Николай Николаевич Богачёв

Крах операции «Тени Ямато»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Начало операции

В один из последних дней марта 1944 года помощник военно-морского атташе при японском посольстве в Берлине капитан 1-го ранга Сатору Фукуда был срочно вызван к послу. Надо сказать, что подобные вызовы в последнее время становились особенно частыми. Чувствовалось, что высшие круги милитаристской Японии, как и Третьего рейха, изрядно занервничали: несколько ощутимых поражений на полях сражений в Европе и Азии возымели свои естественные последствия.

Опытнейший дипломат и старый разведчик, чрезвычайный и полномочный посол Страны восходящего солнца Осима-сан встретил помощника военно-морского атташе с весьма озабоченным видом. В ответ на его приветствие он без излишних церемоний энергичным кивком головы предложил гостю сесть в кресло напротив.

Однако вовсе без соблюдения традиционных правил приличия не обошлось, и оба собеседника, хоть и весьма беглым образом, постарались выразить высшую степень уважения друг другу — каждый в точном соответствии с местам, занимаемым им на иерархической лестнице.

После этого, не скрывая крайней своей озабоченности, Осима-сан немедля приступил к делу. Речь пошла о предстоящей чрезвычайно важной военно-политической акции, которую им, японским дипломатам, предстояло в ближайшем будущем осуществить. Кратко охарактеризовав самую суть операции, Осима-сан остановился на многочисленных подробностях относительно того, как разработать необходимые меры по транспортировке чертежей на ракеты ФАУ-1 в один из испанских портов, после чего на подводной лодке императорского флота их следовало незамедлительно доставить в метрополию.

С этой целью Сатору Фукуда был обязан предварительно связаться с главой внешнеполитической разведки Германии бригаденфюрером СС Вальтером Шелленбергом.

Договорились, что после того, как вся техническая документация будет отправлена по назначению (это завершит лишь первый этап задуманной операции), помощник атташе тут же известит посла секретной почтой.

Щелкнув каблуками, Сатору Фукуда вышел из кабинета и мысленно приступил к выполнению, казалось бы, несложной задачи…

В тот же день к зданию, где находилась главная резиденция VI отдела управления имперской безопасности рейха, подкатил черный «хорьх» с дипломатическим номером. Раньше, незадолго до войны, здесь, в районе Шмергендорфа — пригородной зоне Берлина, был размещен приют для одиноких стариков. Но в самый канун нападения фашистской Германии на Советский Союз всех этих безнадежно больных и обреченных на скорую гибель людей молодчики «папы» Мюллера из IV отдела РСХА (гестапо) отправили в крематорий ближайшего концлагеря.

Подобные дела для гестаповцев давно уже не были в новинку. Так, например, чтобы освободить помещения психиатрических лечебниц под будущие военные госпитали, по указанию рейхсфюрера Гиммлера и ответственного за проведение этого «мероприятия» группенфюрера СС Рейнгарда Гейдриха, все больные были умерщвлены и кремированы, а урны с прахом отправлены родным и близким уничтоженных.

Причем на всех без исключения стандартных бланках была указана одна и та же причина смерти: кровоизлияние в мозг. Эти извещения разнились только фамилиями «умерших», позже вписанными от руки канцеляристами концлагерей. Мало того, за эти «услуги» были выписаны счета, где с немецкой пунктуальностью перечислялись донесенные рейхом «расходы» по кремации и пересылке урн. Под циничный хохот дежурных гестаповцев урны заполнялись золой из общей кучи теми заключенными лагеря, которые находились там на «перевоспитании» в данное время.

Итак, у резиденции VI отдела управления имперской безопасности рейха остановился черный автомобиль. Из него вышел помощник военно-морского атташе капитан 1-го ранга Фукуда-сан. Одетый в парадный мундир, в прекрасном расположении духа, хотя и несколько поеживаясь от промозглого ветра, он торжественным шагом направился в здание резиденции.

Импозантная фигура японца, подпоясанного ритуальным самурайским мечом, у которого даже эфес был расписан золочеными иероглифами и разукрашен узорчатой насечкой, сразу же завладела вниманием присутствующих.

В ожидании вызова к начальству по важным служебным вопросам посетители в одиночку и группами прохаживались по просторному вестибюлю, теперь же они останавливались, с любопытством разглядывая вошедшего.

Многие приветствовали его. Фукуда-сан, продолжая идти в нужном ему направлении, энергично приложил руку к виску, одновременно отдавая честь всем находящимся в вестибюле офицерам. А их, как заметил про себя Фукуда, сегодня собралось тут, как никогда, много.

Наконец, очутившись в приемной, он был встречен молодым адъютантом в чине гауптмана, сидевшим за небольшим столом, уставленным сплошь телефонными аппаратами. Будучи предупрежден о посещении высокого гостя, дежурный тут же пригласил Фукуду в кабинет, где его ждал сам бригаденфюрер Шелленберг, руководитель внешнеполитической разведки рейха.

При этом, в знак особого уважения, адъютант услужливо склонил голову и, забегая вперед, сам открыл массивную дверь. Фукуда очутился в большой комнате, обставленной роскошной мебелью, устланной персидским ковром. Фукуда демонстративно, с подчеркнуто «японским колоритом» отвесил генералу глубокий поклон.

В свою очередь Шелленберг с выражением преувеличенной любезности на лице быстро вышел из-за своего массивного стола и чопорно пожал руку вошедшему. Потом вежливо, поддерживая гостя тоже якобы в «японском стиле», под локоть, проводил его к большому кожаному креслу. С достоинством, свойственным лишь настоящему самураю, гораздо медленнее, чем это требовалось по европейскому обычаю, Фукуда-сан опустился на место. И как бы желая подчеркнуть свою особую независимость в предстоящем обсуждении важнейших для обеих сторон вопросов, он поставил перед собой свой короткий меч и величественно возложил руки на зажатый между ног эфес.

И только после этих многозначительных манипуляций, принятых, правда, разве лишь только в Восточной Азии, Фукуда-сан выжидательно взглянул на бригаденфюрера. Шелленберг прекрасно понимал весь тайный смысл всего происходящего сейчас. Ему, в свое время закончившему иезуитский колледж, были весьма по душе все эти вроде бы весьма незначительные, но неординарные знаки, регламентированные тысячелетними кодексами чести во всех своих тонкостях — в особенности сейчас, здесь, в тиши этого кабинета, где он имел возможность еще раз почувствовать свою значительность.

Сначала Шелленберг дал гостю полную возможность сосредоточиться и только после этого спокойным голосом осведомился о его здоровье и самочувствии. Японец тут же поблагодарил и в свою очередь пожелал бригаде-фюреру долгих лет жизни. Теперь наступили мгновения той необыкновенной тишины, при которой присутствующие обычно собираются с мыслями. Двум опытнейшим разведчикам международного класса была предельно ясна истинная ценность взаимно проявляемых внешних знаков общепринятого ритуала, и каждый понимал серьезность предстоящего отнюдь не простого разговора.

Бригаденфюрер, однако, еще раз решил немного помедлить и, прежде чем приступить непосредственно к делу, поздравил своего коллегу с замечательной победой японского оружия — с героическим сопротивлением войск микадо, нанесшим значительные потери полчищам генерала Макартура в районе острова Гуам, а также ключевом острове Гуадал-канал, что находится в группе Соломоновых островов на Тихоокеанском театре военных действий.

Соблюдая намеченный им план беседы, исходя из тактических соображений, Шелленберг, будто бы по неведению, не упомянул о том, что его восточноазиатский союзник потерпел там же весьма чувствительный удар, в итоге которого был отброшен от рубежей, имевших колоссальное оперативно-стратегическое значение для судеб войны.

В свою очередь японец приветствовал немецкого друга по случаю одержанных побед Германии на африканском побережье, побед, ставших возможными благодаря полководческому гению героя немецкой нации — фельдмаршала Роммеля, которого весьма своевременно сменил фельдмаршал Кессельринг, успешно отбивающий теперь ослабленные атаки сил союзной коалиции и тем самым препятствующий активным действиям патрулей…

— Фукуда-сан! — начал наконец Шелленберг. — Вы не хуже меня знаете, что передача чертежей на секретное оружие рейха есть высшая граница доверия, испытываемая руководством Германии к друзьям по борьбе с общим врагом. Я думаю, что на пороге победы над американскими ордами вы используете его с той эффективностью, которая всегда была присуща японским вооруженным силам. А после его боевого применения, я надеюсь, воплотится на практике в животворную реальность идея единства народов великого Азиатского континента и стран Южных морей под победоносным флагом Страны восходящего солнца…

Помощник военно-морского атташе Фукуда-сан встал с кресла и в знак признательности второму участнику по оси Берлин-Токио за неоценимую помощь вновь изогнулся в глубоком поклоне.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Что предшествовало началу операции под кодовым названием «Тени Ямато»

Являясь шефом внешнеполитической разведки гитлеровского рейха, Шелленберг от своих многочисленных агентов, разбросанных по всему свету, а значит и по странам Юго-Восточной Азии, задолго до исполнения задуманной германским генералитетом и Гитлером этой секретной операции понимал, что в сущности своей означает выдвинутая военщиной. Японии сама идея «сопроцветания».

Заключенный в Берлине 25 ноября 1936 года Антикоминтерновский пакт между гитлеровской Германией и милитаристской Японией, к которому впоследствии примкнула и фашистская Италия, вскоре, как и следовало ожидать, оформился в открытый военный союз.

Для всех трех держав оси Рим — Берлин — Токио он был основным политическим документом, превалировавшим над прочими многочисленными доктринами и обеспечившим подготовку ударной военной силы для завоевания мирового господства.

Название «антикоминтерновский» подчеркивало противостояние коммунистической идеологии, однако это не помешало участвовавшим в коалиции странам уже в самом начале Второй мировой войны обрушить всю свою вооруженную мощь в первую очередь на своих «единомышленников» — капиталистов Запада и Востока, исповедовавших, как и они, священное кредо империализма — всемерное поощрение частной собственности, эксплуатации человека человеком.

Антикоминтерновский пакт оказался удобнейшей ширмой для усыпления бдительности буржуазно-парламентских королевств и республик. Случилось так, что страны так называемых западных демократий, несмотря на свой многовековой исторический и политический опыт, поверили демагогической пропаганде фашистских государств, готовых начать войну против СССР. Близорукие и предательские действия государств западных демократий, которые осуществляли соглашательскую политику вседозволенности и всячески поощряли нападение агрессоров на советскую страну, привели к тому, что в конце концов они сами стали первыми жертвами этой агрессии. К тому ж», они остались глухи к предупреждениям Советского Правительства, указавшего на наличие в мире колоссальной реальной опасности самого существования фашизма, способного на практике утвердить сбою человеконенавистническую теорию и кровожадную политику…

…О том, как на самом деле складывалась обстановка в Северо-Восточной Азии к весне 1944 года для объединенных еще в далеком прошлом потомков племен Ямато, Шелленбергу было известно из регулярно поступающей информации немецких колонистов второго и третьего поколения из города Циндао, захваченного у Китая еще в 1897 году и превращенного потом в военно-морскую базу с многоцелевой задачей блокирования всего южного побережья Шаньдунского полуострова, а также для дальнейшей колонизации отдельных территорий этой части Восточной Азии.

Важная в военном отношении база вновь была занята японо-английскими войсками после осады ее в первую мировую войну с сентября по ноябрь 1914 года.

Теперь эта база принадлежала Японии и выполняла аналогичные функции. Заправилы же гитлеровской Германии всегда мечтали когда-нибудь, при удобном случае, вновь заполучить этот важный для них ключевой форпост, этот, как они выражались, «заманчивый кусок континентального Китая». Получаемые Шелленбергом сведения дополнялись еще и докладами его бывшего однокашника по иезуитскому колледжу, ныне резидента германской разведки в Маньчжурии Иоганна Ренке.

На части обширной территории, «осчастливленной японским сопроцветаннем», Ренке руководил широко разветвленной сетью агентуры, в своем большинстве состоящей из сыновей и внуков бывших сподвижников «железного» канцлера князя Отто фон Шенгаузена Бисмарка, первого канцлера, рьяно способствовавшего объединению мелких маркграфств и княжеств в единую Германию на прусско-милитаристской основе.

Будучи одним из главных резидентов внешнеполитического ведомства Шелленберга в Северо-Восточной Азии, Иоганн Ренке к тому же был еще и одним из сторонников решительных действий разведки где бы то пи было. Он, Иоганн Ренке, и сам неуклонно проводил эту доктрину в жизнь, доктрину, главным вдохновителем которой в свое время являлся небезызвестный полковник генерального штаба Николаи, руководивший всеобъемлющим шпионажем кайзеровской Германии в период первой мировой войны.

Поэтому Ренке, как никто другой, знал, что на самом деле значила эта «доктрина сопроцветания» для народов, проживающих на широком географическом пространстве Кореи и Маньчжурии. На практике это самое «сопроцветание» означало бесчисленное количество созданных оккупантами отрядов трудовой повинности с их откровенными принципами принудительного труда, применяемого для бесконечно разнообразных нужд расквартированной в Маньчжурии Квантунской армии, а также яругах японских воинских соединений на Ляодунском полуострове и в Северо-Восточной части континентального Китая.

У «просвещенных» оккупантов, вдохновляемых к тому же идеями «сопроцветания», твердо вошла в практику варварская травля собаками-людоедами в полицейских участках безвинных людей, которые, по извращенному убеждению японского военного командования в провинциях, могли занести в умы местного населения антияпонские настроения и другое воображаемое инакомыслие, направленное против порядков и «законов», установленных Страной восходящего солнца.

На самом деле доктрина японского милитаризма о «Великой Восточно-Азиатской сфере совместного процветания», в которую включались все захваченные Японией территории в Китае, а также в Индонезии, Бирме и на Филиппинах, острова и целые архипелаги стран Южных морей, были сродни фашизму, как две стороны одной и той же медали, являлись такой же химерой, как и вдалбливаемое ежечасно немцам понятие о «тысячелетнем рейхе».

Теперь даже и таким гитлеровским «просвещенным» бонзам, как Шелленберг, стало яснее ясного, что с каждой новой крупной победой Красной Армии на Восточном фронте вера в эту идею таяла, как глыба льда, выставленная на солнцепеке.

Продвижение же, все ближе и ближе, к японской метрополии англо-американских, австралийских и новозеландских войск, объединенных под общим командованием генерала Дугласа Макартура, делало идею «сопроцветания» по самому ее характеру весьма проблематичной, а если сказать еще точнее, — обреченной на гибель.

Идея эта была обречена еще и потому, что взаимоотношения оккупантов, с одной стороны, и местного населения, с другой строились на таких принципах, например, как запрещение всем под страхом смертной казни (кроме японцев, естественно) употребления риса, тогда как этот злак всегда был главной, традиционной пищей народов, населяющих эти обширные территории.

В Маньчжурии, если взять еще один яркий пример, чумиза, гаолян и другие злаковые более низких сортов, а также бобовые совместно с морскими моллюсками являлись основной употребляемой каждодневно пищей, как и для всех других народов, подпавших под иго «просвещенной» Страны восходящего солнца.

Японскими дельцами, прибывшими за наживой из метрополии, была монополизирована вся торговля. Дело дошло до того, что даже существовал налог на употребление естественного льда. А чистка печей, например, по твердо установленной таксе производилась под надзором японских жандармов.

Грабеж народов временно оккупированных стран японскими и немецкими захватчиками шел подчистую, то есть брали безвозвратно и безвозмездно все, что только можно взять, абсолютно не заботясь о каких-либо нуждах и дальнейшей судьбе коренного населения.

Естественно, такие понятия, как образование или хотя бы элементарное медицинское обслуживание, упоминалось только тогда, когда шла речь о том, как всего этого не допустить, а жалобы со стороны местного населения по этим вопросам могли вызвать у оккупантов и лучшем случае лишь глубокое презрение.

Однажды, ознакомившись с очередной информацией того же Ренке, Шелленберг выразил ему свое неудовольствие и просил передать через представителя, осуществляющего инспекционную поездку по региону, что любой отдельно взятый отдел РСХА ни в коей мере (как в целом, так и в частностях) не интересует, чем питаются китайцы, корейцы и аборигены стран Южных морей.

Было бы значительно полезнее, сетовал на вопиющую, но его представлению, непонятливость своего резидента Шелленберг, если бы он, Ренке, в очередных донесениях обстоятельнее указывал, до какой степени прочен у японцев оккупационный режим, какова перспектива предпринимаемых внешнеполитических акций, как развивайся у закоренелых «друзей» промышленность вне метрополии, работающая на войну, каково наличие изменений у союзника в составе количества действующих единиц надводного морского флота и субмарин, а также какова численность обучаемого и вообще подлежащего мобилизации личного состава, резерва.

И уж совсем был удивлен Шелленберг, когда вместо всех этих ожидавшихся им сведений в закодированном Ренке особым тайным шифром донесении он получил нечто диаметрально противоположное. Неприятен был и сам категоричный тон, в котором Ренке смел указывать ему, Шелленбергу, своему шефу.

«Дорогой Вальтер! — писал резидент. — Я многое передумал и переосмыслил, прежде чем отправить тебе настоящее послание. Несмотря на то, что ты всегда чтил себя умником, мы — твои однокашники, учившиеся в заведении святого ордена иезуитов, покровителем которого, как тебе хорошо известно, во все времена считался узаконенный святым Римским престолом Игнатий Лойола, придерживались на этот счет несколько другого мнения: окрестили между собой тебя красавчиком и удачливым эгоистом, хотя и не лишенным определенных умственных способностей.

Дело, твое, и это, может быть, мое последнее послание, после которого я, видимо, получу полную отставку, но зато правду, какой бы неприятной она ни показалась, выскажу тебе до конца.

Одно дело вершить судьбы людей и создавать за служебным столом разные неприятности, а также всяческие пакости «друзьям» и противнику, сидя в шикарном кабинете на Принц-Альбрехтштрассе или у камина не менее уютного особняка; другое — работать, поминутно пританцовывая на острие бритвы среди «благородного» рода прохиндеев, никогда не пожалеющих для тебя удавки, или каким-либо другим способом могущие устлать последний путь к праотцам настоящими розами (это в том смысле, что даже устроят пышные похороны), не говоря уже об откровенных врагах.

В этих богом проклятых местах, где я имею честь находиться в настоящее время, есть также шансы вообще сгинуть без каких-либо последствий и тем паче огласки. Мой друг, пойми меня правильно и поверь, наконец, для того, чтобы дать объективный агентурный материал своему фатерланду, приносящий максимальную пользу, необходимо: первое: изучить свое непосредственное окружение вплоть до того, какая в данный момент существует привычка плеваться на восточный манер; второе: войти в доверие к нужным должностным лицам, а также к тем, кто на самом деле вершит дела и от которых возможно хотя бы в малейшей степени получить какую-нибудь интересующую тебя информацию, для дилетантов не представляющую значения; третье: знать все об оборонной и наступательной стороне дела, особенно влияющей на ход войны в Европе, а теперь и на Тихоокеанском театре военных действий; четвертое: тщательно изучить материальное положение населения, подвергшегося оккупации, степень его расположения и любви к новой власти, наличие скрытой и открытой оппозиции разных слоев и группировок людей или даже ничем не прикрытой неудержимой ненависти к захватчикам; пятое: правильно давать оценку прибауткам, шуткам, присказкам и анекдотам как той, так и другой стороны, находить в них скрытый смысл и делать из этого определенные краткосрочные, а также долгосрочные политико-экономические и социальные прогнозы; шестое: следить за региональной прессой и передачами местного радио, выуживая из этого по крупицам легально доступную тебе информацию; седьмое: с целью принесения максимально возможной пользы своей стране, при крайней необходимости самому, хотя это иногда и связано со смертельным риском, или с помощью связанной с тобой агентуры сеять в критически нужный момент панику, распускать ложные слухи и устраивать различные провокации; восьмое: знать, как следят женщины оккупированной страны за модой (ты, наверное, улыбнешься), ибо учти, когда обстановка становится тревожной, а материальное положение ухудшается, значит, дела дышат на ладан и тут уж сам должен понимать — обычно не до моды; девятое: неотступно следить за своими информаторами и постоянно иметь в виду, что чаще всего именно из-за них резидент попадает на виселицу или вдруг бесследно исчезает с горизонта. К примеру, японскому консулу в Харбине его превосходительству Миякаве-сан, которого я купил на корню вместе с потрохами, временами мне также затруднительно верить; десятое: в связи с тем, что в нашем тревожном и неустойчивом мире ничего даром не делается, надо иметь по возможности если не блестящее, то хотя бы сносное финансовое состояние (положение), причем постоянно, так как в противном случае могут перекупить информацию, в особенности крайне срочную, или перевербовать помощников, а тебе будут подсовывать ложные сведения, которые, кроме вреда, естественно, ничего другого полезного принести не смогут; одиннадцатое: знать возможности и размах внутреннею сопротивления, а также обеспеченность их оружием и боеприпасами, подпольные методы борьбы и тактические приемы партизанского движения, и, при необходимости подстраховываясь, на всякий случай иметь с ними постоянную связь, но, если таковой нет и в помине, то хотя бы заполучить непосредственную связь с бандой, контролирующей приличную по размеру территорию, имеющую вес среди населения и солидную численность. Однако при этом ничем не выдавать себя, а объяснять свой интерес необходимой в них потребностью, неприязнью к существующему режиму из-за каких-нибудь личных причин: конфискация имущества твоих близких, несправедливые гонения по личным мотивам, увод любовницы, измена жены той национальности, которая оккупирует страну твоего местопребывания, или еще что-то в подобном роде.

Ради всего святого, мой друг, поверь мне на слово, что знание обстановки на месте диктует само по себе тактику и методы разведывательной работы, принимающей в этом случае всесторонний характер, целиком зависящий от количества и качества существующих извилин в мозгу у разведчика, а тем более у ответственного за свои действия серьезного аналитика-резидента.

Пойми и другое, что когда в рацион населения идут или начинают входить непотребные на европейский и даже азиатский лад виды пищи, то говорить о крепости тыла — это все равно что протестантскому пастору читать с амвона проповедь голодным церковным крысам, об остальном уж и говорить не приходится.

Не тебе говорить о примерах истории, когда из-за появившейся внутренней слабости при ходе пусть и победоносной вначале военной кампании рушились целые империи даже от относительно слабых ударов врагов.

И последнее. По моим оценкам, вы можете еще крутить рулетку в Европе от силы год-полтора. Сцепившись со всем миром, с его неограниченными, материальными и людскими ресурсами, выиграть войну невозможно хотя бы потому, что нами неарийцам уготована судьба полнейшего истребления или на худой конец дешевой тягловой силы, а согласиться на это при современном уровне цивилизации вряд ли кто сможет. Хотя война идет беспощадная, в данном случае двух различных мнений ни в малейшей степени просто не просматривается.

Искренне советую тебе предусмотреть все возможные и невозможные аспекты личного ухода с арены, включая и наличие ценностей, чтобы вовремя без особых препятствий смазать как можно лучше пятки. Ибо другого выбора быть не может даже у людей, слывущих безнадежными оптимистами (считай простаками) или настроенных ура-патриотически (вообще дураков).

Дорогой Вальтер! Все, что я тебе сейчас выложил, как и надо было предполагать, касается также и наших друзей-союзников. Только у них это кончится хуже.

Скоро крики «банзай» вообще поутихнут, и, по моим подсчетам, примерно или, думай как хочешь, почти вслед за нами. Отсутствие для промышленности и энергетики собственной сырьевой базы, а также крайне мизерные ресурсы метрополии в продовольствии создадут поначалу обстановку экономического хаоса и голода. Вот уж кому придется хлебнуть полную чашу несчастий за свои непомерные великодержавные амбиции и держать полный ответ перед победителями в этой кровавой бойне.

В порядке шутки могу добавить, что, если найдутся любители терять вес и приобрести осиную талию, пожалуйте в эти края, а еще лучше на островную Страну восходящего солнца. Здесь долго будет свято соблюдаться диета, причем повсеместно и на всех уровнях.

Под занавес сообщаю тебе важную новость, которой, надеюсь, воспользуешься через меня в последний раз. В главном штабе Макартура околачивается один мой агент — вылетевший в трубу у себя на родине бывший миллионер. Он американец из числа потомков немецких переселенцев конца прошлого столетия. Так как он полуинвалид (не хватает двух фаланг на пальцах правой руки, а также откушено ухо при игре в бейсбол еще и университете), отсылка его на фронт исключена, и время от времени через него к нам будет поступать цепная информация. Оплата за представление интересующих нас сведений, как и повелось среди этого сорта публики, по обычной разовой таксе. Что-либо доверять ему и раскрывать свои карты опасно еще и потому, что он по натуре обычный салонный болтун и, плюс ко всем его напастям, не в меру любит заглянуть в бутылку. Но за деньги такие прохиндеи пойдут на многое, о чем мы, конечно, позаботимся сами.

Недавно наш агент-посыльный получил от него сообщите, что нашло подтверждение и из других косвенных источников, о хождении слухов при штабе Макартура. Слухов, будто Объединенные Нации высадку в Европе экспедиционных сил произведут лишь в конце лета или начале осени 1944 года.

Никаких других крупных операций стратегического значения, кроме игры в футбол на Апеннинах, до этого времени не предусмотрено.

Но чувствуется по всему, между прочим, что высадка экспедиционных сил все же произойдет, и, по-моему, в нескольких местах сразу, несмотря на чудовищные усилия Уинстона Черчилля, постоянно настаивающего начать военные действия союзных войск против Германии в первую очередь на Балканах. Без конца повторяемый им афоризм среди своих высокопоставленных штабных офицеров, будто Балканы являются подбрюшьем Европы и разрешить вторгнуться сюда русским армиям значит подвергнуть западные страны коммунистической ассимиляции, дает нам повод рассчитывать, благодаря его откровенному саботажу, на некоторую оперативную передышку.

Однако этот вариант, пожалуй, маловероятен потому, что американский президент Франклин Делано Рузвельт, исходя из национальных интересов США, как было им неоднократно заявлено, в этом случае с ним категорически не согласен. К этим доводам следует добавить еще и колоссальный нажим русского лидера Иосифа Сталина (на жаргоне англо-американцев — дяди Джо) на самих союзников со скорейшим открытием второго фронта, сроки которого из-за эгоистических соображений англо-американцев неоднократно переносились с конца 1941 и начала 1942 годов до теперешних времен.

В последний раз убедительно прощу тебя дать мне знать, когда я буду окончательно свободен от своих обязательств, исходя из моего настоящего служебного положения, перед фатерландом. Имей в виду, что в любом случае в ближайшее десятилетие к себе домой возвращаться я не намерен.

При положительной реакции, на что я, впрочем, зная тебя, мало рассчитываю, прошу также срочно, лучше всего через Токио, сделать моей фирме очередной финансовый взнос, так как мои агенты из пылкой любви к нашему обожаемому фюреру не сделают и шагу и вряд ли, несмотря на мои уговоры и обещания, согласятся даже временно питаться пищей святого Антония.

Отхайли за меня этому бесноватому сверхчеловеку, втравившему одну из передовых наций в мире в кровавую кашу, ибо, поверь, на этот раз у меня, пожалуй, даже не хватит пороха. Аминь!

Твой Иоганн Фридрих Ренке».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прием по поводу полученных сведений Шелленбергом в рейхсканцелярии и первое признание Гитлера в том, что инициатива передачи Японии морально устаревшего секретного оружия ФАУ-1 полностью принадлежала Германии

Регулярно в течение пяти дней на стол начальника VI отдела РСХА бригаденфюрера Вальтера Шелленберга ложились цифровые шифровки посланий Ренке. После личной дешифровки, которая продолжалась целую неделю, он долго размышлял у горящего камина, бесконечно куря и подкрепляясь, отменным бразильским кофе. Затем смял листки и бросил их в камин на пылающие чурки, тщательно размешал кочергой пепел и только после этого сел писать дешифрованный текст полученного донесения — в том свете, в каком это было выгодно как ему, так и, по стечению многих обстоятельств, Ренке.

На следующий день, прямо с утра, основательно подкрепившись ростбифом, Шелленберг совершил краткую прогулку по парку, примыкающему непосредственно к особняку, на легком февральском морозце и двинулся на доклад к Гиммлеру. Принял его рейхсфюрер не сразу. Сообщив адъютанту Гиммлера, что он вернется через полчаса, Шелленберг после возвращения вновь сел в мягкое кресло в приемной и еще раз продумал прочитанное, в особенности все то, что имело касательство непосредственно к нему самому.

Судьба Ренке интересовала Шелленберга лишь постольку, поскольку это было полезно ему, и более никому другому. Будучи отъявленным циником по натуре, он усматривал это качество в каждом, кто хоть мимолетно встречался на его жизненном пути.

Наконец адъютант пригласил Шелленберга в кабинет шефа. К этому времени Гиммлер, будучи руководителем СС, занимал еще и должность министра внутренних дел Германии, а с этого года и пост командующего резервной армии вермахта. По мнению Шелленберга, вряд ли кто, кроме Гитлера, обладал в Германии реальной властью больше, чем Гиммлер.

Руководитель партийной канцелярии Гитлера, а по существу первый его помощник по руководству партией, рейхслейтер Мартин Борман был, конечно, заметной фигурой, но не более. Приписываемое ему могущество распространялось (хотя это уже было немало) на деятельность местных гауляйтеров. Сверх того, он мог давать указания от имени фюрера. Но от чужого имени многого в конечном счете не сделаешь. И поэтому каждый из заправил всячески старался привить себе в общественном мнении, как внутри Германии, так и за ее пределами, вовсе не свойственную ему значимость, которой практически не всегда можно было воспользоваться.

Рейхсмаршал Герман Геринг — казалось бы второе лицо в Германии и официальный преемник Гитлера, обладал настоящей властью лишь как командующий люфтваффе да еще некоторыми концернами, конфискованными и просто захваченными на оккупированных территориях.

Рудольф Гесс — бывшее второе лицо по национал-социалистской партии, находился пока что в положении почетного пленника в Великобритании.

Колченогого Йозефа Геббельса, этого агитатора расизма, вообще можно было не брать в расчет. Правда, с назначением на пост имперского уполномоченного по тотальной военной мобилизации, он заметно укрепил свое положение на иерархической лестнице гитлеризма, однако и этого фашистского лидера, при оценке противоборствующих сил, никто всерьез не принимал.

Когда Шелленберг вошел в кабинет рейхсфюрера и каждый из них поприветствовал другого обычным «зиг хайль», оба они, начальник и подчиненный, почему-то долго молчали, глядя друг на друга. В жизни случаются иногда такие странные моменты, когда один из присутствующих не ждет посещения другого, а этот другой пребывает в состоянии внутренней неуверенности и какое-то время не может собраться с духом, чтобы в непривычной для него обстановке начать разговор.

Так как Шелленберг прибыл без вызова, то ему, естественно, и пришлось начинать первому.

— Рейхсфюрер! — сказал он. — Хотя я пришел к вам с не совсем добрыми вестями, я обязан их вам сообщить со всей правдивостью. Информация, которой я сейчас располагаю, надеюсь, даст нам средства и время, чтобы в нужные сроки принять надлежащие меры для организации должного отпора врагу.

— Выкладывайте скорее, Вальтер, что у вас там сногсшибательного скопилось… Но имейте в виду, я тороплюсь на доклад к фюреру. Поэтому вашей милости, — улыбнулся он, — на все про все отводится не более десяти минут. Вы точно уверены, что ваши новости — действительно очень важны?

— Абсолютно, рейхсфюрер!

— Тогда продолжайте!

— Рейхсфюрер! Главному нашему резиденту в Юго-Восточной Азии неимоверно трудным путем удалось внедрить своего человека в штаб Макартура. Тот сообщил, что в штабных кулуарах идут разговоры о высадке на европейском побережье, якобы со стороны французского департамента Бретань на севере и Лазурного берега на юге, экспедиционных корпусов англо-американцев в конце лета или, в крайнем случае, в начале осени 1944 года.

Лишь теперь Гиммлер сообразил, какой важности сведениями они располагают. Опасаясь, что Шелленберг начнет подкреплять сказанное второстепенными, ненужными подробностями, он постарался опередить его:

— Если у вас, Вальтер, нет еще более важных сведений, то подождите, пока я свяжусь с рейхсканцелярией. Я немедленно доложу обо всем услышанном от вас фюреру. Можете курить, — после некоторой паузы добавил он.

Шелленберг встал из кресла, достал из портсигара сигарету и, закурив, отошел к открытой форточке, к окну, дальнему от стола рейхсфюрера.

— Здесь Гиммлер! — послышалось в тиши комнаты. — Мартин! Крайне необходима немедленная встреча с фюрером.

В трубке, видимо, послышались возражения, однако после слов: «партайгеноссе Мартин Борман» — Гиммлер сразу перешел на официальный тон. «После данных, которыми я обладаю, — сказал он, — при неблагоприятном исходе некоторых обстоятельств не сносить головы не только мне, но и вам. Поэтому, мой друг, вам полезнее будет отменить все визиты к фюреру и дать адъютантам указание препроводить меня в приемную через боковую дверь. Хайль Гитлер! До встречи, мой друг, до встречи!»

Закончив разговор с Борманом, Гиммлер сообщил Шелленбергу, что тот должен сопровождать его во время визита к фюреру.

— То есть, я так понимаю, — запнулся Шелленберг, — вы хотите сказать, что мне у фюрера надо быть рядом с вами?

— Более того, свою новость вы сообщите сами. Не забудьте при этом упомянуть имя генерал-фельдмаршала Альфреда фон Шлиффена — первоначального теоретика молниеносных кампании одновременно против Франции и России, и о гениальном предвидении фюрером подобного оборота событий — войны на два фронта.

В условиях любого диктаторского, авторитарного режима управления обществом ложь, лицемерие и лесть являются краеугольным камнем в отношениях между государственными чинами. Всяческое славословие снизу и благосклонное приятие почестей обнажают всю надуманность и несовершенство единоличных действий диктатора, высвечивают неблагополучие на всех уровнях, обнаруживают невозможность справиться с возникающие ми трудностями и пороками такого недемократичного руководства страной.

Лесть и угодничество проявились и на этот раз, в общении Шелленберга с Гиммлером.

— Надеюсь, что по ходу беседы с деталями вы справитесь сами? — спросил Гиммлер.

— Иес, сэр! — почему-то по-английски заверил его Шелленберг.

Гиммлер с недоумением посмотрел на Шелленберга, удивляясь столь экстравагантному и не совсем уместному ответу, однако промолчал и тут же, подойдя к встроенному в степу платяному шкафу, надел шинель…

На высококлассной машине Шелленбергу приходилось ездить не так уж редко, и все же он откровенно наслаждался изысканным комфортом мягко покачивающегося «опель-адмирала».

У бокового входа в рейхсканцелярию их уже ждали. На ходу обменявшись приветствиями с начальником караульной охраны эсэсовцев, они вошли в приемную и разделись. Тут же их пригласили в кабинет к Гитлеру. Будучи шефом внешнеполитической разведки, Шелленберг посещал кабинет фюрера, можно сказать, регулярно, даже, если не считать светских приемов, когда его присутствие было просто необходимо.

И тем не менее, всякий раз, когда Шелленберг заходил к Гитлеру, его сковывал какой-то неодолимый страх. Если даже встреча с фюрером заканчивалась вполне благополучно, шеф внешнеполитической разведки рейха успокаивался лишь по прибытии домой, в свой особняк, когда, надев любимый махровый халат и удобно устроившись в качалке перед горящим камином, он подолгу курил, глядя в огонь. Чашечка кофе, отличным приготовлением которого Шелленберг чрезвычайно гордился, успокаивала его даже в минуты анализа самых неудачных встреч с высшими руководителями государства.

Среди сослуживцев Шелленберга считали баловнем судьбы — потому что, находясь на высоких постах и в непосредственной близости к опасным зонам большой политической карьеры, он в то же время менее всех иных рисковал своей головой, — в результате искусного лавирования всегда оставался на виду и в фаворе.

Кабинет рейхсканцлера Великой Германской империи, как высокопарно именовали национал-социалисты свое государство, был обширен. Застилавший его ковер с обильным ворсом напоминал шкуру спрятанного под ним чудовища, будто бы уходившего своим громадным туловищем далеко в глубину здания. Бросалась в глаза показная роскошь и претензия на изысканность.

На длинном столе, покрытом зеленым сукном, лежали в ряд карты оперативно-стратегического назначения. Расчерченные стрелами разных цветов, они даже в отсутствие военных чинов создавали видимость суровой воинской деловитости.

Мягкие кресла и стулья вокруг стола — второй ряд как бы подпирал стены кабинета — являли собой образец эклектического стиля. Массивный глобус был самой заметной вещью в этом отличавшемся какой-то необыкновенной безликостью кабинете.

С некоторых пор, а вернее с выходом в свет американской кинокартины «Великий диктатор», никто, кроме самого Гитлера и Бормана, не решался подходить к глобусу, чтобы во время докладов или совещаний воспользоваться им по назначению.

Странное это обстоятельство объяснялось тем фактом, что почти все чины рейха успели посмотреть этот крамольный фильм — то ли будучи в заграничной командировке, то ли в просмотровых залах геббельского министерства пропаганды, фильм, в котором гениальный американский актер и кинорежиссер Чарльз Спенсер Чаплин с необычайной силой своего таланта высмеял Гитлера, и знаменитая сцена с глобусом — одна из самых удачных в фильме — у всех была в памяти. И вот лишний раз напомнить о ней, подойдя к пресловутому этому инструменту, было, конечно же, небезопасно.

Находясь во время встреч со своими соратниками у прославленного Чарли Чаплином глобуса, Гитлер иногда замечал некую тень улыбки на их лицах, и он, разумеется, не мог не понимать ее истинный смысл, однако старался делать вид, будто бы все это происходит оттого, что присутствующие, стараясь угодить ему, весело воспринимают все его шутки и остроты. Гитлер знал, конечно же, и то, что даже своей внешностью, с усиками и челкой, он сильно напоминал тот сатирический персонаж Чаплина и уже поэтому только в глазах подчиненных мог выглядеть смешно.

И все же, хорошо зная, это, он не убрал глобус из своего кабинета, ибо подсознательно чувствовал, что само это его действие еще более заострило бы внимание на комичности известной ситуации, и сатирический гротеск предстал бы в еще большем блеске.

Когда Гиммлер и Шелленберг вошли в кабинет, все присутствующие, и Гитлер в том числе, молча обменялись партийным приветствием.

— Мой фюрер! — обращаясь к Гитлеру, промолвил каким-то не своим, вдруг как бы потускневшим голосом Гиммлер. — Сегодня я пришел к вам с бригаденфюрером Шелленбергом, который хочет сообщить вам чрезвычайно важные известия.

— Рад видеть вас, бригаденфюрер! — сказал Гитлер. — Я вас слушаю. Ради вас я отменил все визиты и прервал мои чрезвычайно важные для судеб нации разговоры с моими министрами.

Шелленберг заметил, что, несмотря на свое внешнее кокетство, Гитлер находился в состоянии необыкновенно сильного нервного возбуждения. Взгляд его был напряженно насторожен, едва заметный тик левой щеки и легкое дрожание рук тоже не ускользнули от внимания Шелленберга, хотя, стараясь казаться спокойным, Гитлер вынужден был теребить загривок стоявшей рядом с ним его любимой овчарки Блонди.

«Такое состояние здоровья президента государства и рейхсканцлера, — подумал Шелленберг, — не обещает нации ничего хорошего в будущем». Мгновенно оценив обстановку, Шелленберг скосил взгляд на усевшегося в кресло рейхсфюрера Гиммлера и одним духом выпалил:

— Господин рейхсканцлер! Учитывая важность сообщения, я счел нужным независимо от оценки, характера и значимости, какую вы дадите ему, немедленно доложить вам — вождю немецкого народа — факты для возможного принятия мер по ним. Наш резидент Иоганн Ренке сообщил мне шифровкой из Китая, что внедренный по моему указанию в штаб Макартура некий американец немецкого происхождения добыл важные сведения, согласно которым начало наступления англо-американцев на Европейский континент произойдет в конце лета или в начале осени сего года.

— И это-все? Не ново, не ново, Шелленберг! Так, кажется, ваше имя? — Гитлер сделал вид, будто и в самом деле запамятовал имя одного из крупнейших руководителей эсэсовских служб.

— Под руководством нашего посла в Анкаре, Франца фон Папена, и при непосредственной помощи людей преуспевающей «фирмы» рейхсфюрера дипломатические представители Великой Германии, — как ни в чем не бывало продолжал Гитлер, — с участием камердинера английского посла в Турецкой республике раздобыли стенографический отчет о Тегеранской конференции союзных держав, где точно указан срок высадки в Европе экспедиционных сил по так называемому плану «Овер-лорд» — 1 мая 1944 года. Учитесь работать, Шелленберг!

Гитлер сделал паузу, а затем спросил:

— Кстати, знаете, кто выкрал и переснял эти документы? Турецкий подданный, поступивший на службу и английское посольство без достаточной проверки со стороны Интеллидженс сервис. Позже он и нам оказался не нужен: сластолюбивый развратник и скряга. А типы подобной породы опасны: в любую минуту их можно купить и перепродать хоть самому дьяволу… А каким образом, как вы думаете, наши люди обошлись с этим прощелыгой? За предоставленные материалы они расплатились с ним фальшивыми банкнотами, нарицательной стоимостью каждой купюры в сто фунтов стерлинги, на чем, собственно, он потом и попался в турецком банке. Хотя вот Генрих, — Гитлер показал рукой в сторону Гиммлера, — недавно утверждал здесь, что их опробовали в Центральном лондонском банке Англии. Блажен, кто верует. Отсюда вывод: ваши ребята из IV отдела РСХА, где ими командует такой прекрасный знаток своего дела как Генрих Мюллер, все-таки хлеб даром не едят! Не в пример некоторым интеллигентным лицам, чурающимся черновой работы, — со злостью ввернул Гитлер. — А куда вы подевали, Генрих, этих евреев, которые, я бы даже сказал талантливо, умеют подделывать любые банкноты?.. Может быть, соизволите передать их моему финансовому советнику, доктору Яльмару Шахту, для использования и дальше в интересах рейха?

— Поздно, мой фюрер! Их Эрнст Кальтенбруннер отправил на перекладных в концлагерь, погреться там в крематории, — цинично, однако без тени улыбки сказал Гиммлер.

— Жаль, Генрих, жаль. Не евреев, естественно, а специалистов для возможных финансовых операций в будущем.

— Вероятно, среди них появились разногласия, и поэтому намеченные сроки оттягиваются, — сменив тему и подыгрывая Гитлеру, сказал Гиммлер. Стараясь обходить, острые вопросы, он любил при всяком удобном случае напомнить о разногласиях союзных держав антигитлеровской коалиции.

— Дай бог, дай бог, Генрих! Выражаясь в удобном для тебя тоне, они вероятнее всего не успели еще полностью обеспечить своих солдат жевательной резинкой и походными борделями. Что ж, подождем! Я думаю, генерал-фельдмаршал Герд фон Рунштедт устроит им достойную встречу! Вообще, всерьез столкнувшись со Сталиным, я бы предпочел борьбе с ним все силы Макартура, Монтгомери и Эйзенхауэра вместе взятые. Этих опрокинуть было бы куда проще, ибо в лице русских мы непосредственно столкнулись с большевистской системой, которая по многим компонентам ничуть не уступает нашей. Тем не менее я твердо верю в окончательную победу немецкой нации над большевизмом, также как и западной плутократией! Провидение работает в нашу пользу, господа! — с пафосом воскликнул Гитлер.

— Надеюсь, у нашего юноши нет никаких просьб к фюреру? — вставая с кресла, сказал рейхсфюрер, так как времени у него было в обрез, а судя по настроению Гитлера, того начало заносить снова.

— Великий Ницше с нордической твердостью указал нам путь совершенства и очищения от всяческой скверны. — Гитлер решил добить свою последнюю фразу. — Наша восточная миссия указана нам свыше. Гот мит унс, господа! — И, уже обращаясь персонально к Гиммлеру, сказал: — Ты прав, Генрих! Блонди, — теребя за загривок овчарку, лицемерно воркующим голосом промолвил фюрер, — уже подошло время есть порцию овсянки. Морить голодом животных нельзя, иначе можно попасть под огонь и стрелы старушек из общества по защите животных и быть подвергнутым остракизму.

— Господин президент и рейхсканцлер! — так же в тон Гитлеру воскликнул, вскакивая с места, Шелленберг. Обращенные к нему слова Гиммлера он расценил как косвенное распоряжение. — Я заранее приношу глубокие извинения потому, что вынужден занять у вас еще пару минут, но, мне кажется, наш резидент Иоганн Ренке достоин награды. Эти его важные сведения, а также другие выполненные им задания, в том числе и лично наши, — все это дает ему некоторое право на какую-нибудь моральную компенсацию.

— Это не тот ли Ренке, который по нашей просьбе инспирировал личное пожелание генерала Тодзио в части поставки им ракет ФАУ-1 или их чертежей, дабы им справиться в воздухе с американскими «летающими крепостями»?

— Тот самый, мой фюрер, он именно, — вместо бригадефюрера поспешно ответил Гиммлер, — Вы, конечно, знаете, что в силу служебной скромности я совершенно не люблю расхваливать сотрудников из СС, однако за этого малого могу поручиться!

— Я полагаю, Рыцарский крест ему будет к лицу, Генрих?

— В самый раз, мой фюрер!

— Тогда подготовьте документы о награждении и, когда начнете визировать, не забудьте включить в этот список и присутствующего здесь нашего юного друга. За неординарные заслуги перед рейхом надо и его чем-то отметить. — Гитлер дал понять Гиммлеру, что облагодетельствовать наградой, но значительно ниже рангом, следует также и Шелленберга. — Хотя в древности, — продолжил Гитлер, игриво посматривая на бригадефюрера, — за некоторые плохие вести гонцам обычно рубили головы.

Заметив перемену в лице Шелленберга, Гитлер поспешил его успокоить:

— Не пугайтесь, мой юный друг! Мы живем в цивилизованном мире, и вам пока, я повторяю пока, это ни в коей мере не угрожает.

Хорошо зная о психической неуравновешенности фюрера, о частой и иногда беспричинной смене его настроения, Шелленберг, конечно, ужаснулся услышанной им только что зловещей шутке. В какое-то мгновение он даже почувствовал, как противные мелкие мурашки побежали по его телу. Кому не известно было, чем иногда заканчивались подобные изречения, высказанные в кабинете этого маньяка? Но тут, подав руку для прощания, Гитлер вполне дружелюбно промолвил:

— До свидания, мой друг, до свидания!

Другой рукой он в это время держал за ошейник овчарку. Но, когда Шелленберг сделал было попытку приблизиться к Гитлеру, Блонди, ощерив клыки и вздыбив шерсть, злобно на него зарычала.

И все же, протянув обе руки вперед, не обращая внимания на эти вдруг возникшие сложности, Шелленберг подобострастно и осторожно потряс кисть фюрера.

— Генрих, останься, я угощу тебя кофе, — сказал Гитлер.

— Слушаюсь, мой фюрер!

Щелкнув каблуками, Шелленберг быстро удалился. Уже сидя в машине и устав от чрезмерного напряжения, полученного накануне у Гитлера, он сразу же расстегнул на все пуговицы генеральский реглан и расслабился, развалясь на сиденье. Через минуту легкий ветерок от быстрого движения освежающе повеял ему в лицо, по Шелленбергу все еще было душно, и он освободил туго стягивающий шею воротник мундира, открыл боковое стекло. Вскоре мягкий морозец, обычный в конце февраля, привел его в полное равновесие моральных и физических сил, ибо Шелленберг, будучи неплохим спортсменом, умел себя привести в надлежащую форму при любых обстоятельствах.

— Домой! — необычно громко сказал он шоферу, когда заметил, что тот направляет машину по дороге на службу.

После долгих и невеселых размышлений он понял, что теперь, после недостоверного доклада рейхсфюреру и Гитлеру о донесении Ренке, у него, Шелленберга, дела обстоят скверно: в случае выяснения подлинных причин его намерений ему грозили крупнейшие неприятности. Поэтому, не откладывая задуманного в долгий ящик, он, сидя перед пылающим камином у себя дома, принялся сочинять обратную шифровку. Этот незамысловатый с его стороны ход напрашивался сам собой. Ибо ставкой могла быть не только судьба друга молодости Иоганна Ренке — теперешнего самоотставника-резидента, но также его, Шелленберга, собственная голова.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Противоборство разведок, а также вооруженных сил в Европе и на Тихом океане достигает своей кульминации

Поужинав за походным столиком в английской манере, Шелленберг вызвал дежурного посыльного с Принц-Альбрехтштрассе на дом и вручил ему короткую шифровку на имя Иоганна Ренке. Телеграмма была составлена обычным шифром, который он употреблял в общении по текущим служебным делам с резидентами и выполнявшими особо важные задания специально уполномоченными агентами, не считая, правда, резидентов, чьи действия могли бы иногда помешать функционерам-разведчикам, и без того облеченным со стороны руководства высоким доверием.

В послании говорилось следующее:

«Дорогой друг Иоганн Ренке тчк Рад твоему посланию и заодно благодарю за преподанный урок тчк За выдающиеся заслуги перед рейхом в Восточно-Азиатском регионе и бассейне Тихого океана приказом нашего всеми обожаемого фюрера вы награждены Рыцарским крестом с дубовыми листьями тчк Выполняя ваше пожелание зпт сообщаю зпт что финансовую помощь то есть дотацию в увеличенном размере вы получите через Токио по обычным каналам тчк Хотя немного и с запозданием зпт но все же постарайтесь передать мои самые искренние соболезнования генералу Кэндзи Диохаре по поводу безвременной утраты выдающегося флотоводца Японии адмирала Исороку Ямамото тчк Да хранит вас бог тчк Аминь тчк

Бригаденфюрер Шелленберг»

Поздно ночью вблизи Берлина одна из мощнейших радиовещательных станций, состоявшая в штате управления имперской безопасности, передала эту шифровку к адрес Ренке. В передаваемом тексте, как это и полагалось, тот был назван условно «Консулом» — кличкой, под которой этот резидент числился в картотеке VI внешнеполитического отдела, а вместо подписи Шелленберг значилось «Капитан».

Гибель главнокомандующего японским военно-морским флотом адмирала Ямамото в сражении на Тихом океане явилась для японской военщины тяжелейшей утратой.

С момента нападения японской авиации на Пёрл-Харбор, основную американскую военно-морскую базу на Гавайских островах, где в один момент было уничтожено две трети Тихоокеанского флота США, вплоть до своей гибели этот военачальник являлся крупнейшей фигурой в событиях войны. Он умело руководил ходом всех морских операций в районе стран Южных морей. И пока операции эти для японцев проходили успешно, адмирал своей жизнью не рисковал. Адмиральский флаг он держал, как правило, поочередно на своих самых больших в мире линкорах — «Мусаси» и «Ямато». Но, когда в ходе войны американцы стали быстро наращивать свою военно-морскую мощь, а помимо этого еще и их авиация стала господствовать на театрах военных действий, Исороку Ямамото впал в глубокий пессимизм.

Упадок душевных сил и желание смерти у Ямамото были бы несравненно большими, если бы он знал или хотя бы догадывался, что даже военно-морские коды Страны восходящего солнца давно известны американскому морскому командованию и что все его приказы, причем самого секретного характера, всегда были известны врагу, а все усилия, предпринимаемые во имя побед, заранее обрекались на провал. Постоянные неудачи в особенности стали преследовать адмирала в последние полтора года. Он никак не мог понять, отчего происходит так, что всякое предпринятое им сосредоточение сил в какой-либо точке Тихого океана никогда не оказывалось внезапным и всегда встречало явно подготовленное сопротивление. Почему-то стало правилом, что в нужном месте, в нужном количестве и в нужное время противник его заранее поджидал и, пользуясь превосходством в силах, постоянно навязывал свою волю.

Адмирал все чаще стал думать, что это не случайно, что, по-видимому, сами боги от него отвернулись, что сам Дзимму и Аматерасу[1] не хотят ему помочь ни в чем, а может быть, что еще хуже, и не могут. В то же время, имея богатый военный и житейский опыт, он в конце концов стал постепенно понимать, что, столкнувшись с англо-американскими метрополиями, имеющими в своем распоряжении бесчисленные человеческие и материальные ресурсы, сосредоточенные на громадных территориях в их колониях и зависимых странах, Япония попросту не выдержит чудовищного напряжения: крах, и полный, неизбежен, весь вопрос сводится только к срокам этого краха. И вот однажды в один из ответственных моментов войны (а было это 18 апреля 1943 года) адмирал Ямамото послал на свой авианосец шифрованную телеграмму, требуя, чтобы ему был подготовлен самолет, на котором он намеревался вылететь для наблюдения за ходом готовящегося сражения. Прибыв на авианосец, главнокомандующий императорским военно-морским флотом, подготовивший и осуществивший нападение на американскую базу Пёрл-Харбор, сразу пересел в бомбардировщик и поднялся в воздух.

Немедленно расшифровав посланную Ямамото телеграмму, американский военно-морской штаб по приказу командующего флотом США на Тихом океане адмирала Честера Уильяма Нимица тут же поднял в воздух все, что могло летать, и участь Ямамото была решена: его самолет был сбит американским истребителем…

За штурвалом истребителя, сбившего бомбардировщик Ямамото, находился один из лучших пилотов США во второй мировой войне, знаменитый ас Томас Ланфиер. Сам летчик, пилотировавший бомбардировщик с Ямамото на борту, выбросился с парашютом и был поднят японским эсминцем на борт, но, узнав о гибели адмирала, сделал харакири.

Так закончился жизненный путь одного из вершителей судеб на Тихоокеанском театре военных действий во время второй мировой войны, 59-летнего адмирала флота Страны восходящего солнца Исороку Ямамото.

Не в пример ему генерал Кэндзи Доихара был значительно меньшей фигурой. Шелленберг познакомился с ним в Берлине, когда тот еще был полковником генерального штаба японских вооруженных сил. Это было как раз во время приема военной делегации при заключении Антикоминтерновского пакта. Располневший не по возрасту полковник с раскосыми глазами и желтыми зубами не произвел вначале никакого существенного впечатления на немецко-фашистские круги.

Поэтому сам Фридрих Вильгельм Канарис — этот полугрек-полунемец, занимавшийся еще в первую мировую войну шпионажем в Испании, в свое время не совсем лестно отозвался о нем с точки зрения профессионала разведчика. Он считал, что если уж в боях у реки Халхин-Гол, в монгольских степях его вчистую переиграли русские, то как шеф разведслужбы японского генерального штаба он мало чего стоит.

Однако, будучи уже в чине адмирала и командуя абвером, то есть всей разведкой и контрразведкой немецкого генерального штаба во второй мировой войне, Канарис вдруг резко переменил свое мнение о Доихаре. Наталкиваясь в Юго-Восточной Азии повсюду, вплоть до Индии — этой жемчужины британской короны — на широко расставленную, а также весьма разветвленную сеть толково действующей японской разведки, Канарис вынужден был признать Доихару талантливым разведчиком. Когда того произвели в генералы, он, Канарис, скрепя сердце, через германского посла в Токио Ойгена Отта, передал-таки коллеге-шпиону свои поздравления и наилучшие пожелания.

Можно только догадываться, какие «наилучшие» пожелания высказал ему в собственных мыслях адмирал Канарис, который считал, что именно по вине подопечных генерала Доихары, систематически срывались затевавшиеся немецкой разведкой операции.

Прошел февраль 1944 года. Это был тяжелый месяц как для гитлеровской Германии, так и для милитаристской Японии. Форсировав на всем протяжении, кроме Корсунь-Шевченковского выступа, одну из крупнейших водных преград в Европе — реку Днепр, советские армии продолжали свое успешное наступление.

Вслед за сталинградской катастрофой, происшедшей год назад, эта неудача стала очередным крупнейшим поражением для фашистской Германии в ходе второй мировой войны. Здесь, у Днепра, по замыслу советских военачальников образовался новый колоссальный Корсунь-Шевченковский «котел», в который угодили 18 дивизий и одна бригада немецко-фашистских войск под единым командованием генерала артиллерии Вильгельма Штеммермана.

