етить.

– Они нейтрализовали систему.

– Чем?

– Хороший вопрос. Когда ушёл поезд?

Саня вывел на монитор расписание.

– На запад ушёл час назад «Парижский экспресс», на восток пятнадцать минут как отправился «Трансконтиненталь».

– Допустим, на запад. Значит, экспресс уже сделал как минимум одну остановку в Казани.

– Н-да. Лыко да мочало, начинай сначала.

– Значит, так. Действуем по старинке. Отправь по эстафете объективку и фотографии, пусть распечатают и раздадут патрульным, уголовному розыску, частным секьюрити – короче, всем и в первую очередь на станциях маглев.

– Угу, – кивнул Саня и принялся молотить по клавиатуре.

– Дальше, – Герк подождал, пока Саня разошлёт ориентировки и приказы. – Тащи сюда всех своих экспертов, напусти их на систему распознавания, пусть найдут, какого характера произошёл сбой. Мне даже неважно сейчас, чем он был вызван, способ вмешательства, важен остаточный след. Левая строчка в протоколе или там изменённая цепь в сканере, не знаю, им виднее. Как найдут – пусть протестируют системы на всех станциях по ходу движения поезда и выявят, где ещё имеется подобный сбой. Будем ловить наших призраков так же, как физики ловят нейтрино.

– Понял.

Поисковая операция обернулась нешуточным кризисом, а кризис понемногу перерастал в катастрофу. Герк, однако, не особенно беспокоился. С одной стороны, не в первый раз клиент проявляет резвость, ставящую в тупик опытных спецов конторы, но до сих пор последнее слово оставалось за демонами, а с другой стороны, печальный исход великой миссии Пирамиды давно маячил на горизонте, и Герк был морально готов к поражению.

У него часто возникало ощущение, что он бьётся головой о стену. Не он один, разумеется, а вся их контора, и даже не контора, а система в целом. Герк был лишь небольшим её элементом и бился в собственный, отведённый начальством участок стены.

Ведь если отвлечься от азартной гонки, задуматься, то неизбежно придёшь к выводу, что бесконечно изолировать человечество невозможно. Джинн однажды высунулся из бутылки, явил себя миру, и никакая пробка с хитрой резьбой не может служить гарантией от второго пришествия. Рано или поздно прорыв случится. Это лишь вопрос времени. А когда он случится, вся их организация накроется медным тазом, как выражаются его русские друзья. Они, впрочем, ещё и не так выражаются, но смысл тот же. Ведь достаточно одного прокола. И шарик лопнет. Так зачем же оттягивать неизбежное, а оттягивая изводить массу народу?

Если бы на кону стояли только власть Пирамиды, честь и престиж агента, Герк давно бы ушёл в отставку. Он и так половину жизни провёл на чужбине, да и возраст уже приближался к критическому. Но вместе с конторой медным тазом накроется всё человечество. И такой сценарий отнюдь не преувеличение, не выдумка отдела пропаганды. Герк знал настоящий расклад. Однажды его, среди прочих старших чинов Пирамиды, допустили к секретной информации, полученной прямиком «оттуда», и даже позволили её перепроверить, чтобы устранить любые сомнения. А потому выходило, что отставка отменяется, и хочешь, не хочешь, а нужно бороться до последнего. Такая вот нехитрая парадигма.

* * *

– Мне показалось, или пахнет горелой пластмассой? – Настя пристроила пакеты с покупками на полке для обуви и прошла в единственную комнату их новой конспиративной квартиры.

Дмитрий кивком показал на журнальный столик. Там лежали три одинаковые кофемолки со вскрытыми днищами, из которых торчали провода и детали. Рядом стояла картонная коробка с дюжиной новеньких, ещё не распакованных агрегатов, мешок с чем-то похожим на сахар и алюминиевая кастрюля с белым порошком.

Одну кофемолку, подключённую к розетке, Дмитрий держал в руках.

– Чем занят? – спросила Настя, доставая из пакета алюминиевую банку с какой-то отравой.

– Измельчаю аммиачную селитру бытовой кофемолкой. Получается медленно. Эта штука быстро перегревается, партии приходится брать небольшие, а селитры по ходу не уменьшается. Вот жду, пока остынет, а то три я уже сжёг.

– Ты бы мог распаковать их все и просто чередовать. Глядишь, и управился бы.

– Чёрт!

– Вот именно, – Настя уселась в кресло. – И что это будет?

– АСДТ.

– Что?

– Аммиачная селитра, дизельное топливо. Эффект немногим худший, чем у классического динамита, а компоненты простейшие и, что важно, продающиеся на каждом углу.

– Но зачем?

– Так Пирамиде труднее отследить покупателя, – пояснил Дмитрий.

– Я не о том, – нахмурилась Настя.

– Они же объявили меня террористом, и вот, пожалуйста – я делаю бомбу.

– Так. А если бы они объявили тебя сексуальным маньяком?

– О, это же совсем другое дело.

– Я уже вся покрылась мурашками.

– Правда?

– Нет.

– Жаль.

Она вскрыла банку и махом выдула треть содержимого.

– А если серьёзно?

– Мы здорово научились убегать, но бегство, сама понимаешь, не выход. Нужно нанести ответный удар.

– С помощью бомбы?

– Ты же сама учила меня игре. У них козыри старше, а я собираюсь выбить парочку.

– Ты слишком буквально воспринимаешь понятие выбить.

– В самый раз.

– И потом, мы же договорились принимать решения вместе.

– Я не хотел втягивать тебя.

– Втягивать? – возмутилась Настя.

– Да. Кроме того, я и сам сомневаюсь. Делаю бомбуй сомневаюсь, что смогу её применить.

– У тебя что, угрызения совести вдруг проснулись? —удивилась Настя. – Они же гоняются за нами и хотят пришить. Какой тут ещё нужен мотив?

– Нет, дело не в совести. Мораль, этика, это всё сейчас по барабану. Угрызений нет. Они убили почти три миллиона человек и охотятся за нами. Тут без вопросов. А мотив есть, это ты верно заметила. Остаться в живых, чем не мотив? Но психология штука тонкая. Убийство мне претит. И я ведь никогда никого не убивал. Разве что крысу в детстве, да и то потом мучался. А человек? Трудно решиться на такое.

– Говорят, это только по первому разу.

– Да?

– Угу, – Настя допила свой джин-тоник и ловко скомкала банку. – Мне представляется, ты неверно поставил вопрос. Прежде чем поменять тактику игры, следует решить, чего ты хочешь добиться. Просто отомстить душегубам? Глупо. Не в том мы положении чтобы думать о мести. Лишний раз подставишься, и только. А если цель иная, то и тактику можно избрать не столь грубую.

– А как ещё можно переиграть Пирамиду?

– Распространить информацию в сети.

– Верно. Это само напрашивается. Но, видишь ли, сеть – демократическая структура, и, как всякая демократическая структура, она имеет типичные уязвимые места. Любая мало-мальски организованная сила легко доминирует в хаосе. А доминирует там Пирамида. Среди всей их лжи и тумана наша правда будет выглядеть очередным мороком.

– Правда пробьёт себе дорогу.

– Не уверен. До сих пор не пробила.

– Это смотря как подойти к делу. Есть у меня задумка. Компьютеры я люблю, программировала когда-то, но, конечно, уровень не тот. Так что придётся одолжить у тебя волшебную коробочку. В голове местечко найдётся, а я с детства мечтала стать хакером.

Дмитрий задумался.

– Знаешь, а ведь наши идеи можно объединить. Бомба и сетевая атака. Получится нечто феерическое.

* * *

– Микадо, здесь Клементина.

– На связи.

– У нас прошёл заказ по теме «Елей». Сделан на имя Николая Лисянского, жителя Белой Церкви. Мы пробили через Бахуса. Такой персонаж действительно существует в природе. Правда, химией или электроникой он никогда не интересовался и вообще тип серенький, без амбиций. Но как раз вчера он заявил о пропаже водительского удостоверения. Аналитики считают, что проклюнулся ваш клиент.

– Понял. Адрес.

– Мотель «Чумацкий шлях» на шоссе Чернигов—Киев, возле поворота на московскую трассу. Домик под номером восемь.

– Саня, слышал? Штурмовую группу туда, и сам подтягивайся. Только не спугните клиента, вертушки сажайте в стороне, без меня не начинайте. Мы будем минут через двадцать.

– Понял, – ответил Саня. – В шести километрах от мотеля пост автоинспекции. Сядем там, заодно и колёсами разживёмся.

– Действуй! – согласился Герк и, сбросив координаты пилотам, откинулся на спинку кресла.

Тема «Елей» означала компоненты ракетного топлива. Не абы какие, а те, полученные в своё время «оттуда», что оставались секретными для широкой публики и использовались исключительно лицензированными Пирамидой межгосударственными операторами. Сущие доли процента этих порошков, введённых в традиционные составы топлива, давали существенную прибавку удельного импульса. В некотором смысле секретные компоненты являлись пряностями ракетных технологий. А где пряности, там контрабанда.

Как раз на такой случай Пирамида держала небольшую фирму, рассылающую реактивы и препараты под заказ. В принципе, любые ингредиенты можно было синтезировать самостоятельно, но требовалось дорогое оборудование, умение с ним обращаться и целый штат квалифицированных помощников, так что потенциальный клиент предпочитал обычно готовый продукт. Фирма имела полсотни вывесок, что создавало видимость конкуренции, на деле же любого конкурента жёстко выдавливали из бизнеса.

Собственно, на этом в своё время и спалился Браун. Он решил, ни много ни мало, запустить резонатор на Луну. Радикальное решение проблемы. Но для реализации замысла требовалось кое-что помощнее его самопальных гибридных движков. Он посоветовался с небесами и заказал нужные порошки, но вместо посыльного пришёл доктор и прописал пулю.

– Ну, вот и занавес, – подумал вслух Герк, и ему показалось, будто контролёр одобрительно кивнул. Не то чтобы кивнул головой, но так, едва заметным движением глаз.

Это что, похвала, провокация, попытка навести мостик? В любом случае – проявление эмоций, не типичное для Чёрного Ящика. Вот ещё новость. Нет, почудилось, наверное.

Асфальтированная площадка возле шоссе превратилась в аэродром, едва вмещающий сыплющиеся с небес машины. Когда они прибыли, там уже стоял конвертоплан заместителя и два десантных вертолёта местной группы, так что пилотам Герка пришлось сажать машину на газон между бетонной коробкой поста и шоссе.

Саня уже убыл, но о начальстве позаботился. Герку не пришлось ничего объяснять постовым или помахивать перед их лицами корочками организации, о которой они могли, кстати, и вовсе не знать.

– Джентльмене, плиз, гоу ту зе кар, – пригласил их милицейский чин, с какого-то перепугу перешедший на английский язык.

На обочине стоял минивэн. Белый, но пыльный, с ощутимо идущим из-под капота жаром, и, по всей видимости, мобилизованный только что угодливыми работниками дорожной службы. Парень, курящий неподалёку и мрачно взирающий на гостей с небес, был, похоже, владельцем. Во всяком случае, он с явным раздражением наблюдал, как они забирались внутрь, рассаживались, и провожал тоскливым взглядом, когда молоденький милицейский лейтенант, не задавая гостям вопросов, вывел машину на трассу.

Мотель был декорирован под традиционное украинское село. Белостенные хатки с соломенной кровлей, фальшивая мельница, колодец-журавель, колесо на шесте с лохматым гнездом и пластмассовым аистом, небольшой ресторан, окружённый изгородью из плетёной лозы. Владелец, однако, не выдержал до конца стиля, а возможно, ему просто не хватило средств, но главный корпус представлял собой типовую кирпичную коробку. Эдакий сельсовет посреди лубочной идиллии.

Домик под нужным номером оказался на окраине кемпинговой зоны, что было весьма удобно для штурма. К приезду Герка постояльцев из соседних хаток тихонечко выселили, и там теперь засели боевики. Для штаба Саня выбрал левое крыло главного корпуса, возвышающегося над ландшафтом.

– Начинаем? – спросил он.

– Подожди.

Герком вдруг овладело нехорошее предчувствие, а предчувствиям он привык доверять. Слишком уж удачно легли фишки. И заказ на «елей» подоспел вовремя, когда они в очередной раз потеряли клиента, и домик-то он выбрал на окраине мотеля, а не, скажем, квартиру на Крещатике, где полно прохожих и без шума даже пса в живодёрню не утащишь. Кроме того, метрдотель утверждал, что постоялец из восьмого домика не появлялся со вчерашнего вечера. Так что для беспокойства зацепок достаточно, а вот для интуитивного прозрения – нет. Однако не дожил бы он до плеши на голове, если бы всякий раз дожидался прозрения.

– Отзывай, Саня, с позиций людей. Оставь только наблюдателей. До особых распоряжений никаких активных действий.

– Понял.

– Клементина, – вызвал Герк. – Это Микадо.

– На связи.

– Сколько обычно уходит времени на выполнение заказа?

– Для Восточной Европы около суток.

– Значит, сутки, – сказал Герк. – Саня, найди подходящий контейнер, выбери оперативника, чтобы выглядел как посыльный. Переоденем его, он и пойдёт отдавать заказ.

– Что вы намерены делать? – спросил из-за спины незнакомый голос.

– Ждать, – ответил Герк и только потом понял, что вопрос задал контролёр.

– Мы не можем ждать, – контролёр пробежался пальцами по сенсорам мобильного терминала.

– Чёрный ящик заговорил? – спросил Герк не без вызова.

– Да, – взгляд особиста ничуть не изменился. – И если уж вам так мила данная аналогия, то имейте в виду, что чёрные ящики начинают говорить, когда их носители терпят крушение.

– По-вашему, я потерпел крушение?

– Вы облажались, Микадо, – без тени ухмылки заявил контролёр. – И, между прочим, это вовсе не стало для нас новостью. Мы давно ожидали чего-то подобного. Последнее время вы стали слишком часто подвергать сомнению правоту Пирамиды. Утратили веру, так сказать. Поэтому контрразведка подстраховалась, и у меня имеются полномочия взять операцию на себя, если вы по какой-то причине начнёте медлить.

– А вы не хотите для начала выслушать эти причины? – Герк не на шутку завёлся, хотя постарался выглядеть равнодушным.

– Нет. Если бы вы могли их сформулировать, то так бы и сделали. Никаких промедлений, Микадо. Вы прекрасно знаете, сколько опасной информации может выкачать клиент за лишние сутки. Хотите дождаться, пока из домика полезет монстр и нам нечем будет ответить?

– Но послушайте…

– Пикировка ни к чему, – отрезал контролёр. – Загляните на свой дисплей, там уже целую минуту мигает приказ о вашем отстранении от командования операцией.

– А вы справитесь? – теперь Герк уже не сдерживал раздражения.

– Я всегда стоял за вашим плечом.

– Я бы сказал, за спиной, – уточнил Герк. – Вам не приходилось нажимать на спусковой крючок.

– Не велика наука. Или вы полагаете, что я учился на ботаника?

Герк отступил. То есть буквально. Отошёл в сторону и уселся на диванчик. Контролёр перевёл взгляд на Саню.

– Ворон, теперь вы выполняете только мои распоряжения. Вам ясно?

– Так точно, – Саня вытянулся, как новобранец.

– Во-первых, прикажите людям выдвигаться на исходную позицию. Штурм через пять минут. Во-вторых, мне нужен кто-нибудь на роль курьера.

Контролёр провёл мертвенным взглядом по свирепым рожам боевиков и остановился на молоденьком милицейском лейтенанте, который привёз их сюда и какого-то чёрта всё ещё торчал в мотеле.

– Вы, – палец контролёра уткнулся в грудь лейтенанта. – Снимайте китель, фуражку. Брюки можно оставить. Набросите вон ту куртку разносчика пиццы, со стороны никто не разберёт. Возьмёте вот эту коробку. Отнесёте в строение номер восемь.

– Он не из нашей службы, – попытался вмешаться Герк.

Его реплику контролёр проигнорировал. А лейтенант то ли не посмел возразить человеку со взглядом змеи, то ли ему показалось романтичным поработать в команде с крутыми парнями. Во всяком случае, он скинул китель и нарядился в красную куртку с большой готовностью.

– Штурмовая группа на исходной, – доложил новому шефу Саня.

– Пошли, – приказал тот. – Лейтенант впереди, я следом, вы с эскортом прикрываете спину.

– Не парься, Георг, – примирительно сказал от дверей Саня. – Возможно, наш Ящик прав. Ты перегнул с мнительностью.

Клиент решил до конца пройти тропой Брауна. Заказал те же препараты, что и Браун. И свернёт шею на том, на чём свернул её Браун.

– Чёрт! – воскликнул Герк. – Вот оно!

– Что?

– Саня, подумай, а зачем Свистунову те же реактивы, что и Брауну? Он что, ещё одну ракету пускать собрался? Так она ему без надобности. У него готовый спутник на орбите болтается.

– Мало ли… может, спутник сдох или в атмосферу вошёл? Да тысяча причин может быть. А что у тебя? Догадка?

– Тормозни его, Саня.

Бывший подчинённый нахмурился и кивнул.

– Ладно, попытаюсь.

Он выскочил из корпуса и бросился догонять новоявленного шефа. Но перехватить не успел. Лейтенант в курточке разносчика пиццы уже приблизился к двери.

– Стой! – заорал Герк, нарушая режим маскировки, субординацию и всевозможные правила, в отчаянной попытке остановить штурм.

Контролёр ухом не повёл, а Саня будто споткнулся, замешкался на пару секунд, что в итоге и спасло ему жизнь.

Лейтенант постучал в дверь, а Чёрный Ящик нажал кнопку парализатора. По идее, всему живому в конусе рассеивания излучения надлежало валяться лапками кверху. И даже если в доме скрывалась какая-то ловушка, её попросту некому будет привести в действие. Видимо, так и рассудил контролёр. Он ошибся.

Раздался взрыв. Вылетели стёкла. Полыхнул огонь. Дверь сорвало с петель и отбросило в сторону вместе с прилипшим к ней лейтенантом. Следом выпорхнула шрапнель. Большая её часть досталась контролёру. Однако перепало и Сане с двумя бойцами эскорта. Все трое упали, но, как заметил Герк, тут же принялись отползать за ближайшие кочки. Значит, живы.

Ударная волна прошлась и по соседним постройкам. Бутафорские крыши слетели с хаток, обнажив вполне современный шифер, улетел куда-то пластмассовый аист, прихватив колесо с гнездом, а от мельницы отвалилось ветрило и спланировало к колодцу.

К разрушенному дому рванули из укрытий боевики. Одни, заняв оборону, разобрали сектора, а штурмовая группа устремилась внутрь развалин. Герку от главного корпуса пришлось бежать дальше и дольше.

– Два трупа, – сообщил Семён Андреевич, неведомо как опередивший начальника.

Герк осмотрелся. Лейтенанту взрывом раздробило череп, а вот исколотый шрапнелью контролёр каким-то чудом сохранил лицо. Его взгляд ничуть не изменился. Стал, пожалуй, даже более гармоничным. Когда так смотрит на тебя живой человек, становилось не по себе, а теперь – мёртвый взгляд мёртвого человека.

Саня, опираясь на левую руку, уселся на землю и принялся мотать головой, словно пытаясь стряхнуть контузию. Затем достал сигарету и закурил.

– В доме чисто, – доложил ему командир штурмовой группы. – Людей нет. Ни живых, ни мёртвых.

– Зови экспертов, – прокричал в ответ Саня и повернулся к Герку. – Всё же это была ловушка.

– Ну, или кто-то оставил включённым газ, – буркнул тот.

– Что? – громко переспросил Саня.

– Ладно, проехали, – отмахнулся Герк и, заметив на комбинезоне товарища проступающую кровь, жестом подозвал одного из бойцов.

– Перевязать!

Спецназовец молча уселся на корточки, так же молча достал пакет, аптечку, вытащил нож, которым ловко вспорол комбинезон.

– Вот только зачем? – спросил Саня, не обращая внимания на возню подчинённого у плеча. – Тебя убрать?

– Почему именно меня?

– Он, по-видимому, узнал, что Брауна ты брал лично. Узнал и расставил капкан.

– Что это ему дало бы? Миланец занял бы моё место или ты, а гибель коллеги только прибавила бы всем прыти.

– Но всё же вышла бы заминка, ты ведь многое держишь в голове, а новому начальнику пришлось бы…

– Чёрт! – догадался Герк. – Информация!

– Блин! —до Сани тоже дошло.

Герк набрал код и вышел на канал связи, зарезервированный для особых случаев, вроде инопланетного вторжения или нового военного переворота.

– Срочно всем! Говорит Микадо. Ситуация… – он на мгновение замялся. Цифрового обозначения для нынешней ситуации в таблицах не имелось. Пришлось сообщать открытым текстом. – У нас, предположительно, утечка секретных данных. Необходима срочная смена кодов и позывных на линиях и в сетях! Смена паролей, шифров, рабочих частот, отключение серверов от сети, блокирование доступа к базам данных.

Плановые смены кодов и паролей происходили раз в неделю. И именно по той самой причине, что теперь мёртвые не молчат. Но никто вообразить не мог, что клиент нарочно укокошит оперативника, чтобы получить доступ к секретам. Тут начальство явно недоработало. А вот клиенту неожиданно повезло, он завалил контролёра и получил даже больше дивидендов, чем если бы жертвой стал Герк. Агенты контрразведки, даже рядовые, имели по специфике службы такой уровень доступа, какой даже глава департамента мокрых дел вообразить не мог.

Как и всякая другая контора, просуществовавшая достаточно долго, Пирамида изрядно обросла бюрократией, а вместе с ней и кучей якобы писанных кровью параграфов, ограничивающих, запрещающих, предписывающих. Отсутствие цифрового кода в сообщении Герка привело к серьёзной неразберихе. Одни приняли угрозу всерьёз и начали процедуру перехода на резервные частоты и шифры, другие усомнились, попытались перепроверить информацию по независимым каналам, третьи, наверняка, побежали жаловаться начальству или в контрразведку. Через минуту на всех линиях воцарился хаос взаимоисключающих приказов, вопросов и взаимных обвинений. А потом всё кончилось. Абоненты стали отрубаться один за другим. Изображение на дисплее Герка трепыхнулось, как от удара, и покрылось голубоватой вуалью оффлайна.

– Кранты, – сказал Саня, увидев на своём терминале ту же картинку.

Почти синхронно они достали из внутренних карманов пакеты, вскрыли их, вытащили пластиковые карты, счистили ногтями защитный слой. Ни дать ни взять – два азартных придурка возле ларька с лотерейными билетами.

Скормив терминалам новые коды и частоты, они подождали, когда исчезнет голубая вуаль, после чего так же синхронно выругались. Лотерейные билеты оказались пустышками. Перебранка на резервных линиях шла даже более интенсивно, но вот данные от разведки, со спутников и из архивов поступать перестали. Зато появились приказы, от которых волосы дыбом встали даже на лысине Герка.

– Ликвидировать отдел дезинформации, аналитическую службу? – повторил заместитель. – Они что там, рехнулись?

– Похоже, он нас переиграл, Саня, – бросил Герк. – Сделал нас, как щенков.

– Не спеши, – заместитель с трудом поднялся. – Пойду, гляну, что там эксперты накопали.

Минут через пять на связь вышел шеф.

– Микадо, здесь Ягуар.

– Слушаю.

– Что ты намерен предпринять?

В голосе шефа даже намёка на панику не проскользнуло. Ягуар говорил, как всегда, ровно, слегка устало. Словно занят был человек рутиной, а тут вот руки дошли и до полевого агента.

– Ничего. Я отстранён от командования операцией, – Герк ещё раз взглянул на труп контролёра. – Он уже вряд ли поменяет решение.

– Контрразведке сейчас не до тебя. У них посыпалась служебная сеть, исчезли многие секретные файлы, а какая-то программа принялась рассылать фальшивые приказы о ликвидации высших чинов Пирамиды и ключевых отделов. Но то, что они фальшивые, знают пока немногие. Так что контрразведка по уши в дерьме. А ты прекращай саботаж, забудь об отстранении и возвращайся к работе. Позже я всё улажу.

– Мне нужен прямой выход на небеса, – потребовал Герк. – Объект слишком много узнал. Я не могу гарантировать успех операции без помощи свыше.

– Оставь этот сленг.

– И каков будет ответ?

– Это исключено. Наблюдательный совет не даст санкции.

– Он ещё существует? – усмехнулся Герк.

– За стариков не бойся, у них собственная охрана. – Ягуар помолчал, как бы раздумывая. – К тому же, подключение к ноосфере тебе ничего не прибавит. Клиент жив, а значит его мысли и планы для нас закрыты. А когда он станет мёртв, информация уже не потребуется, верно? И это, на минуточку, твоя непосредственная задача, чтобы клиент поскорее умер.

– Он использует знания Брауна, возможно, чьи-то ещё, – пояснил Герк. – И построил на этом ловушку. Я бы смог предугадать его действия, если бы получил доступ к воспоминаниям наших прежних клиентов.

– Я переговорю с советом, как только немного утихнет. Но ничего не обещаю. Работай. Ты знаешь, что стоит на кону.

Сказать легко, непросто сделать. Работай! Чем же работать, если в эфире по-прежнему царит хаос. Информационные ресурсы отрублены, и даже выхода на милицейскую сеть не осталось. Как обнаружить клиента?

От раздумий его оторвал треск мобильника. Обычного мобильника, используемого Герком исключительно вне службы, но всегда таскаемого с собой. Номер знали немногие, и почти все они сейчас находились здесь, среди разворошенного мотеля.

– Алло, Микадо? – это был Шишкин.

– Рад тебя слышать.

– Будь осторожен. Мы потеряли контроль над орбитальной платформой «Перун» с лазерным излучателем. По людям она не стреляет, но служебный борт сбить может легко, тем более на каждом из них маячок стоит. Если охотятся за тобой, то лучше воздержись от полётов.

– Одну минутку, – прикрыв ладонью трубку, Герк повернулся к адъютанту. – Семён Андреевич, срочно берите машину и гоните на пост автоинспекции. Скажите пилотам, чтобы оставались на месте. Пусть отрубят связь, навигацию и сохраняют режим молчания.

– Спасибо, Садовник, – вернулся он к разговору. – А как у вас?

– Что нам будет? – усмехнулся Шишкин. – Система упала, конечно, но это не критично – у нас есть резервная, изолированная от сети. Так что мы быстро восстановились. Вот кроме этой проклятой платформы всё под контролем. Правда, какие-то ребята пытаются штурмовать базу. То ли норвежцы, то ли канадцы, хрен их разберёшь. И чего им там наплели, не знаю, связи у нас совсем нет.

– Какая-то вредоносная программа рассылает фальшивые приказы о ликвидации ключевых подразделений, – сообщил Герк. – Скорее всего, наш клиент резвится.

– Понял.

– Держитесь. Удачи!

– Тебе того же!

Саня вернулся от дымящейся груды.

– Запал сработал от излучения парализатора, – доложил он. – В принципе ничего сложного, хитрого, но весьма действенно. И никакого риска случайного срабатывания. Решись мы вдруг штурмовать домик как обычный милицейский спецназ, взрыва бы не произошло.

– Но он знал, что мы обязательно включим парализатор.

– Ты же не любишь понапрасну рисковать людьми.

– Кстати о людях. То, что мы с тобой слышали, – не ошибка. Фальшивые приказы разошлись по всем секторам, и сейчас отделения Пирамиды охотятся друг на друга. Шишкина штурмует какой-то норвежский спецназ. Так что переходим на осадное положение, притом что задания никто не отменял.

Саня жестом подозвал командиров.

– Занять оборону, – распорядился он. – Имейте в виду, нас могут атаковать свои, старые пароли не действуют. На дружественный огонь отвечать адекватно, то есть по обстановке. При использовании тяжёлого вооружения в бой не вступать, отходить на юго-восток к роще. Штаб – в подвале главного корпуса, компьютерщики работают из офиса метрдотеля. Постарайтесь выйти через гражданскую сеть на милицейские базы данных. Продолжаем искать клиента.

Переговоры по служебным каналам затихли. Возможно, начальство ещё раз сменило рабочие частоты, но Герку забыли об этом сообщить. Зато в гражданской сети Санины эксперты зафиксировали шквал рассылок с рассказами о ноосфере и о способах достижения оной. Письма счастья, как тут же окрестил их заместитель, по сути зарождали новую веру, а Пирамида бездействовала. Им же, имея под рукой маломощные мобильные терминалы, оставалось только наблюдать за эпидемией политического спама и с тревогой всматриваться в грядущее. Неделя-другая, и такие Свистуновы пойдут обоймами.

Вызова от шефа Герк так и не дождался. Он дождался совсем другого.

– Микадо! – раздался незнакомый голос по совершенно секретной ещё час назад линии.

– Кто это? – спросил Герк, уже, впрочем, зная ответ.

– Догадаться нетрудно, верно? У меня есть предложение.

* * *

– Пойдёшь? – спросила Настя.

– Пойду, – ответил Дмитрий. – Наш маленький налёт вышел славным, но Пирамиду можно разрушить только изнутри. Так что это единственный шанс.

– А вернёшься? – её глаза говорили гораздо больше.

Он задумался. К чёрту! О чём тут думать? Они столько пережили вместе. Он спас ей жизнь, но и она спасла жизнь ему.

Потому что если бы не тот случай в придорожном кафе, он до сих пор клещами вытаскивал бы из ноосферы полезные советы и бегал бы от конторы. Впрочем, «до сих пор» – слишком оптимистичное заявление.

– Я люблю тебя, – сказал он вместо ответа. Впрочем, получилось так, что и ответил он тоже.

– И что потом? – спросила Настя.

– Надо будет где-то пересидеть недельку. А потом, я полагаю, всё кончится. Хотя это с какой стороны посмотреть. Можно сказать, что всё только начнётся. Но, если дело выгорит, акции Пирамиды рухнут наверняка.

– Кстати, об акциях, – Настя улыбнулась. – Не считаешь ли ты, что нам следует прикупить бумаг этой самой «Вислы»? Её продукция будет иметь хороший спрос.

– Если мы подсуетимся, то купим компанию целиком, —ухмыльнулся он. – Но, знаешь, через год-два рухнет и этот бизнес. В новом мире придётся добывать хлеб в поте лица своего. Ты готова превратиться в крестьянку?

– У меня агрофобия.

– Агорафобия, – машинально поправил Дмитрий.

– Агрофобия. Но, Митя, я всегда смогу заработать на хлеб с маслом. Азарт, знаешь ли, неистребим, к чему бы там человечество ни пришло в итоге.

Она вернула ему приёмник.

– Скачала кое-что для себя. Эта ноосфера просто кладезь логических игр.

– Ты там, случаем, не нашла систему выигрыша в рулетку?

– Митя, эта система давно известна. Нужно просто стоять на своём и постоянно удваивать ставки. И, если подумать, мы ровно этим и занимаемся.

– Что ж, попробуем удвоить ещё разок.

* * *

– Три миллиона жизней – это плата за независимость, – повторил Герк.

Они сидели в маленькой кофейне в Брно и уже битый час вели совершенно бесплодный, с точки зрения Герка, разговор.

– Я должен расплакаться? – возмутился Дмитрий. – Быть может, это я угробил три миллиона? Нет, я всего лишь сделал попытку, как и предшественники. Они жертвовали не ради меня, а ради себя самих. Мне повезло, а им нет.

– Вы не поняли, Дмитрий Васильевич. Это плата не за вашу независимость от нас, а за нашу от ноосферы. На что вы надеялись, атакуя Пирамиду? Мы справимся с кризисом, а сотни людей, получающие до сих пор ваши письма счастья, станут очередными жертвами. Только и всего.

– А на что надеялись вы, закрывая от людей ноосферу? – Дмитрий вдруг вскочил, обошёл столик и присел на соседнее кресло. – Но главное, в чём смысл? Это ведь не злобные инопланетяне с такими, знаете, щупальцами, желающие захватить землю и высосать кровь из её обитателей, правда? И это не благодетели, несущие чуждую культуру низшим расам. Ноосфера – продукт нашей собственной деятельности. Ну, в том числе нашей. И тот, кто устанавливает контакт, это не какой-то там жук в муравейнике.

– А в чём разница, Дмитрий Васильевич? Жук он и есть жук.

– У ноосферы нет корыстного интереса. Вообще никакого интереса нет. Она не собирается нас оккупировать, сгонять в резервации или жрать. Это информационное поле, не более того.

– Этого вполне достаточно. Информационное поле – это корыто с ботвой, которое ставят перед нашим рылом. Халява, выражаясь по-вашему. Сменится одно-два поколения, и люди разучатся думать, творить, изобретать. А ведь там ещё и маячит дешёвая энергия и ресурсы.