Войска 1-го и 2-го Украинских фронтов, руководимые генералом Ватутиным и маршалом Коневым, сжали в стальные клещи находящиеся там силы двух немецких корпусов с приданными им частями. Так же, как и под Сталинградом, в целях спасения жизней немецких солдат и офицеров, советское командование предъявило генералу Штеммерману ультиматум с требованием о безоговорочной капитуляции.

Гитлеровские войска находились в отчаянном положении. И тем не менее, как и под Сталинградом, ультиматум был отклонен. Данное Гитлером обещание о деблокировании «котла» на поверку оказалось пустыми словами, так как для выполнения его у фашистского командования уже не было сил.

Чтобы сократить сроки ликвидации плацдарма и довольно многочисленного контингента находившихся там врагов, советское командование вынуждено было применить оружие всех видов. Основные потери, понесенные гитлеровцами в «котле», произошли из-за применения на поле боя в массовом количестве гвардейских ракетных минометов («катюш»). На поле сражения осталось около 30 тысяч трупов, а оставшиеся в живых полуоглохшие, контуженные солдаты и офицеры были взяты в плен.

В качестве трофеев было захвачено громадное количество складов оружия, в том числе 320 самолетов, 600 танков и самоходных орудий, 450 стволов артиллерийских установок и минометов, 1700 автомашин и многое другое.

Всего этого могло бы не произойти, если бы Гитлер и его клика не требовали от своих войск, уже обреченных на неминуемый разгром, бессмысленного сопротивления вплоть до последнего патрона и солдата.

Вскоре после этих ожесточенных боев возле села Петровка был обнаружен брошенный своими солдатами в овраге под кустом труп генерала артиллерии Штеммермана, или, как его называли между собой солдаты, «Шварц Вилли» («Черный Вилли»).

А впереди был март 1944 года — время новых для немецко-фашистских войск трагедий: Ровно-Луцкая операция, окружение двенадцатитысячной группировки в городе Тернополе, а также Проскурово-Черновицкая операция, последствиями которой был выход Красной Армии на рубеж протяженностью в 200 километров к линиям государственной границы СССР. Взбешенный неудачами на советско-германском фронте, Гитлер сместил с поста командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна.

В это же время на Тихоокеанском театре военных действий продолжала терпеть поражения и Япония. Укрепив Гавайские, Соломоновы и Марианские острова, в частности, военно-морскую и военно-воздушные базы острова Гуам, адмирал Нимиц и генерал Макартур повели планомерное наступление на большинство захваченных японскими вооруженными силами стран Южных морей и отдельные территории по всей необъятной акватории Тихого океана.

Ориентируясь на отдаленные, но зато надежные тылы Австралии и Новой Зеландии, а также ближайшие порты Тихоокеанского побережья США, англо-американцы применили медленную тактику выжимания японских войск с занимаемых ими территорий, Основная стратегия союзников заключалась в том, чтобы, всячески тесня японцев, одновременно и со всех сторон все ближе и ближе подходить к метрополии и наконец, высадив войска уже на территории Японии, нанести ей поражение в открытом бою.

Имелось также в виду, что, пользуясь техническим превосходством и практически неисчерпаемыми ресурсами сырья, за счет дальнобойной артиллерии крупных военно-морских судов американцы смогут создать преимущество на всех мало-мальски важных стратегических направлениях.

Быстрое наращивание бомбардировочной авиации дальнего действия, в особенности так называемых «летающих крепостей» — тяжелых самолетов типа Б-17 и Б-29, должно было, по замыслу союзников, обеспечить полное до основания, разрушение японских промышленных центров, в первую очередь тех, которые имели непосредственное отношение к производству вооружений, а также всевозможного обеспечения японских войск.

В военном отношении такая тактика давала положительные результаты, если учитывать и то, что по техническим и высотным характеристикам американские самолеты имели потолок свыше 10 тысяч метров над уровнем моря, а при некотором снижении полезной нагрузи бомбардировщики поднимались даже на высоту 11 тысяч метров.

Что же касается японской авиации, то все несчастье состояло в том, что ее серийные истребители едва могли достигать 9 тысяч метров, и то с уменьшенным запасом горючего и боеприпасов.

Таким образом, превосходство вооруженных сил США и Великобритании в воздухе было полным и бесспорным. Пользуясь своими летно-техническими данными, американские самолеты начали массированные бомбардировки островов архипелага Рюкю, а вслед за ними и городов на островах Кюсю и Сикоку.

Освоившись как следует в воздушном пространстве Японии, англо-американцы перешли наконец к постоянным бомбардировкам столицы Японии — Токио.

Деревянно-каркасные раздвижные стены, оклеенные тонкой рисовой бумагой (сёдзи), и такие же из бамбуковых прутьев перегородки, тоже покрытые окрашенной в традиционные цвета бумагой (фусума), — вот в сущности чем являлся японский жилой дом. А если еще учесть большое наличие в каждом жилье соломенных циновок (татами), то не нужно иметь никакой фантазии, чтобы представить себе, как все это легко и быстро воспламенялось и сгорало.

После интенсивных бомбардировок населенных пунктов все они в течение какого-либо получаса пылали, трещали и гудели, как вихри в аэродинамической трубе, но с той лишь разницей, что во время испытаний и этой самой трубе отрабатываются оптимальные формы ради жизнеспособности созидаемой для будущего техники, а здесь, в горящих городах, превращалась в пепел и рассыпалась в прах насаждавшаяся тысячелетиями, еще недавно бывшая непоколебимой вера страны Ямато в непогрешимость и божественность солнцеликой персоны императора и всей окружавшей его самурайской камарильи со всеми ее пышными атрибутами.

О каком-либо снисхождении или милосердии к судьбам отдельных людей и всего народа в целом не могло быть и речи. Главной заботой обеих противоборствующих сторон были доходы монополий вроде «Мицуи» или «Мицубиси». Императорская власть, распространявшаяся японской военщиной на обширные территории Восточно-Азиатской сферы «совместного процветания», явила свои трагические последствия, сделала свое кровавое дело.

Обреченность тысячных масс народа на бессмысленные жертвы диктовалась зачастую не соображениями военной необходимости, а традиционным наплевательским взглядом на маленького человека — условного индивидуума, бывшего всегда лишь ничтожным винтиком в громадной государственной машине.

После налетов американской авиации на жилые кварталы Токио и других японских городов все они представляли собой полностью выжженное, испещренное воронками от разорвавшихся бомб и усеянное смердящими головешками безжизненное пространство, по которому лишь изредка бродили, в одиночку и группами, чудом уцелевшие жители.

Предлагая японской военщине заведомо ложную идею о возможности использования модернизированных ракет ФАУ-1, гитлеровская верхушка преследовала по меньшей мере сразу несколько своекорыстных целей.

Во-первых, передавая якобы в виде военной помощи в борьбе с общим-врагом чертежи и всю техническую документацию самолетов-снарядов, фашистское командование твердо надеялось нажить в глазах союзников по Антикоминтерновскому пакту хотя и временный, фальшивый, по значительный политический капитал.

Во-вторых, ввиду того, что 18 августа 1943 года базы по изготовлению ракет и пусковые полигоны в Пенемюнде были почти уничтожены налетом англо-американской авиации, истинная ценность передаваемых немецкой стороной материалов была полностью потеряна. Следует добавить, что раскрытие перед союзными нациями тайны местонахождения секретного производства поставило немцев перед решением очень сложных проблем хотя бы потому, что дальнейшее продолжение работ в тщательно скрываемом, но теперь уже засеченном английской разведкой месте Германии граничило, мягко говоря, с непредумышленной глупостью.

Фигурально выражаясь, тогда даже сам папа римский не сумел бы дать гарантии в том, что малейшее шевеление на этом сверхсекретном объекте, при подготовке отсюда дальнейшего обстрела Лондона ракетами ФАУ-1, не повлечет очередной, еще более крупный налет, а может быть и несколько, со стороны вражеской бомбардировочной авиации. В дополнение ко всему следует учесть, что ограниченную и стесненную узкими рамками прибрежной полосы территорию, где находились экспериментальные лаборатории и завод по производству ракет вместе с пусковыми площадками самолетов-снарядов, авиация противника при налете свободна превратила бы в пустыню.

В-третьих, с самого начала (при усиленном проталкивании этой мысли Геббельсом и особенно Гитлером) германский генштаб напрасно решил бомбить Лондон, как и другие промышленные центры Великобритании, с помощью оружия, которое в техническом отношении было еще далеко до совершенства.

Тут сыграли свою роль два неблагоприятных обстоятельства: катастрофический дефицит времени и потребность в территории огромной протяженности, раза в два больше, чем имелось. Ни того, ни другого обеспечить фон Брауну гитлеровцы уже не могли, поэтому вся затея, на все лады пропагандируемая Геббельсом, по существу явилась обычной авантюрой. Это был, кстати сказать, один из крупнейших просчетов Гитлера в стратегическом плане.

Здесь получилось, как у некоторых азартных игроков при партии в покер, когда перед решающим ходом один из партнеров хвастает перед другим будто бы имеющейся у него сильной картой. Особенного психологического воздействия на противника, на которое рассчитывали гитлеровцы, они также не добились еще и потому, в частности, что вскоре произошло техническое усовершенствование радарных установок в вооруженных силах Великобритании. Ожидавшееся появление нового оружия в Германии уже почти никого не страшило.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Как из-за недостатка времени на техническое усовершенствование ракеты ФАУ-1 гитлеровцы пытались пропагандистскими мерами добиться устрашения своих противников

Отработка технических данных ракеты ФАУ-1 постоянно ставила на повестку дня улучшение параметров работы отдельных узлов, которые пока что далеко не отвечали необходимым требованиям, предъявляемым к точности попадания по намеченным целям. Для улучшения аэродинамических данных ракеты в процессе экспериментов вносилось множество изменений оптимальных форм фюзеляжа, крыльев и других наружных конструкций. Одним словом, нужно было время и время, и его-то у гитлеровского руководства как раз и не хватало, и совершенствование как производственной технологии, так и самих летно-тактических данных ракеты безнадежно затягивалось.

Качество жидкостного горючего или замена его твердым топливом, также как и пороховых ускорителей, нуждалось еще в многократной доводке, что по причинам, указанным выше, просто не вписывалось в условия резко ограниченной жесткими сроками и прочими рамками тотальной войны, где никто, никого и никогда ждать не будет, ибо — опоздавший проигрывает!

И наконец, последняя и, пожалуй, самая главная трудность-это несовершенство ракеты в преодолении пути следования к целям. Говоря банально, смысл любого запуска или стрельбы состоит в том, чтобы во что-то попасть. Так вот этой задаче самолеты-снаряды ФАУ-1 как раз на этом этапе их совершенствования отвечали, в наименьшей степени. В момент установки их в наклонных шахтах, невдалеке от атлантического побережья Франции, результат их попадания в цели, и то — по площадям, оказался всего 2–3 % от расчетно принятого. Ко всем этим бедам добавилась еще одна: контрразведка Канариса вдруг почувствовала, что разведслужбы противника стали проявлять повышенный интерес к местам дислокации ФАУ-1, а на пусковых шахтах и подъездных путях начали происходить необъяснимые метаморфозы: саботаж в ходе подготовительных работ к пуску ракет, непонятные искривления пусковых направляющих и другие пакости, устраиваемые подневольными людьми, занятыми на этих работах.

Кроме того, охрана войск СС в зоне работ стала панически опасаться французских «маки» — партизан, которые, зная о поражениях немцев на востоке, до предела увеличили свою активность. В конце концов стартовые площадки решено было убрать подальше, в окрестности Пенемюнде, хотя из-за возросшей дистанции полета ракет пришлось увеличить объем ракетного горючего и величину заряда пороховых ускорителей.

Теперь самолет-снаряд ФАУ-1 приобрел еще более солидный вид, однако попадаемость его в цель еще более уменьшилась и составляла около половины процента. Технической трагедией вновь усовершенствованною, на первый взгляд довольно грозного оружия оказалось еще и то, что придельное расстояние (параметр удара) никак не отвечало замыслу гитлеровских ученых, стремившихся построить ракету с расчетной точкой попадания, что опять же обуславливалось отсутствием необходимого опыта и все тем же недостатком вариантов экспериментальных испытаний.

Сказывались также и неучтенные научные выкладки по теории и практике рассеивания частиц (ракет и реактивных снарядов) в околоземном пространстве, что явилось под конец непонятной инженерной дилеммой и даже полной неожиданностью для ведущих специалистов, прежде работавших в смежных областях и вынужденных согласно приказу главного фашистского руководства срочно вклиниться в эту работу в порядке оказания экстренной технической помощи.

Неудачи следовали одна за другой, и поэтому под конъюнктурный и престижный шумок оборотистый юберменш Вернер фон Браун подставил вместо себя несколько молодых светлых голов, которые из-за дефицита времени для такой сложной работы, да еще при отсутствии достаточного количества экспериментов просто не успели справиться с заданием.

Вскоре обнаружилось также, что, с точки зрения классической физики, стали происходить необъяснимые парадоксы, вернее говоря, негативные явления при полете ракеты, которые по неизвестным пока причинам не давали право называть ФАУ-1, по производимым им боевым результатам — вполне эффективным оружием.

Здесь, как выяснилось позднее, дестабилизирующее влияние оказывала различная температура атмосферы между тремя точками полета: запуском ракеты на старте, самой высокой точкой баллистической кривой над пролетаемой местностью, а также окончанием движения самолета-снаряда при подлете к цели.

Если, например, в момент полета вращение Земли все же могло быть учтено (хотя составление таблиц с абсолютно точной шкалой рассеивания боевых зарядов было бы неправомерным), то с недостаточной высотой полета снаряда над поверхностями Балтийского и Северного морей ничего нельзя было поделать, это было главным камнем преткновения. Поэтому ракеты вообще не достигали площадных целей и степень их рассеивания выходила далеко за рамки целесообразности использования, по заверениям Геббельса, всесокрушающего чудо-оружия.

И еще одно обстоятельство окончательно поставило ученых-нацистов в тупик: изобретение прицельных приспособлений высокого качества (заурядных прицелов), действовавших в пределах уже давно отработанных на практике механических, оптических и. входящих в более высшую категорию полуавтоматических устройств. Об использовании для предельного эффекта электронно-оптических, радиолокационных и автоматических тепловых прицелов, не говоря уже о приборах лазерного наведения на цель, еще не могло быть и речи.

Убедившись в несостоятельности придуманного ими чудовища, по настоянию руководителей рейха, гитлеровские ученые стали лихорадочно искать принципиально новое техническое решение проблемы. И оно было найдено! Физики-теоретики и специалисты по баллистике, работавшие совместно с конструкторами ракет ФАУ-1, предложили увеличить дальность полета самолетов-снарядов с одновременным изменением принципа взлета, режима полета в заданном направлении и попадания в цель.

Этим самым открывалась новая эра в освоении ракетной техники, которая, будучи на несколько порядков выше, должна была завоевать себе будущее. Здесь уже не требовалось учитывать рассеивающийся силовой центр, находящийся в наивысшей точке пологой траектории полета самолета-снаряда. Не влияли теперь на поведение ракеты многие факторы: первоначальное наведение в цель и влияние атмосферных условий, наличие на пути следования водной или горной поверхности и другие компоненты, от которых зависит точность прицеливания.

Ракета-снаряд взлетала теперь вертикально и на большой высоте в безвоздушном пространстве, уже под пологим углом, продолжала горизонтальный полет до цели при скоростях, в несколько раз больших, чем это было у ракеты ФАУ-1 в первоначальном варианте.

Пикирование на цель в новой модели теперь тоже происходило иначе: в момент подлета к цели происходил обратный процесс излома угла траектории и снаряд опускался на цель тоже вертикально.

Почти начисто исключалась в новом варианте и погрешность, получавшаяся от вращения Земли (деривации) и сил земного тяготения, в сумме своей составляющих силу тяжести, равную весу самолета-снаряда, под воздействием которой и происходил процесс падения.

Новое, созданное на базе предыдущей модели оружие должно было стать достаточно грозным, почти неуязвимым для противника. Новую ракету-снаряд ФАУ-2 назвали У-2.

И тем не менее основные создатели особо секретного оружия, как именовали его сами гитлеровцы, главный конструктор обер-штурмбанфюрер доктор Вернер фон Браун и его начальник технического отдела — вспомогательный, если можно так выразиться, мозг по применению всех последних достижений мировой физики в этой области — штурмбаннфюрер Артур Рудольф в принципе все-таки сильно переоценивали свое зловещее детище.

С момента первых запусков и до конца войны добрая половина ракет У-2 взрывалась прямо на пусковой площадке или едва взлетев со старта. Часть из них, достигнув определенной высоты, иногда меняла запланированную траекторию полета, что, естественно, приводило к разного рода нежелательным эксцессам вплоть до объяснений с вышестоящим руководством вооруженных сил рейха, осуществлявшим постоянный контроль и инспекцию за пуском ракет по намеченным делам.

Нельзя было относить это только на счет недоработок в конструкции узлов ракеты. Были все основания полагать, что работавшие на сборке их иностранные рабочие, заключенные концлагерей, военнопленные, не были заинтересованы в хорошем качестве этого секретного оружия.

Проникавшие через всевозможные препоны сведения об участившихся поражениях гитлеровцев на фронтах усиливали сопротивление работающих. Иногда гестапо, строго контролировавшее ход технологического процесса при производстве и сборке ракет, наталкивалось на прямой саботаж и диверсии непосредственно на месте работ.

О невысоком уровне применявшегося гитлеровцами «чудо-оружия» могут свидетельствовать хотя бы такие факты: из более 1000 ракет, выпущенных по Лондону, цели достигло чуть более 500. Остальные допускали рассеивание по площади в радиусе до 200 миль, и таким образом, изготавливаемое с неимоверными трудностями и колоссальными затратами средств «чудо-оружие» не срабатывало, наполовину теряясь где-то в оврагах, полях и пустошах, не причиняя противнику сколько-нибудь заметного ущерба.

Страстно лелеемая фашистами мечта о ракете, которая будет попадать точно в цель и обладать колоссальной разрушительной силой, оказалась иллюзорной. Иллюзорными, стало быть, были и надежды гитлеровской верхушки на возможность, спасения от неминуемого краха.

Хотя сам министр пропаганды доктор Геббельс буквально в каждом своем выступлении и в радиопередачах без конца обещал новое оружие, которое должно решительным образом изменить ход войны, заявлениям его уже никто не верил — не только среди врагов, но и внутри Германии. Тем не менее следует сказать, что в смысле устрашения и психологического давления на противника готовившееся гитлеровцами оружие свою роль сыграло. Сама непредсказуемость места падения этих боевых дьявольских петард держала в постоянном страхе население тех стран, в которых было много погибших и искалеченных от взрывов ФАУ-1.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Пропагандистские усилия, предпринимаемые гитлеровским руководством, и растущая угроза поражения фашистской Германии

Вскоре после битвы на Орловско-Курской дуге Гитлер стал испытывать все более учащающиеся приступы депрессии и все возрастающий страх перед личным будущим. Стараясь часть ответственности за происходящее переложить на своих единомышленников по международному разбою, он стал все чаще и чаще приглашать их для принятия решений, как по серьезным внутриполитическим и военным вопросам, так и по пустякам, когда ему хотелось на импровизированных так называемых «тафельрунде» (вечерних встречах) просто выговориться перед приближенными.

В начале марта 1944 года по его указанию Мартин Борман собрал обширнейшее совещание, которое было проведено из-за обсуждавшихся на них весьма неотложных вопросов в два этапа. На повестке дня стояли две неоднозначные проблемы, решение которых; по мнению Гитлера, должно было иметь для рейха и всей фашистской верхушки далеко идущие последствия как в политическом, так и в личном плане.

Что же так обеспокоило людей, еще совсем недавно видевших себя в роли гауляйтеров и генерал-губернаторов целых стран и континентов? Вопрос, что называется, риторический: конечно же, имевшие решающее, стратегическое значение победы Красной Армии, продолжавшей свое победоносное наступление уже по территории Германии. С каждым днем советские войска плотнее и плотнее обжимали логово своего врага все более ясно обозначавшимся железным полукольцом, которое в самом ближайшем будущем с помощью союзников (да и без них) угрожало превратиться в законченную, полную окружность. Час неминуемой (это уже понимали все) расплаты неумолимо приближался, пора было подумать об устройстве своих личных судеб…

Стенограмму заседания контролировал сам Борман с помощью привлеченных им для работы трех фанатичек, по недомыслию своему полагавших, что все события, как в мире, так и внутри Германии развиваются вполне нормально. Две стенографистки — ротенфюрер Грета Нобвиц и унтершарфюрер Брунгильда Рост — поочередно записывали экспромтом сочиненные изречения гитлеровских бонз, а также все их реплики и даже самые мелкие замечания.

Еще одна машинистка рейхсканцелярии, нижний чин СС Анни Шлютер, не в меру полная одинокая дама — в течение нескольких часов, в отдельной непроницаемой комнатушке, без устали стучала на аппарате, превращая исписанные стенографическими знаками листы бумаги в обыкновенный машинописный текст.

На повестке дня стояло два важнейших вопроса:

1. Выработка отношения руководителей рейха к решению Тегеранской конференции трех великих держав об открытии США и Англией второго фронта в Европе.

2. Передача Японии технической документации для производства и использования ракет ФАУ-1 на Тихоокеанском театре военных действий и в собственной метрополии.

По первому вопросу на заседание были вызваны; начальник штаба верховного главнокомандования вооруженными силами Германии генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник оперативного управления этого же штаба генерал-полковник Йодль, главнокомандующий германскими силами вермахта на Западе генерал-фельдмаршал Герд фон Рунштедт, главнокомандующий военно-морским флотом, а до этого командовавший подводным флотом Германии гросс-адмирал Карл Дёниц, руководитель абвера адмирал Канарис, адмирал Руге; рейхсминистры Геббельс, Риббентроп и Шпеер, эксперты и руководитель трудового фронта Роберт Лей, а также его коллега, уполномоченный по рабочей силе оккупированных стран штатгальтер Фриц Заукель.

До появления Гитлера в зале распоряжался его помощник по национал-социалистской партии и начальник рейхсканцелярии рейхслейтер Борман. Для начала он проследил за тем, правильно ли адъютанты рассадили приглашенных, затем позаботился о том, чтобы у каждого под рукой находились заточенные карандаши, листы писчей бумаги и прочие мелочи, которые обычно сопутствуют подобным собраниям.

И вот, когда участники совещания заняли свои места, в дверях, напротив парадного входа, внезапно появился сам Гитлер. Все как один вскочили с мест и, выбросив правую руку вперед, одновременно выкрикнули партийное приветствие: «Зиг хайль!»

С сообщениями по первому вопросу выступили генерал-фельдмаршал Рунштедт и гросс-адмирал Дёниц.

Особое освещение в докладе Дёница получила операция с кодовым названием «Тени Ямато». Разговор о ней как бы предварил обсуждение второго вопроса повестки дня, о передаче технических данных для производства самолетов-снарядов союзной Японии. Ускорить решение этого вопроса настойчиво просил военный министр и глава японского правительства генерал Хидэки Тодзё.

Совещание шло своим чередом, и только очень проницательный наблюдатель смог бы заметить, что все говорившееся интересовало присутствующих только внешне. Главное же, что сейчас было в мыслях совещавшихся, — это устойчивый, угадывавшийся на лицах всех страх перед предстоящим, быстро приближающимся возмездием за бесчисленные и чудовищные преступления, которые каждый из находившихся здесь совершил перед миллионами людей, перед целыми народами и странами.

Страх этот не в состоянии были заглушить ни насквозь фальшивые исходящие из ведомства Геббельса истерически крикливые лозунги, ни разящие истинно солдатской прямотой казуистические изыскания военных теоретиков, никто другой и ничто другое. В историческом плане все равно карта их была бита. И каждый из них внутренне понимал это, хотя все еще продолжал изо всех сил поддерживать реноме государственного деятеля мирового масштаба, от которого будто бы многое зависело не только в Германии, но и во всем мире.

И хотя Гитлер, подводя итоги проведенного им совещания, вновь пытался нацелить своих сподвижников на дальнейшее разжигание бушевавшего на всей планете огня, сейчас, не в пример еще недавнему прошлому, его слушали уже не так внимательно, каждый из них начинал даже тяготиться малодоказательными выкладками в анализе происходящих событий, этими приобретавшими все более мрачный тон фантасмагориями психически неуравновешенного диктатора.

После довольно продолжительного перерыва обсуждался второй вопрос повестки дня. В нем приняли участие Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль, Карл Дёниц, Фридрих Руге, рейхсминистр Альберт Шпеер и несколько офицеров главного морского штаба.

Когда присутствующие вновь стали рассаживаться по своим местам, а Гитлер еще не вошел в зал, прибыл отсутствовавший весь перерыв Гиммлер вместе со специально вызванным только на второй вопрос Шелленбергом. Некоторое недоумение оставшихся вызвало отсутствие заместителя Гиммлера — руководителя службы имперской безопасности СД Эрнста Кальтенбруннера и шефа гестапо Мюллера: вопрос был такой, что, казалось, без участия этих лиц он обсуждаться не мог. К тому же все знали, что вся эта четверка на совещаниях у фюрера, как правило, бывала в полном составе. С Гиммлером и Шелленбергом прибыла группа ученых-физиков и проектантов «оружия возмездия» во главе с ведущим конструктором Вернером фон Брауном.

Неся впереди себя свой огромный живот, одетый в голубую замшевую куртку, в зал неожиданно ввалился наци номер два — Герман Геринг. Вообще-то напрасно многие исследователи на Западе, не до конца разобравшись в подлинном значении этой воистину зловещей исторической фигуры, пытаются увидеть в нем черты истинно государственного мужа, будто бы рьяно и честно защищавшего интересы немецкой нации и сформулировавшего социальное кредо рейха. Этот бывший летчик-ас был, между прочим, способен на обыкновенную человеческую подлость. Так, например, считалось, что в боях первой мировой войны он сбил 20 вражеских самолетов и, как всякий имевший такое достижение летчик кайзеровской Германии, получил за это боевой орден «Пур ле Мерит». Но, как выяснилось впоследствии, большая половина этих сбитых якобы Герингом самолетов сбита была не им, а шеф-пилотом Эгардтом Мильхом — будущим генерал-фельдмаршалом авиации во второй мировой войне.

Об этой Геринговой «приписке» разузнал тогда же командир эскадрильи Рейнгардт, — у Геринга могли быть неприятности. Тогда «веселый» Герман («веселым» его прозвали друзья — за его зачастую топорные и неуместные шутки), будучи уже переброшенным на русский фронт, чтобы избежать трибунала, решил уничтожить Рейнгардта. Он подпилил тросы вертикальных рулей того самолета, на котором летал его командир, и тот свалился в «штопор».

Позже, когда Геринг стал уже рейхсмаршалом люфтваффе Германии, он, все время боясь Мильха, был вынужден чаще обычного повышать его в чине, вплоть до генерал-фельдмаршала авиации.

Таким образом, даже при беглом взгляде на биографию Геринга от мнимой его импозантности не остается камня на камне. Что же касается откровенно авантюристических наклонностей в натуре этого человека, то он пытался их скрывать даже от своих друзей и близких, стакнувшись с никому тогда не известным еще Адольфом Шикльгрубером и его «теплой» компанией.

Памятуя хорошо свое прошлое, он с помощью новоявленных друзей в 1922 году становится руководителем СА — в то время еще малочисленных штурмовых отрядов национал-социалистской партии (НСДАП). Когда же в ноябре 1923 года Мюнхенский, так называемый «пивной», путч не удался, все его организаторы — бывший командующий сухопутными силами Германии в первой мировой войне Эрих Людендорф, Гитлер и другие — были посажены в тюрьму; Геринг же, чтобы не очутиться за решеткой, сумел вовремя бежать за границу. Вначале, изрядно испугавшись, направился он в соседнюю Швецию, а после объявился в Австрии и Италии, где жил на средства друзей и знакомых. И только в 1927 году, после амнистирования путчистов, Геринг вернулся домой.

Когда генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, президент Веймарской республики, 30 января 1933 года передал власть в руки фашистов, поручив Гитлеру формирование правительства, Геринг быстро пошел в гору.

Уже в самом начале 1933 года он становится во главе правительства Пруссии, одновременно являясь имперским министром авиации, так называемой люфтваффе. Рейхсмаршал Геринг в фатерланде был исключительно зловещей фигурой, естественно, уступая пальму первенства Гитлеру.

Это он, Геринг, был непосредственным инициатором и организатором провокационного поджога рейхстага и последовавших за этим чудовищных репрессий против передовой части немецкой нации, против партийных активистов даже уже прирученной оппозиции и членов левых партий — вначале в Германии, а потом и во всех оккупированных германскими войсками странах Европы. Это им, Герингом, был затеян один из самых провокационных судебных процессов в истории — над выдающимся борцом за права трудящихся, членом руководства III Интернационала, вождем болгарских коммунистов, крупнейшим деятелем международного рабочего движения Георгием Димитровым.

Это именно его, Геринга, беспримерно подлого и бесконечно жестокого даже к собственному народу политикана, сделал Гитлер имперским уполномоченным по четырехлетнему плану подготовки к тотальной войне и откровенно гордился своим Германом, когда тот, в период практической реализации этого плана, выдвинул печально знаменитый лозунг: «Пушки вместо масла!»

Вопреки распространенному мнению, что германскую политическую тайную полицию (гестапо) и концентрационные лагеря в Германии и Европе создал Гиммлер, фактическим закоперщиком всех этих человеконенавистнических учреждений (как установлено следствием на Нюрнбергском процессе главных военных преступников) был и остается, бесспорно, Герман Геринг.

Сибарит и белоручка, международный вор и потенциальный убийца, не имевший никаких нравственных тормозов, достойный- преемник своего бесноватого фюрера и его правая рука, он, когда пришло время отвечать за преступления, не задумываясь, отрекся от былых своих соратников.

Беря взятки, беспардонно присваивая чужое имущество как в собственной стране, так и в захваченных фашистами пределах Европы, Геринг стал богатейшим человеком в Германии. Награбленные им одни только художественные ценности (не поддававшиеся оценке из-за их статуса национальных сокровищ) могли составить почти равноценную конкуренцию фондам таких всемирно известных музеев, как Эрмитаж, Лувр или Прадо.

С неимоверным хвастовством вора-ширмача, удачливо залезшего в чужой карман, он писал своему коллеге по разбою в Европе, идеологу гитлеровской национал-социалистской партии Розенбергу: «Теперь, Альфред, у меня самое лучшее собрание художественных ценностей, если и не во всей Европе, то, по крайней мере, в Германии…»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Обсуждение фашистской верхушкой на совещании у Гитлера второго вопроса повестки дня, имевшего самое непосредственное отношение к осуществлению операции «Тени Ямато»

Вдруг откуда-то из боковой двери возник один из адъютантов Гитлера Бурхдорф и объявил, что фюрер будет с минуты на минуту. Гитлер вошел через ту же дверь, что и в первый раз, но теперь на рукаве его мундира красовалась черная повязка, в знак траура по очередному погибшему на фронте какому-нибудь гауляйтеру оккупированных территорий или еще бог весть какому «безвременно» ушедшему фашистскому чину.

Все вновь вскочили и крикнули: «Зиг хайль!» Гитлер пристальным взором медленно обвел собравшихся и еле слышно сказал:

— Господа! Сегодня здесь нам предстоит решить вопрос, затрагивающий безопасность и благосостояние нации. К Великой Германии, находящейся сейчас в зените научно-технического прогресса, обратился с ходатайством наш японский друг и союзник генерал Тодзё. Он просит оказания непосредственной военной помощи. Она должна заключаться в том, чтобы, трезво оценивая свое собственное стратегическое положение, без существенного ущерба для рейха, передать Японии чертежи секретного оружия, в данном случае ФАУ-1, с правом неограниченного использования его в защите воздушного пространства метрополии и даже нанесения всесокрушающего удара по противнику на тихоокеанском театре военных действий. Я пригласил вас сюда, чтобы обменяться мнениями, так как только таким путем можно выяснить, не нанесет ли ущерба предполагаемая передача документации нашим с вами интересам, безопасности нации. Для дальнейшего успешного хода войны на всех фронтах, включая, естественно, и тихоокеанский, на котором ведет неустанную борьбу союзная нам Япония, передача этою вида оружия, «оружия возмездия», я думаю, все-таки необходима. Тем более что успех японцев окажет существенную помощь прежде всего фатерланду, позволив нам снять немалое давление, оказываемое на нас воздушными силами в Европе со стороны англо-американской плутократии.

С каждой произносимой Гитлером фразой голос его становился все громче. Это была обычная манера Гитлера: всегда, начиная говорить тихо и спокойно, он в ходе своей речи, постепенно распаляясь и входя в раж, заканчивал полуистерическими выкриками, в состоянии неистовства и экстаза. Неподдельное волнение и вдохновенная страсть, которым предавался в своих речах Гитлер, передавались аудитории, наэлектризовывали ее, приводя в буйный восторг и восхищение. Так что в смысле воздействия на слушателей, на массы, Гитлер был, конечно, оратором не просто искусным, но и превосходным. Прекрасно зная психологию толпы, безошибочно ориентируясь в сменах ее настроений, предугадывая тайные ее желания, он, Гитлер, всегда говорил то, что от него ждали, что хотели и на что втайне надеялись. Демагогия — это тот инструмент, которым безупречно и виртуозно владел Гитлер и с «помощью которого добивался поставленной цели.

Сказав вступительное слово, Гитлер от председательства отказался, попросил вести заседание Бормана.

— Мой фюрер! — сказал Борман. — Я думаю, чтобы не затягивать наш разговор, слово надо предоставить рейхсмаршалу Герингу, рейхсминистру Шпееру, генерал-полковнику Йодлю, гросс-адмиралу Дёницу и ведущему конструктору господину Брауну. На этом мы, пожалуй, и закончим. Но если у кого из присутствующих возникнет желание что-то дополнить или возразить, мы охотно выслушаем и их.

— Ну что ж, начнем, рейхслейтер, — согласился Гитлер.

Борман. Начнем по порядку. Прошу вас, господин рейхсмаршал.

Геринг. Господа! Двух мнений здесь быть не может. Или мы передадим японцам техническую документацию и тем самым создадим предпосылки для будущих потерь англо-американской авиации, которые по мере ввода в действие смертниками управляемых самолетов-снарядов станут возрастать в геометрической прогрессии, или сохраним секретность технологии «оружия возмездия», но зато, вероятнее всего, увеличим свои потери на земле и в воздухе, а чертежи останутся бесплодно пылиться на полках архивов. Это также бесспорно даст возможность как-то ослабить нажим на рейх, особенно от челночных операций тяжелых самолетов противника. Таким образом, данную операцию приходится воспринимать как фатальную неизбежность, и я надеюсь, что даже возможные противники этой точки зрения должны будут в конце концов с нею согласиться.

Дёниц. Простите, что перебиваю вас, господин рейхсмаршал…

Геринг. Почему же? Пожалуйста, я уже все сказал.

Дёниц. Я хочу продолжить вашу мысль, господин рейхсмаршал, чтобы сказать, что отдельные варианты этой операции, при существующих правилах игры, мне, откровенно говоря, не совсем нравятся, ибо проигравший нам известен заранее… В свое время совместно с гросс-адмиралом Редером мы рассматривали вопрос о применении в наших рейдерских операциях японского оружия — человека-торпеды типа «Кайтен», но дальневосточные друзья отнеслись к этой просьбе без особого энтузиазма, если не сказать больше — прохладно. И я почему-то до сих пор не поставлен в известность, на какой стадии в данном случае ведутся переговоры по приобретению японцами чертежей этого оружия и какую мы будем иметь компенсацию от положительно принятых решений.

Гитлер. Карл, вы хороший моряк, но плохой политик. Адмирал Канарис докладывал мне о вашем поручении абверу заполучить от наших друзей некоторое количество человеко-торпед или их чертежей, но я наотрез отказал ему в этом. Если нация узнает, что мы запускаем эти быстродвижущиеся мины вместе с самоубийцами, нам никогда не простят этого. Я допускаю мысль, что добровольно, сознательно на верную гибель может идти любой человек. Однако если речь в таком случае идет об арийцах, здесь нужен особый подход. Не та страна, не тот уровень цивилизации и не те у нас традиции, как у подданных божественного императора. Их средневековые традиции не просто живучи, но и естественны для японцев, полностью соответствуют их психологии, самурайскому духу.

Шпеер. Мой фюрер, может быть, в самом деле нам поступить несколько иначе. Вместо передачи чертежей самим изготовить необходимое количество «оружия возмездия» и переправить его японцам в ближайшее время, например, к Новому году в качестве рождественского презента.

Гитлер. Во-первых, Шпеер, вам должно быть известно, что у них другой календарь. Сейчас у них, кажется, год обезьяны, и их праздники — не христианские. Во-вторых, я могу вам повторить то же, что и Дёницу: вы серьезный инженер, но также плохой политик. Лучше уж занимайтесь своей промышленностью и предоставьте, наконец, нам — вождям нации, самим решать эти проблемы. Изготавливать самолеты-снаряды, как я понимаю, не так просто, а потом еще ведь нужно думать, как их доставлять на место, где они могут быть использованы. Этим самым мы создали бы себе лишь еще одну, совершенно лишнюю проблему и ухудшили бы снабжение вермахта другими видами грозного оружия, а также боеприпасами. Нет, это химера, которую вы должны немедленно и напрочь выбросить из головы. И больше никогда не упоминайте при мне об этом! Продолжайте, Мартин, вести заседание: у нас совершенно нет времени.

Борман. Прошу закругляться, господин гросс-адмирал.

Дёниц. Я, собственно, уже высказался. Но меня тревожит одно тайное сомнение: а не гонимся ли мы за призрачными, я бы сказал, эфемерными выгодами? И не создаем ли мы одновременно возможность для распространения самого на сегодняшний день секретного оружия по всему свету? И не принесет ли в ближайшем будущем нам вреда эта сомнительная, с позволения сказать, благотворительность? Надо не забывать, господа, что к нашим просьбам коллеги обычно относятся более чем прохладно. Вспомните хотя бы колоссальное напряжение вооруженных сил рейха в Сталинградской битве. Ведь Япония так и не вступила тогда в войну с Россией. Я ничего решать не берусь, мой фюрер, но, мне кажется, к этой просьбе нам всем стоит отнестись со всех точек зрения весьма и весьма продуманно!

Борман. Генерал-полковник Альфред Йодль, ваша очередь.

Йодль. Господин рейхслейтер, мне почему-то всегда приходится ждать и ждать, тогда как во времени я особенно ограничен… Должен вам здесь заявить, господа, что, как это ни прискорбно, отдавать техническую документацию японцам придется. В конечном счете они будут лить воду на нашу мельницу, если по-настоящему развернут, производство этого оружия, ибо значительная часть военно-воздушных сил врага с европейского театра военных действий будет отвлечена в Японию. У американцев появятся новые заботы и, более того, я бы сказал, тревожные хлопоты. В защите от стратегических бомбардировщиков Б-17 и Б-29 помочь стране микадо надо обязательно. Короче говоря, я «за», господа.

Борман. Кто еще желает высказаться, господа? Адмирал Руге? Генерал-фельдмаршал Кейтель? Или, может быть, несколько слов скажет рейхсфюрер Гиммлер? Я уже не говорю о том, что в обязательном порядке должен выступить ведущий конструктор доктор Вернер фон Браун. Мы ждем, господа…

Кейтель. Точку зрения армии высказал генерал-полковник Йодль, и я, хоть и плохой политик, однако думаю, что это пойдет нам на пользу. Я имею в виду, конечно, передачу азиатским друзьям по борьбе с нашими общими противниками лишь технической документации. (Бездарный военачальник, салонный шаркун, Кейтель даже в узком кругу гитлеровских генералов снискал презрительную репутацию «домашнего генерал-фельдмаршала». Беспрекословный исполнитель чужой воли, прежде всего, разумеется, Гитлера, он тем не менее всегда старался держать нос по ветру. Будучи по самой своей сути чистейшей воды иезуитом, Кейтель в отношении ко всем вышестоящим всегда бывал чрезвычайно осторожным и собственного мнения старался не иметь.)

Руге. Я присоединяюсь к высказываниям гросс-адмирала Дёница и вряд ли смогу что-либо добавить.

Гиммлер. Заранее согласен с решением фюрера, каково бы оно ни было, так как лучше не скажешь, тем более, что у меня нет тех глубин всесторонней озабоченности интересами рейха, которыми гениально владеет фюрер. (Гиммлер, как, впрочем, и многие другие, ответственность за все важнейшие решения стремился возложить на Гитлера. Более всего он опасался предстать в чьих-то глазах в образе двурушника. Он, как главный тюремщик Германии и оккупированных стран Европы, всегда помнил, во что обошлась личная политическая самостоятельность его бывшему духовному отцу и наставнику Грегору Штрассеру, которого в недалеком прошлом он подвел под расстрел и таким образом окончательно избавился от опасного конкурента.)

Борман. Браво! Прекрасно сказано, рейхсфюрер! А теперь мы послушаем, что скажет нам господин фон Браун.

Браун. Благодарю, господа, за оказанную мне высокую честь на столь ответственном совещании. Однако должен сказать вам, что я нахожусь в некотором замешательстве, видя, что по обсуждаемому нами столь важному вопросу возникли разные, даже противоположные мнения. Мне трудно возражать против тех точек зрения, которые высказали здесь столь уважаемые мною люди. И все же я изложу свое понимание затрагиваемых здесь проблем — не как политик (я им не являюсь), а как физик и инженер.

Предварительные беседы с рейхсмаршалом Герингом и рейхсминистром промышленности господином Шпеером по интересующему нас вопросу, да и ход нынешнего совещания убеждают меня, что мнение о необходимости передачи технической документации на ФАУ-1 становится господствующим.

И тем не менее я беру на себя смелость заявить здесь, мой фюрер, что ФАУ-1 — это вчерашний день секретного оружия Германии. С божьей помощью мне и присутствующим тут моим коллегам удалось поднять технический уровень новейшего секретного оружия, говоря языком математики, на два порядка выше. По разным причинам технологического порядка и боевой эффективности оставлять на вооружении морально устаревшее оружие ФАУ-1 попросту нецелесообразно. Не вдаваясь в технические подробности, могу твердо сказать, что всесокрушающее секретное оружие, названное нами ФАУ-2 (У-2), создаст предпосылки для окончательной победы над врагами Великой Германии. Имею смелость заявить вам, господа, что если сегодня будет принято положительное решение, то мы сможем выделить часть инженерных сил для осуществления возможностей использования ФАУ-1 на азиатском фронте для переработки ракеты в пилотируемый вариант. Это значит, что вести прицеливание они будут с помощью человека — самолета-снаряда, аналогично применяемой японским военно-морским флотом управляемой человеком торпеды типа «Кайтен».

Недавно мне стало известно, что в Берлине находятся представители Японии: физик-теоретик Макато Фукуи и инженер Юкита Судзуки, являющиеся также и представителями японской машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё», имеющей в своем активе крупнейшие промышленные предприятия, работающие на оборону. Не отрываясь от собственных дел, мы постараемся дать консультации и рекомендации нашим друзьям по борьбе в целях успешного выполнения предначертаний наших вождей…

Гитлер наклонился к Борману и что-то ему сказал, после чего рейхслейтер встал и объявил: «Господа! Как только мы подкрепимся кофе, с заключительным словом выступит рейхсканцлер Адольф Гитлер. Объявляется перерыв на сорок минут». К заключительной фазе совещания собрались все вовремя.

Адъютанты Гитлера, вышколенные до автоматизма, всегда появлялись внезапно. Это их свойство было своего рода фирменным знаком. Второй адъютант Гитлера обер-штурмбаннфюрер Шмундт в этом смысле исключения не составлял. Явившись неизвестно откуда, он торжественно изрек: «Господа! Через минуту подойдут фюрер и рейхслейтер Борман. Будьте готовы!»

Ровно через минуту Гитлер, а вслед за ним и Борман, с папкой в руках заняли свои места в торце крытого сукном громадного стола.

Неуместная мысль о чем-то противном и нелепом возникла внезапно в голове давно уже чувствовавшего усталость Шелленберга. «Все это, — подумал он, — здорово похоже на дешевое ночное кабаре, где отсутствие артистичности у выступающих на узеньких подмостках компенсируется усилением звука при помощи механических средств и обнаженностью красоток весьма сомнительного возраста… И этот дурак Шмундт… Конферансье, да и только!..»

Вместе со Шпеером Шелленберг был одним из немногих среди гитлеровского окружения аристократов, имевших прекрасное образование, полученное в стенах престижного университета. Поэтому ой, находясь среди всех этих недоучек и выскочек, всегда испытывал чувство некоторой брезгливости.

Да, он презирал их всех; за напыщенность, беспримерное лицемерие и, главное, за неуклюжие попытки качаться очень умными, интеллигентными, по-светски вальяжными и по-человечески обаятельными.

У бригаденфюрера вызывала почти физическое отвращение эта постоянно льющаяся, крайне дешевая, глупая демагогия, выдаваемая всеми этими неисправимыми пошляками за глубокую философию и за радение о коренных жизненно важных интересах нации. И ему иногда стоило больших усилий лицемерно подкреплять собственными словами их дурацкие вымыслы, то бишь всякие там «идейные озарения» и «духовные прозрения».

Чтобы самому удерживаться на поверхности, он вынужден был поступать так, чтобы пользоваться теми же неограниченными привилегиями, которые создали себе гитлеровские бонзы.

Гитлер между тем уже начал свою речь.

— Господа! Не мне говорить вам о величии Третьего рейха. Жизнь доказывает, что лишь арийская раса способна на великие исторические свершения. Поэтому мы должны всемерно бороться за ее чистоту. Я снова повторяю: только настоящие арийцы смогли создать всесокрушающее оружие, которым мы теперь обладаем. Но мы, господа, должны помнить об общих интересах в настоящей войне, вернее, битве гигантов. Наши азиатские друзья сейчас нуждаются в помощи. Да, господа, в помощи! И мы ее им окажем. Независимо от некоторой разницы мнений при данном обсуждении. А что касается моральной устарелости ФАУ-1, то я, господин Браун, скажу вам прямо: передавайте японцам именно эту, устаревшую технику!

Гитлер говорил стоя, опершись руками о край стола, вследствие чего сутулость его стала еще заметней. Упавшая на лоб пресловутая челка, изображенная карикатуристами всего мира, и подрагивающий на лацкане френча Железный крест тем не менее выглядели весьма привычно и характерно.

— И второе, Браун, — выпрямившись над столом и полуобернувшись к конструктору, сказал Гитлер, — для обеспечения разгрома авиации и флота Англии вы совместно с рейхсминистром Шпеером должны обеспечить производство вполне достаточного количества оружия новейшей марки.

По полученным данным, вскоре союзные англо-американские армии предпримут вторжение на Европейский континент. Не стоит, однако, нам забывать, что десантирование американцев будет происходить не через Атлантический океан, а с Британии. Чтобы максимально смягчить всю мощь удара, нам надлежит нанести накануне вторжения превентивный удар по возможно большему количеству военно-морских и авиационных баз противника, а также по местам скопления сил вторжения, имея в виду их технику: тяжелые орудия, танки и прочее, естественно, включая сюда и живую силу врага.

Следует обратить особое внимание на полосу побережья и транспортные артерии, уходящие в глубь острова. Остальное потом довершит фон Рунштедт. И не дай бог, — зловещая улыбка на мгновение мелькнула на лице Гитлера, — не дай вам бог провалить это дело! Детали согласуйте с Йодлем и Кейтелем.

Подойдя вплотную к вскочившему с места Брауну, Гитлер пожал ему руку и высокопарно произнес:

— Я безмерно рад, что имею в числе друзей выдающегося ученого-физика и его коллег. А теперь, дорогой Вернер, за дело! На вас, господа, с надеждой смотрит вся нация! Берите с собой ваших ученых мужей и прихватите заодно рейхсминистра Шпеера, ибо у него тоже дел по горло. На сегодня вы свободны. — И он поднял руку в нацистском приветствии, на что уходящие ответили ему тем же.

Смена настроений происходила у Гитлера, как правило, мгновенно. И едва последний отпущенный закрыл дверь кабинета, он, имея в виду ученых и Шпеера, сказал как бы доверительно:

— И когда мы наконец избавимся от бритоголовых! Я посвящу вас, господа, в некоторые перспективы как ближайшего, так и отдаленного будущего Третьего рейха. Да, кстати, Мартин, пошлите сейчас же за Риббентропом и Геббельсом, они нам понадобятся.

В кабинет быстрым шагом вошел Бурхдорф и почтительно склонился к уху Гитлера. Тот, глядя на Бормана, сказал:

— Мартин, на прямом проводе генерал-полковник Модель. Я сейчас вернусь, объявите паузу минут на десять.

Гитлер вышел из кабинета. Кое-кто из участников захотел перекурить, а Гиммлер с Шелленбергом даже решились направиться в буфет.

Попробуем и мы, уважаемый читатель, как можно плодотворнее использовать незапланированную паузу, вспомнить здесь отдельные необходимые факты из истории Третьего рейха и попытаться выработать некоторую точку зрения о нем — в соответствии с истиной и исторической наукой.

Как утверждают наиболее авторитетные исследователи, понятие о Третьем рейхе, синоним Третьей империи, зародилось еще в средневековье. Гитлер в своей книге «Майн кампф» («Моя борьба») спекулятивно заимствовал эти названия, как, впрочем, и многие другие популярные лозунги, из церковных мифов и средневековых мистических учений, собранных в трактате «О трех царствах».

Таким образом, беспочвенные экзальтированные фантазии, граничившие с бредом психически больных людей, о «тысячелетнем рейхе» подавались гитлеровцами как некая неизбежная историческая концепция в развитии человеческого общества, как некий инструмент проведения политики подчинения других народов и отчуждения в свою пользу их территорий вместе с национальными ценностями.

Понятие о Третьем рейхе берет свое начало кроме того и в реально существовавших до этого двух предыдущих германских империях, первой из которых была немецкая Священная Римская империя, второй — Германская империя 1871–1918 годов, созданная первым рейхсканцлером князем Отто фон Шёнгаузен Бисмарком («железным» канцлером) из отдельных немецких княжеств, объединенных на прусско-милитаристской основе.

Таким образом, новое немецкое государство, созданное фашистами, его идеологи, по аналогии с прежними империями, решили назвать «Третьим рейхом», утверждая тем самым не только историческую преемственность своего государства, но и его «право» на мировое господство. Национал-социализм объявил себя «завершающей», или «высшей», фазой социальною развития германского общества.

На самом же деле, если вглядеться поглубже в эту теорию, мотивы возникновения ее окажутся куда менее возвышенными, объяснимыми гораздо проще. Для задуманной фашистами разбойничьей политики нужен был повод. И повод был найден.

Начнем рассмотрение исторически сложившихся обстоятельств издалека. С момента расслоения человеческого общества на богатых и бедных, то есть на классы, лозунг «разделяй и властвуй», исходящий вначале, естественно, из материальной основы, постепенно утвердился и в социальной среде. Поэтому противоборство различных категорий людей, а впоследствии и целых стран вместе с этим понятием существовало с незапамятных времен. Видоизменялись лишь масштабы этого противоборства и его формы.

Так что это приписываемое английской буржуазии нового времени изобретение («разделяй и властвуй») никогда и никем, в сущности, не изобреталось, но существовало всегда и везде.

Разбогатевшие на захватах чужих территорий и почти бесплатной поставке из колоний самого дешевого сырья, британские правящие круги по мере развития в их стране капиталистического производства неизбежно оказались перед необходимостью употребления этого древнейшего лозунга на практике.

То же самое, в сущности, произошло и в Германии. Несмотря на выплату репараций и благодаря все возрастающим инъекциям со стороны международных монополий и банков, Веймарская Германия за сравнительно короткий срок после первой мировой войны превратилась в самую мощную в военном отношении державу Европы.

Свое черное дело, конечно, сделали и умело направляемый шовинистический угар с постоянно вдалбливаемой немецкому народу идеей реванша, и использование для развертывания будущих армий минимального военного образования в виде тогда стотысячного рейхсвера (допущенного по Версальскому мирному договору 1919 года), и создание вермахта на основе всеобщей воинской повинности.

До того как все это превратилось в необратимую реальность, англо-американские империалисты в лице Чарльза Гейтса Дауэса, вице-президента США и банкира, составили и утвердили в августе 1924 года на Лондонской конференции так называемый план Дауэса. Он предусматривал предоставление Германии займов и долгосрочных кредитов для восстановления ее военно-промышленного потенциала. СЩА, Англия и Франция стремились направить германскую агрессию против СССР и в то же время подчинить немецкую экономику американским и английским монополиям.

Однако этого оказалось мало. В 1930 году план Дауэса был заменен другим планом американского банкира О. Юнга, утвержденным в январе 1930 года на Гаагской конференции. Он предусматривал уже снижение репараций и отмену всех форм и видов контроля над Германией, ее производительными силами и финансами. Этот план способствовал еще большей милитаризации немецкой экономики.

И вот когда уже капиталисты всех мастей почувствовали, что последствия первой мировой войны достаточно подзабылись и общественное мнение готово к так называемым «гуманным решениям», не без подсказки извне и июле 1931 года план Юнга перестал фактически действовать по вроде бы односторонне предпринятым мерам со стороны правительства Германии.

Но и этих средств для задуманных национал-социалистами Германии международных авантюр было далеко не достаточно.

И фашисты затеяли небывалую по своим политическим масштабам и военным последствиям провокацию. Они подожгли рейхстаг. Главным вдохновителем и руководителем, а также исполнителем этой затеи стал Геринг.

По прорытому из особняка Геринга подземному ходу небольшая специально отобранная группа штурмовиков проникла в здание рейхстага и подожгла его. Буквально на следующий день вся фашистская пресса, основываясь на инсинуациях, подняла небывалый шум по поводу этого происшествия, уверяя, что это дело рук коммунистов и евреев, и требуя их наказания. Дабы обмануть общественное мнение в своей стране и за рубежом, как уже говорилось, национал-социалисты арестовали Димитрова и устроили над ним провокационный судебный процесс. Следует добавить, что одновременно с ним были схвачены и другие жертвы неспровоцированного насилия, подставные «виновники», «доказанность» преступления которых должна была свидетельствовать в пользу правоты фашистских фальсификаторов.

Итак, наряду со всевозможными провокациями одновременно по всей Германии начались преследования коммунистов и еврейские погромы.

Взяв на вооружение концепцию военного теоретика Шлиффена о возможности ведения Германией войны на два фронта, гитлеровцы тем не менее понимали, что без создания в определенном месте и в определенное время значительного превосходства в силах о решительной победе над предполагаемым противником не может быть и речи. Для этого требовалась исключительная мобильность, что диктовалось условиями скоротечной войны и колоссальной концентрацией войск на требуемых участках фронта.

Сеть коммуникаций, хотя и находилась в достаточно удовлетворительном состоянии, при существующих обстоятельствах выполнению поставленной задачи не отвечала. Поэтому гитлеровцы наводнили страну небывалым количеством концентрационных лагерей, в которые заключили в первую очередь своих идейных противников- членов коммунистической и социал-демократической партий, а также всех инакомыслящих или несогласных с политикой фашистских диктаторов.

Таким образом, объявление коммунистов и евреев «врагами нации» имело не только политическую и антисемитскую, но и материально-финансовую подоплеку. Именно на евреев фашисты ополчились вовсе не случайно. Все дело в том, что к моменту захвата власти национал-социалистской партией в стране, кроме трудящихся евреев, существовала значительная прослойка крупной и средней еврейской буржуазии, имевшей существенные капиталы в торговых и банковских сферах. Вот их-то, богатых евреев, и опасались прежде всего национал-социалисты.

Вопреки международному праву и собственным законам, новое фашистское правительство конфисковало всю собственность и банковские активы евреев. Сами же евреи пополнили контингент концентрационных лагерей. Чтобы оправдать эти грабительские действия перед мировым общественным мнением, фашистская пропаганда, по подстрекательству рейхсфюрера Гиммлера, объявила гонения на коммунистов и евреев великим благодеянием со стороны государства. Она, пропаганда, объясняла эти репрессии необходимостью «спасения» «врагов нации» от всесокрушающего народного гнева.