– Не преувеличивайте, господин Баумгартен, поработать всё равно придётся и мозгами пошевелить тоже. Дармовой кислород, топливо, солнечное излучение и вода не мешали развитию человечества, и новые технологии с дешёвой энергией не помешают. А вот доходы кое у кого поубавятся. И ведь, признайтесь, вы сами-то запускаете туда ручонки? В ноосферу, я имею в виду. Как-то ведь вам удалось поставить защитный экран, и откуда-то взялось всё ваше хитрое оборудование, снаряжение?

Так зачем закрывать дверь для остальных? Человек веками мечтает о бессмертии, на худой конец о долгожительстве, а ноосфера даст толчок геронтологи и медицине. И ведь не только в продолжительности жизни дело, но и в её эффективности. Сколько времени и средств сейчас тратит общество на взращивание учёного? И сколько учёных получается из тысячи кандидатов? А какую часть своей жизни тратит на образование человек? Половину? Больше? Это, по-вашему, продуктивно? Ноосфера даст знания сразу, как только человек научится с ними обращаться, впрочем, и методики обработки знаний она даст тоже.

– Это слишком похоже на программирование.

– Я бы сказал, самопрограммирование.

– Пусть так. Роли не играет.

– Философия останется за людьми. Мораль, этика, вера. Выбор, в конце концов.

– Вы не можете просчитать всех последствий. Дело не только в экономике. А культура? Любая тайна будет иметь ограниченный срок действия. А тайны, между прочим, бывают не только государственные или корпоративные, но и личные. Вы вот, я погляжу, поборник свободы, но какая это будет свобода без личных секретов?

– Что ж. Обществу придётся стать более открытым и честным. Станет меньше ханжества, чем плохо?

– Чем? Да хотя бы тем, что абсолютная честность и открытость противоречат природе. Говорите, в ноосфере нет вранья? Но там нет и личности.

Герк глотнул кофе.

– Всё надо делать осторожно, – продолжил он. – Наблюдательный совет, к вашему сведению, долго взвешивает, прогнозирует возможный эффект, просчитывает последствия, прежде чем пустить в оборот ту или иную технологию, позаимствованную у ноосферы.

– Это монополия, Герк. А вы не боитесь, что ваша контора сама превратится в пресловутого жука? Что если ваше начальство решит, будто способно оседлать дракона?

– Пытаетесь поколебать мою веру? – усмехнулся Герк. – Напрасно. Мы сейчас просто болтаем о том о сём, но всё это не имеет решающего значения.

– А что имеет?

– Одним из первых поставленных наблюдательным советом вопросов был вопрос о последствиях. Вы знаете, что из шестидесяти восьми цивилизаций, открывших свободный доступ к ноосфере, прекратили существование шестьдесят шесть?

– Я знаю больше, – возразил Дмитрий.

– Правда?

– Правда. Как вы думаете, этот ваш наблюдательный совет не спрашивал, сколько цивилизаций, вернее, их политических верхушек, решило сыграть в вашу игру? Я полагаю, спрашивал. Но до вас ответ не довёл. Вам скармливают дозированную информацию, Герк. Дают услышать только то, что полезно для дела. Для их дела. А дозированная информация – это яд. Я не прав?

– Возможно.

– Возможно? – Дмитрий было вскипел, но быстро успокоился. – Пожалуй, я верну вам ваш же пример, слегка дополнив картину.

– Валяйте, – Герк напустил равнодушный вид, рассчитывая, что разозлённый собеседник расскажет больше.

– Вы совершенно правы. Упомянутые вами цивилизации действительно погибли после открытия ноосферы, но, заметьте, после – это не обязательно вследствие данного события. Хотя, конечно, чёткую связь установить сложно. Халява, как вы изволили выразиться, действительно ослабила социум, открыла дорогу варварам, а для новой попытки у многих просто не осталось ресурсов. Но из тех цивилизаций, чьи правители решили скрыть информацию, не выжила вообще ни одна. И тут без вариантов! Но и это не всё. Около двухсот цивилизаций погибло, вовсе не узнав о ноосфере. Их, цивилизаций, осталось-то всего семь. Можно сказать, братья по разуму мрут, как мухи. Две смогли приспособиться к ноосфере, четыре ещё не обнаружили её. А седьмая – наша. И она стоит на распутье.

Герк промолчал. Дмитрий допил кофе и бросил на стол банкноту.

– Я ухожу, – сказал он. – Но кое-что вам на память оставлю.

– Вы не уйдёте, – возразил Герк.

– Уйду. Ваш биошаттер мне вреда не причинит. Я знаю, как погиб Роберт.

– Роберт?

– Так звали того паренька в Стамбуле. Ему не хватило самой малости. Он опередил даже Брауна и почти дошёл до финиша. Но он не знал о биошаттере, а я знаю. Удобная штучка, надо признать. Инфаркт, инсульт, отказ всех основных органов. И никаких следов внешнего воздействия, по крайней мере, на взгляд судмедэкспертов.

– У меня есть и обычный пистолет, – заметил Герк.

– А у меня имеется обычное защитное поле. Но послушайте, господин Баумгартен, вы ведь согласились на разговор не для того, чтобы сказать перед стрельбой какую-нибудь коронную фразочку, вроде «ничего личного» или «за всё нужно платить». Верно? Вы ведь желали узнать побольше о ноосфере?

– Ну, в некотором смысле…

– Не в некотором, Герк. Вы хотели узнать, потому и пришли. И я вам предлагаю нечто более весомое, чем просто разговор со свидетелем.

Дмитрий встал и выложил на стол серую коробочку приёмника.

– Батареи в спутнике хватит ещё на двенадцать часов работы. Вы сможете узнать много нового, если сумеете правильно поставить вопросы. А вы, я уверен, сумеете, вы же профессионал, как ни крути. Мастер допросов и поисков. Вот и спрашивайте, ищите. Вам есть что искать.

– А вы выходите из игры?

– Мне приёмник больше не нужен. На самом деле это не так уж сложно. Экран не панацея. На всякую броню найдётся снаряд, правда? Захотите, узнаете сами…

– Захочу? Вы уверены?

– Захотите, – Дмитрий кивнул. – Я же читал ваше дело, Герк. То самое, что хранилось в контрразведке. Вы ведь уже почти всё поняли сами. Вашей мозаике недостаёт пары фрагментов. Вот и добавьте их, сложите «Вечность» или что вы там складываете.

Ваше начальство, кем бы оно ни было, держится не за независимость, а за статус-кво, за собственную власть. И вы это всегда чувствовали, догадывались. И что с ними будет, когда каждый желающий получит информацию, дармовую энергию и индивидуальную защиту, вы вполне себе представляете. Вот и они представляют, потому и сопротивляются. Но тщетно. Их мир рухнет.

Дмитрий направился к выходу, но всё же обернулся и добавил:

– Их мир, Герк. Не мой. И, надеюсь, – не ваш.

Святослав Логинов

Мент, летящий на крыльях ночи

Рассказ

– Ага, хоть горшком назови, только в печку не ставь!.. Нет уж, как вы яхту назовёте, так она и поплывёт, это вернее будет. Прежнее название, какое было? – летящее, свистящее, от такого не уйдёшь. Нарушитель ещё за руль не сел, а у меня он уже на заметке. А нынешняя аббревиатура? Гы-бы-ды-ды… – словно автомобиль с неисправным зажиганием. Ключ поворачиваешь, а он тебе: Гы-бы-ды-ды… – и ни с места. С таким названием толку не будет.

– Ты бы поменьше критиковал, – одёрнул товарища сержант Тышин. – Начальство бдит. Услышит – мало не будет.

– Много тоже не будет. Что я такого сказал? И, вообще, дела начальству больше нет, как наши разговоры прослушивать.

– Начальству дело до всего есть. Вот станешь начальником – и поймёшь.

– До начальников нам с тобой трубить и трубить… – Лямзенюк, постовой дорожно-патрульной службы, завистливо вздохнул. – Будку бы выслужить, чтобы вот так, на морозе не торчать.

– Будку ему… А цыплёнка в шоколаде выслужить не хочешь? Будку так просто не дают.

Сидящие в засаде менты вздохнули ещё раз и замолкли, предавшись мечтам о недостижимой будке.

Казалось бы, что за диво – будка постового, а мечтает о ней рядовой состав патрульной службы, как о встрече с любимой девушкой.

В городе будку постового видал всякий: торчит на перекрёстке этакая бандура, прозрачная на все четыре стороны, и никогда в ней никого не бывает.

Как же – не бывает! Слепому на оба глаза пешеходу такое помститься может, а люди колёсные знают, что от самой пустой будки следует ежеминутно ждать самых больших неприятностей. Каких? – спросите у таксистов. Они расскажут такое, что вы, не возражая, заплатите двойной тариф.

А за городом, где рвётся в неведомое двухрядная полоса трассы, там будок никто не видал. Да было бы кому видеть… Человек на трассе смотрит вперёд, и гипнотическая лента дороги отбивает всякое понятие, не связанное с запрещающими знаками. И никто не видит, как тает в небе инверсионный след, там, где вовек не бывало самолётов. Никто не знает, как светятся в промозглой ночи зелёным светофорным светом траурные веночки, развешанные в самых опасных местах, как приманивают в кювет несущийся лимузин, умножая свою смертельную популяцию. Днём, бывает, мелькнёт на асфальте бесформенное серое пятно, и торопливый автолюбитель заметит с равнодушной жалостью: «Ёжика задавили». А знает ли он, что вытворяют эти ёжики с заблудшим «москвичонком», вздумавшим заночевать на обочине? Немало лежит в кюветах покорёженных остовов, при взгляде на которые исчезает даже мысль о самобеглом движении. А всё ёжики с их бронебойными иглами. Автомобильчик, ещё вчера весело колесовавший перекрёстки, обращён в груду истёртого железа, а где его водитель, – не знают ни родные, ни близкие, ни сама служба спасения. Это трасса, тут всё всерьёз, всё по-настоящему.

Водителям большегрузных фургонов известно кое-что о тайной жизни трассы, но всю правду знают лишь работники Госавтоинспекции, так неудачно переименованной в ГИБДД.

Там, где от зимней непогоды спасает только дублёный тулуп, где в погоне за данью и в борьбе за выполнение долга дежурного полицая подстерегают простудные инфекции, будка постового оказывается истинным благодеянием для ослабленного организма. Там тепло и сухо, на крошечном столике посапывает электрочайник, а в рундучке под складным стулом хранятся две пары шерстяных носков. Стационарный пост, конечно, просторней и светлее, но под бдительным взором дежурного по роте не очень-то отдохнёшь. И не согрелся ещё, и чаю по-человечески не попил, а долг уже торопит под пасмурное небо. Опять же, пост недаром зовётся стационарным. Он стоит себе у обочины и редко когда сдвигается с места. Он – тут, ты – там. То ли дело уютная будка! Она твоя, всегда рядом, и ты в ней дома. Как любят повторять рядовые гаишники: «Omnia mea mecum porto». А что водитель – исконный враг и кормилец – будки не видит, так оно и к лучшему.

Невежды болтают, будто счастливчики, выслужившие персональную будку, устраивают там всякого рода непотребства, но это попросту клевета. Там и топчанчика нет, не то что прочих удобств. Будка рассчитана на одного человека, и этим всё сказано. А алкогольные излишества… нет, это просто смешно.

Постовые Тышин и Лямзенюк о персональных будках могли только мечтать. Такая уж у них была собачья должность.

Место, где стоял пост, считалось кормным. Так оно и было, но только летом. Метрах в пятидесяти в трассу вливалась аккуратненькая грунтовка. Дорожники ежегодно равняли её грейдером и не ленились подсыпать гравием и песком. Вела грунтовка к дачному посёлку, раскинувшемуся на берегу озера. Дачи там принадлежали местной элите: владельцам магазинов и районному начальству. Народ сплошь автомобилизованный и не бедный. Возвращаясь в город, водители должны были делать левый поворот, и, считай, каждая вторая машина вместо того, чтобы сворачивать направо, а потом разворачиваться, ничтоже сумняшеся, пересекала двойную осевую полосу, потому что так было ближе.

Машины полагалось знать в лицо. Городским чинам такой поворот разрешался, а прочий бомонд следовало стричь.

Но это в летний сезон. А сейчас – каково? Любителей подлёдной рыбалки – по пальцам пересчитать, любителей зимних пикников – и того меньше. Грунтовочку с завидной регулярностью очищали от снега, но машин на ней почти не бывало. А значит, оставалось отлавливать фанатов быстрой езды, которых по зимнему времени тоже поубавилось.

Тем не менее, кушать хочется и зимой, поэтому Тышин и Лямзенюк, хотя и вздыхали по недоступной будке, но на дорогу посматривали в четыре глаза.

Первым добычу углядел Лямзенюк.

– Едет! – предупредил он товарища. – По грунтовке! Сейчас поворачивать будет!

Тышин отложил ненужный радар и сглотнул голодную слюну.

Белый, под снежную масть, фургончик выехал на обледенелый асфальт и – о счастье! – свернул налево самым запрещённым образом.

Тышин молодецки крутанул жезл и заступил нарушителю дорогу. Машина новая, фургон «Соболь», в таких развозят товары по дорогим магазинам. Если за рулём шоферюга, то много с него не сорвёшь, а если там хозяин, поехавший на фургоне по какой-то надобности, ему можно впарить езду по встречной полосе и развести на очень приличную сумму.

– Сержант Тышин! – уставно представился мент. – Документы попрошу.

– Слышь, командир! – зачастил сидящий за рулем мужчина. – Жена у меня рожает, в город везти надо, а по такой погоде «Скорая» не дойдёт. Тороплюсь я. Меня хозяин отпустил на казённой машине, а ты останавливаешь. Мне ещё Надьку мою забирать и в роддом таранить. Войди ты в моё положение…

«Интересно, почему у всех нарушителей жёны рожают?» – подумал Тышин, а вслух повторил:

– Документы!

Пассажир в машине сидел молча, ни во что не вмешиваясь, а шофёр продолжал сыпать словами:

– Да я ж говорю, Надька у меня… небось, криком кричит!

Права, тем не менее, появились в водительских руках, но вместе с ними обнаружилась такая купюра, что сразу решила дело в пользу рожающей Надьки.

Банкнота немедленно исчезла в тышинской ладони, и на права сержант даже не взглянул.

– Ладно, поезжай. Только смотри, у въезда в Загнётово тоже наши стоят, метрах в двухстах. Так ты притормози заранее.

– Спасибо, командир! – крикнул водитель, и «Соболь», взревев мотором, скрылся в снежной мути.

– Ну что? – спросил Лямзенюк.

– Пять косых отдал без разговоров. Может, у него и вправду жена рожает?

– Живём… – довольно протянул Лямзенюк.

Потом полицейские менты разом вздрогнули и потянулись за рациями. Переменившись в лице, они выслушали сообщение и, бросив пост, кинулись к мотоциклу, отогнанному под защиту прикюветных кустов.

– А, он, сука! – выдохнул Тышин, падая в коляску. – Ну, я ему покажу: жена рожает! Он у меня сейчас сам родит!

– Гы-Бы-Ды-Ды!.. – рычал застывший «Урал», не желая заводиться.

Тышин с проклятиями выпрыгнул из коляски, сорвал с пояса жезл, по-пропеллерному крутанул его и, рявкнув заветное: «От мента!», вспрыгнул на жезл и взлетел в воздух.

Колючий снег ударил в лицо.

«Щёки отморожу – точняк!..» – подумал Тышин, наращивая скорость.

Рация пискнула в ухо, сообщая дополнительные подробности. Операция «Перехват», —ясен пень, что «Перехват»… Это надо же додуматься, обнести десяток элитных дач, в том числе дачу районного прокурора! И машину угнали у коммерсанта Краюхина, владельца сети магазинов «Краюшка». Вывели новенький фургон из гаража, загрузились всем, что нашлось в окрестных дачах, и поехали. Одного не учли, что сторож их заметил и, вместо того чтобы берданкой не по уму размахивать, позвонил куда следует… Теперь не уйдут! Нашего прокурора обижать не рекомендуется.

Впереди замерцали красным стоп-огни уходящего фургона.

Чёрт… скоро пост у Загнётова. Ребята уже предупреждены и фургон не пропустят. Обидно будет, если им достанется слава удачного задержания. Ну же, скорей!… Догнать первым!

Стоп-огни качнулись и внезапно исчезли.

Куда ж они делись? Остановился гад, что ли? Тышин резко набрал высоту, оглядывая окрестности. «– А, вот они, голубчики! На лесную тропу свернули… И как только не завязнут… – сержант заложил крутой вираж, в опасной близости от лица замелькали еловые лапы. – Ага, вот оно что, у них тут заранее трактором проехато! А к утру заметёт след, и ищи их по всем деревням. Подготовились, твари… Теперь получат групповую кражу, да ещё квалифицированную. Ну, всё, пора тормозить братков».

Тышин приземлился впереди качающейся на ухабах машины и вздёрнул светящийся жезл, требуя остановиться. Притормозить «Соболь» даже не пытался. Пробуксовал мимо, едва не сбив постового.

Тышин неуставно матернулся и вновь взлетел в небо.

– Водитель ГАЗ-3302, – мегафонным голосом затрубил он, – немедленно остановитесь!

Ага, так он и остановился… Но правила есть правила; преступника сначала требуется предупредить. Ну, а теперь можно и по-свойски с ним разобраться.

Тышин спикировал на крышу кабины, упёрся ногами в край фургона, а жезлом саданул по ветровому стеклу. «Соболь» съехал с накатанной колеи и ткнулся радиатором в сугроб. Хлопнули дверцы: угонщики собирались бежать, хотя куда побежишь в заснеженном лесу?

– Стоять! – рявкнул Тышин. – Руки на капот! Ноги шире!

– Командир! – заторопился тот, что был за рулём. – Мы же договаривались!..

– О чём это я с тобой договаривался? Воровать договаривался? Дорогонько обойдётся. Стоять, говорю тебе! Не доводи до греха. Сейчас ноги прострелю – больно будет.

Сзади запрыгало световое пятно. Младший сержант Лямзенюк на казенном «Урале» вовремя поспел к месту задержания. Теперь можно доставать наручники и рапортовать о выполнении задания.

Не так часто гаишники доставляют в районное отделение задержанных с поличным домушников. Покуда управились со всеми бумагами и протоколами, уже и вечер наступил. Конечно, полагалось ещё быть на посту, но пока вернёшься к заветному перекрёстку, совсем стемнеет и дежурство потеряет смысл.

– Ну, что, – спросил Тышин товарища, – пошабашим?

– Ото ж, – согласился Лямзенюк.

Лямзенюк жил хоть и в городе, но дом у него был частный, деревенская изба, с огородом и дворовыми постройками, использовавшимися для всяких нужд, в том числе и как гараж для машины, которой младший сержант покуда не разжился. Туда и загнали казённый мотоцикл, а сами, не переодевшись и не перекусив, вышли под начинающее темнеть небо.

– От мента! – скомандовал Тышин, раскрутив жезл.

Ох уж это начальство! Всё делает, чтобы помешать нормальной работе собственных защитников! Стараясь лишить дорожно-патрульную службу подвижности, переименовали ГАИ в ГИБДД, и казённые машины перестали заводиться с пол-оборота. Теперь ментов переименовывают в полицаев. Полицай – это враг, его отстреливать надо. И, спрашивается, за какие грехи начальство подставляет тружеников дорог под выстрелы непреклонных партизан? Но бывшие гаишники, а ныне шбэдэдучие полицаи, продолжают служить, не за страх, а за деньги, а порой и за идею, о которой начальство вспоминает, лишь произнося речи с высокой трибуны.

Оседлав жезлы, полицейские менты взлетели в тёмное зимнее небо.

Карачарова гора, куда направились друзья, находилась километрах в пятнадцати от города, среди полного бездорожья. Была здесь когда-то усадьба, от которой осталось несколько саженых дубов да голая проплешина на самой верхушке горы. Сегодня приятели пошабашили первыми и первыми оказались на месте привычного шабаша. Постепенно, один за другим из низких сеющих снег туч, начали вываливаться работники районного ГИБДД. Одни на жезлах, другие, счастливчики, в тёплых персональных будках. Там и щёки не отморозишь, и не продует злой радикулитный ветер. Наконец под заунывное пение метели явились все четыре стационарных поста, расположенных на территории района. Отдельная рота ДПС собралась на шабаш. Напрасно будет запоздалый водитель поглядывать на дорогу, скоро ли пост, который надо проехать по всем правилам. Нет поста, сколько ни вглядывайся. Все посты давно собрались на Карачаровой горе.

– Если кто-то кое-где у нас порой!.. – в полсотни свистков взыграли менты.

Комроты, майор, уселся в кресло, установленное на возвышении, сложенном из остовов битых легковушек. Подчинённые один за другим подходили к повелителю со своими подношениями. Половину, умри, но отдай, а здесь, на вершине Карачаровой горы, утаить хотя бы малую толику доходов было невозможно.

Лямзенюк и Тышин стояли потерянно. Их сегодняшняя добыча ограничивалась единственной бумажкой, полученной всё от тех же воров, когда они ещё не считались ворами. Хорошая бумажка, приятная, но одна. А отдавать майору следовало по меньшей мере впятеро больше. Но ведь ещё и себе хотелось бы оставить, хотя бы на пиво.

Подошла и их очередь. Постовые приблизились к престолу, робко протянули банкноту.

– Это что? – поинтересовался майор, презрительно мазнув взглядом по сложенной денежке. – Я вас на самый хлебный участок поставил, а вы издеваетесь?!

– Больше нет, – пролепетал Тышин. – За ворами гонялись, а потом сдавали их в управление. Весь день на это ушёл.

– Да меня не колышет, за кем вы гонялись… – пошёл на форсаж комроты, но осёкся, уставившись в зенит.

Следом за командиром и вся рота вылупила зенки горе.

С небес, в разливах Фаворского сияния, спускалось здание районного управления МВД. Не часто районное управление покидало насиженное место напротив бывшего райкома партии, куда после перестройки вселилось налоговое управление. Это же центр города, там в любую непогоду встречаются люди, и слух о непонятном исчезновении служителей порядка может возмутить спокойствие горожан. Прежде, скажут, такого беспредела не случалось! На самом деле, бывало такое и прежде, просто люди понимали, о чём можно говорить, а о чём следует промолчать, списав видение на расстроенную психику.

Майор вскочил со своего креслица, враз показавшегося маловатым и бедноватым, и помчался с докладом.

– Вольно… – милостиво отмахнулся прибывший подполковник. – Ну, показывай, где твои молодцы?

– Все тут! – на всякий случай отрапортовал майор.

– Тогда слушайте приказ.

В мгновение ока рота выстроилась перед парадным подъездом РУВД. Подполковник веско поднялся на ступени.

– Сержант Тышин!

– Я!

– Младший сержант Лямзенюк!

– Я!

– Выйти из строя!

Клеветники и недоброжелатели твердят, будто со строевой в МВД дела обстоят хуже, чем никак. Навет и пустое злопыхательство. Сержанты так впечатали форменные валенки в снег, что искры брызнули.

– За личное мужество и умелые действия, проявленные при задержании опасных преступников, – возгласил подполковник, – сержанта Тышина и младшего сержанта Лямзенюка наградить персональными будками постового. Вручение произвести немедленно.

Под звуки торжественного марша из клубящихся вьюжистых облаков спустились две новенькие будки. Тёплые, ветронепроницаемые, в комплекте с электрообогревателем и чайником, с рундучком для вязаных носков и прочей мелочи. Отныне и навсегда будка будет следовать за хозяином, предлагая свой незамысловатый уют. Персональная будка привязана к менту, словно цепной пёс к будке… или наоборот… собственно, неважно. Будка, которая всегда с тобой.

– Поздравляю! – отечески произнёс подполковник.

– Ав! Гав-гав-гав! – ответили сержанты.

– Молодцы!.. – подхватил майор. – Оперативно сработали. Так и впредь действуйте. А про сегодняшнюю недоимку забудьте. Вам сегодня ещё ребятам проставляться.

Всё-таки жизнь замечательная штука, и честная служба всегда оправдывается.

Старшие офицеры направились к зданию управления, которое не могло долго отсутствовать на привычном месте. Официальная часть закончилась, начался импровизированный банкет. В трёх стационарных постах уже накрыты столы, кто-то из рядового состава душевно завёл песню:

Вы слыхали, как свистят менты?

Русские менты, не полицаи.

Нет, вы их, конечно, не слыхали,

Если не запрятались в кусты!

А кто-то хочет сломать давние традиции, порушить устои, растоптать движения души. Айн-цвай – полицай! Кому это нужно? Мент – плоть от плоти народной, а полицай годится только, чтобы этот народ избивать. Конечно, и под новым названием что-то сохранится, но не благодаря, а вопреки.

Как мент ты был, так мент остался,

ГАИшник мой, мой постовой,

Зачем ты мне на трассе повстречался,

Зачем спросил лист путевой?

– Повезло вам! – с нескрываемой завистью произнёс сержант Горелый, сидевший в засаде у Загнётова. —Успели перехватить гадов.

– Девиз орлов – не щёлкай клювом, – не без гордости объявил Лямзенюк. – Но эти-то каковы? Обчистить прокурора и думать, что им такое с рук сойдёт.

– Да ты, парень, фишку не рубишь! Кому он нужен, этот прокурор? Краюхина они обнесли, а Краюхин нашему полкану свояк! Подполковник на сестре краюхинской женат. Теперь понял, откуда вам такая лафа?

– Понял. Чего тут не понимать…

А ведь не знали Лямзенюк с Тышиным, какие беспредельщики повстречались им. Но, даже не зная, исполнили долг до конца и недаром сегодня на их улице праздник.

Трассу белую замело снежком,

Вся ментовка спит непробудным сном,

Лишь ГАИ не спит у локатора,

Нарушителя ждёт проклятого!

* * *

И вновь Тышин и Лямзенюк дежурят у заветного перекрёстка. Но теперича не то, что давеча. Можно, подменяя друг друга, посидеть в тепле, да и казённый «Урал» уразумев, что без него вполне могут обойтись, начал заводиться, как в старые добрые времена. Конечно, зима и снежные заносы никуда не делись, нарушителей на трассе не густо, нуда постовой по сотенке клюёт и сыт бывает.

Великая вещь – техника. Стоишь вдали от всякой цивилизации, но ежесекундно в курсе дел по району. Дежурный по роте объявляет повышенную готовность: на бензозаправке у выезда из города угнана машина, «жигули» девятой модели бежевого цвета. Это не ограбление прокурорской дачи, операцию «Перехват» никто объявлять не станет. Но едут похитители прямиком в лапы Тышину и Лямзенюку. Если, конечно, никуда не свернут прежде.

Вдалеке засияли фары приближающейся машины. Явились, голубчики!..

– Ты тут оставайся, а я этими займусь! – крикнул напарнику Тышин и выступил на обочину.

Нетрудно догадаться, что угнанный «жигуль» и не пытался остановиться или хотя бы притормозить. Но главное Тышин успел разглядеть: в салоне сидели два парня лет по четырнадцать. Мелкое хулиганьё, вздумавшее покататься с ветерком. Разобьют машину, сволочи, а потом с них и взятки гладки, особенно, если четырнадцати им ещё нет.

Тышин метнулся в кювет, где невидимая для постороннего взгляда дожидалась будка. Хлопнула дверь, будка плавно и торжественно поднялась в завьюженное небо.

Да, это тебе не верхом на жезле рассекать! Ни ветра, ни двадцатиградусной стужи, земля медленно поворачивается внизу, словно с патрульного вертолёта высматриваешь злостного нарушителя. А вот и беглецы… прут по скользкой дороге под сто двадцать километров. Как их останавливать? Разобьются, идиоты, а мне потом кишки с асфальта соскребать. Ведь не пристёгнуты, это факт.

Автомобиль, напоминающий при взгляде сверху шустрого жучка, затормозил и круто свернул направо. Куда это они? А, понятно! Хотят сделать круг и просёлками вернуться поближе к дому. А там бросят машину и за мамкин подол спрячутся, мол, мы тут не при чём. Только этот просёлок не к элитным дачам ведёт, грейдера тут с прошлой весны не было. А за последнюю неделю и вовсе снега намело, трактором уминать надо.

Будка, послушная воле постового, круто спикировала к просёлку и утвердилась на обочине, словно тут и стояла со времён дяди Стёпы-милиционера. Тышин, утаптывая обрезиненными валенками снег, вышел к узкой колее и направился туда, где взрёвывал барахтающийся в сугробах «жигулёнок».

При виде полицейского мента, что словно с неба свалился на заснеженный просёлок, угонщики бросили машину и спешно рванули в лес. В три прыжка Тышин догнал того, что постарше. Полагается хватать хулигана, заковывать в наручники, волочить в часть… Зачем? Парни и без того наверняка состоят на учёте. Что же их теперь – в колонию? Наше дело не карать, а перевоспитывать!

Тышин взмахнул жезлом, и тот немедленно превратился в резиновую дубинку. Не полагается гаишникам такого спецсредства, но не из автомата же укладывать мальчишек. Так что, обойдёмся неуставными спецсредствами… Тут, главное, не увлечься и не садануть по почкам. Мальчишкам ещё жить и жить; вырастут – людьми станут.

Демократизатор со свистом рассёк воздух.

– А-а!..

Вот тебе ещё, чтобы жопа помнила, каково садиться в чужую машину! Теперь второго догнать…

– А-а! Не надо больше!

– Ах, не надо? Марш в машину, на заднее сиденье! Что?.. Куда надо, туда и повезу.

Лихо развернул угнанный «жигуль» на запорошенной дороге. Оно нетрудно, если невидимая будка берёт легковушку на буксир. Ну, дальше сам справлюсь, отдыхай, родимая.

– Вы откуда, архаровцы?

Молчат, хлюпают носами.

– Можете не отвечать, сам знаю, что из Загнётова. В общем, так. Высажу вас, не доезжая до заправки. Дальше сами дойдёте. Но учтите, я вас обоих запомнил. В следующий раз поротой задницей не отделаетесь.

– Спасибо.

Вот ради такого «спасибо» и стоит работать, мёрзнуть, мотаясь по дорогам, не спать ночами… А деньги – дело наживное.

Дарья Беломоина

Тени

Рассказ

Все началось с того, что я переступила порог этой квартиры. Очередной съемной: третий и последний этаж, скрипучие ступени, потолки высокие, цена низкая. Что высокие потолки протекают, хозяйка, конечно, не сказала. Взяла деньги, отдала ключи и уехала на месяц к родственникам.

Ещё в первый вечер я заметила, что контуры предметов словно чуть смазаны – особенно когда смотришь мимолётным боковым зрением. Списала на усталость, новую квартиру и давешние нервотрёпки; а утром чуть не проспала на работу, было и вовсе не до того.

Вечером второго дня я варила кофе и заметила в углу кухни тень от густой паутины, но самой паутины не было – проверила скалкой. Пока проверяла, чуть не убежал кофе, так что я отвлеклась и вмиг забыла.

В комнате свет зажигать не стала: чтобы есть хлеб с сыром и пить кофе, он не нужен. Вскоре поняла, что не одна: в сумерках бродит кошка, серая, как ей и полагается в сумерках. Соседская, наверное. Некоторое время я размышляла, не угостить ли её сыром, а кошка бродила по комнате и нюхала углы. Потом запрыгнула на подоконник, я увидела сквозь неё дальний фонарь на перекрёстке, и мне стало холодно.

Вначале я подошла и попыталась всё-таки угостить её сыром или взять на руки. Какой уж там сыр – она даже не заметила, что я попыталась её взять. Я сама не заметила, как попыталась её взять.

Некоторое время оцепенело смотрела. Потом включила свет.

Подоконник пуст.

Выключила. Умывается в лунном молоке – очень изящно.

Включила. Выключила. Включила. Я, наверное, отбила несколько сигналов SOS щелчками выключателя, но ничего не изменилось. Я заплакала, выпила успокаивающее и легла спать при свете.

А наутро было так солнечно и звенели птицы, я варила овсянку, каша раскрывала бесчисленные жадные рты и говорила «пух», я рассеянно улыбалась и думала: приснится же.

По утрам трудно бояться ночных кошмаров: кто знает, тот знает.

* * *

Вечером я познакомилась с хозяином кошки.

Я увидела его на кухне, затемно вернувшись с работы. Прохожу по коридору, а он у плиты – стоит и ковыряется в кастрюльке. Я шарахнулась. Первой мыслью было вооружиться молотком, но я тут же вспомнила, что в этой квартире у меня нет молотка. И телефона нет. Ближайшие соседи – две глуховатые бабушки.

Медленно поднимает голову.

Я швырнула сумку и щелкнула выключателем – молча и одновременно. Грохот; щурясь на яркий свет, разглядела, что кастрюля с остатками овсянки на полу, сумка улетела в раковину, а на кухне никого. Я выдыхаю воздух, набранный для визга… и, неожиданно для себя, зажмурившись, выключаю свет снова.

Он стоит у плиты и смотрит на меня.

– Кто вы? – спросила я, чувствуя себя дурой. И добавила: – Какого… что вы здесь делаете?

Молчит, только шевелит губами.

– Уходите отсюда, – сказала я дрожащим голосом. – Уходите немедленно, а то я… – Я увидела сквозь него, как в доме невдалеке зажглось окно, и растерялась. Он по-прежнему молча шевелил губами. Я присмотрелась внимательнее и поняла, что он всё-таки говорит что-то, но я его не слышу – как не слышала ничего, когда кошка запрыгивала на подоконник.

Я зажгла свет во всей квартире, собрала овсянку с пола и стала готовить ужин. Всё спокойно, суп вот только пересолила: банка угрём выскользнула из рук, хорошо, соли там почти не было.

Странно просыпаться при электрическом освещении: как будто уснула то ли в больничном коридоре, то ли в зале ожидания на вокзале. У первой недели остался привкус тревоги; потом я привыкла. Мне не к кому было уйти жить, да и квартиру оплатила на месяц вперед.

Дом был старый и с плохой проводкой. Иногда электричество пропадало. Тогда я оставалась с призраками при свечах – свечей они не боялись. Мы молча ели, молча садились – я на диван, он в кресло, – молча занимались своими делами и не смотрели друг на друга. Почти не смотрели. Трудно было совсем не смотреть.

Когда его кошка пыталась пройти сквозь меня, он подхватывал её и, кажется, извинялся. Я отворачивалась. Он мог весь вечер просидеть с кошкой на коленях, глядя на луну и дальний перекрёсток. Я искоса посматривала на него и думала: кто же он всё-таки?..

Один раз я попыталась навести у соседей справку, кто жил здесь до меня. Ни одного внятного ответа. Когда я спросила, не умирал ли здесь кто-нибудь молодым, на меня посмотрели как на безумную. Нет, не умирал, типун тебе на язык, девочка; больше я спрашивать не стала.

* * *

Через две недели хлынули осенние дожди, хрупкая ржавчина на асфальте превратилась в склизкую массу, и вот тут-то я поняла, почему квартира стоила так мало: под её высокими потолками было чем дышать, но протекали они, как решето.

В один из вечеров случилась жуткая гроза; я примчалась домой мокрая насквозь и тут же кинулась в ванную за ведрами и тряпками: залило всю комнату. Свет, конечно, пропал, где там быть свету в такую погоду. И мы ставим эти чёртовы вёдра – я и призрак, торжественно ставим на одни и те же места, ветер воет и, кажется, раскачивает дом, вёдра звенят, гулко стучат капли по их дну, бьётся в окно дождь. Я потом думала: в такие жуткие грозовые ночи всё ощущается немного иначе, любая нора ненадолго превращается в дом, любой человек – в друга, всё самое невероятное можно принять как данность, особенно когда тебе страшно и ты вымок до нитки. Призрак ставит свои призрачные вёдра, и, наверное, гремят они так же, как мои. Мы ведь слышим одно и то же – только друг друга не слышим.

У него высокие скулы, морщинки у внешних уголков глаз и обкусанные ногти. Молнии на миг делают мою кожу нестерпимо белой, его лицо тонет в свете, появляется снова. Ветер, сквозняк, дом стонет – у дома радикулит.

Когда дождь уже притих, кошка призрака спрыгнула со стола, угодила в ведро, выскочила; потом долго умывалась, возмущённо подёргивая ушами.

Я помню, мы тогда рассмеялись, глядя друг другу в глаза.

После этого я стала чаще оставлять свет незажжённым.

* * *

Когда-то знакомая художница сказала мне: тени не всегда соответствуют предметам, которые их отбрасывают. Я думаю, она сама не до конца понимала, насколько права.

Не был он ни самоубийцей, ни убитым, вот что. Мы с ним жили в разных мирах, но в одинаковых квартирах. У нас даже вещи были почти одинаковые, кресла, диваны, холодильники стояли на одних и тех же местах. Что-то такое произошло от этого с реальностью, и она подвинулась так, что мы смогли видеть друг друга. Я её понимаю, я бы тоже запуталась на её месте.

Вообще-то это всё я поняла потом. Тогда я просто ходила и изучала тени – на закате, когда призрака не было. Тень от бахромы на кресле и от стакана на столе; тени говорили, у новенького чайника якобы отбит носик, и думали, будто в шкафу висит мужская одежда; сама же я тени не отбрасывала вовсе.

Утром квартира казалась отвратительно одномерной. Вечером у неё было второе дно. Вы не замечали, какую глубину обретает даже самая обыкновенная вещь, когда у неё появляется непостижимая тайна? Я сама как будто стала глубока, как океан, – я видела то, что не видели другие. Отрывок чужого мира, прозрачный, неслышный, заметный только в лунном свете и при свечах– как написанное тайными чернилами письмо.

Всё, что я знала о призраке, – это что он живёт один. И что он тихий. Ещё он часто смотрел в окно. Когда я немного научилась видеть его мир лучше – восстанавливая очертания по теням, – я разглядела, что за его окном глухая серая стена. Не знаю, почему он так часто смотрел на неё. Наверное, на самом деле он смотрел в себя.

Мы иногда разговаривали, не слыша друг друга, – нам обоим, по сути, больше не с кем было говорить. Я смотрела на него и улыбалась. Я бы научилась читать по губам, но не знала его языка. Всё, что я могла, – это смотреть и изо всех сил пытаться понять. Он тоже.

Днем, заполняя карточки в библиотеке, я думала о тайне, которая принадлежит в этом мире только мне. В обеденный перерыв ловила себя на том, что гляжу на тени прежде, чем на предметы. Обычно одно скучно соответствовало другому. Я смотрела на людей – в читальном зале, на остановке, на улице – и думала, как же они живут в одномерном, бумажном мире, без тайны в сумерках? Мне было их жаль.

Почему-то в книжках герои рвут на себе волосы, плачут и сходят с ума, встретившись с невероятным. А я чувствовала только благодарность реальности, что она запуталась: это же чудо, это же моя тайна. Лет двенадцать назад, когда я была мелкой и клянчила у матери мороженое, я мечтала о таком – какой ребенок не мечтает о чудесах.

Я, правда, не понимала, почему это случилось именно со мной: никогда прежде не выбивалась из статистики. Но, наверное, так надо.

Жаль, нельзя было увидеть, что за той стеной.

* * *

Это ведь не могло длиться долго. Сейчас я понимаю.

Он осунулся за тот месяц. Скулы стали резче, запястья тоньше. Он уходил рано утром, а возвращался позже меня. Углы заросли тенями от паутины, кошка отощала и охотилась за тараканами.

Как-то вечером я заглянула в холодильник и скорее почувствовала, чем увидела, что там пусто. Шаром покати. Мышь повесилась. Все продукты в моей кухне казались плоскими, словно вырезанными из бумаги – за ними не было ничего. Нет, если вы не знаете, вы всё равно не поймете.

На следующий день я купила уголь и вечером спросила призрака: что случилось? Спросила рисунками на белёной стене. Он понял не сразу: я плохо рисую, да и не привыкла объясняться пиктограммами. У него не было угля, но он нашел кусок мела и рисовал на шкафу.

Понимала эти значки я ещё хуже, чем рисовала. Единственное, что я смогла выяснить: что у него что-то плохо, и он голодает; но это-то я заметила и без него. Тогда мы попытались просто поговорить – раз уж придумали хороший способ. Но я не понимала, злилась, а он насмешливо морщил губы и смотрел на меня с таким снисхождением, что я злилась ещё больше.

В конце концов мы умудрились поссориться пиктограммами. Разошлись надутые.

Ночью я долго смотрела на его лицо, пока он спал. Лицо спящего мужчины так спокойно и доверчиво, каким бы он ни был днем. У него, кстати, чёткие скулы и волосы вьются красиво.

В какой-то момент он вздрогнул во сне, а я случайно взглянула на тень от занавески. Она покачивалась.

Я вдруг поняла, что за огненный дождь он рисовал. Но я не могла даже обнять его во сне. Ничего не могла. Ничего. Не улыбайтесь: вы просто не понимаете, что это, и, надеюсь, не поймёте. Я ничего не могла сделать.

Я приняла успокаивающее и легла спать при свете.

* * *

Всё закончилось дня через два. Была середина октября.

Той ночью я проснулась словно от толчка. Призрак стоял у окна, кошка металась по комнате и жалобно визжала – я видела, как она кричит и как он сжимает губы при этом.

Тени в комнате вздрагивали, качались, замирали.

– Что случилось? – спроса ma я. Он не слышал, но я сама поняла.

Кошка забилась под кровать, он вытащил её за шкирку, она орала, царапалась, – завернул в одеяло. Я сидела на диване и смотрела на него, кутаясь в плед. Он вытащил тёплую куртку из шкафа и обернулся.

– Удачи, – сказала я. – И возвращайся.

Он кивнул. Я увидела, как отразился сполох света в его глазах, – самого сполоха не видела. Он выбежал из комнаты.

Несколько минут я была там одна. Я слышала, как лают уличные собаки вдалеке и скрипит старая липа за окном. Я видела, как вздрагивают и качаются тени. Я думала: лишь бы всё обошлось, пусть будет по-прежнему.

А потом мир взорвался.

Я сидела на полу, клубы пыли и искр проходили сквозь меня, и сквозь меня падали балки, вокруг бушевало прозрачное дикое пламя, осыпавшаяся побелка смешалась со стеклом. В огне почернело его кресло, горели ветхие плетеные ковры подо мной, занимались и дымили книги. Беззвучно. Пошатываясь, я встала и прошла на кухню. Её уже не было – пол провалился, огонь дожирал его рёбра. Я пошла по тлеющим и дрожащим перекладинам. Чего бы я только не отдала тогда, чтобы просто упасть в обморок, – но я видела и ощущала так отчётливо и ясно, слишком отчётливо и ясно. Перекладины осыпались, и я осталась стоять в воздухе, в глотке пожара.

Потолок падал. Я запрокинула голову. Горящий мусор, искры, зола снегом сыпались в открытые глаза, губы, прожигали мои ключицы и плечи и летели вниз, и оседали в пепле, а я чувствовала их не больше, чем мёртвая.

Я знала, что мне достаточно включить свет, чтобы не видеть этого. Но ведь всё равно это не сон, который закончится с пробуждением. И я смотрела, кусая губы и вздрагивая, когда горсти искр брызгали мне в лицо.

Когда упал потолок, открылось небо – тихое, чистое и такое глубокое, что в нём можно было утонуть. Я никогда прежде не видела его так ясно. По совести сказать, я вообще никогда не видела что-либо так ясно, как в ту ночь. Подо мной и вокруг меня плясал пожар и рушились стены, а я смотрела на чужие созвездия. Долго.

Потом я скрючилась над плитой и разревелась, как соплячка.

Было утро, середина октября.

* * *

Неделю я провела на пепелище.

Каждый день вставало солнце. Я смотрела, как встаёт солнце. Утренний туман забирался в мою постель. Его постель сгорела. В сумерках в квартире больше не оставалось ни теней, ни перекрытий, я ходила по воздуху.

Глухая стена напротив тоже не пережила бомбежку. Когда розовело небо, светлели и руины его города – выступая из темноты, словно покрываясь белым инеем.

Солнце поднималось выше, туман таял, и вместе с ним таял для меня его мир. Серебристые арки мостов и ажурных лестниц, увитых плющом. Бледный дым угасающих пожаров. Солнце успевало пронзить насквозь стрельчатые окна и осколки цветных, как леденцы, витражей, и у меня сводило горло: куда там моему серому миру, унылым многоэтажкам и облысевшим по осени тополям. В его городе мосты взлетали до неба и звездами пересекались над шпилями башен.

Каждый день я не успевала увидеть еще что-то – еще одну деталь, еще один завиток, в последний момент сверкнувший и растаявший в свете. Каждый день не хватало еще хотя бы двух минут, хотя бы минуты. Хотя бы нескольких секунд.

На закате стены снова становились прозрачными, и я опять стояла на воздухе и смотрела, как тёплая темнота глотает руины.

На третий день в тихий мёртвый город вернулись птицы. Они воровали сухой плесневелый хлеб из разбитого буфета – каким-то чудом уцелел в огне. Я почти слышала, как они перекликаются друг с другом.

Неделю я жила на руинах. Разбитые витражи вспыхивали пламенем, когда солнце переполняло церковь. Текучий туман. Созвездия и водопады мостов. Это видела только я. Город, пустой, полуразрушенный и прекрасный, точно глоток воздуха после удушья. И я была глубже любых морей и горных озёр.

Он так и не вернулся. Я так и не знаю, успел ли он добраться до убежища. Надеюсь, успел.

* * *

В конце недели замкнуло проводку. Это случилось почти на закате; не помню, кто выбил дверь, взял меня за шкирку, вытащил на улицу. Сама я так и сгорела бы – я жила только своими закатами. Огонь сожрал деревянный дом, как сено. Вы будете смеяться, но я была благодарна. Нельзя, чтобы что-то заканчивалось лишь наполовину, – ас той стороны всё уже завершилось пламенем.

Этот пожар не был похож на тот: я слышала его, чувствовала его жар, он мог опалить мне волосы, подойди я ближе, – но я как будто снова была в его сердце. Молча стояла. Не включить свет. Не отменить. Можно закрыть глаза – но ничего не станет по-прежнему.

По-прежнему так и не стало.

Дмитрий Смоленский

Владеть русалкой

Рассказ

В приоткрытое окно машины тянуло мартовской сыростью, и Лаврентьев поежился. Кожаные сиденья «БМВ» остывали. Справа доносилось ритмичное лязганье бетономешалки и скрежет лопат о щебенку. Что там происходило, было не разобрать, не столько из-за предрассветного тумана, сколько из-за силуэта громоздкого джипа, въехавшего на участок.

– У тебя сигареты остались? – спросил Лаврентьев.

– Ты чего, Михалыч? – водитель не обернулся, а вскинул глаза в салонное зеркало.

– Дай сигарету! – снова попросил Лаврентьев. – Не по себе мне!

– Не дергайся, – мирно сказал Петрович, протягивая назад пачку. – Иногда приходится такие вещи делать. Вроде и гадостно на душе, а терпеть надо!

Он чиркнул колесиком зажигалки, дал прикурить.

– Обивку не прожги, – буркнул, снова отворачиваясь.

Лаврентьев хмыкнул на заботу о его машине и попросил:

– Слышь, ты заведи машину, а то без печки сидеть холодно!..

Холодно было и тогда, в первых числах ноября. Они только что свернули с Минского шоссе – его «БМВ» впереди, «лэнд-крузер» сопровождения сзади. Люди были те же: Петрович, Мартынов на переднем сиденье, с боков Лаврентьева закрывали Шмаков и Капустин. В «японце» было еще четверо: Яркин, Голубенко,

Федоров и Чихоткин. Все нормальные ребята, сто раз проверенные и испытанные.

Он тогда не то что дремал – хотя вечер был уже, смеркалось, – оцепенел как-то, глядел в промежуток между передними сиденьями на хлопья снега в свете автомобильных фар, черные деревья с двух сторон от дороги и ничего не видел. Петрович тогда первым среагировал.

«Бля! Это что за цирк?!» – выругался он, но резко тормозить не стал, а проехал сотню метров и только тогда прижал машину к правой обочине. «Видел, да?» – обратился он к Мартынову, но тот уже открывал дверцу и не ответил.

«Что такое?» – недовольно спросил Лаврентьев.

«Баба! – перегнувшись через плечо, ответил Петрович. На лице у него была неуверенная, дурацкая какая-то улыбка. – Натуральная голая баба! Перебежала дорогу – и в лес. Совсем упились, черти!»

«Иди, посмотри!» – толкнул Лаврентьев Капустина.

Тот заколебался – объект оставался без прикрытия справа, – но вышел из машины и двинулся назад, вдоль черных следов колес.

Лаврентьев проводил его взглядом, но видно было плохо, мешал косо летящий снег. Поэтому, сам не понимая, зачем он это делает, Лаврентьев сдвинулся на освободившееся место и, прежде чем его успел удержать Шмаков, быстро вынырнул следом.

Погода была мерзкой. Дул влажный и холодный ветер, снежинки липли к щеке, цеплялись за бьющиеся волосы. Он поднял воротник пальто, заколебался – не взять ли из машины шапку, но вместо этого медленно пошел к съехавшему на обочину джипу. Дверцы по правому борту были распахнуты, от автомобильных фар на дорогу падали толстые и рябые столбы света. Через мгновение за спиной послышался хруст снега под ногами догнавшего его Шмакова и раздраженный голос: «Сергей Михайлович! Я прошу вернуться в машину, это может быть засадой!» Лаврентьев дернул плечом: «Отстань!» и продолжал идти.

Да, дорогу кто-то перешел перед самой машиной – не соврал Петрович. Лаврентьев без труда отыскал следы, маленькие, смазанные, не совсем такие, как от голых ног, но и точно не от обуви. Отпечатки ботинок Мартынова сворачивали влево, через припорошенную снегом обочину, и продолжались уже за кюветом. Проследя их взглядом, Лаврентьев различил у кромки лесополосы несколько фигур, ему показалось, что они стоят на месте.

«Взяли! – сообщил остановившийся рядом Шмаков. – Вижу двоих наших из джипа, Мартынова, Капустина и девку с волосами».

Лаврентьев пока никого не мог различить – острота зрения у него была уже не та. Оставалось только ждать, и он, сунув руки в карманы, повернулся спиной к ветру. «Вырядился! – недовольно подумал он, чувствуя сквозь тонкую подошву туфель влагу и холод асфальта. —Лень переобуться было!»

Со стороны «лэндкрузера» подошел Голубенко, встал за спиной Лаврентьева, прикрыв его от ветра и наблюдая за лесом на противоположной стороне. Ему погода была нипочем – в комбинезоне и шнурованных американских ботинках на рубчатой подошве. Еще натянул бы капюшон поверх вязаной шапочки – вообще мог бы часами стоять.

Силуэты людей приблизились и Лаврентьев смог разглядеть идущих. Кроме двух человек из «БМВ», там действительно была девушка, Федоров и Чихоткин. Они замешкались, пытаясь помочь девушке взобраться на скользкий глинистый откос, но она уклонилась от рук, и странно, напоминая конькобежца в повороте, ставя ноги в оползающий снег, взбежала на склон сама. Все вместе подошли к Лаврентьеву.

Совсем голой она не была, хотя так и казалось еще за пять или шесть шагов. Однако и нормально одетой признать ее было трудно: тело от подбородка до кончиков пальцев было обтянуто матовой пленкой, похожей на полиэтилен.

«Еле догнали! – сказал Мартынов. – Как олень, бегает. Еще чуть-чуть, и в лес бы ушла!»

«Чума девка!» – подтвердил Капустин.

Пистолет он продолжал держать в опущенной руке. Федоров с Тубом, вооруженные магазинными карабинами, похожими на автоматы, одинаково придерживали их стволы на сгибе левых рук, и только Мартын казался безоружным.

Лаврентьев молчал, разглядывая задержанную. «Да, черт, – подумал он через несколько секунд, заставив себя отвести взгляд от ее лица и скользнув им по всей фигуре. – Вот так приключение!»

Он не был монахом, но никогда не считал себя и бабником. К сожалению, тот период жизни, когда он мог и хотел женщин, не позволил ему реализовать в полной мере свои желания: красивые не обращали на него внимания, а те, что сдавались сразу, – были обычны, как столовская лапша с котлетой, да и исполняли сходную функцию.

В первый раз он женился еще в молодости, помотали с женой друг другу нервы, хорошо недолго, и расстались по обоюдному согласию, едва успев завести ребенка. Повторную ошибку Лаврентьев сделал шесть лет назад. Неизвестно, чем он смог тогда привлечь Людмилу. Может, тем, что привычками походил на ее отца, хотя Старик был полным генералом, а он всего лишь полковником запаса. А может, тем, что разительно отличался от окружавшей ее полубогемной тусовки, все на свете покупающей и ничего своего не имеющей. Скорее же, просто вышел разлад с очередным Мишелем, Шуриком или Владиком, не на кого глаз положить оказалось, а тут он – под пятьдесят, но еще не старый, не красавец, но и не квазимодо. Обычный самостоятельный человек, едва начавший входить в силу и не сделавший даже первого десятка миллионов. Ей было в новинку попробовать «по-взрослому», а он и впрямь загорелся – с девчонкой вдвое моложе себя и на два года младше сына. Все это быстро кончилось, и никакие подарки с поездками ничего не смогли исправить. Да они и никогда никому не помогали.

Так что же с этой-то делать? Лаврентьев знал, что от него сейчас ждут решения. Они предпочли бы не ждать: совсем стемнело, снегопад, и они вовсе не на оживленном Минском шоссе, а на лесной дороге, но торопить его не будут. Не рискнут.

Он снова посмотрел ей в лицо. Никогда и нигде таких не видел: ни в жизни, ни в кино, ни в журналах. Конечно, будь освещение получше – нашлись бы изъяны. У всех они есть: крошечная оспинка, родинка, пушок над верхней губой, асимметричность носа. Раньше он полагал, что именно это помогает восприятию ощутить разницу между кукольной красоткой и подлинной красавицей. Но сейчас засомневался. Ни один скульптор не смог бы изваять такой облик, что уж говорить о бессмысленно тасующей генные наборы природе! Он пытался подобрать определение ее чертам лица, да и всей фигуре: «совершенные»? «точеные»? «филигранные»? Наконец подобрал, чужеродное, но странно подходившее – прецизионные. Она вся была будто изготовлена по гениальной сложности чертежу на высокоточном оборудовании.

Девушка по-прежнему молчала, стояла спокойно, с опущенными руками и чуть расставив ноги. Грудь ритмично вздымалась, улица таяли облачка пара. Глаза не бегали испуганно по сторонам, не смотрели напряженно в одну точку, не дрожали губы. Осанкой и бесстрастным лицом она выказывала только безмерное терпение, как будто ей была назначена важная встреча – прямо здесь, на мокрой и холодной обочине подмосковной дороги и приказали дождаться этой встречи во что бы то ни стало.

«Ты откуда такая?» – спросил Лаврентьев, делая к ней шаг.

Чихоткин автоматически протянул руку, чтобы фиксировать девушку за локоть, но она, даже не видя движения стоявшего позади и сбоку мужчины, тут же сдвинулась в сторону, как будто любое прикосновение к ней нежелательно. Выражение ее лица ничуть не изменилось.

«По-русски говоришь?» – продолжал спрашивать Лаврентьев. Против воли он выражался короткими лающими фразами, повышая голос и чувствуя, что звук его все равно сносит ветром.

Вместо девушки ответил Мартынов.

«Немая, похоже! – громко сказал он. – Когда ловили, тоже ни звука: ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Пыхтит, и все! И лапать себя не дает. Может, больная?»

«Марсианка она! – сказал над самым ухом Лаврентьева Шмаков. – И скафандр у нее такой, чтоб не мешал движениям. А шлем в корабле оставила, потому что воздух ей подходящий!»

Никто не улыбнулся на это предположение. Ничуть не безумней гипотез об иностранной разведчице или беглянке из сумасшедшего дома. Не время для гаданий на кофейной гуще – просто надо было уходить с этого места. Все это знали, и Лаврентьев тоже.

«Искать ее будут, – понял вдруг Лаврентьев. – Обязательно будут искать! Те, кто ее знает, костьми лягут, землю будут жрать, но ее вернут. Кто она такая, зачем она здесь – не важно. После разберемся. Сейчас главное – сделать, чтобы было это – после. Не отдам! – так же внезапно решил он. – Хрен вам, а не чудо в пленке! Ищите дальше, мудаки! Моя она будет, – обломитесь!»

«Так! – быстро заговорил он. – Девчонку посадить в джип. Обращаться аккуратно. Кто будет лапать – руки по самые яйца оторву! По машинам!»

И, не сомневаясь, что его распоряжения будут выполнены мгновенно и точно, повернулся и зашагал к зовущему габаритными огнями «БМВ». В туфлях вовсю хлюпала вода…

– Вода хоть не замерзла – и то хорошо! – сказал Лаврентьев, отправляя окурок за окно.

– Побойся бога, Михалыч! – отозвался водитель. – Третьи сутки плюсовая температура. Так пойдет – весь снег за неделю сойдет!

– Поэт ты у нас: «пойдет – сойдет»! – хмыкнул Лаврентьев.

– Бывает! – скромно признал Петрович.

Бетономешалка залязгала выше и чаще. Что-то застучало, зашумело влажно и глухо.

– Полкуба сделали, еще один замес – и готово! – прокомментировал водитель. – Ох, и урюхаются ребята с цементом!

– Отмоются! – ответил Лаврентьев. – В первый раз, что ли?

Они еще помолчали. Ждать исхода всегда тягостно, и занять себя было нечем. Лаврентьев еще спросил сигарету. Водитель на этот раз уже не удивился, молча передал пачку. Сам он в машине не курил, если было нужно, терпел по нескольку часов кряду.

– А я бы не стал здесь строиться! – сказал он вдруг.

– Что так? – удивился Лаврентьев.

– Да тоска кругом – ни озерца, ни речушки. Ни искупаться, ни с удочкой посидеть. Всего и воды-то – весной в ручьях!..

В «Ручьях» они тогда ее и разместили.

Петрович было закряхтел, когда пассажиры в мокрой одежде и грязных башмаках полезли в отдраенный салон «БМВ», но по напряженному молчанию садившихся понял, что и ему лучше промолчать.

Едва захлопнули дверцы, у Мартынова зазвонил телефон.

«Куда едем? – спрашивал из задней машины Яркин (слышно было всем). – Сразу на Лубянку или в ближайший отдел сдадим?»

«В «Ручьи»!» – приказал Лаврентьев обернувшемуся к нему Мартынову.

«В «Ручьи»! – продублировал тот в трубку. – Порядок движения прежний. Подтвердите!»

Из «Лэндкрузера» подтвердили прием. Петрович осторожно развернул длинную машину на узкой дороге, и, не разгоняясь, прошел мимо «японца», давая время пристроиться. По мокрому асфальту, сквозь снегопад, ехать нужно было минут сорок. В обратную сторону и почти от самого дома.

За несколько километров до пункта Мартынов обернулся:

«Тамошних менять будем?»

«Будем!» – кивнул Лаврентьев.

Мартынов потыкал в кнопки телефона, дождался, пока ответят, отдал распоряжение дежурным в «Ручьях» спуститься в биллиардную и носа без приказа оттуда не высовывать.

«Где разместим?» – снова спросил он шефа.

«В кабинете! – сказал Лаврентьев. – Отдельный туалет, душ и диван есть, одна дверь, нет окон».

«Лады!» – согласился Мартынов и молчал уже до приезда.

Дверь дома была закрытой, но старший группы набрал код и вошел первым. Лаврентьев оставался на крыльце, пока его не пригласили. Перед тем как шагнуть за порог, приказал Шмакову: «Скажи, пусть ведут!»

Через минуту вошла девушка, следом – двое сопровождающих. Остальные благоразумно остались мокнуть на улице.

В ярком электрическом свете она оказалась еще прекрасней, хотя этого не могло быть. Он ошибся тогда, на дороге, предположив, что при лучшей освещенности сможет разглядеть изъяны – их просто не было. Глаза у нее были зелеными, а волосы темно-русыми. Кожа на лице явно отливала смуглинкой, будто у любительницы соляриев или недавно вернувшейся с тропических курортов. И еще Лаврентьев отметил: в отличие от всех вошедших, мокрых следов на сером ковровом покрытии она не оставляла.

Сделав несколько шагов, девушка остановилась, вздохнула через нос, отвернула лицо в сторону. Лаврентьев поманил ее рукой, показывая, куда нужно идти. Она без возражений двинулась следом, неслышно ступая и не проявляя любопытства к незнакомой обстановке. Мартынову пришлось отступить, чтоб ненароком ее не коснуться. Она его, кажется, и не заметила.

В кабинете, три стены которого были заставлены книжными шкафами, а возле четвертой стоял небольшой, но тяжелый письменный стол с задвинутым под него стулом, Лаврентьев тоже включил свет. Прошел, открыл обе двери, ведущие в крошечные туалет и душевую, включил свет и в них. Вернувшись, сел на диван, приглашающе похлопал ладонью по кожаной обивке рядом с собой. Девушка осталась стоять посередине комнаты, пристально глядя ему в глаза.

«Как на идиота смотрит! – в сердцах сказал Лаврентьев. Ему почему-то казалось, что если не понимающему тебя человеку говорить громче, он обязательно тебя поймет. – Мартын! Скажи ребятам, пусть пошукают в холодильнике: колбасы там, сыра, фруктов наберут, если есть! Вина стакан нальют, воды принесут бутылку».

Мартынов на пару секунд исчез и снова появился в дверях, прислонившись плечом к косяку. Лаврентьев знал, что мимо него сейчас ни пройти ни проехать, разве что застрелив предварительно. Сам он оставался сидеть. Ждал.

Стараясь ступать осторожно, но все равно стуча ботинками, появились ребята. Поставили на стол тарелки с по-мужски нарубленными закусками, красное вино в пластиковом стаканчике. Лаврентьев уже вскинулся возмутиться на их глупость, но вовремя понял и смолчал – из любого стекла оружие можно сделать, а тарелки небьющиеся, их только в голову бросать. Вот и ножа с вилкой не дали, спец-цы.

Девушка проводила взглядом выходивших охранников, снова повернулась к Лаврентьеву. Его начинала раздражать эта игра.

«Ладно, как знаешь!» – произнес он и встал.

У самых дверей сообразил, что не убедился в состоянии сантехники. Конечно, следят за ней, проверяют периодически, но хозяин-то он! Развернулся, прошел мимо поворачивающей за ним голову девушки, спустил воду в унитазе, покрутил краны в душевой, чудом увернувшись от брызнувших сверху струй. Мартынов повернулся боком, выпуская его из комнаты, и вдруг молча открыл и закрыл рот, глядя Лаврентьеву за спину. Тот мгновенно обернулся.

Она успела раздеться. Считанные секунды – и девушка стояла полностью обнаженная, не прикрытая теперь даже пленкой. Что-то непонятное сделала со своим костюмом, и он соскользнул с кожи, превратившись в сморщенный лоскуток. Она стряхнула его с ног, в два скользящих шага достигла душевой и скрылась внутри, задвинув рифленую сдвижную дверцу. Зашумела вода.

«Ну русалка! – восхищенно сказал Мартынов, покрутив головой и впервые назвав ее этим именем. – Нуль внимания, фунт презрения!»

«Скорее уж Лягушка-царевна! – поправил Лаврентьев. – Подберука я ее кожу от греха. Голая, чай, по снегу далеко не сбежит!»

Он подобрал невесомую пленку с пола, еще теплую, шелковисто сочившуюся из пальцев, подошел к столу, включил настольную лампу. Вышел в коридор, уведя за собой и Мартынова, выключил верхний свет, прикрыл дверь.

«В общем, так, – начал распоряжаться. – Оставить здесь двух человек, ну хотя бы Федорова с Чихоткиным, оборудовать пост у дверей круглосуточный. Завтра установить камеру слежения, сюда… – он ткнул пальцем, – монитор. Привезти продуктов, простых, но сытных. Воды и вина здесь хватает. Ее никуда не выпускать, внутрь никого без моего разрешения не впускать – головой отвечаешь! Языками не трепать, узнаю – вырву! И чтоб волоса с ее головы не упало! – он для убедительности покачал перед лицом Мартынова указательным пальцем. – Всех и каждого предупреди!»

«Троих надо!» – ответил Мартынов, глядя сверху вниз на шефа.

«Зачем троих? – поморщился Лаврентьев. – Пигалицы испугались?»

«Так если у них такая картинка на экране целый день маячить будет – крыша может поехать! – пояснил Мартынов. – Ребята молодые, в одиночку дежурить нельзя оставлять, а спать когда-то тоже нужно!»

«Добро! – подумав, согласился Лаврентьев. – Только местных из биллиардной не забудь забрать. А то у них раньше крыша съедет! И это… – он щелкнул пальцами, соображая. – Халатов ей парочку принесите, постельное белье свежее. Может, поспит, придет в себя».

Он ушел к Петровичу в машину, отказав себе даже в чашке кофе. И молча сидел на заднем сиденье, перебирая в пальцах русалочью сброшенную кожу, растягивал, пытался порвать. Жечь побоялся, а вот понюхать – понюхал, не смог преодолеть любопытство. Абсолютно никакого запаха. Может, самую чуть – озоном.

Пора было ехать домой. К жене, черт ее забери совсем, возвращаться…

– …Возвращаться домой будем, – продолжал Петрович свой рассказ, неизвестно когда начатый и полностью прошедший мимо внимания Лаврентьева, —я покажу это место. Прямо как шел груженый, так и ушел с полотна! Тоннель в снегу пробил – метров тридцать с гаком, что тебе бульдозер «Коматцу». Но удержал машину, не завалил! – Петрович замолчал, поерзал, спросил: – А может, зря я это рассказываю? Болтаю, болтаю все, а вам не интересно?

– Да нет, рассказывай, – сказал Лаврентьев. – Вполне занятно. И время, опять же, скоротаем!