Вообще-то почти в любом буржуазном обществе антисемитизм считается чуть ли не нормальным явлением. Но в Германия, с приходом к власти фашистов, он принял дотоле невиданные, невероятные и поначалу совсем необъяснимые размеры. Изучая отдельные аспекты этой проблемы, прогрессивные ученые многих стран, да и всякие сколько-нибудь самостоятельно и честно мыслящие люди пришли к однозначному выводу, что широкая сеть создаваемых гитлеровцами концлагерей была необходима им в первую очередь для подготовки истребительной мировой войны на всех континентах.

Заключая разговор об этой стороне деятельности рейха, следует упомянуть, что даровой рабочей силы заключенных в концлагерях людей (хотя их там и пребывало очень большое количество) все равно не хватило бы для задуманных фашистами целей. По предварительно произведенным квартирмейстерскими службами гитлеровского генерального штаба расчетам, даже такого количества людей было слишком мало для строительства всех стратегических шоссейных и железных дорог с Запада на Восток, а также громадных рокад, которые и будущем должны были проходить параллельно предполагаемым многочисленным линиям фронта.

В предвоенный период внутри Германии стали в срочном порядке расширяться и модернизироваться межземельные шоссейные и железные дороги, увеличивалась их грузоподъемность, в лихорадочном темпе реконструировались мосты и переезды, включая сюда и широкие транспортные магистрали.

Чтобы максимально ускорять грузопотоки войск и техники, строительство путепроводов производилось без пересечений, в двух уровнях, что позволило связать важные в военно-промышленном отношении каменноугольные бассейны с рудниками полезных ископаемых, а все вместе с крупнейшими индустриальными центрами страны.

Поэтому, чтобы не сорвать эти и другие дополнительные меры для подготовки к войне, якобы в целях ликвидации безработицы и выполнения ближайших хозяйственных задач, в Германии была введена, кроме военной, и всеобщая трудовая повинность. Реквизированные и экспроприированные у евреев, а также у попавших в концентрационные лагеря лиц средства были пущены на выполнение всех этих мероприятий.

Итак, по мнению руководства национал-социалистской партии и фашистского государства, предполагаемый круг подходящих к завершению мер замкнулся. Теперь уже можно было приступать к непосредственному ведению захватнических военных операций. Так начиналась вторая мировая война. Окончательной целью гитлеровцев, вопреки мнению многих исследователей, был не возврат или передел колоний. Это сама собой разумеющаяся программа-минимум. В основе поставленной цели все-таки стоял захват метрополий, дабы германский империализм и его авангард — национал-социализм, согласно идеологическим концепциям Третьего рейха, смог окончательно утвердить свое мировое господство.

Правда, ради истины заметим, что ни фашистские главари, ни крупнейшие воротилы промышленно-банковского капитала Германии в самом начале агрессия столь далеко идущих замыслов не имели, но когда в небывало кратчайшие сроки одна за другой к ногам нацистов стали падать громадные, ранее казавшиеся несокрушимыми страны, это вскружило головы завоевателям настолько, что они рискнули начать войну с Советским Союзом.

В начале теоретически Третий рейх собирался захватить территорию СССР от собственных восточных границ до Урала. В то же время Япония, в свою очередь, планировала захват обширных пространств советской страны — от Дальневосточного Приморья и тоже до Урала.

Выходило, что на долю жившего в Советском Союзе многомиллионного народа оставался лишь гребень Уральских гор!

Рассматривая конкретные претензии и теоретические доктрины о «жизненном пространстве», сочиненные идеологами «тысячелетнего» Третьего рейха, или японский культ потомка Аматерасу «божественного» Тэнно Дзимму с его девизом: «Восемь углов мира под одной крышей», нельзя не видеть их тенденциозную одиозность, имеющую свои корни в незаконно родившихся понятиях, неуклонно сползающих к полному идиотизму в мышлении.

Фашистские оккупанты полностью сожгли в самой густонаселенной, европейской части СССР 1710 больших и малых городов, при этом разрушив до основания 32 тысячи крупных и средних предприятий, 6 миллионов зданий, оставив совершенно без крова 25 миллионов человек.

Кроме того, в огне войны исчезли 70 тысяч сел и деревень, 98 тысяч колхозов, 1876 совхозов, 2890 машинно-тракторных станций. В Германию угнали 7 миллионов 1 лошадей, 17 миллионов голов крупного рогатого скота, 20 миллионов свиней, 27 миллионов овец и коз.

По неполным данным, материальные потери СССР за войну составили более 2 триллионов 569 миллиардов рублей. Надо к тому же учесть, что это только прямые потери без учета возможных доходов, которые были бы получены в общегосударственном масштабе, если бы общество развивалось в естественных, мирных условиях. Общеизвестно также и то, что СССР в ходе военных действий потерял самую трудоспособную и здоровую часть населения в количестве 21 миллиона человек. Для сравнения можно сказать, что потери, например, США составили лишь 1 миллиард 267 миллионов долларов, или 0,4 % от потерь всех воюющих за весь военный период.

В результате колоссальных людских потерь в СССР после окончания войны осталось 17 миллионов вдов. Если учесть, что накануне вторжения гитлеровских оккупантов в каждой семье в среднем было трое детей и как минимум с двух сторон двое родителей — получается цифра примерно в 102 миллиона человек нетрудоспособного населения.

Итак, после окончания всех военных действий во второй мировой войне, исходя из оставшегося в живых общего населения страны в 168 миллионов человек, — эта категория населения составляла свыше 60 %.

Основной смысл доктрины японского милитаризма сводился к тому, чтобы к тем же «восьми углам мира под одной крышей» насильно присовокупить в идеально азиатском стиле созданный мир — эру «Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания».

Все это было бы очень смешно, если бы не оказалось так горько и грустно. В ходе войны пресловутое «сопроцветание» экспансировалось и на страны Южных морей. Выше уже частично говорилось об эре «сопроцветания», но кое-что следует добавить еще.

Чтобы придать Антикоминтерновскому пакту, заключавшемуся сначала сроком на пять лет, некую «историческую преемственность», его поручили подписать представителям старых дворянских фамилий: со стороны фашистской Германии — министру иностранных дел фон Риббентропу, с японской стороны — виконту Мусякодзи. Правда, самому этому факту исследователи серьезного значения не придают, а зря.

В кругах империалистической буржуазии как Германии, так и Японии этой, казалось бы, формальности придавался весьма немалый и двоякий политический смысл.

Наличие у феодально-аристократической верхушки общих интересов с буржуазией в их борьбе против трудящихся сообщало этому хищническому тандему реакционную классовую сущность.

Характер эксплуатации в странах капитала к этому времени претерпел заметные изменения: появились баснословно дешевая рабочая сила, сырье и другие ресурсы, расширились рынки сбыта, резко возрос вывоз капитала в зависимые страны, наметился раздел сфер влияния.

Динамичность кровавого наступления на права трудящихся внутри каждой страны, крайняя агрессивность промышленно-банковской буржуазии — все это пугало дворянство, все еще отягощенное многочисленными традициями и сохранявшее во многих местах некоторый налет либерализма и провинциальной патриархальности.

Поэтому при заключении пакта имелось в виду дать понять дворянству, что если оно собирается сохранить свои привилегии, то надо совместно с буржуазией выступать против передовой идеологии, основой которой стал марксизм-ленинизм, принявший интернациональный характер.

К тому же, по мнению империалистических кругов, их теоретиков и платных идеологов, подошел срок вести эту политику единым фронтом.

Разделив по Антикоминтерновскому пакту мир на сферы влияния, и фашистская Германия, и милитаристская Япония тут же принялись претворять свои планы в жизнь. Однако пакт имел и другие задачи. Прикрываясь флагом борьбы против Коминтерна, обе договорившиеся стороны (каждая в своей сфере влияния) стали стремиться к мировому господству.

На первый взгляд, тут наблюдался некоторый парадокс: каждая из двух сторон действовала в своей сфере влияния, но тем не менее хотела завладеть всем миром. Однако, как ни странно, все-таки каждая из стран стремилась к удовлетворению лишь своих узких интересов, о которых речь пойдет ниже, и в секретных меморандумах военщины и глав правительств вопрос ставился именно так. К примеру, военные действия японского милитаризма, направленные на претворение в жизнь захватнических планов, начались с момента вторжения японцев в Китай.

Забегая вперед, хочется определить свое отношение ко всякого рода дипломатам и так называемым военным и государственным экспертам, готовившим зловещие документы особо мрачных периодов человеческой истории. Эта публика хоть и калибром поменьше, но их обязательно надо ставить наряду с такими преступниками, как Гитлер, дававший указания о разработке человеконенавистнических доктрин, расовых теорий, лживых документов, вроде таких как советско-германский договор о ненападении, заключенный в 1939 году сроком на десять лет.

Сначала в недрах гитлеровского дипломатического корпуса обычно готовилось соглашение, строившееся на фундаменте чисто германских интересов. Постепенно оно обрастало военными статьями секретного характера или взаимовыгодными, на первый взгляд, положениями.

Весь фокус состоял в том, что в конечном итоге фашистский рейх никогда не собирался по-настоящему их выполнять. Гитлер и его сподвижники, такие, как рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и другие, могли пообещать, например, Румынии и в то же время Венгрии Добруджу и Буковину, отдельно Румынии Одессу, плюс ко всему еще Крым.

Обманывали даже ближайших своих союзников по Антикоминтерновскому и Берлинскому пактам. Так, например, фюрер пообещал итальянскому дуче Бенито Муссолини отдать помимо Албании, Грецию, весь Средиземноморский регион и часть Африки. Однако, как известно, Италии достались, и то на время, лишь мизерные крохи с барского стола.

В узком кругу своих друзей по международному разбою Гитлер постоянно твердил, что любой договор существует для него только до того момента, пока он ему выгоден. В противном случае это не более чем клочок бумаги, и всю политику, говорил он, надо строить исходя из собственно национал-социалистских интересов.

Следует упомянуть, что прежде, чем германский генералитет поверил в Гитлера, одержавшего свои победы над небольшими европейскими странами, в подготовке подавляющего большинства пактов, договоров и соглашений вместе с ним активно участвовал и старый германский дипломатический корпус.

Особенно постыдна была роль в утверждении фашистского режима потомственных дипломатов, таких, например, значительных фигур в германском министерстве иностранных дел, как Франц фон Папен, активно содействовавший приходу Гитлера к власти.

Думая иногда о некоторых одиозных фигурах прошлого, диву даешься, как ловко они уходили от ответственности! Находясь на крупных государственных постах, они без конца плели интриги, подготавливая различные договоры и соглашения, сколачивая пакты и блоки, натравливая одних на других в угоду власть имущим и для своего личного преуспеяния и обогащения.

Вместе с фон Папеном — профессиональным дипломатом, провокатором и шпионом, еще в 1915 году выдворенным из США как персона нон грата, сотрудничал и другой знаменитый дипломат старой прусской школы Герберт Дирксен.

Герберт фон Дирксен принадлежал к старинному роду крупных земельных магнатов Германии. Родственные узы связывали его с банкирским домом Штейна, а мать происходила из семьи рурских промышленников-монополистов.

В 1918 году, еще во время гражданской войны в России, ему пришлось представлять германские интересы при гетмане Скоропадском на Украине. Тогда, в Киеве, он отлично справился с деликатным поручением, выдвинув немецкого агента в гетманы. Позже, уже будучи в Москве, он в доме в Леонтьевском переулке собирал информацию со всех концов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики от 5 тысяч немецких специалистов, приглашенных большевиками.

Дирксен служил при императоре Вильгельме Втором, сохранил положение в годы Веймарской республики и преуспевал при Гитлере. В дипломатических и правительственных кругах он слыл специалистом по русскому вопросу. Некоторые считали, что Дирксен желал видеть отношения между людьми только через призму дипломатических отношений, но это было далеко не так. Если взять только его дипломатический послужной список, надо признать, что было бы вполне справедливо, если бы с ним, Гербертом фон Дирксеном, за его «заслуги» перед человечеством поступили так же, как и с его шефом, рейхсминистром фон Риббентропом, которого американский сержант Джон Вуд повесил вместе с другими главными немецкими военными преступниками по приговору Международного Трибунала в тюрьме Нюрнберга.

Еще будучи в 1923–1925 годах генеральным консулом Германии в Данциге (Гданьске), Дирксен склонял общественное мнение в пользу присоединения этого города к немецкому фатерланду.

Это о нем высказался исключительно положительно, назвав его одним из активнейших дипломатов Германии, руководитель национал-социалистской партии в Данциге Ферстер. В 1928–1933 годах Дирксен был послом Германии в СССР, после чего он также служил послом Германии в Японии в 1935–1938 годах.

Находясь на этом посту, Дирксен принял активное участие как «эксперт по России» в подготовке Антикоминтерновского пакта.

Это он вел переговоры в Лондоне, куда был переведен из Японии послом Германии в Великобритании. В июле-августе 1939 года совместно с советником Геринга по четырехлетнему плану Вольтатом и советником посольства Кэрдтом Дирксен вел англо-германские переговоры с английским министром иностранных дел лордом Галифаксом и министром по делам заморской торговли, ближайшим советником Чемберлена Горацио Вильсоном с целью сколачивания блока империалистических государств против Советского Союза.

Переговоры преследовали далеко идущие цели: имелось в виду заключение англо-германского пакта о ненападении, о невмешательстве и распределении сфер влияния.

Вспоминая о давних днях своего пребывания генеральным консулом в Данциге, Дирксен в мемуарных записках упоминал о беседе Вольтата с Хадсоном и Вильсоном, из которой ясно, что Англия в июле-августе 1939 года настойчиво добивалась заключения договора о ненападении с Германией.

В донесениях по ходу переговоров с Англией Дирксен, в частности, писал рейхсминистру фон Риббентропу: «Тем самым… были бы подняты и разрешены вопросы столь большого значения, что ближневосточные проблемы, зашедшие в тупик, как Данциг и Польша, отошли бы на задний план и потеряли свое значение. Сэр Гораций определенно сказал господину Вольтату, что заключение пакта о ненападении дало бы Англии возможность освободиться от обязательств в отношении Польши. Таким образом, польская проблема утратила бы значительную долю своей остроты».

Переведя эту дипломатическую казуистику на обычный человеческий язык, можно понять, что Великобританию отнюдь не заботила безопасность польских границ и что она готова была принести в жертву заключенные договора с Польшей и данные ей гарантии, Сказать больше — она толкала гитлеровскую Германию дальше на восток, принося в жертву и Данциг, и Польшу, как до этого были принесены в жертву Австрия и Чехословакия.

Главной заботой мистера Чемберлена, премьер-министра Англии, было то, что если аппетиты гитлеровцев будут еще более возрастать, «то они из благодарности к Англии и Франции повернут на восток и растерзают СССР». Об этом, кстати, пишут не советские историки, а английские публицисты супруги Уильям и Зельба Каутсы. Английские консерваторы еще перед второй мировой войной разоблачили себя как двурушники, ибо правительство Чемберлена больше заботила мысль о сохранении Великобританией ее многочисленных колоний, а не какие-либо взятые на себя по заключенным договорам обязательства.

Эти исторические факты наглядно свидетельствуют, что правительство консерваторов во время переговоров в Москве о заключении Тройственного пакта, направленного на обуздание агрессии со стороны национал-социалистского государства и его руководящей верхушки, в то же время старалось добиться за спиной СССР сделки с гитлеровским правительством.

И только заключение 23 августа 1939 года в Москве советско-германского договора о ненападении сроком на 10 лет отодвинуло нападение фашистской Германии на СССР вплоть до 22 июня 1941 года.

И последнее, что следовало бы здесь отметить на основании проанализированных документов и фактов, — это возведенную гитлеровцами в постоянно действующую систему официальную политику подпольного политиканства, исполнение внешнеполитических акций, по своему характеру подобных чемодану с двойным дном.

Наигранная политическая наивность западных стран, граничившая, если сказать точнее, с предательством, обернулась против них же самих. Особенно не надеясь на военные «теории» Шлиффена, Гитлер не мог начать войну с Советским Союзом, не обеспечив себе по возможности стратегические тылы, соответствующее материальное обеспечение и не захватив предварительно эти страны с их довольно-таки мощной индустрией и достаточно сильной военной промышленностью.

В результате, страна за страной, была завоевана почти вся Европа и даже часть Африканского континента, куда в порядке помощи фашистской Италии Гитлер направил целую армию генерал-фельдмаршала Роммеля.

К этому времени основные страны Средиземноморья были захвачены фашистами или находились под их влиянием. Естественно, как в Средиземноморье, так и в Африке, Гитлер был озабочен интересами прежде всего немецкого империализма, а отнюдь не своего союзника.

…Войдя в буфет, Шелленберг и Гиммлер заняли столик и заказали кофе, а Шелленберг еще и коньяк. От коньяка Гиммлер последнее время отказывался все чаще — как настойчиво поговаривали, из-за усиливающейся язвы желудка. Выглядел рейхсфюрер вполне здоровым, и Шелленберг, выпивавший с ним иногда и шнапса — во время их совместных выездов на охоту, — мало верил слухам об ухудшающемся здоровье Гиммлера.

«Вряд ли, — думал бригаденфюрер, — больной человек может позволить себе такое… Да он, кажется, и ни на что не жалуется…»

Пили сначала молча, но Шелленберг ждал удобного момента, чтобы вызвать Гиммлера на откровенный разговор — выяснить его, Гиммлера, личное мнение о той части высказывания фюрера, где тот так пренебрежительно касался предстоящего вторжения экспедиционных сил антигитлеровской коалиции во французскую метрополию, в частности, в «Оверлорд» — в северную часть страны, — и в «Энвил» — в Южную Францию.

— Рейхсфюрер, — начал Шелленберг как можно осторожней, стараясь придать голосу наиболее дружескую интонацию, — неужели вы согласны на любые решения, которые примет фюрер? Меня интересует, я бы даже сказал беспокоит, это вторжение. Это ведь вам не Африка, не готтентоты с пиками и стрелами… на которых достаточно роты солдат. Речь идет о вторжении современной, превосходно вооруженной армии…

— Партайгеноссе Вальтер! Я бы вам не советовал заниматься прогнозами, ибо на этом можно обжечься. Это все равно что предсказывать погоду на месяц вперед, то есть в общем-то неблагодарное занятие! Что я никому своих мыслей не доверяю, вы знаете. Однако в знак дружеского к вам расположения могу сообщить: всего лишь одна англо-американская операция, такая, например, как «Торч», обошлась нам более чем дорого… Ром-мель зализывает свои раны в рейхе, а остатки его бравых вояк Паулюс бросил у стен Сталинграда, бросил, кстати, навечно… Монтгомери же получил от короля Великобритании очередную награду и катается теперь на американском «шевроле» по Северной Африке. Мне думается, то же будет с нами и во Франции. Только здесь мы продержимся дольше за счет укреплений Мажино и Зигфрида, которые сейчас спешно приводятся в порядок. Англичане здесь, несмотря на неумеренное хвастовство Черчилля, получат по зубам, чего им от всей души и желаю.

— Мне все ясно, рейхсфюрер, благодарю за доверие, вы выдали мне такой ворох информации, переварить который сразу невозможно. С вашего позволения, посмею задать вам еще один немаловажный вопрос: какого черта гросс-адмирал Дёниц возражает против передачи чертежей на ФАУ-1? Ведь они для нас теперь… просто хлам! Я, откровенно говоря, ничего тут не понимаю…

— Тут дело вот в чем, Вальтер. Дёниц почему-то считает, что раз уж мы объявили всем неограниченную подводную войну, то нас должны бояться не только враги, но и союзники тоже. Все, к тому же, обязаны выказывать нам всяческое послушание. Однако с японцами здесь нашла коса на камень. Их, японцев, военно-морской штаб считает, что, имея второй по могуществу флот в мире, они, японцы, и сами с усами… Что они этого ca-мого герра Дёница, как человека не очень воспитанного, могут послать куда-нибудь подальше… Так оно, собственно, и получилось, когда он, Дёниц, сделал свой официальный запрос на человека-торпеду «Кайтен». Название это в переводе с их языка означает, как ты знаешь, «Повернуть судьбу». Не знаю, право, куда они с ее помощью и что там поворачивают, но, если штуковина эта угодит в цель, уверяю вас, дорогой Вальтер, она, эта цель, действительно поворачивается… Вернее — переворачивается и тонет. Правда, от человека, находившегося в ней, не остается ни клочка… Насколько я знаю, фюрер был против этого оружия. Тем более, Вальтер, я не из тех, кто фанатично и слепо поклоняется разного рода символике… Символы — это, выражаясь мягко, для простодушных, а мы с вами к категории таковых не относимся. Спасибо еще, что Дёница выручил князь Боргезе. Он не только прислал инструкторов подводного плавания (их на современный лад величают аквалангистами), но и принял участие в известных вам событиях, вернее, в том мелком инциденте, где мы потрясли кое-кого на английской базе в Скапа-Флоу. Пусть он будет доволен и этим и, по возможности, совершенствует подводную службу, приспосабливая ее к подрыву кораблей ваших бывших и наших тоже, — сказал он, улыбнувшись, — «закоренелых друзей»…

Вызванный к прямому проводу Гитлер все еще не возвратился, когда, сильно хромая, в кабинет вошел рейхсминистр пропаганды Германии доктор Геббельс. Увидев Геринга, он направился к нему и сел рядом. Затем, минуту спустя, появился министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп. Всегда надменный и тщеславный, он и теперь постарался занять кресло поближе к председательскому, рядом с фюрером.

Вот (наконец-то!) в зал заседаний явился сам, как успели заметить все присутствующие, чем-то взволнованный, но старающийся выглядеть спокойным Гитлер. Правая его рука была заложена за борт френча, взгляд, направленный поверх голов куда-то вдаль, казался отсутствующим. Едва приблизившись к столу, он вновь заговорил, заканчивая прерванную речь.

Будучи явно психически неуравновешенным, Гитлер, однако, в критические моменты мог взять себя в руки — несмотря даже на самые неблагоприятные обстоятельства. Вот и сейчас, получив при телефонном разговоре с Моделем и Манштейном неприятные известия, он, пока направлялся в кабинет, вполне овладел собой. Одна только необычайная бледность лица выдавала его волнение.

— Господа! — сказал он очень спокойно и тихо. — Некоторые неприятности, происшедшие на фронте в результате просчетов нашего генералитета, не должны нас особенно удручать…

Услышав такое, с позволения сказать, успокаивающее начало в речи фюрера, больше всех почему-то забеспокоился начальник оперативного управления генштаба Йодль. Все эти бесконечные, а в последнее время ставшие еще и на редкость велеречивыми россказни главаря стаи все больше и больше стали раздражать профессионального вояку. Ему давно уже осточертели все эти «тафельрунде» — доверительные беседы у камина фюрера, на которые собиралась государственная верхушка, к числу которой имел честь принадлежать и он, Йодль.

О том, чтобы от таких вечеринок уклониться, пренебречь подобного рода «монаршей» милостью, не могло быть, конечно, и речи, и он, Йодль, вынужден был без конца скучать, притворяясь польщенным и счастливым.

Мучения, быть может, большие, чем у кого бы то ни было из присутствующих, у Йодля объяснялись еще одним, весьма личным и интимным обстоятельством: будучи вегетарианцем, а также вынужденный, из-за перенесенного в молодости венерического заболевания, воздерживаться от употребления спиртных напитков, он не имел возможности, наравне с другими гостями, что называется, хорошо, в мужской компании кутнуть — с удовольствием пропустить одну-две стопки шнапса и шикарно, по-гамбургски, закусить бифштексом или ростбифом с кровью.

К тому же теперь, на исходе пятого года войны в Европе, разглагольствования Гитлера все больше походили на сетования и причитания смертельно больного человека, чем на высказывания государственного деятеля, у которого имеются хоть какие-нибудь реальные перспективы.

И уже многие, очень многие из приближенных Гитлера стали кое-что понимать. Многим, очень многим стало ясно, что свет бывших великих и ослепительных удач в бесконечно длинном мрачном тоннеле мировых авантюр вновь уже не блеснет никогда, что ход событий неотвратимо заведет их всех в такой лабиринт, из которого нет выхода и где все кончится неминуемым крахом.

Сейчас уже государства — противники рейха диктовали Германии свою волю, и поэтому никакие абстрактные рассуждения не могли отвлечь внимание от того очевидного факта, что стратегическая инициатива на всех фронтах утрачена гитлеровской военщиной навсегда и что невозможно найти какое-либо решение, чтобы в корне изменить сложившуюся обстановку.

Даже у ближайших его сподвижников продолжалось падение веры в вождя рейха, дошедшее до такой степени, что возник военный заговор против Гитлера, ставивший своей целью устранение фюрера как «отца нации», чтобы таким образом, не изменяя существа гитлеризма, спасти себя и заодно статус фашистской Германии.

Все это стало возможно лишь потому, что зарвавшиеся фашистские заправилы пуще врагов боялись собственного народа, который в момент нависшей над страной смертельной опасности мог отказать им в доверии. Это явилось бы настоящей катастрофой для них — не только в смысле идейном и идеологическом, но и в прямом, физическом значении этого слова, то есть закончилось бы их гибелью от руки карающего исторического возмездия.

— То, что я сейчас вынужден вам сообщить, — сказал Гитлер, — имеет строго конфиденциальный характер. Вне стен этого кабинета никто и никогда знать об этом не должен. Передаваемое Японии оружие самого секретного характера, ФАУ-1, создаст ей условия для решительной победы не только над Великобританией и США, но и на всем Дальнем Востоке.

Однако не следует нам забывать и о своих интересах. Я имею в виду прежде всего отобранную у нас по Версальскому договору построенную нами на Шаньдунском полуострове континентального Китая военно-морскую базу Циндао. Вам, Риббентроп, необходимо немедленно засесть за составление меморандума японскому правительству с хорошо аргументированной просьбой о возвращении нам этой базы. В связи с начавшимися беспрерывными бомбардировками метрополии положение японцев крайне осложнилось. На возврат базы они должны пойти без каких-либо предварительных условий. Мне бы хотелось, господин министр иностранных дел, чтобы в изысканных тонах вы объяснили правительству их божественного императора, что Гонконг также был отдан нам в порядке военного приза в частичное возмещение наших затрат по ведению военной кампании с Англией. Надо думать, что на возвращение и этой базы они тоже пойдут. Использование трудностей союзника, господа, вовсе не является с нашей стороны какой-то чрезвычайной мерой или вымогательством, впрочем называйте подобные сделки как вам будет угодно, только не пытайтесь, ради бога, даже мысленно подменять их суть, Я же считаю, что мы попросту возвращаем то, что нам всегда принадлежало по праву и будет принадлежать всегда… И еще, господин Риббентроп, передайте послу Ойгену Отто от меня лично требование, что по этим вопросам никаких переговоров, тем паче торговли в лучших образцах европейской плутократии, у нас, арийцев, быть не должно.

— Яволь, мой фюрер, будет исполнено!

— Желаю вам, Риббентроп, успеха в этом начинании по реализации наших жизненных планов на Дальнем Востоке! К составлению меморандума привлеките востоковедов — чтобы все было высказано в стиле азиатском и ни в коем случае не задевало самолюбия японцев. Фюрер, скажите им, дескать, надеется, что правительство микадо с превеликой радостью сделает все, что требуется в интересах германского рейха.

Гитлер сделал небольшую паузу и после некоторого раздумья сказал на прощанье:

— Вы свободны, мой друг. Еще раз желаю вам успеха! До свидания.

Когда Риббентроп удалился, Гитлер продолжил речь.

— После того, как мы займем Индию, Средний и Ближний Восток, Африка сама падет к нашим ногам, как перезревший тропический плод. И вот тогда мы, — взгляд Гитлера вновь стал отсутствующим, вперившимся в некое отдаленное пространство, — и вот тогда мы вплотную займемся Азией. Я хочу дать вам ясную перспективу на ближайшее будущее в нашей совместной борьбе. Юго-Восточная Азия, и вообще весь этот континент, должна превратиться для нас в неиссякаемый источник бесплатной рабочей силы и тем самым создать ту степень благоденствия для германской нации, которую предначертало ей провидение! Господа! — Голос Гитлера вновь окреп и зазвучал патетически. — В минуту тяжелых испытаний нам необходимо использовать любую возможность, в том числе и союз с азиатами, чтобы сокрушить общего врага. Вот почему я решил поделиться с ними сокровенными секретами рейха — в планах по совместному использованию «оружия возмездия». Японию и временно занятые ею территории надо использовать в полной мере как предмостное укрепление против англоамериканской плутократии. Это, как говорят французы, «тет-де-пон» — временная оборонительная позиция, создаваемая с целью прикрытия наших истинных целей.

Гитлер, сжимая кулаки и судорожно поднося их к подбородку, все больше входил в раж.

— Японские острова, континентальный Китай и Юго-Восточную Азию, вернее их население, путем селекции мы превратим в колониальные муравейники — скопления наших рабов! Да-да! Господа, мы вырастим такой тип азиатов, который будет нашей медоносной пчелой, существующей лишь в качестве сборища «меда». Осуществление этого замысла явится одним из оснований той гигантской платформы, на которой будет покоиться всестороннее благоденствие и процветание чистокровных арийцев, то есть немецкой нации, живущей в условиях тысячелетнего Третьего рейха. Еврейству, цыганам, славянам и прочим народам низшей расы не должно быть места на земле. Полное их уничтожение — вот та воистину историческая миссия, которую на нас возложила сама история!

«Боже мой, что он несет! — думал, слушая фюрера, Шелленберг. — И все это теперь, когда Красная Армия не сегодня завтра будет у стен Берлина, когда открывается новый фронт, и экспедиционные силы антигитлеровской коалиции уже готовы к высадке на наших западных границах… До какой же степени надо потерять всякий здравый смысл, какое надо иметь больное воображение, чтобы в таких обстоятельствах строить такие планы!..»

— Впоследствии, господа, — продолжал говорить Гитлер, — мы оставим японцам, в полном соответствии с их теорией «сопроцветания», эти их «восемь углов мира под одной крышей», точнее — восемь углов и никакой крыши. Нищий, убогий этот народ должен быть доволен и этим!

В этот момент Гитлер попытался изобразить некое подобие улыбки, но ни один из слушателей не смог откликнуться на его зловещую шутку.

— Вы о чем-то задумались, вы меня не слушаете! — обратился Гитлер к Шелленбергу. — Вам, наверное, до сих пор не дает покоя ваше богословское прошлое?.. Оставьте, Шелленберг, в стороне свои божественные сентенции, они вам не к лицу… Чтобы воскресить ваш дух, я поручаю вам обеспечение операции по передаче всей технической документации ФАУ-1. Извольте заблаговременно получить ее у фон Брауна и в самые кратчайшие сроки доставить по назначению.

— Мой фюрер, все будет исполнено в наилучшем виде! — сказал Шелленберг. — А задумался я потому, что меня с первых ваших слов буквально потрясла глубина и широта ваших гениальных замыслов. Еще долго мне придется осмысливать глубочайшие мысли, изложенные вами здесь с таким необыкновенным пафосом, задушевной откровенностью и прямотой.

Лицемер до мозга костей, Шелленберг даже в момент своих горячих заверений и показаний преданности фюреру успел внутренне усмехнуться, вспомнив вдруг русскую пословицу. «На тебе, боже, что нам негоже», — произнес он про себя, преданно, чистыми, честными глазами глядя в лицо Гитлеру.

Такой приговор произнес втайне Шелленберг этой жульнической затее Гитлера с передачей японцам ФАУ-1, лицемерно обставленной им как великое благодеяние.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Практические меры, предпринятые службой СД для выполнения начальной стадии операции «Тени Ямато»

Следующую неделю Шелленберг посвятил руководству делами по доставке чертежей с новой секретной базы фон Брауна, находившейся в польском генерал-губернаторстве, в Берлин, непосредственно в апартаменты СД.

По договоренности с военным атташатом японского посольства в технологической последовательности были рассортированы документы по основным и вспомогательным узлам, а также отдельным конструкциям и затем тщательно упакованы в ящики из плотного картона.

Предполагалось, что именно такая упаковка окажется наиболее целесообразной и удобной для последующей транспортировки, хранения и переноски, если в этом возникнет необходимость. Кроме того, решил Шелленберг, упаковка столь секретного содержимого в обычные картонные ящики меньше всего привлечет внимание не в меру любопытствующих и прочих подозрительных лиц. Все пришли к единодушному согласию, что никому, конечно же, и в голову не придет, что в такой дешевой и невзрачной таре может находиться что-то хоть сколько-нибудь ценное.

Таких ящиков получилось тринадцать. Бригаденфюрер вновь, лично пересчитав их, остался доволен. Единственное, что его, однако, и несколько обеспокоило и смутило, — сама несчастливая цифра 13, которой исчислялось количество ящиков. Будучи человеком в глубине души суеверным, Шелленберг несколько поколебался, но все-таки, в конце концов, сотворив крестное знамение, дал «добро».

«Слава богу, — думал Шелленберг, — что в деле этом у нас оказалось полное взаимопонимание с фон Брауном…»

Перед тем как встретиться с конструктором, бригаденфюрер собрал всех своих сотрудников, имевших к этому отношение, для специального инструктажа и строго-настрого потребовал, чтобы все возможные недоразумения с инженерами-конструкторами были устранены в момент их возникновения, в самом их зародыше, ибо Гитлер особенно благоволит к этому ученому-выскочке фон Брауну, и несмотря на то, что реализация задания поручена службе СД, все равно из-за малейших эксцессов могут возникнуть крупные неприятности, которые в любом случае будут далеко не на пользу службе безопасности. В первую очередь, естественно, попадет ему — бригаденфюреру Шелленбергу, а он, в свою очередь, постарается, умножив это наказание многократно, переправить его дальше — вниз по служебной лестнице. Только после подписания и формальной передачи протокола в СД всесильный глава внешнеполитической разведки фашистского рейха почувствовал наконец облегчение.

В данном случае при взаимодействии СД с гражданскими службами Шелленберг волновался отнюдь не напрасно: многие люди из СД, зная свое привилегированное положение в рейхе, вели себя не всегда, скажем так, корректно, зачастую высокомерно и оскорбительно к окружающим, и это сходило им с рук.

Однако на сей раз все могло быть иначе, и по вполне понятным причинам: пострадавшими, к тому же здорово, могли оказаться они сами, потому что защиты перед самим фюрером у них не было. Думая о характере сделанных им внушений, Шелленберг все более и более убеждался, что они были и своевременны и правильны.

Прошло еще несколько мартовских дней. Для определения маршрута и способа доставки секретных материалов Вальтер Шелленберг, заручившись поддержкой рейхсфюрера СС Гиммлера, собрал всестороннее секретное заседание верхушки VI отдела РСХА. Оно ему было нужно хотя бы потому, что целые войсковые соединения СС, а часто и отдельные спецподразделения, подчинялись прямо и даже в отдельных случаях непосредственно Гиммлеру.

Шелленбергу же надо было заполучить в распоряжение отдела внешнеполитической разведки рейха какую-то часть линейной охраны СС, чтобы, во-первых, частично снять с себя заботы за возможные в пути опасности, связанные с охраной документов чрезвычайной секретности, и, во-вторых, в любом сложном варианте разделить ответственность за возможные негативные последствия с самим Генрихом Гиммлером, что явилось бы для него, Шелленберга, своеобразным буфером в случае, если операция провалится. Наконец решили: бумаги, которые безостановочно пойдут в Кадис, будут загружены в обычный почтовый вагон, где вместе с почтовыми служащими расположится отделение войск СС во главе с штурмбаннфюрером Готфридом Грубером. Одеть всех сопровождающих решили обязательно в униформу почтового ведомства. Личное оружие эсэсовцев должно было быть разложено под стеллажами и полками, но так, чтобы оно всегда находилось в положении, когда из него немедля можно будет открыть огонь.

В довершение всего Шелленберг дал строжайшие указания Готфриду Груберу, чтобы личный состав подведомственного ему подразделения войск СС без крайней надобности даже не выходил из вагона, не выглядывал в окна на промежуточных станциях при обмене почтовыми отправлениями, не вмешивался бы в действия штатных служащих. По возможности незаметным должен быть и сам командир группы.

Их дело — охрана тринадцати ящиков совершенно секретных бумаг особо государственной важности и доставка по назначению в заключительный пункт, который он, Шелленберг, вынужден будет назвать значительно позже. Правда, и здесь, при строго конфиденциальном разговоре, не обошлось без деталей, которые слегка испортили Шелленбергу настроение.

Произошел такой разговор.

— А если кому-нибудь приспичит в туалет? — спросил Грубер.

— Туалет находится непосредственно в почтовом вагоне, — ответил Шелленберг.

— А как же быть с горячей пищей? — вновь спросил Грубер. — Мне-то, господин бригаденфюрер, наверное, все-таки можно будет хоть иногда отлучаться… проветриться или там чашечку кофе выпить?

Шелленберг, зная, что Грубер находится у своего начальства на весьма хорошем счету, услышав последний вопрос, взорвался.

— Штурмбаннфюрер Грубер! — воскликнул Шелленберг. — Избавьте меня от ваших дурацких вопросов!.. А что, если вас отправят к папаше Мюллеру на Принц-Альбрехтштрассе, вы и там станете задавать ему эти вопросы?.. Кстати, там имеются и туалет, и горячая пища, и прогулка по разу в сутки!..

Лицо старого эсэсовца вмиг побагровело.

— Никаких вопросов, господин бригаденфюрер, больше нет! — рявкнул он и выбросил руку вперед. — Хайль Гитлер!

— Так-то оно, пожалуй, лучше, — смягчился Шелленберг и в знак примирения с бравым воякой слегка похлопал его по плечу.

«Майн гот! — вдруг неизвестно отчего вновь впал в былое раздражение Шелленберг. — Делают вид, что хотят одарить союзников технической новинкой, а что на самом деле? Рухлядь и макулатура!.. А сколько еще с ней предстоит всем нам хлопот!..»

Беда, как говорится, не приходит одна. Еще не успела подзабыться стычка с этим болваном Грубером, а уже вдруг откуда ни возьмись помощник военно-морского атташе стал требовать, чтобы в команду сопровождения включили тайно прибывших из Японии представителей машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё»!

Помощник военно-морского атташе заверял, что японцы будут вести себя в дороге предельно скромно и не доставят союзникам никаких хлопот. Шелленбергу стоило невероятного труда убедить Сатору Фукуду, что выдуманная им затея со стороны смотрится как рядовая авантюра, И чтобы, упаси бог, не обидеть японского представителя грубым отказом, он постарался обойтись с ним вежливее, чем с дамой.

— Фукуда-сан, — сказал улыбаясь Шелленберг. — Представьте себе, что в японском почтовом вагоне из окна случайно выглянет фигура с европейским обличьем. Этим тотчас заинтересуется любой полицейский. Нечто подобное может произойти и в нашем случае. И тогда нам не сносить головы…

Вот мы с вами наметим конечную точку пути следования, и пусть они добираются по разработанному варианту второго маршрута. И безопасно, и мило. И никого не будут стеснять, так же как и к ним ни у кого не возникнет претензий. Это, поймите меня правильно, не то чтобы нельзя сделать. Но все дело в том, что ехать мы будем не только по территории фатерланда и не только через оккупированную Францию. Главную опасность все-таки составит вояж по Испании. Она, не вам говорить, хоть и нейтральная страна, но никто, ни я, ни вы, не даст гарантии, что на ее территории нами не заинтересуется целый сонм сотрудников известной вам фирмы или «коммерческой» конторы, под прикрытием которой работает Интеллидженс сервис, или вполне добропорядочные (на первый взгляд, конечно) представители Управления стратегических служб США, у которых имеются далеко не дурак мистер Донован, или, точнее, генерал Донован, если вам так будет угодно, который небезуспешно руководит этими «коммивояжерами» в Европе… Я уже не говорю о том, что их политический резидент в Европе — Аллен Уэлш Даллес несмотря на принятые нами экстраординарные меры как нож сквозь масло проник в Швейцарию через оккупированную Францию. Скажу вам больше. Еще до того как они перекроют все пути прохождения секретной документации, буквально на следующий день их радио и печать растрезвонят по всему свету, будто немцы совместно с японцами затеяли какую-то пакость. Поэтому каюк нам с вами придет значительно раньше, чем эти бумаги в самом что ни на есть благоприятном случае придут по назначению. Выбирайте сами!

Сатору Фукуда вконец смутился от той корректной выволочки, которую устроил ему Шелленберг, и в знак уважения собеседника стал еще больше втягивать в себя воздух через зубы. Так что в этом конвойный инцидент был исчерпан.

— Не забывайте, Фукуда-сан, — сказал Шелленберг, — что мне предстоит еще побывать в Мадриде и договориться со спецслужбами нашего давнего друга каудильо Франко, чтобы они помогли нам без проволочек провести вагон с парнями по территории нейтральной страны, а также подключить к нашему делу министерство транспорта Испании, чтобы беспрепятственно осуществить транзит документов — путем немедленной подцепки нашего большого ящика на колесах к любому поездному маршруту, следующему в нужном нам направлении. А теперь, Фукуда-сан, извольте высказать ваши соображения о маршруте следования документов или сперва выслушайте мои, ибо я знаю Испанию, пожалуй, лучше, чем собственную квартиру. Смею вас заверить, что для успешного проведения совместного этапа операции в целях подстраховки, мы подключим для несения наружной охраны на станциях еще и наших друзей из числа фалангистов. Указания на этот счет им будут даны, надеюсь, от аппарата Франко тоже незамедлительно…

Шелленберг перевел дух и вопросительно уставился на помощника военно-морского атташе, желая понять, как же он все-таки реагирует на его, Шелленберга, предложения.

Наконец и сыну Страны восходящего солнца стало ясно, что больше отмалчиваться просто неудобно, что необходимо что-либо предложить самому или, полностью доверившись этому гитлеровскому пройдохе, вслух одобрить все его предложения. Интуитивно, сам того не подозревая, он твердо решил, что нужно выбрать второе.

— Шелленберг-сан, — с учтивостью произнес Фукуда, — мне весьма приятно иметь с вами дело. Тот богатейший опыт, которым вы обладаете, пойдет нашим странам на обоюдную пользу, что, как подсказывает мне в мыслях богиня Аматерасу, дает повод безоговорочно верить вашим речам.

— Ну, вот и хорошо, Фукуда-сан, — сказал довольный Шелленберг. — Однако приступим к делу, коллега… На мой взгляд, имеется два маршрута, и каждый таит в себе определенную опасность. Нам же с вами следует решить, какой из них более всего рационален и безопасен. И еще: почтовый вагон давайте пустим от Берлина через Париж и Бордо до Сан-Себастьяна или, если не встретятся здесь какие-либо препятствия, продолжим этот путь дальше на запад, до бухты в Сандантере. Условно назовем его вторым маршрутом, которым отправятся ящики посолиднее, из дерева, с документацией, ничего общего с ФАУ-1 не имеющей. В этих же вагонах, для отвлечения внимания, вернутся в Берлин оба ваши представителя из компании «Мицубиси дзюкогё».

Бригаденфюрер мельком взглянул на помощника военно-морского атташе, желая прочесть на его лице хоть какое-либо одобрение, но тот был в состоянии «сама невозмутимость», и создавалось впечатление, будто японец перестал даже дышать.

— Как затем их переправить в Японию, — будто спохватившись, добавил Шелленберг, — мы решим с вами позже. Главное — доставить документацию на место и, таким образом, выполнить волю фюрера и божественные пожелания микадо.

Помощник атташе продолжал хранить на своем лице полнейшую непроницаемость, поэтому Шелленбергу ничего не оставалось, как продолжать изложение своего плана.

— Второй маршрут, Фукуда-сан, намного сложнее и будет проходить не только по тем же местам континентальной Испании, но и по некоторым соображениям немного удлинится. Целесообразность этого удлинения нам с вами еще следует установить. То есть грузы наши отправятся от того же Сан-Себастьяна на Виторию, Миранду — до Эбро, Бургос, Вальядолид и далее по дуге в объезд Мадрида через Саламанку, Касерес, Мериду и, наконец, в Севилью, в ориентировочно нужный нам город и порт Кадис… Я специально исключаю Мадрид как промежуточный пункт, потому что во франкистской Испании, в самой столице, по нашим данным, образовалось такое скопище иностранных разведок — уму непостижимо! Там даже на станционной выходной стрелке могут засечь скрытые наблюдатели, им не составит особого труда с помощью диспетчерской службы (с которой, само собой разумеется, давно уже налажены связи) заняться выяснением вопроса: а почему это из Берлина почтовый вагон вдруг перецеплен на Линарес? А после это, естественно, будет делом техники — в смысле наблюдения — «вести» наш вагон до самого Кадиса. И это, поверьте мне, обязательно будет исполнено, Это, как говорится, в лучшем случае… А в худшем, это муторно даже представить: могут организовать крушение состава, отцепить вагон или загнать его в тупик. В конечном счете, у них имеются все шансы по пути следования вагона состряпать вооруженное нападение по всем правилам военных действий в горах или поставить жирную точку в самом Кадисе, подготовившись как следует к нашей встрече. И при этом я еще не уверен, что по пути из Мадрида до Линареса, в Толедских горах, вдобавок не произойдет что-нибудь непредвиденное. Для вящей убедительности, Фукуда-сан, прошу вас обстоятельно взглянуть на карту.

Шелленберг встал и направился не к континентальной карте Испании, что было в контексте разговора естественным, а к одной из морских карт, занавешенных на стене, и резко отдернул шторку. Сатору Фукуда тоже подошел к карте и, в полном соответствии с японским этикетом, стал сзади и несколько слева от Шелленберга.

Отведя на место мешавший ему перевернувшийся обратной стороной морской кортик, разрисованный цветными иероглифами, он внимательно уставился на гладь картографического полотна, испещренного очертаниями береговых линий континентов и бесчисленного количества островов Атлантического и Индийского океанов, вплоть до границ Индокитая.

— Шелленберг-сан, не будете ли вы столь любезны, чтобы сразу разъяснить мне ту разницу в вариантах, при ознакомлении с которыми станут ясны преимущества одного и недостатки другого? — учтиво сказал Фукуда. — Смею думать, для успешного выполнения весьма сложной задачи нам необходимо окончательно выяснить оптимальный путь следования сверхсекретных документов с надежной охраной…

Здесь представитель японской стороны еще раз сделал полупоклон, намекая на особую настоятельность своей просьбы.

— Извольте! Я как раз и собирался сделать это, — с лицемерным удовольствием проговорил Шелленберг, — но думал, что предварительное выяснение некоторых мелочей и деталей поездки повредить нам не могут.

Мысленно же он чертыхнулся: «И зачем все эти восточные церемонии, когда и так все видно как на ладони! К чему лезть впереди своего деда на виселицу?»

— Конечно, Фукуда-сан, я за самый короткий путь следования важных материалов по железной дороге, где нас уже не может поджидать масса опасностей. Но зато как быть с транспортировкой документов другими средствами? Если, например, поездка по Германии не представляет труда, за исключением, пожалуй, возможных бомбежек англо-американской авиацией, то в дальнейшем, на территории Франции, как вам известно, имеются «маки», которые при виде берлинского вагона и сопровождающих его немецких физиономий в зубы, простите, не смотрят: на любом железнодорожном перегоне и тем паче повороте можно ждать любого сюрприза. В нейтральной Испании Недругов тоже вполне достаточно, чтобы оказаться на краю горной дороги кверху колесами. Шелленберг явно хитрил. Ему хотелось по возможности укоротить путь следования секретнейших бумаг, чтобы до предела уменьшить степень риска со всеми вытекающими из этого неприятнейшими последствиями.

— Господин капитан 1-го ранга, — сказал Шелленберг. — Мне кажется, в подтверждение моих доводов не повредит немного заняться арифметикой.

— Сверхотлично! — быстро согласился Фукуда. — Я у вас на правах гостя, я весь внимание! — Фукуда в знак согласия часто закивал головой и, вежливо улыбаясь, снова втянул воздух через зубы.

— Так вот, от испано-французской границы (я имею в виду, конечно, бывшие границы) до Сан-Себастьяна по железной дороге или морскому пути всего десять миль. Считайте, всего ничего. Если мы погрузим этот драгоценный для нас с вами груз на субмарину здесь, то можно протянуть дорогу и дальше на запад, до Сандантера, хотя это по крайней мере дополнительно еще сто миль. Итого, сто десять миль ровно и даже без десятых. — Шелленберг сделал попытку слегка пошутить, однако Фукуда шутки не принял, а только пристальней всмотрелся в побережье, по которому бригаденфюрер водил концом цветного карандаша. — Но если мы пойдем на второй вариант, наш маршрут удлинится, считая хотя бы от Сан-Себастьяна до Кадиса, еще на 1200 миль. И, согласитесь, при этом могут возникнуть любые эксцессы. Я намереваюсь, мой друг, предложить вам первый вариант и от души пожелать удачи, или, как говорят моряки, семь футов под килем.

Ожидая одобрения, Шелленберг мельком взглянул на своего собеседника, но, встретив его холодный настороженный взгляд, понял, что все еще впереди. Шелленберг с огорчением отметил про себя, что все его изощренные попытки навязать свою волю, подробно и в нужном ему свете дешифруя замысел предстоящей операции, на японского офицера не произвели должного впечатления, что еще предстоит длинная дискуссия по выбору варианта пути. Сопровождавшая всю их беседу фальшиво-вежливая улыбка мгновенно исчезла с лица японца, чувствовалось, что лишь необходимость в соблюдении дипломатического этикета и врожденное самообладание Фукуды держат их разговор в рамках приличия и видимого дружелюбия. Шелленберг понял, что где-то он явно переиграл, дал, что называется, маху.

— Быть может, у вас, Фукуда-сан, — наконец поинтересовался Шелленберг, — имеются на этот счет иные соображения? В таком случае я их с удовольствием готов выслушать. Давайте обсудим ваши предложения, Фукуда-сан.

— Да, конечно, вы правы, Шелленберг-сан, у меня есть на этот счет собственное, другое мнение, — сказал Фукуда весьма твердо и даже несколько резко. — Я полагаю, что первый вариант, на котором вы так упорно, дорогой друг, настаиваете, неприемлем абсолютно. Если его величество император Хирохито этот план, не дай бог, одобрит, то, я полагаю, уже в ближайшее время Японию постигнет великое несчастье… Она в условиях этой жесточайшей войны останется без своего мощнейшего оружия, а я, дорогой Шелленберг-сан, перед лицом своих товарищей вынужден буду сделать себе харакири.

— Ну почему же, Фукуда-сан, так уж сразу и харакири? — Шелленберг попытался улыбнуться, все обратить в шутку. — В чем собственно суть вашего несогласия? Не могли бы вы подробнее изложить ваши возражения?

— Они, дорогой друг, весьма просты и, надеюсь, ясны, — сказал Фукуда. — Если прикинуть предполагаемый путь на траверзе от Сандантера или Сан-Себастьяна, субмарина должна будет проделать дополнительный путь протяженностью в полторы тысячи миль, вдоль всего западного побережья Испании. И это — в море, территориальные воды которого и здесь, и чуть подальше буквально нашпигованы противолодочными кораблями, тральщиками, эсминцами и минными катерами, не считая даже субмарин противника, у которого под боком находятся базы флота. На обратном пути — то же расстояние и плюс те же опасности… Так что если подводную лодку и не потопят, что маловероятно, то само расстояние туда и обратно в три тысячи миль потребует дополнительно огромнейшего количества топлива, продовольствия и питьевой воды. Идти же все время в подводном положении не позволят аккумуляторные батареи субмарины и на неизбежную их подзарядку придется всплывать не менее четырех раз. В порядке уточнения могу вам напомнить, что в целях безопасности всплывать придется каждый раз только в ночное время. Таким образом, Шелленберг-сан, время прохождения одного лишь этого отрезка пути, туда и обратно, составит не менее пяти суток… А потом… Если вы хоть когда-нибудь слышали от моряков, что такое Бискайский залив, безразлично где — в местах Сандантера или Сан-Себастьяна, и особенно в это время года, то для уничтожения нашей субмарины не понадобятся, пожалуй, и усилия врагов: грозные валы Атлантического океана сами, и весьма успешно, сделают свое дело.

— Так что же вы предлагаете конкретно? — спросил, уже несколько раздраженно, Шелленберг. В ходе беседы становилось окончательно ясным, что в лице помощника японского военно-морского атташе он, Шелленберг, имеет умного и опытного оппонента. Бригаденфюрер теперь уже не питал надежды обойти его «на кривых», необходимо было как можно скорее и с минимальным для себя и рейха ущербом наконец-таки договориться с японцем. В свою очередь и Сатору Фукуда испытывал в этом разговоре свои трудности. Вовсе не желая идти на невыгодный ему конфликт с представителем немецкой стороны, он видел, что своими нелицеприятными и откровенными выражениями поставил его, этого представителя, в неловкое положение и, кажется, задел его самолюбие, обидел его. И он решил помочь Шелленбергу с достоинством выйти из этой западни, которую он, Фукуда, сам того не желая, невольно ему устроил. Надо было дать возможность Шелленбергу сделать хорошую мину при плохой игре. «Твой оппонент не должен потерять лицо» — таково древнейшее выражение и требование одного из главных этических правил в самурайском кодексе чести.

— Шелленберг-сан, — после некоторой, довольно-таки затянувшейся паузы вновь со своей сладкой, классически японской улыбкой заговорил Фукуда. — Я должен вам сказать, что, вопреки всему, я все-таки искренне восхищен вашей мудростью в обосновании вами… второго варианта в осуществлении задуманного совместного дела. Ну, а если и существуют некоторые трудности и опасности, например, в обходе Мадрида, они, по существу, не идут ни в какое сравнение с тем неоправданным риском трехтысячемильного вояжа субмарины, который в противном случае придется осуществить, идя вдоль западного побережья Испании. Приняв неправильное решение, мы обречем на страдания и муки личный состав субмарины и обеспечим (да, обеспечим!) провал всей нашей операции. Кстати, должен сообщить вам, что императорская ставка окончательно утвердила ее кодовое название — «Тени Ямато». Мне кажется, в успехе этой операции должны быть одинаково заинтересованы обе наши союзные стороны. И вам лучше знать, как безопаснее всего обеспечить доставку секретных документов в Кадис, где их будет ожидать японская субмарина. В настоящее время она уже находится на пути к берегам Испании, и приказ об остановке на дальнем рейде Кадиса мы передадим ей по радио. Всю техническую документацию мы доставим на борт субмарины на быстроходном катере с помощью наших друзей-испанцев.

— Вообще-то вы правы, я согласен, — сказал, смягчившись, Шелленберг. — Я согласен с такой постановкой вопроса. — Смотря на карту, он добавил: — Никому, пожалуй, и в голову не придет ожидать вражескую, для англичан, субмарину на таком расстоянии… всего в каких-то пятидесяти милях от мыса Марокки, от их военно-морской базы — крепости Гибралтар.

— Стало быть, если, я вас правильно понимаю, — удовлетворенным тоном сказал Фукуда, — прямо сейчас мы можем набросать черновик нашего протокола договоренности между союзными правительствами?

— Разумеется, Фукуда-сан, — сказал с явным облегчением Шелленберг. — Конечно, можем.

«В конце концов мы заинтересованы в этом не меньше вас», — мысленно добавил бригаденфюрер и тут же вызвал стенографиста.

— Да, вот еще что!.. — спохватился Фукуда. — Пока не появился стенографист, давайте обсудим еще один вопрос. Как нам нужно отразить в протоколе одно обязательное условие, без его выполнения вся наша затея не стоит, как говорите вы — европейцы, и ломаного гроша. Я имею в виду обеспечение субмарины соляром, продовольствием и пресной водой — вероятно, за счет одного из ваших рейдеров, постоянно курсирующих у южных берегов Африканского континента, точнее — на траверзе любого из мысов Игольного или Доброй Надежды. Но лучше Игольного, ибо возле него, пожалуй, спокойнее. Это будет первая заправка. Вам, конечно, хорошо известно, что автономность плавания субмарин имеет свои пределы и без двух таких заправок всем необходимым в пути не обойтись. Вторую заправку мы произведем уже в Индийском океане сами — в точке рандеву, около одного из островов архипелага Чагос. Это примерно на полпути между африканским югом и Сингапуром.

— Решение этого вопроса не в моей компетенции, дорогой Фукуда-сан, — сказал как бы с сожалением Шелленберг, — а переговоры с главным морским штабом наверняка займут чрезвычайно много времени.