Но водитель уже раздумал продолжать повествование одной из многочисленных своих шоферских баек. Не нравился ему вид хозяина. И хоть причины дурного настроения Лаврентьева были ясны, и час ранний, утренний – выспаться толком не удалось, но стало Петровичу понятно, что незамысловатым трепом не развлечь пассажира.

Он взглянул зачем-то в окно – оно до половины запотело, хоть салон и проветривался, кашлянул, нерешительно спросил:

– А, может, зря мы все это затеяли? Народ согнали, тарахтелку эту мучим… Кончили бы по-тихому, да и прикопали в лесочке. А то и вовсе без вас можно было управиться: я да Мартын – легко бы сработали. Чисто бы сделали, вдумчиво. А, Сергей Михалыч?

Конечно, он по-своему заботился о деле. И о его, Лаврентьева, спокойствии и безопасности. Если б не было некоторых нюансов, которых Петрович не знал, да и знать не должен, так и сделали бы. Впрочем, не было бы этих нюансов – может, и вообще делать ничего не надо было. Так и продолжалась бы его двойная жизнь, к которой он привык за последние полгода, в которую втянулся.

– Як чему говорю! – продолжал разъяснять очевидные с его точки зрения вещи Петрович. – Все ж понятно: глубоко, солидно, надежно. На века, можно даже сказать! Ребятам лишний урок опять же! Но ведь если разобраться, то глубже – не всегда лучше. Здесь ведь главное – как и где! Я рощицу знаю – там с войны еще воронка на воронке, и осиной все поросло. Так милое дело – на дне прикопать. Когда снег сходит – воронки эти водой наполняются, и до-олго так стоят, чуть не до июля. Вот там бы сделать – и следа бы не осталось через неделю…

Неделю он прожил как в угаре: работу совсем не помнит, о Русалке может перечислить по пунктам и с точностью до часу.

На следующий же день сам – сам! – поехал в головную лабораторию, отдал конверт с непонятной одеждой Валентину. Ничего не пояснял, просто положил перед ним на стол, попросил разобраться. Валентин вытянул длинными своими пальцами краешек пленки, потер подушечками, хмыкнул. Спросил о срочности. Получил ответ: чем раньше – тем лучше. И чем меньше людей будет знать – тем еще лучше. Пожал плечами, обещал сделать. Убрал конверт в ящик стола.

Часа в четыре позвонил Мартынов, сказал просто: «Есть проблема». Русалка ничего из предложенного не ела, только часто пила воду. Дежурная смена из кожи вон лезла, пытаясь уговорить ее прервать голодовку, варили мясо, рыбы нажарили – безрезультатно.

Лаврентьев бессильно ругался, пытаясь объяснить бывшему майору, что не всегда вкусы одного совпадают со вкусами другого, даже хотел привести пример с людьми, категорически не принимающими животную пищу. Но мудреное слово по законам подлости начисто пропало из памяти, а терпеливый Мартынов молчал, то ли не понимая, что именно хозяин имеет в виду, то ли не желая подсказывать. Пришлось отправить человека на рынок набирать коллекцию овощей и фруктов – каждой твари по паре, от цветной капусты до маракуйи с черникой.

В пять часов, на два часа раньше обычного, приказал секретарю перенести вечерние встречи на утро и уехал из офиса. В шесть часов был в «Ручьях». На подходе к крыльцу вспомнил, наконец, забытое слово: «вегетарианство».

В доме он быстро разделся, бросил пальто с перчатками и шарфом на первый попавшийся стул. Прошел к кабинету, лишь на секунду остановившись возле монитора, передававшего контрастную картинку: белое тело женщины, сидевшей в углу черного дивана и листавшей книгу. Немного успокоился – на умирающую от голода Русалка не походила.

Книги она действительно листала, а не читала. Штук сорок разнокалиберных томов было разбросано по полу, сложено друг на друга. На вошедшего в комнату Лаврентьева девушка не обратила внимания – так, взглянула мельком и снова опустила голову в раскрытую на коленях книгу, продолжив перелистывание страниц. Пестрый Людмилин халат, скомканный, лежал тряпкой возле туалета. Стопка неразвернутого постельного белья выглядывала из-за спинки дивана.

Он немного постоял, прошел к столу, осмотрел расставленные по всей поверхности блюда. Ломтики розовой ветчины подсохли, на кружочках копченой колбасы выступили капельки влаги, отварное мясо, куски которого грудой были навалены в отдельную тарелку, потемнели с поверхности. Пощупал хлеб, яблоки, мандарины. Приподнял и снова брезгливо опустил на стол осклизлую шкурку банана. От жареной картошки еще пахло луком, но сама она безнадежно остыла, подернулась матовой жирной пленкой.

Лаврентьев вышел в коридор, подозвал к себе Голубенко, вдвоем вынесли из кабинета потерявшие привлекательность продукты. Оставили только два крупных яблока и пяток мандаринов. Русалка продолжала сосредоточенно шуршать бумагой.

«Давно она так?» – спросил Лаврентьев, оказавшись наедине с охранниками и кивнув на монитор.

«Читает? – уточнил вопрос Голубенко. – Я в восемь на смену заступил – уже сидела!»

«А с чего ты взял, что она читает? Скорее уж считает. Страницы, имею в виду!»

«Не-е! – поддержал товарища Капустин. – Мы внимательно смотрим! Она по первости медленно листала и по-другому: то вперед листает, то назад. Как будто слово или букву ищет. Книжек пять так переворошила, мы не мешали. А потом перестала назад заглядывать и, как набрала скорость, – так и сидит. А читаные книги назад специально не ставит, думаю, чтоб не перепутать».

«Ясно. Халат сама на пол сбросила?» – продолжал расспрашивать Лаврентьев.

«Кто ж еще? – удивился Голубенко. – Мясо заносил, так вижу—валяется. Жалко вещь, дорогая! Поднял, на стул повесил…»

Халат – Лаврентьев это отчетливо помнил – валялся на полу возле распахнутой двери в туалет. На мониторе его не видно, экран позволял разглядеть только диван, стол и вход в душевую.

«Повесил, говоришь? – ой отодвинулся, подманил охранников. Неслышно возникший Матвеев тоже шагнул ближе к монитору. – Я его не сбрасывал. Сейчас тарелки забирали – обратил внимание, где он лежал?»

«Не заметил, Сергей Михайлович! – повинился Голубенко. – Не с руки мне было в ту сторону глянуть!»

«Ну-ну! – хмыкнул Лаврентьев. – А шкурку банановую чего на стол подбросил?»

«Какую? – испугался охранник. – Целый банан был, последний оставался! Сейчас забирали – видел я, думал – вы съели, пока за столом сидели!»

«Мартын! – повернулся Лаврентьев к старшему. – Непонятки тут у нас какие-то! Это хорошо, конечно, что она ест-таки, но телевизор мы поставили, чтоб наблюдать за девчонкой, а не просто на титьки пялиться! Давай, разберись, а я продукты посмотрю – есть там эти огурцы бразильские, или еще кому-нибудь шею намылить!»

Он нарочито медленно, опершись рукой о стол, поднялся, не глядя на провинившихся, пошел на кухню. Мартынов явился через пять минут, застал за пересчетом гастрономических богатств, разложенных по всем плоским поверхностям, включая подоконник и дно мойки.

«Ну?» – спросил Лаврентьев, не поворачивая головы.

«Мой недочет, – признал Мартынов. – Задачу нечетко поставил. Ясное дело, ребята старались поменьше глазеть на Русалку, побольше двери контролировать. Трепались между собой – не без этого…»

Лаврентьев решил не усугублять ситуацию. В принципе, ничего страшного не произошло – никто не помер, девчонка не сбежала.

«Что предлагаешь?» – спросил он.

«Заведем журнал, будем фиксировать основные действия задержанной: сон, еду, чтение, туалет, душ… – ответил Мартынов. – Ребята, кстати, говорят, – мыться очень любит. Каждый час-полтора там закрывается, водой шумит».

«Хорошо, согласен! —кивнул Лаврентьев. – Как думаешь, что из этого ей по вкусу придется?»

Мартынов скользнул взглядом по наваленному разноцветью.

«Бананы, думаю, сойдут, ананасы, киви, кокос…»

«Почему? – Лаврентьев не смог скрыть удивления. – А клубника чем плоха? Дыня? Смотри, как пахнет!»

«То-то, что пахнет! – буркнул Мартынов. – Заметил я, что нос она воротит и держаться от людей предпочитает на расстоянии – будто брезгует. А в клубнике этой, парниковой, кроме воды с нитратами, подозреваю, и нет ничего!»

«Ну-ну! – не поверил Лаврентьев. – Теоретик!»

Они набрали два больших блюда, порезав и ананас и дыню тонкими сочащимися ломтиками, отнесли в кабинет. Через пять минут ожидания у монитора они увидели то, что хотели: Русалка отложила книгу, встала и подошла к столу. Ела она стоя. Съела всю связку бананов и два из трех кусочка ананаса. Больше ни к чему не притронулась, только покачалась над столом, согнувшись в пояснице и заложив руки за спину – нюхала. И сразу после еды скрылась в душе, чем они воспользовались, унеся отвергнутые продукты и заменив одобренными. Тот, оставленный, третий ломтик ананаса, съел сам Лаврентьев – он оказался в натекшем липком дынном соке.

«Знаешь, давай сделаем так! – приказал он Мартынову, убедившись, что они сдвинулись в правильном направлении. – Организуй, чтобы достали парного мяса, не с рынка, а через фермеров каких-нибудь. Не охлажденного, а именно парного! Отварите в чистой воде, ну разве соли чуть-чуть… Без лука и лаврушки, само собой, вообще без всяких приправ. Яиц попробуй найти деревенских, курицу. Но только от такой хозяйки, которая без добавок птицу ростила, – он так и сказал – ростила, подчеркнув различие с промышленными выращиванием и откармливанием. – Если самому трудно будет справиться – попроси у Петровича помощи. Он область-то хорошо знает, Петрович!..»

– Петрович, ты, что я просил, сделал? – Лаврентьев давно уже должен был задать этот вопрос, да все оттягивал, не решался. – Насчет Шмака?

– Насчет рыжего? – Петрович, откинувшийся на спинку, когда Лаврентьев начал говорить, кивнул не оборачиваясь и полез рукой в один из бардачков. – Вечером вчера забрал, держи!

Он протянул стопочку листов бумаги, отпечатанную на принтере и прошитую в уголке степлером. Лаврентьев принял, начал просматривать с первой страницы. Даты и время начинались с прошлой недели.

Это отняло у него много времени: шрифт оказался мелким, а Шмаков, несмотря на всю свою загруженность по работе, – излишне общительным. Ни одного человека, способного оказаться реальным заказчиком, Лаврентьев не встречал до предпоследней страницы, на которой вдруг встретил запись: «19-53. Станция метро «Речной вокзал». Звонок из телефона-автомата. Определен набранный номер: приемная Лаврентьева А. М. Продолжительность разговора 4 минуты».

«Вот, значит, как… – подумал Лаврентьев. – Значит, и братец Алешенька сгодился! Заботливый мой братишка, до которого действительно могла достучаться Людмила, и который решил ей помочь… Недосягаемый Алексей Михайлович, неоднократно высказывавший недовольство моими действиями на грани фола и далеко за оными. Серьезная угроза – ничего не скажешь, прямо-таки вилка конем: выбирай менее ценную фигуру и забудь о ней. А не многовато ли угроз для меня одного?..»

«Одного я не могу понять, Сергей, ты меня, что, за полную дуру держишь? – Людмила если и выпила, то выпила совсем немного, однако громкость ее крика превышала все приемлемые границы. – Посмотри сам, во что я превратилась!»

Ни во что она не превратилась, осталась Людмилой Лаврентьевой. Конечно, не той взбалмошной двадцатитрехлетней девчонкой, которую он когда-то встретил, за которой смешно, по правилам прошлого века, ухаживал. За которой приходилось таскаться из клуба в клуб, с одной вечеринки на другую, знакомиться с ее ровесниками-друзьями, притворяясь спокойным и равнодушным, слушать их бесконечный треп и их бессмысленную музыку. Таскаться, знакомиться, слушать и при этом каждый раз гадать, пожимая руку очередному Васеньке или Максику: он тоже с ней был? Он тоже знает, что Людмила закусывает нижнюю губу, садясь сверху, и упирается руками в спинку кровати, стоя на коленях? Его вкус и запах ей тоже известны?

Если бы он почти насильно не утащил ее в тихую Прагу от всех этих московских тусовок, своим алкогольным и кокаиновым безумием напоминающих пир во время чумы, он не выдержал бы долго. И уж конечно, никогда бы на ней не женился.

«Запахнись!» – бросил он, отворачиваясь.

Привычка целыми днями расхаживать по дому в одном халате, ничего под ним не имея, когда-то его умиляла. Его все тогда в ней умиляло: родинка возле соска на правой груди, почти прозрачная нежная кожа, сквозь которую просматривались капилляры, пушок на предплечьях, которого Людмила стеснялась, но от которого избавилась только однажды – перед свадьбой. Потом умиление прошло, оставив после себя привычку безотчетно отмечать эти мелкие детали. Еще позже они стали вызывать раздражение.

«Что ты от меня воротишься?! – закричала она с новой силой, хотя минутой раньше Лаврентьев просто не смог бы этого представить: кричать еще громче. – Не нравится, да? Не девочка уже? Если я тебе не нужна, то кому я такая нужна?»

Наверное, и такая ты еще очень многим могла быть нужна, продолжал думать Лаврентьев. Двадцать восемь – это что, старость? Да, чуть располнела, груди уже не торчат твердыми девичьими полушариями, на голенях стали проступать вены, – но он же в этом не виноват! Ребенка ты тогда не захотела, считала, нужно успеть посмотреть мир, себя показать, покрасоваться в шубках, платьях и купальниках. Вон они, все эти шубки с платьями – три шкафа набиты, шесть альбомов с фотографиями: ты на фоне пирамид, мы с тобой у Ниагары, вид из окна вагончика канатной дороги на Сингапур, мы с аквалангами на Кубе. А потом мне стукнул полтинник, и я уже не мог представить, что когда-нибудь десятилетний мальчуган залезет тебе на колени и будет вынужден назвать шестидесятилетнего старика папой…

«Чего ты от меня хочешь? – спросил он. – Толстеешь – так нечего конфеты целыми днями жрать и на диване валяться! В бассейн запишись, в этот – как его? – солярий! Только на работу больше не упрашивай тебя пристраивать! Хочешь – ищи сама, а с меня стыда хватит!»

Он дважды пытался ей помочь, когда поступали такие требования. В первый раз Людмила смогла продержаться две недели, потому что это оказалось просто не под силу: вставать каждый день в семь утра, завтракать через «не могу», потому что иначе до обеденного перерыва не продержаться, одеваться, час пилить на машине, восемь часов отсидеть за компьютером, считая скучные лестничные пролеты и допустимые нагрузки балок на изгиб. По специальности, но не по сердцу. Деньги ей были не нужны, а за какой еще надобностью может работать не любящий работу человек? Она просто встала тогда и ушла, не попрощавшись.

Второй раз было иначе, и ему пришлось выслушать много телячьих восторгов на тему «как это здорово – быть простым менеджером по продажам», если бы не пришлось просить Мартынова поговорить с неосторожным начальником отдела, решившим пригласить новенькую сотрудницу во время обеденного перерыва к себе домой. Ему сообщили об этом сразу же, едва парочка вошла в подъезд, и он терпеливо ждал в своей машине, пока они не выйдут. Людмила была со странно блестящими глазами, но при этом тихо и послушно села в автомобиль, а вот ее начальник рванулся назад, за стальную дверь, где его ждал человек Лаврентьева, вышедший только через минуту и потирающий при этом костяшки правого кулака.

«Ну! – повторил он. – Так чего ты от меня хочешь?»

«Слушай, Сергей! – она соскользнула с дивана, простучала коленями по полу, подползла к нему, обхватила горячими руками. – Давай все забудем! Давай начнем все сначала, снова в Прагу уедем! Там хорошо, в Праге, – уже весна, трава зеленая, цветы начинают цвести, побродим по кабачкам, замки снова посмотрим, мосты!..»

Она лежала головой у него на коленях так же, как он любил лежать у Русалки, и бормотала точно такую же чушь. Предложи подобное та, другая, оставшаяся взаперти и стоящая для него больше, чем картина Рембрандта для самого фанатичного коллекционера, он бы ни секунды не колебался. Бросил все: деньги, работу, положение в обществе, лишь бы она посмотрела на него с такой же преданностью, готовностью быть его тенью или признать его тенью своей. А от этой молодой, привлекательной, чуть пахнувшей вином и сигаретным дымом женщины ему не было нужно ничего. А если так – чего ради он для нее должен хоть чем-то в этом мире поступаться?

«Ты испачкаешь брюки помадой! – сказал он. – И не могла бы вообще отпустить мои ноги?»

Людмила отшатнулась от него, как будто он ее ударил.

«Скотина! – прошипела она, не представляя, до чего мерзко сейчас выглядит: полулежа на полу, с красными пятнами, заливающими лицо и шею, с заголившимися до живота ногами. – Хоть бы раз стерпел для приличия! Натрахался со своей сучкой карманной и домой идешь – меня попрекать! Да ты в зеркало на себя посмотри, чмо плешивое! Кому ты, кроме этой бляди бездомной, еще нужен, импотент хренов!..»

Лаврентьеву будто кипятком в лицо плеснули. Он смотрел на орущую на него женщину и не слышал ее больше. Потом и видеть ее перестал – только большой красно-бело-черный дергающийся у ног кусок и нестерпимый звон в ушах на одной все поднимающейся ноте: «З-з-з-з-з!»

Без помощи рук он не мог встать. Скреб, скреб пальцами по диванной обивке и все-таки сумел оттолкнуться. Людмила поползла от него безумным, вывернутым животом вверх пауком, наступила пяткой на полу халата, дернулась и упала. Он мог убить ее сейчас, растоптать в хлюпающую скользкую лужу. Он хотел это сделать, но вместо этого сделал один шаг на негнущихся, одеревеневших ногах, второй, третий… У самых дверей его настигла последняя фраза Людмилы, к которой вернулся дар речи при виде удалявшейся спины мужа: «Только тронь меня, слышишь! Только тронь! Я уже все отцу рассказала!»

Он ухватился рукой за косяк, повернулся, выхаркнул: «Сука!!!»

– Сука! – вслух произнес он, складывая страницы на коленях и прихлопнув по ним ладонью. И повторил. – Сука!

– Не буянь, Михалыч! – напряженно наблюдавший за ним (он чувствовал на себе его взгляд в зеркало) водитель, наконец, расслабился. – Все уже к концу подходит. К логическому, так сказать, завершению!

– Да уж… – пробормотал Лаврентьев. – Не думал, не гадал…

Петрович промолчал – теперь его дело было маленькое. Лаврентьев – голова, не человек, машина вычислительная! Это в последнее время он сам не свой, из-за Русалки этой, будь она неладна. А в ранешное время если не знает – думает, придумает – сделает, сделает – из головы вон, чтоб мозги освободить и к новой работе приготовить.

Куда что девалось? Ну ладно бы еще просто деньги тратил на принцессу эту замороженную – хоть как-то понять можно! У мужика, можно сказать, лебединая песня на бабском фронте, так отчего бы и деньгами не пошвыряться? Если удовольствие настоящее имеешь, так плати и в голову не бери! А если нет никакого удовольствия, мука одна – тогда зачем?

Вот у него – все ясно-понятно! Два раза в месяц, почти по графику, после аванса и получки, на Тверскую или на Ленинградку в этом же «бумере». Не спеша выберешь, которая посвежей да поопрятней, отвезешь недалече – и к ней на заднее сиденье. Никаких выкрутасов, все аккуратно, гигиенично, никакого риска – только за волосы придерживаешь, чтоб буянить не начала и не торопила слишком. И всего делов – одна, ну максимум две голубеньких, зато полная разрядка напряженности!

А из-за этой сельди мороженной, хоть и стоит признать – красива обличьем – в лепешку мужик разбивался: меня – меня! – на этой же машине в область гонял мясо парное искать, потому – не ест ничего лежалого царица его голозадая. Телевизор ей хороший купил (ну, это не в счет – он хоть в дому останется!), книги коробками из магазинов возил, фрукты сумками. Сам, как дурак, ей и готовил, и стол накрывал, охрану из дома в сторожку выгнав. Курить бросил, пить, одеколониться. Из машины приказал все «вонючки» выбросить, ионизатор поставить. А с ним же не то: садишься, и будто не дома вовсе, а в операционной какой. То ли дело раньше, когда и карамельками пахло, и малинкой, – милое дело!

Единственный раз и видел его с улыбкой – когда говорить начала. Поначалу все «да», «нет» и «надо». Но и того ему хватило: сутки светился, будто лампочка в голове зажглась и свет от нее через глаза пробивает, как сквозь окна домашние. А после еще хуже стало, как беседы эти начались. Он ей вопрос – она ответ. Он – длинней вопрос, она – сложней ответ. Один раз и самому удалось услышать, о чем они переговаривались. Гулять Лаврентьев ее вывел, а как надышалась Русалка зимнего воздуха нашего, холодного да прозрачного, так и начали бродить вокруг дома. Сам-то он тоже вышел из сторожки, на крыльце перекурить – вот и расслышал что-то, а что – не понятно.

Вопроса Лаврентьева он не разобрал, а может, то и не вопрос был. Только Русалка нотацию сразу читать ему начала. И что трусы мы все, и больные насквозь, и что беды все наши от той же трусости произошли. И что восемь раз мы уже начинали (что начинали? когда начинали?) – и все сворачиваем и сворачиваем на туже дорогу, которая никуда, кроме как к краху, привести нас не может. И что-то еще про количество уровней иерархии, предельно допустимых для сохранения управляемости (вот запомнил – пришлось потом в книжках искать, чтоб разобраться!), и про затухание сигналов прямой и обратной связи во многозвенных цепях.

А он ей: а как же, мол, со специализацией и кооперацией? А она ему в ответ: бу-бу-бу да бу-бу-бу… И когда она успела такие слова мудреные выучить? Про потерю качества жизни индивидуума ради псевдоэффективности социальных институтов еще успел я тогда услышать, а потом они за угол завернули и совсем уж долго не появлялись – ушел я греться, а то замерз, как собака, на этом крыльце.

Нет, совсем у него дело плохо, у Михалыча. Раньше-то по делам часто летал – то в Сибирь, то в Казахстан, а то и вообще в Лондон на неделю скроется, все на замов оставит. А с того дня, как Русалка у него появилась, напротив – замов поотправляет, сам в Москве сидит, лается с ними по телефону. В январе только в Китай и слетал, ярмарка там была строительной техники и материалов, пересечься с кем-то захотел. Что за интерес: полдня туда добираться, полдня обратно и сутки – там? Не понимаю!

Кажется, закончили, идет кто-то… Мартынов, кому еще! Ребят оставил, сюда направляется, а глина под ногами, скользко. Ишь, руками-то машет, будто и вовсе пьяный!..

Пьяный он тогда был, пьяный. Не открыла бы пасть свою поганую Людмила – не пил бы он полночи стакан за стаканом, глядя вместо лиц собеседников на литровый брусок «Джонни Уокера» да на тускло отсвечивающую столешницу. Часам к трем его почти отпустило, в затуманившейся голове по кругу продолжал проигрываться обрывок одной и той же фразы: «…себя посмотри, чмо плешивое!», но она была совершенно непонятна, будто произнесена на монгольском языке. И все было совершенно нормально, но когда Лаврентьев попытался встать, в мозгу все поехало и закрутилось, будто граница между небом и землей при выполнении бочки в горизонтальном полете, и он чуть не упал.

Его долго рвало в туалете – он совсем отвык от алкоголя – сначала вонючей бурой жидкостью, лишь отдаленно напоминавшей виски, потом слизью, под конец почти чистой желчью. Ему бы тогда было лучше сдохнуть, и он почти уж смирился со смертью, почувствовав обильный холодный пот, выступивший по всему телу и ручьями бегущий по лицу и спине, но представил жалкое свое тело – синее, задубевшее, скорченное возле полного блевотины унитаза, обнаруженное утром, – и решил повременить.

Он даже заставил себя выпить еще полстакана, посчитав, что оставшегося в организме алкоголя не хватит на засыпание, проверил будильник и только после этого рухнул в неразобранную постель.

В Москву Лаврентьев не поехал, буркнул, усевшись: «В «Ручьи», и перестал обращать внимания на кого бы то ни было. В затылке у него нещадно ломило, а запитые пузырящейся минералкой две таблетки пенталгина все медлили растворяться и всасываться.

Он неимоверно устал от разыгрываемого полгода спектакля и решил внести окончательную ясность. Ему почему-то казалось – надо просто это сделать, и все само собой определится. Времени уже не было, вчерашняя ссора с женой рано или поздно должна была произойти, а могло случиться и нечто худшее. Все вылезло на поверхность, что-то он не предусмотрел, где-то промахнулся, теперь приходилось форсировать события, и шансов на успех практически не было.

Как там у Пушкина в «Скупом рыцаре», с горечью думал он: «С меня достаточно сего сознанья»? Мне тоже было бы достаточно одного сознанья, да нет его! Владеть – значит иметь право пользоваться и распоряжаться. Пользуюсь, если считать, что возможность видеть и слышать – именно использование. Распоряжаюсь, если возможность спрятать от всех, содержать в клетке – именно распоряжение. А права на это не имею, следовательно, владею не по праву. И плевать я хотел на право!

Как она все время говорила? – чуть позже начал вспоминать он. Только неуверенные в своих силах отдают право принятия решений, и только трусы молчат, чувствуя несогласие с чужими решениями? Только слабый ищет у других защиты, но даже сильный может потребовать помощи? Значит, все мы трусы и слабаки. Нас так приучили с детства: дети под родителями, школьники под учителями, рядовые под командирами, министры под премьерами, даже президент под Богом. И все вместе – под жизненными обстоятельствами. Не могём иначе, привыкли-с!

Интересно, как же они там выкручиваются? Там, откуда она пришла, где способны изготавливать (или все-таки выращивать?) такую одежду? Валентин тогда показал ему под микроскопом: неправильной формы, похожие на кусочки пазла покровные клетки, пузырьки, соединенные скрученными в спиральки канальцами, шевелящиеся ворсинки внутреннего слоя. Он еще рявкнул, не разобравшись, когда Нечипоренко похвастался, что сумел-таки вырубить кусок костюма на заводском штампе. Очень уж испугался, что испортили костюм, даже зубы заныли. Пришлось Валентину демонстрировать оставшуюся узкую щель на месте прежней дыры в форме заготовки для гаечного ключа – шкурка русалочья и впрямь регенерировала. Только пищи просила, которую экспериментатор обеспечил, сунув в рукав костюма горсть вяленой кальмаровой стружки из купленного в киоске пакетика. Он же тогда и предположил, что в обычном состоянии костюм должен питаться отходами человеческого тела: слущивающимся эпидермисом, волосками, выделяющимся жиром и потом, накапливать и утилизировать тепло. И, соответственно, погибать и разрушаться при длительном неиспользовании, оставшись без источника минеральных и органических веществ. «Только не вешайте мне лапшу на уши, – сказал он тогда с улыбкой, но и с некоторым страхом, – что костюмчик этот вам из Японии привезли, или тем более – от америкосов! И им и нам до таких продуктов еще тыщу верст раком, и то подозреваю – совершенно в другом направлении. Не знаю, Сергей Михайлович, куда вы на этот раз впарились, но советую быть предельно осторожным: с ребятами, что такие штуки носят, ссориться бы очень не хотелось!»

Лаврентьев все пытался и пытался представить этих «ребят». Неужели они все столь же прекрасны, как его Русалка? Так же сильны, спокойны, независимы? «Не просить защиты, а требовать помощи…» Защита – возможность спрятаться за чужим щитом. Помощь – получение дополнительной мощи, силы. Совсем разные понятия…

«Мы все очень разные, – сказала она однажды. – В этом и заключается смысл: сделать себя и свою жизнь уникальной, проложить личный путь. Идти в толпе – это не человеческое, это подобает вечно испуганным овцам или какой-нибудь треске с селедкой, различающимся лишь по размеру. Каждый из вас рождается индивидуальностью, совершенно неповторимой, как бы вы ни казались похожими внешне. Вы по-разному видите, думаете, слышите, обоняете, двигаетесь. Но почему-то именно этого всю жизнь боитесь – оказаться не такими, как все. Начинаете подражать, подлаживаться под выдуманные тысячи лет назад, сформулированные совершенно в иных обстоятельствах правила поведения, массово занимаетесь одинаковыми видами деятельности, как будто непрерывно пытаетесь спрятаться, забиться и потеряться внутри толпы…

Что такое ваши «профессия» и «специальность»? – продолжала она, говоря быстро, практически на пределе его восприятия (у него всегда было впечатление, что думает она совершенно в другом темпе, раз в десять быстрее, чем может с ним говорить; необходимость высказывать мысли, облекая их в слова, Русалке очевидно мешала), – Человечество как вид выжило благодаря универсальности составляющих его особей. Не потому, что каждый с рождения предназначен и приспособлен к определенному роду занятий – это, извините, свойственно муравьям, а не людям, но именно из-за того что человек всегда И охотник, И воин, И носильщик, И строитель и еще тысячи раз «И». А у вас человек крайне редко меняет род занятий. И если этому человеку не выпало счастье с первой или второй попытки попасть «в десятку» при выборе профессии – катастрофа. Ничего, кроме нее, он не знает, ничего не умеет, ваше общество плохих специалистов игнорирует и даже презирает. Отсюда стрессы, апатия, пьянство или противопоставление себя окружающим. Это называется дезадаптацией. Вам никогда не приходило в голову, что в течение десяти тысяч лет вы упорно строили общество, из которого каждый с удовольствием сбежал бы? Да только это общество с самого вашего рождения столь же упорно привязывает к себе тысячами нитей и, главное, – внушая неверие в собственные силы».

Лаврентьев понял, что головная боль прошла, мысли почти приобрели желанную ясность.

«Сколько еще до места, Петрович?» – спросил он.

«Километров пять, – ответил тот. – Скоро будем, Сергей Михайлович!»

Закряхтев, Лаврентьев полез в карман пальто за «Антиполицаем», запас которого приходилось постоянно пополнять. Пока рассасывалась таблетка, угловатая и твердая, память вытолкнула на поверхность последний разговор.

«…А, может быть, ты все-таки останешься?» – спросил тогда он.

«Я не смогу, Сергей! – ответила она, отвернувшись. – Меня ждут, меня давно ищут…»

«Да сколько можно твердить об одном и том же: «ждут! ищут!» – не выдержал он. – Ты месяц за месяцем говоришь то же самое! И где они, твои спасатели?»

«Они почти рядом, – так же тихо ответила она. – Я тебе говорила, они искали меня не здесь и не сейчас… Но теперь они уже близко».

«Ну, хорошо! – он опустился рядом на колени, надавил головой на бедра, заставив ее сесть перед собой на стул. – Давай не будем о них, давай о тебе! Ты сама можешь принять решение и остаться?»

«Я погибну здесь, – ответила она. – Я не выдержу»,

«Да чего ты не выдержишь? – простонал Лаврентьев. – Я сделаю тебе документы, не хочешь жить здесь – увезу на острова в теплом синем море. На Гавайях очень хорошо…»

«Наверное. Но ты знаешь, Сергей… Только не обижайся! Вы все очень больные, постоянно лжете, и вы очень грязные, я не смогу с вами рядом!»

«Начала собирать… – пробормотал он. – Больные – ну, может быть. Лжем? Да, без сомнения. А грязные-то с чего? Я моюсь два раза в день, белье меняю…»

«Сергей, вы всё неправильно делаете. Одну одежду носите много часов и даже дней. Она же не может у вас сама… чиститься? Ее сразу надо выбрасывать, нет – уничтожать! Обычная кожа после душа в тысячу раз чище одежды, которую вы надеваете сверху. Какие вы чистые? От вас запах…»

«От меня тоже… воняет?» – спросил он.

«Сейчас меньше! – успокоила она. – Но я все равно не смогу. Просто с ума сойду или заболею. Еда плохая, вода плохая, везде неживой запах – сплошная нефть. Вы сами себя губите, а я не хочу… с вами».

Он решил не отвечать, потому что принял и понял. Просто лежал щекой на одном ее колене и смотрел на другую – с идеально гладкой плотной кожей, без единого волоска или родинки. Насколько он знал, у нее была одна родинка – на обратной стороне правой ушной раковины, где не смог захватить ее костюм. «Это первый симптом, – пояснила она, когда он ее заметил, – что мне пора возвращаться. Дальше будет хуже». «Пора, – думал он, проводя по обратной стороне ее голеней руками, – ей пора уходить, а мне снова пришла пора оставаться».

«Когда ты их ждешь?» – спросил он, подняв голову.