— Да, но ведь смогли же вы решить все наши принципиальные вопросы без согласования с морским штабом, — с тонкой ехидцей заметил Фукуда. — Я вас не понимаю, Шелленберг-сан…

— Хорошо! Я сейчас свяжусь напрямую с гросс-адмиралом Дёницем. Быть может, он что-нибудь предпримет для нас.

Шелленберг взял трубку телефонного аппарата правительственной связи и набрал номер.

— Здесь Шелленберг, — сказал он после небольшой паузы. — Господин гросс-адмирал, союзники настаивают на рандеву с одним из наших атлантических рейдеров, чтобы произвести дозаправку своей субмарины. Вторую дозаправку в Индийском океане они берут на себя. Прошу вас, согласуйте, пожалуйста, место и время их встречи.

Зная, что даже на встрече с Гитлером Дёниц не скрывал своего скептического отношения к операции, Шелленберг счел возможным особенно подчеркнуть, что речь идет о выполнении личного задания самого фюрера.

Получив согласие на ходатайство, Шелленберг попросил еще, чтобы как можно скорее, специальным нарочным, была доставлена и копия приказа главного морского штаба. Ее Шелленберг решил, для порядка, приложить к только что выработанному с Фукудой, сейчас оформляемому протоколу соглашения.

Выслушав телефонный разговор Шелленберга, Фукуда решил, что пора удалиться. Откозыряв по всем правилам воинского устава, он вдобавок отвесил Шелленбергу несколько поясных поклонов, затем, пятясь к двери, вышел из кабинета. Бригаденфюрер облегченно вздохнул, потянулся в кресле и, нажав на кнопку звонка, вызвал адъютанта заказать двойной кофе.

Так закончилась эта важнейшая для дальнейших судеб задуманной операции встреча, встреча, которая должна была обеспечить полнейшее согласование взаимных усилий каждой из союзных сторон накануне, быть может, самых важных, как полагали эти стороны, событий войны.

Надо сказать, что примерно в это же время и в императорской ставке Страны восходящего солнца происходило тоже весьма и весьма важное событие — заседание высокопоставленных лиц, деятельность которых имела самое непосредственное влияние на ход всей войны. Причина, заставившая этих людей собраться вместе, была более чем серьезна. Теперь, когда налеты англо-американской бомбардировочной авиации участились и совершались уже непосредственно на густонаселенные города и промышленные предприятия самой метрополии, пришло время со всей ответственностью и тревогой задуматься о будущем — как самой Японии, так и захваченных ею государств Индокитая и островных стран Южных морей.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

С чего все это началось

В кабинете у Геринга раздался звонок правительственной связи. Сняв трубку, рейхсмаршал назвал себя. Звонил Вернер фон Браун.

— Господин рейхсмаршал! — громко кричал он. — Беру на себя смелость заявить вам, что данное вами задание завершено, кажется, успешно! Я и мои коллеги наконец решили нелегкую задачу! ФАУ теперь не будут отклоняться от курса!..

— Потише, Вернер, ради бога, потише!.. Расскажи толком, чего вы там натворили и, пожалуйста, не так быстро…

— Господин Геринг! Сложнейшая проблема современной военной техники нами решена кардинально. То, что мы сделали, поднимает наше оружие сразу на два порядка выше. Наше новое изобретение совершило скачок в новое качество. Вместо ракет с пологой траекторией отныне на повестку дня ставится производство баллистических ракет безо всякой в обычном понимании траектории. Это дает возможность прицельно бомбить любые наземные цели с вероятным поражением до девяноста процентов. Это большой успех, господин рейхсмаршал!..

— Господин Вернер фон Браун, — взволнованным голосом сказал Геринг. — Очень прошу вас, не болтайте лишнее! И, пожалуйста, поменьше этих ваших телячьих радостей! Извольте прибыть ко мне сегодня же к девятнадцати ноль-ноль, и не сюда, в министерство, а ко мне домой — на Баденштрассе. Будут Геббельс, Гиммлер, Шпеер, а может быть, и сам фюрер. Постарайтесь доложить обо всем как можно более убедительно… Желаю успеха, Вернер. До скорой встречи…

Положив трубку, Геринг тут же поднял ее вновь и позвонил Геббельсу. Затем он обзвонил всех остальных нужных ему людей — Гиммлера, Фриче, Шпеера. Гиммлера он попросил, чтобы тот обязательно захватил с собой Шелленберга. Шпеера он оповестил в последнюю очередь — потому что с ним ему хотелось поговорить особенно подробно и доверительно. Дружеские отношения с промышленником Шпеером у Геринга сложились на почве общих интересов: Геринг, беря в личную собственность предприятия оккупированной Европы, и сам в скором будущем собирался заняться коммерцией. И тут, думал он, без высококвалифицированной помощи Альберта Шпеера ему вряд ли обойтись.

Затем Геринг дал необходимые распоряжения своей экономке — относительно некоторых особенностей в сервировке стола. Так, например, он сказал ей, что у одного из приглашенных господ желудок таков, что неплохо бы обыкновенный бифштекс из обыкновенной телячьей вырезки соорудить таким образом, чтобы его можно было выдать за мясо лани, подстреленной им, Герингом, в загородной резиденции. В последний момент он вспомнил фон Риббентропа и, хотя изрядно его недолюбливал, пригласил на вечер. Германия, одним словом, превыше всего!

Все дела, намечавшиеся на нынешний вечер, Геринг, естественно, перенес на завтра.

В дом Геринга все приглашенные явились вовремя, без малейшего опоздания. Однако, если быть точным до мелочей, первым в дверях показался министр пропаганды, услужливо поддерживаемый под локоток комментатором Берлинского радио Гансом Фриче, уже успевшим что-то нашептать своему шефу. Геббельс же хромал на этот раз почему-то в особенности заметно. За ним прибыл главный конструктор ФАУ — Вернер фон Браун. Оба — и рейхсминистр пропаганды доктор Геббельс, и радиокомментатор Фриче встретили Брауна более чем сдержанно, удостоив его лишь легким поклоном, но тот как ни в чем не бывало с преувеличенным безразличием в одиночку расхаживал по гостиной, изо всех сил делая вид, будто внимательно рассматривает живописные шедевры, в обилии развешанные по стенам в массивных золоченых багетах.

Дольше обычного фон Браун задержался у самого большого полотна, где был изображен римский император Нерон, который из открытого окна своего помпезного дворца наблюдал за бушующим в Риме пожаром. Поразительна была злорадная усмешка императора и его совершенно не свойственное нормальному в психическом отношении человеку моральное удовлетворение. Неожиданно для себя самого фон Браун почему-то подумал о Гитлере. Мысль эта испугала его до такой степени, что он даже огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не смотрит ли кто-нибудь на него в данный момент.

Наконец явились, почти одновременно, и остальные приглашенные. Геринг тут же пригласил всех за стол, сервированный лучшими официантами, приглашенными из самого респектабельного столичного ресторана.

Уже после первых ритуальных тостов: сначала за фюрера, потом за успех в происходящей военной кампании, физиономии ужинающих заметно порозовели, а у Риббентропа, успевшего еще накануне хватить стопку, на щеках и шее появились ярко-красные пятна. Сначала, с соблюдением строжайшей субординации, велись «светские» разговоры…

В связи с происходящим сейчас в доме Геринга следует упомянуть и еще об одном доме, находящемся рядом с ним, увенчанном, как и рейхстаг, куполом, — помпезном здании «Народного трибунала». В нем, имевшем на всей территории рейха 577 филиалов, за одно только невпопад оброненное слово или показавшийся подозрительным взгляд могли мгновенно приговорить к смертной казни, в лучшем случае упрятать в концлагерь.

Основной юридический принцип, господствовавший в этом ведомстве, с предельной четкостью и ясностью сформулировал главный мракобес рейха, председатель «Народного трибунала», Роланд Фрейслер, выносивший приговоры, исходя из верноподданничества. «Мой фюрер, — сказал он однажды Гитлеру, — мы будем судить твоих врагов так, как если бы ты судил их сам». На практике это означало, что все, кто стоял хотя бы в чем-либо выше главарей рейха, заведомо подлежали уничтожению.

…И вот когда выпито и съедено было вдоволь, хозяин дома тут же, не выходя из-за стола, начал разговор о том, ради чего, собственно, они сюда пришли.

— Господа! — сказал Геринг. — Я позвал вас сегодня к себе на этот скромный ужин, чтобы иметь удовольствие сделать вам приятнейшее сообщение. Свершилось историческое событие, изобретено новое, сверхмощное оружие рейха. И если ФАУ-1, над которым работы продолжались в течение вот уже нескольких лет, мы с вами именовали «оружием возмездия», то новое, только что изобретенное, по праву должно быть названо «оружием победы». Присутствующий здесь доктор Вернер фон Браун сейчас сообщит нам исчерпывающие характеристики этого грозного оружия.

Рейхсмаршал, взглянув на Брауна, тем самым дал ему понять, что, дескать, пора начинать. Браун, поднявшись из кресла и немного выйдя из-за стола, в напряженной, мгновенно наступившей тишине, очень коротко, в течение пятнадцати минут, рассказал все основное об изобретенной под его руководством ракете. Понимая, что в специальных тонкостях дела слушающие его политики вряд ли способны разобраться, он тем не менее порывался пойти на некоторые разъяснения, но пришедшие в неистовый восторг слушатели все в один голос принялись его поздравлять. Все жали ему руку, хлопали по плечу, обнимали. Браун едва успевал отвечать на поздравления и без конца разъяснял одно и то же.

Наконец общество несколько угомонилось, и хозяин пригласил всех в другой зал. В нем уже другой, но не менее лощеный официант на изысканном, с вензелями, серебряном подносе, конечно же в свое время реквизированном у отправленного в мир иной богатого европейского владельца, разносил между гостями коньяк, гаванские сигары и кофе.

— Экселенц! — обратился фон Браун к рейхсмаршалу. — У меня с самого утра болит голова… Не откажите в любезности, отпустите меня восвояси.

В ответ с несвойственной ему фамильярностью Геринг приобнял Брауна за плечи и важно, продолжая говорить ему лестные слова, проводил его к выходу. На прощанье он сказал ему еще один комплимент: он, Браун, хоть и не политик, но, оказывается, с завидным искусством владеет собой, умеет брать себя в руки, мгновенно перестраиваться. От неумеренных восторгов, чистейшей воды эмоций, изливавшихся от него в телефонном разговоре, он в присутствии высочайших особ сумел в стиле строжайшей научности и академичности сделать свой блестящий доклад.

И уже в момент прощания Геринг пообещал лично, в ближайшие же часы, доложить обо всем фюреру, который, конечно, по достоинству оценит великий подвиг своего гениального ученого и изобретателя.

Проводя Брауна, Геринг обратился к своим гостям с новым предложением.

— Господа! — многозначительно и важно заговорил он. — Теперь, когда мы остались одни, давайте поговорим о политическом аспекте нашего технического достижения. Давайте хорошенько подумаем, что именно, в максимуме, мы можем извлечь полезного из нашей ракеты для нашего рейха… Доктор Геббельс! Если, конечно, вы не возражаете, начнем обсуждение с вас.

— Мы тут с доктором Фриче успели уже обменяться мнениями, и я вот что хочу предложить, — заговорил Геббельс. — Давайте-ка мы немного припугнем Черчилля и Эйзенхауэра. Чтобы попридержать их операцию «Оверлорд», нам надо запустить в международный эфир громадную «утку». Пусть она день и ночь твердит о нашем сверхмощном оружии, о том, что наш Атлантический вал — неприступен!

— Пожалуй, это дело! — вставил свою реплику Шпеер.

— Да! В некоторой степени это охладит пыл наступающих и даст нам так необходимую сейчас передышку, — с явным удовольствием подтвердил рейхсмаршал. — У меня, господа, возникла одна мысль… А не одурачить ли нам, как это хочет сделать доктор Геббельс, своих союзничков — японцев. Передадим им устаревшую модель, выдав сие за величайшее для них благо, и пусть они по своему азиатскому способу человека-торпеды постреливают в янки и англичан на море, а у нас это пойдет в обратном порядке и будет использовано в воздухе. Наша наиглавнейшая задача состоит теперь в том, чтобы, затеянная операция стоила свеч. Каким-то образом нам нужно ухитриться подать им эту нашу мысль, но сделать это надо так, чтобы комар носа не подточил. Я уверяю вас, что все дальнейшее пойдет как по маслу. И пусть они сколько угодно заправляют своими камикадзе самолеты-снаряды и бьют ими по кораблям и бомбардировщикам. Мы же, господа, подстрелим сразу двух зайцев: во-первых, японцы оттянут энное количество авиационных сил от Европы, и таким образом потери англо-американцев резко возрастут. Во-вторых, хотя шансы наши тут мизерны, попробуем все-таки выторговать у них обратно наш кровный Циндао — эту китайскую жемчужину, так бездарно потерянную нами в прошлом!..

Последняя мысль — о «китайской жемчужине» — до такой степени понравилась вконец уже захмелевшей компании, что, не дожидаясь окончания речи, все вскочили с мест и Шпеер предложил тост. Выпив, все, кроме Риббентропа, дружно зааплодировали. Риббентроп на этот раз попросту не успел, поскольку на минуту задремал. Но, разбуженный овациями, он тоже, когда все замолкли, принялся аплодировать. Это вызвало комический эффект, которым не преминул воспользоваться на правах штатного интеллектуала Шелленберг. Неловкость Риббентропа он превратил в шутку, напомнив известное латинское изречение «о первом среди равных».

Несмотря на создавшуюся неделовую обстановку среди гостей, разделившихся в беседах на свои компании, Геринг все же решил поговорить конфиденциально — с Риббентропом, Гиммлером и Шелленбергом.

— Генрих, — сказал он особо доверительным тоном, обращаясь к Гиммлеру. — Будет очень хорошо, если ты через службу Шелленберга сумеешь как-то подкинуть мысль нашему азиатскому другу генералу Доихаре о том, что мы безмерно скорбим по поводу потерь, понесенных ими в Токио, от американских бомбежек. Надо внушить им, что мы всегда готовы помочь им и даже поделиться кое-какими секретами рейха. При известной просьбе японского правительства мы, дескать, готовы передать чертежи ФАУ-1. Уверен, что эта мысль через Доихару обязательно дойдет до премьера Тодзё, и таким образом мавр сделает свое дело. Я думаю, ты со мною согласен, Генрих…

На мгновение задумавшись, Гиммлер искоса глянул на Шелленберга, и тот, зная порядок, что рейхсфюрер молчит, если не возражает, взял продолжение разговора на себя.

— Экселенц, — сказал он Герингу. — По своим каналам я смогу повернуть дело так, чтобы вызвать к нему неподдельный интерес японцев. Мои люди всячески подогревают интерес к этой идее, и все, я в этом уверен, тут же сдвинется с мертвой точки.

— Благодарю вас, господин бригаденфюрер! Это то, что я ожидал услышать от вас. Детали обговорите с моим другом Генрихом.

Тот молча кивнул.

— Рейхсмаршал, — вмешался в разговор Риббентроп. — Я-то каким образом затесался в эту компанию? Мое дело — дипломатия.

— Господин Риббентроп, — сделав удивленное и несколько недовольное лицо, сказал ему Геринг. — Как только вы выйдете из моей резиденции, постарайтесь, чтобы ваш коллега Мамору Сигемицу обязательно узнал о нашем новом оружии и сообщил о нем генералу Тодзё. Использовать надо любые пути, лучше всего, я думаю, если вы обратитесь к помощи нашего посла в Токио господина Ойгена Отта… А уж генерал Тодзё не замедлит проинформировать императорскую ставку. Микадо обязательно, я в этом не сомневаюсь, отреагирует нужным образом. Японскому императору обязательно следует внушить, что мы, немцы, идя на неслыханные жертвы, очень желаем и в состоянии им помочь. Вот, пожалуй, и все, что требуется вам сделать. Теперь же, не откладывая ни на минуту, как следует продумайте все и подготовьтесь к принятию определенных предварительных мер. И только когда все это мы обсудим у фюрера, опять же с вашим непосредственным участием, надо будет немедленно приступать к делу!

Стараясь не пропустить ни единого слова Геринга, Риббентроп краткими репликами старался дополнить то, что, как ему казалось, упускал рейхсмаршал, и под конец так разгорячился, что хозяину дома пришлось даже немного унять его красноречие.

Обговорено было, в сущности, все, и гости стали прощаться. Когда все были одеты, Геринг еще раз предупредил: он ни в коей мере не пытается предопределить мнение фюрера по этому делу, однако, как он выразился, печенками чувствует, что Гитлер с ним согласится.

В отношении японцев необходимые шаги надо предпринять не мешкая, уже сейчас, но так, чтобы они пока не носили официальный характер, предупредив всех еще раз, что сообщение фон Брауна и его самого следует держать даже в пределах высших сфер рейха в строжайшей тайне. Необходимую же утечку информации, еще раз напомнил он Шелленбергу, поручено выполнить только ему, и сделать это необходимо на высоком профессиональном уровне.

На этом все разошлись, а Геринг еще долго сидел в кресле у открытого окна и, все еще обдумывая случившееся, барабанил пальцами по подоконнику, жадно и много курил.

Свежий ночной воздух, однако, уже стал холодным, и Геринг, почувствовав озноб, поднялся наконец из кресла и, дернув за шелковый шнур, закрыл фрамугу. Судорожно зевнув, он тяжело, усталой походкой, пошел в спальную комнату.

Утро следующего дня Шелленберг начал с того, что, вызвав адъютанта, приказал ему в течение двух часов никого в кабинет не пропускать. Надо было еще раз, уже на трезвую голову, все хорошо обдумать и взвесить, ибо посылать шифровку с новыми, столь ответственными указаниями резиденту, не посоветовавшись с Гиммлером, было весьма рискованно.

Подумав еще немного, он поднял трубку:

— Рейхсфюрер! Стоит ли принимать решение и давать указания, не дожидаясь окончательной санкции фюрера? — спросил он.

— Я вас не понимаю, Вальтер! — услышал Шелленберг недовольного, неожиданно пришедшего в раздражение Гиммлера. — Вы когда-нибудь начнете думать самостоятельно? Или, может быть, вам устные установки руководителей рейха тоже давать под копирку? — Голос Гиммлера стал еще более недовольным. — Если рейхсмаршал публично высказал свое мнение, а ваш старший начальник, то есть я, не нашел повода к возражению, значит, сказанное старшим надо немедленно выполнить!

«И зачем только я к нему сунулся с этим дурацким вопросом», — ругал себя Шелленберг, слушая проработку начальника. И все-таки, чтобы окончательно прояснить для себя Обстановку, отважился задать еще один вопрос.

— Я вас понял, господин рейхсфюрер! Простите, виноват. Я действительно потревожил вас по пустякам. Однако ж, ради бога, объясните мне, как в таком случае следует понимать Германа Геринга… насчет того, что, дескать, все еще должно быть утверждено фюрером?

— Дубина вы, Вальтер! Извините, конечно, но… — Голос Гиммлера слегка смягчился. — При необходимости, когда вы решаете в экстремальной обстановке вопрос, подлежащий моей компетенции, вы же ведь ссылаетесь на Гиммлера, не так ли?

— Естественно, рейхсфюрер.

— Вот так поступил и Геринг. Вопрос не его компетенции, однако решать надо было ему. Поэтому, чтобы подстраховаться и на всякий случай избежать обвинений в превышении власти, он сослался на фюрера. Сейчас уже предобеденное время, и, будьте уверены, он давно уже все согласовал с фюрером. А будь иначе, он бы уже дал ходу назад, и мне бы уже давно было известно. Вам теперь все ясно, бригаденфюрер? — В голосе Гиммлера вновь стала преобладать язвительная нотка.

— На сто процентов, рейхсфюрер!

— Действуйте, Вальтер, без проволочек, и да поможет вам бог!

Гиммлер закончил разговор, а Шелленберг, все еще будучи в состоянии некоторой растерянности, наверное с полминуты слушал частые прерывистые гудки, несшиеся из трубки.

К концу рабочего дня (а на Принц-Альбрехтштрассе это обычно уже довольно позднее время) в адрес главного резидента внешнеполитической разведки Юго-Восточной Азии, Японии и всего региона Тихого океана была отправлена очередная шифрограмма. Во избежание возможной дешифровки, текст ее был составлен так, что даже искушенному в тонкостях разведки человеку он показался бы необъяснимо странным. Как и всякая иная шифровка, она, конечно, имела свой ключ, но это было еще не, все. Даже будучи расшифрованной, телеграмма эта оставалась неясной по смыслу, а расшифровавший ее адресат должен был брать еще один шифровальный блокнот или, сохраняя эти условные выражения в памяти, замешать нарицательными именами места действия, должности, ведомства, календарные даты, страны и прочее.

Когда же эта примитивная, чуть ли не детским кодом выполненная манипуляция заполняла расшифрованный лист, возникало некое подобие системы, с которой по-настоящему уже приходилось иметь дело в будущем, исходя из смыслового значения дешифрованного первого и вытекающего из него второго текста. И только в этом случае вырисовывалось полное представление о смысле всей шифрограммы.

Вторичная шифровка и дешифровка, по мнению одного из самых больших специалистов в этом деле — унтер-шарфюрера СС Клауса Носке, не имела будущего и была совершенно излишней.

Кроме затрачивания на эту дополнительную дешифровку огромной массы времени, она не давала ровным счетом ничего, но все дело в том, что на заре своей деятельности, еще будучи мелким шпиком мюнхенской криминальной полиции, ее придумал Адольф Шикльгрубер, а потому отменять ее никто не решался.

Только лишь морские коды имели самостоятельные шифры, так как в свое время гросс-адмирал Эрих Редер с большим трудом отстоял у фюрера эту, пользуясь морской терминологией, неповторимую вроде цвета морской волны индивидуальность.

И так в эфир ушла шифровка:

«Из каюты капитана — консулу

По получении этого указания зпт через подставное лицо срочно свяжитесь с генералом Доихарой Кэндзи или на худой конец сообщите таким же образом командующему Квантунской армией генералу Отодзо Ямада зпт будто в Берлине в правительственных сферах и высших военных кругах носятся пока что непроверенные весьма конфиденциальные слухи об оказании помощи военной техникой восточному союзнику передаче строго секретной документации на производство управляемых человеком самолетов-снарядов ФАУ-1 и дополнительно противозенитных ракет «Вассерфаль» тчк Учитывая зпт что Япония уже имеет богатый опыт в применении на Тихоокеанском театре военных действий управляемых человеком торпед типа «Кайтэн» (что дословно означает «повернуть судьбу») зпт а также летчиков-смертников (камикадзе) из отрядов «специальной атаки» зпт то использование пилотируемых самолетов-снарядов ФАУ-1 после небольшой переделки даст колоссальный и пожалуй стопроцентный эффект тчк

Предлагаемые меры по передаче документации на самолеты-снаряды ФАУ-1 и предпринятое уже в последний момент совместное решение фюрера с рейхсмаршалом Герингом о дополнительной помощи азиатским друзьям зпт вам следует свести к осторожной информации с непременным учетом японской специфики боязни нарваться на отказ («потерять лицо») зпт что потом скажется в затяжке времени тчк Работу в этом направлении начните незамедлительно тчк

Вероятность того зпт что полуофициальные слухи в скором времени дойдут до высших сфер военных и самой императорской ставки зпт бесспорна и будет зависеть от эффективности предпринятых вами мер тчк

Соблаговолите через свои каналы узнать предварительную реакцию на наши предложения и тут же сообщите шифром в каюту капитана или впрочем по любым доступным каналам зпт быстрота прохождения информации в которых неоднократно проверена на практике тчк Позже через посольство в Токио и нашу специальную военную миссию будет сделано официальное предложение зпт значимость которого в правительственных круг ах и лично генерала Хидэки Тодзё надо усилить доступными нам средствами елико возможно тчк

На удовлетворение материальной потребности участвующих в этом необычайно серьезном для судеб рейха вопросе по указанию фюрера доктор Яльмар Шахт через токийское отделение Дойчебанк выделяет в ваше распоряжение 500 тысяч рейхсмарок в свободно конвертируемой валюте тчк Получение настоящего распоряжения подтвердите личным шифром тчк

Капитан»

Эта доставленная радистом шифровка дала Иоганну Ренке, наверное, последнюю возможность послужить рейху и развить кипучую деятельность во всех направлениях. Он сразу понял важность подключения Японии к использованию секретного оружия, которое в применении камикадзе значительно могло увеличить потери англо-американской авиации. Кроме того, из выделенных Берлином 500 тысяч марок на проведение всей операции, несмотря на введенную строгую отчетность, существовавшую еще задолго до него в Восточной Азии и установленную его предшественником, он надеялся утаить значительную сумму, превышающую его так называемые коммерческие доходы.

Результатами предпринимательской деятельности как в коммерции, так и в разведке он был доволен. Так, через подставное лицо им в Новой Зеландии (на Северном острове недалеко от Окленда) была приобретена молочно-животноводческая ферма, а в одном из промышленных центров Австралии-городе Аделаиде — Ренке вместе со своим двоюродным братом, переселившимся сюда еще задолго до прихода Гитлера к власти, являлся компаньоном среднего по мощности нефтеперерабатывающего завода.

Иоганна Ренке не мучили угрызения совести, несмотря на то, что молочно-товарная ферма аккуратно снабжала молочными продуктами новозеландские части резервистов, впоследствии направляющиеся на фронт в Европу, а нефтеперерабатывающий завод обеспечивал высокооктановым бензином авиацию и танковые части противников Германии. Война войной, а денежки подсчитывал Ренке весьма скрупулезно. За установленными порядками на новозеландской ферме и ее управляющим из коренных жителей острова — маори присматривала его родная сестра, госпожа Бинкель, заимевшая эту фамилию от второго брака и заодно удачно избавившаяся еще до войны от мужа, направив его по собственному доносу на длительный срок в концентрационный лагерь, где он со временем, естественно, сгинул.

Двоюродный брат Ренке, будучи совладельцем предприятия в Аделаиде, тоже жил припеваючи, четко исполняя его, Ренке, инструкции, ибо помнил, что тот обещал ему в случае излишней хозяйственной самостоятельности с его стороны по прибытии для контроля на место просто-напросто оторвать голову и ноги, заменив их соответствующей формы деталями собственного изготовления из осины.

Деньги из финансовых дотаций рейха Ренке изымал в свою пользу многочисленными способами. Зачастую, выделяя агенту аванс за то или иное поручение, резидент (после того, как это поручение выполнялось) обставлял дело таким образом, что исполнитель еще задолго до получения окончательного расчета отправлялся в мир иной. Происходило это с помощью многочисленных шаек, полностью или частично находящихся на его содержании, или отдельных наркоманов, с которыми он постоянно поддерживал связи, и некоторых деградировавших, готовых за шапку сухарей лишить жизни родную мать, типов, выполнявших подобные деликатные операции беспрекословно и быстро.

Ведя зашифрованный гроссбух собственных доходов и невосполнимых потерь, главный резидент германской внешнеполитической разведки в Восточной Азии при окончательном подсчете всегда имел положительное сальдо в свою пользу.

Однако Ренке все же довольно быстро сообразил, что одному ему будет трудно — ни с того ни с сего создать у японцев мнение о передаче секретов рейха, да еще так, чтобы оно быстро проникло в правительственные и высшие военные круги. На его взгляд, здесь можно было извлечь двойную выгоду.

Подлежащий распространению слух он через своих особенно доверенных лиц в Токио подкинул референту «Общества помощи трону», где полностью верховодил (не только в явных мероприятиях, освещаемых даже в печати, но и на тайных совещаниях) один из высших сановников дворцовой камарильи — принц Фумимаро Коноэ. Ренке рассчитывал также через токийского банкира Осаму Исида, у которого держал свои сбережения генерал Кэндзи Доихара, получить вознаграждение, реально учтенное им уже в гроссбухе, будучи двойным резидентом этого генерала, начальника всей разведывательной и контрразведывательной сети Японии.

Главное — требовалось обставить дело так, будто все эти сведения ему стоили больших усилий, что близкие его друзья в Берлине с самого начала старались склонить фашистскую верхушку рейха на добровольную передачу производственно-технической документации секретного немецкого оружия.

Передача этого оружия союзнику на Дальнем Востоке будто бы означала выгоду также и для рейха, ибо это имело бы для немцев такой же эффект, как если бы, например, прицельность и количество выпускаемых немцами ракет вдруг увеличились вдвое.

Для начала в Харбине — столице марионеточного государства Маньчжоу-го на вечернем приеме у императора Генри Пу И Ренке встретился с японским консулом господином Миякавой.

Этому продажному до мозга костей японскому дипломату он оказывал безвозмездные финансовые услуги в обмен на интересующую его информацию, то есть, если сказать без обиняков, Миякава-сан находился почти на полном содержании Ренке. В доверительных беседах за чашкой чая со своим немецким другом консул как бы невзначай выбалтывал государственные секреты Японии, и чем важнее они были, тем откровеннее Миякава-сан называл Иоганну Ренке — «честному немецкому коммерсанту» — сумму, в которой он сейчас нуждался. Не задерживаясь сверх положенного в Маньчжоу-го, Ренке в полном соответствии с принципом «куй железо, пока горячо», тут же направил свои стопы в Токио, где с банкиром Осаму Исидой также провел конфиденциальный разговор, который тот мгновенно передал Доихаре.

Сведения генералу показались настолько важны, что он тут же распорядился выдать Иоганну Ренке из специальных фондов миллион иен в качестве платы за столь важные услуги Японской империи.

В связи с этим крайне любопытен разговор, который состоялся между Ренке и банкиром Исидой, сдобренный ради такого редкого гостя подогретым сакэ в сочетании с простейшей японской закуской: свеженастроганной рыбой под острым соевым соусом и нигиридзуси, горячими колобками из вареного риса, обернутыми листочком сухих водорослей — этими бесконечно дорогими любому японцу дарами моря

Щуря свои маленькие, заплывшие жиром глазки, будто высматривая что-то на солнце, японский банкир бурно втягивая в себя через сомкнутые зубы воздух и беспрестанно кланяясь, спросил Иоганна Ренке:

— Высокочтимый коммерсант союзной страны, господин Ренке! Не соблаговолите ли вы сообщить мне, на правах старого друга, что это за большие суммы, передаваемые в ваше распоряжение из рейха и каким целям они служат? Вы, конечно же, можете не отвечать на этот мой вопрос, и я на вас совсем не обижусь, если здесь замешаны секреты коммерции, которые в известной степени могут в дальнейшем принести вам определенный ущерб.

Обладая необыкновенной реакцией, отработанной им еще в молодости на занятиях в иезуитском колледже, Ренке не моргнув глазом ответил:

— Высокочтимый Исида-сан, верный хранитель моих мизерных средств! Деньги, которые мне из метрополии переводит мой хозяин и наставник господин Флик, сейчас крайне необходимы для закупок стратегического сырья. Нам исключительно тяжело вести большую войну в Европе, совершенно не имея своего натурального каучука. Не мне вам рассказывать, что все типы самолетов, какие бы они ни были, прежде чем взлететь в воздух, должны иметь резиновые колеса. Вот почему приходится с неисчислимыми издержками и даже безвозвратными потерями приобретать сырой каучук и под всякими флагами, вплоть до либерийских, отправлять его в Европу. К тому же морские пути длинны и, как вам отлично известно, далеко не безоблачны. Так что результаты моей деятельности пока в полной мере не могут устроить моих хозяев. Отчисления же к моим личным доходам ничтожны, а посему приходится иногда подрабатывать на жизнь, имея хорошие уши и немой рот, во благо вашего императора.

— Мой достопочтенный клиент генерал Доихара приказал выдать вам, если потребуете, то даже наличными, один миллион иен. Кроме того, на ваше имя из Европы, поступило в свободно конвертируемой валюте еще пятьсот тысяч марок. Как прикажете ими распорядиться, уважаемый Ренке-сан?

— Я уже говорил вам, Исида-сан, что в настоящее время мне как воздух нужен натуральный каучук. Позже передо мною станет вопрос: каким образом в кратчайшие сроки переправить его в Германию. Если на этот счет я не смогу получить от вас соответствующих рекомендаций, придется самостоятельно просить у посредников пароходы под испанским или португальским флагом, чтобы они потом могли благополучно достичь Европы. Из презентованных досточтимым генералом Доихарой сумм, прошу вас, Исида-сан, перевести на текущий счет в центральном банке Шанхая восемьсот тысяч иен, остальные же двести тысяч возьмите себе за те неоценимые услуги, которые даются с каждым днем войны неизмеримо труднее. Переведенные же из рейха в золотом эквиваленте пятьсот тысяч марок перешлите, пожалуйста, в Гонконг. Надеюсь, там на бирже я найду охотников продать мне, а также переправить для нужд рейха этот проклятый каучук. Вот и все распоряжения, Исида-сан.

Японский банкир, иногда получавший за посредничество и более крупные суммы, так называемые куртажные, на сей раз однако также остался чрезмерно доволен результатом разговора с Ренке и, сидя на татами на корточках, в знак особого расположения к своему постоянному клиенту без конца шипел через зубы.

Конечно, затеяв этот бутафорский разговор, Ренке и не помышлял ни о каком каучуке. И прежде проходившие через его банковские счета крупные суммы для Ренке вызывали некоторое подозрение у господина Исиды. Но не напрасно же главный резидент германского рейха на Дальнем Востоке так успешно закончил иезуитский колледж, В самых, сложных обстоятельствах он поступал таким образом, что дьявольской его изворотливости мог бы позавидовать сам Игнатий Лойола.

«И все же заниматься коммерцией в такую большую войну, — думал банкир Исида, — это всегда рискованно». Он, как ни странно, несмотря на серьезные подозрения о нечистоплотных операциях Ренке, тем не менее охотно выполнял даже подчас сверхделикатные поручения своего, как он считал, необычайно богатого клиента. Он, как и все без исключения банкиры мира, всегда полагал, что «деньги не пахнут», и поэтому никогда не оставался внакладе.

Непосвященные в основы международной коммерции люди наивно думают, что во время минувшей, как впрочем и всякой другой, войны в области этой человеческой деятельности царят застой и полнейший упадок. Ничего подобного! И в чудовищных обстоятельствах мировой бойни среди бесчисленных человеческих жертв и страданий покупалось и продавалось буквально все — как всегда. Индекс цен на международных биржах прыгал, как баскетбольный мяч. В зависимости от успехов (или поражений) воюющих сторон конъюнктура менялась мгновенно. Самую большую пользу из этого извлекали нейтральные и промышленно развитые страны с относительно стабильной экономикой. Особо бешено росли цены при двухсторонних краткосрочных сделках на так называемые стратегические товары: металлические руды, редкие и цветные металлы, горюче-смазочные материалы, продовольствие и на все прочее, что могло хоть в какой-то степени помочь успешному ведению военных действий или, наоборот, нанести противной стороне максимальный ущерб, создать затруднения в снабжении самыми необходимыми для производства вооружений материалами.

Большие процентные ставки страховых компаний позволяли им, при благополучном исходе дела, сказочно обогащаться в кратчайшие сроки. В то же время выплата по страховым полисам, особенно при неудачных морских перевозках, ставила на грань банкротства те компании, которым в этом деле не везло. Когда у воюющих сторон возникала острая нужда в краткосрочных кредитах, банкиры в этих случаях выдавали их под необычайно высокий процент. Долгосрочные ссуды, как правило, практиковались мало, да и то в основном в межгосударственных отношениях: никто не хотел рисковать, и надо было торопиться, торопиться и торопиться.

Тот же, кто не успевал разбираться в быстро менявшейся обстановке, мгновенно вылетал, как говорится, в трубу. Больше всего страдали мелкие держатели акций, у которых вложенные в банки средства зачастую являлись единственным их достоянием. Финансовый крах, постоянно преследовавший таких мелких коммерсантов, зачастую означал для них полное банкротство и разорение. Многие, проиграв, кончали, самоубийством.

В деловых отношениях монополистических групп случались и, казалось бы, необъяснимые парадоксы. Так, например, промышленники Германии, по лицензиям Цейса изготовляли для Англии и США прицельные оптические приспособления, посредством которых стратегические бомбардировщики Б-17 и Б-29 бомбили Германию. Крупнотоннажные морские суда под испанским и португальским флагами грузились в портах США, Канады, Южно-Африканского Союза — этого крупнейшего английского доминиона, да и в самой метрополии, то есть в Великобритании. В обеспечении европейских стран оси Рим-Берлин стратегическими товарами, включая сюда и продовольствие, принимали участие также государства Латинской Америки и Карибского бассейна.

В дальнейшем морские транспорты стран-поставщиков, уже в пути следования, где-нибудь посредине Атлантического или иного океана, погружались на поджидавшие их суда нейтральных стран, а иногда и германского рейха. Здесь основными поставками были цинк, молибден, медь, марганец, вольфрам, серебро и другие аналогичные материалы. Перевозились также крайне необходимые для военной промышленности редкоземельные металлы и промышленные алмазы, которые потом использовались в качестве незаменимых компонентов при изготовлении оружия, боеприпасов и высокопроизводительных сверхточных инструментов.

Потребность в перечисленных грузах, особенно в Германии, была настолько велика и серьезна, что для их транспортировки зачастую использовались боевые корабли и авиация. Попятно, что нехватка, а тем более полное отсутствие подобного сырья в Германии, имела бы для воюющих стран колоссальное стратегическое значение и свела бы на нет усилия гитлеровцев по ведению жесточайшей из войн в истории человечества.

Говоря иначе, война как таковая могла бы продолжаться лишь в чисто символическом смысле, ибо ни один танк не сдвинулся бы с места, ни один самолет не поднялся бы в воздух, если бы только не погоня капиталистов двух противоборствующих сторон за бешеной прибылью. Вот уж действительно: кому война, а кому мать родная!

Бизнес (прибыль) превыше всего — вот основной закон всякого капиталиста. Перед всесилием этого закона были ничто все правила, нормы и принципы. Ярчайший пример тому — американцы, братья Аллен Уэлш и Джон Фостер Даллесы. Первый из них во время войны был личным представителем генерала Донована в Европе, возглавлявшего в США так называемое Управление стратегических служб, а второй (там же!) являлся руководителем представительной юридической фирмы «Салливен энд Кромвелл», той самой фирмы, которая в завуалированном виде сохраняла активы одного из главных немецких промышленников, барона Курта фон Шредера, осуществлявшего основную финансовую поддержку национал-социалистской партии, приведшей Гитлера к власти.

Шредер же всю войну, вплоть до ее окончания, спокойно занимался делами, связанными с поставками вооружений, и, само собой разумеется, никаких убытков от бомбардировок не нес, потому что американские «летающие крепости» в промышленном сердце Германии — Руре — не бомбили ни одного его предприятия, и, как известно, впоследствии, после капитуляции фашистского рейха, они (то есть сам Шредер и его американские партнеры по бизнесу) обменялись своими «заработками», поделив их между собой «по справедливости».

Любопытно, что часть дивидендов со стороны германских промышленников ушла на оплату не очень обременительных репараций, которые тут же в еще больших количествах вернулись обратно, в форме кредитов для помощи при восстановлении того же немецкого военно-промышленного потенциала.

С самого начала, чтобы не дробить по частям средства, не мелочиться и поставить дело, что называется, «на широкую ногу», «демократические страны Запада», минуя сколько-нибудь достаточный политический «инкубационный период», в полном соответствии с принятыми после войны мерами (вспомним хотя бы планы американских банкиров Дауэса и Юнга), произвели на свет свое недоношенное дитя — объединили вместе английскую и американскую оккупированные зоны, которые для пущей важности нарекли Бизонией. Позже, после включения в нее подотчетной французским оккупационным войскам территории, это объединение германских земель получило название Тризонии. Таким образом, традиционно давние «благодетели» Германии в интересах ее вновь возрождаемых экспансионистских планов и вопреки решениям Потсдамской конференции 1945 года о послевоенном устройстве Германии пошли на создание сепаратного Западно-Германского государства. И вот после всех этих политико-геральдических выкрутасов в недрах единой немецкой нации, но на территории ее раздробленной страны появилось новое государственное образование: Федеративная Республика Германии, ФРГ. Снова, подпитанная громадными кредитами, промышленность трех бывших оккупированных зон, для восстановления и развития которой было привлечено около 3,5 миллионов иностранных рабочих, создала в стране новый экономический бум, эдакий хозяйственный расцвет, названный впоследствии «немецким чудом».

Оборотную сторону состоявшегося «чуда» смело и талантливо показал прогрессивный западногерманский журналист и писатель Гюнтер Вальраф, в своей не так давно опубликованной, получившей шумный успех книге «На самом дне». В ней он обстоятельно и убедительно рассказал о жесточайшей эксплуатации иностранных рабочих, в особенности лиц турецкой национальности, среди которых сам Вальраф, под именем турецкого гастарбайтера Али, по вольному найму работал на разных предпринимателей ФРГ: в частности, в редакции газеты «Бильд» и на предприятиях концерна «Тиссен». Вальрафу, выдававшему себя за иностранца, пришлось столкнуться со всеми острейшими проблемами, возникающими в среде «расово неполноценных» рабочих — таких, как: значительно меньшая по сравнению с немцами зарплата за равный труд, беспримерное ущемление гражданских прав, выражавшееся в предоставлении самой черной, не требующей квалификации, вредной для здоровья и опасной для жизни работы, с открытой дискриминацией в общественных местах: в столовых, барах, гостиницах, государственных учреждениях, при найме жилья и прочее.

Все, что произошло в ФРГ, конечно же, не явилось случайностью, но было заранее и точно рассчитано могущественнейшими капиталистическими корпорациями Запада, проявившими жизненный интерес к созданию в центре Европы эдакого «санитарного кордона», который обязательно должен процветать и являть всему миру разницу между странами капитала и государствами, после окончания войны вступившими на путь социалистического развития. (О том, что страны социалистического содружества были разорены в войне и что последствия этого разорения до сих пор губительно сказываются на их экономике, разумеется, всячески умалчивается.)

Кроме того, все тем же заинтересованным империалистическим кругам необходимо было создать, опять же в центре Европы, могущественное в военном отношении государство, которое было бы стержнем агрессивного военно-политического блока НАТО, под эгидой все тех же США. Вот почему по объему промышленной продукции в настоящее время ФРГ вышла на третье место, а по экспорту заняла вторую строчку в списке среди развитых капиталистических стран. И все же иногда не вредно напомнить некоторым политиканам, что обвинение СССР в искусственном разобщении Германии есть не что иное, как плод иезуитского фарисейства и заведомой клеветы, ибо стоит только сличить сроки создания ФРГ и ГДР, как тут же все встанет на свои места. Так что даже сам факт создания ГДР был вынужденной мерой, последовавшей значительно позже объявления о начале существования ФРГ как самостоятельного государства.

Прошло примерно уже недели две после того, как Иоганн Ренке посетил японского банкира Исиду, — срок, вполне достаточный для того, чтобы можно было надеяться, что слух, пущенный во время этого посещения, уже достиг ушей генерала Доихары, который, в свою очередь, должен уже был довести эти сведения до правительства Японии в официальном порядке. Конечно же, банкир Исида наверняка уже сделал свое дело, и вопрос о возможности производства управляемых ракет ФАУ-1 силами теперь уже японских машиностроительных фирм, вроде «Мицубиси дзюкогё», стоял в повестке дня.

И вот в конце второй декады апреля 1944 года германский посол Ойген Отт испросил аудиенцию у министра иностранных дел Японии Мамору Сигемицу. Для того, чтобы японская сторона не посмела усомниться в серьезности намерений германской стороны, Отт, направляясь на прием, прихватил с собой еще и двух представителей специальных военных миссий.

Если один из них был армейским офицером германского генерального штаба и, по совместительству, — абвера и был приглашен Оттом только ради количества, то другой — военно-морской атташе — серьезно занимался изучением положительного опыта Японии, приобретенного с начала войны в борьбе с флотом США на Тихоокеанском театре военных действий. По мнению гросс-адмирала Дёница и главного морского штаба Германии, усвоение методов ведения исключительно успешных операций морского флота Японии, тем более в первоначальный период войны, могло принести рейху значительную пользу.

Прием прошел, как принято в таких случаях говорить, в деловой и дружественной обстановке. В условиях весьма тревожной ситуации, сложившейся на фронтах двух союзных государств, и вопреки классическим японским традициям взаимные приветствия и все ритуальные условности были совершены по краткому этикету. Министр Сигемицу и посол Отт при помощи руководителей миссий с одной стороны и работников генштаба с другой набросали предварительное соглашение, которое еще должно было быть утверждено имперской конференцией — высшим военно-политическим органом, возглавляемым самим императором Хирохито. В работе этой конференции обычно принимали участие премьер-министр, военный и военно-морской министры, начальники генеральных штабов армии и флота, руководители спецслужб по разведке и контрразведке, некоторые члены императорской семьи и приглашенные специалисты, по надобности.

После взаимных уверений в высочайшем уважении друг к другу, дипломаты разошлись с чувством исполненного долга, полагая, что их миссия в данном деле завершена. Однако им пришлось встретиться еще несколько раз — для того, чтобы соглашение приняло окончательную форму, в точности и до мелочей отражающую обоюдные выгоды сторон в политическом и военном отношениях.

Не обошлось, правда, и без некоторых затруднений. В ходе второй встречи советники различных рангов и участвовавшие в составлении документа чрезвычайные и полномочные послы пытались выразить предельно ясные понятия в такой казуистически закрученной, крючкотворной форме, что, по меткому выражению присутствовавшего при этом близкого к правительственным кругам правого публициста Огаты Такэморы, оно, это соглашение, если его подбросить вверх, в любом случае обязательно упадет на один из «восьми углов мира под одной крышей». Удачной этой остротой Огате Такэморе удалось в наглядной форме высказать общее и полное доверие к соглашению, подчеркнуть его несомненную выгоду для Японии.

Принципы и нормы человеческого поведения, в течение тысячелетий насаждавшиеся японскими правящими кругами в среде своего народа, по устоявшимся веками представлениям всегда выражали волю неба, то есть верхов, и считались попросту непреложным законом для простых смертных. Вслед за этими традиционными законами и нормами во время бесконечных войн XIX и XX столетий в Японии стали появляться новые, освященные божественной персоной императора концепции и лозунги: «Создадим сферу сопроцветания Великой Восточной Азии!», «Сражайся за мир на Востоке!» Эти и другие подобные им установки и призывы, сопровождаемые истерическими выкриками «банзай!», имели в народе необычайную популярность, вошли в национальное сознание японцев. Вот почему в правомочности такого, например, требования, как «Отдай жизнь за императора!», ни один «истинный» японец не смел даже усомниться.

Вопрос о передаче секретной документации на производство ФАУ-1 по непонятным причинам не показался императору чрезвычайно важным, и обсуждение его было вынесено всего лишь на совет по координации, на котором, как правило, рассматривались, в рабочем порядке, те или иные более или менее важные текущие дела. (Впоследствии, в августе 1944 года, совет по координации был, правда, преобразован в высший совет по руководству войной.)

На сей раз совет по координации собрался утром после традиционной чайной церемонии и представлял собой сборище высших сановников Страны восходящего солнца. Вместо императора председательствовал принц Хигасикуни Нарухико, бывший одним из главных фигур японского милитаризма.

На заседании присутствовали: бывшие и настоящий премьеры Хидэки Тодзё, Койсо, Хиранума, Хирота Коки; генералы Акира, Доихара Кэндзи, Итагаки Сэйсиро, Кимура Хэйтаро, Минами, Умэдзу, Мацуи Иванэ, Акира Муто и, вместо заболевшего командующего Квантунской армией генерала армии Отодзо Ямады, — начальник штаба генерал-лейтенант Хата. Из числа дипломатов находились: Есукэ Мацуока, Того Сигэнори, Осима Сиратори и Мамору Сигемицу. На особой роскошной татами, несколько в стороне от всех остальных, со своей неизменной свитой восседал высший сановник дворцовой группы принц Фумимаро Коноэ.

Когда все члены совета и приглашенные заняли свои места, в зал пригласили представителей ведущей военной машиностроительной фирмы Японии — «Мицубиси дзюкогё» Делегацию представителей в составе четырех специалистов возглавлял инженер-физик Тадахиро Ямада, которого сопровождал недавно назначенный министр промышленности и торговли Есида Сигэру. В качестве технического консультанта двора его величества императора Хирохито присутствовал видный ученый, имевший тесные связи с консервативными кругами, Такаянаги Кэндзо.

Министр промышленности и торговли Есида Сигэру открыто благоволил фирме «Мицубиси дзюкогё», поскольку был связан с ее главдержателем акций родственными узами. Поэтому другие киты военной промышленности, снабжавшие армию большинством видов тяжелого и другого вооружения, вплоть до тренчиков для скаток шинелей, а именно «Мицубиси денки» и «Тосиба» из монополистической группы «Мицуи», остались без покровительства.

Одним словом, и здесь интересы конкуренции и сверхприбылей превалировали над всеми остальными интересами, даже в тех случаях, когда эти своекорыстные интересы наносили прямой вред обеспечению воюющей армии вооружением, и все без исключения, как и в любом бизнесе, вели себя по принципу: «Кто смел, тот двух съел». Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о расстановка движущих сил в борьбе между монополистическими группами в промышленности, сложившейся к моменту описываемого нами заседания совета по координации.

К этому следует, пожалуй, добавить еще одну особенность в поведении деловых людей: если в их операции вклинивался капитал иной, пусть даже и дружественной державы, они, японские промышленники, в союзе с банкирами-соотечественниками всячески совместными усилиями противодействовали вмешательству «чужаков», делая это, разумеется, в дипломатической, завуалированной манере.

По обсуждавшейся проблеме были заслушаны три сообщения. Первым выступил генерал Доихара Кэндзи, который в исключительно вежливой, но тем не менее жесткой форме настойчиво потребовал принять предложение союзной Германии. «Для транспортировки секретной документации на ФАУ-1, -сказал он, обращаясь к министру военно-морского флота, — следует выделить самую лучшую японскую субмарину. Кроме того, генштаб военно-морских сил Японии должен позаботиться о том, чтобы на всякий случай была проведена тщательная подготовка сведенного до минимума личного состава подводной лодки — с тем, чтобы обеспечить полную автономность ее плавания, как в надводном, так и в подводном режиме».

— Далее, — продолжал Доихара, — каждый член экипажа обязан пройти предварительную проверку на преданность императору. Все механизмы и двигатели субмарины должны быть приведены в надлежащий порядок, дабы полностью была исключена возможность срывов при выполнении поставленной задачи государственного значения.

Выступление генерала Доихары Кэндзи было выслушано с почтительным вниманием, никаких возражений и вопросов не последовало, все пожелания и рекомендации генерала было решено принять к исполнению.

Вторым докладчиком был министр иностранных дел Мамору Сигемицу. Воздав должное дружественному жесту фашистской Германии, выразившемуся в ее намерении передать Японии секретное оружие ФАУ-1 (о передаче также и ракет типа «Вассерфаль» министр почему-то не упомянул), он тем не менее был категорически против возвращения бывшей военно-морской базы Циндао.

— Еще более мы против передачи нашим союзникам Гонконга, — сказал далее Мамору Сигемицу. — Вначале, правда, я полагал, что можно уступить один небольшой участок Гонконга, расположенный на полуострове Дзюлун, основную же его часть, на острове Сянган, оставить под скипетром нашего божественного императора. Однако вскоре я был вынужден отказаться от этой мысли: выделение хотя какой-либо части этой, по-моему, единой территории, непременно создаст прецедент — возможность в будущем ставить вопрос о передаче и остальной части этой важнейшей для нас в стратегическом отношении базы. Во избежание возможных недоразумений решение этого вопроса следует отложить — до победоносного завершения этой войны. Пока же следует дать понять нашим союзникам, что их надежды на возврат Циндао, а затем и части Гонконга, у них вовсе не беспочвенны. Надо сделать так, чтобы надежды эти не покидали их как можно дольше. Сейчас же статут этих баз пусть остается прежним, ну а что касается нашей искренней благодарности союзникам, то мы можем заверить их, что гарантируем полную сохранность этих благодатных мест, вплоть до всех имеющихся в них материальных ценностей.

В этом месте своей речи Сигемицу вдруг замолчал, а затем, преодолевая сильное волнение, с пафосом воскликнул:

— К тому ж, господа, никогда не следует забывать и тот немаловажный факт, что в свое время, при завоевании этих земель, была пролита священная кровь тысяч доблестных подданных нашего божественного императора!

Подождав, когда возникшее оживление в зале, вызванное Сигемицу, сошло на нет, заговорил, оставаясь на своем месте, один из зубров японской дипломатии, бывший министр иностранных дел Есуке Мацуока. Решительно поддержав идеи Сигемицу, он обратил внимание высокого собрания на то обстоятельство, что в заключенном благодаря его усилиям Тройственном пакте 27 сентября 1940 года между Германией, Японией и Италией ни в одной статье не предусматривается передача этих территорий немецкому союзнику.

— Пусть наш доблестный союзник, — сказал далее Мацуока, — довольствуется тем, что в течение многих лет мы постоянно передаем разведывательные данные о Красной Армии, ее резервах, о дислокациях ее подразделений, о военной промышленности СССР и другие сведения, интересующие нашего европейского союзника. Никакой сколько-нибудь значительной компенсации за это мы, между прочим, еще не получали. Кроме всего прочего, надо иметь в виду, что развертывание производства управляемых камикадзе самолетов-снарядов и противозенитных ракет класса «земля-воздух» — «Вассерфаль» в Японии заметно увеличит потери нашего общего врага и тем самым дополнительно окажет немалую услугу нашим европейским друзьям. Я думаю, господа, что все сказанное здесь вполне в духе наших традиций и окажет существенную помощь трону в защите священных интересов Страны восходящего солнца.

Закончив речь, Мацуока сделал вид, что от усталости прикрыл глаза, и через полусомкнутые веки принялся наблюдать, какое впечатление произвело его ораторское искусство.

К его полному удовлетворению, он увидел, что все слушавшие его согласно закивали головами, а низшие по отношению к нему чины, поднявшись, принялись отвешивать в его сторону поклоны, что означало высшую степень их одобрения.

Последним из назначенных основных докладчиков был министр промышленности и торговли Есида Сигэру.

После краткого выступления и некоторых словесных реверансов в сторону отпрысков царствующего дома Хигасикуни Нарухико и Фумимаро Коноэ, поблагодарив за высокую честь, оказанную ему и его ученым коллегам, приглашенным на данное совещание, выразив также полное удовлетворение тем фактом, что делегацию их возглавляет глубокоуважаемый Тадахиро-сан, министр промышленности буквально в нескольких фразах изложил точку зрения своих коллег на важнейшие аспекты обсуждаемой проблемы.

Далее с несвойственным в общем-то для высокопоставленного японца жаром он заверил совет, что фирма «Мицубиси дзюкогё», если она получит чертежи, тут же приступит к производству ФАУ-1, но уже в чисто японском варианте. Однако не всем из присутствовавших на совете технических специалистов этого голословного заверения оказалось достаточно. Слова попросил технический консультант императорского двора Такаяноги Кэндзо. Низко кланяясь в сторону председательствующего на собрании Совета принца Хигасикуни Нарухико, он сказал, обращаясь почему-то лично к председателю:

— Ваше высочество, вариант, который используют наши союзники в Европе, совершенно неприемлем для нас, и я боюсь, что, исполненный точно по их чертежам, он принесет Японии больше вреда, чем пользы. Во избежание в дальнейшем кривотолков в связи с этим и чтобы не упрощать производство ракет (а это ведь вполне возможно со стороны фирм, которые потом могут сослаться на сложности технологии), я считаю, что обо всем нам нужно договориться уже сейчас, в начале дела, как говорят моряки, «на берегу». Я займу у глубокоуважаемого совета минимум времени и попробую изложить свою мысль по возможности просто и ясно. Самолеты-снаряды, иначе говоря, ракеты ФАУ-1, требуют некоторой переработки, как мы, специалисты, считаем, в чисто японском стиле, и только тогда они окажутся грозной, если не решающей силой для достижения победы над всеми противниками. После некоторых консультаций со специалистами императорских военно-воздушных сил мы пришли к единому мнению — превратить это грозное оружие в ракету, управляемую человеком на всех стадиях, начиная от взлета вплоть до поражения цели. Одним словом, это будет гибрид снаряда и пилотируемого человеком и невозвращаемого назад, даже в случае необходимости, самолета. Разница в исполнении боевых обязанностей между летчиками-смертниками, которые сейчас состоят в отрядах «специальной атаки», и новыми — камикадзе, — при использовании ими этих ракет нами не предусматривается. Вот почему, господа, требуется создать не просто самолет-снаряд, в чем-то отличающийся от немецкого, а принципиально иной, пилотируемый человеком (смертником) тип летающей торпеды — подобный той, которая довольно успешно применяется нашим военно-морским флотом. Такая управляемая человеком ракета, сами понимаете, способна обеспечить в принципе почти стопроцентный результат попадания в цель. Мы с коллегами даже подобрали название, которое, в соответствии с выбранным для военной операции временем года, будет звучать как ее символ: «Сюсуй» («Осенние воды»), Я повторюсь, господа, но боевая эффективность нового самолета-снаряда; управляемого человеком, резко возрастет, потери же в их использовании будут ничтожны. Я глубоко уважаю господина министра Есиду Сигэру, а также специалистов фирмы «Мицубиси дзюкогё» во главе с господином Тадахиро Ямадой, и надеюсь, что предлагаемую нами поправку, обстоятельно уже обсужденную специалистами императорских военно-воздушных сил, они примут к неуклонному исполнению.

С заключительным словом, подводящим итог обсуждения повестки дня, выступил премьер-министр и одновременно военный министр Хидэки Тодзё.

— Господа! Я глубоко благодарен всем принявшим участие в нашем разговоре. Я полностью удовлетворен выступлением глубокоуважаемого генерала Доихары Кэндзи, который указал не только на трудности, но и на полную возможность осуществления планируемой операции. Мы не американцы, и не в наших национальных особенностях видеть перспективы предстоящей задачи в розовом цвете, И все же я уверен в успехе этого предприятия. Хорошо также, что в речах выдающихся наших дипломатов — господ Мамору Сигемицу и его славного предшественника на посту министра иностранных дел Есукэ Мацуоки — прозвучала мысль о нежелательности передачи в собственность Германии (в качестве компенсации за нынешнюю услугу) военно-морских баз Ццндао и, частично, Гонконга. Господа! Я должен со всей ответственностью заявить, что вообще о какой-либо передаче когда-либо завоеванных земель с нашей стороны не может быть и речи. Европейцам давно пора запомнить, а теперь мы силой оружия должны это внушать также американцам, что Азия существует для азиатов. Терпеть кого бы то ни было на пространстве, освященном создателем народа Ямато, божественным Дзимму — великим предком нашего императора, — у нас нет никаких оснований в историческом плане. Если даже на миг, чисто теоретически, согласиться с притязаниями европейцев на эти территории, то чего тогда стоят все наши доктрины и концепции? Культ Дзимму с его девизом «Восемь углов мира под одной крышей», доведенный нами до культа самоубийства, вернее говоря, самопожертвования наших лучших патриотов — камикадзе, сознательно идущих на смерть во славу императора, будет лишен, уважаемые господа, всякого сколько-нибудь значимого смысла! Мало того. Если мы уступим европейцам в их территориальных притязаниях, то и другой наш не менее важный лозунг — учение о «Великой Восточно-Азиатской сфере совместного процветания» также повиснет в воздухе. Нет, нет, господа! Мы никогда не позволим европейцам хозяйничать в Азии! Никому из нас не следует забывать и о том, что, мысленно ассоциируясь с нашими идеологическими и военными союзниками, мы свято и неуклонно будем соблюдать только наши национальные; а точнее, государственные интересы империи, Страны восходящего солнца. По этим же причинам нам вовсе не безразлично, когда мы узнаём, что 'Гитлер и его ближайшее окружение, на проводимых секретных совещаниях германского генералитета начинают высказывать некоторые афоризмы, затрагивающие национальную гордость японцев, угрожающие будущему нашей единой имперской самостоятельности. Кстати сказать, такие высказывания имеют свою предысторию. Еще в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, на съезде национал-социалистской партии в Нюрнберге, Гитлер провозгласил: «Я добьюсь своей цели, даже если потребуется сжечь весь мир!» Обратите внимание, господа, не Европу или вместе с ней Африку и Америку, а весь мир! Но у нас ведь пока одна планета, и в этом мире какую-то часть занимает императорская Япония. Это значит, что, считая себя арийцами с белой кожей, они даже теоретически напрочь отказывают нам в подобных определениях или, выражаясь яснее, понятиях, касающихся Азии и благороднейшей желтой расы! Меня и моих коллег в Тайном совете по защите трона сразу же тогда насторожили эти слова. Примерно через год второй по значимости в Германии человек Герман Геринг, вслед за своим вождем, в развитие его идей, также недвусмысленно заявил: «Мы станем первой державой мира: слово «немец» мир будет произносить с почетом и страхом. Мы будем господами вселенной…» А раз так, уважаемые члены императорского Совета, поскольку речь идет о немецком владычестве в масштабах всей Вселенной, то какое же, спрашивается, место в этой системе мироздания отводится нашей освященной богиней Аматерасу стране? Все эти, с позволения сказать, теории мы вынуждены принимать к сведению. Но чтобы как-то найти хотя бы ничтожные точки соприкосновения в интересах наших, союзных в этой войне, стран, Тайный совет во главе с нашим мудрейшим божественным императором внял голосу наших предков и пошел на заключение с европейцами (я имею в виду Германию и Италию) Антикоминтерновского пакта. Далее. Если уж о наших европейских союзниках говорить до конца, никак нельзя обойти молчанием и «Пакт четырех», подписанный в Риме пятнадцатого июля тысяча девятьсот тридцать третьего года и именуемый «Пактом согласия и сотрудничества». Подписан он, как вы знаете, представителями Великобритании, Франции, Германии и Италии вроде бы с целью создания антисоветского блока. И в нем интересы Японии также нигде не учтены, что видно из его содержания. Даже первоначальный проект, выдвинутый Муссолини, предусматривал «сотрудничество четырех держав во всех европейских и внеевропейских делах, в том числе и колониальных вопросах». Кто может мне подсказать, каким образом здесь учитываются японские интересы?.. Их попросту нет! Вот почему, уважаемые господа, мы вынуждены с вами на практике проверить верность нашего общего идеологического братства и военного союза с Германией. И вот когда чаша армия решила, испытать военную готовность нашего потенциального противника в известных событиях на реке Халхин-Гол, рассчитывая тем самым на вступление Германии в войну против России, то этого не произошло, и мы остались, как говорят русские, «при своих интересах», Нельзя не оттенить здесь и такой исторический факт: когда под конец этой несчастной для нас операции, в начале августа тысяча девятьсот тридцать третьего года, в которой наша шестая армия истекала кровью, а первая армейская группа русских под общим командованием генерала Жукова в монгольских степях доколачивала ее остатки, большую часть армии взяв в плен, Германия как союзник даже не пошевелила пальцем, чтобы оказать помощь нам, хотя бы минимальную. Мало того, будучи полноправным нашим партнером по Антикоминтерновскому пакту, наш беспрецедентно коварный союзник заключает с Россией договор о ненападении сроком на десять лет. Присутствующих смею заверить, и особенно тех господ, кто тогда не имел касательства к этим вопросам, что военные круги, которые в то время я имел честь возглавлять, сделали из создавшегося прецедента необходимые выводы на будущее. Да, это факт: немцы сознательно оставили нас один на один с нашим грозным континентальным противником. И не прояви мы в то время достаточную выдержку и истинно государственную мудрость, неизвестно еще, чем бы все это кончилось. Господа! Теперь, как никогда ранее, наступил наиболее подходящий момент для подведения итогов. Из-за двуличной политики Германии мы вынуждены привести в действие все основные военные концепции — в полном соответствии с предначертаниями нашего божественного микадо. Изложенные здесь некоторые аспекты международной политики Японии, а также сложившиеся на неравноправной основе двухсторонние отношения с Германией дали нам моральное право, не оглядываясь на европейцев, проводить самостоятельную политику в Азии. Это значит, что мы и впредь в этих вопросах не будем учитывать ни мнения наших врагов, ни так называемых «друзей». Исходя из создавшегося положения, мы вынуждены были проигнорировать ряд параграфов и статей Антикоминтерновского и вытекающего из него Берлинского пакта, последний из которых был заключен накануне большой войны, а именно: двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот сорокового года. В политике, как вам известно, он действовал определенное время и по отношению к нашим друзьям, и как открытый военный союз, который однозначно был направлен на борьбу с Коминтерном. Однако, несмотря на заключенные пакты, в ходе их реализации мы оказались на положении неравноправных партнеров. Европейские страны, в частности Германия, весь прошедший период проводила свою политику абсолютно без учета наших интересов, что привело по существу к известной форме сотрудничества всадника с лошадью, где роль лошади германские руководящие круги, естественно, отводили Японии. Со сложившимся положением, конечно, согласиться было нельзя. Поэтому, в целях исполнения на практике всем известных доктрин, мы направили свои устремления на Восточную и Юго-Восточную Азию и островные страны Южных морей, имея в виду при этом, что, если возникнут соответствующие предпосылки, мы можем открыть военную кампанию против России. Буквально на следующий день после начала войны между Германией и Россией министра иностранных дел господина Есукэ Мацуоку, ныне присутствующего здесь, посетил русский посол и предпринял попытку выяснить факт соблюдения Японией пакта о нейтралитете. По предыдущей согласованности с нами ему был дан ответ, носивший уклончивый и неопределенный характер. То есть, с одной стороны, министр высказался за соблюдение нейтралитета, а с другой — заявил о приверженности Японии Тройственному пакту, являющемуся краеугольным камнем японской внешней политики. В этом случае мы руководствовались следующей двойственной целью: заверить Германию, что остаемся ее союзниками, чтобы она как можно больше ввязла в войну с Россией, и в то же время дать понять русским, что Япония привержена заключенному нами с Россией пакту о нейтралитете. Мне, господа, до сих пор доставляет огорчение подчас неправильное истолкование моей речи от второго июля тысяча девятьсот сорок первого года, произнесенной на заседании высшего военно-политического органа Японии, принимавшего важнейшие решения по ведению войны, органа, которым являлась имперская конференция, участие в которой принимал его величество император Хирохито, а также военно-морской министр, начальники генеральных штабов армии и флота. Несмотря на, казалось бы, выгодную для нас международную и военную обстановку после вторжения Германии в Россию в тысяча девятьсот сорок первом году, Япония вовсе не собиралась нападать на Дальний Восток СССР, Однако, в качестве дополнительной меры, Высокое совещание рекомендовало начать дополнительную мобилизацию резервистов для поднятия численности Квантунской армии от четырехсот до шестисот тысяч человек, что потом было и сделано. Правда, в то время по настоянию министра иностранных дел господина Есукэ Мацуоки, осуществлявшего тогда внешнюю политику и выступавшего за немедленное развертывание военных действий против СССР, большинство присутствовавших приняло, как ни странно, эту сторону дилеммы и все-таки предложило произвести на всякий случай в районе дислокации Квантунской армии еще и концентрацию всех военных ресурсов, с целью якобы интенсивной подготовки нападения на Россию. Но, вопреки всем концепциям, успевшим сложиться в политической пирамиде противоречий того времени, мною была выбрана золотая середина. Для наших европейских союзников и печати я, как военный министр, сформулировал нашу позицию следующим образом: «Япония завоюет большой престиж, напав на СССР тогда, когда он вот-вот упадет к ногам, подобно спелой сливе». Эти слова необходимо было произнести в целях моральной поддержки нашего союзника Германии и некоторого устрашения России, как воюющей вместе с Англией страны, и ее будущего потенциального союзника — США. На самом же деле, если учитывать число и хорошую оснащенность техникой противостоящих нам русских армий, надо признать, что практически тогда, даже и при благоприятном стечении обстоятельств, мы смогли бы продвинуться в глубь вражеской территории не более чем на сто- сто пятьдесят километров. Господа! Как ни прискорбно, по, если трезво взглянуть на вещи, то надо было помнить нам еще и уроки Хасана и Халхин-Гола, которые дали возможность приобрести нам хотя и печальный, по крайне необходимый опыт от непосредственного соприкосновения с определенным противником. Более того, вступать в войну с Россией, имея за спиной такого потенциального врага, как США, было бы верхом безумия. Из-за недооценки противника допущенная в то время поспешность могла бы сослужить нам плохую службу. Даже и при неослабном давлении на нас союзника по Берлинскому пакту, и в основном из-за его секретных военных статей, вступить в войну с Россией мы не могли — потому что сам этот факт, вместе с событиями на тихоокеанском театре военных действий, привел бы наше правительство ко многим неразрешимым проблемам. Вступление тогда Японии в войну с Россией создало бы стратегическую обстановку, которая привела бы нашу страну попросту к катастрофе и вот по каким причинам, господа: достаточно прочно увязнув в континентальном Китае и собираясь вести войну со странами Южных морей, где в любом случае мы ничего бы не сумели приобрести, мы за счет внезапности заняли бы всего лишь некоторые участки русского Приморья, Дальнего Востока и Сахалина, но зато теперь, в настоящее время, мы вынуждены были бы отбиваться от наседавших на нас со всех сторон русских армий. От этой опрометчивости нас спасли молитвы и божественная мудрость императора Хирохито, неоднократно предупреждавшего министров сухопутных сил и военно-морского флота о близости континентальной территории противостоящего противника до нашей метрополии, разделенной всего-навсего далеко не безбрежной акваторией Японского моря. Так что сегодня, вместо символической сливы, падающей к нашим ногам, уместен был бы другой символ — образ цветущей сакуры, той самой сакуры, которая, оставаясь прекрасной в течение всего года, в конце концов приносит обилие абсолютно бесполезных, несъедобных плодов. Вот бы к чему мы пришли, господа, если бы не доверились зову предков, исходящему из священного храма Ямато — Ясукуни, посещаемого нами каждый раз, когда необходимо принять ответственнейшие решения, касающиеся судеб империи. И последнее, что в данном случае можно сказать о России. На войну с ней у нас, господа, к сожалению, не хватило бы сил. Не следует забывать о том, что на колоссальной континентальной территории Советского Приморья и Восточной Сибири мы столкнулись бы с враждебным (к тому же большевистски настроенным) населением, в то время как страны Южных морей в военном отношении были разобщены и очень слабы. К тому же Россия необычайно богата разнообразными сырьевыми и другими ресурсами, и если бы нам удалось ими завладеть, мы неизбежно столкнулись бы здесь со стратегическими интересами Англии и США. Гораздо опаснее для нас был тихоокеанский флот США и отдельные соединения кораблей Великобритании. Поэтому, при непосредственном участии его величества, мы на тайном совете решили скрытно собрать свои военно-морские силы и боевой парк самолетов, сосредоточив их к этому времени на авианосцах, чтобы одним ударом покончить с тихоокеанским флотом США, что и было с успехом осуществлено седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года в Пёрл-Харборе — крупнейшей военно-морской базе США, расположенной на Гавайских островах. Это было сделано не только там, но заодно и в других местах Тихого океана, то есть во всех акваториях, где находилось более или менее значительное количество кораблей противника. Нас даже не смутило значительное расстояние между временными дислокациями наших сил и целями нападения, расстояние, составлявшее до 6 и более тысяч километров. То же самое мы проделали с военно-морскими силами Великобритании и ее владениями в этом колоссальном водном регионе. Большой удачей для нас также оказался, уже значительно позже, в тысяча девятьсот сорок втором году, захват на Тихом океане английской военно-морской базы Сингапур, которая контролировала Малаккский и Сингапурский проливы, то есть все пути между Индийским океаном и Южно-Китайским морем, весь прямой путь из Европы в Индонезию, страны Индокитая, Филиппины и далее, через Тайваньский пролив, в Восточно-Китайское и Желтое моря. Короче говоря, после этого мы могли быстро добраться в любую точку побережья Китая, Кореи и, через Корейский пролив, в любую часть японского побережья, в любую часть Японского моря. Вот что значит для нас, господа, Сингапур! Вот почему мы приложили столько усилий для выполнения предначертаний наместника богов — нашего императора Хирохито: в конечном счете добиться безусловной победы над врагом. Перенацелив все свои силы на юг, мы тем не менее вовсе не отказались бы от возможности при благоприятных обстоятельствах напасть на Россию. В каких случаях это могло бы произойти? Ответ прост: если бы наши европейские союзники по Берлинскому пакту захватили Ленинград, Сталинград, Москву, а также продолжали бы успешно продвигаться дальше к Уралу, нас, естественно, не остановил бы никакой заключенный с Россией пакт о нейтралитете. Убрав свои последние резервы с Дальнего Востока, русские расчистили бы нам путь до Урала. Мы всегда считали свои отношения с рейхом более выгодными, чем какой-то клочок бумаги, подписанный совместно с большевиками, вопреки стратегическим интересам империи. Наши цели, как и способы достижения их, всегда были иными, чем у нашего союзника — Германии… Однако ближе к делу, ради которого, господа, мы вынуждены были убить столько времени. Тысячу раз правы наши достопочтенные дипломаты, господа Есукэ Мацуока и Мамору Сигемицу, считающие, что никаких баз или каких-либо других территорий в ответ на эту услугу Германии нам передавать не следует. Развитие военных событий в Европе идет сейчас таким образом, что, судя по всему, Германия войну проиграла, и произойдет это в момент, когда мощные экспедиционные силы союзников России — США и Великобритании — приступят к своим непосредственным действиям. Так что специальные военные миссии, наделенные, по общей договоренности с Германией, самыми широкими полномочиями, по нашим указаниям, подпишут соглашение, основанное на обширном фундаменте взаимного доверия, с учетом пожелания наших друзей о передаче им — после окончания войны — военно-морских баз Циндао и Гонконг с прилегающими к нему островами. К этому надо добавить выработанный в этих целях, для большей правдоподобности, определенный территориальный статус этих баз, на самых выгодных для Германии условиях. Успокойтесь, господа! Здесь мы ничем не рискуем! Я еще раз заявляю: все, что завоевано и полито кровью подданных его величества императора Хирохито, не будет отдано никогда и никому… Большинству из присутствующих здесь хорошо известно, что полного согласования с Германией характера действий на тех или иных театрах войны нам никогда не удавалось достигнуть. Решения по координации оперативных и стратегических замыслов чаще всего носили декларативный характер и зачастую оставались, образно говоря, раскрашенными бумажными драконами. Во всяком случае с германским правительством мы всегда были едины лишь в той части, в какой это способствовало положительному достижению каждой из сторон своих целей, вытекающих из условий и статей заключенного Берлинского пакта. И не более того, господа!.. В заключение выражаю присутствующим здесь их высочествам и господам мою нижайшую благодарность за то внимание, которое мне было уделено, и заранее прошу прощения за то драгоценное время, которое я так неблагодарно отнял своими рассуждениями по решаемой тут проблеме…

Вычурная витиеватость, прозвучавшая в окончании речи Хидэки Тодзё, вполне соответствовала всем правилам, предписанным дворцовым этикетом и никого из присутствовавших на собрании, естественно, не удивила. Все, тоже в соответствии с правилами, погрузились на некоторое время в благоговейную тишину, совершенно необходимую для глубокого обдумывания столь блестящей и впечатляющей речи, произнесенной столь высокопоставленным оратором.

Наконец сидевший в окружении своей свиты на своей роскошнейшей татами принц Фумимаро Коноэ махнул цветным платочком в сторону технического консультанта императорского двора Такаяноги Кэндзо. Тот, суетливо поднявшись со своего места, на цыпочках приблизился к принцу и, ожидая его указаний, застыл в угодливой позе. Коноэ подозвал эксперта к себе еще ближе и, переговорив с ним несколько минут, встал и медленным шагом направился к председательствовавшему на совете принцу Хигасикуни Нарухико, своему брату. Такаянаги Кэндзо, семенивший вслед за Коноэ, остановился несколько позади него и все в той же угодливой позе продолжал ожидать дальнейшего развития событий.

Разговор между принцами продолжался в течение нескольких минут, но никто из сидевших в зале ни единым звуком или жестом не нарушил все еще царивших вокруг порядка и тишины. Но вот, подозвав к себе стоявшего неподалеку консультанта, Хигасикуни Нарухико что-то у него спросил, и Коноэ с консультантом возвратились на свои места.

— Перед тем, как закончить наше совещание, — обводя взором сидящих в зале, громко сказал Нарухико, — мне придется некоторым из господ задать ряд уточняющих вопросов. Первый: гарантируют ли досточтимый министр промышленности и торговли господин Есида Сигэру и возглавляющий специалистов фирмы «Мицубиси дзюкогё» господин Тадахиро Ямада, что их предприятия смогут в кратчайший срок и в достаточном количестве наладить производство пилотируемых самолетов-снарядов для ведения с нашей стороны успешных военных действий? Второй вопрос: не требуется ли, в целях безусловной надежности и консолидации научных и технических кадров, производство части узлов и деталей возложить на машиностроительные фирмы этого же профиля, а именно: «Мицубиси дэнки» и «Тосиба» (группа «Мицуи»)? И вопрос третий: достаточно ли удачно, в смысле секретности и удобства работ, будут размещены производственные предприятия и не сможет ли их раньше времени разрушить вражеская авиация? При практической же реализации этой задачи, — лаконично, по-военному рубя слова, продолжал принц, — мною будет сделан еще ряд распоряжений, которые подлежат немедленному исполнению. Дело, господа, надо поставить так, чтобы время, отведенное для изготовления этих видов оружия, гарантированно укладывалось в запланированные сроки. До введения их в серию, сборка и отлаживание опытных образцов, при строгом соблюдении запроектированной последовательности в технологии их производства, возлагается на фирму «Мицубиси дзюкогё» и главнокомандующего императорским военно-воздушным флотом. Ввиду усилившихся действий вражеской авиации надлежит принять максимальные меры предосторожности в целях сохранения тайны. При малейшем подозрении на рассекречивание предприятий и полигонов следует немедленно, не ожидая приказа, производить передислокацию на заранее подготовленные запасные объекты…

А сейчас попрошу высказать совету соображения в свете заданных мною вопросов. Вам слово, господин Сигэру.

— Ваше высочество! — отвесив поклон председателю, заговорил Сигэру. — Приступая к подбору места производства и испытания ФАУ-1, мы предварительно использовали ту агентурную информацию, которую конфиденциально получили непосредственно в Германии. Когда вопрос о производстве и использовании секретного оружия Японией встал во весь рост на правительственном уровне, мы, во-первых, несколько недель назад создали коалиционную комиссию из представителей высших технических специалистов императорских военно-воздушных сил; во-вторых, добавили в нее научных сотрудников, работающих в области физики, как от фирмы «Мицубиси дзюкогё», так и со стороны физико-математического факультета, входящего в состав Токийского университета, деканат которого пользуется нашим полным доверием, и, в-третьих, усилили руководство, назначив его в составе вашего покорного слуги и некоторых других специалистов, возглавлявших до этого разработку технологии производства этого секретного оружия. Основное место сборки готовых к полету ФАУ-1 (также как и полигона для предварительных испытаний) будет расположено в горах вблизи небольшого города Мацумото, что находится в префектуре Нагано. Эта территория нам кажется исключительно удобной потому, что почти рядом, в соседних префектурах, находится много филиалов нашего головного предприятия фирмы «Мицубиси дзюкогё». Отвечая на ваш вопрос: «Справится ли фирма самостоятельно с этим заданием большой государственной важности?», могу с уверенностью и однозначно ответить, что справится обязательно. Если несколько углубиться в историю создания наступательной техники для ведения войны подобного масштаба, то мы гордимся тем, что в течение всего периода военных действий на морях и в Тихом океане наша фирма по заявкам императорского военно-морского флота полностью и своевременно обеспечивала ударные силы подводного флота торпедами типа «Кайтэн», которые с успехом управлялись при помощи камикадзе. По части количества и качества поставляемых нами вышеуказанных торпед от боевых соединений кораблей, с которых запускались эти средства, также как и генерального штаба императорского военно-морского флота, обобщавшего достигнутый опыт, до сих пор никаких рекламаций не поступало. Сроки запуска первых самолетов-снарядов нами намечены ориентировочно на осень 1944 года, что соответствует предполагаемому кодовому названию нового секретного оружия «Сюсуй». Предприятия же, причастные к производству управляемых ракет, совместно с полигонами для их испытаний глубоко законспирированы и замаскированы под рельеф горной местности, где они будут находиться. Однако для успешного осуществления намеченных операций нам необходима помощь. Покорнейше просим, чтобы совет по координации подготовил нам несколько человек из контингента отрядов «специальной атаки», так называемых камикадзе, которые впоследствии будут использованы для испытания самолетов-снарядов повой модификации. Нижайше кланяясь, мы обращаемся к высокочтимому совету с ходатайством, чтобы для запуска пилотируемых ракет, по усмотрению генеральных штабов армии и флота, был подготовлен строжайший приказ о предоставлении в наше распоряжение потребного количества камикадзе, специально выделив их из используемого уже контингента на обычных самолетах истребительной, штурмовой и бомбардировочной авиации. Это необходимо сделать потому, что полеты непосредственно на самолетах-снарядах, в смысле пилотирования и наведения их на цель, будут производиться при помощи камикадзе, что по отношению к другим видам аналогичного оружия имеет свою неповторимую специфику. В двух словах ее можно выразить так: для умелого и к тому же успешного управления приборами и другими сложными механизмами, а также исходя из наличия необычайно больших скоростей, члены отрядов «специальной атаки» обязаны иметь мгновенную реакцию и прекрасную техническую подготовку. Более того, создаваемые на единицу времени многократные перегрузки чрезвычайно опасны. Если пойти еще дальше, то при первоначальном и значительном ускорении движения ракеты эти перегрузки происходят в кратчайшие сроки. Таким образом, умножаясь вне всяких предельно допустимых норм, пока что не признанных медициной, эти нагрузки чрезвычайно вредны, поэтому камикадзе должны обладать отменным здоровьем, что всецело, помимо предъявленных повышенных требований к высоким летным качествам молодых людей, исключило бы у них любые отклонения невропатологического и психотерапевтического свойства. Господа! Для нас весьма важно, чтобы каждая ракета в безусловном варианте всегда нашла свою цель, ибо затраты на ее создание безумно велики, и по соображениям, изложенным выше, мы вовсе не можем производимые с таким трудом самолеты-снаряды впоследствии относить к числу безвозвратных потерь.

В знак благоговейного почтения к присутствующим сановникам, которые так внимательно выслушали все его доводы, Есида Сигэру через прокуренные сигарами зубы глубоко втянул в себя воздух и с чувством отлично выполненного гражданского долга, весьма достойно и величественно опустился на свою подушку, лежавшую сзади него на татами.

Согласившись мысленно с выступавшим, Хигасикуни Нарухико, внешне ни на что не реагируя, устало закрыл глаза и тоже со свистом потянул в себя воздух. После непродолжительной паузы он снова направил свой взор в ту сторону, где сидел министр и, уже обращаясь к его соседу по татами, чуть приглушенным голосом спросил:

— Я полагаю, что у представителя фирмы господина Тадахиро Ямады, который будет полностью отвечать за поставки управляемых ракет, имеются какие-либо замечания по существу речи министра или определенные просьбы к Совету по координации, непосредственно относящиеся к деталям и формам военных действий? И вообще, нет ли каких сомнений по выполнению данной программы в свете нашей военной доктрины?..

— Ваше высочество, — встав со своего места, незамедлительно ответил представитель фирмы, — все высказанное господином министром целиком совпадает с высшими соображениями всех подданных божественного императора, имеющих честь выполнять этот почетный заказ.

Технический эксперт при императорском дворе господин Такаянаги Кэндзо, в знак одобрения высказываний обеих сторон, лишь встал и молча отвесил несколько глубоких поклонов председательствующему принцу, а потом, повернувшись к только что выступившим Есиде Сигэру и Тадахиро Ямаде, также сделал поклон, а усаживаясь на свое место, имел удовольствие с необычным для этой процедуры шумом, явственнее, чем другие, втянуть в себя воздух.

Выслушав всех, принц Хигасикуни Нарухико еще раз задумался. Закрыв в очередной раз глаза и при этом чуть-чуть ссутулившись, он принял обычную для себя позу, будто к чему-то прислушивался. Наступила минутная тишина, изредка прерываемая разве что посапыванием отдельных тучных чиновников.

— Господа! — открыв глаза и склонив голову набок, произнес, наконец, принц. — Заканчивая это важное для дальнейших судеб страны собрание, я позволю себе дать каждому из вас ряд заданий, которые по прибытии к месту службы вы должны незамедлительно выполнить.

В зале все сразу насторожились, боясь случайно пропустить хоть одно слово, потому что никогда ранее в таком тоне на совете распоряжения не давались.

— Начальникам генеральных штабов армии и флота, — торжественно продолжал Нарухико, — предписываю: разработать необходимые меры по срочному созданию дополнительных отрядов «специальной атаки». Количественный состав, их дислокацию необходимо предварительно согласовать с командующими фронтами, стратегическими направлениями, отдельными войсковыми и флотскими соединениями. Особый упор на мобилизацию этих сил необходимо сделать в пределах контролируемых армейских соединений и частей Квантунской армии, потому что они пока не входят в число действующих войсковых контингентов, не имеют непосредственных боевых контактов с противником и, таким образом, мероприятия подготовительного характера смогут провести без особых помех… Я прошу исключительно ответственно отнестись к этому замечанию, так как, по нашим агентурным данным и сведениям, полученным от германских друзей, потолок русской истребительной авиации, как и бомбардировщиков, является ничуть не меньшим, чем у американских военно-воздушных сил. Находящемуся здесь начальнику штаба Квантунской армии генерал-лейтенанту Хироси Хата следует незамедлительно передать отсутствующему в настоящее время на совете командующему — генералу армии Отодзо Ямаде — приказ о его личной ответственности за проведение в жизнь данных указаний. Генералитету Квантунской армии также надо иметь в виду, что медлительность или провал в выполнении настоящего приказа, при условии создания нами в любой момент обстановки чрезвычайных обстоятельств в Маньчжурии и на советском Дальнем Востоке, не только не приведут к победе, а, наоборот, поставят войска перед лицом возросшей опасности со стороны модернизированной русской авиации. Победа, господа, сможет обернуться запланированным нами же самими военным, а параллельно с этим и политико-экономическим поражением. Отсюда вытекает, что сама по себе идея «сферы совместного процветания Великой Восточной Азии», не подкрепленная достаточной силой, будет окончательно повергнута в прах. И тем не менее, обращаясь персонально к генерал-лейтенанту Хироси Хата, мне весьма отрадно отметить, что во время недавней поездки в Маньчжурию с целью проверки боеготовности Квантунской армии, нам запомнилась прекрасная выучка и моральное состояние пятой армии, которой командует генерал Нарицунэ Симидзу. Как вам, наверное, известно из рескрипта императора Хирохито, штабные учения в ней тоже прошли превосходно. Начальник штаба армии генерал Кавагос, как мы считаем, является одним из лучших, штабистов японских вооруженных сил. Правда, некоторые подчиненные ему офицеры еще не полностью обладают профессиональной отточенностью в принятии своевременных решений по руководству войсками, но в целом офицерский корпус и весь личный состав армии производит благоприятное впечатление. Я рад также отметить отличные действия по преодолению учебной полосы препятствий, сходной с глубоко эшелонированной обороной нашего потенциального противника. Мне доставило большое удовольствие наблюдать на учениях за действиями частей и отдельных подразделений сто тридцать пятой дивизии, входящей в состав пятой армии, которыми так умело командовал генерал Хатоми. Прошу вас, генерал-лейтенант Хата, передать мои поздравления и наилучшие пожелания генералу Хатоми по случаю награждения его высшим орденом воинской доблести Страны восходящего солнца, которым его отметил наш божественный император. Нельзя не отметить также четких и разумных действий при отработке общего наступления и отдельных моментов активной обороны, медицинской службы по обеспечению обнаружения раненых и пострадавших, их эвакуации и оказания им первой помощи под руководством начальника медицинской службы армии генерала Сатоо, который теперь повышен в чине… Итак, господа, отныне подразделения и части под кодовым наименованием «Сюсуй» будут входить, как особый род войск, в состав авиационных частей императорской армии. Контроль же за точным и неукоснительным ходом выполнения настоящего приказа совета по координации ведения военных действий возлагаем на министров императорской армии и военно-морского флота. Маньчжурия будет при этом основной базой целевой подготовки отрядов «особой атаки», личный состав которых по необходимости начнет использоваться в тех точках метрополии и других мест театра военных действий, где прежде всего в них возникнет необходимость.

Не успел еще принц произнести последние слова своей заключительной речи, как вдруг из боковой двери в зал вошел император Хирохито и быстрым шагом направился к принцу. Все присутствующие в зале мгновенно вскочили со своих мест и склонились в глубоком поклоне. Так, не разгибаясь, они стояли не менее двух минут, пока император и принц быстро обменивались фразами. Затем Нарухико выпрямился и, стоя рядом с императором, торжественно произнес:

— Я нижайше проинформировал императора о новом секретном оружии, которое создаст нам возможности победоносно закончить войну с врагами Страны восходящего солнца. По этому поводу его величество, повелитель народа Ямато император Хирохито пожелал для укрепления японского духа в лучших традициях самураев и нашей религии синто[2] посетить в полном составе совета по координации согласованных решений по руководству военными действиями храм Ясукуни — это престижное святилище военных деятелей Японии — и совершить молитву в целях дарования всеобъемлющей победы над нашими врагами. В дорогу, господа!

Тут подданные его величества, ведущего род от самого Дзимму — основателя императорской династии, созданной вместе с небом и землей, потомка богини солнца Аматерасу, медленно пятясь и толкаясь при выходе из многочисленных дверей зала заседания, оказались наконец в приемной, в прилегающих коридорах и открытых галереях дворца, Теперь, уже приняв нормальное положение и уступая один другому дорогу, согласно дворцовому этикету и должностной табели о рангах, они направились к своим автомобилям, чтобы исполнить волю вершителя судеб нации — божественного микадо.

Так (или примерно так), если не вдаваться в более подробные описания дворцового этикета и поведения некоторых высоких сановников, закончилось это заседание, на котором были рассмотрены и решены вопросы, имевшие решающее значение для судеб Японии.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Отправка секретной документации на ФАУ-1 по назначению и что значит в подобных делах утечка информации

Отправка секретного груза была намечена в ночь с субботы на воскресенье. Штурмбанфюрер Готфрид Карл Грубер был исполнительный служака. Вступив в войска СС по специальному набору 1936 года, он, как бывший обер-лейтенант рейхсвера, служил в отделе 1-Ц, занимавшемся контрразведкой, и у начальника считался человеком, которому можно было доверять выполнение не только серьезных заданий, ко и деликатных поручений. Главным критерием при оценке вышестоящим начальством его персоны служило то обстоятельство, что он не пытался выслуживаться, но и не избегал трудных заданий, из-за которых коллеги по службе успевали, соприкасаясь с действительностью, быстро испортить себе карьеру.

Спиртным не злоупотреблял, вернее, почти не пил, не волочился за женщинами, несмотря на массу к этому всяких возможностей, С друзьями был ровен: мог занять в долг, на ответственных дежурствах подменить в собачью смену, от 00 часов до 4 утра, попросившего об этом товарища… Поэтому двигался по службе Грубер хотя и не быстро, но и без особых задержек.

После того как, еще в бытность его в рейхсвере, у Грубера ушла жена к рослому пруссаку-штабисту, о котором подчиненные говорили, что, не натужившись и не съев порядочную порцию аусбайна, нечего и пробовать доплюнуть до той части тела, откуда у него начинают расти ноги, он, Грубер, стал питать к слабому полу оригинальный вид презрения, иначе говоря, попросту старался не замечать, будто женская половина человечества вообще существует на свете.

Погрузка ящиков с содержащимися в них чертежами на ракеты ФАУ-1 происходила в тупике станции, за главным стрелочным переводом. В полнейшей темноте восемь рослых эсэсовцев, переодетых в униформу железнодорожных почтовых служащих, во главе с штурмбаннфюрером быстро управились с делом, уложив оклеенные крест-накрест клейкой лентой картонные коробки на стеллажи одного из средних купе пульмановского вагона. Вместе с почтовыми отправлениями настоящие связисты расположились рядом в соседних секциях. В крайних же купе, по обеим сторонам вагона, расселись отдельно по четыре эсэсовца, вооруженные «шмайсерами», обеспеченными полным комплектом боеприпасов. Кроме того, каждая группа имела еще по одному ручному пулемету МГ-10 с заправленными в них патронными лентами. За тамбурными дверями стояли дополнительные ящики с ручными гранатами, канистры с питьевой водой, рюкзаки с продовольствием и какие-то пакеты неизвестного назначения.

Все было организовано на высоком уровне, так что в случае вооруженного нападения вагон с эсэсовцами до прибытия подкреплений мог выдержать довольно-таки длительную осаду.

После пятнадцатиминутного ожидания подошел дежурный по станции вместе с двумя сцепщиками, и они, переформировав пассажирские вагоны, поставили почтовый вагон посредине железнодорожного состава.

Около полуночи скорый поезд по маршруту Берлин- Париж медленно тронулся, без обычных свистков, и, набирая скорость, помчал в дальний путь секретный груз и сопровождавшую его команду к месту назначения.

О том, что почтовый вагон с эсэсовцами будет перецепляться в дороге к другим попутным составам, знали только штурмбаннфюрер и начальник отдела железнодорожной перевозки почт станции Берлин, который к этому времени уже дал команду телеграммой по пути следования состава до конечной станции.

В целях сохранения глубокой государственной тайны о перевозимом грузе двое разбитных ребят, одетых в традиционные для этой профессии дождевые плащи и широкополые шляпы, после погрузка цивильной почты зашли в вагон и у всех, начиная от начальника и до последнего почтового служащего, взяли подписку о неразглашении сведений.

Эти представляющие IV отдел РСХА здоровенные верзилы, которых остряки из почтового вагона тут же окрестили «воспитанниками пансионата папаши Мюллера», при малейшем подозрении в чем-то могли запросто пригласить любого смертного к себе на Принц-Альбрехтштрассе, куда, по словам тех же шутников, за вход платили марку, а за выход из него — две. Войдя в вагон, они сразу приступили, к исполнению своих профессиональных обязанностей: не мешкая, вручили по всей форме каждому отъезжающему испанские паспорта с проштампованными уже въездными и выездными визами в этом случае безусловно «дружественного» государства. Таким же образом «эти лбы», как их затем в дороге прозвал сам штурмбаннфюрер, отсчитали валюту в рейхсмарках и песетах для дорожных расходов. Всех убывающих спецмаршрутом до назначению эти господа далее предупредили, что по прибытии обратно в Берлин те должны отчитаться перед ними — «кассирами» — обо всем виденном в пути, а также о денежных средствах, расходованных на личные нужды. Перед тем как окончательно удалиться из вагона, они заявили «почтарям», что при своем возвращении, в целях предосторожности, въезжая на территорию рейха, они обязаны будут переодеться в обычную гражданскую одежду, поодиночке возвратиться домой обязательно кружным путем и навсегда сохранить свое инкогнито и тайну о характере доставленного ими груза.

Вальтер Шелленберг с двумя сопровождающими сотрудниками «конторы», надвинув шляпу на лоб и подняв воротник гражданского пальто, поблескивая простыми стеклами в больших роговых очках, также стоял возле наружного мужского туалета в конце перрона и с нетерпением, проклиная при этом холодный моросящий дождик, ожидал отправления поезда.

«Свой» вагон он заметил сразу же после подачи состава из вагонного парка и не ушел с перрона после отправления поезда дежурным по вокзалу до тех пор, пока не увидел воочию удалявшиеся в темноту ночи фонари концевого вагона. «Так все же спокойнее», — подумал он и вполголоса приказал своим телохранителям пройти через служебную боковую калитку, выходящую прямо на привокзальную площадь.

Просторный «майбах» быстро набрал скорость, вскоре нырнул в затемненную улицу, ведущую в центр, и также мгновенно растворился в темноте ночи.

На следующий день, после полудня, в почтовый вагон пассажирского поезда, следовавшего удлиненным маршрутом: Берлин-Париж-Лимож-Бордо, сформированного в основном для перевозки отпускников, отдыхающих, больных, командированных и следовавших по другим надобностям гитлеровцев, тоже начали загружать ящики, но уже теперь деревянные, которые, судя по тому, как грузившие передавали их из рук в руки, не были тяжелы. Возле входной двери вагона со стеком в руках стоял гестаповский офицер и слегка поторапливал подчиненных.

Судя по тому, что он был в чине обер-штурмбаннфюрера и со свастикой на рукаве, задание выполнялось неординарное и заслуживало определенного внимания лиц, которые были бы в этом заинтересованы.

Минут за десять до отправления к гестаповцу подошли двое монголоидного вида мужчин, одетых в легкие элегантные пальто из верблюжьей шерсти, и, поклонившись, тут же подали ему свои удостоверения личности. Как оказалось позже, это были бывшие сотрудники машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё», а ныне технические эксперты японской военной миссии: физик-теоретик Макато Фукуи и инженер-механик Юкита Судзуки. Японцы держали в руках свой багаж, состоявший из вместительного чемодана, а также саквояжа, который, по всему видать, старший по должности все время прижимал рукой к левому боку. Поскольку взятый, ими с собой багаж был невелик, можно было догадаться, что собрались они в короткую служебную поездку.

Проверив удостоверения, гестаповец задал японцам несколько вопросов, на которые они отвечали, что-то доказывая и тыча пальцами в свои документы. В чем-то продолжая убеждать гестаповца, они, жестикулируя, показывали ему большими пальцами через плечо в сторону железнодорожного вокзала. Когда для отхода поезда дали первый звонок, из парадной двери вокзального здания вышел в форме капитана 1-го ранга первый помощник военно-морского атташе Японии, находящийся с выполнением особой миссии в Берлине, Сатору Фукуда.

Представившись, помощник атташе перебросился несколькими словами с угрюмым гестаповцем, а чуть позже попрощался по-европейски, рукопожатием, с обоими отъезжающими японцами. Незадолго до этого чемодан и саквояж убывающих представителей союзной державы уже были внесены двумя гестаповцами в вагон, и теперь все четверо стояли у открытой двери, непринужденно курили, иногда перебрасываясь словами.

Между прочим, во время небольшого разговора с помощником атташе Макато Фукуи посетовал, что им так и не удалось встретиться не только с самим профессором фон Брауном, но даже и с начальником его технического отдела Артуром Рудольфом.

Сославшись на нездоровье и занятость, Вернер фон Браун и Артур Рудольф явно уклонились от встречи. Зато из Баварии срочно прикатил в Берлин шеф и покровитель фон Брауна — генерал Вальтер Дорнбергер, который и принял потом их в здании министерства авиации.

Разговор был короткий и больше походил на обмен светскими любезностями, чем на тот, на который рассчитывали японцы. Все это, в дополнение к сетованиям своего коллеги, рассказал около вагона с гестаповцам и инженер-механик Юкита Судзуки.

Жаль только, что «друзья-союзники» еще не знали некоторых деталей этого отказа в крайне нужной для японской стороны консультации о различных тонкостях технологии производства хотя бы основных узлов, а также окончательной сборки самолетов-снарядов ФАУ-1.

А если бы узнали, то отношения между союзниками наверняка приняли бы совсем иной характер. Дело же состояло в следующем.

Разговоры о ракетном центре Пенемюнде на острове Узедом и тем более консультации, с ним связанные, с недавних пор исключались полностью по той причине, что к этому времени центр был до основания разрушен налетом англо-американской авиации. Вдобавок были разбиты вдребезги даже вспомогательные корпуса и отдельные помещения, в которых происходила окончательная перед пуском зарядка самолетов-снарядов ФАУ-1.

И как результат, оставшееся оборудование и приспособления центра вместе со всем техническим и научным персоналом были переброшены в концлагерь «Дора», находившийся в Баварии, — всё, кроме вспомогательных предприятий, еще ранее отправленных, как известно, в штольни отрогов Судет и Рудных гор. Они находились теперь уже на территории польского генерал-губернаторства, милостиво предоставленной с легкой руки рейхсфюрера Гиммлера для производства секретного «оружия возмездия».

Испытательные и стартовые полигоны пребывали примерно там же, но размещались только на равнине и в глухих лесах, строго охраняемые войсками СС и контролируемые внутри разветвленной агентурой гестапо.

Японские представители не смогли встретиться с фон Брауном и Артуром Рудольфом также по другим обстоятельствам. Обследуя штольни концлагеря «Дора» в местах, где проходила вместе с внутренним монтажом ракет и их главная сборка, фон Браун оступился и буквально наткнулся на катившуюся навстречу пустую вагонетку. Следствием этого оказался перелом руки, и потому вместо бесед с японскими коллегами он должен был довольствоваться услугами обер-арцта профессора штандартенфюрера Отто Вагнера, как раз накладывавшего шину с гипсом на предплечье конструктора.

Являться для встречи в таком виде, он не стал по совету того же генерала Дорнбергера, который впоследствии занялся этим, не совсем простым для него, делом. Ну, а кативший вагонетку человек — политический заключенный под лагерным номером 30 857 — был тогда же застрелен «на месте преступления» сопровождавшими фон Брауна эсэсовцами. Тот все же успел крикнуть: «Hex жие…»[3], отчего можно предположить, что несчастный был поляк.

Отказ от встречи Артура Рудольфа с японцами выглядел куда проще. Будучи ярым расистом, этот тридцатисемилетний капризный молодой человек наотрез отказался встречаться с союзниками и, чтобы окончательно навести в этом вопросе ясность, напрямую заявил в лицо генералу Дорнбергеру, что встречаться с азиатами он категорически не намерен, при этом еще обозвал японцев желтоглазыми обезьянами.

Наконец поезд без обычного прощального гудка, лязгнув буферами, начал медленно набирать скорость. Помощник военно-морского атташе не стал ожидать, когда мимо него пройдет весь состав, и, по-военному четко сделав кругом, быстро удалился через вокзал к ожидавшей его машине. Вернувшись в посольство, он тут же позвонил по телефону Шелленбергу и сообщил об отъезде поезда с чертежами по назначению. И все же фокус службы СД заключался в том, что отправка материалов на одном из поездов в адрес японского генштаба военно-морских сил была всего лишь видимостью, инсценировкой.

«Когда знают двое — знает и свинья!» — гласит старая немецкая пословица. И на этот раз она полностью себя оправдала.

Личная секретарша Гитлера Мари Текла Вайхельт жила одиноко в небольшой квартирке невдалеке от рейхсканцелярии. Местожительство, разумеется, было неслучайным: в целях необходимой по службе оперативности секретарша должна постоянно находиться под рукой шефа.

Мари Вайхельт была замкнутой, необщительной женщиной. И не без странностей. Так, например, все, кто ее хоть немного знал, удивлялись что, вопреки распространенной женской слабости, она терпеть не могла комплиментов, от кого бы они ни исходили. Всякий раз, услышав какую-либо похвалу, она приходила в неподдельное смущение и вежливо, но вполне твердо и даже порой резко парировала непрошеные любезности, заявляя что-нибудь вроде того, что это, мол, пустяк, счастье не в этом, что главное, весь смысл ее существования, все ее помыслы и чаяния — в бескорыстном служении фюреру и фа-терланду.

Так как Гитлер обладал слабым зрением и не пользовался очками, — на пишущей машинке Мари был набит жирный буквенный и цифровой шрифт. Обнаруживать свои недостатки фюрер, конечно же, не любил, и о его подслеповатости, кроме самой Мари, знали, пожалуй, только рейхслейтер и «главный секретарь» Гитлера Мартин Борман.

Как бы там ни было, но неизбежно сталкивавшиеся с этой аномалией главаря фашистского государства его сотрудники обязаны были молчать, о чем заведомо предупредили их ближайшие помощники начальника имперской безопасности рейха Эрнста Кальтенбруннера — этого гиммлерхена («маленького Гиммлера» — так окрестили его в гитлеровских коридорах власти).

Слева от вертящегося кресла фрейлейн Мари находился стол с телефонами, соединявшими напрямую фюрера с высшими руководителями национал-социалистской партии, министрами, а с начала агрессий в Европе и войны с Советским Союзом — также со всеми командующими группами армий, стратегических направлений и крупнейшими промышленниками Германии, занятыми производством всевозможных видов оружия и боеприпасов. Справа, на удобном расстоянии от Мари, находился еще небольшой коммутатор, служивший для соединения с абонентами внутри самой рейхсканцелярии.

В этой спартанской обстановке и вершила свои чрезвычайно необходимые дела секретарша фюрера фрейлейн Мари Текла Вайхельт. А зависело от нее, как и от всякой секретарши, весьма и весьма многое. Так, например, если во время телефонного звонка Гитлер делал ей характерный жест, означавший, что его «нет на месте» и «не соединять», Мари не соединяла звонившего, кем бы тот ни был.

И все же и у нее было исключение из правил. Она почему-то люто ненавидела любовницу фюрера Еву Браун, ее единоутробную сестру, и мужа этой сестры обер-группенфюрера СС Фегеляйна, бывшего, в сущности, на положении шурина Гитлера. Ей всегда казалось, что все эти люди по пустякам отвлекают рейхсканцлера от важных государственных дел, и если, например, фрейлейн Мари хоть как-то еще терпела Еву Браун, то резкие свои антипатии к сестре Евы и к обер-группенфюреру она, казалось, даже не пыталась скрывать.

Убедившись, что звонит кто-нибудь из этой супружеской четы, фрейлейн Мари всякий раз ссылалась на крайнюю занятость фюрера и в безукоризненно вежливом и даже подобострастном тоне сообщала, в глубине души язвя и ехидствуя, что поговорить звонящий с Гитлером может значительно позже, часа через полтора…

На этом, пожалуй, и кончались некоторые слабости и недостатки Мари, во всем остальном она, как секретарша фюрера, была безупречна и всегда на высоте и как бы всем своим существом идеально воплощала в себе пресловутую немецкую точность, педантичность и исполнительность.

…Во время стоянки готового к отправке поезда по маршруту Берлин-Париж-Лимож-Бордо по перрону вокзала с портфелем под мышкой прохаживался еще один провожающий — гестаповец в чине штурмбаннфюрера. К почтовому вагону он не подходил и, казалось, будто не обращал на него никакого внимания. Это был чиновник из хозяйственного ведомства СС — «епархии», которой почти самолично распоряжался обер-группенфюрер Поль.

В силу своей экспансивной натуры (Поль всегда крайне болезненно воспринимал критические замечания в свой адрес или если кто-либо хотя бы в малейшей степени пытался вмешиваться в его работу, корректировать его распоряжения в целом и в частностях) обер-группенфюрер Поль, когда дело касалось расходов в некотором образе сомнительного содержания, проявлял себя, как правило, решительным и прижимистым руководителем. Круг же его обязанностей как самого, так и всей этой службы СС был весьма и весьма обширен: хозяйственный отдел имперского управления безопасности контролировал всю финансовую деятельность подразделений, входивших в компетенцию обер-группенфюрера Поля, а также ведал продовольственным, вещевым и всеми другими видами обеспечения многочисленных управлений СС, СД, гестапо и прочих тайных контор гитлеровского рейха. В компетенцию Поля входило также и отдельное обеспечение всеми видами довольствия высочайших особ рейха и других ответственных лиц, разного рода служб и ведомств.

Такую же независимость хозяйствования, надзора и контроля за поступлением и расходованием всех материальных ценностей, как экспроприированных в завоеванных странах Европы, так и произведенных в самом рейхе, Поль всячески старался воспитать и у своих подчиненных. На проводимых, хотя и редко, сборищах всех своих ближайших помощников Поль проверял точность исполнения его личных распоряжений и указаний и, обнаружив с его точки зрения недопустимые отклонения и вольности, строго наказывал провинившихся.

Если же обнаруживались хотя бы малейшие потери или хищения уже учтенного разного рода имущества, дело доходило даже до расправ над многочисленными чиновниками хозяйственного управления: снижений в должности, лишений офицерских званий, судов чести СС и других наказаний, вплоть до отправки на Восточный фронт, но последнее уже в самом крайнем случае.

В порядке инструктажа он с завидным постоянством без конца внушал, что для сбора, хранения и рационального использования материальных ценностей всегда требуется вложение большого труда, а в целях разумной экономии — еще определенная смекалка и сообразительность, так же как и четкое выполнение приказов, регламентирующих те или иные правила для организованного снабжения всем необходимым тех подотчетных хозяйств, что находятся в подчинении по отношению к вышестоящим лицам, имеющим власть и право командовать доверенными ресурсами.

Поэтому, несмотря подчас на чудовищные потери уже реквизированного у населения продовольствия и имущества в результате партизанской войны, диверсионной деятельности сил сопротивления, а также по многим другим причинам, естественным для военного времени, все-таки войска СС и другие непосредственно подчиненные рейхсфюреру Гиммлеру службы, а также службы управления имперской безопасности (Кальтенбруннер) и более мелкие ведомства, такие, как гестапо (Мюллер), ведомство внешнеполитической разведки (Шелленберг), до настоящего времени обеспечивались без особых сбоев, а на подведомственных хозяйственному управлению предприятиях и складах, в том числе в жилом фонде, царил вполне сносный порядок. Везде существовал относительно четкий ритм в снабжении этой дьявольской машины с запущенной фашизмом программой полного ограбления, а потом и истребления целых народов.

И вот эта нынешняя прогулка по крытой платформе железнодорожной станции, предпринятая штурмбаннфюрером Якобом Густавом Нейманом, тоже была не случайной. Слегка помахивая полупустым с виду портфелем, Якоб ненадолго задерживался у немногих витрин, пестрящих многочисленными объявлениями, всякого рода распоряжениями железнодорожных властей, что-то записывал из расписаний поездов, висевших целыми полосами на стенах вокзала и вообще со стороны казался деловым человеком, исполнявшим служебное поручение.

На случай, если бы кто из начальства или наряда патрулей вдруг случайно спросил, чем он тут занимается, у него был подготовлен вполне удовлетворительный ответ. При необходимости штурмбаннфюрер тут же предъявил бы единую для всех военнослужащих Германии солдатскую книжку, где черным по белому удостоверялось, что Якоб Густав Нейман является офицером по снабжению продовольственными пайками высокопоставленных чинов отделов РСХА и высших государственных служащих, а также обеспечивает всех их пакетами с сухим пайком, выдаваемыми им на время длительных командировок.

И в дополнение Нейман показал бы проверяющим имеющийся у каждого сотрудника частей СС именной жетон, подвешенный на изящной цепочке, при виде которого вряд ли у кого появилась бы охота связываться с ним всерьез. Короче говоря, за что ни возьмись, со всех сторон штурмбаннфюрер Нейман был подстрахован порядочно.

Но вся суть, однако, состояла в том, что и он, Нейман, пришел на эту платформу железнодорожной станции для того, чтобы тоже понаблюдать за погрузкой чертежей на ракеты ФАУ-1 в почтовой вагон пассажирского поезда дальнего следования, уходящего по маршруту Берлин-Париж-Лимож-Бордо. Разница, правда, состояла в том, что наблюдения Неймана имели вовсе не ту цель, которую преследовал помощник военно-морского атташе японского посольства капитан 1-го ранга Сатору Фукуда.

Скучающим рассеянным взглядом Нейман проводил уходящий со станции поезд и, немного подождав, пока схлынут провожающие, удалился через центральный выход вокзала, где его ожидал легковой автомобиль марки БМВ.

Фирма «Байерише моторенверке» вообще-то выпускала автомашины среднего класса, но у этой модели стоял двигатель с повышенными динамическими качествами — мощностью 276 лошадиных сил, набиравший скорость в течение 45–55 секунд до 255 километров в час. Этот мотор уже не однажды выручал его обладателя в самых кризисных ситуациях и особенно тогда, когда Нейман отпускал шофера в казарму, а сам занимался своей, весьма далекой от снабженческой, деятельностью.

Сев в машину, Якоб Нейман приказал отвезти его на Фридрихштрассе, 179/18, в многоквартирный дом, где на четвертом этаже, выше которого была только крыша, проживала его временная подруга жизни. Как уверяли злые, всегда находящиеся в подобных случаях языки, она вместе со штурмбаннфюрером Нейманом в ненастную погоду разделяла тоску, да еще, по дополнительному замечанию остряков, частенько чашечку эрзац-кофе, да бутерброд с маргарином.

Но, как бы там ни было, однако и в самом деле Матильда, незамужняя фрау с фамилией своего бывшего погибшего под Сталинградом мужа Шварца коротала с штурмбаннфюрером свои длинные осенние вечера. Был ее друг долговяз и рыж до такой степени, что все те же канцелярские остряки уверяли, что будто бы об огненную его шевелюру можно было запросто зажигать спички.