«Когда жду? – не поняла она. – Всегда жду! Сегодня жду, вчера…»

«Нет, – он запутался с формулировкой. – Когда… ты думаешь, что они появятся?»

«А… Через пять дней. Или через шесть. Но они совсем рядом, я знаю».

«А где? – снова спросил он и сразу уточнил. – В каком месте?»

«Там, где буду я!»

Вот, значит как! Место ей совершенно неважно, потому что зависит от нее. От них – только время. Остается надеяться, что они выберут послезавтра.

Машина ненадолго остановилась перед воротами, дожидаясь, пока отъедет в сторону металлическая створка, потом «БМВ» подъехал к дому.

В прихожей, куда Лаврентьев зашел вслед за Мартыновым, он сразу начал снимать пальто, стянул с шеи шарф. Протянутую руку охранника заметил не сразу, заметив, попросил: «Андрей, ты подожди меня с ребятами снаружи! Думаю, я недолго». Тот кивнул, вышел. Лаврентьев направился в гостиную, где увидел стоявшую на середине лестницы Русалку.

«Привет!» – поздоровался он.

«Ты рано сегодня. Что-то случилось?»

«Случилось! – с трудом улыбнулся он, подходя. – Сегодня – это завтрашнее вчера. Просто боялся, что уже тебя не застану!»

Он ухватился рукой за перила, начал подниматься к ней.

«Пойдем наверх, у меня небольшой разговор!»

Он привел ее в свою спальню – Людмилина была слишком пропитана духами.

«Сними костюм!» – попросил он, когда прикрыл дверь и повернулся к ней.

Она никогда не задавала вопросов. Сложила пальцы щепотью и ткнула пониже грудины. Матовая пленка мгновенно распахнулась от шеи до лона, освободив ее тело с той же легкостью, с какой из мокрой руки выскальзывает обмылок. Он шагнул к ней вплотную и в первый раз обнял, почувствовав под ладонями напрягшуюся спину.

«Тебе плохо?» – спросил он, продолжая ее удерживать.

«Я потерплю!» – ответила она.

Он попытался прижать ее к себе еще сильнее и отыскать губами ее губы, но она отвернула лицо и оказалось, что это совершенно невозможно. Тогда он прикоснулся носом к ее волосам и глубоко вздохнул. У нее тоже был запах, свой собственный. Она пахла морской водой, летним солнцем и песком. Русалка.

«Я люблю тебя, – сказал он. – И если ты уйдешь, я не смогу дальше жить».

«Я верю, – ответила она. – Но ты сможешь. И я смогу. Потому что мы оба сильные».

Они молчали, потом он расслабил руки, лишь чуть касаясь ее спины кончиками пальцев.

«Можно, я тебя поцелую?» – спросил Лаврентьев.

«Лучше не надо, Сергей!» – полуответила-полупопросила она, но он не стал слушать, скользнул вдоль ее тела вниз, и, стоя на коленях стал покрывать короткими сухими поцелуями каждый сантиметр кожи, до которого мог дотянуться.

Она ждала, пока он ее отпустит, и он ее отпустил.

«Когда за тобой придут?» – спросил он, убирая руки и отодвигаясь. Снизу она казалась еще более высокой, чем на самом деле.

«Завтра! – ответила она. – Сергей, можно, я на минуту заскочу в душ? Мне очень нужно!»

«Хоть на десять минут! – буркнул он, неловко поднимаясь на ноги. Обижаться на нее он не мог, просто трудно давался подъем из глубины на поверхность. – Я все равно сейчас уезжаю, а вечером, скорее всего, приехать не смогу. Так что – мойся, купайся, ныряй, кувыркайся!»

Стишки в его исполнении, похоже, прозвучали совсем скверно, но лучше сымитировать равновесие он не смог. Она внимательно на него посмотрела.

«Сергей, в кабинете, в столе, был снимок красивой женщины. Возле очень большого дерева. Это кто?»

«Жена, – ответил он, сразу вспомнив. – Наверное, уже скоро станет бывшей женой. А что?»

«У нее взгляд человека, который не знает, что ему дальше делать: очень серьезный и растерянный. Ты не находишь?»

«Может быть, – ответил он, подумав. – Но у меня нет для нее ответа на этот вопрос. Извини, но это каждый сам для себя решает!»

«Некоторым нужен учитель!»

«У нее было полно учителей! —Лаврентьев начал раздражаться, некстати вспомнив всех этих Борек, Вадиков и Шуриков из давнего окружения Людмилы. – И учителей была масса, и наставников, и напарников и партнеров! Давай закончим этот безумный разговор о моей жене – мне делать больше нечего, как о ней еще думать!»

«А о ком ты еще должен думать, когда я уйду? – спросила она. – Ведь она требует помощи, а ты сильный!»

«Ладно! – сказал он. – Тебе нужно в душ, мне нужно ехать. Я подумаю, обещаю!»

Через минуту он садился в машину.

«Петрович, – сказал он, едва автомобиль выехал за ворота. – Ты участки на пятьдесят третьем километре знаешь?»

«Ясно-понятно!» – ответил водитель.

«Договорись с Сергеевым, пусть сегодня же вечером доставит на самый ближний к свертку, тот, где гаражный бокс уже под крышей, цистерну с водой и цемента в мешках на кубометр бетона. Песок и щебень там есть, я видел. И напрягу пусть подключит к бетономешалке, чтоб в темноте не валандаться! Слышал?»

«Слышал, Сергей Михайлович. А что так срочно?»

«Надо мне… Дело одно хочу закончить! Сам проследи. Вечером доложишь, как все будет готово!..»

– Готово, Сергей Михайлович! – Мартынов докладывал, наклонившись к открытому окну машины. Не раскраснелся, так – легкий румянец от весеннего воздуха. Видно, сам не работал, за орлами только поглядывал.

– Все, Петрович, пошли! – скомандовал Лаврентьев, берясь за ручку двери.

– Во! А я-то зачем? – изумился Петрович.

– Одевайся!

Им пришлось подождать, пока Петрович достанет из багажника пакет со «сменкой», наденет резиновые сапоги, набросит на пиджак дорогую замшевую куртку. Лаврентьев на этот раз подготовился гораздо лучше: теплые штаны, ботинки, летная куртка на металлической молнии с голубым цигейковым воротником – ему оставалось только застегнуться и проверить карманы. Хозяйственные хэбэшные перчатки с обрезиненной ладонью были на месте – не потерял, значит.

Шли мимо «лэндкрузера». Лаврентьев остановился у задней двери, открыл.

– Соскучилась? Можешь выходить!

Русалка, как всегда, не приняла его руку, спрыгнула на раскисшую землю, не коснувшись подножки. В коротковатом горнолыжном комбинезоне Людмилы выглядела она совсем подростком, а впрочем, он так и не спрашивал, сколько ей лет. Хорошо хоть, унты пришлись впору – ни в какую не хотела надевать, еле упросил, памятуя о проезде через КПП на выезде из города и возможности остановки на нем.

Уже совсем рассвело, и дорогу под ногами было отчетливо видно. Подойдя к гаражу, Лаврентьев бросил взгляд на хмурых ребят и заглянул в узкую, с полметра, щель в бетонном полу. Никогда она ему не нравилась. Только с глубокого похмелья архитектору могла прийти в голову мысль устроить смотровую яму в гараже на две машины, вместе с участком, тянущем на четыре или пять миллионов. Да еще такую убогую – нормальному мужику в ней плечами не развернуться. Рядом со щелью на полу была вывалена куча бетона, последняя партия которого толстым языком сползала из опущенного бака бетономешалки. Парни стояли с ней рядом, опершись о лопаты. Только Шмаков бросил свою, энергично очищая испачканный рукав.

– Сергей Михалыч! – начал Мартынов, до поры стоя в стороне совершенно спокойно, но теперь подойдя ближе. – Вы если что недоброе задумали…

– Андрей, погодь маленько! – оборвал его Лаврентьев. – У меня у самого язык есть, я сам могу сказать!

Он еще раз обвел всех взглядом, чувствуя Русалку возле левого плеча и на мгновение дольше задержавшись на переминавшемся с ноги на ногу Петровиче.

– Хочу я сказать следующее, – начал Лаврентьев, повысив голос и тем заставляя на себя смотреть. – Каждый из вас, пока здесь находился, о чем-то думал и о чем-то догадывался. Так?

Естественно, ему никто не ответил.

– Предупреждаю честно, – продолжил Лаврентьев, – что все это неспроста, а является проверкой на вшивость…

Теперь они уже все на него смотрели. Шмаков оставил в покое свой рукав, заложил руки за спину и стоял неподвижно, только желваками играл. Мартынов был за спиной и, к сожалению, оказался невидим.

– Никого из вас, кто не хочет делать того, о чем догадался, я принуждать не буду. Это добровольно! Кто согласен – остаться, остальные – свободны!

После секундной паузы Шмаков сделал поворот «налево» и, излишне твердо ступая по глинистой жиже, направился к машине. Остальные враз отпустили попадавшие вразнобой лопаты и пошли следом. Никто не оглянулся.

– Оружие сдавать? – хрипло спросил Мартынов.

Лаврентьев обернулся.

– Зачем? Пригодится!

Мартынов пожал плечами, поднял капюшон на голову, но не ушел к остальным, а только сделал несколько шагов назад, дистанцируясь от Лаврентьева и оставшись наблюдать.

– Ну, – обратился Лаврентьев к Русалке, – жаль расставаться, но если нужно – иди! В кармане я денег немного положил, вдруг пригодятся… А лучше бы, конечно, чтоб не пригодились никогда!

Ему стало намного легче. Даже если она сейчас уйдет – а она точно уйдет, он это знал – она все-таки у него была. Собственная русалка, самая красивая женщина этого мира.

– Ты им опять соврал! – сказала она, глядя в сторону «лэндкрузера».

– Не соврал, а не сказал – это разные вещи! – без нажима оспорил он.

– Знать и не сказать – это и ложь и трусость одновременно! – настаивала она.

– Иди уж! – голос его чуть дрогнул. – Откуда взялась такая ушная на мою голову!

Она тронула Лаврентьева за рукав, повернулась и пошла прочь. Он провожал ее взглядом, пока она не перешла дорогу и не направилась в еще занесенное снегом поле, – бывшие сельхозугодья, с которых осенью собрали последний урожай картошки. Идти ей было трудно, ноги то по колено проваливались в пропитанный влагой снег, то запинались о земляные валки, но она шла все дальше и дальше. Потом остановилась и сделала то, что он ждал – сорвала с себя тесный голубой комбинезон и сбросила унты. Тогда он отвернулся и шагнул за лопатой.

– Михалыч! – очнулся, наконец, его водитель. Он был единственным, кто оставался на месте в ожидании приказа. – А ты чего это? Зачем тогда мороки столько: бетон ночью, девка эта?

– О, черт! – разогнулся Лаврентьев с лопатой в руках. – Слышь, Петрович, валил бы ты отсюда подобру-поздорову! Забирай шмутье свое из машины и вали! Только ключи не забудь оставить, а то мне не по чину на «японце» за тобой гоняться!

– Вы что, Сергей Михайлович! – сжался водитель. – Я-то в чем провинился?

– Ты, если еще раз вякнешь – прям лопатой зашибу и лично в бетон закатаю! – заорал Лаврентьев. – На хер пошел отсюда, иуда сраная! Ты думаешь, я брата своего не знаю, Лаврентьева Алексея Михалыча? Да даже если бы я сам зассал ему позвонить и все точки расставить – он бы ни хрена не зассал! Вчера вечером мы с ним разговаривали, лично заезжал, на прием напросился. Ни хрена он не знал о Русалке, ни сном, ни духом! А бумажки, которые ты сам наваял, я сейчас Шмаку отдам с пояснением: от кого получил и с какой целью! Ты после этого не только ездить никогда не будешь, тебя посрать на руках придется носить, понял!

Петрович понял все настолько хорошо, что рванул пулей. «Лэндкрузер» обогнул с другой стороны, чтоб ненароком не встретиться с поджидавшими его охранниками, кое-что разобравшими в крике Лаврентьева. У самого «БМВ» чуть не упал, но чудом удержался на разъехавшихся ногах.

Дальше можно было не смотреть, и Лаврентьев натянул перчатки. Вообще легко стало на душе – воистину, крик иногда помогает. Он со скрежетом всадил лопату под бетонную кучу и перевалил ее в яму – раз. Обалдеть, думал он, два куба одной лопаткой перекидывать! Взмокну – куда там сауна! – и вонять буду, как солдатская портянка. Придется заехать домой, помыться. Впрочем, все равно нужно заехать – не попрешься же в офис в грязных башмаках!

На его десятой лопате к ней присоединилась еще одна – подошел Чихоткин. На восемнадцатой отстранили его самого – Голубенко попросил подвинуться, и он пошел утрамбовывать бетон в перерывах между взмахами лопат. Да, яма ему никогда не нравилась, а ребята всегда казались «ничего». Они и оказались «ничего».

– Сергей Михайлович! – окликнул его Мартынов.

– А?

– Я схожу, принесу комбинезон? Ей он не нужен, а на баксы тысячи две стоит!

Лаврентьев кивнул, поправив.

– Три!

Три дня спустя Сергей Михайлович Лаврентьев, вдребезги разругавшись с собственным тестем, забрал жену и уехал в Прагу.

Майк Гелприн, Александр Габриэль

Виршители

Рассказ

Утро было сырым, промозглым и серым. Город, закутавшись в туман, досыпал, досматривал последние сны, дрожал крышами домов под осенней слякотной моросью. Ещё не вышли на мощённые булыжником улицы первые молочницы, ещё не менялась гвардейская стража у городских ворот, а виршитель Элоим был уже на ногах.

Ежедневный двухчасовой путь до мрачного, серого камня, строения, отведённого под нужды Ордена, Элоим проделывал пешком. Он разменял уже шестой десяток, и утренний моцион для поддержания здоровья был необходим. Кроме того, самые лучшие, самые сильные вирши Элоим сложил именно в утренние часы. Впрочем, это было давно, ещё при жизни виршителя Эдгара. Тогда Элоим был всего лишь молодым виршетворцем, он и мечтать не смел, что займёт после смерти Эдгара его место, возглавит Орден и станет вторым лицом в стране после короля.

Элоим, преодолев с десяток кривых узких переулков, вышел, наконец, к городскому парку, углубился в него и вскоре достиг заросшего лилиями и кувшинками пруда. Виршитель остановился, он всегда останавливался на этом месте. Пруд был его свиршением, проделанным в одночасье, экспромтом, сам король рукоплескал ему тогда и пожаловал орден Дактиля, первый из пятёрки орденов Размера.

Пару минут Элоим постоял, любуясь на свиршение, затем двинулся дальше. До здания Ордена он добрался, когда утренний туман уже рассеялся и сошёл на нет, а Город пробудился и вовсю перекликался людскими голосами.

У входа в здание Элоим остановился и склонил голову. Здесь в стену была вмурована латунная табличка с начертанным на ней эдгаровским виршем. Тем самым, знаменитым, отвратившим поразивший страну мор.

Когда чумной неотвратимый мор

и в каждый дом, и в каждое подворье

явился нежеланным, словно вор,

неся с собой неслыханное горе…

Когда беда, страшней которой нет,

в дома проникла сквозь дверные щели,

и всё тусклей привычный звездный свет,

всё глуше и печальней птичьи трели…

Когда летят, нахмурясь, облака

и небо предзакатное багрово,

и смерти равнодушная рука

выхватывает каждого второго…

Когда, смирясь, к земле прильнула высь

и замолчали скрипки и валторны…

Я приказал беде: «Остановись!»,

черпнув душою силы виршетворной.

И я пою конец чумных времён,

конец беде под каждым нашим кровом.

Любой больной да будет исцелен,

Здоровый же – останется здоровым! —

в который раз прочитал Элоим, хотя и знал вирш наизусть.

Он распахнул тяжёлую резную дверь, вошёл и по винтовой лестнице поднялся на второй этаж, к кабинету.

Виршетворец Эрмил, поджарый, подтянутый смуглый красавец с чёрными вьющимися волосами, падающими на высокий лоб, был уже на месте.

– К нам пришёл человек, виршитель, – доложил Эрмил, – дожидается со вчерашнего дня. Имя ему Элам.

– Что же этот Элам от нас хочет?

– Я задал ему тот же вопрос, виршитель.

– И что же?

– Сказал, что желает пройти экзамен на соискание.

– Вот как? – виршитель удивлённо поднял брови. – Я не видел имени Элам в списке выпускников Академии.

– Не мудрено, – виршетворец Эрмнл улыбнулся. – Он не заканчивал Академии. Он вообще ничего не заканчивал и об искусстве виршесложения слыхом не слыхал. Он из провинции, откуда-то из глубинки, да и выглядит как настоящая деревенщина.

* * *

– Значит, ты желаешь пройти экзамен Ордена, – Элоим задумчиво рассматривал пришлого. Был тот долговяз и нескладен. Нечёсаные, мечтающие о ножницах цирюльника волосы цвета жухлой соломы доставали до плеч. Велюровый видавший виды камзол, потёртый на локтях и лоснящийся от жира в вороте, застёгнут на две пуговицы. Панталоны заштопаны в коленях. Туфли… Элоим с трудом сдержал смех: такие туфли, гнутые под носорожий рог, носили во времена его прадеда. Элоим откашлялся. – Знаешь ли ты, – продолжил он, – что виршетворцем дано стать далеко не каждому? Многие пытались одолеть этот путь, но лишь немногие добрались даже до середины его, а до конца – считанные единицы. И шли они этим путём годами. Кропотливо изучая законы виршесложения, оттачивая рифму, совершенствуя технику и стиль. До тех пор, пока сложенные вместе слова не обретали силу, способную виршить деяния. Что скажешь, Элам из провинции?

Элам опустил голову и с минуту, уставившись в пол, молчал. Затем поднял глаза и сказал:

– Я слыхал про это, виршитель. Мне как-то в руки попала одна книженция, в ней говорилось о всяких виршетворных разностях. Я прочитал её от корки до корки. Однако проку оказалось маловато, вот какое дело. Я путаюсь в амфибрахиях, пиррихиях и месомакрах, виршитель. Но у меня иногда получалось.

– Да? И что же у тебя получалось?

– Однажды у нас была сильная засуха, траву побило зноем и зерно не взошло. Люди собрали кто сколько мог, чтобы уплатить виршетворцу из столицы, но сумма оказалась недостаточной, и ваш Орден отказал ходокам.

– Труд виршетворца недёшев, – нахмурив брови, сказал Элоим. – В особенности, если ему предстоит ехать куда-нибудь за тридевять земель и виршить невесть для кого.

– Пускай будет по-вашему, – согласился пришлый. – Так или иначе, когда ходоки вернулись ни с чем, я за ночь сочинил вирш. И наутро пошёл дождь.

– Вот как? Ты полагаешь, что свиршил его?

– Так я думал, виршитель. Однако потом я декламировал этот вирш множество раз, и дождя не было.

Элоим рассмеялся.

– В той книженции, которую ты удосужился прочитать, не говорилось, что вирш после свиршения теряет силу?

– Что-то такое было, – Элам почесал в затылке. – Не очень внятное.

– Невнятное, говоришь? – виршитель усмехнулся. – Н-да. Итак, ты полагаешь, что свиршил дождь. Допустим. Что ещё ты свиршил?

– Много всякого было. Корова однажды у старосты не отелилась, думали, издохнет. Потом дочка мельника подцепила от заезжего торговца дурную болезнь. Затем от кривой Элизы, что на перепутье трактир держит, жених сбежал. Помимо того…

– Постой, постой, – давясь от смеха, прервал перечисление Элоим. – Ты что же, хочешь сказать, что отелил корову, излечил гулящую девку и вернул трактирщице жениха?

– Я не уверен, виршитель. Но каждый раз я сочинял вирш, и… Корова родила телёнка, дочка мельника излечилась от язв, а кривая Элиза вышла замуж.

– Ладно, – Элоим поднялся. – Ты позабавил меня, человек из провинции. Я собирался отправить тебя восвояси, но за доставленное удовольствие – изволь. Пройдём в сад, я посмотрю, на что ты способен.

* * *

Солнце растолкало тучи и теперь озорно выглядывало из-за них, трогая позолотой садовую ограду и гоняя в лужах радужные круги. Виршетворец Эрмил вынес из здания массивное, красного дерева, кресло с витыми подлокотниками, установил в тени раскидистой лиственницы. Виршитель уселся, и Эрмил встал за спинкой кресла, глядя на переминающегося с ноги на ногу нескладного, долговязого провинциала.

– Покажи нам, что ты умеешь, – скрестил руки на груди Элоим.

– А что показывать-то?

– Что хочешь. Взгляни вокруг – вот засохшая яблоня, наряди её цветом. Вот лужа – заставь в ней плеснуться рыбу. Вот ограда – прорежь в ней калитку. Вот птица, – Элоим, задрав подбородок, осмотрел описывающую над садом круги ворону. – Сбей её на землю.

– А? – Элам, моргая, принялся разглядывать яблоню, за ней лужу. Обвёл глазами ограду и, наконец, раскрыв рот, уставился на ворону. – Вот эту птицу? На землю? Э-э…

С минуту он молчал, не сводя с то парящей, то размахивающей крыльями вороны глаз. Потом воздел руки к небу и возопил:

Звучи, звучи, моих свиршений лира!

Хочу, чтобы рука от лиры не устала!

Одна ворона съела много сыра.

И ей в полете плохо стало.

Она еще летит со стаей вместе,

но зренье перестало быть остро.

Она еще чуть-чуть, через саженей двести,

на землю рухнет, как ядро.

Ей не окажет помощи больница,

издохнет птица в тот же час.

Нам надо лишь чуток посторониться,

чтобы она не грохнулась на нас.

Ворона…

– Довольно, – виршитель Элоим в негодовании вскочил. – Это не вирши!

Элам замолчал, по-прежнему моргая и ошарашенно глядя на ворону, как ни в чём не бывало описывающую над садом круги.

– Не вирши, – рубанул рукой воздух Элоим. – Это надругательство над виршесложением. Жуткие, примитивные рифмы. Устала – стало, каково, а? А размер… Ты хотя бы знаешь, что такое виршетворный размер, Элам или как тебя там? Вздор, о чём я спрашиваю, разумеется, ты понятия об этом не имеешь. У тебя размер даже не пляшет, он у тебя скачет. На месте галопом, как стреноженный жеребец, которого ожгли плетью.

Виршитель перевёл дух. Провинциал по-прежнему стоял в пяти шагах. Покраснев и теребя разболтанную пуговицу на дурацком камзоле, он судорожно раскрывал рот, пытаясь что-то сказать. Слова, однако, не шли из него, вместо них издавалось лишь булькающее, невнятное бормотание.

– Запомни мои слова, Элам из провинции, – сурово сказал виршитель. – Никогда, ты понял, никогда не быть тебе виршетворцем. Ты – виршеплёт, худший из тех, кого я видел когда-либо. Забудь о виршесложении, оно – удел избранных. Тех, на ком держится королевство, тех, которые способны силой, вложенной в слова, защитить его от напастей. Тех, которые шли к этому всю жизнь, сызмальства, годами и десятилетиями тренируя и оттачивая ум, кропотливо, по крупице накапливая знания. У тебя знаний нет, Элам из провинции. Нету. Ступай теперь, возвращайся откуда пришёл и найди себе занятие по нраву. Коси траву, выпасай скот, возделывай землю, делай, что хочешь, но никогда, никогда и близко не подступай к виршесложению.

* * *

– Виршитель, – робко произнёс виршетворец Эрмил, когда провинциал на заплетающихся ногах пересёк сад и исчез из виду. – Позвольте мне сказать кое-что. Вы можете подвергнуть меня наказанию или посмеяться надо мной, как пожелаете, но в его виршах есть нечто.

– Что?! – Элоим в негодовании поднял брови. – Такие вирши способен сложить любой каменщик или плотник. Да что там, любой юродивый. «Нечто», – передразнил виршитель Эрмила. – Неумелое, примитивное убожество – вот что в них есть. И ничего больше.

– В них есть сила, виршитель.

– Вы в своём уме?

– В своём. Глубоко запрятанная, зарытая между словами и строками, но есть. Даже не сила – зачатки силы.

– Вздор. Будь в них даже зачатки силы, эта птица, – Элоим поднял глаза, – больше бы не лета…

Он не закончил фразы и шарахнулся в сторону. Разбрасывая перья, ворона пронеслась в вершке от его лица и шумно шлёпнулась оземь. С минуту Элоим с Эрмилом ошалело разглядывали распластавшую крылья птицу с вывернутой шеей и свороченным на сторону клювом. Ворона была мертва.

* * *

Ссутулившись и глядя себе под ноги, Элам устало брёл по обочине проезжей дороги. Путь от столицы до селения был неблизким, а денег на карету или дилижанс у него не было. Их никогда не было, Элам едва сводил концы с концами. Что толку с того, что он выучился грамоте, сам, ночи просиживая в одиночку за букварями под тусклыми всполохами света с воскового огарка. Что толку с того, что он владеет скорописью и каллиграфией. Сельчане обращались к писцу крайне редко, в основном, для составления завещаний и дарственных. Иногда – если надо было сочинить письмо в окружную канцелярию или прочитать пришедшую оттуда бумагу. И всё. Денег едва хватало на скудное пропитание и на одежду– ветхую, с чужого плеча.

Слова главы Ордена Виршетворцев не шли у Элама из головы. Коси траву, сказал он, выпасай скот, возделывай землю и никогда не подступай к виршесложению. Для Элама это напутствие было страшным, жестоким, несправедливым. Оно было для него катастрофой. Не слагать вирши Элам не мог, они сами роились в голове и властно, настойчиво заставляли его сочинять. Несложенные вирши угнездились в нём, освоились, они не давали уснуть по ночам, они ломились в виски, заплетали мозговые извилины. Они были всего лишь нестройной толпой, мешаниной слов, которые необходимо просеять и отобрать из них нужные. Вирши не отпускали Элама, они были настойчивыми и требовательными, они метались в нём и рвались наружу, и сдержать их не было никаких сил, и воли не было тоже.

Да, чаще всего вирши выходили у него и из него слабыми и болезненными. Недоношенными, хворыми от спешных, преждевременных родов. Бессильными, не способными виршить, ни на что не способными. Но было… Было же! Взять хотя бы то четверовиршие, которое он написал, когда обнесли дом дядюшки Элвина, бакалейщика.

Убегает поспешно удачливый вор от

молчаливых открытых соседских ворот.

Но всё то, что он спрятал в карман и за ворот,

он навряд ли успеет пустить в оборот.

Этот вирш пришёл к Эламу подобно озарению, вырвался из него, засиял, засверкал рифмованными омонимами. И свиршил. Вор не успел спустить краденое, его поймали и предали суду, а дядюшка Элвин, хотя и не верил в свиршение, неделю поил Элама домашней яблочной водкой.

Были и другие вирши. Взять хотя бы тот, что исцелил Эльбиру, Мельникову дочку. Лекарь потом говорил, что произошло чудо. Или тот, что вернул мужа трактирщице. Элам тогда был в подпитии, кривая Элиза рыдала у него на плече, жалилась на судьбу, он и сочинил. Или…

Элам остановился и замер. Негодная рифма, скачущий подобно жеребцу размер. Что с того? Вирш или способен виршить, или нет, и ни при чём здесь размер и рифма. При чём, сказал кто-то очень спокойный и бесстрастный внутри него. Одной силы мало, да и нет её, силы, если нет гармонии и красоты, а есть лишь хаос и мешанина из слов. Твои вирши лишены гармонии, вот в чём всё дело. В них нет красоты и стройности, и сила растворяется, вязнет в сумбуре.

– Эй, мужик, – прервал рассуждения гнусавый голос за спиной.

Элам оглянулся. Запряжённая парой вороных карета с гербом. Сверх меры упитанный щекастый кучер в пёстрой ливрее на козлах.

– Вы ко мне обратились? – переспросил Элам вежливо.

– К тебе, к тебе, – к гнусавости в голосе добавилась надменность. – Как проехать до Эттингема?

– До Эттингема, – задумчиво повторил Элам. – Эттингем неблизко, да и заплутать можно. Знаете что… Нам с вами по пути. Подвезите меня, а я буду показывать вам дорогу.

– Ещё не хватало, – бросил кучер брезгливо. – Это карета графа Эрболе, деревенщина. Его сиятельство будет вне себя от гнева, случись ему узнать, что в ней разъезжало всякое мужичьё.

– Вы ведь можете не говорить этого его сиятельству, – робко предложил Элам.

– Да, как же. Граф определит мужичину по запаху, от тебя, небось, воняет, приятель. Ладно, некогда мне с тобой рассусоливать. Говори, как ехать, да побыстрее, я спешу.

Элам скрестил на груди руки.

– Бог подскажет, – обронил он. – Скатертью дорога.

Кучер выругался и хлестнул вороных плетью. Карета тронулась, затем рванулась с места, смачно ухнула задними колёсами в дорожную лужу, обдав Элама с ног до головы грязью. Кучер оглянулся и расхохотался в лицо.

Накажи его, велел Эламу тот самый голос изнутри, спокойный и бесстрастный. Свирши, заставь этого барского холуя подавиться смехом.

– Хочу я, ты свалился чтоб и разбил свой мерзкий лоб! — выкрикнул Элам вслед кучеру.

Пару мгновений он, застыв, наблюдал за каретой. Та, трясясь на дорожных ухабах, как ни в чём не бывало, удалялась. Дрянной вирш, понял Элам, нескладный, и потому бессильный.

– Ты не господин, а я не раб; тебя вот-вот дождется твой ухаб! – крикнул он.

Карету тряхнуло и занесло, до Элама донеслась сердитая брань кучера.

– Ну же! – подстегнул свиршение Элам.

Карета выправилась и понеслась дальше. Через минуту она скрылась за дорожным поворотом.

Что-то не так, осознал Элам. Слова зарифмовались, выстроились в размер и сложились в вирш, но свиршение оказалось слабым, никаким. Не те слова, понял он. Не те. В них нет лёгкости, нет красоты, это просто рифмованные слова, не более.

Элам, уставившись в землю, стиснул зубы, сжал кулаки, наморщил лоб. Новые слова пришли к нему, они роились, кружились в голове, они цеплялись друг за друга и норовили улететь, исчезнуть, сгинуть. Элам отчаянно, судорожно пытался их удержать. Отбросить сорные, а нужные ухватить, выстроить, сложить в экспромт. Ну же! Ещё немного. Ещё. Вот оно!

Что ж, берегись. Тебе пощады нету,

и ждёт тебя негаданный сюрприз:

подбросит ветер вверх твою карету

и сразу же брезгливо бросит вниз.

Нет, не ломай костей. Останься целым.

Но я слова сплетаю неспроста:

когда ты рухнешь в грязь обильным телом,

я это назову «падёж скота».

Элам, выпалив последние слова, бросился бежать по обочине. «Падёж скота, – кричал он на бегу, заливаясь смехом. – Именно так – падёж. Падёж этого надменного холуйского скота с каретных козел».

Элам достиг поворота, споткнулся и едва не упал. Грязно-бурое облако оседало на дорогу, окутывая пылью обломки того, что ещё недавно было щегольской каретой графа Эрболе. Посреди дороги, опираясь руками о землю и часто икая, восседал кучер.

* * *

– Любопытные слухи идут из южной провинции, виршитель, – виршетворец Эрац подбросил поленья в камин, с лязгом захлопнул чугунную дверцу. – Говорят, что объявился там человек. И про него говорят… – Эрац замялся и замолчал.

– Кто именно объявился? – недовольно нахмурившись, обернулся к Эрацу Элоим. – И что именно про него говорят?

– Разное, виршитель. Будто бы этот человек… Будто бы он… – Эрац вновь замялся.

– Слагает вирши, – помог виршетворец Эрмил. – И якобы к нему идут на поклон со всей округи и даже посылают ходоков из соседних провинций. Ещё говорят, что этот человек не берёт гонораров за свои труды. И кроме того… Я даже не знаю, как сказать об этом, чтобы моя речь не походила на кощунство.

– Говори как есть, – насупившись, велел Элоим.

– Будто бы он использует в виршах приёмы, неподвластные лучшим из лучших, – выпалил Эрмил. – Якобы его вирши полны метафор, аллитераций и аллюзий. И обладают неслыханной силой. Якобы свиршение происходит сразу после декламации, без малейшей задержки.

– Того быть не может, – сказал Элоим твёрдо. – Свиршение занимает время, так было, есть и будет. Полагаю, служи из провинции – обычный вздор, собственно, на то они и служи. Видимо, там действительно объявился какой-нибудь шарлатан. И этот шарлатан мутит умы и… Кстати, как он себя называет?

– То особая история, – улыбнулся Эрмил. – Этот человек называет себя виршеплётом.

Элоим расхохотался.

– Похвальное самоопределение, – сказал он. – В едином слове вся суть. Думаю, что мы можем больше не обсуждать провинциальные сплетни и перейти к более важным вещам. Вы что-то хотели сказать, виршетворец?

– С вашего позволения, виршитель, – Эрац поднялся, протянул лист мелованной бумаги. – Я сделал несколько записей со слов приезжего южанина, взгляните на них. Якобы это вирши того человека, виршеплёта. Или даже не вполне вирши, а…

– Что за чушь! – прервал Элоим, растерянно разглядывая бумагу. – Что значит «не вполне»?

– Говорят, что он, наряду с прочим, сочиняет вирши длиной в строку. Забавы ради. И они настолько хороши, что после того, как свиршение произошло, люди заучивают строку наизусть.

– Размножалась вошь делением с несомненным вожделением, – оторопело прочитал вслух Элоим. – Что за ересь?

– Со слов того же южанина какую-то деревеньку одолели насекомые, виршитель. И вот. С вашего позволения, м-м…

– Он ей верен, сивый мерин, ей же хотца иноходца, — виршитель в сердцах отбросил лист мелованной бумаги прочь. – Это что же, тоже вирш?

– Тоже, – Эрац смущённо опустил глаза. – Говорят, что виршеплёт сложил его, когда некая уездная баронесса пожелала сменить коня. Когда вирш зачитали барону, тот был в ярости – его милость разглядел в нём второй смысл, и он, смысл этот, с позволения сказать, э-э…

– Скабрезный, – помог виршетворец Эрмил. – Однако, так или иначе, виршеплёт использовал приёмы, которыми владели лишь самые знаменитые виршители прошлого. В его виршах – составная рифма и явная аллитерация.

– Явная ахинея, вы хотели сказать, – саркастически заметил Элоим. – Довольно, я не желаю больше слушать байки о провинциальном комедианте. Лет пять назад здесь был один такой, вы, вероятно, помните, виршетворец. Желал пройти экзамен на соискание, – Элоим хохотнул. – Как же его звали?.. Не суть. Этот новый наверняка под стать тому, если не тот самый. Давайте поговорим о других вещах, более насущных и важных. Племена северных поморов объединяются, и вот-вот произойдёт совет вождей, на котором выберут верховного. Если так, то… – виршитель замолчал.

– То быть войне, – подхватил Эрмил. – Что ж, у нас есть чем встретить поморские племена.

– Накануне я говорил с его величеством, – сказал виршитель бесстрастно. – Не сегодня-завтра будет королевский указ о наборе рекрутов среди низших и средних сословий. А также о переходе на военное положение. Дворянское ополчение уже стягивается к северному пограничью. В связи с этим на военное положение переходим и мы, господа. С завтрашнего дня каждому из нас выделят охрану. Каждому виршетворцу полагается четверо телохранителей из дворян. Мне —дюжина.

* * *

– Значит, ты желаешь записаться добровольцем? – капитан королевской гвардии хмыкнул и скептически осмотрел нескладного долговязого провинциала с волосами цвета жухлой соломы. – То, что в гвардию добровольцев не берут, тебе, по всему видать, неизвестно. А в рекруты тебя не взяли, так? Кстати, почему?

– Не знаю, господин, – провинциал опустил очи долу. – По возрасту я гожусь, ещё четвёртый десяток не разменял. Может статься, хиловат я для рекрута.

– А для гвардейца, значит, силён? – хмыкнул капитан. – Ну-ну. Владеешь мечом, саблей? Фехтуешь, может быть? Стреляешь из мушкетона? Знаешь мортирное дело? Гаубичное?

– Нет, господин. Но я могу научиться, чему скажете.

Капитан расхохотался.

– Вот прямо-таки «чему скажу»? Велю тебе выучиться фехтованию, и завтра ты станешь записным бретёром?

– Можно даже сегодня, господин.

– Что?!

– Я сказал, что могу выучиться фехтованию сегодня, господин. К обеду вряд ли получится. Наверное, ближе к вечеру.

– Ты, я смотрю, шутник, – капитан нахмурился.

– Я не шучу, господин. Фехтовать выучиться просто, надо лишь проглядеть какую-нибудь книженцию, где об этом написано. И потом малость поразмыслить.

– Да? – издевательски спросил капитан. – Про стрельбу, к примеру сказать, из бомбарды тоже достаточно прочитать и поразмыслить, чтобы начать палить?

– Именно так, господин. Вся суть в словах – в книжках они наверняка есть, надо лишь выбрать нужные и сложить.

– Знаешь что, любезный…

– Элам, господин.

– Элам, – капитан наморщил лоб, имя определённо было ему знакомо. – Элам, Элам…

– Люди обычно называют меня виршеплётом, господин.

– Вы – Элам-виршеплёт? Тот самый? Это про вас говорят, что… – капитан вскочил на ноги. Он не заметил, что стал обращаться к просителю на «вы».

– Про меня многое говорят, господин.

– Садитесь, прошу вас, мэтр, – капитан рывком отодвинул от стола кресло. – Это ведь ваш вирш?

Пора мне в путь. Прощайте, девки.

Глотаю слёзы, глух и нем.

Мой хрен висит как флаг на древке,

когда безветренно совсем.

– Мой, – Элам потупился. – Извините, он несколько фриволен и нескладен.

– Что вы, мэтр! Отличный вирш! Под него маршируют мои гвардейцы.

– Кто бы мог подумать, – Элам поднял глаза. – Я сочинил его для старого знакомца, который кучером у его сиятельства графа Эрболе. Должен сказать, кучер остался весьма недоволен свиршением.

– Вы хотите сказать, – капитан едва не подавился смехом, – что ваш знакомец стал, э-э… недееспособным?

– Ну да, естественно.

Капитан откашлялся, вытер слёзы, выступившие на глазах от смеха.

– Хорошо, что мои ребята не знают подробностей. Впрочем, вирш ведь теряет силу после того, как свиршение произошло. Ладно. Итак, вы хотите стать гвардейцем, мэтр Элам? Рядовым гвардейцем?

– Я думал…

– И душать не думайте! Я сегодня же доложу полковнику Эркьеру. Да что там, доложу ему прямо сейчас же. Вы подождёте, мэтр? Это не займёт много времени. Я уверен, полковник найдёт для вас достойное место в гвардии. Скажите только, мэтр Элам. Вы можете… – капитан замялся, – вы можете сочинить вирш, способствующий победе над неприятелем?

– Я никогда не пробовал, господин. Но думаю, что смогу.

* * *

Виршитель Элоим медленно брёл по аллее городского парка. Ветер лениво перебирал палые листья, и накрапывал мелкий косой дождь, но Элоим, привычно поглощённый в раздумья, не обращал внимания. Шестеро вооружённых дворян, невидимые глазу, рассыпались цепью в авангарде. Ещё шестеро следовали в арьергарде: жизнь виршителя, второго лица в стране после короля, а по важности для страны – первого, в военное время становилась бесценной.

Добравшись до пруда, того самого, свиршённого, когда он был молодым виршетворцем, Элоим привычно остановился. Ему вдруг захотелось зачитать вирш вслух.

Взгляни. Душа исполнится тоски:

пустырь, крапива, змеи, сорняки,

не близкие ни разуму, ни глазу.

Такой кусок земли не сдашь внаём…

Здесь был бы к месту круглый водоём

в тени дерев. Так будет, но не сразу:

всего лишь ночь. А как придет заря,

любой поймёт, что я виршил не зря,

ища ответ на множество вопросов.

Здесь будет роща. В роще – тихий пруд,

на берегах которого приют

найдет любой: и кесарь, и философ.

Элоим принялся сравнивать вирш, принесший ему известность и славу, со строками с листа мелованной бумаги. Результат сравнения был явно в его пользу. Однако почему же строки виршеплёта не шли из головы, превратившись в нечто навязчивое, не дающее покоя и заставляющее думать о них и повторять их снова и снова…

Уплывает от меня язь, раздуваясь и меняясь, – в который раз вслух продекламировал Элоим. Якобы виршеплёт сочинил этот вирш, будучи приглашён к графу Эрболе в качестве почётного гостя и стоя на берегу графского пруда. И будто бы на глазах у множества гостей костлявая губастая рыбёшка превратилась в благородную стерлядь.

Элоиму внезапно почудилось, что конусообразная куча опавших листьев в двадцати шагах впереди отличается от прочих, тех, что парковые садовники стащили граблями на обочины. Виршитель вгляделся: обычная куча, может быть, немного выше остальных и не столь правильной формы. Элоим пожал плечами, сморгнул и двинулся дальше.

Бедняга от тяжелой ноши лёг, и вдруг увидел рядом кошелёк, – раздражённо произнёс он. Будто бы виршеплёт сочинил это, вздумав одарить надорвавшегося от непосильного груза носильщика. И, разумеется, кошелёк с монетами оказался тут как тут. Элоим сплюнул с досады. Нелепый, с вычурной рифмой вирш. Даже не вирш – строка. Почему же он повторяет её в который уже раз, словно строка эта застряла у него в глотке.

Конусообразная куча опавших листьев внезапно дрогнула, развалилась и приняла форму человека. Виршитель даже не сразу понял, что перед ним человек, а когда понял, осознать, что означает его появление, не успел. Был человек мал ростом, раскос и абсолютно наг, с кожей, вымазанной охряной краской так, чтобы сливалась с парковой палой листвой. Человек взмахнул рукой – трехгранный метательный нож, боевое оружие северных поморов, описал в воздухе короткую кривую и вонзился виршителю в грудь на два пальца ниже левого соска. Элоим упал навзничь, последним, что он увидел, был взметнувшийся в небо голубь.

Выпустивший голубя убийца проводил птицу взглядом, затем опустил голову и сцепил на животе руки, приняв ритуальную позу помора, ожидающего смерти. Через пару мгновений его закололи, но этого виршителю увидеть было уже не дано.

Голубь, описав в небе круг, сориентировался и потянул на север, унося в племена почту – весть о том, что виршитель Элоим мёртв.

* * *

– Виршитель Элоим мёртв, – Эрац оглядел виршетворцев. – Как вам известно, он не назначил преемника. И, значит, одному из нас пятерых предстоит занять его место. Время не терпит, вчера утром передовые отряды поморов смяли наши кордоны на северном пограничье. Место виршителя – в войсках, мы все туда отправимся, но прежде должны сделать выбор. Предлагайте, братья.

– Виршитель не назначил преемника не оттого, что не успел, – задумчиво сказал виршетворец Эспан, – а потому, что мы, все пятеро, равны по силе. И ни один из нас не мог сравниться силой вирша с ним самим.

– Это так, – подтвердил виршетворец Эрмил. – Однако выбор нам предстоит сделать. И сделать споро, его величество не станет ждать. Я предлагаю, братья, попросту бросить жребий.

* * *

Ставку командующего спешно разбили на южном берегу реки Эривье. Сюда стягивались остатки армии, три дня назад разрезанной конными лавами, опрокинутой, разбитой и обращенной в бегство. Полевые лазареты не успевали принимать раненых, которых уцелевшие вытащили на руках. Священники не успевали отпевать мёртвых.

Виршитель Эрмил, избранный главой Ордена по жребию, расхристанный, простоволосый, стоял, держась за полог, у входа в разбитый для него шатёр. Он больше не походил на подтянутого высоколобого красавца – плечи виршителя поникли, вьющиеся вороные волосы спутались, залоснились и выбелились сединой, смуглая холёная кожа обветрилась, обтянула щёки и стала серой.

В который раз Эрмил повторял про себя вирш, который в муках сочинял с того дня, как стал виршителем. Дни и ночи напролёт подбирая, шлифуя рифмованные слова, складывая их в строки. Вирш, который он, воздев руки к небу, надрываясь, прокричал, едва на горизонте появились первые ряды конной лавы. Вирш, который должен был разразиться свиршением, тем, что перехватит лаву на подступах к ретраншементу, остановит, сомнёт и повернет вспять. Вирш, оказавшийся бессильным.

Негоже нам перед врагом дрожать

нестройной неумелою дружиной.

Мой славный вирш поможет одержать

заветную победу над вражиной.

Кружит над полем брани вороньё,

являя миру свой шакалий норов…

Но верю я: свиршение моё

раздавит войско северных поморов —

снова и снова прокручивал в уме Эрмил. В вирше была сила, он знал это, чувствовал. Но её было мало, ничтожно мало. Такой вирш способен остановить сотню мечников или копьеносцев. Пускай две сотни. Пять. Но не яростную многотысячную лаву. Не те слова, с горечью думал Эрмил. Лучшие из тех, что он нашёл, мобилизовавшись, выложившись, отдав всё, что в нём было. И – не те. Слабые, выхолощенные слова, бессильные, никакие. Эрмил закрыл лицо руками. Он не справился. Не сдюжил, не смог, не сумел.

– Виршитель, – вырвал Эрмила из оцепенения голос за спиной. – Вас хочет видеть командующий.

В генеральском шатре царил траур. Командующий армией, генерал от инфантерии Эсарден, коротко кивнул на походное кресло и, не глядя в глаза, заговорил:

– Его величество прибудет в ставку назавтра. Нам с вами придётся держать ответ, виршитель, но дело не в этом. Давайте напрямоту. Ваше мнение: мы обречены?

Эрмил долго, опустив голову, молчал. Затем поднял глаза.

– Мне больно говорить об этом, генерал. Я не гожусь в виршители, мне не хватает силы, той, которой в избытке обладали Элоим, Эдгар и другие до них. Остальные виршетворцы не слабее, но и не сильнее меня. У нас нет человека, способного свиршить победу. Во сколько раз поморов больше, чем нас?

– В десятки раз, – генерал Эсарден вскинул голову. – Я не верю, что положение безнадёжно, виршитель. Правый фланг несмотря ни на что не обратился в бегство. Гвардейские роты полковника Эркьера отразили атаку и выстояли. Они отступили по команде, сохранив знамёна, артиллерию и боевой порядок.

– Там был виршетворец Эрац, – сказал Эрмил устало. – Виршетворец Эрац убит, генерал.

– Полковник Эркьер был у меня за десять минут до вас. Он говорит, что атака была остановлена уже после того, как погиб виршетворец. И что остановил её человек, прокричавший экспромт, когда лава уже подступала ко второй линии обороны. Полковник клянётся, что свиршение наступило мгновенно. Кони встали на дыбы и сбросили седоков. Лава смялась, смешалась и откатилась, давя упавших. Человек, остановивший атаку, месяц назад был зачислен в гвардию добровольцем. Он называет себя Элам-виршеплёт.

– Элам-виршеплёт?! – виршитель Эрмил вскочил на ноги. – Вы уверены, генерал? Где он сейчас?

– По моему приказу полковник Эркьер к вечеру доставит его сюда.

* * *

– Вот они, – прошептал генерал Эсарден. – Началось. Вы готовы, мэтр?

Элам не ответил. Он стоял в десяти шагах от речного берега, долговязый, нескладный, ветер трепал волосы цвета жухлой соломы. Элам вглядывался в набухающий, застилающийся чёрным северный горизонт. Там, несметная числом, полная ярости и ненависти, катилась на юг конная лава поморов. Жестоких, презирающих смерть и презирающих жизнь, пощады не знающих и не дающих.

Через полчаса лава достигнет северного берега, и поморы сходу погонят неприхотливых выносливых коней в воду. Форсируют реку за считанные минуты и выкатятся на южный берег. А потом…

Никакого «потом» не будет, твёрдо сказал себе Элам. Не будет. Вирш готов, весь, кроме последней строфы. Той самой, решающей. Которую не сочинишь умом, которая должна родиться в сердце, в душе и выплеснуться из неё словами – яростными, пронзительными, хлёсткими, разящими наповал. Свиршающими.

Эти слова в душе рождались сами, они не могли не родиться, они рвались наружу как ураган, как стихия, и потому Элам называл их особым словом – стихи.

– Мэтр, начинайте, прошу вас, мэтр! – взмолился стоящий в пяти шагах слева генерал Эсарден.

Лава преодолела уже три четверти пути от горизонта до речного берега. Элам сглотнул и набрал в рот воздуха. Слова пришли к нему, сгруппировались, сложились в метафору, оделись в рифму, обрели силу, стройность и красоту.

– Давай! – вслух сказал себе Элам. Он стиснул зубы, выдохнул и начал декламацию. Слова вырвались из него и понеслись навстречу бесчисленной конной лаве атакующих.

Мы пережили засуху и мор,

неурожаи и светил затмения.

Мне жаль тебя, воинственный помор,

решивший взять числом взамен умения.

Над вешним миром стянута петля —

уздечкой на стреноженной каурою, —

и плачет изможденная земля,

пропитанная кровью нашей бурою.

Нас мало. Мы изранены в бою.

И я, хоть нет меня несовершеннее,

всего себя, всю ненависть свою

готов вложить в последнее свиршение.

Виршу: гостей незваных, северян,

пора навек из наших жизней вымести.

Да станет враг безумьем обуян,

и то безумье на своих же выместит!

Стремительно накатывающий сплошной поток всадников внезапно надломился и выгнулся. Ряды конных смешались. Грозный рёв – вырывающийся из тысяч глоток боевой клич поморов, вдруг оборвался, перешёл в заполошный крик, а затем обратился в визг, страшный, пронзительный. Через мгновение к нему присоединился хрип – то храпели вставшие на дыбы, осаженные на скаку кони. Тысячи клинков взметнулись ввысь и разом опустились на головы соплеменников.

Замерев, Элам неотрывно смотрел на бойню. Вот вылетел из седла и покатился по земле раскосый помор с раскроенным черепом. Завалился на бок, подминая под себя седока, зарубленный конь. Пал на колени и сбросил всадника другой. Понёсся к реке, волоча за собой убитого хозяина с застрявшей в стремени ногой, третий.

Элам не знал, сколько длилась резня. Он пришёл в себя, лишь когда немногие уцелевшие унеслись на север и почтительный голос за спиной произнёс:

– Виршитель Элам.

Элам оглянулся. Генерал Эсарден застыл в пяти шагах, слёзы чертили дуги у него на щеках. Рослый красавец с падающими на высокий лоб вьющимися, наполовину седыми волосами протягивал Эламу гнутый блестящий предмет.

– Возьмите, виршитель. Это Лира, знак власти, принадлежащий главе Ордена.

Элам помолчал. Затем отрицательно покачал головой.

* * *

Экзамен на соискание звания виршетворца теперь проходят не только выпускники Академии, но и ученики, закончившие уездную школу, которую держит человек, называющий себя Элам-стихоплёт.

В школе этой нет лекций. Ещё там нет обязательных упражнений, зубрёжки, да и учебников, говорят, почти нет. Так что чему в ней учат, неизвестно, и учат ли вообще – тоже. Попасть, однако, в школу нелегко. Для этого нужно обладать особым свойством, называемым талант, и что это за свойство такое, никому не ведомо. Говорят, что и самому стихоплёту неведомо, хотя он и определяет, есть в человеке то свойство или нет. А спросишь его, что за талант такой, лишь отмахнётся да скажет «та ланно вам». Потому, видать, талантом и назвал.

Слухи об Эламе-стихоплёте ходят самые разные. Говорят, что он кавалер всех пяти Орденов Размера, пожалованных ему лично его величеством. Ещё говорят, что Эламу предлагали стать виршетворцем, но он отказался. А некоторые, закатив глаза к небу, утверждают, что даже не виршетворцем, а чуть ли не самим виршителем, вторым лицом в стране после короля. И якобы этот чудак предпочёл остаться в глуши, чтобы сплетать слова, рождающиеся в душе подобно урагану, стихийно, и потому называемые им стихами. И обучать недорослей, в которых отыскал неведомое свойство талант.

Также поговаривают, что в приземистый, неказистый дом, в котором Элам живёт, захаживают знатные люди. По слухам, сам его сиятельство граф Эрболе держит стихоплёта чуть ли не в друзьях, а поселившийся по соседству отставной генерал от инфантерии Эсарден при встрече кланяется первым. Также говорят, что раз в год на поклон к Эламу является инкогнито сам виршитель Эрмил, и, дескать, он стихоплёту старый знакомец, а то и его должник.

Слухи, однако, на то слухи и есть, чтобы утверждать всякий вздор. Достаточно на Элама-стихоплёта посмотреть, и сразу в том убедишься. Долговязый, нескладный, небрежно одетый, с волосами цвета жухлой соломы – настоящая деревенщина.

Александр Сивинских

Только в профиль

Рассказ

Улочка была косой, словно почерк левши. Бешено цветущие палисадники скрывали дома по самую крышу, глухие заборы казались бесконечными. Слева от выложенной торцами мостовой тянулась заросшая иван-чаем канава. Высоко в лазурном небе, невидимый с земли, истошно пел жаворонок.

Из канавы торчали голые ноги с украшенными татуировкой узкими ступнями. Наколка на левой изображала улыбающуюся кошку, на правой скалился питбуль в шипастом ошейнике. Над ногами кружились пчелы.

– Шикарно! И над трупами у вас не мухи! – с радостью первооткрывателя воскликнул Алексеев. – Им там что, мёдом намазано?

– Мёдом, – согласился Репей. Прошагал к телу, наклонился, обмакнул два пальца в тягучую розоватую жидкость, сочащуюся из пупка. – Хотите попробовать?

Алексеев, переменившись в лице, отшатнулся.

– Ну, как знаете, – сказал Репей и облизал пальцы. Мёд слегка горчил. – Недозрелый.

– С ума сойти!

– Мы же договорились, – мягко пожурил его проводник. – Ни слова о сумасшествии, галлюцинациях и так далее.

– Да-да, простите. – Алексеев скорчил покаянную гримасу. – Трудно удержаться, когда такое…

– А вы постарайтесь. Не все здесь столь же терпеливы, как я.

Алексеев торопливо закивал. Он вообще был покладистым типом, этот Петр Сёменович Алексеев. Репей мог только догадываться, как такой рохля смог заработать сумму, необходимую для путешествия. Тем более, для найма проводника высокого уровня. Украл? Вряд ли, не той породы собачонка. Скорей, его кто-то финансировал. Кто-нибудь состоятельный, но не настолько тонко чувствующий, чтобы отличить подлинный материал от фальшивки. Или просто дорожащий собственной шкурой: чужаку сдохнуть здесь проще, чем облизать измазанные мёдом пальцы.

Репей воткнул между татуированными ногами вешку, оттянул усик на конце антенны и отпустил. Усик завибрировал, издавая еле слышный звон. Пчёл будто ветром сдуло.

– Маяк, – пояснил он специально для Алексеева. – Если нужное место не пометить, через некоторое время хрен отыщешь.

– А что с ним случится? Зарастет кипреем? – Наверное, Алексеев пошутил.

– Не-а. Просто исчезнет.

– Свих… гхм, простите. Я хотел сказать – поразительно. Но для чего вам этот труп? Собираетесь захоронить? Разве местные жители не станут этим заниматься?

– Как раз местные-то жители с удовольствием здесь похозяйничают, – ответил Репей. – Через несколько суток медок дозреет, и желающих заявить на него права образуется целая рота. Полного состава. А теперь всё законно. Вешка моя, то, что под нею – тоже моё.

– Этот… мёд столь ценен? – Алексеев почти не скрывал брезгливости.

– Как считать. Трёхлитровая банка тянет на цинк патронов. Да и то по хорошему знакомству. Сколько у вас стоит цинк винтовочных 7,62?

– Н… не знаю.

– Ну, тогда и говорить не о чём. – Проводник поправил ремень карабина и зашагал по звонким торцам.

Алексеев напоследок взглянул на безостановочно вибрирующий усик антенны и устремился следом.

* * *

Паша Комиссованный отыскал Репья в «Пивной бочке». Впрочем, отыскал – слишком сильное слово. Где ему и быть, как не там. Семьи нет, постоянной женщины нет, работа – по мере поступления, а это самое поступление – по желанию. По его собственному. А в «Бочке» можно получить все радости невзыскательного гедониста в комплексе. Поесть-попить, попеть-поплясать, подраться-пообниматься. Выспаться, и на новый круг. Красота!

– Слышь, Виталя, – тряся изувеченной башкой, залопотал Паша. – Дело есть.

Репей подвинул ему собственный гранёный, наполнил всклянь и тепло улыбнулся.

– Угостись, обсудим.

Комиссованный посмотрел на стакан, как Ленин на буржуазию. После Цхинвала руки у него вибрируют не слабее, чем голова, а пролить водку– обидеть угощающего. «Во дилемма! – подумал Репей. – Во я сволочь!»

Паша ненадолго задумался, потом решительно выудил из нагрудного кармана кожаный пенальчик, достал тонкий – словно инсулиновый – металлический шприц и прямо сквозь потную рубаху засадил иголку в грудную мышцу. В шприце был явно не инсулин. Трясти Пашу перестало уже через секунду.

– А сепсис, значит, по херу? – с уважением спросил Репей.

– Ща обеззаражу. – Комиссованный точным движением подхватил стакан и, не пролив ни капли, опрокинул в рот. Захрустел луковкой. – Теперь слушай. С Большой Земли скоро прибудет научная экспедиция. Ну, всё как обычно: рабочие с погонами, профессора с сатириазом, студентки с порочными наклонностями…

– Опять американцы?

– Не, в этот раз шведы вроде. Кроме рабочих, само собой. Те-то конторские. Будут в перерыве между траханьем и попойками нас изучать. Далеко не полезут, да и кто их далеко-то поведёт, правильно? Так вот, один из «рабочих» желает совершить индивидуальную прогулку. С тобой.

– Ё'т! – притворно огорчился Репей. – А я-то рассчитывал на порочную студентку. Надеюсь, у него хотя бы нет сатириаза?

– Об этом история умалчивает.

– А что история говорит об источнике знаний этого любознательного человека?

– Каких знаний?

– Обо мне, Паша. Откуда этот шныр в погонах проведал о Виталии Сергееве по прозвищу Репей?

– Во-первых, он как раз без погон. Лет пять уже. А во-вторых – от меня.

– Ну ни хрена себе! И ты вот так просто это мне говоришь?

– Ага. – Комиссованный самостоятельно плеснул в стакан примерно на треть и тут же лихо выпил. – Дело в том, что я его знаю. Пётр Семенович Алексеев, бывший военврач. Собственно, это он меня с того света вытащил.

Пашу как раз снова начало потряхивать – пока периодами – и Репью подумалось, что Пётр Семенович вытащил его с того света не полностью. Какая-то жилка зацепилась за одёжный крючок в адской передней, и за неё сейчас дёргают проказливые чертенята. В три смены без выходных, с перерывом на укольчик. Выходит, жизнь у рогатых тоже не сахар.

– Он тебя оттуда вытащил, а ты его туда отправляешь. Браво, бис. Бурные овации зала.

Репей отобрал у Паши бутылку – тот примеривался налить себе снова – отхлебнул из горлышка и похлопал по прохладному стеклу ладонью, изображая аплодисменты.

– Да ладно!.. Он же пойдёт с тобой.

– С чего ты взял, милый друг? В средствах я не нуждаюсь, а приключений за последнюю ходку наелся – аж тошнит. Да и вообще у меня другие планы. Жениться думаю. Только невесту пока не нашёл.

– Вот в походе и найдёшь. Провинциальные девушки самые лучшие, а какая провинция глуше, чем Медведевский уезд?

– Оп-па! – сказал Репей. – Так вон чего твой военврач надули ал.

– Ну а я о чём! Теперь не откажешь?

Репей помотал головой. После чего примерился и с силой метнул полупустую бутылку через весь зал. Бутылка грохнулась на стол, за которым сидела хорошо уже вдатая компания бронзовских скотоводов.

– Эй, мужички! – гаркнул Виталий. – А правда, что у ваших козлят личики – один-в-один, как у пастухов?

Скотоводы, страшно ругаясь и мешая друг другу, полезли из-за стола. Паша Комиссованный торопливо наполнял шприц из плоского синего пузырька.

Репей потёр руки. Хорошая драка перед походом – насущная необходимость. Примета такая.

* * *

Деревня кончилась могучими бревенчатыми воротами. Толстые, будто крепостные башни, столбы оседлала парочка миниатюрных сфинксов. Хихикая, зверушки перебрасывались фразами на своём карикатурном языке. Алексеев выпучил глаза, торопливо навёл на них объектив фотоаппарата. Левый сфинкс возмущённо запищал и выпустил в него чёрную, тонкую, как спица, струю, резко пахнущую ванилью. Репей едва успел толкнуть ошалевшего Петра Семёновича в сторону.

– Аккуратней, турист, – мягко пожурил он. Алексеев закивал.

Репей бросил на сфинксов взгляд (те вновь увлеклись беседой, напрочь забыв о людях) и распахнул створки в седую от ковыля лесостепь с кудрявыми синими гребешками далёких деревьев.

– Красота! – без тени фальши проговорил Алексеев.

– …Страшная сила, – подхватил проводник. – И если мы не будем с нею считаться, она нас раздавит. Доступно излагаю?

– Конечно, конечно, Виталий. Обещаю больше не предпринимать ничего без вашего одобрения.

Репей похлопал Петра Семёновича по плечу.

– Вот и замечательно. Идите вперёд.

– А вы?

– А мне нужно ещё ворота закрыть.

Алексеев сделал несколько шагов и обернулся. Репей стоял лицом к столбу, совершая руками какие-то действия на уровне паха. Умолкшие сфинксы, вытянув шеи, напряжённо следили за ним. Створки величественно затворялись. Наконец они сомкнулись, и Репей тут же отступил от столба. Повернулся и, застёгивая на ходу ширинку, пошёл к Петру Семёновичу. Тот сконфуженно улыбнулся.

– Традиция, – пояснил Репей, поравнявшись с Алексеевым. – Примерно как у ваших космонавтов.

– Понимаю, – сказал Алексеев. – А мне… можно?

– Валяйте, – разрешил Репей. – Только обязательно во время процесса пересчитайте свастики. Там в кружочке вырезаны, увидите. А то возвращаться – примета нехорошая. Надо её чем-то обезвредить.

* * *

Чем дальше шли, тем мрачнее становился Репей. Что-то ему здорово не нравилось. Несколько раз он останавливался и пристально всматривался в струистое золотое марево, заменяющее здесь горизонт. Наконец проводник попросил у Алексеева бинокль. Бинокль был суперсовременный, напичканный электроникой. Пётр Семёнович, сам не до конца изучивший все функции, начал было объяснять, как им пользоваться, но Репей буркнул «разберусь» и почти вырвал прибор из рук «туриста».

– Кто, кроме Паши Комиссованного, знал, что вы уходите со мной? – спросил он, возвращая бинокль. – Говорили кому-нибудь?

– Н… нет… Я же понимаю. А что?

– Показалось, что нас преследуют. Верховые. – Репей вытянул губы трубочкой, подвигал ими в задумчивости. – Впрочем, ерунда. Будь у них такое желание, пеших-то догнали бы в два счёта.

– Кстати, давно хотел спросить, – оживился Алексеев. – Почему мы не поехали на лошадях? Ведь так значительно быстрее? Или там, куда мы направляемся, конным не проехать?

– Во-первых, – сказал Репей, – может получиться так, что и не проехать. А во-вторых, сомневаюсь, что вы сумели бы прокатиться на здешних скакунах. Смотрите сами! – Он вернул Алексееву бинокль. – Вон там, возле горки…

Пётр Семёнович приложился к окулярам. Сначала ничего не было видно кроме роя голубоватых не то мошек, не то пузырьков, но затем он сумел подобрать фокус. У подножия шишковатого, как непропеченный пирог, холма паслось около десятка крупных животных. Больше всего они походили на пятнистых рыже-красных кенгуру с висячими по-кроличьи длинными ушами. Один из «кенгуру» был осёдлан – на нём, подбоченясь, восседал наездник в мохнатой жёлтой бурке и таком же колпаке. На шее у всадника болталась винтовка. Неподалёку курился дымок костра и стояло что-то вроде шалаша.

– Кто это? – испуганно спросил Алексеев. Ему показалось, что лицо у верхового было не совсем человеческое.

– Вот и мне бы хотелось знать, кто, – сказал Репей. – С виду – пастухи из местных. Но что-то в стаде больно мало горбунков. Хотя, может, старатели… С месяц назад прошёл слух, что рыбаки на Медведевке самородки находят. Здесь-то золото и в рог никому не упёрлось, но если наладить канал с Большой Землёй, можно малость подзаработать.

– Они опасны, эти пастухи?

– Всяко может получиться. Но вы не волнуйтесь. Самый опасный человек здесь – я. И все, кому следует знать, это знают. – Репей сказал это настолько просто и обыденно, что Алексееву сделалось ясно: так оно и есть.

– Тогда что вас насторожило?

– Понимаете, ведь охотиться-то смысл есть только за вами. И не здешним жителям, а тамошним. Вашим землякам. Им-то по херу моя репутация, всё равно нападут, раз поставлена такая задача. – Он кривовато ухмыльнулся. – Вы хоть помните, за чем прибыли? Как полагаете, многим там может понравиться, если поход увенчается успехом?

– Никто посторонний не знает настоящей цели моего посещения, – твёрдо сказал Алексеев.