Штатным водителем автомашины у него был недалекий малый, если не сказать больше, некий унтершарфюрер Герберт Мюнцер, которого, не без подсказки его родителя, он специально подобрал себе прямо из маршевого резерва, за что тот прямо-таки молился на своего бога. Отец Герберта, солидный мужчина, с усиками а-ля Вильгельм Карл Мюнцер, недавно, в 1940 году, справивший свое пятидесятилетие, потратил много сил, а еще больше средств, чтобы устроить единственное свое чадо на такое теплое, далекое от фронта местечко. Теперь владелец нескольких мукомольных предприятий Мюнцер-старший, как и полагалось каждому добропорядочному бюргеру, прикинув для себя выгоды от проводимой нацистами политики, вступил в члены НСДАП тотчас после захвата гитлеровским рейхом некогда независимой Австрии. Гак же, как и другие члены национал-социалистской партии, он кричал «Зиг хайль!» и требовал «справедливости». В баре, за кружкой пива с партайгеноссе, он также бурно проклинал англичан и французов за позорный Версальский договор. В общем, сетовать на судьбу Мюнцерам не приходилось, и к тому же частые отлучки Герберта к отцу, по просьбе последнего, штурм-баннфюреру были на руку. На этот раз, подъехав к дому фрау Матильды, Якоб Нейман отпустил унтершарфюрера, приказав подать машину к 7 часам утра.

Матильда Шварц работала сменным поваром в столовой рейхсканцелярии и считалась добросовестным работником. Шеф-повар Герд Вассерман, хотя был и скуп на похвалу, но к фрау Шварц относился неплохо, тем более что она никогда не отказывалась подменить коллег по службе, поработать вместо заболевшей подруги, и вообще старалась быть в меру услужливой, как и подобает молодой женщине-крестьянке из Южной Баварии. После гибели мужа на Восточном фронте она вынуждена была искать свое женское счастье на стороне, при тех мизерных в ее положении возможностях, которые, впрочем, всегда имелись даже и в военное время.

По ее словам, она познакомилась с штурмбаннфюрером Нейманом во время приемки продуктов, когда к складу столовой рейхсканцелярии их подвезли его подчиненные. Всего три дня посещений, во время которых интендант инвалид-эсэсовец обменялся несколькими профессиональными разговорами с шеф-поваром о качестве привозимых продуктов — и вот уже, на правах гостя, он, этот интендант, стал позволять себе хотя и редкие, но довольно-таки нескромные комплименты в адрес фрау Шварц, которая стала принимать их, кажется, благосклонно.

Спустя всего два месяца после знакомства с штурмбаннфюрером Нейманам Матильда дала понять своим сослуживцам, что теперь в лице своего друга она имеет влиятельного покровителя, который иногда даже позволяет себе захаживать к ней домой на чашечку кофе. Считавший себя отменным остряком и весельчаком, шеф-повар Герд Вассерман одобрял эту связь и иногда, слегка хлопая свою повариху по одному весьма деликатному месту, говорил ей о ее покрасневших, свидетельствовавших о бессонных ночах веках или допекал какой-нибудь другой плоской шуткой, по уровню близко граничащей с казарменным юмором. Матильда, однако, спокойно встречала эти шутки, не пыталась возражать и загадочно, многозначительно улыбалась. И так, почти год, все шло своим чередом.

Однажды, когда официантка, миловидная и улыбчивая Грета Шпильман, тяжело заболела воспалением легких, фрау Шварц по приказу начальства пришлось надеть белоснежный передник и кокетливую наколку занемогшей подруги, чтобы продолжить обслуживание высокопоставленных посетителей столовой и бара рейхсканцелярии. После нескольких дней работы в этой должности она как-то между прочим спросила герра Вассермана:

— Кто эта фрейлейн которая постоянно садится в углу за отдельный столик, приходит в разное время, да еще и с большим опозданием?

Шеф-повар, округлив глаза и переходя на шепот, тоже выразил свое осуждение по поводу поведения необычной посетительницы.

— Вы правильно заметили, фрау Шварц, — сказал Вассерман. — Такое поведение для немки, конечно же, неестественно. Но все дело в том, что женщина эта — личная секретарша самого фюрера, фрейлейн Мари Текла Вайхельт. И если фрау не хочет нарваться на крупные неприятности, ей следует относиться к обслуживанию этой посетительницы сугубо внимательно и предугадывать ее возможные желания.

Услыхав это, Матильда тут же сделала в меру испуганное лицо и, помедлив, будто собираясь с мыслями, ответила герру Вассерману:

— Не знаю, насколько хватит у меня сил и умения, но я буду стараться!

Вассерман пожелал ей успеха.

Так примерно в течение недели исполняла Матильда обязанности заболевшей официантки Греты. За это время фрау Шварц пыталась незаметно понравиться фрейлейн Вайхельт: то предлагала ей дополнительное пирожное, хотя та его не заказывала, то рекомендовала те или иные, на ее взгляд, наиболее удавшиеся блюда, и вообще с подкупающей улыбкой всячески старалась угодить этой посетительнице. И хотя за такой короткий срок контактов вряд ли можно было надеяться на возникновение взаимных симпатий, да еще между двумя довольно молодыми и привлекательными женщинами, фрау Шварц показалось, что своего она все-таки добилась.

В один из последующих дней, когда на дворе хлестал дождь со снегом, фрейлейн Вайхельт выругала, в присутствии Матильды, погоду и тут же, для того чтобы согреться перед обедом, попросила принести ей чашечку самого горячего кофе.

Матильда Шварц, тоже посетовав на дурную погоду, тут же мигом исполнила просьбу Мари и преподнесла ей чуть ли не кипящий кофе. В то же время она, весьма деликатно и ненавязчиво, посочувствовала клиентке, испытывавшей недомогание, находящейся в дурном расположении духа из-за такой плохой погоды.

Фрейлейн Вайхельт, отхлебнув глоток кофе, задала фрау Шварц несколько обычных, весьма женских, вопросов.

— Вас, кажется, зовут Матильдой?

— Да, фрейлейн Мари, это и есть мое имя.

— Вы замужем?

— Нет, фрейлейн Мари. Я вдова. Мой муж Вилли Шварц погиб под Сталинградом.

— У вас не берлинский акцент, а несколько мягче. Вы из провинции?

— Да, фрейлейн Мари, вы правы, До получения известий о смерти Вилли я работала поварихой в небольшом пансионе вблизи Розенхайма. Это в Южной Баварии, фрейлейн.

— И как же вы очутились здесь?

— Совершенно случайно, фрейлейн Мари. В то время, когда я была на воскресной мессе, в нашем пансионе случился пожар. Единственная бывшая в живых моя родственница, моя дорогая тетя Клара, получила большие ожоги и через сутки скончалась. Мне уже было нечего делать в Розенхайме, и я решила попытать свое счастье в столице. Покойный мой муж, он был в частях СС, мечтал о переводе в Берлин. Судьба распорядилась, к сожалению, иначе…

— Сочувствую вашему горю, фрау Шварц.

— Большое спасибо за сочувствие, фрейлейн Мари!

— Вы чем занимаетесь в свободное время?

— Да ничем особенным, фрейлейн Мари. Как и все одинокие женщины, вяжу, шью по мелочам, иногда хожу в кино…

— Вас можно попросить об одном одолжении, фрау Шварц?

— Я буду счастлива, фрейлейн Мари!

— В день моего ангела у меня на даче будут мои друзья. Одной мне подготовиться к их встрече очень трудно. Не могли бы вы мне, фрау Шварц, немного помочь, вы такая повариха! Да и кондитер превосходный.

— Я с великой радостью, фрейлейн Мари!

— Жду вас послезавтра, — сказала, поднимаясь из-за столика, Вайхельт. — Примерно между пятью и половиной шестого вечера. Живу я недалеко, вот моя визитная карточка.

Заплатив за кофе, фрейлейн вышла из кафе.

Прошло неполных два дня. Нельзя сказать, что за этот промежуток времени Матильда чего-то боялась. Однако, обдумав все обстоятельно, она еще раз признала, что предупреждавший ее шеф Вассерман был безусловно прав: близость к такой женщине, как Вайхельт, была действительно опасной, и чтобы в случае чего не поставить друга своего под удар, она решила пока не говорить ему о ее новом знакомстве. «Если что случится, — думала Матильда, — пусть штурмбаннфюрер Нейман будет ни при чем, а если от посещения секретарши Гитлера окажется какая-нибудь польза, от нее, от этой пользы, кое-что достанется и моему любезному Якобу…»

Ровно в пять часов вечера фрау Шварц была уже на месте.

Выслушав пожелания фрейлейн Вайхельт, она тут же направилась на кухню. Продуктов, как и предполагала Матильда, было припасено предостаточно, и к назначенному времени, то есть к восьми часам, когда назначен был сбор гостей, у Матильды все было готово.

Сервирован стол был безупречно: кроме охлажденного на льду шампанского его украшали несколько бутылок вина и французский коньяк. Для гостей в изобилии были приготовлены всевозможные холодные закуски, вплоть до устриц, а из горячих блюд — бифштекс по-гамбургски и ростбиф с кровью. Но главной достопримечательностью вечера оказался великолепно приготовленный Матильдой сахарный торт: по углам он был украшен цветами из крема разных тонов, а посередине его красовалась выложенная дольками шоколада свастика…

Все без исключения гости Вайхельт, а женщины в особенности, беспрестанно восхищались искусством этой простой и скромной женщины — такой превосходной поварихи и кондитера, а тем временем фрау Шварц смущенно улыбалась и благодарила гостей за их искренние похвалы.

Все, казалось, шло так, как и должно было идти в таком доме и в подобной ситуации. Но это было не так. Всякий, кто хоть сколько-нибудь внимательно, со стороны, понаблюдал бы за поведением Матильды, непременно обратил бы внимание на то несколько необычное обстоятельство, что, быстро и элегантно подавая приготовленные ею блюда на стол, повариха чуть больше, чем это было нужно, задерживалась в гостиной, чуть дольше обыкновенного убирала использованную посуду, одним словом, всячески старалась подольше задержаться у стола, побыть рядом с оживленно беседовавшими и непринужденно болтавшими под хмельком гостями.

Тем не менее внешне все было вполне благопристойно и на должной высоте. Разгоряченная шампанским «милая фрейлейн» была явно довольна, все были довольны ею, всеми была довольна и она, всеми гостями и поварихой, которую она так удачно догадалась позвать к себе в дом.

— Лотта! Послушай меня, милая Лотта! — приставала к своей подружке уже явно захмелевшая Вайхельт. — Ты даже себе представить не можешь, как смеялся сегодня в разговоре с твоим шефом фюрер! Я, говорил, своему лучшему другу микадо ничего не пожалею и всегда рад услужить. На днях мы отправляем ему почтовым вагоном чертежи на пришедшие теперь в негодность, ненужные нам ФАУ-1, причем с одной только остановкой на промежуточной станции…

Услышав это высказывание Вайхельт, Матильда, чтобы не выдать себя волнением, взяла первую попавшуюся тарелку и — от греха подальше — направилась в кухню. Там она даже посмотрела на себя в зеркало, не изменилась ли в лице? Повторив мысленно все только что услышанное, Матильда взяла себя в руки и, окончательно успокоившись, вновь появилась в гостиной, спросила, не желает ли еще кто чашечку кофе перед дорогой.

Но фрейлейн Мари уже, оказывается, успела распрощаться с друзьями и теперь стояла посредине комнаты одна. И когда Матильда принялась убирать посуду, подошла к ней.

— Это вам за усердие и услуги, Матильда, — сказала она, подавая купюру в десять рейхсмарок.

Матильда, продолжая думать о своем, механически спрятала деньги в свое потертое портмоне.

— Спасибо, фрейлейн Мари, — сказала она. — Я так довольна, что смогла угодить вам! Надеюсь, если я вам понадоблюсь еще, вы меня пригласите вновь.

Сделав на прощанье маленький книксен, Матильда покинула дом Вайхельт.

Оставшись одна, фрейлейн Вайхельт включила радио. Передавали концерт из немецких народных песен, слушая их, Мари о чем-то задумалась. Несмотря на позднее время, спать ей не хотелось, и, удобно усевшись в глубоком кресле, она продолжала слушать музыку, уставясь невидящим взором в мерцающую голубоватым огнем шкалу черного говорящего ящика.

А в это время фрау Шварц шла по улице ночного города, возвращаясь к себе домой. Еще и еще раз она во всех подробностях вспоминала с такой неожиданной пользой проведенный у личной секретарши Гитлера вечер. Несмотря на свою профессиональную выдержку и умение владеть собой, она все еще никак не могла успокоиться. В пересказанной Вайхельт издевательской реплике Гитлера ей было понятно не все, но понимание исключительной важности услышанного не только не покидало ее, но продолжало крепнуть и беспокоить. Уже лежа в постели она долго не могла уснуть и бесконечно составляла варианты словосочетаний, которые она простым кодом по телефону намеревалась передать на службу своему другу Якобу, чтобы завтра, прямо с утра, вместе с ним осмыслить все значение того, что подвыпившая секретарша Гитлера так легкомысленно выболтала подруге.

Измучившись вконец и почувствовав головную боль, Матильда, пошарив в туалетном столике, вынула из его ящика таблетку снотворного…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Когда известная самонадеянность, особенно в случае не до конца доведенного дела, приносит вред и почему непредсказуемые ходы противника необходимо всерьез просчитывать

Утром, едва поднявшись с постели, Матильда Шварц, даже не приводя себя в порядок, тут же позвонила в часть, где в интендантском подразделении должен был находиться Якоб Нейман. Пока дежурный разыскивал штурмфюрера, она сызнова, уже в который раз, «проиграла» в своем сознании реплику Гитлера.

Наконец в трубке послышалось легкое придыхание и раздался знакомый голос:

— Штурмбаннфюрер Нейман вас слушает…

— Доброе утро, господин штурмбаннфюрер, — нарочито наигранным тоном начала Матильда. — Это говорит ваша знакомая, которую вы не любите. Сегодня я свободна, прошу вас пожаловать ко мне вечером на чашечку кофе. Не откажите в любезности зайти ко мне между восемью и девятью часами. Уверяю вас: кофе будет необыкновенный, стоящий того, чтобы его вкусить… Будете весьма довольны.

— Рад слышать вас, фрау Шварц. К назначенному вами времени буду обязательно. Постараюсь что-нибудь прихватить из сладостей, которые вы так не любите. До скорой встречи, моя дорогая!

— Будьте здоровы, господин штурмбаннфюрер!

Ровно в назначенное время со своим неизменным саквояжем в квартире Матильды Шварц появился штурмбаннфюрер Якоб Нейман. Кроме служебных бумаг незначительной важности в нем находились еще небольшая пачка сахара и коробка шоколадных конфет. Едва захлопнулась входная дверь, как Якоб Нейман, он же Льюис Рейнольдс — агент У-151 британской службы Интеллидженс сервис — задал свой, давно беспокоящий его вопрос:

— Что случилось, Ингрид?

— Не торопись, Льюис, погоди. Я в самом деле сейчас сварю кофе, и мы с тобой помозгуем кое над чем… — как-то загадочно сказала Ингрид.

Заинтриговав Льюиса еще больше, она пошла на кухню и занялась приготовлением напитка. Тем временем, и ожидании Ингрид, Льюис Рейнольдс вынул из портфеля сладости и положил их на стол. С принесенных на подносе чашечек горячий кофе дохнул приятным ароматом, а фрау Шварц, она же Ингрид Менсфильд, радистка, числящаяся в том же ведомстве, что и Льюис, под номером В-237, бросив передник на диван, подсела к столу.

— Сейчас я сделаю пару глотков и расскажу тебе обо всем… Я, понимаешь ли, была вчера вечером на квартире у Мари Теклы Вайхельт — личной секретарши нашего обожаемого фюрера…

— Постой, Ингрид! Каким чертом тебя туда занесло? Это же для нас очень опасно!

— Ты ничего не смыслишь в женских делах, Льюис. Когда такая персона, как личная секретарша фюрера, решает за что-то отблагодарить друзей и зовет их к себе на вечеринку, ей очень нужна помощь таких искусных поварих и официанток, как фрау Матильда Шварц… Успокойся. Даю тебе честное слово, я в дом к ней не напрашивалась, но ведь и не могла же я отказаться… если просит сама фрейлейн Мари Текла Вайхельт!..

Ингрид Менсфилд со всеми подробностями рассказала Льюису обо всем, что произошло вчера на квартире Вайхельт.

Льюис пил кофе и при этом внимательно слушал, смотря в глаза Ингрид. Его взгляд говорил, что с ее стороны объяснение во всем должно быть доскональным и предельно правдивым, ибо малейшая неточность или недооценка тончайшего, на первый взгляд ничтожного нюанса может иметь непредсказуемые и самые неожиданные последствия.

Ингрид еще раз слово в слово пересказала разговоры гостей за столом, особое внимание уделив реплике Гитлера какому-то высокопоставленному фашистскому чиновнику, секретаршей у которого работает некая Лотта, чью фамилию Вайхельт не произнесла.

— Вот и все, — сказала Ингрид. — А теперь давай решим, какую пользу можно извлечь из этой, может быть, даже зряшной фразы для его величества английского короля Георга VI.

— Тут и думать нечего! Тут нужно действовать, и немедленно. Сейчас я подготовлю шифровку, и тебе придется ее передать сегодня же… Мне неизвестно, Ингрид, что они там предпримут, зато я знаю отлично, что, если мы задержимся с этой информацией, которую, не дай бог, кто-нибудь из наших вот-вот продублирует, нас не погладят по головке. Тебе-то что! Все беды падут на меня. За дело! — Льюис, отодвинув чашечку с недопитым кофе, вынул из портфеля блокнот и тут же не медля начал сочинять текст шифрограммы.

Опытнейший английский разведчик, в свое время, еще задолго до начала войны, работавший в главной «конторе» близ Лондона, агент У-151 взял себе за правило никогда не передоверять шифровку донесений, безразлично в какую сторону, даже самому надежному радисту. Эту работу он всегда делал сам и почему-то был уверен, что с ним никогда и ничего сверхнеожиданного не может произойти.

Каково бы ни было расписание на любой день, неделю или месяц, Льюис использовал для своих передач и приема шифровок самое неудобное для всех сторон время, когда смыкаются глаза от усталости на любом посту, то есть от половины четвертого до половины пятого по местному времени. Такова была его договоренность с руководством, которую обе стороны выполняли в точности.

Причем, согласно все той же договоренности, в передаче на одном диапазоне одновременно могло передаваться не более двухсот знаков и тут же радист обязан был переходить на запасную волну другого диапазона. Если уложиться в положенные сроки не удавалось, продолжение передачи переносилось, при наличии подходящего расписания, на другие диапазоны следующих суток или на время очередного выхода в эфир.

Пока что такой порядок оправдывал себя и Рейнольдс не собирался его нарушать. Таким образом, не без веских к тому оснований он считал, что запеленговать его рацию кому-либо, если твердо придерживаться установленной системы, всегда сложно.

Провозившись с шифровальными блокнотами еще с полчаса, Рейнольдс наконец положил перед Ингрид текст послания в английский центр исследований военной информации, в соответствующий отдел и сектор Интеллидженс сервис.

В переводе с шифра, в котором Ингрид совершенно не разбиралась, текст послания выглядел следующим образом.

«Сектор Европа зпт Джентльмену

В ближайшие дни возможно будут отправлены чертежи на самолеты-снаряды ФАУ-1 тчк По словам Гитлера транспортировка их намечается почтовым вагоном вероятнее всего к портам французского побережья Бискайского залива для последующей пересылки морским путем в Японию тчк Ориентировочно они могут быть погружены на рейдер зпт по судя по некоторым признакам зпт установленным наружным наблюдением зпт следует обратить также особое внимание на внешние рейды портов зпт контролируемых немецкими или французскими властями коллаборационистского режима Петена зпт так как не исключена возможность отправки технической документации на производство этих ракет подводной лодкой большого класса японских военно-морских сил тчк Постараюсь уточнить день и час отправки поездного маршрута или какого-либо другого вида транспорта тчк Следите за эфиром тчк. Дополнительная информация наверняка будет передана вне расписания на условленной волне зпт применяемой в экстремальных условиях тчк Источник первоначальной информации тире личная секретарша Гитлера госпожа Вайхельт тчк

У-151».

Последующие дни для Неймана-Рейнольдса были сплошным кошмаром. Под разными предлогами он слишком часто исчезал из подразделения СС, рискуя нарваться на неприятности от непосредственного начальства. В эти промежутки времени на своем БМВ липовый штурмбаннфюрер кружил по примыкающим к станции улицам, постоянно заглядывая на вокзал, через который проходили железнодорожные маршруты в сторону Франции, и, внутренне нервничая, каждый час по-своему провожал какой-нибудь поезд.

Вздохнул он с облегчением только тогда, когда увидел возле почтового вагона поезда Берлин-Бордо помощника японского военно-морского атташе с двумя отъезжающими представителями машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё». Теперь вот, понял он, все стало на свои законные места! Главное, предположения, высказанные в предварительной шифрограмме, оказались на редкость точными и, узнав от железнодорожного служащего станции время отправления поезда, Рейнольдс, благо еще было дневное время, спокойно уже направился показаться начальству на службе.

Однако вечера он ждал с нетерпением. Ему все-таки беспрестанно казалось, будто в этом вопросе он что-то недоработал, и с нетерпением ждал очередной встречи с Ингрид. Она необходима была ему для того, чтобы немедля дать шифровку в подразделение спецслужб Англии Милитэри Интеллиндженс-6, бывшую до 1909 года МИ 1-с (Сикрет Интеллидженс сервис), где в данный момент руководителем был сэр Кристофер Кервин.

Срочность в отсылке шифровки диктовалась также принятием безотлагательных ответных мер по части отправленного груза, значащегося под грифом государственной важности для обеих противоборствующих сторон. Это в конце концов и для Рейнольдса-Неймана было куда весомее, чем все его наблюдения и другие незначительные возможности, которыми располагал он до сих пор, будучи во вражеском стане.

Как всегда, отправившись к Ингрид на служебной машине, на сей раз Льюис прихватил с собой бутылку шнапса и рейнского, чтобы со своей радисткой отпраздновать завершение той части операции, ради которой им удалось успешно выполнить нужное дело — во имя грядущей победы.

В 19 часов удачливый агент МИ-6 под номером У-151 уже сидел на конспиративной квартире. Как только радистка появилась, он тотчас набросал текст самой, пожалуй, за последнее время короткой шифровки и тут же попросил Ингрид передать ее в эфир как можно скорее. В ней говорилось:

«Сектор Европа зпт Джентльмену

Сегодня железнодорожным маршрутом Берлин-Париж-Лимож-Бордов 17 ноль-ноль отправлены чертежи ракеты ФАУ-1 почтовым вагоном зпт расположенным в середине состава тчк Вместе с документацией последовали два японца зпт которых на вокзале провожал помощник военно-морского атташе Сатору Фукуда тчк Осмелюсь дать совет об организации захвата зпт уничтожения отправленных чертежей на промежуточном или конечном пункте маршрута тчк

У-151».

Ингрид сияла наушники и, вздохнув, в изнеможении откинулась на спинку стула. На мгновение закрыв глаза, она вдруг почувствовала, как утомила ее вся эта кутерьма. Однако, встав с места, она быстро разобрала передатчик на ряд обыкновенных бытовых приборов, а затем, подойдя к Льюису, обняла его. Расчувствовавшись, Нейман-Рейнольдс погладил ее. Так, обнявшись, они постояли с минуту.

Потом Льюис разлил бутылку рейнского по бокалам, стоявшим на столе. Молча подняв их, они на этот раз с какой-то значительностью выпили вино, но все равно чувствовалось, что это пока еще не совсем торжество, а как бы некая разрядка после успешно проделанной опасной работы. Почти вслед за первым Ингрид вдруг налила себе еще один бокал и, не обращая внимания на удивленный взгляд Льюиса, мгновенно его осушила. Льюис, понимая ее состояние, стал сочувствовать ей, говоря, как трудно ей было все эти дни. Виновато улыбаясь, Ингрид стала уверять, что риск в ее работе не так уж велик: коротковолновый передатчик, находящийся в ее распоряжении, — один из самых совершенных аппаратов, возможности пеленгации при пользовании им весьма невелики, особенно в экстремальных условиях, когда после каждых четырех групп в цифрах автоматически и несхематично меняется частота волн. В этом случае возможности врага засечь выход текста при передаче в эфир почти равны нулю.

И все же душевное состояние Ингрид оставалось тревожным. И даже выпитое вино не принесло облегчения, оно только расслабило ее.

Получив донесение, руководство МИ-6, учитывая важность информации, сразу же дало ей ход, пустив по инстанциям. Первый лорд Адмиралтейства тут же дал указание готовить коммандос для группы захвата. Имелось в виду высадиться близ Бордо и, напав на поезд, захватить чертежи и доставить их бронекатером на дальний океанский рейд крейсера «Честерфилд».

Окруженный со всех сторон эсминцами и субмаринами английского королевского флота, линейный крейсер все время должен был дрейфовать в ожидании прибытия бронекатера с коммандос и имеющимся на борту добытым грузом.

Парадоксальным было то обстоятельство, что такую миссию выполнял корабль, носивший имя «Честерфилд» — в честь графа Филиппа Дормера Честерфилда, в далеком прошлом наместника английской короны в Ирландии, выдающегося государственного деятеля и писателя, автора «Писем к сыну» — этого ценнейшего в историческом плане свода норм поведения и педагогических наставлений в духе идей Просвещения.

Чтобы не подвергать команду да и весь ход операции излишнему риску, Адмиралтейство распорядилось в порядке подстраховки обязательно выделить в распоряжение крейсера специальный катер. Тем более что высаживаться надлежало в междуречье Дордонь и Гаронны, истоки которой терялись где-то во французском горном Центральном массиве, где зачастую после обильных осадков местность превращалась в сплошное болото.

Но этой мартовской ночью Бискайский залив словно ошалел от внезапно налетевших на него шквальных ветров и снегопадов. Видимость на море была полкабельтова, и каждый высаживающийся на берег десантник из диверсионной команды проклинал все на свете. Гигантские волны бросали бронекатера так, что они заваливались на бок и порой казалось, что в свое нормальное состояние они возвратиться уже не смогут.

Капитан-лейтенант Дэвид Паркер, он же третий помощник командира крейсера «Честерфилд» — коммодора королевского флота Британии Арчибальда Кларка Криппса — при исполнении особо опасных заданий Адмиралтейства был как никто исполнителен и на редкость точен.

Капитан-лейтенант Дэвид Паркер был одним из тех весьма немногих военачальников, которым выпала высочайшая честь — получить награду за храбрость из рук самого короля Великобритании Георга VI, он был лично знаком с первым лордом Адмиралтейства, а также премьер-министром страны сэром Уинстоном Черчиллем. Одним словом, Паркера знали, и знали хорошо. Ему-то главный морской штаб и поручил возглавить операцию по изъятию из почтового вагона технической документации на ракеты ФАУ-1.

Приступая к выполнению этого важнейшего задания, Дэвид Паркер знал, что за ходом выполнения предстоящей операции будет наблюдать сам премьер-министр Черчилль. А это означало, что при благоприятном стечении обстоятельств и некоторой удаче отличившиеся будут повышены в званиях и награждены.

А сейчас в предутреннем промозглом тумане Дэвид Паркер стоял на судовом мостике бронекатера рядом с капитаном этого небольшого и почти беззащитного суденышка и, поеживаясь от пронизывающего насквозь ветра Атлантики, до боли в глазах всматривался в неумолимо приближающийся вражеский берег.

Тем временем грозная на вид посудина, которой командовал Питер Кемпбелл, перескакивая с одной накатывающейся волны на другую, хотя и не быстро, но продвигалась к цели.

Иногда бронекатер взмывал на гребень большой волны, и тогда освободившийся от нагрузки гребной вал с вращающимися лопастями на повышенных оборотах поднимал такой гул, что казалось, будто катер вдруг превратился в самолет, который вот-вот оторвется от водной поверхности и ринется в небо.

Находясь в таких тяжелейших условиях и ожидая скорой высадки на берег, оба офицера за все время рейса, как это ни странно, не обмолвились между собой ни единым словом. И вот наконец, несмотря на напряженное ожидание, как-то внезапно вблизи возник вражеский берег.

Два матроса, стоявшие на носу бронекатера, спрыгнув в пенящуюся отливную волну, закрепили на берегу пеньковые швартовы. Паркер громко скомандовал, и все диверсанты из группы захвата мгновенно растворились в ночной темноте — как и велел им соответствующий параграф боевого приказа. Приказ этот был объявлен всем коммандос еще перед отплытием на задание. Группа обеспечения, тоже в соответствии с приказом, стала высаживаться во вторую очередь.

Начало было удачным: берег оказался пустынным и не встретил их ни одним выстрелом. Довольный таким обстоятельством лейтенант Кемпбелл решил нарушить свое молчание. «Здесь не хватает лишь причального кнехта, а так вроде бы все у нас идет по плану», — усмехаясь сказал он. Капитан-лейтенант Паркер и на этот раз отмолчался и в ответ всего лишь кивнул утвердительно головой.

Действия десанта, высаживающегося на берег, были безупречны. С ног до головы увешанные оружием, в любой момент готовые на все, английские коммандос производили сильное впечатление: имели вполне подходящий в данный момент грозный и устрашающий вид.

Паркер знал, что неудача, если она случится, будет на этот раз стоить ему по меньшей мере его военной карьеры, а быть может, даже и собственной жизни. Об этом после инструктажа в штабе флота ему в доверительной беседе сказал адмирал Чарльз Брюс, старый приятель его, Дэвида, покойного отца. И еще раз, но уже шепотом, подтвердил, что в случае успеха Дэвид может рассчитывать на очень многое.

В роли проводника в составе группы английских коммандос был уроженец этих мест француз Франсуа Бидо. Не поддавшись на многообещающие посулы бывших своих коллег, окопавшихся в коллаборационистском правительстве маршала Петена, он вскоре после капитуляции в июле 1940 года, выбрав подходящий момент, на собственной яхте переправился через Ла-Манш в Великобританию.

Вместе с собою Бидо прихватил всех, кто только мог вместиться в его яхту, поскольку не мог не сочувствовать таким же, как он, патриотам, так же, как и он, мечтавшим продолжить борьбу с фашизмом. В настоящее время он служил в спецотделе разведки и контрразведки морского штаба генерала де Голля — руководителя Французского комитета национального освобождения. По настоятельной просьбе английского Адмиралтейства и по ходатайству начальника управления морской разведки Интеллидженс сервис, личным указанием генерала де Голля Франсуа Бидо был прикомандирован к диверсионной группе захвата в качестве консультанта и непосредственного участника настоящей операции.

Высадка коммандос, как и рассчитывали в штабе, прошла на редкость успешно. Этому, правда, здорово помогла разразившаяся непогода, в частности, надвинувшийся с моря плотный, как молоко, туман, сделавший совершенно невозможной хоть какую-либо видимость с побережья.

Без какого бы то ни было труда обойдя немецкие посты (вопреки заверениям Геббельса, кстати, весьма немногочисленные), убедившись, что атлантический вал вовсе не такой уж, как уверял все тот же Геббельс, неприступный, капитан-лейтенант Дэвид Паркер решил дать своим коммандос немного отдохнуть и распорядился сделать привал в небольшом встретившемся на их пути лесочке, заодно решено было произвести предварительную рекогносцировку местности.

Благодаря прекрасно знавшему здешние места Франсуа Бидо, весьма умело руководившему движением отряда между часто встречающимися песчаными дюнами, коммандос должны были в конечном счете преодолеть значительное расстояние до участка железной дороги, где намечалась диверсия с целью захвата почтового вагона и изъятию из него технической документации на ракеты ФАУ-1.

Пройдя что-то около пяти миль, как того требовала обстановка, подразделение коммандос наконец расположилось среди густого кустарника из жимолости, почти впритык разросшегося у железнодорожной насыпи. Чтобы не всполошить усиленную в последнее время немецкую охрану железнодорожного моста, пересекавшего одну из крупнейших рек Франции — Гаронну, Дэвид Паркер вместе со своим проводником приняли совместное решение: передвинуть весь отряд несколько дальше ранее намечавшегося места засады, для чего требовалось преодолеть дополнительно отрезок пути чуть более четырех миль.

Это сделано было также и по совету встретившегося им на пути следования представителя французского Сопротивления «маки» — Гастона Бийю, предупрежденного передачей по радио из Лондона о возможной встрече в обусловленном месте с Франсуа Бидо. Сам смысл операции в целях соблюдения строгой секретности в той передаче не объяснялся.

Приказав своему заместителю капралу Джону Спайкману установить по ходу десяток петард, Дэвид Паркер одновременно разъяснил, что устраивать крушение поезда, который должен пройти этот участок после полуночи, нежелательно.

Но чтобы все-таки исключить могущие возникнуть случайности и чтобы поезд не ушел дальше выбранного Паркером пункта, на всякий случай под рельсы была заложена еще одна мина, но введена в действие она могла быть в самом крайнем случае и только лишь по личному приказу самого Паркера, а в случае его гибели — заместителем, капралом Спайкманом.

В общем и целом операция рассчитана добротно и при добросовестном исполнении должна принести удачу. Так думал капитан-лейтенант Дэвид Паркер и эту свою уверенность он старался внушить всей группе коммандос. Небольшая историческая справка. Как новый род войск отряды коммандос являются чисто голландским «изобретением», впервые появившимся в англо-бурской войне 1899–1902 года. Во второй мировой войне само их название «коммандос» получило широкое распространение и стало присваиваться разного рода воинским формированиям с тем или иным назначением в вооруженных силах Великобритании. И только в 1940 году коммандос стали здесь специализироваться как разведывательно-диверсионные группы.

Позже, после окончания второй мировой войны, опыт применения коммандос использовали США при создании своих отрядов так называемых «зеленых беретов», являющихся спецотрядами Центрального разведывательного управления, часто направляемых во многие районы земного шара для выполнения особых заданий.

Этот же род войск, но под названием «части быстрого реагирования» взят на вооружение и в армиях НАТО.

Переход с прежнего места дислокации английской группы коммандос на целых четыре мили дальше от железнодорожного моста через Гаронну первоначально не был запланирован, и поэтому, существенно увеличив расчетное время, чуть не поставил под сомнение так удачно начавшуюся операцию. Однако быстрые и решительные действия Дэвида Паркера спасли положение. До времени подхода поезда оставалось еще сорок минут, а уже вся группа в полной боевой готовности заняла свое исходное положение по обеим сторонам железнодорожного пути и ждала лишь сигнала своего командира, чтобы немедленно приступить к действиям.

Согласно боевому приказу, коммандос, под непосредственным руководством Паркера, должны были ворваться в почтовый вагон сразу же после остановки поезда, уничтожить имеющуюся там охрану, захватить ящики с документацией и немедленно, прямым путем, возвратиться на бронекатер. Следовавших в вагоне гражданских лиц, то есть японцев, и начальника охраны предписывалось захватить по возможности живыми и в кратчайший срок отправить в ожидавшие на побережье Бискайского залива бронекатера. Оттуда они, вместе со всеми членами коммандос, должны были быть переправлены на дрейфующий далеко в океане крейсер «Честерфилд».

Был густой туман, и шедший на малом ходу поезд, опасаясь напороться на пасшиеся поблизости стада животных, методически, через короткие промежутки времени, подавал громкие сигналы. Все это в значительной степени облегчило поджидавшим с двух сторон насыпи группам коммандос в точности реализовать свой замысел. Едва послышался треск петард, группа захвата, не дожидаясь полной остановки поезда, с обеих сторон бросилась к почтовому вагону. Для верности сам Дэвид Паркер, ворвавшись в тамбур, сорвал стоп-кран, и поезд был вынужден остановиться.

Операция длилась всего несколько минут. Никакого сопротивления со стороны охраны и сопровождения секретного груза, в сущности, не последовало. Услышав, что требуют от них ворвавшиеся к ним в вагоны солдаты, они тут же показали им местонахождение замаскированных ящиков и даже помогли захватчикам снять их со стеллажей вагона. Лишь два эсэсовца из охраны пытались было открыть огонь из своих «шмайсеров», но они тут же были пристрелены. В завязавшейся короткой перестрелке получил ранение в плечо обер-штурмбаннфюрер… Все четверо оставшихся в живых охранников и оба сопровождавшие груз японца были взяты в плен. Всё — и драгоценный груз, и пленных — доставили к месту назначения и в срок.

Прибыв на борт ожидавшего возвращения коммандос, курсировавшего вдали от берега фламандского крейсера «Честерфилд», капитан-лейтенант Паркер узнал, что командир крейсера коммодор Арчибальд Криппс получил новое весьма срочное задание Адмиралтейства. Во исполнение изменившейся задачи он приказал командиру фрегата «Мальборо» капитану 2-го ранга Артуру Ванситарту принять на борт пленных с захваченной документацией и полным ходом следовать в порт Плимут, имея в составе своей группы также два бронекатера, которые были обязаны сопровождать корабль в роли боевого эскорта вплоть до прибытия к месту назначения.

Затем командир фрегата (надо сказать, немало понервничавший в ожидании исхода проводившейся коммандос операции) с видимым облегчением отдал остальные необходимые распоряжения, и, пополнив баки прибывших катеров горючесмазочными материалами, флотилия во главе с фрегатом взяла курс на оговоренный адмиралтейской шифровкой порт Плимут.

Огибая мыс Сен-Матье, корабли в упор наткнулись на отряд немецких субмарин, вышедших на патрулирование побережья. Нисколько не смутившись происшедшим, сэр Артур Ванситарт приказал набрать полный ход, и, отстреливаясь всеми калибрами орудий, корабли благополучно вышли на ранее взятый курс. Выпущенные с немецких лодок торпеды не достигли цели, пройдя буквально в нескольких метрах от носа и кормы искусно маневрировавшего фрегата. Мало того. Следовавший в кильватере за «Мальборо» бронекатер, открыв огонь из крупнокалиберных пулеметов, сумел нанести шедшей в надводном положении немецкой субмарине существенные повреждения. Это стало известно потому, что сигнальщик подводной лодки просемафорил своему командиру отряда: «Потерял ход, имею существенные пробоины в корпусе, разрешите уход на базу».

Оторвавшись на достаточное расстояние от преследовавшей их подводной армады, командир фрегата «Мальборо» сказал с облегчением стоявшему рядом помощнику:

— Кажется, мы нарвались на «волчью стаю». Здесь в этих водах, они нас никак не ожидали… В противном случае мы с вами уже кормили бы рыб…

…Получив захваченные документы в свое распоряжение, эксперты Интеллидженс сервис и Адмиралтейства прямо в здании службы санитарного карантина принялись за их изучение. Взятых в плен эсэсовцев, после предварительного допроса, отправили в лагерь военнопленных. Японцев пока оставили на месте под охраной. В результате тщательного изучения технической документации и длительных разговоров с захваченными в плен японцами, возглавляемые сэром Вильсоном эксперты Адмиралтейства пришли к неутешительному выводу: захваченные первоначальные наброски чертежей ФАУ-1 никакой научной и технической ценности не имеют, а столь тщательно спланированная Адмиралтейством и службами Интеллидженс сервис и так удачно осуществленная операция не стоит и выеденного яйца. Со всей очевидностью напрашивался вывод, что попавшие в руки англичан немецкие чертежи — не настоящие, другие же, подлинные чертежи отправлены, вероятно, на японской субмарине и совершенно иным путем. Вильсон приказал еще раз, для верности, просмотреть все документы. Вновь пересмотрены были все бессистемно, ворохом лежавшие в ящиках бумаги. Увы! Сомнений не было. Захваченная документация — это всего лишь копии чертежей давно устаревших, времен первой мировой войны, дизельных субмарин и одни из первых моделей эскизного характера ракет ФАУ-1. Эксперты Интеллидженс сервис и представитель Адмиралтейства сэр Гарри Вильсон, каждый по своим каналам, немедленно доложили непосредственному начальству о результате закончившейся операции. Те, в свою очередь, проинформировали премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля.

— Все ясно, — сказал, ознакомившись с донесениями, Черчилль. — На этом этапе немцы нас околпачили, но не нужно терять присутствия духа. Необходимо немедленно предпринять дополнительные, самые энергичные меры по розыску чертежей.

Собрав в своей загородной резиденции ближайших помощников из числа руководства разведывательных служб и соответствующих отделов Адмиралтейства, премьер-министр, не без иронии и яда, настоятельно рекомендовал им заняться наконец настоящим делом.

Настоящие чертежи, решили участники совещания, должны находиться на одном из морских транспортов (на корабле или подлодке — точно это не было известно), который наверняка уже отправлен из какого-либо французского порта. Немедленно установить, на каком именно транспорте движется в настоящий момент интересующий всех груз, захватить его — таково было новое задание Черчилля.

Начали с очередных, более тщательных допросов взятых в плен эсэсовцев. Убедившись, что они и в самом деле ничего не знают, окончательно их изолировали и принялись как следует за представителей машиностроительной фирмы «Мицубиси дзюкогё». После скрупулезного и всестороннего допроса пришлось признать свою неудачу, и здесь стало окончательно ясно, что японцы использовались в отвлекающем маневре — в транспортировке псевдочертежей на псевдо-ФАУ — всего лишь в роли подсадных уток, на которых английские спецслужбы и клюнули.

Произошло обычное в разведывательной работе одурачивание визави, ловко проделанное отделом внешнеполитической разведки РСХА под непосредственным руководством бригадефюрера Шелленберга.

Вскоре после совещания в резиденции Черчилля в Адмиралтействе пришли к выводу, что подлинная техническая документация отправлена все-таки из испанского порта и на подводной лодке. Всем кораблям, субмаринам английского флота, пребывающим в местах по всему предполагавшемуся маршруту следования японской подлодки, от берегов Пиренейского полуострова, вокруг Африки и по Индийскому океану до Сингапура, были разосланы шифровки, в которых строго предписывалось организовать досмотр всех судов любых стран, какие только могут встретиться на этих широтах в течение текущего месяца.

Для большей надежности новой операции Уинстон Черчилль решил также воспользоваться услугами Яна Христиана Смэтса — премьер-министра Южно-Африканского Союза, доминиона, входившего в британскую политическую систему. Ян Смэтс каждый раз назначался премьер-министром этого доминиона, когда у их величеств королей Великобритании, Георга V или Георга VI, наступали тяжелые времена. Первый раз премьерство Смэтса длилось с 1919 по 1924 год, а затем повторилось с 1939 по 1948 годы включительно. Но к помощи его Уинстон Черчилль захотел прибегнуть не по этой причине. Все дело в том, что Смэтс был не только премьер-министром. С 1941 года он стал также фельдмаршалом английских вооруженных сил. Проводя политику оголтелого апартеида — «раздельного проживания рас», Ян Смэтс принял активное участие в выработке Устава Лиги Наций, упорно отстаивая выдвинутую им идею мандатной системы, системы, обеспечивавшей развитым капиталистическим странам узаконенный грабеж населения подмандатных территорий со всеми вытекающими отсюда последствиями. В свободное от государственных забот время Ян Смэтс увлекался философией, причем до такой степени серьезно, что сумел стать основоположником известного в политико-философских кругах холизма, рассматривавшего мир как результат творческой эволюции, направляемой нематериальным «фактором целостности». С точки зрения здравого смысла трудно представить что-либо более реакционное и путаное, чем это учение, однако и на этом поприще южноафриканский фельдмаршал вошел в историю наук как философ, создавший свою, не лишенную оригинальных черт мировоззренческую концепцию.

Надо сказать, что в части своих ученых занятий он еще к тому же положил начало своего рода традиции, живущей до наших дней, ибо и в наше время премьер-министр того же государства, но уже называющегося иначе — Южно-Африканская Республика, Питер Бота, тоже философ, во всех отношениях является достойным преемником своего духовного отца Яна Смэтса.

В целом не разделяя философских взглядов Яна Смэтса и будучи в основном прагматиком-материалистом, Уинстон Черчилль тем не менее считал, что в некоторых вопросах политики на него, Яна Смэтса, положиться можно. Сэр Уинстон Черчилль, потомок герцога Мальборо — в далеком прошлом английского государственного деятеля и полководца — был весьма удачливым политиком. Выходец из старинной британской аристократии, он всю свою жизнь верой и правдой служил ее интересам.

До того как стать премьер-министром Великобритании, Черчилль успел побывать в разных политических партиях и на разных административных и государственных постах самого высокого ранга. Успешно возглавляя одно за другим разные ведомства, он в политических кругах считался одним из столпов английской короны, и, надо отдать должное ему, надежно подпирал ее всеми возможными и доступными средствами.

Политическую свою карьеру Черчилль начал еще будучи либералом с должности министра внутренних дел. Затем последовал ряд новых высоких назначений, и прежде чем подняться на вершину власти, он успел побывать во главе всех военных министерств.

Ко времени событий, речь о которых пойдет ниже, он, как и положено потомственному аристократу, твердо стоял на позициях консерваторов, тори, чья партия еще со времен своего возникновения, в конце 70-х годов XVII столетия, всегда активно защищала интересы английской земельной аристократии и высшего англиканского духовенства.

На протяжении всей своей государственной деятельности проводя традиционную английскую политику «Разделяй и властвуй», Черчилль всегда любил половить рыбку в мутной воде межпартийных разногласий, не только внутри страны, но и на международной арене. Являясь ярым антисоветчиком, он неоднократно организовывал различные «походы» против первого в мире социалистического государства. Однако после начала второй мировой войны Черчилль вынужден был пойти на союз с СССР в рамках стран антигитлеровской коалиции. Тем не менее, чтобы обескровить Советский Союз, ведущий в те годы войну против гитлеровской Германии по существу один на один, он всячески препятствовал открытию второго фронта в Европе. И даже после совместного победоносного завершения войны Черчилль не мог расстаться со своей идеей — об использовании против СССР англо-американских войск вместе с недобитыми Советской Армией частями и соединениями гитлеровского вермахта. Был он также и одним из закоперщиков пресловутой «холодной» войны, назвав в своей речи в Фултоне Советский Союз врагом всех наций, говорящих на англосаксонском языке.

Там, в Фултоне, в марте 1946 года, речь Черчилля слушал президент США и классовый единомышленник английского консерватора — американский «демократ» Гарри Трумэн, тот самый, который в августе 1945 года дал приказ сбросить атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки.

Даже потерпев поражение на выборах в 1945 году и временно потеряв власть, Черчилль с еще большим рвением продолжал твердить, что-де лучше его никто не сможет заботиться о благе Великобритании. Ему принадлежит крылатая фраза, что якобы он «не собирается председательствовать при распродаже Британской империи».

Политик лицемерный и коварный, Черчилль в достижении своих целей не останавливался ни перед чем. Одним из его средств была самая беззастенчивая и грубая лесть в отношении всех, кого он считал своим временным союзником.

Вот и теперь, почувствовав необходимость в поддержке Яна Смэтса, Уинстон Черчилль направил ему следующую, в высшей степени льстивую радиограмму, в которой говорилось:

«Дорогой друг!

Я обращаюсь к вам как к непоколебимому слуге его величества короля Великобритании Георга VI. Только вы, пользующийся лично у меня непререкаемым авторитетом и беспредельным уважением, сможете оказать услугу, неисполнение которой в ближайшем будущем может выбить нас с наезженной военной колеи. Суть заключается в следующем:

Гитлер решил передать микадо чертежи ФАУ-1, и, по неполным данным, техническая документация на эти ракеты может быть переправлена только морским путем. Не исключено, что эти материалы могут быть отправлены как подводной лодкой крупного класса, так и надводными судами в виде небольшого военного корабля типа эсминца или фрегата, хотя, по предположениям наших специалистов, в крайности будут использованы также и моторизованные рейдеры.

С получением настоящего послания прошу вас, господин фельдмаршал, предпринять все возможные меры, чтобы не допустить прохода кораблей с важными чертежами в собственно японскую метрополию.

О принятых мерах прошу уведомить меня незамедлительно.

Если вам будет сопутствовать удача, в целях большей безопасности направьте захваченную документацию лучше всего субмариной в один из английских портов западного побережья Великобритании.

Да хранит вас бог!

Черчилль, премьер-министр».

На следующий день фельдмаршал Смэтс конфиденциально пригласил в свою резиденцию в Претории членов правительства — лидера националистической партии и командующего военно-морскими силами доминиона.

Вначале он дал почитать им радиограмму Черчилля и попросил их высказать свое мнение. Но оба почему-то молчали. Видно было по всему, что поставленная Черчиллем задача явилась для них полной неожиданностью.

— Так что же следует нам предпринять? — спросил их еще раз Смэтс.

Переглянувшись между собой и пожав плечами, присутствующие прямо признали, что данный вопрос их застает врасплох и что ответить на него они не в состоянии. Такой позицией своих подчиненных Смэтс остался недоволен. Ему показалось, что они попросту уходят от ответственности и всю тяжесть принимаемого решения хотят взвалить на своего премьера.

Игра в молчанку затягивалась, и тогда слово взял сам Ян Смэтс. Он сказал, что вовсе не собирается для этого борова Черчилля таскать каштаны из огня собственными руками. Судя по выражению лиц здесь присутствующих, не собираются этого делать и они. Тем более, что надо понимать, чем в системе Британской империи является возглавляемый им, Смэтсом, доминион — главный поставщик на мировой рынок металлов платиновой группы и алмазов промышленного применения, кладовая таких редких металлов, как ванадий, сурьма и титан. Кроме того, в недрах Южно-Африканского Союза хранятся неисчерпаемые запасы хромовой и марганцевой руды. Военная промышленность, как всем хорошо известно, без всего этого обойтись не может. Отсюда вытекает, что чем больше будут воевать Великобритания и США против Японии и Германии, тем больше это на руку им, деловым людям доминиона. Приток капиталов в горнорудную промышленность со стороны антигитлеровского блока все время будет иметь тенденцию к росту, но это всего лишь одна, экономическая, сторона дела. Не следует забывать и о политической, а вернее, расовой стороне вопроса. Здесь их местные, африканские концепции входят в прямое противоречие с теми, что провозглашены официальными лицами разных стран антигитлеровской коалиции.

— А это значит, — сказал в заключение Смэтс, — что искать этот самый корабль или субмарину нам, господа, ни к чему. Быть может, упуская эти самые чертежи туда, в Японию, мы этим самым хоть в какой-то степени можем расплатиться за оккупацию Капской колонии в 1806 году, а затем республики Трансвааль и Оранжевой… Да и вообще… Английский доминион Южно-Африканский Союз как таковой — это тоже звучит, господа! Пора в обозримом будущем и нам называться Южно-Африканской Республикой, а поэтому ослабление британского льва для нас является одной из первоочередных задач… С вашего разрешения, господа, я уже подготовил шифрограмму. Вот ее текст:

«Его превосходительству сэру Уинстону Черчиллю.

Подтверждая получение вашей телеграммы в мой адрес по поводу организации поисков и последующего задержания надводного корабля или субмарины зпт следующих курсом к японским островам зпт сообщаю следующее двоеточие с моей стороны командующему военно дефис морскими силами Южно дефис Африканского Союза дано строжайшее распоряжение об организации тщательного патрулирования отрядами надводных кораблей среднего и легкого классов тчк Это будет производиться на встречных курсах одновременно с Кейптауна и Дурбана при условии захода для взаимного обмена информацией их между собой в Порт дефис Элизабет тчк

Для более полного успеха в выполнении вашего приказа командующему морской авиацией приказано выслать летающие лодки с целью обследования морской акватории зпт прилегающей к побережью и ограниченной точками по трассе на траверзе указанных выше портов тчк Обращено особое внимание на возможное прохождение вражеских кораблей при огибании мысов Доброй Надежды и Игольный тчк

Каждому командиру зпт офицерам и командам кораблей за поимку или уничтожение вражеского судна назначена денежная премия в размере ста тысяч рэндов тчк По мере поступающей информации вы будете извещаться незамедлительно тчк

Смэтс, премьер дефис министр Южно дефис Африканского Союза зпт фельдмаршал Великобритании тчк».

— Браво, господин Смэтс! — воскликнул командующий военно-морскими силами Южно-Африканского Союза. — Такого хода не ожидали от вас даже мы, ваши старые и настоящие друзья! В вашем лице будущая Южно-Африканская Республика обретет твердого и последовательного защитника интересов африканеров!

— Да, господа! И все же для собственного более убедительного реноме издайте по родам войск соответствующие приказы и копии их вышлите в адрес английского Адмиралтейства. Они лягут на сердце нашего друга Уинни как целительный бальзам — когда ему о них срочно донесут. Сегодня же соберите командиров летучих морских отрядов, а также доверенных летчиков морской авиации и дайте в устной форме инструктаж с тем, чтобы они ни в коем случае не удалялись дальше территориальных вод и соответствующего им воздушного пространства. Скажите прямо, что нам нужно выполнить приказ Черчилля. Остальное — они сами поймут!.. С богом!

Сказав это, Смэтс стремительно встал с места, давая этим понять, что разговор закончен, На прощанье, пожимая руки уходящим, он добавил: «Жаль, конечно, что в угоду английскому премьеру мы содержим в лагере для профашистских элементов нашего уважаемого соотечественника господина Балтазара Форстера. Если бы можно было его подключить к выполнению этой операции, он бы ее провалил в наилучшем виде…»

Тут же не медля Смэтс вызвал адъютанта полковника Майкла Гибсона и воркующим старческим голосом приказал ему выяснить, как содержится в лагере мистер Форстер и не имеет ли он в чем-либо нужды. А выходящие в этот момент из кабинета единомышленники фельдмаршала сочувственно качали головами, сокрушаясь по поводу временных превратностей судьбы, выпавших на долю их приятеля.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Отправка чертежей и предпринятые обеими сторонами прямо противоположные меры

Посланный в объезд Мадрида, по замыслу Шелленберга и Фукуды, почтовый вагон теперь уже постукивал своими колесами в последние рельсовые стыки перед тем, как прибыть на железнодорожную ветку порта города Кадиса, находящегося в самой южной точке франкистской Испании. Еще в Берлине облаченный в униформу почтового служащего штурмбаннфюрер Готфрид Карл Грубер с нетерпением ожидал, когда же остановится поезд.

Кадис был конечным пунктом поездного маршрута, поэтому обмен почтовыми отправлениями здесь производился не сразу. И только лишь когда высадившиеся из вагонов пассажиры разбрелись со станции кто куда, багажный вагон с паровозом отцепили от основного состава и погнали в тупик, где находился пакгауз почтового ведомства.

Старший проводник вагона, не ожидая обмена почтой, лишь наблюдал, как его вновь испеченные коллеги в быстром темпе разгружали запечатанные наглухо картонные ящики и укладывали их на подъехавший грузовик. Он был, видимо, где-то арендован, так как на бортах никаких знаков, свидетельствовавших о принадлежности его к службе Красного Креста, не просматривалось.

Всеми работами по разгрузке и погрузке ящиков руководили все тот же герр Циммерман (так представился накануне рейса почтовикам штурмбаннфюрер Готфрид Грубер) да еще приехавший на автомобиле какой-то дон Родригес, который из-за черных как смоль бакенбардов и пышных усов внешним видом своим походил, пожалуй, больше на опереточного артиста, чем на официальное должностное лицо.

Погрузив, наконец, ящики с каким-то неизвестным им всем, секретным грузом, эсэсовцы вернулись в почтовый вагон и только теперь почувствовали облегчение. Еще задолго до погрузки в машину секретного груза дон Родригес на отличном немецком языке назвал пароль штурмбанфюреру Груберу, который при знакомстве с ним также отрекомендовался работником правительственной фельдсвязи — герром Циммерманом. Затем он предложил дону Родригесу собственную процедуру передачи опломбированных сургучными печатями картонных ящиков.

После несущественных, взаимных препирательств о порядке сдачи груза новоиспеченный герр Циммерман в присутствии столь же фальшивого дона Родригеса вновь все пересчитал и потом еще сверил по цифровой описи, после чего затребовал от получателя уже заготовленный им акт приемки, который тут же тщательно сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман своего форменного кителя.

На прощанье дон Родригес с заметным саксонским акцентом не без зависти пожелал герру Циммерману счастливого возвращения в рейх. Сам же, не задерживаясь ни на минуту, укатил на грузовике, вместе со всеми этими проклятыми ящиками, доставившими штурмбаннфюреру по пути следования столько беспокойства и, как показалось ему после завершения всех дел, лишних и необоснованных треволнений.