– Хочется верить. Ну да ладно, идёмте. К ночи мы должны добраться до Синего Ключа. Там начинается лес. Ни один чужак нас уже не найдёт.

* * *

Синий Ключ оказался криницей, заботливо помещенной в настоящий дом: с окошечком, дверью и под двускатной крышей. Конёк крыши венчала деревянная птичья голова – с гребнем, бородкой и хищным клювом. Глаза поблёскивали жёлтым; Алексеев навёл бинокль и разглядел солдатские пуговицы с двуглавыми орлами.

– Здесь заночуем, – сообщил Репей.

– Внутри?

– Нет, конечно. Вон, под дубом. Видите, там и кострище есть.

Проводник быстро установил маленькую линялую палатку, притащил откуда-то ворох сушняка, развёл в круге закопчённых камней огонь и подвесил на рогульке котелок. Уже через час сытый и немного пьяный Алексеев (Репей щедро плеснул в чай спирта) подрёмывал, привалившись спиной к бугристому стволу дуба. Проводник, бубня под нос незнакомую песенку, полную витиеватого до полной безобидности мата, чистил карабин. За границей света, отбрасываемого костром, кто-то шуршал, хрустел ветками, а порой принимался тоненьким голоском передразнивать Репья. Тот не реагировал. Шипящие и «л» у пересмешника получались неважно, поэтому Алексеев представлял его крошечным японцем в чёрном кимоно, расшитом золотыми драконами, с веером, самурайским мечом и почему-то в беленьких кроссовках. Потом пересмешников стало несколько, хор сделался громким, а слова песни – окончательно неразборчивыми… а потом Пётр Семёнович проснулся.

Правильнее сказать, его разбудили. Безо всякого почтения, пинком в живот.

Он охнул и повалился на бок. Его подняли. Перед ним стоял профессор Съёберг в окружении давнишних не то пастухов, не то старателей в жёлтых колпаках и бурках. Двое желтоколпачников держали Алексеева под руки, остальные напряжённо вглядывались в ночной лес. Морды у них оказались и впрямь не совсем человеческими: с широкими безгубыми пастями и подвижными носами землероек.

Возле огня сидела на корточках затянутая в облегающий камуфляж аспирантка Агнесса. На красивом веснушчатом лице цвёл жаркий румянец. Она курила, поигрывая маленьким револьвером.

– Я думаю, долго мы с вами разговаривать не будем, – на чистейшем русском сказал швед. – Вы мне расскажете всё о… о предметах, за которыми направляетесь. А потом пройдёте с нами и определите нужный. Да, ещё неплохо, если б вы прямо сейчас кликнули своего проводника. Он куда-то сбежал. Боюсь, не натворил бы глупостей. Его ищут и, разумеется, найдут, но мне бы не хотелось… э-э, жертв.

– Подите к чёрту, Съёберг, – сказал Пётр Семёнович, нарочно выделив «ёб».

Швед кивнул, и держащие Алексеева желтоколпачники заломили ему руки. Он заскрежетал зубами от боли. Когда подошедшая Агнесса прижала к его щеке горящую сигарету, он заорал.

– А теперь? – спросил Съёберг, когда Алексеев умолк. – Передумали? Вы же разумный человек, должны понимать, у кого на руках козыри.

Алексеев молчал, тяжело дыша.

– Ну что же вы так долго размышляете? Представьте, что моя очаровательная спутница приложится вам сигаретой не к щеке, а к глазу. Или отстрелит что-нибудь исключительно дорогое для мужчины. Или…

Послышался короткий свист, завершившийся сдвоенным мокрым стуком. Швед резко замолк. Лицо его исказила гримаса недоумения. Он посмотрел под ноги, широко, но беззвучно открыл рот и вдруг начал валиться назад.

Алексеев скосил глаза вниз. Возле Съёберга стояла на задних лапах зверушка вроде луговой собачки. Полуметрового роста, с птичьим веерообразным хвостом. В передних конечностях она сжимала сабельку, похожую на короткий ятаган. Обе ноги шведа ровно под коленями были аккуратно перерублены. Зверушка, пришепётывая, пропела фразу из кабацкой песенки Репья и молниеносно шмыгнула прочь.

Из темноты ударил выстрел. Агнесса, роняя сигарету, схватилась за грудь, и тут же выстрелы посыпались, точно горох из худого ведра. Желтоколпачники с визгом заметались. Они налетали друг на друга, падали – и больше не подымались. Те двое, что держали Пётра Семёновича, бросились куда-то за дуб и вымахнули уже на горбушках. Один болтался в седле такой расслабленный и мягкий, что было совершенно ясно – не жив. Второй бешено стегал своего скакуна, но на его плечах уже пританцовывал, словно акробат на канате, зверёк-певец. Веерообразный хвост упруго трепетал, помогая балансировать, страшная сабелька чертила круги, с каждым разом всё ниже и ниже обрубая жёлтый колпак.

Через минуту всё было кончено. К костру вышел Репей – напружиненный, опасный. Толкнул ногой неподвижную Агнессу, склонился над всё ещё подёргивающимся Съёбергом. Направил карабин в голову шведа и посоветовал:

– Отвернитесь, Пётр Семёнович.

* * *

Удивительно, но они отнюдь не выглядели чужеродными в гнезде из веток, сухой травы и пёстрого пуха. Девять крупных яиц, украшенных эмалью, драгоценностями и золотом. Серебряные подставки небрежно валялись в траве. Рядом топталась большая бурая птица с кукушиной полосатой грудкой и желтоглазой головой – точь-в-точь как на коньке избы над Синим Ключом. На людей она посматривала со смесью доверчивости и тревоги.

– Алконост? – спросил Алексеев.

– Угу, – Репей кивнул. – Да ведь вы и сами знаете.

– Знаю, – согласился Пётр Семёнович. – Но мне помнится, у него… у неё должна быть корона, девичье лицо и грудь…

– Да вы, оказывается, шалун! Специализируетесь по девичьим грудкам?

– Ну что вы! – смутился Алексеев. Затем, впрочем, нашёлся: – Скорей по птичьему молоку.

Репей с удовольствием захохотал. Пётр Семёнович улыбнулся и спросил:

– Я могу к ним прикоснуться?

Проводник взялся пальцами за нижнюю губу, собрал лоб морщинами и издал переливчатое курлыканье. Алконост кивнул, тряхнув роскошным гребнем.

– Можете.

Алексеев энергично растёр подрагивающие руки и дотронулся до крайнего яйца. Оно было пустым. Тогда Пётр Семёнович коснулся малахитового. Тёплая нежность и ощущение небывалой жизненной силы хлынули через пальцы. Алексеев упал на колени и разрыдался.

– Оно? – зачем-то спросил Репей.

Алексеев, счастливо смеясь, затряс головой так, что слёзы полетели во все стороны.

– Надо же! – Проводник наклонился к зверьку-самураю. – Ты верил, что у нас получится?

Тот ответил непристойным куплетом и шумно затрещал хвостом-веером.

– А ты? – Репей взглянул на алконоста. – Хотя ты-то должен был верить.

– Я знал, – сказал алконост.

В это время треснула малахитовая скорлупа.

Птенец был уродлив, как все птенцы хищных птиц. Несоразмерно большие головы бессильно мотались на мокрых тонких шейках, клювы разевались, демонстрируя яично-жёлтое нутро, слепо таращились затянутые белёсой плёнкой глазки, разъезжались слабые лапы, и только металлическая бляшка на груди яростно горела имперским золотом.

– Кажется, у этого чуда должна быть корона, – заметил Репей.

– Будет! – пообещал Пётр Семёнович.

* * *

Через два дня птенец вовсю жрал мух и червяков, пронзительно орал, если кормёжка задерживалась, и больно лупил клювами по подставленному пальцу. Ножки и шейки у него окрепли, глазки прояснились, на зачатках крыльев начали появляться крошечные пёрышки, а коготки отвердели. Алексеев вился над ним, как орлица над орлёнком, соревнуясь в проявлениях материнского инстинкта с алконостом. Тот больше не проронил ни слова, сколько Репей ни пытался его разговорить.

Проводник скучал. От ловли насекомых он сразу отказался, объявив, что в оговоренные функции это не входит. Он вообще относился к птенцу без приязни и едва ли не настороженно. Когда Алексеев допытывался, почему так, отвечал уклончиво, а после особенно настоятельных расспросов признался, что всегда был в принципиальных неладах с государственной властью, отчего и сбежал однажды сюда.

– С одной стороны, вроде, в Отечестве живёшь, а с другой – поодаль.

Пётр Семёнович неодобрительно хмыкнул и, размахивая сачком, побежал ловить кузнечиков.

Ещё через день Алексеев засобирался в дорогу. Он соорудил на дне своего рюкзака пуховую берложку и наловил полный садок всевозможной летающей, прыгающей и ползающей живности.

– Пора выдвигаться, – сказал он Репью, усадив возмущённо пищащего на два голоса птенца в подготовленное гнёздышко.

– Родина заждалась? – Проводник посмотрел на бравого «туриста» с иронией.

– Не нужно так, Виталий, – мягко попросил Алексеев.

– Хорошо, не буду, – серьёзно сказал Репей и переглянулся с алконостом. – Откроешь окно?

Алконост захлопал крыльями и пронзительно заклекотал. В нескольких метрах от гнезда закрутился маленький горизонтальный смерч, начал укорачиваться, одновременно расширяясь и как бы выворачиваясь наизнанку. Наконец раздался хлопок, и на месте исчезнувшего смерча появилось багровое, словно печной зев, жерло «окна».

– С ума сойти! – воскликнул Алексеев, запоздало опомнился и прикрыл рот рукой. – Простите, Виталий.

– Да ладно. Я и сам, когда в первый раз увидел, не сдержался.

– Слушайте, но если можно вот так, запросто… какого чёрта мы тащились сюда так долго?

– А это, дорогой Пётр Семёнович, пусть останется для вас загадкой. Если разгадаете, вернётесь. По рукам?

– По рукам! Так я могу идти?

– Вперёд! – сказал Репей. – Да садок не забудьте. Наши-то букашки проверенные, экологически чистые, а у вас там цыплёнка ещё неизвестно чем кормить будут. Заработает расстройство желудка – вся страна передрищется.

Алексеев натужно рассмеялся.

* * *

Усик антенны колебался медленно, словно преодолевая сопротивление жидкости. На его конце балансировала большая, очень красивая – белая с алым – бабочка. Репей присел рядом с вешкой на корточки. Девушка лежала в коконе собственных русых волос, как пасхальное яичко в гнезде алконоста. Репей посмотрел на её ступни. Татуировки исчезли без следа, пяточки были младенчески-розовыми. Мёд в чашечке пупка приобрёл золотистый цвет. Репей опустился на четвереньки и лизнул мёд языком.

Девушка поёжилась от щекотки и хихикнула.

– Я жениться собираюсь, – сообщил Репей её светящемуся лицу. – Сказали, что у вас, в Медведевском уезде, лучшие невесты.

– Ну и как, правда? – спросила девушка, открывая глаза.

– Похоже на то, – сказал Репей и подал ей руку.

Высоко в лазурном небе, невидимый с земли, истошно пел жаворонок.

2

Личности. Идеи. Мысли

Сергей Соловьев

Замки на горах

Вступление. Когда много путешествуешь, возникает соблазн – поверить в правоту «восточных» религий. Все – иллюзия, все – декорация, покрывало Майи, и только. Иллюзии, однако, создаются сознанием, и не так непроницаемы для анализа, как реальность – в предположении, что она существует. Это небольшое эссе – о переплетении иллюзии с реальностью. Сюжет, в сущности, очень ограниченный. Несколько реальных замков (в большинстве своем, на горах, в соответствии с названием) и пара замков литературных, например, замок из известного романа «Замок» Кафки. Чем не патентованный образец иллюзии?

В большинстве своем замки, о которых идет речь, находятся на территории бывшей Австро-Венгрии или по соседству, иными словами, в краях, хорошо известных Кафке. Это Петроварадин в Новом Саде (ныне – в Сербии), Пражский Град, Братиславский замок (ныне – в Словакии) и Кёнигштайн в Саксонии (недалеко от Дрездена, по соседству с чешской границей). Конкретный выбор достаточно случаен – связан с тем, что видел автор эссе, но замки эти принадлежат обширной, хотя и не очень четко определенной категории «замков на горах австро-венгерского типа».

Впрочем, автор не исключает, что, наметив тему, он сделает затем несколько шагов в сторону обобщения – разговор об иллюзии предполагает некоторую размытость границ.

Где находился замок Кафки? Конкретное расположение не так уж и важно. Используя выражение нашего мистика-визионера Даниила Андреева, где-то в пространстве австро-венгерской метакулыуры. От неопределенности места описание не становится менее выразительным.

«Весь Замок, каким он виделся издалека, вполне соответствовал ожиданиям К. Это была и не старинная рыцарская крепость, и не роскошный новый дворец, а целый ряд строений, состоящий из нескольких двухэтажных и множества тесно прижавшихся друг к другу низких зданий, и, если бы не знать, что это Замок, можно было бы принять его за городок. К. увидел только одну башню, то ли над жилым помещением, то ли над церковью – разобрать было нельзя. Стаи ворон кружились над башней» (Франц Кафка. Замок. Перевод Р. Райт-Ковалевой: Ф. Кафка. Избранное, М. Радуга, 1989, сс. 153– 329, гл. 1).

Под горой, разумеется, находится город или деревня. Последнее ближе по сюжету к роману Кафки. Герой Кафки смотрит на замок именно из такой деревни.

Сидя в ресторане с кем-нибудь из местных (у Кафки в романе «Замок» тоже было что-то в этом роде – корчма), можно послушать рассказы о тайнах замка и замковой горы. Например, о Петроварадине рассказывают, что в толще горы – пятьдесят или шестьдесят километров тоннелей. Для исторического контекста надо добавить, что Петроварадин – это мощная крепость на берегу Дуная. Крепость построили в конце XVII века, после того как Австро-Венгрии удалось отразить натиск турок и отвоевать кое-какие земли. Она контролировала судоходство по реке и прикрывала с юга Австро-Венгерские рубежи.

Человек, не знающий секретов тоннелей, заблудится в лабиринте, а врагов, проникших туда, встречали тупики, заканчивающиеся стеной с бойницами, подстерегали боковые бойницы, через которые можно стрелять из соседнего тоннеля…

Однако принципиальной особенностью замков австро-венгерского типа было то, что, в отличие от простых рыцарских замков, распоряжался в них не какой-нибудь бандит-феодал, а работала имперская (королевская, герцогская, графская – как у Кафки) бюрократия – по возможности, под защитой более или менее серьезного гарнизона.

(Из прочих секретов – не исключается что-нибудь тюремное, например в Кёнигштайне в разное время сидели изобретатель саксонского фарфора Бётгер, знаменитый анархист Бакунин, социалист Бебель. Но сейчас все эти места открыты для туристов, от прежней системы мало что осталось[1].)

Между прочим, сам Франц Кафка был довольно-таки высокопоставленным бюрократом и очень хорошо знал, как функционирует бюрократическая машина. Правда, он работал в страховой компании (страховка рабочих от несчастных случаев), но так ли уж отличается страховая бюрократия от чисто государственной? Разве что дает некоторую дистанцию, возможность взглянуть со стороны, полезную для писателя, создает некоторое «остранение». Когда наш «литературовед-формалист» Виктор Шкловский ввел в оборот это слово в 1919 году, он имел в виду именно «странность», которую придает предмету взгляд со стороны, и писал «остранение», а не так, как иногда это пишут теперь – «отстранение».

Размышления на тему «Замка» Кафки. Итак, мы сидим в ресторанчике у подножия холма (горы). На вершине – замок. Взгляд со стороны придает ему странность, таинственность. Можно сказать, окутывает его тайной. Но чем же является эта тайна – нашей иллюзией? Ведь если нам все-таки удастся проникнуть в замок (сейчас это не трудно – повсюду пускают посетителей), что мы обнаружим там, за крепостными стенами? Несколько банальных зданий казарменного типа? Несколько чуть более красивых зданий – дворцов – но тоже вполне функциональных в общей схеме управления?

Допустим, что нам удалось перенестись в прошлое, когда эта система еще работала. Попасть наверх было труднее, но значит ли это, что там нас ждали бы какие-то особые тайны? Или всего лишь несколько десятков (или сотен, или тысяч, или миллионов) бюрократов со своими бумагами?

Постараемся быть более точными, добавим к этой исторической картине кое-какие детали. Наверху находились казармы, квартиры коменданта и нескольких старших офицеров. Иногда – апартаменты еще более «крупных фигур» – губернатора, графа, герцога, короля. Остальные офицеры, скорее всего, жили на квартирах в городе, так же как и мелкие чиновники. То есть непроницаемой границы между Замком и городом, скорее всего, не было. Посыльный Варнава у Кафки живет в деревне. У него также описывается особая гостиница, где останавливаются чиновники из Замка, если им приходится ночевать внизу. Правда, может быть, следует принимать во внимание границу во времени – между служебными и свободными от службы часами. Является ли чиновник на службе тайной для самого себя во внеслужебное время?

Этот вопрос не является таким уж беспочвенным и риторическим, как может показаться. У Кафки читаем: «Как с чиновником я могу разговаривать только в его, по всей видимости, недоступной канцелярии, там в Замке, или, может быть, в гостинице, хотя это уже сомнительно. Но как частное лицо я могу говорить с ним везде» («Замок», гл. 6, «Второй разговор с хозяйкой»).

Кстати, что было тайной для работавших наверху бюрократов? Что было тайной для их начальников, для самого главного начальника над замковыми бюрократами – будь он графом, герцогом или губернатором? Быть может, народ внизу? А они – были ли они тайной для народа? Или только для приезжих, вроде «землемера К.» у Кафки? Один из персонажей Кафки (деревенский учитель) говорит: «Между Замком и крестьянами особой разницы нет». Но разницы может не быть и в отсутствие (или при наличии) тайны. Возможно, все они являются тайной друг для друга, и никакой тайны не остается, если взглянуть, так сказать, из «четвертого измерения».

Но что же все-таки создает это ощущение тайны? Непрозрачность – или «ограниченная прозрачность» перегородок? Помогают или мешают пониманию многочисленные посредники? Их список в «Замке» весьма обширен. Кажется, что их существование обеспечивается некоей бюрократической «аксиомой Архимеда». (В математике аксиома Архимеда говорит, что между любыми двумя точками на прямой находится, по крайней мере, еще одна.)

Не претендуя на полноту, упомянем секретарей чиновников из Замка (секретарь Кламма «по деревне» Мом; Эрланген…), жителей, претендующих на связь с чиновниками или Замком (Фрида, Хозяйка…), посредников между посредниками (мальчик Ханс, сын Амалии)… Секретари могут писать протоколы, которые играют роль промежуточного звена в цепи документов. «Единственный путь, который может привести вас к Кламму, идет через протоколы», – заявляет Хозяйка в гл. 9.

Каждый из персонажей, с которыми встречается К., сам по себе, так же как и содержание документов, с которыми ему приходится иметь дело, представляется банальным, ощущение тайны скорее порождают необъяснимые (не объясняемые, а если объясняемые, то объяснение сомнительно) несоответствия. Хотя барьеры и перегородки страшным образом запутывают дело, среди них нет непреодолимых. Непонятно, где проходит настоящая граница: «Они – только часть канцелярий, потом идут барьеры, а за ними другие канцелярии… Не надо заранее предполагать, что канцелярии за теми барьерами существенно отличаются от канцелярий, где уже бывал Варнава…» («Замок», гл. 16). Чтобы лучше разобраться в происходящем, быть может, стоит несколько расширить круг поисков.

«Замок» и «Улитка на склоне». Вот еще один пример, не опровергающий, а скорее, подтверждающий нашу еще не сформулированную догадку – ей еще только предстоит быть сформулированной. Заглянем в «Улитку на склоне» Стругацких.

В «Улитке…» переплетаются две сюжетные линии. Белые Скалы, где находится Управление, и лес внизу, в котором затеряны деревни. Замок на горе и «нижний мир». Та же внутренняя банальность и взаимная тайна.

Взгляд сверху: «С этой высоты лес был как пышная пятнистая пена; как огромная, на весь мир, рыхлая губка; как животное, которое затаилось когда-то в ожидании, а потом заснуло и проросло грубым мхом. Как бесформенная маска, скрывающая лицо, которое никто еще никогда не видел».

Внизу: «Больше на улице, оранжевой и красной от высокой травы, в которой тонули дома, сумрачной, покрытой неяркими зелеными пятнами от солнца, пробивавшегося сквозь лесную кровлю, никого не было. С поля доносился нестройный хор скучных голосов: «Эй, сей веселей, вправо сей, влево сей…» В лесу откликалось эхо» (Аркадий и Борис Стругацкие. «Улитка на склоне». «Советский писатель», Ленинград, 1990, гл.1.).

В «Улитке…», как и в «Замке», те же многочисленные посредники, тайна, порождаемая несоответствиями между компонентами, которые, взятые сами по себе, представляются банальными.

Взять, например, Слухача в деревне, где живет Кандид: « Мутное лиловатое облачко сгустилось вокруг голой головы Слухача, губы его затряслись, и он заговорил быстро и отчетливо, чужим, каким-то дикторским голосом, с чужими интонациями, чужим, не деревенским стилем и словно бы даже на чужом языке, так что понятными казались только отдельные фразы:

– На дальних окраинах южных земель в битву вступают все новые… Отодвигается все дальше и дальше на юг… Победного передвижения… Большое Разрыхление Почвы в северных землях ненадолго прекращено из за отдельных и редких… Новые приемы Заболачивания дают новые обширные места для покоя и нового продвижения на… Во всех поселениях… Большие победы… Труд и усилия… Новые отряды подруг… Завтра и навсегда спокойствие и слияние…» («Улитка…», гл.2).

Любому взрослому жителю государства с централизованно-бюрократической системой управления и пропаганды, типа СССР, Китая, или Ирака Саддама Хуссейна, стиль этой «радиопередачи» был бы однозначно понятен – только неясно сразу, что стоит за многочисленными пропагандистскими штампами. Ощущение тайны создается главным образом за счет кажущегося несоответствия места, способа передачи и содержания.

В отличие от «Замка», в «Улитке…» два героя. Один, Кандид, землянин-биолог, после несчастного случая оказался в лесной деревне. (Заметим, кстати, что имя его начинается на К, как у героя Кафки.) Другой – Перец, работает в Управлении на Белых Скалах, штаб-квартире землян, явном аналоге Замка.

Стругацкие пошли дальше, чем Кафка, – они попытались описать внутренний мир Замка, в целом у них представляющийся не менее абсурдным, чем мир затерянных в лесу деревень. То, что Перец находится наверху, не особенно приближает его к разгадке происходящего. Даже то, что в конце он сам неожиданно становится Директором. Не думаю, кстати, что такой поворот темы вызвал бы особые возражения у Кафки. Думаю, что Стругацкие это прекрасно понимали.

Главные герои обеих сюжетных линий «Улитки…» пытаются нащупать в окружающем их абсурде некоторый смысловой стержень. Кандид в конце концов находит смысл в том, чтобы защищать ее туповатых жителей от того, что он называет жерновами прогресса.

«Плевать мне на то, что Колченог – это камешек в жерновах их прогресса. Я сделаю все, чтобы на этом камне жернова затормозили. (…)

На поле вдруг зашумели. Завизжали женщины. Много голосов закричало хором:

– Молчун! Эй, Молчун!

Колченог встрепенулся.

– Никак мертвяки! – сказал он, торопливо поднимаясь. – Давай, Молчун, давай, не сиди, посмотреть хочу.

Кандид встал, вытащил из-за пазухи скальпель и зашагал к окраине» («Улитка…», гл. 11).

Может быть Перец, оставшийся наверху, в «Замке» на Белых Скалах, не столь удачлив в своих поисках смысла, но он тоже его отчаянно ищет.

Этим они оба напоминают землемера К. из романа Кафки. Маленький смысл или огромный – но смысл К. необходим. Он заявляет в разговоре с деревенским старостой: «честолюбие мое не в том, чтобы ради меня вырастали и рушились огромные груды папок с моим делом, а в том, чтобы мне дали спокойно заниматься своей мелкой землемерной работой за маленьким чертежным столиком» («Замок», гл. 5, «У старосты»).

Любопытно отметить элементы сходства и различия в романе Кафки и в «Улитке…». Возьмем, например, роль женщин.

Сходство, несомненно, в том, что даже те, которые кажутся глуповатыми и недалекими, куда лучше понимают законы того странного мира, где оказался герой. Нава и Алевтина у Стругацких, Фрида, Ольга, Амалия, Пепи у Кафки…

«Пиво разливала молоденькая девушка по имени Фрида. Это была невзрачная маленькая блондинка, с печальными глазами и запавшими щеками, но К. был поражен ее взглядом, полным особого превосходства. Когда ее глаза остановились на К., ему показалось, что она этим взглядом уже разрешила многие вопросы, касающиеся его» («Замок», гл. 3, «Фрида»).

«– Пусенька, – сказала Алевтина. – Все это ты посмотришь. Все это я тебе покажу. Все это ты прочитаешь своими близоруконькими глазками. Но ты пойми: позавчера не было директивы, вчера не было директивы – если не считать пустякового приказика о поимке машинки, да и то устного… Как ты думаешь, сколько времени может стоять Управление без директив?» («Улитка…», гл. 10, в которой Перец становится директором).

Различие, однако, в том, что у Кафки женщины играют явно подчиненную роль по отношению к чиновникам из Замка, в то время как у Стругацких они куда более самостоятельны.

Внимательный читатель Стругацких помнит – в «Улитке…», помимо Управления, наличествует еще одна сила, в лесу – более могущественная, чем земляне из Управления. Сила, которую направляют таинственные (опять «таинственные») подруги, те, которые преобразовывают лес, которые командуют легионами невидимых Строителей, которым подчиняются биороботы-мертвяки. Подруги, которые могут убивать и воскрешать взглядом.

Заметим, что их Город тоже находится на холме и по своей недосягаемости (по своей функции) тоже напоминает Замок.

Вопрос – много ли от этого меняется? Не оказалась бы эта тайна, если взглянуть изнутри, не менее банальной, чем все остальные?

Может быть, для ответа стоит припомнить встречу Кандида в «Улитке…» с тремя женщинами-подругами-хозяйками – матерью его жены Навы и с двумя другими. Первая реакция подруг на появление Навы, которая бросается на шею матери, вполне издевательская. Оказывается, у подруги есть дочь – и значит, был муж, в то время как нормальные повелительницы леса превосходно размножаются безо всяких мужей.

«– Ай-яй-яй, – говорила беременная женщина, смеясь и качая головой. – И кто бы мог подумать? Могла бы ты подумать? – спросила она девушку. – И я нет. Милая моя, – сказала она Навиной матери, – и что же? Он здорово пыхтел? Или он просто ерзал и обливался потом?» («Улитка…», гл. 8).

Последующее их поведение – равнодушная жестокость, забота о «деле» преобразования Леса, собственническое чувство по отношению к Наве со стороны ее матери – нисколько не опровергает этой банальности.

Большая самостоятельность женщины у Стругацких – всего лишь отражение духа времени, свидетельство реализма обоих произведений. Написание фантастических произведений – честный способ приблизиться к непостижимой реальности.

Наиболее гротескные сцены в «Улитке…» и в «Замке» прямиком заимствованы из повседневной реальности, характерной для той страны и того времени, когда они сочинялись.

Убегая, напуганный до смерти, со склада с машинами (машины обсуждают, что хорошо бы избавиться от людей, которые только мешают), Перец случайно смешивается с толпой, бегущей кросс – для сотрудников Управления, разумеется, периодически устраиваются спортивные соревнования.

«Он влетел в толпу, и толпа расступилась перед ним, и перед его глазами мелькнул квадратный флажок в шахматную клетку, и раздались одобрительные возгласы, и кто-то знакомый побежал рядом, приговаривая: «Не останавливайтесь, не останавливайтесь…» Тогда он остановился, и его тотчас обступили и накинули на плечи атласный халат. Раскатистый радиоголос произнес: «Вторым пришел Перец из отдела Научной охраны, со временем семь минут двенадцать и три десятых секунды… Внимание, приближается третий!»» («Улитка…», гл. 9).

В «Замке» описывается праздник деревенской пожарной команды.

«Замок тоже принял участие, оттуда прислали в подарок новый насос. (…) Так вот, Сортини принимал участие в передаче насоса. (…) Но Сортини не обратил на нас внимания – не по личной прихоти, а как все чиновники, он выказывал полное безразличие к людям. (…) И только когда мы почтительно поклонились и отец стал извиняться за нас, он посмотрел на нас, взглянул на всех по очереди усталыми глазами; казалось, он вздыхает оттого, что мы подходим друг за другом, пока его взгляд не остановился на Амалии. (…) Тут он опешил, перескочил через рукоятку насоса, чтобы подойти поближе к Амалии, и мы, не разобрав, в чем дело, все, во главе с отцом, двинулись было ему навстречу, но он остановил нас, подняв руку, а потом махнул, чтобы мы уходили». («Замок», гл. 17, «Тайна Амалии».)

После встречи на празднике Сортини пишет Амалии развязно-грубое письмо. В письме он вызывает Амалию к себе в гостиницу. Амалия разрывает письмо на глазах у посыльного. Ее обвиняют в оскорблении посыльного из Замка, и от нее с семьей отворачивается вся деревня.

Если вернуться к линии Белых Скал (а также к сюжету «Замка») – и там и там присутствует стремление героя прорваться наверх, чтобы хоть в чем-то разобраться.

Землемер К. все время пытается попасть в Замок или хотя бы лично поговорить с чиновниками оттуда. Что ждет его в будущем – окончательное падение или взлет, – не вполне ясно. «У Ханса возникла убежденность, что хотя К. и пал так низко, что всех отпугивает, но в каком-то, правда, очень неясном, далеком будущем он всех превзойдет». («Замок», гл. 13).

Кандид пытается вернуться на Белые Скалы.

Перец на Белых Скалах пытается встретиться с Директором – и в конце, неожиданно для себя, сам становится им. Но что это ему приносит? Не говоря о власти, но хотя бы в области понимания?

В заключение сравнения «Улитки…» и «Замка» заметим, что при внимательном чтении мир «Замка» кажется куда более рациональным, чем при поверхностном, а «Улитки…» наоборот. Возможно, все действующие лица в «Замке» абсолютно рациональны в пределах (каждый – своего) узкого отсека, и ощущение абсурда создается столкновением этих – не понимающих друг друга – рациональностей. В то же время в «Улитке…» чувствуется присутствие некоей не обсуждаемой героями глубинной основы, которой они, даже в мыслях, боятся коснуться, а поверхностное ощущение рациональности создается стилем – оба героя, и Кандид, и Перец, так или иначе связаны с наукой, да и авторы писали научную фантастику в расчете на соответствующего читателя. Впрочем, «Замок» – произведение незаконченное…

Литература и жизнь. Вернемся от литературы к реальности – помимо старинных замков, потерявших свою функцию, у нас в стране, в нашей системе власти, есть свой собственный «замок» – Кремль[2].

И мы (во всяком случае, большинство из нас) пытаемся честно делать свое дело, вопреки завихряющемуся вокруг нас абсурду.

И мы – что греха таить – нередко думаем, что неплохо бы понять, что происходит «там», «наверху», мечтаем во всем (или хоть в чем-нибудь) разобраться, а кое-кто – и пробиться поближе к власти.

В общем, сейчас, наверное, самое время перейти к заключительной части эссе и сформулировать наконец явным образом ту нехитрую догадку, о которой уже упоминалось – тайну порождает граница, мембрана, интерфейс, а внутри может не быть никакой тайны.

К слову – о Кремле, как одном из воплощений кафкианского замка. Недавно заглянул в мемуары Черчилля и наткнулся на вполне кафкианскую, на мой взгляд, сцену. Несмотря на то, что действующими лицами являются Черчилль и Сталин, т. е. те, кто как будто находится на самом верху, сцена выглядит чудовищно банальной. Акцент, скорее, на слове «чудовищно».

«Создалась деловая атмосфера, и я заявил: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам – в Югославии?» Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и написал:

«Румыния

Россия – 90 процентов

Другие – 10 процентов

Греция

Великобритания (в согласии с США) – 90 процентов

Россия – 10 процентов

Югославия – 50:50 процентов

Венгрия

50:50 процентов

Болгария

Россия – 75 процентов

Другие – 25 процентов».

Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую птичку, вернул его мне. Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать».

А где же здесь тайна? Она возникает по дороге через все те мембраны, где подобные «решения» преобразуются в судьбы народов.

Еще один документ, связанный с Кремлем, – если подумать, еще более «кафкианский». В Музее политической истории в Санкт-Петербурге хранится записка Сталина Косыгину, в сороковые годы работавшему в Ленинграде.

«Т. Косыгин!

Посылаются Вам дары от Господа-Бога (я – исполнитель его воли).