Закончив приемосдаточную процедуру и зайдя обратно в вагон, Готфрид Грубер приказал одному из эсэсовцев заварить ему крепкий кофе и только после этого решил для большей безопасности добираться домой вместе со всей командой. Да еще, подумал он, нужно не забыть при въезде на территорию рейха дать каждому эсэсовцу по трое суток отпуска, что, в случае удачного конца операции, было разрешено вышестоящим начальством.

Нещадно дымя малоотработанным соляровым маслом, грузовой автомобиль марки «бюссинг» с наращенными бортами, специально оборудованный для перевозки легковесных материалов, направился в порт.

В кабине грузовика, рядом с водителем, сидел дон Родригес. Небрежно развалясь на сиденье, он явно расслабился, отдыхал и как-то даже самому себе иногда улыбался. При подъезде к боковым воротам, ведущим к дальнему пирсу, дон Родригес, едва высунувшись из кабины, подал знак, и по всей видимости поджидавшая охрана тотчас пропустила его с машиной.

У крайнего кнехта их уже ожидал портовый катер карантинной службы, с полуспущенным кормовым флагом Международного Красного Креста. Грузовик буквально впритык подъехал к корме катера, и все тот же дон Родригес распорядился, чтобы поторопились с разгрузкой. Невесть откуда вынырнули матросы, мигом перегрузили ящики с машины в трюмное помещение катера. Дон Родригес сунул в окно шоферу несколько крупных купюр и резко махнул рукой, показывая направление, в котором грузовик должен убираться восвояси.

Грузовик этот, который дон Родригес арендовал «слева», принадлежал интендантской службе подразделения пограничной стражи, в чьи обязанности входили охрана и пропускной режим по надзору за членами судовых команд и редких во время войны цивильных пассажиров, а также других лиц весьма подозрительных контингентов, постоянно прибывающих и отплывающих через порт Кадис во все концы света.

Спустившись в трюмное помещение катера, дон Родригес собрал матросов сразу всех вместе и воодушевленно сказал:

— Сеньоры! Вы добросовестно сделали свое дело, и я вами доволен! Вот вам за проделанную работу по двести песет, и все вы до восьми утра свободны. Завтра мы с вами этот груз доставим на прибывающую сюда ночью английскую шхуну. Если с погранстражей и таможней все обойдется, хозяин, который подождет нас на рейде, подкинет нам еще две тысячи песет.

Эти слова матросы встретили возгласами шумного одобрения и чуть ли не криками «виват!», однако дон Родригес, подняв кверху руку и при этом состроив на лице недовольную мину, вовремя пресек излишние излияния чувств. Выпроводив матросов, по случаю успешного завершения первой части программы дон Родригес достал из маленького судового шкафчика виски, налил полную рюмку и залпом выпил.

В эту минуту он явно гордился самим собой: похоже было на то, что ответственнейшее поручение высших руководителей рейха выполняется безупречно. Правда, в глубине души дон Родригес все же немного побаивался, как бы этим детям моря не показалась подозрительной столь высокая плата за проделанную ими в сущности пустую и почти мгновенную работу. Но виски сделало свое дело, и Родригес пришел в хорошее расположение духа, Уже у себя в каюте, сидя на полужестком диване за привинченным к полу столиком, он все еще продолжал думать о проведенной им акции и вновь остался доволен тем обстоятельством, что грузовик для транспортировки ящиков он сумел нанять на стороне. Из-за этого, правда, у него возникли некоторые непредвиденные расходы, но зато в смысле сохранения строгой секретности было гораздо лучше, ибо позволило избежать излишних вопросов и догадок его излишне любопытных подчиненных и коллег.

Да, конечно, это вне сомнения, еще раз сказал себе Родригес, чужой грузовик подвернулся ему под руку весьма кстати.

И все же именно в этой, казалось бы незначительной, частности проделанной им работы весьма довольный собой Родригес глубоко ошибался. Именно с этого момента и начался непредвиденный провал операции, которую так тщательно и, казалось бы, столь блестяще подготовил Шелленберг.

В тот самый момент, когда дон Родригес заканчивал беседу с матросами, шофер Мигель Гомес гнал свой «бюссинг» за город и торопился так, что не разбирал дороги. При выезде за черту города его чуть было не задержал полицейский, но скорость нарушителя была так велика, что блюститель правил уличного движения не успел даже поднять жезл, а только, глядя вслед подпрыгивающим по мостовой задним колесам машины, присвистнул и подумал про себя: «Еще один кандидат на тот свет! И куда так торопятся люди?»

Тем временем Мигель Гомес, проехав от города приличное расстояние, проскочил один за другим два крутых поворота, съехал с шоссе и устремился к видневшейся вдали роще. Укрыв «бюссинг» в густых зарослях желтой акации, Мигель бегом помчался к горе, высившейся невдалеке от опушки рощи, с большим усилием откатил в сторону круглый камень и достал из тайника портативную рацию…

Теперь, возвращаясь к машине с небольшим металлическим ящиком в руке, Мигель не торопился. Осмотревшись по сторонам, он подсоединил рацию к аккумулятору автомобиля, набросил антенну на ближайший куст акации, сел в кабину и достал спрятанный в дверцах машины шифровальный блокнот…

Несколько минут спустя он послал в эфир телеграмму.

«Лондон зпт отдел Европа зпт Доктору

Сегодня мною завезены в порт тринадцать мест груза в картонной упаковке и сгружены на катер карантинной службы тчк Их сопровождал главный врач этой службы дон Родригес зпт он же обер-штурмбаннфюрер Рихард Вайсман тире резидент германской разведки на юге Испании тчк Считаю зпт что ваше задание зпт данное мне позавчера зпт выполнено тчк О времени выхода за пределы порта этого груза сообщу дополнительно тчк Вероятнее всего сегодня ночью он будет переправлен на субмарину или надводный корабль зпт находящийся в море тчк.

Ц-159».

Передав шифровку, Мигель Аугусто Гомес собрал рацию, отнес ее в тайник и направил свой «бюссинг» обратно в город. Теперь, казалось бы, можно было подумать и о заслуженном отдыхе. Однако, загнав машину в гараж, Гомес лишь наскоро перекусил в небольшом припортовом ресторанчике и, захватив с собой еще пару бутылок мадеры, отправился в порт, в его коммерческую часть, куда вольнонаемный работник морской пограничной стражи Мигель Гомес имел круглосуточный пропуск.

Медленным шагом войдя в проходную, он приблизился к знакомым стражникам и попросил стакан, чтобы утолить жажду. Затем, откупорив бутылку мадеры, он по очереди поднес стражникам, а остатки вина выпил сам.

Болтая о пустяках, Гомес навел справки о сменах якобы для того, чтобы в ближайшее время завезти продукты, затем, выйдя из проходной, медленно поплелся вдоль набережной, внимательно вглядываясь в суда, причаленные вдоль пирсов. Наконец в надвигающихся сумерках он увидел то, что искал. Оставаясь на приличном расстоянии от стоянки карантинного катера, Мигель Гомес заметил, что кто-то уже отвязывает с кнехта швартовы.

«Значит, я успел вовремя», — подумал Гомес и перевел взор на уходящую вдаль гладь моря. Там, почти у горизонта, маячили дрейфовавшие под парами корабли испанской береговой охраны. «Организовано что надо. Вот уж не ожидал, что в этом будет замешан сам каудильо Франко», — опять подумал Гомес. Он подождал минут десять, пока отчалил катер, и, когда увидел, что тот набрал максимальную скорость, спокойно направился к выходу из порта.

Агент Интеллидженс сервис под номером Ц-159 Мигель Аугусто Гомес работал вот уже два года в Испании. Устроившись шофером на старый немецкий дизель «бюссинг», принадлежащий Кадисскому подразделению морской пограничной стражи, Гомес не уставал благодарить судьбу за большое везение. Его внедрение не обошлось без покровителя. По заданию Интеллидженс сервис им стал один из служивших в Испании португальских консулов — сокращенно Алвару да Силва. Полная его фамилия была такова, что длиною своей значительно превосходила немецкий марк-твеновский рельс. По поводу фамилии Алвару да Силва его сотрудники отпускали шутки, уверяя, что никто и никогда не назовет ее в должной последовательности — даже после двух бутылок андалузского хереса, а если уж попытаться сделать это к тому же в обратном порядке… то уж лучше застрелиться сразу.

Так вот этот-то знаменитый Алвару да Силва отрекомендовал Мигеля Гомеса, через своих высокопоставленных испанских друзей, как исполнительного и дельного автомеханика. Сам же Алвару да Силва был, так сказать, потомственный агент британской разведки. Когда в начале этого века его отец служил еще малозаметным клерком в португальском посольстве при дворе английского короля Георга V, он уже тогда за небольшую мзду выполнял некоторые весьма деликатные поручения своего руководства.

Дипломатом высокого ранга родитель Алвару да Силва так и не стал, но сумел передать ему, Алвару да Силва, свою, так сказать, семейную эстафету — не только на дипломатическом, но и на шпионском поприще.

Но вернемся, однако, к Гомесу. Мать его была родом из этих мест, говоря точней, родилась в небольшом городке Пуэрто-де-Санта-Мария, на андалузском побережье Кадисского залива.

Богатый английский коммерсант Джон Робертс Портер, бывая по делам в этих местах, приметил черноокую андалузку и после долгих переговоров с ее родителями увез ее в Лондон, и бывшая донья Изабелла Эспартеро стала английской миссис Портер. Родившийся вскоре мальчик, которого назвали в честь деда Артуром, унаследовал пылкий темперамент матери и холодный рассудок отца.

Стал разведчиком Портер-младший, можно сказать, случайно. Будучи уже выпускником весьма привилегированной частной школы, он однажды побывал в гостях у школьного товарища Гарольда — приемного сына сэра Франклина Куинси Мэрфи, как впоследствии оказалось, одного из руководителей Интеллидженс сервис.

И Гарольд, и его сводная сестра Кэтрин взахлеб рассказывали сэру Мэрфи о необычайных достоинствах их школьного друга Артура. В частности, они неумело передавали его импровизации о доведении разных людей, случайно попавших в нелепое положение.

И вот однажды, опираясь на трость, какой-то странной походкой сэр Мэрфи подошел к находившимся в гостиной детям и, усаживаясь в кресло, попросил Артура исполнить что-нибудь из своего пародийного репертуара. В ответ на это Артур попросил у сэра Мэрфи трость и тут же, пройдясь по гостиной, до такой степени наглядно и точно изобразил походку хозяина дома, что все подростки пришли в неистовый восторг. Улыбнулся и сам сэр Мэрфи.

Затем Артур показал, как пьяный бармен в конце вечера пытается налить себе и последнему, оставшемуся в баре клиенту стопку «на посошок». И это очень позабавило гостей, так же, как и сыгранное юношей кудахтанье курицы, снесшей яйцо, и манеры петуха, вздумавшего поухаживать за своей дамой. Больше смешить публику Артур, однако, не стал, поскольку почувствовал резкую перемену в настроении сэра Мэрфи и быстро сообразил, что в последнем случае он, Артур, явно переборщил. Понял его отказ выступать и хозяин гостиной.

У Франклина Мэрфи походка была действительно необычной. В молодости, еще будучи офицером в свите вице-короля Индии, он принял участие в респектабельной, пышной охоте, во время которой кто-то (быть может, даже по злому умыслу) всадил в его бедро заряд дроби. Здоровье свое Франклин Мэрфи поправил быстро, но вот нога его с тех пор сгибалась все хуже и хуже. И, делая шаг, перед тем как поставить ногу, сэр Мэрфи как-то очень уж неестественно, если не сказать смешно, ею покачивал. Пародирование именно этой особенности в походке хозяина дома ему и не понравилось в самом начале его встречи с молодежью, хотя он, хозяин, и старался не подать виду.

«Чертов мальчишка», — ругнулся про себя сэр Мэрфи. И хотя сыну своему сэр Мэрфи запретил дружбу с Артуром, на службе у себя он дал указание сотрудникам обратить особое внимание на молодого Портера. И когда Артур закончил школу, ему тут же предложили место в Интеллидженс сервис, согласовав, конечно, это предложение с отцом юного выпускника.

Проучившийся два года в специальной школе, в одном из графств близ Лондона, Артур Портер был сначала приставлен в качестве помощника к одному старому разведчику. Потом, по надобности, его перебросили в Испанию, где он Должен был «курировать» порт и город Кадис, включая окрестности и ближайшие участки морского побережья, а также выполнять другие поручения своего лондонского руководства…

Дальнейшие действия дона Родригеса ничего общего не имели с его пожеланиями, высказанными накануне команде. О том, как он объяснит им на следующий день исчезновение груза, Родригес и не думал. «В крайнем случае скажу, что шхуна пришла поздно вечером и потому пришлось обойтись без команды», — решил Родригес, подыскав, таким образом, оправдание своим действиям.

Продолжая сидеть в нижней каюте катера, Родригес сначала было потянулся за виски. Однако чувство долга перед фатерландом и фюрером пересилило это желание. «Дело, прежде всего дело! — мысленно приказал он себе. — Лучше уж выпью по возвращении».

Наступили сумерки. Выйдя на верхнюю палубу, Родригес взглянул на море, еще раз обернулся к порту и только после этого сошел с катера, чтобы отвязать швартовы. В этот момент и засек его Мигель Гомес!

«Ну, Рихард Вайсман, держись! — мысленно пригрозил ему Гомес. — Теперь, обер-штурмбаннфюрер, придется тебе сработать за всю команду катера». Вайсман тем временем стал у штурвала, запустил мотор и, прислушавшись к его ровному тарахтенью, на малых оборотах отчалил от пирса.

При выходе из акватории порта, после того как штормовой мол остался позади, Вайсман взял курс на зюйд-зюйд-вест и вышел в открытое море. Затем, дав «полный вперед» и приставив к глазам ночной бинокль, он увидел на горизонте корабли, которые вплоть до встречи с подводной лодкой должны были сопровождать в открытом море его катер. Вайсман удовлетворенно хмыкнул в штормовку: все шло в точности так, как было предусмотрено Шелленбергом, по его договоренности с представителями военно-морских сил Испании, а точнее, с благословения самого каудильо Баамонде Франсиско Франко!

Слева и справа параллельными курсами его вели два бронированных катера сторожевой охраны, которые с полным набором хода тут же ощетинились поднятыми вверх стволами крупнокалиберных пулеметов и кормовых пушек.

Несколько левее, примерно в десяти кабельтовых от испанского сторожевика, на фоне мартовского неба выделялся, правда не совсем ясными очертаниями, еще и эсминец, набиравший ход прямо по курсу.

Примерно через полчаса хода катер лег в дрейф, что немедленно сделали и сопровождавшие его корабли, и обер-штурмбаннфюрер Вайсман через бинокль ночного видения стал смотреть в морскую даль. Обшарив напряженными глазами весь горизонт, он обнаружил, справа на вест, в волнах Атлантики покачивающуюся в надводном положении японскую субмарину. Всматриваясь в черную гладь безбрежного океана, немецкий резидент опытным глазом отметил, что подводная лодка лежала в дрейфе, но в то же время находилась в строго согласованной точке.

Такого положения судна, Вайсман это знал, можно добиться лишь в результате искуснейшего исполнения дрейфа, с учетом воздействия ветра, волн и течений. Хотя, чтобы удерживать лодку в нужной точке без якоря, на ее борту, наверное, была установлена система динамического позиционирования, которая по сигналам, опущенным в воду на глубину двух гидроакустических буев, определяла отклонение судна в отношении засеченного неподвижно стоящего предмета. Обрабатывая эти данные, подруливающие устройства автоматически давали команду подводной лодке на удержание в заданной точке моря.

Подходя на малых оборотах к подводной лодке., Рихард Вайсман старался держать штурвал прямо к судовому мостику, смутно выделявшемуся на линии горизонта, по сравнению с будто бы притопленным в море остальным корпусом субмарины, Тем временем катера негласного сопровождения, выделенные по распоряжению самого каудильо, как бы веером расходящимися курсами разошлись в стороны и чуть позже пристроились к эсминцу в кильватер.

Перемигнувшись фонариком с подводной лодкой, обер-штурмбаннфюрер стал полукругом заходить с наветренной стороны, чтобы как можно быстрее причалить к субмарине. Ловко брошенный швартов с кошкой на конце чуть было не зацепил штурвал катера, отчего отшатнувшийся резко в сторону Вайсман непроизвольно дал возможность своему судну рыскнуть по курсу. Вскоре спрыгнувшие с подводной лодки матросы вплотную подтянули катер к металлическим сходням судового мостика.

Внезапно появившийся, как из глубины океана, японский офицер быстро спрыгнул на сходни и в сопровождении матроса, подсвечивающего ему дорогу специальным фонариком, направился к штурвалу катера, где его уже поджидал Вайсман.

Обменявшись паролями, а потом и рукопожатиями, при ярком электрическом освещении, они с неподдельным интересом уставились друг на друга. Слегка усмехнувшись, имея в виду столь необычно сложившиеся обстоятельства, Рихард Вайсман тут же сообщил командиру японской подводной лодки капитану 2-го ранга Юкио Коно, что секретные чертежи находятся в полном порядке, то есть в опечатанном виде, и их теперь можно перегружать для дальнейшей транспортировки к месту назначения. Проверив лично еще раз пломбы на каждом из тринадцати ящиков, Юкио Коно, не снимая плаща, сел за стол и написал расписку в получении груза. Принимая этот документ, обер-штурмбаннфюрер вежливым тоном напомнил японцу, что, во избежание возможных недоразумений, подпись необходимо заверить корабельной печатью. Юкио Коно тут же выполнил эту просьбу.

Затем в порядке гостеприимства капитан пригласил Рихарда Вайсмана на подводную лодку — выпить по чашечке подогретого сакэ (в честь встречи таких прекрасных союзников, улыбаясь, сказал он). Но, сославшись на недостаток времени, Вайсман, тоже с подчеркнутой вежливостью, от предложенного угощения отказался. Тогда, испросив разрешения, японец свистком вызвал дежуривших на лодке матросов, которые в одно мгновение перетащили весь груз к себе на борт.

Встреча союзников, однако, на этом не завершилась. Как только матрос, забравший последний ящик, скрылся в двери, обер-штурмбаннфюрер Вайсман сообщил Юкио Коно, где и когда его рейдер будет ожидать японскую субмарину. Загруженный продовольствием, соляром и пресной водой, рейдер ровно через десять суток будет находиться в пункте, который будет представлять собою вершину равностороннего треугольника, находящуюся в пятидесяти морских милях, где одной из сторон этого условного треугольника является географический отрезок между точками оконечностей мысов Доброй Надежды и Игольный.

В несколько торжественном тоне Вайсман добавил также, что все услуги ему, капитану рейдера, уже оплачены, деньги на припасы внесены еще ранее, все остальное не составит труда. На прощание обер-штурмбаннфюрер дважды назвал командиру японской субмарины пароль, необходимый для будущей встречи подводной лодки с рейдером.

Расставаясь, оба щелкнули каблуками и взяли под козырек, после чего японец улыбнулся, давая понять, что он прекрасно понимает, кто таков на самом деле этот дон Родригес — несмотря на его гражданское платье и всю прочую «испанскую» бутафорию. Рихард Вайсман понял, что где-то в чем-то, в какой-то, быть может, незначительной мелочи, он допустил просчет, рассекретил себя. Мысленно попрекнув себя за допущенную оплошность, но стараясь не подать виду, провожая гостя к легкому дюралюминиевому трапу, как ни в чем не бывало, дружески взял его под локоть.

Швартовы обер-штурмбаннфюрер отдал сам, так как в целях все той же маскировки резидент обязан был выступать сразу в трех лицах — матроса, штурвального и капитана судна; затем он малым ходом развернул катер и, ориентируясь по центральному портовому прожектору, лег на обратный курс. Теперь он, как бы сбросивши лишний груз, все более наращивал скорость, мчался к своей приписанной постоянной стоянке у крайне правого пирса порта. Причалив и вновь входя в роль официального лица карантинной службы, дон Родригес спустился в каюту, налил себе полный фужер коньяку и быстро его выпил.

И только теперь, усевшись на полумягком диване, он почувствовал напряжение, которое аккумулировалось в нем за последние сутки. Временами ему казалось, что напряжение это как бы уходило в землю, и в эти минуты наступало состояние какой-то опустошенности, ощущение было такое, что силы полностью оставляли его организм, выходили из него, как воздух из мяча.

Посидев так некоторое время, Вайсман закрыл на замок помещение штурманской рубки, сдал дежурному по пирсу принайтовленные швартовы катера и направился к себе домой.

Обитал он в течение последнего года недалеко от порта в довольно обширном коттедже, построенном в мавританском стиле, с фонтаном в центре небольшого дворика. Правда, фонтан этот был достопримечательностью в чистом виде декоративной, так как воды в нем никогда (но всяком случае, с момента поселения в коттедже дона Родригеса) не бывало: так, наверное, было лучше, скромнее и меньше привлекало внимание посторонних.

Жил в этом коттедже разведчик со своим радистом, носившим имя «сеньора Педро» и исполнявшим на катере должность карантинного врача-ординатора портовой санитарно-эпидемиологической службы. Надо сказать, в коттедже весьма регулярно появлялась их кухарка донья Мария, женщина уже в возрасте, тучная, но с обязанностями своими вполне справлявшаяся. Когда-то, в молодые годы свои, донья Мария была близкой подругой Педро, но со временем интимная сторона их жизни отходила все более на дальний план и наконец сошла на кет.

Дон Педро, он же Петер Фридрих фон Ротенберг, в свое время окончил медицинский факультет Геттингенского университета имени маркграфа Георга Августа. Обладание дипломом заведения столь престижного, основанного еще в первой половине восемнадцатого века, льстило честолюбию этого человека до такой степени, что, несмотря на секретный характер его основной работы, он иногда, за бутылкой любимого им хереса, позволял себе в открытую говорить о своей профессии врача. Весьма немаловажным для дона Педро было и то обстоятельство, что он имел некоторых родственников среди испанской аристократии. Жаль только, что из-за своей чрезмерной приверженности Бахусу он, дон Педро, почти утратил сколько-нибудь существенные с ними связи, что, разумеется, не могло не сказаться на его служебной карьере. Кончилось все тем, что дон Педро совсем лишился поддержки влиятельных бабушек, дядей и кузенов и вот теперь вынужден был влачить свое жалкое существование здесь, на самом краю света, в этом, как он выражался, паршивом Кадисе.

Итак, дон Педро, то бишь Петер фон Ротенберг, был, говоря проще, заурядным алкоголиком, да еще ко всему прочему и неудачливым картежником и, даже, получив довольно-таки доходное место карантинного врача, сумел наделать великое множество крупных долгов.

Львиную долю их помогли ему сделать его новоиспеченные друзья, в том числе такие, как обер-штурмбаннфюрер Вайсман, постепенно выкупивший все векселя, какие только ни выдавал ему и другим, в хмельном или трезвом виде, тогда еще бывший относительно молодым, подававшим большие надежды арцт герр фон Ротенберг.

И вот когда «доктор Петер» (так еще иногда величало его местное окружение) окончательно и бесповоротно завяз в своих бесчисленных долгах, Эрнесто Родригес стал предъявлять ему всего лишь пока только некоторые просроченные векселя и вынудил его дать особую подписку, коей тот, фон Ротенберг, обязывался верой и правдой служить внешнеполитической разведке Третьего рейха, возглавляемой бригаденфюрером Шелленбергом.

Явившись в свой коттедж, Родригес направился на другую его половину, которую занимал доктор Петер. Тот спал, сидя в кресле, после очередного обильного возлияния. Растолкав своего сотрудника, Родригес велел приготовить передатчик, а сам не мешкая принялся за составление шифровки — тем самым кодом, который был когда-то изобретен самим Гитлером и так ему всегда нравился. Эта радиограмма была направлена непосредственно в адрес начальника VI отдела РСХА бригаденфюрера Шелленберга. В ней сообщалось:

«Берлин тире Испанцу

Путешествие кузена зпт как и предполагалось вами зпт началось в исключительно благоприятных условиях тчк По основному варианту цель поездки достигнута зпт однако по запасному тире имеются потери в полном объеме тчк Родителям можно сообщить зпт чтобы дальнейшие заботы зпт за исключением первого угощения в дороге зпт ими были бы взяты на себя тчк Прошу разрешить доизрасходовать еще тысячу рейхсмарок или в соотношении одна к семидесяти по курсу валют на сегодняшний день тире семьдесят тысяч песет тчк Обоснование затрат будет представлено дополнительно расходными документами тчк

Моряк».

Выбор конкретного псевдонима Шелленберга обуславливался прежде всего обстоятельствами чисто географическими — тем местом, где проходили события, В странах Пиренейского полуострова и Латинской Америки он назывался Испанцем, в Азии — Капитаном, в Африке — Директором, в Северной Америке, в том числе Канаде, значился как Фермер. Такой принцип в наименовании резидента создавал определенные удобства при дешифровке: не надо было искать группу шифров и адресата — все уже таким образом сказано в самом обращении.

В расшифрованном виде радиограмма, адресованная Вальтеру Шелленбергу, выглядела следующим образом:

«На субмарину погружены тринадцать опечатанных ящиков секретных документов без каких дефис либо эксцессов тчк На второй маршрут зпт как и предусматривалось английским коммандос зпт произведено нападение тчк Участвовавшие в операции наши люди частично уничтожены зпт а остальные пленены противником тчк На южной оконечности африканского континента немецкий рейдер произведет дозаправку субмарины всем необходимым тчк Сообщите в генеральный штаб военно дефис морских сил Японии зпт что операция под кодовым названием кавычки Тени Ямато началась благополучно тчк Дальнейшая ответственность за сохранность материалов теперь возлагается на японскую сторону тчк».

Что касается просьбы к Шелленбергу о выделении дополнительных денежных средств в сумме одной тысячи марок, то Вайсман намеревался расходовать их на вознаграждение двух членов своей команды, а также радиста, дав каждому из них по двести рейхсмарок. Себе же он хотел оставить четыреста, что по валютному курсу составляло 28 тысяч песет.

А поскольку при передаче ящиков с чертежами он обошелся без наемной рабочей силы, сэкономленные таким образом деньги Рихард Вайсман окончательно решил оставить себе. Радисту, все тому же дону Педро, за оказанные им услуги он сначала наметил было ящик хереса, но в конце концов преподнес ему всего лишь бутылку, которой несчастный пьяница был, как всегда, рад. Будучи человеком по-крестьянски практичным, Вайсман прекрасно понимал, что обещанный Гитлером «тысячелетний» рейх — такая же химера, как и вечернее блюдо голодных «жареный лед». Поэтому, не мудрствуя лукаво, он с помощью испанских аристократов — родственников своего радиста — давно уже присмотрел расположенную между городами Херес-де-ла-Фронтера и Пуэрто-де-Санта-Мария в Андалузской низменности вполне подходящую для него ферму, которая по местным понятиям считалась превосходной.

Добротный двухэтажный в классическом мавританском стиле старинный дом, две рощи и плодовый сад, многочисленные хозяйственные постройки, конюшни и фермы для домашнего скота — таковы были эти воистину помещичьи владения. Примыкавшая почти вплотную к дому огромная роща сплошь состояла из маслиновых насаждений, другая, на полмили дальше, у самого устья реки Гвадалквивир, представляла собою десять гектаров, засаженных апельсиновыми, в летний зной гнущимися от золотых плодов деревьями.

Но особенно хорош был сам дом с открывающимся из купола угловой ротонды необыкновенным видом на Кадисский залив, на покачивающиеся на нем в лучах восходов и закатов рыбачьи парусники, над которыми всегда сновали крича вездесущие чайки.

Обер-штурмбаннфюрер Рихард Вайсман был вполне сознательным приверженцем Гитлера, но тем не менее полагал, что от этой своей верности он все-таки должен иметь хоть какую-то выгоду, то есть что-то урвать.

Таким в высшей степени прагматичным убеждениям Рихард был обязан прежде всего семейному воспитанию, а точнее — своему отцу Отто Вайсману, который еще на заре становления фашистского режима, в пенатах своих, в ютящемся у истоков Дуная Шварцвальде, вел с юным сыном неторопливые душеспасительные беседы. Несмотря на то, что родовая усадьба бывшего фельдфебеля времен первой мировой войны, бауэра Отто Вайсмана находилась в бесконечно мелком, ни на одной из карт рейха не зафиксированном городишке, он, бауэр Отто Вайсман, сумел стать весьма уважаемым, большим человеком и скопить средства, вполне достаточные для того, чтобы дать сыну хорошее образование.

Так вот, когда Рихард, заканчивавший последний курс медицинского института, приезжал домой на каникулы, старый Отто между разговорами о видах на урожай касался иногда и вопросов политики. Не возражая против вступления наследника (ради личных выгод!) в национал-социалистскую партию, он в то же время старался убедить его, что любой план завоевания мирового господства, как бы он ни был гениален, на поверку в конце концов всегда окажется блефом, сушей чепухой. Приводя исторические факты, известные всем еще со школьной скамьи, с воодушевлением проповедника, возраставшим в особенности после пары кружек пива с горячим аусбайном, Отто Вайсман настойчиво втолковывал своему отпрыску, что завоевание мирового господства не под силу никому и ни при каких, даже самых будто бы благоприятных для агрессора обстоятельствах. Все авантюры, предпринимавшиеся с этой неблаговидной целью, не удавались даже величайшим в мире, гениальным полководцам, таким, как Александр Македонский, Чингисхан и Наполеон, а уж о разных там иных, с черного хода проникших в историю проходимцах и прохиндеях, и говорить не приходится.

Не удастся это и теперь Гитлеру — уже хотя бы потому, что и общее технико-экономическое состояние рейха, да и численность его армий и вооружений далеко не соответствуют тем условиям, с которыми на осуществление подобной затеи можно было бы отважиться. Одна только чудовищная растянутость коммуникаций — эта кровеносная система всякой военной кампании, — свойственная одному лишь только Восточному фронту, чего стоит!.. Так что с какой стороны на затеянную Гитлером войну ни посмотри, а получается одно и то же. Получается так, что успеха ему не видать в любом случае, и в любом случае он обречен на жесточайшее поражение, на неминуемый и позорный крах.

Об этом же — о перспективах развязанной фашистами мировой бойни и о судьбах ввергнутого в нее немецкого народа — беседовали отец с сыном и в их последнюю встречу. И разговор этот врезался в сознание Рихарда Вайсмана глубоко и прочно, он постоянно помнил о нем и всегда старался иметь его в виду во всех своих делах и предприятиях.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Продолжение операции в морских условиях. Обоюдная «солидарность» и «преданность» союзников, обнаруживающиеся на каждой миле

Японская субмарина, предводительствуемая капитаном 2-го ранга Юкио Коно, с секретной технической документацией на борту, находясь в надводном положении, вышла в открытый океан и, увеличив ход до самого полного, легла на заданный курс.

Тщательно наблюдая за горизонтом, во время своей дневной вахты капитан Коно решился на применение одного новшества: дополнительно поставил на вахту, по два спереди и сбоку, не предусмотренных уставом матросов, которые через цейсовские двадцатипятикратные бинокли поминутно со всех сторон обшаривали морские дали.

Юкио Коно разрешил также выдачу двойной нормы сакэ тем вахтенным, которые первыми высмотрят на поверхности моря корабль или хотя бы еще какой-либо движущийся предмет. Во избежание встречи с каким-либо военным или гражданским судном, субмарина время от времени погружалась на перископную глубину и продолжала свое движение в подводном режиме…

Да, капитан Юкио Коно был превосходным штурманом и его приоритет в искусстве вождения судна давно и безоговорочно признал даже такой опытный моряк, как капитан-лейтенант Нобору Йосида, тот самый Нобору Йосида, который быстро и безошибочно мог определять положение судна по любой лоции, соответствующее точке нахождения корабля в «розе ветров», а температуру и скорость ветра называл, поднимая вверх смоченный слюной палец.

Основательнейшее свое морское образование и воспитание Юкио Коно получил еще в детстве, в ту пору, когда его, сообразительного, не по годам развитого мальчишку, брал с собою в дальние рейсы его отец, крупный судовладелец, весьма заботившийся о продолжении столь успешно начатого им дела и страстно желавший иметь достойного себе наследника. В своих совместных с сыном путешествиях Коно-старший стремился привить мальчику настоящую любовь к морю, умение в любых экстремальных условиях находить быстрые и единственно верные решения.

Тайфуны и смерчи, цунами и штормы, силою иногда до двенадцати баллов — вот та обстановка, в которой сын хозяина, находясь на каком-нибудь океанском сейнере или заурядном кавасаки, проводил каждый год свое каникулярное время…

Вот почему, зная, что встреч, хотя бы даже случайных и не опасных, в пути ему не избежать, Юкио Коно дал команду переходить на перископную глубину и, не останавливаясь, продолжать движение только вперед. Такая предосторожность, сказал он старпому, нужна для того, чтобы уйти от ненужных случайностей и тем самым лучше и безопаснее выполнить поставленную задачу.

Выйдя из Кадисского залива на океанский простор, капитан Юкио Коно лично проложил на морской карте курс субмарины и строго-настрого приказал, чтобы ни о каком, даже и малейшем, отклонении в сторону не могло быть и мысли.

Все возникшие было проблемы капитан Коно разрешил чисто по-морскому: решительно и враз. Превосходно зная морские лоции, предназначенные для судовождения, он взял за основу навигационную карту, дающую характеристику грунтов и рельефов дна, а также течений, приливов, магнитного склонения, и, точно рассчитав маршрут, сэкономил таким образом массу горючего.

Укрепив на стене боевой рубки океанические карты специального назначения, используемые военно-морским флотом, Юкио Коно старался направить субмарину сначала посередине сильного и холодного Канарского течения, полностью совпадающего по заданному направлению с проложенным им самим курсом подводного корабля.

Далее, идя вдоль западного побережья Африки, он употребил себе на пользу также попутные, но теперь уже теплые Гвинейское и Ангольское течения, что также обеспечило приличную экономию в горючем и электроэнергии. По скрупулезным подсчетам, сделанным им и старпомом (каждым в отдельности), цифры всей экономии энергоресурсов в среднеарифметическом количестве составили около восемнадцати с половиной условных единиц, исходя из первоначально предполагавшихся общих расходов.

Особо серьезное внимание капитан обратил и на места специфической навигационной опасности, всегда имеющейся у африканского побережья, и в особенности южнее экватора. Выходит, не зря ели хлеб картографы и гидрографы Страны восходящего солнца! Карты, составленные ими, были отменны во всех отношениях и отвечали самым высоким профессиональным требованиям, предъявляемым к такого рода пособиям, от точности которых, в сущности, зависела жизнь великого множества людей.

Юкио Коно понимал, что только жесточайшая экономия даст ему возможность успешно справиться с поставленной задачей. Вот почему он учел даже время нахождения субмарины в теплых попутных течениях, что дополнительно сэкономило электроэнергию для регенерации воздуха, обогрева и освещения субмарины.

Экономия и еще раз экономия всех ресурсов, необходимых для жизнедеятельности подводной лодки на таком пути, а также трезвый расчет лишь на собственные силы могут обеспечить стопроцентный успех операции. Ибо надежды на пополнение запасов с помощью рейдеров, учитывая неограниченную войну на море, весьма и весьма проблематичны, и их придется учитывать только в том случае, когда трасса прохождения снабжающегося судна находится под твоим личным контролем, хотя сбои в подобной обстановке также вполне возможны и ожидаемая помощь ко времени может не прибыть…

Так думал командир субмарины императорского флота Японии капитан 2-го ранга Юкио Коно, и, конечно же, в этих своих устремлениях и установках он был абсолютно прав. Прав был даже в тот момент, когда, оказавшись со своей субмариной в южном полушарии, он учел даже то, что на направление морских течений большое влияние оказывает сила вращения Земли, отклоняющая эти течения на севере вправо, а на юге влево.

Такие фундаментальные знания в морском деле капитан Юкио Коно заимел не случайно. До назначения на первую командирскую должность он закончил особо привилегированное учебное заведение. Еще первый свой внеочередной отпуск Юкио Коно заработал на инспекторской проверке в военно-морском училище. Как-то в 30-е годы на промежуточные экзамены по морской гидрографии, вместе с начальником училища, явился адмирал флота маркиз Хэхатиро Того, командовавший в русско-японскую войну соединенным флотом в Цусимском бою, а также в сражениях под Порт-Артуром и в Желтом море.

Тогда юный курсант Юкио на вопрос адмирала о причинах морских течений и их видах ответил: «Течения бывают ветровые, плотностные, стоковые и приливные. Если, например, ветровые вызываются давлением воздушных масс воздуха на водные поверхности, то плотностные происходят от неравномерного распределения температуры и насыщенности воды минеральными солями как по горизонтали, так и по вертикали; стоковые регламентируются наклонами уровней, которые чаще всего происходят там, где в море вливается большое количество воды от впадающих в него рек или движением ледяных масс, спускающихся языками с гор, а также целых континентов, если взять для этого примера Антарктиду. Приливного же происхождения морские течения бывают временными или периодически возникающими градиентами давления, из-за влияния приливообразующих сил Луны и Солнца. По расположению, если рассматривать их и разрезе, они бывают поверхностными, подповерхностными, промежуточными, глубинными, придонными, а по физико-химическим свойствам — теплыми и холодными, опресненными и солеными».

Получив такой обстоятельный и четкий ответ и такое точное разъяснение основных научных понятий о гидрографии, старый маркиз сначала глубоко, сколько позволяли его немощные легкие, втянул через зубы воздух и себя, в чем выражалась высшая степень восхищения знаниями курсанта, а потом коротко бросил сопровождавшему его адъютанту, чтобы тот подозвал к нему командира, который непосредственно занимается с Юкио Коно.

Пока тот шел к нему, адмирал сам удивился своему необыкновенно скоротечному решению. «Наверное, старею, — пронеслось у него в голове. — Раньше меня никогда не одолевала подобная сентиментальность…» Но когда сияющий от предвкушаемого удовольствия лейтенант Фудзивара Ямасаки стал перед ним во фронт, адмирал, медленно поднявшись со своего раскладного сиденья и опираясь на черную, отделанную дорогими инкрустациями трость, отдал ему воинскую честь. Затем он снял с себя одну из боевых наград и приказал украсить ею грудь этого столь успешно занимающегося подготовкой достойной смены, воистину доблестного офицера.

Начальнику училища контр-адмиралу Минору Синтаро тут же приказал отпустить курсанта Юкио Коно на неделю к родителям. Объявив перед строем благодарность офицерам училища, руководимого Минору Синтаро, за хорошую подготовку личного состава, «Железный Того» приказал исполнить государственный гимн и, глядя на развевающийся над зданием офицерского собрания флаг Страны восходящего солнца, вопреки своей железной кличке расчувствовался до такой степени, что прослезился…

Продвигаясь с наиболее экономичной скоростью в среднем по восемнадцать узлов (свыше 33 километров) в час, подводная лодка на двенадцатые сутки, покрыв расстояние около, пяти тысяч морских миль, ночью легла в дрейф и принялась ожидать обещанное рандеву с германским рейдером — точно в той самой точке, являющейся вершиной того самого равностороннего треугольника, который имелся в виду в договоренности с немецким резидентом а Испании доном Родригесом.

Только на следующие сутки, во второй половине дня, на расстоянии около пятидесяти миль от африканского берега, была замечена качающаяся в океанских волнах огромная шхуна. Сблизившись, суда обменялись паролями, а затем субмарина успешно пришвартовалась к отчаянно поскрипывающим, подвешенным на шхуне кранцам и начала погрузку на свой борт запасов соляра, питьевой воды и продовольствия.

Работа продвигалась споро, и, стоя на мостике, первый помощник командира субмарины капитан-лейтенант Нобору Йосида всего лишь просто так, для порядка, временами покрикивал на быстро сновавших туда и обратно матросов.

Да, матросы носились по сходням, как черти, ибо знали, что, попадись они сейчас в поле видимости одного из летучих отрядов какого бы то ни было, английского или американского, флота, им несдобровать.

Даже малочисленный флот Южно-Африканского Союза, в водах которого они находились в данный момент, тоже не следовало сбрасывать со счетов. Поэтому, кроме гидроакустика и дежурного на центральном посту, работал весь личный состав субмарины. Не теряя времени понапрасну, Юкио Коно оформлял документы на получаемые от германского рейдера припасы. Шхуной командовал Карл Вильгельм Буркхардт — человек с темной репутацией, еще в довоенное время поддерживавший связи с уголовниками Гамбурга. Как и большинство предприимчивых, деловых людей этого находящегося в устье Эльбы крупного порта, Буркхардт основной своей профессией избрал морскую контрабанду.

Жизнь его сложилась непросто. Не пожелав делиться добычей с местными таможенниками и приставленным к ним для наблюдения штатным гестаповцам, «Правофланговый Вилли» в свое время угодил в концлагерь где-то на перекрестке торговых путей между Люнебургом и Любеком — якобы за контрабандную переброску товаров из Швеции.

После того как фашистская Германия напала на Советский Союз, «Правофланговый Вилли», ради своего освобождения готовый пойти на все, быстро смекнул, что теперь у него появился реальный шанс, чтобы доказать преданность фюреру. Для этого он поспешил заявить уполномоченному гестапо в лагере гауптштурмфюреру Эриху Вагнеру о своей готовности к бескомпромиссной борьбе с большевизмом (о которой он, Буркхардт, будто бы мечтал всю жизнь).

Понимая, конечно, что старый этот уголовник ни о какой политической деятельности помышлять не может, лагерное начальство вначале от него попросту отмахнулось, и бедный Вилли продолжал хлебать свою баланду еще целых два года. Но вот нежданно-негаданно, в середине 1943 года, состоялась незапланированная инспекционная проверка, проведенная каким-то высоким чином, который был прислан лично начальником главного управления имперской безопасности рейха обер-группенфюрером СС Эрнстом Кальтенбруннером. Буркхардт вновь пытался использовать последний свой шанс и при общем лагерном построении на аппельплаце вышел из строя и повторил свою просьбу. Следовавший за высоким чином из берлинского начальства, каким-то штандартенфюрером СС, адъютант записал фамилию Буркхардта и обещал походатайствовать.

Ровно через два дня начальник концлагеря вызвал «Правофлангового Вилли» к себе в кабинет, в котором находились два высокопоставленных офицера военно-морского флота, Ссылаясь на то, что у Буркхардта был патент штурмана дальнего плавания, они предложили ему службу на вспомогательных кораблях.

Самому Буркхардту тогда было невдомек, что его избавителям из Берлина дали специальное указание отобрать в концлагерях всех тех, кто еще мог быть использован для борьбы с англо-американскими и советскими флотами на море, так как чудовищные потери личного состава превзошли все ожидания гитлеровского генштаба и лично главнокомандующего военно-морским флотом гросс-адмирала Дёница.

Так пятидесятидвухлетний Карл Вильгельм Буркхардт стал капитаном гитлеровского рейдера. Его главной задачей было снабжение в отдаленных водах Атлантики фашистских субмарин соляром, боеприпасами, продовольствием и пресной водой.

Случалось выполнять и задания по высадке на британский или американский берега различного рода гитлеровских эмиссаров, а также, используя свое новое амплуа, по старой памяти иногда попутно заниматься мелкими контрабандными операциями.

Команда возглавляемого Буркхардтом рейдера была как раз под стать его капитану и в нижних своих чинах полностью состояла из числа деклассированных элементов невесть какого происхождения, почерпнутых в портах Ростока, Любека, Гамбурга и некоторых более мелких близлежащих городов морского побережья Балтики.

Этой разношерстной и довольно многонациональной публике, за бутылку шнапса готовой на любое преступление, было, разумеется, безразлично, за что и за кого воевать: главное, чтобы все время и в осязаемом наличии имелась жирная жратва и выпивка. Ради этого они все свое время проводили в портах, в работах на очередной загрузке шхуны необходимыми припасами, в работах, прерывавшихся лишь на периоды, когда их капитан получал новые указания по проведению следующих операций, намечаемых фашистскими военно-морскими штабами.

Несмотря на низкий моральный уровень матросов, дисциплина в их среде всегда была безупречной: о последствиях за ее нарушение все нанимавшиеся на судно строго предупреждались заранее, на берегу. За незначительные и простые проступки Буркхардт карал виновных «прямым» или «боковым правым», за более или менее серьезные провинности наказания были посущественней, вплоть до физического уничтожения отдельных бедолаг, навсегда исчезавших, как правило по ночам, в пучине моря.

При очередном построении для поверки имя такого исчезнувшего даже не зачитывалось по списку, а в вахтенном журнале делалась короткая запись, характер которой впрямую зависел от настроения капитана, от количества выпитого им на данную минуту хмельного: казненный объявлялся дезертиром, не явившимся на борт во время предыдущей стоянки в порту, или несчастным, скончавшимся от внезапного сердечного приступа.

Знавшее о царивших на шхуне нравах руководство гамбургского портового гестапо однажды попыталось было взять капитана Буркхардта и его команду под свой непосредственный контроль. Однако из затеи этой ничего не вышло. Собиравшийся высадиться на ирландский берег за мысом Карнсор, вблизи Уэксфорда, представитель абвера был активно обстрелян, а шхуна мигом рванула обратно в открытое море.

На следующее утро в судовом журнале капитан с большим сожалением отметил, что во время высадки на берег гитлеровского агента, судьба которого пока что в точности неизвестна, при обстреле шхуны противником погиб матрос Уве Шредер. После этого навязывать команде своего представителя, то есть на уголовном жаргоне попросту «стукача», гестапо даже не пыталось, ибо даже дураку было ясно, почему в тот раз вся команда осталась целой, а погиб один только и именно Уве.

Инцидент этот вскоре забылся, оказавшись таким редчайшим в морской практике случаем, когда обе участвовавшие в нем стороны оказались друг другом довольны. Пот почему до сих пор Карлу Буркхардту нравилась его работа. Правда, она таила в себе массу опасностей и неожиданных, на первый взгляд, поворотов фортуны, в результате которых Буркхардт приходил иногда в состояние прямо-таки оцепенения и шока. Такие, например, душевные потрясения он испытывал в приморских городах, когда ему случалось бывать свидетелем колоссальных разрушений, производимых действиями англо-американской авиации.

И все же она, эта работа его, была гораздо лучше, чем служба в рабочих отрядах и еще более того — фронт! Тем паче, по оценке моряков, его судно считалось далеко не последним. В свое время такой посудине мог позавидовать даже любой капитан английского «чайного» клипера, славившегося своим быстрым ходом и находившегося ранее на службе обеих Ост-Индских компаний.

В смысле скорости трехмачтовая шхуна имела оптимальное для этого класса водоизмещение, составляющее семьсот пятьдесят тонн. Длина всего корабля с бушпритом равнялась пятидесяти пяти метрам. Скорость под распущенными парусами фок-грот- и бизань-мачтами вместе с фор-грот- и крюйс-гаф-топселями, даже курсом в бакштаг при попутном боковом ветре равнялась двенадцати- пятнадцати узлам. Кроме того, в безветрие шхуна ходила под двумя винтами и имела синхронно спаренные два дизеля мощностью пятьсот шестьдесят лошадиных сил каждый, что при полном штиле или легком попутном ветре составляло колебание в скорости в пределах десяти — одиннадцати узлов.

Если в смысле похвал шхуне Буркхардта отдать все должное, не будет преувеличением сказать, что под парусами она ходила не хуже клиперов-рекордсменов, курсировавших по трассе Бомбей-Лондон, таких, как, например, «Катти Сарк».

Шхуна Буркхардта была к тому же хорошо вооружена. Ствол одной семидесятимиллиметровой пушки был отлично замаскирован рядом с бушпритом — горизонтальным брусом, необходимым для крепления носовых бом-мидель-кливеров, выступавшим далеко наружу за форштевень судна.

Вторая пушка того же калибра была установлена на корме между сложенными в кольца манильскими канатами и умело принайтовленными запасными парусами. Из числа стрелковых видов оружия на судне находились четыре пулемета системы МГ-10 и одна зенитная пятизарядная полуавтоматическая пушка типа «эрликон».

Личным же оружием, во избежание нежелательных эксцессов, члены команды обеспечены не были. В результате хорошо аргументированных доводов, которые привел руководству Буркхардт, пистолетами марки «Вальтер» и кортиками были обеспечены только он сам, первый его помощник Роберт Шуман и корабельный кок, облеченный со стороны командования шхуны особым доверием. И это было правильно.

Лишняя чарка крепкого шнапса всегда могла привести эту публику в непредсказуемое, излишне взвинченное состояние, и поэтому Буркхардт не без оснований опасался не только за свою власть, но и за само наличие судовой команды вообще, А при таком, невооруженном, положении команды все было в норме, как полагается. Конечно, среди состава шхуны время от времени возникали кое-какие, в принципе неопасные потасовки, но оборудованный первым помощником капитана в трюме карцер вполне справлялся со своим назначением, то и дело охлаждая пыл не в меру горячих спорщиков, зачинщиков дебоша и прочих крикунов и бузотеров.

Часа примерно через три, после окончания всех работ, оформив все необходимые документы, капитан Юкио Коно пригласил в субмарину своего немецкого союзника, чтобы парой чашечек подогретого сакэ отметить их необычайно дружескую встречу. Карл Буркхардт одну за другой, без излишних церемоний, выпил две чашки, поблагодарил хозяина за угощение и по вибрирующим от ветра сходням вернулся на шхуну. И все то время, пока Буркхардт шел к себе, провожавший его японец прикладывал руку к сердцу и отвешивал ему вслед свои преувеличенные поклоны.

Итак, в темпе и успешно проведя заданную операцию и втащив через фальшборт на верхнюю палубу изрядно помятые кранцы, шхуна с поэтическим названием «Штерн»[4] отдала концы, не спеша удалилась от подводной лодки и на расстоянии примерно в один кабельтов закачалась на свежей, баллов в шесть, океанской волне. На ее корме взвился либерийский флаг. Шхуна приготовилась к новым, свершаемым ею во славу рейха делам.

Но тут вдруг приключилось нечто непредвиденное.

Собравшаяся, как казалось, идти со шхуной параллельным курсом и вроде бы безо всякой надобности работавшая судовыми винтами враздрай субмарина неожиданно развернулась по отношению к немецкой шхуне своим поблескивающим на солнце стальным бортом. Внезапно со стороны подводной лодки послышался непонятный, но довольно-таки громкий и резкий звук.

Будучи на мостике рядом со штурвальным, в эти мгновения Карл Буркхардт не торопясь осматривал в бинокль горизонт. И лишь только он собрался дать команду шхуне ложиться на курс, как вдруг его взор приковал пенистый след пущенной с субмарины торпеды. Расстояние между бешено несущейся торпедой и шхуной сокращалось настолько быстро, что заметивший ее Карл Буркхардт оцепенел и даже не пытался подать штурвальному какую-либо команду. Единственное, что успело промелькнуть в этот момент в сознании Буркхардта, — мысль о том, что лучше бы ему следовало в свое время остаться в концлагере, чем теперь, на старости лет, вот так отправляться на корм акулам.

Через несколько секунд прицельно выпущенная торпеда, попав в самый центр шхуны, произвела чудовищный грохот, а шхуна, складываясь, как перочинный ножик, пополам, быстро пошла ко дну. Рассекая заостренным форштевнем набегавшие волны, субмарина тихим ходом направилась к эпицентру взрыва. Установленные по обе ее стороны пулеметы принялись поливать свинцом всех, кто, еще оставшись в живых, оглушенный и обезумевший, барахтался среди обломков всплывшего такелажа.

Стоявший на верхнем мостике среди своих стреляющих подчиненных командир боевой части субмарины лейтенант Дзиро Накасонэ, целясь из снайперской винтовки, редко раздающимися выстрелами добивал некоторые отплывшие от места взрыва живые мишени. Одну из них, находившуюся от места происшествия особенно далеко, поразить он никак не мог. Всматриваясь в оптический прицел, лейтенант видел штурвального со шхуны, казалось бы, совсем рядом, в нескольких метрах от себя, но продолжал делать промах за промахом.

Подошедший к нему капитан-лейтенант Нобору Йосида, старпом субмарины, глядя на эту неприличную для воина беспомощность подчиненного, молча взял у него винтовку, вскинул ее и, почти не целясь, показал, как следует стрелять истинному моряку. Принимая от Иосиды свою винтовку, лейтенант сделал через зубы глубокий вдох, тем самым выражая высшую степень своего восхищения… Убедившись, что в живых из членов экипажа шхуны никого уже не осталось, Юкио Коно скомандовал всем находящимся наверху немедленно возвратиться в лодку. Возвращаясь последним, он лично задраил крышку люка и дал распоряжение принять, на всякий случай, необходимое количество водяного балласта. После этого, спустившись на перископную глубину, он взял курс несколько мористее от видневшегося вдали мыса Африканского континента. Теперь он направлял субмарину на один из островов Западной гряды архипелага Чагос. Правда, другой курс, совпадающий с проходящей здесь международной трассой Кейптаун-Джакарта — Сингапур, был намного короче, но считался чрезвычайно опасным из-за возможной встречи здесь с кораблями военно-морских сил Австралии или, что еще хуже, с патрулирующим в этих водах каким-нибудь летучим отрядом боевых единиц из состава объединенного англо-американского флота.

Юкио Коно прекрасно понимал, что в случае столкновения с ними в открытом океане, возврат в метрополию его субмарины становился почти неразрешимой проблемой. В течение последующих семи суток относительно спокойного океана, проплыв в надводном положении курсом норд-норд-ост около трех тысяч ста пятидесяти морских миль, в месте нахождения географических координат: 5°15′ южной широты и 72°20′ восточной долготы, субмарина на пересекающихся направлениях ночью чуть не столкнулась с большим океанским лайнером — плавучим сухогрузом «Королева Виктория», следовавшим под флагом Великобритании по трансиндийскому маршруту Порт-Саид — Аден-Перт. Стоявший на капитанском мостике вахту первый помощник Нобору Йосида, поставив и известность об этом командира субмарины, получил «добро» на торпедирование, после чего и выпустил по плывущей громаде слабо освещенного корабля сразу две торпеды. Обе попали в цель. Субмарина же после торпедного залпа лишь несколько изменила курс и пошла строго норд-ост, поспешая в намеченную точку рандеву теперь уже с японским рейдером, который находился где-то поблизости.

Обернувшись назад, капитан-лейтенант Нобору Йосида еще долго смотрел в бинокль ночного видения, любуясь на тонущий лайнер. Ему доставляло истинное наслаждение смотреть на медленно уходящие под воду поэтажные ряды освещенных иллюминаторов, и он только тогда опустил окуляры на грудь, когда вдали, почти у самого горизонта, оставались видны лишь несколько разбросанных светлячков, видимо, спущенных до этого на воду спасательных шлюпок.

Само собой разумеется, что потопление немецкого рейдера и английского судна в журнал боевых действий занесено не было. Совершившийся и еще возможный, на аналогичные действия, расход торпед командир субмарины Юкио Коно решил объяснить в предстоящем докладе начальству неизбежными издержками в стычках с одиночными патрулирующими судами у берегов Испании, а также, что было не исключено, и у западного побережья Африки.

В последующие двое суток подводная лодка, пользуясь попутным ветром и муссонным течением по курсу в этой части Индийского океана, значительно ускорила ход, который временами достигал двадцати узлов. К началу вторых суток, прибыв в назначенный пункт рандеву, Юкио Коно поставил лодку в свободный дрейф, в ожидании подхода к месту встречи японского рейдера. До ближайшей базы, где команду ожидал отдых, а может быть, и избавление от имеющегося на борту опасного груза, оставалось около шести суток пути, что было равно расстоянию более двух тысяч шестисот морских миль.

К концу следующего дня, в багровых лучах разгоравшегося заката, к подводной лодке подошла крупная рыбацкая шхуна «Сакура-мару». Приблизилась она к субмарине на большой скорости и с шиком, весь ее такелаж был расцвечен (в знак пароля) флажками международного морского переговорного кода. Едва развернувшись носом по ветру, она встала, с обоих судов понеслись звуки приказов, и группа матросов, перегнувшись с того борта, где находилась субмарина, стала подвешивать на необходимой высоте дополнительные кранцы, чтобы при случайном столкновении не ободралась обшивка судов. Когда взаимно переброшенные швартовы были закреплены, вслед за ними установили сходни для производства работ и переходов моряков с подводной лодки на японский рейдер и в обратную сторону.