Надо бы послать больше, да в резерве нехватка.

Обратите внимание на рыбу – называется она «белорыбица». Хорошая, говорят, рыба.

Сталин.

Привет!

22.10.48».

Над Кремлем угадываются уходящие в небесную мглу божественные иерархии…

Но вернемся к художественной литературе. И в исторической реальности, и в литературе делаются попытки осмысления.

О чем-то подобном думает Кандид в конце «Улитки…»: «М-да. Странно, никогда раньше мне не приходило в голову посмотреть на Управление со стороны. И Колченогу не приходит в голову посмотреть на лес со стороны. И этим подругам, наверное, тоже. А ведь это любопытное зрелище – Управление, вид сверху. Ладно, об этом я подумаю потом» («Улитка…», гл. 11).

Как говорится, слава героям…

Трудно, однако, на этом закончить, примириться с тем, что любая тайна – это иллюзия, что мы сражаемся с ветряными мельницами. Хорошо, пусть внутри нет никакой тайны, но, может быть, именно границы, их «тонкая структура», являются ее носителями? Это предположение перекликается с некоторыми фантастическими или полуфантастическими идеями и аналогиями. Вся информация, вся «память» об объектах, сгинувших в «черной дыре», сохраняется на ее границе, «горизонте». Мы думаем в основном корой головного мозга (т. е. тонким слоем на его поверхности). В конце концов, смотрим на экраны, пишем на бумаге. Есть еще голография, когда полная информация об объеме сохраняется в тонком плоском кусочке материала…

И в заключение – снова об «Улитке…» и о «Замке». Если сходство между ними частично объясняется литературным диалогом (Стругацкие в момент написания «Улитки…», разумеется, были знакомы с переводами произведений Кафки независимо от их «официальной» публикации), то настоящая проблема состоит в том, что они пишут об одном и том же – о многослойном мире, кажущемся загадочным (часто – загадочно-абсурдным) почти в каждом своем проявлении, хотя на девяносто (или больше) процентов состоящем из загадочных друг для друга банальностей. В хорошей фантастике куда больше реализма, чем принято считать[3].

На поверхностный взгляд, повседневная реальность кажется банальной. Интересный вопрос – что будет в остатке, если снять эту банальность. И автор «Замка», и авторы «Улитки…», несомненно, об этом думали[4].

Константин Фрумкин

Опасность захвата мира консалтинговыми компаниями

В древнем мире хозяин определял, что и когда должен делать раб. Можно предположить, что во многих случаях на хозяевах и надсмотрщиках лежала ответственность за «тайм-менеджмент» раба: они указывали, когда ему вставать, когда ложиться, когда принимать пищу, когда и за какую работу приниматься.

В наше время роли переменились на прямо противоположные: рабы определяют, что и когда делать хозяевам. У современных «хозяев жизни», топ-менеджеров и крупных чиновников, их ассистенты, их аппарат и всевозможные протокольные службы отвечают за их расписание. Разумеется, босс может нарушить расписание, может вырваться из накинутой на него узды, – но это экстраординарные случаи, а в повседневной жизни они вынуждены подчиняться составленному графику. Насколько можно судить, чем выше положение должностного лица, тем в большей степени начальник оказывается в зависимости от подчиненных, определяющих, что и когда ему делать. Глава крупного государства совершает официальные визиты, которые готовят многочисленные ведомства, – и он часто не может повлиять ни на содержание предстоящих международных переговоров, ни на их время, ни на их место.

Власть, полученная ассистентом над своим боссом, возникла из того обстоятельства, что шеф решил переложить на кого-то работу по упорядочению информации обо всех факторах, определяющих его день. Мнимая власть помощника, составителя графика встреч определяется тем, что на самом деле действия «большого босса» определяются внешней средой, а ассистент выполняет роль «терминала», упорядочивающего отношения шефа и среды.

Итак, то, что в ситуации рабства было выражением власти над зависимыми людьми, в наше время является эксклюзивной услугой, которую высокопоставленные лица требуют от зависимых людей.

При этом мы знаем, что «демократическое» развитие нашей цивилизации очень часто приводит к тому, что эксклюзивные сервисы, которые лишь элитарии получают от своих слуг или подчиненных, рано или поздно становятся общедоступными, и оказывать их начинают либо публичные институты, либо коммерческие фирмы. Раньше садовник был слугой у господина, сегодня это высокооплачиваемый приходящий работник.

Видя сегодня ассистента, составляющего график встреч своего босса, мы можем предвидеть новый уровень рабства человека от общества – когда всякий сравнительно дееспособный член социума будет добровольно принимать над собой власть консультативных фирм, которые и будут определять, что и когда ему делать. В эффективном тайм-менеджменте нуждаются все, не только начальники, тайм-менеджмент постепенно становится сложной наукой и искусством, а раз так, то нет причин ждать, чтобы частный тайм-менеджмент оставался уделом дилетантских экспериментов, проводимых всяким над собой индивидуально. Рано или поздно должно возобладать мнение, что принятие решений, что и когда человеку делать, должно быть доверено профессионалам.

И эта футурологическая фантазия – лишь частный случай более общего тренда развития нашей цивилизации, который можно охарактеризовать как «аутсорсинг принятия решений».

Не стоит забывать, что всякое принятие решения – бремя, нагрузка, требующее нервных и эмоциональных издержек. Это усилие, это забота, которую любой человек с удовольствием бы переложил на другого – если только подобное делегирование не порождало бы опасность, что другой будет злоупотреблять полученной властью. Многие мыслители (например, Стефан Цвейг в очерке о Кальвине) отмечают, что именно желание переложить на кого-то бремя принятия решений и является питательной почвой для многих диктатур.

Когда люди сегодня дарят подарки, то главная проблема дарителя заключается не в том, чтобы найти деньги на покупку, а в том, чтобы выбрать, что подарить. Проблема эта становится часто мучительной и неразрешимой. И если дарящий, несмотря на все препятствия, ее все-таки решает, то совершенные им моральные и умственные усилия образуют некую информационную и экзистенциальную ценность, которая и преподносится в дар. Так совершенно новый, глубокий смысл образуется у старой поговорки: дорог не подарок, дорого внимание.

Если необходимость выбирать приносит дискомфорт, то, конечно, за нее должны взяться психотерапевты. Впрочем, не одни только психологи будут помогать людям делать выбор. Нет никакого сомнения, что в будущем рядовой гражданин будет пользоваться услугами все большего количества консультантов по самым разным вопросам. Вполне возможно, что в сферу действия профессионального консультирования в будущем попадут вопросы, которые сегодня пока еще считаются делом исключительно личным. Как лучше найти работу? Какое из предложений выбрать? Как лучше принять гостей? Какой автомобиль купить? Каким врачом воспользоваться? Как лучше построить свой досуг? И может быть даже – что подарить на день рождения? Не исключено, что адвокатами и прочими советниками будут пользоваться не только при покупке домов, но и при совершении куда менее масштабных социальных действий.

Формально – консультант не уничтожает свободу воли, не лишает человека власти над своими поступками, не посягает на суверенитет личности, – но боязнь ошибиться и вера в то, что профессионал знает лучше, делает члена сложного социума беззащитным перед авторитетно высказываемым мнением.

В описаниях современного американского общества врачей и юристов часто выделяют в особую категорию специалистов. Для этого есть много причин: они традиционно относятся к числу свободных профессий, они хорошо оплачиваются, и их услуги универсальны и нужны всем. Однако есть и еще одна причина особого отношения к этого рода профессионалам: они подавляют людей в ситуациях, когда те совершенно свободно должны принимать якобы самостоятельные решения.

Лечение и совершение правовых действий предполагает вменяемость, свободу и ответственность субъекта. Он должен принимать решение: соглашаться ли на операцию, подавать ли судебный иск? Но хотя все эти решения он принимает сам, фактически квалифицированные советники лишают человека его «суверенитета» – поскольку дилетант в большинстве случаев не решится ослушаться рекомендаций тех, в чьей квалификации он уверен.

Есть все основания предполагать, что в будущем чем дальше, тем больше будет расширяться число сфер, в которых граждане современного социума будут жертвовать своей свободой в пользу всевозможных советников и «сервисов». Там, где сегодня люди решаются принимать решение по собственному усмотрению, завтра они будут обращаться за консультациями, посещать тренинги и вставать на абонентское обслуживание к профессионалам, вооруженным наукой.

К числу таких вопросов, которые завтра рискуют быть отданы на откуп консультантам, может быть и составление плана дня, и выбор оптимального маршрута перемещения по городу, и траектория карьеры, и построение личных, дружеских и сексуальных отношений, и организация вечеринки, и прием гостей, выбор того, куда и как поехать в отпуск, и выбор костюма, приличествующего данному поводу, и, наконец, выбор самого консультанта.

Так, например, если сегодня кадровые агентства помогают составить «куррикулюм витэ», «резюме» соискателя, то послезавтра они могут прочерчивать всю траекторию карьеры и давать человеку советы, какую ему работу выбирать, следует ли принимать данное предложение работодателя и вообще, как себя вести, чтобы выбрать наиболее перспективную в карьерном отношении жизненную тропу.

С точки зрения сегодняшнего дня человек будущего может выглядеть на редкость инфантильным, лишенным инициативы и самостоятельности – поскольку огромное количество его действий за него будут предопределять всевозможные внешние силы, институционализированные сервисы и т. д.

В принципе, в этом нет ничего фантастического, поскольку уже сегодня огромное количество действий опосредуется различными сервисами, хотя это происходит не всегда, не во всех случаях. Деньгами можно управлять самому, но можно слушаться советов брокеров и финансовых консультантов. Невест и любовников можно искать самим, а можно через службы или сайты знакомств. Организовать свадьбу можно самим, но все чаще для этого приглашают специальных распорядителей. Выяснять отношения с женой можно кустарно – но можно с помощью семейных психологов, а там и юристов. Занимаются спортом очень часто под руководством тренеров, а питаются– под руководством диетологов. Путешествие можно устроить самому, составив его план и забронировав авиабилеты и отели, – однако все это можно отдать на откуп туристическому агентству. Купив готовый тур, вы не просто покупаете услуги – вы фактически на определенное количество дней отдаете себя в распоряжение «профессионалов», которые будут в течение этих дней определять, когда и что вам делать, по какому маршруту перемещаться и где и когда питаться: важнейшие вопросы человеческой жизни они будут решать за вас.

Таким образом, во власти сервисных служб и консультантов над людьми нет ничего нового – нужно лишь представить, куда может завести расширение их власти.

Сегодня консультанты помогают устроить отдельные этапы жизни – свадьбу, вечеринку, развод, похудение. Завтра вопрос встанет об объединении всех подобных услуг в единую систему. Консультанты будут предоставлять «реструктуризацию» и «реинжиниринг» человеческой жизни. Возникнут «лайф-менеджмент» и «лайф-инженерия».

Важная причина, позволяющая прогнозировать тотализацию власти консультативных сервисов, заключается еще и в том, что «внешние советники» могут не просто помогать людям выбирать оптимальный способ действия, но и увеличивать эффективность их действий, координируя между собой.

Наилучшей иллюстрацией этого могут служить процессы, происходящие в сфере автомобильного движения. Сегодня в Москве многие машины движутся, выполняя указания спутниковых навигаторов. Водители подчиняются внешнему сервису, который указывает, куда им ехать. Ну, пока что навигаторы просто заменяют карту города. Однако нужно совсем не много – объединить все навигаторы в единую компьютеризированную систему, чтобы они начали не просто подсказывать маршрут, но и регулировать автомобильные потоки, согласовывая планы разных водителей, пуская в случае необходимости некоторые машины по объездным маршрутам, помогая уменьшить пробки, и так далее.

Причем очевидно, что подобная система была бы еще более эффективной, если бы она работала в единой сети с теми электронными сервисами, которые занимаются тайм-менеджментом, составляют графики встреч и расписания дня всех жителей города. В этом случае система смогла бы оптимизировать не только маршруты и скорость движения автомобилей, но и минуту выхода водителя из здания, время пользования автомобилем, места встреч… Люди смогут сэкономить массу времени и сил, если отдадут себя в рабство системе электронных ассистентов и навигаторов. Если говорить об автотранспорте, то дальнейшим шагом развития этой системы была бы передача «навигаторам» и самого управления автомобилем, превращение навигаторов в автопилоты. Человек в этом случае превратился бы в пассажира в собственном автомобиле и даже не выбирал, а лишь санкционировал маршрут, предложенный ему системой, – потому что едет он на встречу, место, время, а может быть, даже и содержание которой тоже назначено «ассистентами».

Но еще интереснее то, что так же, как навигаторы могут оптимизировать движение автомобилей по городу, аналогичные сервисы могут координировать движение людей на социальных лифтах и т. п.

К этому надо добавить, что очень «кстати» средства связи достигают сегодня головокружительного прогресса. Сегодня мобильный телефон является неотъемлемой частью экипировки горожанина, а завтра произойдет «чипизация мозга», и человек буквально срастется с техническими устройствами. Если так, то можно только гадать, как этим могут воспользоваться консультативные сервисы. Человек станет уподоблен радиоуправляемому самолету, причем системы помощи и консультирования будут постоянно давать ему указания – иногда и прямо в мозг, а если позволить воображению разойтись – даже на подсознательном уровне.

Здесь можно было бы предложить две иллюстрации подобных отношений из научной фантастики. Одна иллюстрация – рассказ Роберта Шекли «Рыцарь в серой фланели», в котором одинокие люди становятся клиентами нью-йоркской Службы романтики. Клиенты получают от службы незаметные радиоустройства, которые дают им указания – куда пойти, как завести разговор, – в результате Служба романтики ненавязчиво сводит одинокие сердца.

Вторая иллюстрация – роман Брюса Стерлинга «Священный огонь», в котором люди требуют от сети (Интернета или его потомка) совета в различных жизненных ситуациях.

Роман начинается так: «Миа Зиеманн нужно было выяснить, как следует одеться, отправляясь к умирающему. Сеть советовала одеваться как можно проще и держаться как можно более непринужденно».

Тут можно отметить, что сегодня уже намечается конкуренция между стихийными сервисами, возникающими в сети усилиями добровольцев, и сервисами «профессиональными», действующими на платной основе. Роль внешних ассистентов могут исполнять не обязательно платные консалтинговые сервисы, но и сетевые структуры, аналогичные Википедии, и публичные институты вроде «Электронного правительства», и бесплатные сервисы вроде Гугла. Но, какова бы ни была их экономическая природа, по отношению к человеку это будет внешняя сила, воплощающая давление общества и среды.

Можно себе представить, какие конфликты будут сотрясать общество, жизнь людей которого планируется внешними консультантами.

Они будут жаловаться на сервисы и советников, которые дерут кучу денег, а ничем не могут помочь, не могут обеспечить карьеру, не создают счастья в личной жизни, не могут помочь достичь желаемого.

Представители консультативных и сервисных структур будут оправдываться, говоря, что они лишь помогают и дают советы, но карьеру и жизненный успех консультант обеспечить не может, они зависят от самого человека.

Но, как и в случае с врачами, – в их помощь не верят, но от их услуг отказаться не могут.

Будут, конечно, самодовольные консерваторы – «натуристы», которые принципиально не будут пользоваться услугами консультантов по планированию жизни, говоря, что все равно лучше их самих ни их день, ни их дела никто спланировать не сумеет.

И, конечно, будут многочисленные жалобы на социальное неравенство. Раз богатые могут позволить себе более качественные, более дорогостоящие службы «лайф-менеджмента», то их жизнь строится более оптимально, они теряют в течение дня меньше времени зря, им лучше подсказывают, с кем нужно встретиться, – так о каком равенстве возможностей можно говорить?

Главный вывод, который подсказывает эта фантазия-прогноз, заключается в том, что сфера применения человеческой свободы совпадает со сферой хаоса, сферой иррационального. Там, где реальность может быть рационализирована, индивид попадает в зависимость от осуществляющих эту рационализацию институтов. И только в ситуации неопределенности, в ситуации хаоса никто на помощь индивиду прийти не может, – и именно потому, что он оказывается беспомощным и брошенным, он остается свободным и не порабощенным.

3

Информаторий

«Партенит» – 2011

Литературный семинар под руководством известных писателей-фантастов Генри Лайона Олди и Андрея Валентинова состоялся в пгт. Партенит (АР Крым) с 12 по 19 мая 2011 г. под эгидой общественной организации «Созвездие Аю-Даг».

На семинаре были подвергнуты подробному разбору тексты тринадцати романов и повестей. В работе семинара приняли активное участие вольнослушатели. Всего в работе участвовало сорок шесть человек из России, Украины, Беларуси, Казахстана, Узбекистана.

На открытии состоялась презентация опубликованных текстов семинаристов прошлых двух семинаров:

НИНА ЦЮРУПА (Москва), роман «Человек человеку», М.: ЭКСМО;

НАТАЛЬЯ ЛЕСКОВА (Пермь), повесть «Марсианин», в сб. «Бозон Хиггса», М.: «Снежный Ком М»;

АЛЕКСЕЙ КИРСАНОВ (М. Дробкова, Ю. Гавриленко), роман «Первый Судья Лабиринта» (на семинаре разбирался под названием «Эссенциалист»), М.: ЭКСМО;

ИГОРЬ ВЕРЕСНЕВ (Макеевка), роман «Лунный Зверь», М.: ЭКСМО;

ТИМ СКОРЕНКО (Москва), роман «Сад Иеронима Босха», М.: «Снежный Ком М».

Все книги преподнесены в дар Партенитской поселковой библиотеке.

Роман Натальи Щербы «Часодеи: Часовой Ключ», М.: РосМэн (на семинаре разбирался под названием «Часовой ключ для Василисы») презентован не был, так как автор не предоставил Оргкомитету экземпляр книги.

Из текстов прошлогоднего семинара также готовятся к выходу книги О. и А. Семироль «Полшага до неба» (СПб, «Астрель») и Ю. Скуркис и А. Соловьёва («Терра», М. «Экслибрис»). Повесть Д. Лужина «Сфера» принята к публикации в издательство «Снежный Ком М».

Таким образом, из двадцати пяти прошедших два предыдущих семинара текстов более трети опубликовано или готовятся к публикации.

По итогам нынешнего семинара.

Из семи текстов группы Г.Л. Олди рекомендованы к изданию (с минимальными доработками):

ВИТАЛИЙ КРИВОНОС (Днепропетровск), повесть «Край моих предков»;

НАТАЛЬЯ ДЕЕВА (Севастополь), роман «Хирург»;

АРИНА ТРОЙ (Ташкент), Марина Артлегис (С. – Петербург), роман «Тёмные твари».

Прочие тексты группы могут быть рекомендованы к изданию после глубокой и тщательной переработки.

Из шести текстов группы А. Валентинова рекомендованы к изданию (с минимальными доработками):

АЖДАР УЛДУЗ (Атырау (Гурьев)), роман «Сэйд»;

ЕЛЕНА КРАСНОСЕЛЬСКАЯ (Запорожье), повесть «Точка отсчёта».

Прочие тексты группы могут быть рекомендованы к изданию после глубокой и тщательной переработки.

Состоялся семинар по фантастическому рассказу под руководством Антона Первушина. По результатам семинара были отобраны для рекомендации Б.Н. Стругацкому в видах публикации в журнале «Полдень, XXI век» следующие рассказы:

ЕЛЕНА КРАСНОСЕЛЬСКАЯ (Запорожье), «Фантзона»;

АРИНА ТРОЙ (Ташкент), «Колыбельная для демона».

Для рекомендации в журнал «Наука и Жизнь»:

ИГОРЬ ВЕРЕСНЕВ (Макеевка), «Вирт-терапия»;

АРИНА ТРОЙ (Ташкент), «Прививка».

В субботу 14 мая состоялось расширенное заседание общекрымского КЛФ «Аю-Даг» при участии Г.Л. Олди и А. Валентинова. Были заслушаны доклады:

«Основные психотипы в сценаристике» (С. Байтеряков, Н. Егорова, г Химки,);

«Подражание Творцу» ( С. Шульга, г. Киев).

По окончании обсуждения текстов семинаристов состоялся ряд заседаний на общелитературные и околофантастические темы.

Также состоялось выездное заседание рассказного семинара под руководством Егоровой и Байтерякова.

Стенограммы заседаний семинара «Партенита-2011» будут выкладываться по мере расшифровки на сайте http://audag.org/

Источник информации: http://audag.org/

«Аэлита» – 2011

Очередной 28-й Европейско-Азиатский фестиваль фантастики «Аэлита» прошёл в Екатеринбурге с 25 по 28 мая 2011 года. При этом в 2011 году исполнилось 30 лет с начала вручения литературной премии «Аэлита».

Фестиваль «Аэлита» является одним из крупнейших культурных событий города Екатеринбурга и региона с интересными традициями и богатой историей. Лауреатами главной премии фестиваля в разные годы становились такие признанные писатели, как братья Аркадий и Борис Стругацкие, Владислав Крапивин, Кир Булычёв, Сергей Лукьяненко, Василий Головачёв. Фестиваль «Аэлита», безусловно, способствует поддержанию и развитию положительного имиджа Екатеринбурга, Свердловской области и всего Уральского региона.

В 2011 г. гостями фестиваля стали такие известные писатели, как Дмитрий Громов и Олег Ладыженский, пишущие много лет под псевдонимом Генри Лайон Олди, Николай Басов и Антон Первушин. Из уральских авторов присутствовали Татьяна Устименко, Алексей Глушановский, Борис Долинго (нынешний организатор фестиваля), Александр Сивинских, Антон Орлов, Максим Черепанов, Андрей Скоробогатов, Анна Сырцова, Эльдар Каиров и другие.

Завершился фестиваль традиционной поездкой на границу Европы и Азии с пикником.

В 2011 году по итогам голосования Всероссийских жюри по двум старейшим премиям фестиваля – премиям «Аэлита» и мемориальной премии им. И.А. Ефремова (вручаются с 1981 и 1987 гг. соответственно) премии распределились таким образом:

1. Премия «Аэлита» (вручается с 1981 г.) – Генри Лайон Олди (Харьков, Украина).

Кроме того, в честь 30-летия начала вручения премий фестиваля «Аэлита» решением оргкомитета фестиваля вторая премия «Аэлита-2011» вручена занявшему второе место по итогам голосования одному из старейших фантастов страны Евгению Войскунскому.

2. Мемориальная премия им. И.А.Ефремова (вручается с 1987 г.) – здесь победил мэтр Российской Фантастики – Борис Натанович Стругацкий.

Также в честь 30-летия начала вручения премий фестиваля «Аэлита» решением оргкомитета фестиваля вторая премия им. И.А. Ефремова в 2011 г. вручена коллективу портала «Fantlab.ru», занявшему второе место по итогам голосования.

По остальным премиям фестиваля с этого года голосование проходило на самом фестивале среди зарегистрированных участников. Его итоги таковы:

3. Премия «Старт» (вручается с 1989 г.) – Виталий Абоян (Ростов-на-Дону) с романом «Древо войны».

4. Мемориальная премия им. В.И.Бугрова (вручается с 1997 г.) – редакция издательства «Снежный ком М» (Глеб Гусаков, Эрик Брегис, Дмитрий Федотов).

5. Мемориальная премия им. И.Г.Халымбаджи – Орден «Рыцарь фантастики» (вручается с 2002 г.)

– Антон Первушин (Санкт-Петербург)

– Николай Басов (Москва)

– Илья Тё (Владивосток)

– Борис Долинго (Екатеринбург).

– Премия «ЕврАзия» (вручается с 2004 г.) – Алексей Глушановский (Екатеринбург)

– Премия за Конкурс короткого рассказа ККР-2011 (проводится с 2005 г.) – победитель голосования участников Александр Семыкин (Екатеринбург).

Кроме того, по номинации почётных гостей фестиваля Дмитрия Громова и Олега Ладыженского присуждены три поощрительные премии участникам ККР-2011. Ими стали Кира Калинина (Тюмень), Ефим Гамаюнов (Петровск) и Дэн Шорин (Тула).

Источник информации: http://www.aelita81.ru/

«АБС-премия» – 2011

21 июня в Санкт-Петербурге состоялась тринадцатая церемония награждения дипломантов и лауреатов Международной премии в области фантастической литературы имени А. и Б. Стругацких («АБС-премия»), учрежденной санкт-петербургским Центром современной литературы и книги (при участии Правительства СПб) в 1998 году.

По итогам 2010 года в шорт-лист премии попали:

В номинации «Художественная проза»:

– Андрей Рубанов с романом «Живая земля» – М.: Астрель: ACT, 2010.

– Вячеслав Рыбаков с романом «Се, творю» – М.: Эксмо, 2010.

– Тим Скоренко с романом «Сад Иеронима Босха» – М.: Снежный Ком М, 2010.

В номинации «Критика и публицистика:

– Сергей Переслегин с книгой «Возвращение к звездам: Фантастика и эвология» – М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2010.

– Геннадий Прашкевич с книгой «Герберт Уэллс» – М.: Вече, 2010.

– Максим Чертанов с книгой «Герберт Уэллс» – М.: Молодая гвардия, 2010.

Шесть произведений-финалистов были выбраны Б. Стругацким из пяти десятков романов, повестей, рассказов и двадцати нехудожественных книг, эссе, критических исследований и литературоведческих работ, предложенных номинационной комиссией. Лауреатов определило жюри, состоящее из семнадцати писателей и критиков, живущих в Петербурге, Москве и других городах России.

На церемонии 21 июня присутствовали четверо дипломантов – по уважительным причинам не смогли участвовать Сергей Переслегин и Максим Чертанов.

Еще утром в городе властвовал дождь, однако к обеду природа смилостивилась: традиционное водное путешествие по рекам и каналам Петербурга прошло при солнышке.

Церемония награждения началась в 15 часов. Протекала она традиционно в Белом зале Центра современной литературы и книги.

Гостям представили финалистов. «Тронную» речь отсутствующего по болезни Бориса Стругацкого прочитал Александр Житинский.

Финалисты и спонсоры получили дипломы за подписью мэтра.

А чуть позже члены Оргкомитета Андрей Измайлов и Андрей Лазарчук вскрыли конверты с именами лауреатов, и стало известно, что медалей «Семигранная гайка» в этом году удостоены петербуржец Вячеслав Рыбаков и Геннадий Прашкевич из Новосибирска. Оба стали обладателями «Семигранной гайки» во второй раз.

По традиции победители, загадав желание, расписались на Золотом Шаре.

Все дипломанты и лауреаты получили также и денежные премии.

Завершилась церемония также традиционно – фуршетом «Пикник на обочине».

Николай Романецкий, отв. секретарь Оргкомитета

Наши авторы

Дарья Беломоина (род. в 1987 г. в с. Первомайское Крымской обл.). Закончила филологическое отделение ГФ НГУ. Фрилансер, делает кукол, игрушки и украшения ручной работы. В нашем альманахе печаталась неоднократно. Живет в Новосибирске.

Александр Габриэль – бывший минчанин, по образованию инженер-энергетик, с 1997 года проживающий с семьей в пригороде Бостона, США. Активно печатается с 2004 года. В числе журнальных публикаций «Новый Журнал», «Новое Русское Слово», «Терра Нова» (США), «Крещатик» (Германия), «День и Ночь», «Нева», «Дети Ра» (Россия) и многие другие. Победитель и лауреат многих поэтических конкурсов. Автор двух книг стихов.

Майк Гелприн (род. в 1961 г. в Ленинграде) окончил Ленинградский политехнический институт. Сменил множество работ и профессий. Писать начал в 2006-м, увлёкся писательством отчаянно и бесповоротно. Написал около сотни повестей и рассказов, закончил первый роман. Победитель и призёр множества сетевых литературных конкурсов. Известен в сети как Джи Майк, он же Балшой Грофаман, он же Монстр короткой формы. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1994-го живёт в США.

Святослав Логинов (род. в 1951 г. в Уссурийске). Закончил ЛГУ, по образованию – химик. Известный писатель. Автор множества книг, лауреат нескольких литературных премий. В альманахе «Полдень, XXI век» произведения С. Логинова публиковались неоднократно. Живет в Санкт-Петербурге.

Александр Сивинских (род. в 1966 г. в пос. Сарана, что на Среднем Урале). Окончил Уральский политехнический институт. Тягу к сочинительству ощущал всегда, но до тридцати лет успешно с ней боролся. Затем впал в грех стихосложения, стремительно снискав славу «поэта-раблезианца». Накануне третьего тысячелетия решил испытать, сладка ли доля фантаста. Не разобрался до сих пор, хотя является автором семи книг, изданных в «ЭКСМО», «АСТ» и «Альфа-книге», а счет рассказов, опубликованных в различных сборниках и журналах, идет уже на десятки. В нашем альманахе печатался неоднократно. Работает инженером-конструктором.

Дмитрий Смоленский (род. в 1964 г.) закончил Новосибирский медицинский институт, работал хирургом-травматологом. Вскоре после начала экономических реформ оставил медицину, работал в коммерческих компаниях менеджером-оператором, менеджером по закупкам, начальником отдела логистики, замдиректора и директором по логистике. Продолжает жить в Новосибирске, женат, имеет двух взрослых детей. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Сергей Соловьев (род. в 1956 г. в Ленинграде). По профессии – математик, в данное время профессор в университете г. Тулуза (Франция). В 1985-1991 гг. член семинара Бориса Стругацкого. В литературе дебютировал в 1990 г. (рассказ «У гробового входа»). В 1993 г. вышел в свет роман «День ангела». Публиковался ряд рассказов (в ж. «Литературная учеба», «Lettres Russes» и др.), повесть «Меньшее из зол» (альманах «Подвиг», 2008) поэма «Фантом» (1991), перевод поэмы «The Waste Land» Т.С. Элиота («Urbi», XXIV, 2000), научно-по-пулярные статьи (в ж. «Химия и жизнь», «Новое литературное обозрение»). В нашем альманахе печатался неоднократно.

Сергей Фомичёв (род. в 1966 г. в г. Дзержинск Нижегородской обл.). Учился в Куйбышевском государственном институте культуры. С конца 80-х годов активный участник гражданского движения. С середины 90-х занимается публицистикой, социологией и социальной философией. Автор и соавтор книг «Разноцветные Зелёные», «Акции экологического движения», справочника «Зелёная библиография», статей и эссе.

В настоящее время работает в Экологическом центре «Дронт» (Нижний Новгород), но проживает главным образом в Киеве. Автор криптоисторических романов мещёрского цикла, основанных на нижегородских и финно-угорских преданиях, легендах, сказках («Агриков меч», «Серая Орда», «Пророчество Предславы», «Сон Ястреба») и фэнтезийного цикла «Хроники Покрова», а также рассказов и повестей (фэнтези, НФ, детектив, современная проза). В нашем альманахе печатался рассказ «Мореход» (№ 4 за 2011г.).

Константин Фрумкин (род. в 1970 г.). По образованию – экономист, работает журналистом. Кандидат культурологии. Автор нескольких десятков философских и культурологических публикаций, в том числе книги «Философия и психология фантастики». Сопредседатель клуба любителей философии ОФИР (http:// www.nounivers.narod.ru/ofir/release.htm). В нашем издании печатался неоднократно. Живет в Москве.

Примечания

1

В качестве подстрочного примечания – тюремная сторона «Замков» интересно описывается еще в одном романе, тематически и стилистически тесно свзяанном с произведениями Кафки – «Приглашении на казнь» Набокова. Но в этом эссе мы лишь и ограничимся примечанием.

2

Любопытно, что Кремль в полной мере приобрел функцию кафкианского Замка только после революции 1917 года и перезда правительства в Москву.

3

Кричащий пример —рассказ Кафки «В исправительной колонии». Там описывается фантастическая машина, котораядолжна вытатуировывать приговор на коже осужденных при помощи системы иголок. Но приходилось ли читателю видеть в музеях клейма, которыми клеймили реальных каторжников? Клейма из иголок, укрепленных на плоской поверхности?

4

В другом, завершенном, в отличие от «Замка», романе – «Процесс» Кафка пишет: «Он не смог выполнить свой долг до конца и снять с властей всю работу, но отвечает за эту последнюю ошибку тот, кто отказал ему в последней капле нужной для этого силы».

Content

Альманах Бориса Стругацкого
Полдень, XXI век (август 2011)

Колонка дежурного по номеру

1 Истории. Образы. Фантазии

Сергей Фомичёв Нелегальное подключение Повесть

Святослав Логинов Мент, летящий на крыльях ночи Рассказ

Дарья Беломоина Тени Рассказ

Дмитрий Смоленский Владеть русалкой Рассказ

Майк Гелприн, Александр Габриэль Виршители Рассказ

Александр Сивинских Только в профиль Рассказ

2 Личности. Идеи. Мысли

Сергей Соловьев Замки на горах

Константин Фрумкин Опасность захвата мира консалтинговыми компаниями

3 Информаторий

«Партенит» – 2011

«Аэлита» – 2011

«АБС-премия» – 2011

Наши авторы

Примечания