«Сакура-мару», эта своеобразная рыбацкая шхуна-барк, или баркентина, была штатным судном разведывательно-диверсионного отдела японского генерального штаба. Водоизмещение баркентины составляло около тысячи тонн, и наряду с применявшимися еще в XIX веке на фок-мачте марсельными и брамсельными прямыми парусами, она на остальных четырех мачтах несла еще и косые паруса. Мощность ее дизельной силовой установки достигала более тысячи двухсот лошадиных сил.

В общем баркентина была красивым и сильным пятимачтовым судном с хорошими ходовыми качествами, которые в сложившихся обстоятельствах использовались исключительно для военных целей. Дооборудованная в секретном порядке военно-разведывательными ведомствами, как и немецкая шхуна «Штерн», японская баркентина «Сакура-мару», возглавлявшаяся капитаном 1-го ранга императорского флота Хирото Исикавой, предназначалась для совершения диверсий.

Неся основные свои обязанности, такие как обеспечение подводных лодок боеприпасами, продовольствием, пресной водой, энергоресурсами, все рейдеры выполняли, кроме того, специальные задания, высаживая на вражеский берег шпионов и диверсантов, а при случае и торпедируя любое пассажирское или грузовое судно как вражеской, так и зачастую нейтральной страны. Наличие большого количества парусов, при нулевых в этом случае затратах на горючее, позволяло им иметь неплохую крейсерскую скорость, что для такого рода судов было немаловажным фактором, а также обеспечивало независимо от работы двигателей, автономное плавание.

Более того, при крайней необходимости силами механических служб рейдеров, оснащенных для этой цели станками и другим металлорежущим оборудованием, а также ацетиленовой сваркой, осуществлялся текущий ремонт и их вооружение прямо на плаву.

Ни Хирото Исикава, ни другие пять офицеров японского рейдера не носили военную форму, но офицерами они были настоящими, владели всеми морскими специальностями, начиная от штурмана и кончая радистом. Остальная команда, в количестве семидесяти человек, была набрана в основном из попавшихся на «деле» малайских пиратов, а также авантюристов разных мастей и прочих представителей социального дна.

Люди этой породы, как известно, не любят, когда, интересуясь их прошлым, кто-то задает им лишние вопросы, и весьма охотно зачисляют себя в ряды не помнящих родства Иванов. Однако, несмотря на свою «черную кость», личный состав поддерживал на борту своего рейдера безупречную дисциплину.

В полном соответствии с заключенным контрактом, все нанявшиеся на судно матросы получали большие деньги, но прав у них не было даже элементарных. Единственным их судьей, прокурором и адвокатом был сам капитан Хирото Исикава, а это означало, что дела провинившегося, как правило, были очень плохи. Так же, как и с легкой руки Юкио Коно отправившийся на тот свет капитан немецкого рейдера Карл Буркхардт, Хирото Исикава чинил суд и расправу, основываясь на не писаных, но коренящихся в сознании японцев в течение тысячелетий законах самурайской чести, кодексе бусидо.

И когда, например, кто-нибудь из членов экипажа бесследно исчезал, никто не волен был задавать кому бы то ни было лишних вопросов, если не хотел в самое кратчайшее время очутиться в этом же положении. Разноплеменность состава команды также диктовалась своей необходимостью, стремлением подбирать экипаж таким образом, чтобы разобщенность отдельных его членов была максимальной. Здесь каждый был сам за себя. И горе было тому, кто хотел бы по каким-либо причинам хоть как-то выделиться среди остального состава или предъявить командованию какую-нибудь претензию.

Не в пример погибшему германскому рейдеру японская баркентина вооружена была весьма основательно. Кроме стодвухмиллиметровых пушек, одна из которых была замаскирована на носу судна, а вторая на корме, баркентина имела три зенитные установки спаренных крупнокалиберных пулеметов. Каждый член команды имел модернизированные винтовки системы «арисака» и личное холодное оружие, а командиры групп и офицеры еще и пистолеты.

Вся команда питалась по японским армейским нормам. Однако непреложной прибавкой к рациону был грабеж местного населения в тех местах, где судно бросало якорь. В числе также предусмотренных установленными порядками на баркентине считались разного рода трофеи, выдававшиеся из имущества, находившегося на голландских, индийских, австралийских и прочих судах, пущенных этой баркентиной ко дну.

Примера такого обогащения пиратов XX века несть числа. И становятся понятными ежемесячные сводки безвозвратных, подчас официально не объявлявшихся потерь на море во время второй мировой войны с той и другой стороны, хотя, конечно, характер многих других потерь все еще остается покрытым завесой тайны.

Когда трофеи, запасы питья и продовольствия оказывались значительными, радист Судзуко Охира, исполнявший на корабле еще и обязанности баталера, на несколько дней кряду прекращал выдачу положенного команде рациона, а сэкономленные таким образом продукты обменивал или продавал на черном рынке. Своей добычей Охира делился с капитаном, отдавая ему львиную долю, так что постоянно кичившийся своей самурайской честностью командир рейдера никогда не оставался внакладе и по существу был тем же уголовником, как и любой член команды.

Еще задолго до объявления японским императором войны против Соединенных Штатов Америки, когда трагические для американцев события в Пёрл-Харборе были далеко впереди, Хирото Исикава стал резидентом японских спецслужб в Юго-Восточной Азии.

Когда приказом министра морского флота все имеющиеся в империи силы были мобилизованы на неограниченную войну на море, он жил в Гонконге. Вывеска на его офисе в этом городе уверяла, что Тадаси Ли (так именовался Хирото Исикава) служил агентом одной из страховых компаний.

Однако настоящая работа фирмы Ли проходила на многих явках в течение круглых суток. Физическое уничтожение клиентов — тех, которые успевали полностью погасить свой полис, чаще всего совершалось по ночам, с железной последовательностью и закономерностью; их топили в гонконгской бухте с китайских джонок, освещенных но традиции бумажными фонарями.

Такая же участь ожидала и агентов, попавших под подозрение или ставших почему-то неугодными, опасными для «плодотворной» деятельности конторы господина Ли, а также всех иных политически неблагонадежных, замеченных в связях с коммунистами, которых резидент японской разведки всегда рассматривал как потенциальных врагов империи.

Та давняя работа Хирото Исикавы, при всей ее сложности, была несравненно более простой, чем нынешняя. У Хирото Исикавы, или на местном наречии господина Тадаси Ли, для отправления основных и косвенных функций были все условия, поскольку прятать концы в прямом и переносном смысле в воду не составляло никакого труда: большая вода находилась рядом. «Джонок хватит на всех, — кощунствовали палачи из фирмы господина Ли, — хотя, правда, в Гонконге их на один фонарь меньше, чем в обширном Шанхае».

Политический и деловой портрет прежнего владельца страховой конторы «Тадаси Ли и Ко» будет далеко не полным, если не сказать о том, что его с целью дачи указаний, а то и просто для инспектирования, навещал иногда сам генерал Кэндзи Доихара, загримированный под японского промышленника средней руки.

От тесного, знакомства с сильными мира сего Исикава имел значительно больше, чем какой бы то ни было банкир от самых высоких процентов по закладным. Отсюда, из этих весьма обильных источников дохода, кое-что перепадало и всесильному, «известному своим бескорыстием» шефу японской разведки генералу Доихаре. Его гонорары за секретные консультации возглавляемой Хирото Исикавой «фирмы», как правило, исчислялись в миллионах иен.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Психологические мотивы поступков действующих лиц в ходе дальнейшего осуществления операции «Тени Ямато»

— Эй, там, на баке! Позвать мне господина радиста, — не выходя из каюты, крикнул капитан Исикава.

Громкий топот ног по верхней палубе означал, что кто-то побежал выполнять указание. По неписаному тут закону, распоряжение капитана должен был выполнять каждый, кто в момент распоряжения находился к капитану ближе всего и это — несмотря на субординацию. И горе было тому, кто в таком положении попробовал бы при исполнении капитанского распоряжения хотя бы слегка помешкать — если капитан обращался даже не лично к нему.

Всякого допустившего оплошность капитан сначала заставлял свое указание выполнить, а позже отправлял его в карцер. И скидки здесь он не давал никому. Так, например, когда нерасторопным оказался даже радист — его по сути дела правая рука, капитан не пощадил и радиста, двое суток продержав его в карцере.

— Слушаю вас, Исикава-сан! — обратился к сидящему капитану радист Судзуко Охиро.

— Пригласи мне сейчас же сюда в каюту командира субмарины. Да предупреди его, чтобы поторопился.

Радист мгновенно испарился из каюты. Капитан рейдера еще раз принялся обдумывать свои претензии к командиру. Во-первых, он капитан как никак, а все-таки выше по званию командира. Так почему же этот морской щеголь позволил себе, при подходе шхуны «Сакура-мару», появиться у себя на мостике в полной форме? Во-вторых, когда подписываешь какие-нибудь бумаги или обязательства, на своей территории в этом случае, как говорится, помогают и стены.

Громкий стук в дверь возвестил, что приглашенный командир субмарины уже явился. Получив разрешение войти, он буквально рванул на себя дверь каюты, собираясь отчитать самодовольного, как он полагал, какого-то шкипера, осмелившегося вызвать к себе командира субмарины, которая хотя и временно, но до особого распоряжения морского министра подчиняется только приказам начальника генерального штаба военно-морских сил империи.

Отдав честь, они обменялись паролями, и Юкио Коно злыми глазами уставился на капитана рейдера, подбирая наиболее ядовитые выражения, чтобы начать ими пикированье. Капитан 1-го ранга Хирото Исикава, как и полагалось, одет был не по форме, однако френч цвета хаки полувоенного покроя из модного коверкота уже сам по себе как бы намекал Юкио Коно, что тот явно торопился в своих намерениях.

Скупо ответив на приветствие, Исикава достал из верхнего кармана испещренный иероглифами величиной с ладонь кусочек шелковой ткани и протянул ее Юкио Коно. Тот принялся читать, вначале вяло и неохотно, но постепенно, по мере чтения иероглифов, лицо его стало преображаться. Наконец на побледневшем лбу Юкио Коно выступила испарина. Он прочитал следующее:

«Владелец настоящего офицерского патента, капитан 1-го ранга Хирото Исикава, выполняет особо важное задание, данное ему непосредственно императором Страны восходящего солнца — Хирохито. Всем воинским чинам, независимо от занимаемой ими должности, а также гражданским официальным и неофициальным лицам, по первому требованию господина Хирото Исикавы оказывать первостепенное содействие, не считаясь с потерями, и даже в ущерб другим служебным делам».

Мандат был подписан премьер-министром, являвшимся одновременно министром всех сухопутных вооруженных сил империи, генералом Хидэки Тодзё, а также морским министром адмиралом флота Отодзо Нагано.

Прочитав документ, Юкио Коно почтительно передал его обратно в руки Хирото Исикавы и, сделав шаг назад, теперь уже согнулся в безупречном японском церемониальном поклоне.

Прождав определенное время, необходимое для исполнения традиционного национального этикета, Хирото Исикава широким жестом пригласил гостя сесть в глубокое мягкое кресло, стоящее напротив столика, за которым сидел капитан баркентины «Сакура-мару».

Не раскрывая рта, глубоко вдохнув воздух через зубы, что обозначало высочайшую степень уважения, которую гость испытывает к хозяину, Юкио Коно спросил:

— Какие важные события, Исикава-сан, произошли в мире за последние три месяца, то есть за то время, когда подводная лодка находилась за пределами непосредственного контакта с вышестоящим командованием?

Не торопясь с ответом, Хирото Исикава закрыл глаза, вроде бы думая, и вдруг резким, не допускающим никаких сантиментов тоном ответил:

— Идет война!

Но Юкио Коно не так-то просто было сбить с толку, Он умел не только подчинять себе нижестоящих по должности, но отлично умел подчиняться сам всем, кто на служебной лестнице находился хоть сколько-нибудь выше его самого.

Вновь задавая вопрос, командир субмарины на этот раз зашел с другой стороны, где, по японским обычаям, его собеседник не мог быть неразговорчивым.

— Надеюсь, Исикава-сан, что дух Дзимму как всегда продолжает витать над предначертаниями потомка богов — императора Хирохито в части побед японского оружия.

— Вы правы, Коно-сан! Его императорское величество с успехом продолжает возглавлять бесчисленные отряды самураев Японии, которые готовы в любую минуту, руководствуясь рыцарским кодексом чести, отдать жизнь за дело Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания. Мы со своей стороны, являясь всего лишь песчинками в неисчислимых отрядах прошлых и настоящих теней Ямато, в меру своих скромных возможностей продолжаем служение нашему божественному императору.

— Значит, Исикава-сан, будучи длительное время вдали от родины, я теперь могу быть совершенно спокоен за сто двадцать четвертого потомка царствующего дома в эру Сева, если, конечно, вести счет от основателя династии бога Дзимму.

— Вы правы, Коно-сан, в этом отношении вы можете быть абсолютно спокойны.

— В таком случае, Исикава-сан, и здоровье всех наследных принцев и принцесс, а также их благополучие, тоже находятся на должном уровне?

В такт медленно журчащим словам своего столь уважаемого гостя, командира императорской субмарины Юкио Коно, давно отвыкший от светского разговора командир баркентины капитан 1-го ранга Хирото Исикава, закрыв глаза, утвердительно закивал головой.

Истинный японец может не знать имени соседа по казарме или наименование блюд, поданных ему вчера на ужин, или забыть имя тещи и номер ее банковского счета, но запамятовать или не дай бог перепутать генеалогию царствующей, чрезвычайно многочисленной императорской семьи он, настоящий японец, не может.

Лица, что-либо не так назвавшие в титулах царствующих особ, попадали под, если можно так выразиться, молотилку слепой династической любви к императору и могли после этого ставить крест не только на собственной карьере, но также на благополучии близких, имевших к нему хоть какое-то отношение. Хотя по тем же традициям, уходящим в глубокую древность народа Ямато, происшедшее в каюте капитана баркентины упражнение двух офицеров в генеалогии явилось все-таки лишь своеобразной данью почтения к родословной царствующего дома, и не более того. Ибо хоть и весьма искусной выглядела в устах этих господ устная геральдика, каждый из них в этом непростом разговоре в конце концов преследовал свои собственные и весьма шкурные интересы. И так происходило повсеместно, где только на оккупированную территорию ступала нога японца.

Несмотря на продолжавшуюся войну со всеми разрушениями, жертвами и трагедиями, все эти люди, являвшие собою сам дух военщины, японского милитаризма, без конца твердившие о своей офицерской чести, навязчиво демонстрируя свое безукоризненное знание родословной лицемерно обоготворяемого ими императора, на самом деле, как оголтелая заурядная уголовщина, постоянно и всюду совершали чудовищные преступления против мира и человечности. Во всем и везде безраздельно господствовала условная, расхожая самодзи[5], символом которой можно назвать сам по себе, разумеется, ни в чем не повинный столовый инструмент, имеющийся в каждой семье — миниатюрную круглую лопаточку. Подобно тому, как каждый японец, чтобы поесть, набирает из общего котла в свою тарелку положенную ему порцию риса, так фарисействовавшие в фальшивом культе Сына Неба его лукавые подданные, прикрываясь видимостью самопожертвования, гребли каждый сам по себе, свою «законную» добычу, что называется, лопатой.

Говоря проще, не было в Японии такого военного, который при удобном случае не брал бы все, что плохо лежит, не грабил бы в открытую и сам лично, и с помощью своих подчиненных.

— Не кажется ли вам, Коно-сан, — засюсюкал, приступая наконец к делу, Хирото Исикава, — что положенный в матросском рационе рис при малой подвижности матроса субмарины может отрицательно повлиять на обмен веществ в его организме? — Боясь преждевременного отказа на его предложение, он скороговоркой добавил: — Частично я мог бы восполнить сей пробел в нашей несовершенной медицине. Вместо рекомендуемого интендантами риса я могу передать на борт вашей субмарины равноценное количество гаоляна. Уверяю вас, он в условиях подводного плавания, необыкновенно полезен и значительно облегчает сам процесс пищеварения. Разница в стоимости одной тонны риса и гаоляна составит приблизительно двести тысяч иен, разумеется, в вашу пользу, которые, как мне кажется, вовсе не повредят вам… Родовая ваша усадьба, я надеюсь, находится в должном порядке…

Идя на такую крупную махинацию, Хирото Исикава ничем не рисковал: по товарным накладным, которые должен был ему подписать Юкио Коно, он просто недоливал тонну риса. Взамен ее грузил на подводную лодку соответствующее количество гаоляна, разницу в цене за всю партию в сумме 200 тысяч иен отдавал этому, как казалось, не такому уж и щепетильному в принципах подводнику. Оставляемый же у себя рис Исикава надеялся реализовать на черном рынке, бравшем за него, все это преотлично знали, вдвое, а то и втрое дороже.

Нисколько не опасался разоблачений и Юкио Коно. После выполнения задания, по возвращении в свой дивизион, он спокойно, все документы в идеальном порядке, отчитается перед интендантским начальством. Да и гаолян к тому времени весь будет съеден.

«А если вдруг что-нибудь и выплывет наружу, — думал про себя Коно, — хорошая выпивка или на худой конец небольшая взятка сделают свое дело. Так что выгода прямая и в любом случае…»

Расставаясь, офицеры стали во фронт и отдали друг другу воинскую честь. Исполнив этот обязательный во всех армиях ритуал, с преувеличенной церемонностью кланяясь в сторону стоявшего по стойке «смирно» Хирото Исикавы и пятясь задом, командир субмарины Юкио Коно вышел наконец из капитанской каюты.

Перейдя по сходням на свою лодку, он скомандовал в надводном положении «полный вперед», вывесив на борту флажком сигнал, означавший «счастливого плавания!». Такой же сигнал Юкио Коно увидел и на удаляющейся в открытый океан коммерческой баркентине.

Наш рассказ о только что произведенной на борту «Сакуры-мару», с позволения сказать, коммерческой сделке будет неполным и недостаточным, если для полной ясности не вскрыть здесь некоторые покрытые завесой тайны механизмы, с помощью которых так успешно обогащались разного рода «патриоты» Страны восходящего солнца.

Ставший предметом обмена в сделке Исикавы и Коно рис, как известно, один из основных продуктов питания в Азии — по соответствующему эквиваленту котировался тогда наравне с твердой валютой. Сюда обязательно надо добавить, что он учитывался к тому же в двух измерениях. К тому же всякий сколько-нибудь уважавший себя коммерсант не мог не учитывать конъюнктуру черного рынка. Капитан баркентины значительно преуспевал именно потому, что конъюнктуру эту он учитывал, и умело. Успешно используя также свои старые воровские связи, он держал своих агентов почти в каждом порту Юго-Восточной Азии и близлежащих островных государств. Будучи коммерсантом «от бога», Хирото Исикава знал все ножницы цен, манипулируя которыми в своих бесконечных операциях купли, продажи, обмена и кредита, он ловко, что называется, стриг купоны.

Должность командира баркентины, колоссально мобильной, давала Исикаве чистый доход, во сто крат превышающий должностной оклад капитана 1-го ранга военно-морских сил империи. Он, как прожженный биржевый брокер, одновременно вел массу транзитных торговых сделок, от которых также получал громадный доход. Часть этих сумм, выручаемых Исикавой, естественно, уходила на подкуп должностных лиц в главном интендантском управлении, на подношения в виде крупных вкладов в банки на имена непосредственных начальников. Хирото Исикава изобрел даже свой хитроумный способ дачи вознаграждений вышестоящим командирам, среди которых некоторые были в генеральском и адмиральском званиях.

Будучи старым, опытным разведчиком, он некоторое время изучал окружение соответствующего высокого чина, а также его ближайшие родственные связи. И вот какой-нибудь генерал в один прекрасный день вдруг узнавал, что у его дочери появилось подаренное ей колье, а сын щеголяет в легковом автомобиле последней модели. После такой казалось бы до удивления примитивной операции, он смело обращался к подкупленному им начальнику с любой просьбой и всегда добивался нужных для себя результатов. Благо, что, несмотря на свои чины, эти господа никогда не гнушались ничем в части стяжательства и получения огромных «дивидендов» при ведении большой войны…

Вернемся, однако, к нашему непосредственному повествованию. Крупно заработав на только что проведенной махинации с рисом, Хирото Исикава, направлявший свою коммерческую баркентину в заданный ей район океана, думал сейчас о новой, предстоящей ему сложной операции — одной из тех, о которых принято говорить только очень тихо, почти шепотом, потому что, идя на них, всегда можно попасть впросак даже таким изворотливым прохиндеям, каким был капитан баркентины Хирото Исикава.

Затевая такого рода махинацию, надо было твердо знать, что промахнуться в ней, просчитаться никак нельзя, поскольку она всегда должна быть только успешной. Ибо в противном случае, если кто-нибудь спросит потом о здоровье такого промахнувшегося, отвечающий, сделав скорбную мину и запустив глазные яблоки под лоб, к небесам, где, как утверждает священное писание, постоянно пребывает престол всевышнего, молча отведет свой взор в сторону и испустит глубокий, долженствующий быть исчерпывающим ответом вздох.

Хирото Исикава, как говорилось тут уже многократно, был очень опытный, бывалый служака и бизнесмен. И тем не менее на этот раз, несмотря на весь свой опыт и прозорливость, он, Хирото Исикава, чуть не влип в историю, настолько скверную, что дальше некуда. Дальше в таких случаях остается одно: после знакомства с военным прокурором и предъявленных им обвинений пустить себе пулю в лоб или, если повезет, торжественно сделать при всех харакири.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

О том, что в это время предпринималось на другом «берегу» в части содействия «успешному» завершению операции «Тени Ямато»

Убедившись, что управляемый германским резидентом Родригесом карантинный катер вышел из порта, Мигель Гомес прошел через таможню и направился обратно в гараж. Гомес знал, что контингент пограничной стражи, в котором он работал шофером, обслуживал не только этот порт, но еще и побережье Кадисского залива, ограниченного в его северной части чертою города Санлукар-де-Баррамед, на знаменитом мысе Трафальгар. Поэтому, усмехнувшись про себя, он подумал: «Жаль, что на своем «бюссинге» я не могу гоняться за катером по морю». Узнать, в какой точке побережья Родригес выгрузит ящики, Гомес, к сожалению, никак не мог. А знать это было необходимо хотя бы потому, что таким образом удалось бы, конечно, весьма ориентировочно, определить будущий курс надводного корабля или субмарины, которые, возможно, приняли груз себе на борт.

«А не исчез ли груз из катера за то время, пока я тут расхаживал по харчевням? — вдруг засомневавшись, подумал Гомес, но сразу поспешил успокоить себя. — Да нет же! Во-первых, за такой короткий срок у Родригеса вряд ли нашелся какой-нибудь транспорт, а во-вторых, на кой черт ему одному тащиться в море на катере, если там не окажется ящиков».

Больше ни о чем не раздумывая, Гомес зашел в гараж, выкатил принадлежавший лично ему мотоцикл, надел защитные очки и, прямо с места, на большой скорости рванул за город, туда, где в тайнике продолжала храниться его рация.

Выскочив на возвышенное место, уже далеко за городом, Мигель Гомес остановил мотоцикл, затем повернулся лицом к морю и стал всматриваться в маячившие вдали корабли. К этому времени катера уже нигде не было видно, так как он; наверное, успел пришвартоваться к одному из судов или успел скрыться за горизонтом.

Смотря на спокойную гладь моря, кое-где покрытую прогулочными и рыбачьими судами, Гомес на мгновение вновь превратился в английского разведчика Артура Портера-младшего. Переведя взор на левую сторону залива, ближе к мысу Трафальгар, которого в наступивших густых сумерках уже не было видно, он почему-то вдруг вспомнил, что именно здесь в далеком 1805 году английский флотоводец Горацио Нельсон в своем знаменитом Трафальгарском сражении наголову разгромил франко-испанскую эскадру.

По семейным преданиям Портеров, их далекий предок лейтенант королевского флота будущий сэр Арчибальд Портер тоже принял участие в этой битве. Бравый вояка в этом бою лишился трех пальцев на правой руке и левого уха, чем он невероятно гордился, особенно в старости, когда в кругу своих многочисленных домочадцев, собиравшихся у камина, уверял, что был тогда на флагманском корабле и сам воочию видел, как смертельно ранило адмирала Нельсона…

Артур Портер вновь включил мотор своего мотоцикла, подъехал к тайнику и так же, как в прошлый раз, развернул рацию. Текст новой, переданной им в эфир радиограммы, был таков:

«Лондон зпт отдел Европа зпт Доктору

По истечении четырех часов пребывания секретной документации на катере тем же лицом зпт о котором я сообщал пополудни зпт катер направлен в открытое море зпт где его поджидали два бронекатера пограничной стражи Кадисского региона тчк Кроме них зпт на горизонте замечен вымпел эсминца или фрегата испанского флота тчк Надо полагать зпт что этот эскорт собран для сопровождения катера карантинной службы дальше в открытое море зпт который и перегрузит документацию на подводную лодку или надводный корабль зпт находящийся вне видимости с берега тчк Если в ближайшее время мною будут выяснены какие дефис либо дополнительные сведения по этому вопросу зпт я сообщу их шифром без расписания тчк

Ц-159».

Забегая вперед, надо сказать, что Мигель Аугусто Гомес, он же Артур Портер-младший, агент Интеллидженс сервис, больше сообщить своим службам так ничего и не смог, а отправленные им радиограммы остались всего лишь небольшой, частной удачей в его многолетней и трудной разведывательной работе.

В специальной службе Интеллидженс сервис, ведающей делами Европы, донесение агента Ц-159 получил начальник отдела контрразведки полковник Гарольд Остин Адамс. Даже не предполагая о разглашении служебной тайны, всегда хранящейся у него за семью печатями, он созвонился с главным экспертом Адмиралтейства по вопросам контрразведки сэром Гарри Вильсоном и договорился с ним о встрече.

На следующее утро, наспех проглотив поджаренный бекон и гренки со сливками, выпив чашку цейлонского чая, сэр Вильсон прибыл на службу. Сделав несколько распоряжений по текущим делам, он направился в филиал офиса контрразведки, который находился в арендованном особняке какого-то лорда, расположенном в одном из живописных мест близ Лондона.

После взаимных приветствий оба по профессиональной привычке как-то настороженно оглядели друг друга и тотчас приступили к анализу имевшихся в их досье данных. Нужно было в срочном порядке придумать нечто противостоящее вдруг возникшей опасности, заключавшейся в расползании секретного оружия среди враждебных держав, практическая реализация которого в будущих военных действиях против стран антигитлеровской коалиции не сулила им ничего хорошего.

— Мне кажется, сэр, — сказал полковник Адамс, — нам придется пока что лишь сопоставить имеющиеся данные об этих проклятых чертежах, которые успели на сегодняшний день уже накопиться с обеих сторон, и наметить план действий на будущее.

— У меня никаких возражений, мистер Адамс, — согласился Гарри Вильсон и кивнул головой.

— К сожалению, кроме донесений наших агентов из Берлина о планах нацистской разведки и дополнительного сообщения резидента из Испании, ничего путного в нашем активе не имеется. Об операции наших коммандос, на которую мы напрасно ухлопали уйму времени, я не говорю. — Адамс слегка развел руками и горестно усмехнулся.

— Нет, почему же, мистер Адамс! — сказал сэр Вильсон. — Как вы мне доверительно сообщили, время вывоза чертежей в открытое море нам почти точно известно, а это уже само по себе весьма немаловажные для нас данные. Это наш актив. В пассиве же, на мой взгляд, нам следует учесть неизвестный пока курс надводного корабля или субмарины. Его, этот курс, нам нужно аналитически вычислить и предпринять самые энергичные меры к захвату или уничтожению чертежей.

— Все правильно, сэр! Но вы не забывайте об ограниченных наших возможностях для достижения этой цели. Не мне вам доказывать, что конвоирование транспортов с Американского континента для снабжения оружием, продовольствием и живой силой в операции «Оверлорд» в самое ближайшее время потребует еще больших усилий кораблей королевского флота. Кроме того, отвлечение некоторого количества сил для конвоирования транспортов, следующих по северной трассе в Россию, также не следует сбрасывать со счетов.

— И какой вы намерены сделать из этого вывод, мистер Адамс? — несколько обескураженный, спросил Гарри Вильсон.

— А никакой, — улыбаясь, сказал Адамс. — По-моему, нам не хватает сейчас пары сандвичей и по чашке горячего чая. После этого нам следует обязательно пригласить для участия в нашей совместной беседе контр-адмирала Мартина Юстиса Бима. Если вы с ним до сих пор незнакомы, я с удовольствием вас друг другу представлю. Прошу извинить меня, если я ошибаюсь, но мне сейчас пришла в голову мысль, что мы печемся больше об интересах янки. Правда, и мы будем иметь кое-что, если японцы используют эти ФАУ с помощью камикадзе. Но это уже совсем другой разговор. — Адамс нажал кнопку вызова. — А сейчас попьем чаю и заодно пригласим контр-адмирала Бима. Он в настоящий момент представляет ставку экспедиционных войск союзников в полевом штабе 21-й группы армий, входящих в состав этих сил под командованием фельдмаршала Монтгомери… Хочу сказать, мистер Вильсон, чтобы вы были поосторожней с этим Бимом. — Адамс пожевал сандвич и запил его чаем. — По-моему, Мартин Бим не столько представитель Айка, то бишь генерала армии Дуайта Эйзенхауэра, сколько полномочный соглядатай Управления стратегических служб США и его шефа генерала Донована.

Гарри Вильсон лишь сдержанно улыбнулся. «Полковник, — подумал он, — еще не знает, что мне самому только что присвоили вице-адмирала…» По своей прежней должности бывший контр-адмирал сдать дела не успел и распространяться на этот счет не стал, полагая, что полковнику Интеллидженс сервис знать об этом не обязательно.

— Да-а! — продолжал между тем словоохотливый полковник, — этот Бим успел уже до чертиков надоесть нашему фельдмаршалу, когда тот был еще генералом. Фельдмаршал Монтгомери (Бернард Лоу Монтгомери Аламейнский, так, кажется, теперь звучит его полное имя) вынужден был секретно просить Черчилля, чтобы тот отозвал Бима обратно: до такой степени он, Бим, совал свой нос куда не следует. Такое, знаете ли, не забывается скоро. Так что от присутствия этого Бима могут быть неприятные минуты.

Треп полковника продолжался еще с полчаса, но Гарри Вильсон слушал его только вполуха.

Дверь кабинета внезапно открылась, и вошел одетый в форму, сержанта английских военно-воздушных сил адъютант. Откозыряв, он доложил, что прибыл контр-адмирал Бим. Он в холле и ожидает приглашения.

«Неумный камуфляж, — подумал об адъютанте Гарри Вильсон. — Судя по выходкам и возрасту, он не менее чем капитан. Да и живот… Такого во всей английской армии днем с огнем не найдешь…»

— Хэлло! — обратился к присутствующим контр-адмирал Бим и поднял обе руки вверх, что означало приветствие. Полковник Адамс и Гарри Вильсон тут же встали со своих мест, и все обменялись рукопожатиями.

— Вы незнакомы, господин Бим? — спросил Адамс. — Это господин Гарри Вильсон — работник нашего, так сказать, морского генерального штаба. Прошу любит и жаловать!

Американский контр-адмирал, осклабившись в широкой улыбке, протянул для пожатия руку. И на этом вся процедура знакомства закончилась.

— Итак, господа, что у нас на сегодня? — усаживаясь в кресло, начал беседу Бим.

— Господин контр-адмирал, — сказал полковник Адамс, — сегодня у нас довольно-таки препаршивые новости: боши передали чертежи на ФАУ-1 японцам, и чертежи эти в настоящий момент плывут в метрополию. Надеюсь, дело это должно весьма заинтересовать как генерала Донована, так и комитет начальников штабов вашего «рейха». — Адамс изобразил на лице некоторое подобие улыбки. — Кроме того, на мой взгляд, об этом надо немедленно доложить президенту.

— Наш уважаемый президент господин Рузвельт вряд ли имеет возможность для занятий такими пустяками, а вот одному из помощников Донована я в ближайшее время новость сообщу. Этого будет вполне достаточно.

«Какая самоуверенность и какое невежество», — пронеслось в сознании Вильсона и, обращаясь к Биму, он сказал:

— Вы напрасно полагаете, господин контр-адмирал, что это, как вы изволили выразиться, пустяки. И сообщить об этом мы вас просим не просто вскоре, а буквально в сию минуту.

— Да, да, конечно… Я понимаю, — в явном замешательстве и несколько раздраженно ответил Бим. Наступила неловкая пауза.

— Господа, господа! — поспешил на выручку полковник Адамс. — Стоит ли здесь пикироваться… из-за каких-то чертежей! Давайте по-деловому обсудим наш вопрос.

Возникшее было неприятное напряжение было благополучно снято, и Адамс решил закрепить свой успех.

— Я хочу предупредить вас, господа, — продолжал он, — что на затронутый вопрос смотрю несколько иначе. Тогда японцы пустят в дело пилотируемые камикадзе ФАУ-1, а как мы убедились, перестраиваться на ходу они могут быстро, и когда в воздухе начнут взрываться тысячи наших «летающих крепостей» и «ланкастеров», — тогда все наши тонкости в разногласиях будут ни к чему. Тогда вплотную подойдет время за свои промахи отвечать нам перед своей совестью, вышестоящим начальством и собственным народом. — В голосе Адамса появились металлические нотки. — Этот вопрос, господин контр-адмирал, теперь больше ваш, чем наш. Мы добросовестно вели чертежи от Берлина до Кадиса, откуда они все-таки преспокойно из наших рук улизнули. Принятые нами некоторые меры по захвату или хотя бы уничтожению чертежей в пути следования, мягко выражаясь, оказались несостоятельными. Теперь ваш черед проявить заботу о них, ибо в противном случае дело в конечном счете обернется для нас множеством неприятностей. Вот почему по этому вопросу необходимо поставить в известность всех, кого только можно. Через двое суток давайте встретимся вновь и сообщим о предпринятых мерах с обеих сторон. Беру на себя смелость посоветовать вам, господин контр-адмирал, воспользоваться трансатлантической связью по кабелю, как самой быстрой и надежной в создавшихся условиях. Я кончил, господа!

В кабинете появился адъютант с подносом, на котором стояли бокалы с виски и, специально для Бима, коктейль. Выпили стоя и, расходясь, договорились о новой встрече, здесь же, через день.

Контр-адмирал Бим был честолюбивым, снобистски-высокомерным офицером, но даже он не предполагал, что наступит такой момент, когда он вдруг окажется на самом острие пристальнейшего внимания самых крупных военных чинов и государственных деятелей — таких, как генерал Донован, военный министр Генри Льюис Стимсон, начальник штаба президента адмирал Леги и сам президент США Франклин Рузвельт, не говоря уже о прочих должностных лицах во всевозможных аппаратах различных министерств и ведомств и в канцелярии Белого дома.

Стоило только дать ему по коду первое телеграфное сообщение о чертежах на ракеты ФАУ-1, которые, по всей вероятности, отправились в Японию морским путем, как из Вашингтона в адрес контр-адмирала Бима немедленно посыпались дополнительные запросы и уточнения, Нельзя сказать, чтобы это сообщение полностью привело в состояние шока всю администрацию Вашингтона, но что оно никому не доставило радости и все же создало определенный переполох, об этом можно было сказать точно. Теперь каждый американский государственный деятель, столкнувшийся с данной проблемой, прекрасно понимал, что значит допустить реализацию этого проекта японцами, какими громадными потерями для военно-воздушных сил антигитлеровской коалиции и американских в частности может эта реализация обернуться.

К тому же война в тихоокеанском регионе из-за полученных японцами преимуществ, которыми обладает ракетное оружие, может затянуться на непредсказуемые сроки, что в свою очередь вызовет дополнительные потери, материальные и людские.

Получив от одного из своих эмиссаров в Европе — контр-адмирала Мартина Бима очередное донесение, которое на поверку оказалось сверхважным, генерал Донован прежде всего доложил о нем военному министру Стимсону. В свою очередь тот, оценив важность возникшей проблемы, сразу пошел на доклад к президенту. Однако определять, какой именно из военных вопросов требует персонального рассмотрения самого президента — это входило в компетенцию начальника штаба адмирала Леги. Стимсон не мог его миновать и, попав к нему, подвергся форменному допросу и, естественно, не стал делать из своей проблемы секрета.

Адмирал флота Уильям Даниел Леги во второй мировой войне сыграл немалую роль. Назначенный в 1942 году начальником штаба верховного главнокомандующего вооруженными силами США, на посту которого был сам президент, он был еще и председателем комитета начальников штабов. В результате этих назначений у него в руках сосредоточилась огромная власть, которую он использовал не только по ее прямому назначению, но и стремился постоянно оказывать давление на президента в угоду военно-промышленным корпорациям США и тем реакционным кругам, чьи интересы не всегда совпадали с мнением и практическими шагами президента в проводимой им политике.

Особое положение среди высших чинов правящей американской верхушки занимал семидесятисемилетний военный министр Генри Стимсон. Он уже занимал эту должность в 1911–1913 годах. Позже, будучи специальным посланником США в Никарагуа, являлся одним из организаторов подавления сандинистского революционного движения. В 1928–1929 годах он был генерал-губернатором на Филиппинах, а в 1932 году возглавлял американскую делегацию на Всеобщей конференции по разоружению в Женеве.

Ярый враг всякого демократического и революционного движения, Стимсон выступал также против признания СССР де-юре и установления с ним нормальных дипломатических отношений. Введение Стимсона в состав правительства США в начале второй-мировой войны было своеобразной костью, брошенной Рузвельтом самым оголтелым империалистическим кругам, жаждавшим крови и денег.

И вот эти два знаменитых государственных мужа встретились в Белом доме и после обязательного обмена мнениями решили все же доложить президенту о создавшейся обстановке. В тот же день, во время очередного своего доклада Рузвельту адмирал Леги сообщил ему и новость о ФАУ-1. При докладе присутствовал и Стимсон. Президент отнесся к возникшей проблеме скептически и попросил начальника Управления стратегических служб США генерала Донована, чтобы тот потребовал от генерала Гровса полный отчет о положении дел с «Манхеттенским проектом». «В эту начавшую звучать фальшиво рапсодию, — сказал Доновану с усмешкою Рузвельт, — следует добавить еще несколько фальшивых нот, чтобы дисгармония, мой дорогой главный информатор, звучала всеми октавами сразу».

Этим необычным афоризмом Рузвельт дал понять своим собеседникам, что их опасения в части ФАУ-1 японской модификации совершенно напрасны, хотя и заслуживают некоторого к себе внимания.

— В силу создавшейся обстановки, — сказал Рузвельт, — коль ваши люди пронюхали это дело, вам, дорогой Леги, следует довести решение возникшей проблемы до ее логического конца. А вам, мистер Стимсон, давно уже пора перестать говорить об опасности там, где ее вовсе не существует.

Так старина Стимсон получил от президента выволочку и понял, что Леги, не отговорив его от этой затеи, в сущности подставил его вместо себя под удар.

— Однако не следует все же вовсе пренебрегать возможной опасностью, — вставил обиженный рузвельтовской репликой Стимсон. Рузвельт только посмотрел в его сторону, но ничего не ответил, а затем, обращаясь уже ко всем присутствующим, сказал:

— Господа! Если от осуществления «Манхеттенского проекта» мы получим все, что ожидаем, то, как заверял меня в письме Альберт Эйнштейн, нам не страшны будут никакие ФАУ, будь они даже в руках дьявола. Кстати, Донован, передайте лично от меня генералу Гровсу, чтобы Роберт Оппенгеймер, Нильс Бор, Энрико Ферми и прочие эпикурейцы, включая сюда и Эйнштейна, ни в чем не знали нужды, как в личном плане, так и в смысле проводимых экспериментов.

«Пока я осмыслю задание президента, у меня наверняка прибавится седины», — так думал Донован по дороге из Белого дома в Управление стратегических служб.

Рабочий день генерала Донована все больше уплотнялся, Бывали случаи, когда напряженность в сообщениях нагнеталась часами, и на срочную связь с агентурой уходили целые ночи. Теперь же, сидя на мягком сиденье «линкольна», он пытался решить, кому же все-таки поручить это сложнейшее дело с чертежами ФАУ-1.

«Придется, видать по всему, посоветоваться со своим секретным помощником», — решил, наконец, Донован. И вдруг, почувствовав усталость, велел шоферу доставить его домой. К слову, «секретный помощник», правая рука Донована в Управлении стратегических служб, служил ему «за доллар в год».

Такую роскошь позволяли себе олень высокопоставленные господа, располагающие солидным состоянием, а также имевшие весьма значительные интересы в тех ключевых областях истеблишмента, которые они якобы обслуживали бесплатно. Как правило, они занимали очень высокие посты, но не ради окладов, а затем, чтобы иметь возможность влиять на положение дел на том или ином участке политики и экономики. Так что и этот символический доллар, этот их в сущности фиговый листок, не мог прикрыть ту неистовость, с которой подобные миллионеры и миллиардеры поклонялись своему божеству- Мамоне. Среди этих господ считалось предосудительным афишировать работу «за доллар», так как и дураку было ясно, что тут дело нечисто, и поэтому каждый был волен думать: «Или он круглый идиот, или большой жулик, середины здесь быть не может».

Тут, пожалуй, следует добавить, что в эпоху товарно-денежных отношений сверхоригинальная филантропия, от кого бы она ни исходила, и в самом деле подозрительна. И если бы эти два понятия когда-нибудь совпали, то, наверное, и сам Конфуций совместно с Диогеном Синопским, узнав о подобной аномалии, только развели бы руками. А если попытаться, например, прокомментировать всерьез знаменитую сентенцию о том, что всякий, мол, старается как-то объехать другого «на кривой», то боюсь, что некоторые открывшиеся тут истины бумага не выдержит, тем паче, если она будет далека от дипломатической лексики.

На следующий день, после ленча, Донован собрал весь свой синклит, состоявший из помощников начальников ведущих отделов и стратегических направлений, чтобы еще раз прозондировать, на кого же следует положиться в предстоящем деле. Боясь утечки информации, генерал ни словом не упомянул о ФАУ-1 и поставил в повестку совсем иные вопросы, чтобы в ходе их обсуждения еще раз присмотреться к своим людям, и только в конце заседания окончательно, склонился к мнению, что лучшей фигуры, чем его сверхсекретный помощник, ему не найти, что обеспечить успех этой операции может только он один.

Закончив заседание, он громко объявил, что все свободны, а его, секретного помощника, попросил задержаться еще на пару минут. Эта пара минут тянулась полтора часа, в течение которых они подробно обговорили всевозможные перипетии затронутого вопроса.

Окончательный выбор Донован остановил на этом своем помощнике по разным причинам. Во-первых, в случае провала отвечать за дело будет сам «работник за доллар»; во-вторых, родственник по материнской линии покойного Карнеги может плевать на всех, не исключая и его — Донована, ибо, как однажды заявил один из миллиардеров: «Это наша Америка, и никаких гвоздей, и чтобы, упаси бог, из вашей среды от этого кого-нибудь не стошнило!»

Так он разъяснил существо дела прямо в лицо обалдевшим сенаторам, ведшим беседу с ним на довольно щекотливую тему. Итак, наступил период, как сказал подручный Донована — мистер Смит, «полной нейтрализации японских возможностей с целью использования полученных ими от Гитлера чертежей на ракеты ФАУ-1».

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Как начиналась завершающая фаза операции «Тени Ямато» и какие сложности при этом возникли

Лейтенанта береговой службы, весьма бравого катерника и в прошлом первого драчуна в порту неожиданно вызвали в штаб береговой охраны. В Сан-Франциско просто так еще никого в штаб не вызывали. Шла вторая мировая война. Одни, в особенности те, кому сам черт не брат, хотели в ней хоть как-то отличиться, другие думали лишь об одном: как бы уцелеть до следующего раза. К первой категории как нельзя лучше подходил лейтенант Хасегава. Еще в самом начале войны закончив военно-морское училище по классу подводников, он, однако, по настоянию отца — владельца преуспевающей адвокатской фирмы, обслуживающей в основном богатую прослойку населения азиатского происхождения, пошел служить на бронекатер.

Как обычно, заблуждаясь по молодости, Хасегава рассчитывал, что при желании он вполне сможет реализовать свои возможности, а также знания в условиях военного времени, Придерживаясь другой точки зрения, старый адвокат немало удивлялся, отчего это дети не всегда хотят использовать дополнительный стимул, чтобы стараться преуспеть на службе при помощи толстой чековой книжки их родителей? Ведь родители чаще всего так хотят именно этого!

Рожденный от смешанного брака, отец его был стопроцентный американец, а мать — кореянка, Хасегава через прадеда своего, японца, корнями генеалогического древа уходил в почву Страны восходящего солнца.

По прибытии в штаб лейтенант Хасегава сразу же был препровожден адъютантом к контр-адмиралу Чарльзу Хатчисону Стерлингу. Чуть позже Хасегава сообразил, что, судя по задававшимся вопросам, беседа с ним носила всего-навсего ознакомительный характер. Тем не менее во время разговора, чтобы дополнительно выяснить и внутреннюю сущность выбранного им протеже, контр-адмирал вдруг спросил:

— Мне стало известно, вы не женаты. Тогда скажите, пожалуйста, чем могут вас прельстить обыкновенные женщины? — И Стерлинг уперся взглядом в лейтенанта, покрасневшего от такого неожиданного вопроса.

— Если вы не возражаете, господин контр-адмирал, то на ваш вопрос я отвечу пространно… Но заранее оговорюсь, что с мнением о женщинах моего любимого учителя философии в Калифорнийском университете мистера Гарри Кемпбелла я весьма солидарен…

Скрестив руки на груди и откинувшись в кресле, контр-адмирал стал с любопытством слушать лейтенанта.

— Смелее, лейтенант, смелее! Не бойтесь, если даже хватите лишку.

И Хасегава, улыбнувшись, продолжал:

— Как-то мы, группа бывших студентов, пришли поздравить нашего профессора с днем рождения (кстати, он у него совпадал с сочельником), и в беседе ему был задан аналогичный вопрос. Задан он был присутствовавшей вместе с нами угасшей кинозвездой, тогда же снимавшейся уже только в массовках. Не задумываясь, профессор сказал: «Сегодня мне исполнилось ровно девяносто лет. И тем не менее душой я не чувствую себя в этих вопросах в отставке. Вернее будет сказать, что я нахожусь в запасе и даже не считаю себя в последнем ряду. Когда я, в мои молодые годы, жил в кампусе, в студенческом городке университета города Беркли, то насмотрелся всего. Вы можете считать меня реакционером, но я всегда был против полной эмансипации женщин. У них ведь совершенно другой образ мышления: наивность и надежность чередуются подчас с жестоким, далеким от здравой человеческой логики практицизмом, а в поступках своих они давно поставили рекорд никем до сих пор не понятой непредсказуемости! Вот мне, как я уже сказал, девяносто лет, но если вы меня спросите, понимаю ли я что-нибудь в женском характере, я вам отвечу: черта с два! И вряд ли что к этому можно добавить… Когда однажды, еще задолго до этой дурацкой войны, мне пришлось быть гостем университета Басэда, и шутки ради я задал японскому коллеге подобный же вопрос, он ответил: «Мистер Кемпбелл, задайте что-либо полегче!» И напрочь отказался продолжать на эту тему разговор. Вы только посмотрите вокруг, что они, кроме своей основной обязанности — продолжения рода, — представляют из себя в смысле покоя души, моральной устойчивости и постоянства? Семьдесят процентов разводов совершаются по их инициативе, и цифра эта имеет тенденцию к росту. Это говорит о том, что они буквально отбились от рук! Что же касается лично меня, то в данном случае, милая леди, я беру в расчет лишь философско-нравственную сторону дела, ибо к этому обязывает возраст. И еще скажу, что все извращения в любви, прочие отклонения от моральных норм — все это тоже от женщин…

Выслушав этот нелицеприятный монолог, наша звезда лишь недовольно дернула плечиком. А задан вопрос, как выяснилось после, был совсем неспроста: у старика в банке имелся счет, выражавшийся цифрой со многими нулями. Эта же намотавшаяся по свету дива уже семь раз выходила замуж, и все неудачно. Каким образом она затесалась в нашу компанию, непонятно. Вероятнее всего, прознав о его дне рождения и зная, что он холостяк с тугим кошельком, она с кем-то из своих очередных поклонников напросилась на этот маленький, дорогой для нас праздник… Вот как, господин контр-адмирал, я могу ответить на ваш вопрос… Простите великодушно, если я говорил слишком долго.

В ходе дальнейшего разговора контр-адмирал интересовался тем, как хорошо знает лейтенант внутреннее оборудование и вооружение современных подводных лодок, и, судя по всему, командир бронекатера береговой службы сумел произвести и здесь вполне благоприятное впечатление.

Лейтенант Хасегава получил два дня отпуска. Уезжая, он должен был оставить номер телефона и адрес, с тем, чтобы в случае необходимости его могли отозвать. Он также был информирован, что некое высокопоставленное лицо из Вашингтона интересуется им и что поэтому, после возвращения из отпуска, его вновь вызовут для беседы, которая, вполне возможно, решит дальнейшую его судьбу. О характере бесед с ним, сказал на прощанье контр-адмирал, никто, включая и родственников, знать не должен.

Свой отпуск Сацуо Хасегава провел в доме за чтением книг, хотя самым любимым его занятием, еще со школьных лет, всегда было каратэ. Первые уроки этого вида борьбы он получил от своего отца, Когда мужская часть семьи собиралась после ужина в просторном холле на первом этаже их дома, на пол бросали широкие татами и начинались упорные, длительные упражнения, отработка приемов, порою очень трудных и опасных.

Последний, день пребывания в отпуске подходил к концу. Лейтенант Сацуо Хасегава, лежа в гамаке, натянутом между деревьями в небольшом, окружавшем дом садике, заканчивал чтение нового детективного романа. На какое-то мгновение, утомленный, он задремал и не заметил, как к нему подошла его старая няня негритянка Кларин. Она громко окликнула своего любимца, обожаемого Сацо, сказав, что его зовут к телефону.

Взяв трубку, Хасегава услышал незнакомый мужской голос. «Вас беспокоит адъютант контр-адмирала Чарльза Стерлинга подполковник Малкольм Доббс, — зарокотал голос на том конце провода. — Вам предлагается немедленно прибыть в штаб береговой охраны». И подполковник назвал отдел морского штаба, где в настоящий момент находился ожидающий Хасегаву контр-адмирал. Назвав точное время предстоящей встречи, подполковник повесил трубку.

Буквально через несколько минут, переодевшись, предупредив, чтобы его не ждали к ужину, лейтенант Хасегава вышел из дому и сел в свой «шевроле».

Прибыв на место, он в точно указанное время открыл дверь кабинета, в котором его уже ожидал начальник оперативного отдела штаба контр-адмирал Стерлинг. Как-то необычно, озабоченно поздоровавшись, контр-адмирал выразил сожаление, что, ввиду срочности предстоящего дела, беседа их на этот раз будет краткой. Но он надеется, что разговор их пройдет в обстановке полного взаимопонимания и необходимое, обоюдное согласие сторон будет достигнуто быстро. Затем хозяин кабинета представил лейтенанта сидевшему тут же в кресле, одетому в цивильное платье уже немолодому седовласому мужчине. Невольно почему-то щеголяя своей отличной воинской выправкой, Хасегава щелкнул каблуками в приветствии, в ответ, не вставая из кресла, седовласый ответил ему учтивым поклоном.

Затем контр-адмирал, извинившись, вышел из кабинета.

Махнув рукой с зажатой в ней погасшей трубкой, сидевший в кресле попросил лейтенанта сесть напротив, в такое же кресло. Немного помолчали, уставясь друг на друга откровенно любопытным, изучающим взглядом.

— Итак, лейтенант Хасегава, насколько мне известно, вы командир бронекатера из береговой службы дивизиона? Место дислокации — Сан-Франциско? — произнес наконец седовласый.

— Так точно!.. Не знаю, как вас… — несколько неуверенным голосом подтвердил Хасегава.

— Называйте меня мистером Смитом, мое полное имя — Питер Фитцджеральд Смит — вам ничего не говорит… пока. Я — из Вашингтона. Вы, может быть, слышали что-либо о существований Управления стратегических служб и о генерале Доноване. Так вот, в настоящий весьма тяжкий и ответственный момент нашей отечественной истории, я имею честь служить именно у этого глубоко уважаемого мною человека в должности одного из его помощников. Я нахожусь здесь по его личному поручению. Сразу открою вам секрет: мы довольно тщательно изучили ваше досье и в полной мере хотели бы воспользоваться незаурядными способностями, которыми вы обладаете… Если сейчас мы с вами обо всем договоримся, вам в ближайшем будущем надлежит выполнить задание, которое под силу только таким, как вы, одаренным, на наш взгляд, личностям. Нас прежде всего устраивает безукоризненное знание вами японского языка и навыки профессии подводника, которые вы получили в училище. Короче говоря, мы предлагаем вам перейти на службу в Управление стратегических служб США с повышением воинского звания до капитан-лейтенанта и, естественно, с соответствующим денежным содержанием. Плюс, разумеется, разного рода поощрения и награды за каждое успешно выполненное задание… Сейчас наступает особенно ответственный момент в операциях по разгрому противника. И теперь, как никогда, мы не можем обойтись без хорошей разведки… Короче говоря, прошу вас, лейтенант, это наше предложение хорошенько обдумать и дать ответ не позднее десяти утра завтрашнего числа. Если же вы найдете возможным согласиться прямо сейчас, то мы немедленно приступим к практическим переговорам и разработке в деталях вашей первой операции.

— Да, конечно! Я уже сию, минуту могу сказать вам, что я согласен. Я согласен, мистер Смит! — горячась, не скрывая своего сильного волнения, произнес Хасегава.

— Хорошо! Вернее, очень хорошо, лейтенант! — воскликнул явно обрадованный Смит. — Иного ответа я от вас и не ожидал. Так что перейдем, пожалуй, непосредственно к нашему делу… И первое, что я должен вам сказать…

И мистер Смит предупредил об особой ответственности, которую с настоящей минуты возлагает на свои плечи молодой лейтенант. Кроме сделанной сегодня подписки о безусловном соблюдении строжайшей тайны, он должен был также принять присягу, нарушение которой карается жесточайшими репрессиями, если не сказать больше.

— Не скрою, дорогой Хасегава, дело, которое мы сейчас намерены вам поручить, чрезвычайно серьезно, — после некоторой паузы сказал Смит. — В случае успешного его выполнения вы будете награждены Золотой медалью конгресса США с единовременным денежным вознаграждением в размере ста тысяч долларов.

— Я еще раз подтверждаю, что согласен. Я готов… Я полон решимости выполнить любое ваше задание!.. — сказал Хасегава с большим воодушевлением.

— Да, да, разумеется, мы в этом не сомневаемся, лейтенант, — с неожиданной сухостью перебил его Смит. — Тем не менее умерьте свой пыл и впредь зарубите себе на носу: люди нашей профессии не должны столь восторженно раскрывать свои чувства. Плохо сдерживаемые эмоции, дорогой Хасегава, способны принести нам только вред. И вообще старайтесь быть как можно более рациональным. Сухой и холодный, но быстрый и точный расчет — вот истинный бог всякого сколько-нибудь стоящего разведчика. Учитесь рассчитывать варианты. Варианты, варианты и еще раз варианты! Их у вас всегда должно быть больше, чем у международного гроссмейстера, чемпиона мира по шахматам. И еще — помните, что хорошее начало — это вовсе не означает, что обеспечено успешное окончание. Запомните: нам важен не дебют, а эндшпиль…

Последние фразы, вопреки своим поучениям, Смит произнес несколько с пафосом, поднявшись из кресла и прохаживаясь по кабинету.

— Ну да ладно! Это я так, к слову, в порядке, извините, лирического отступления. Уж больно все-таки вы молодой еще человек, — как бы спохватившись и возвращаясь в свое кресло, сказал Смит. — Ну а теперь, дорогой коллега, перейдем непосредственно к заданию. Начнем с того, что обозначим наши цели и те средства, которыми располагаем для их достижения… Да, простите, еще одно маленькое отступление… Как нам известно, отец ваш — член демократической партии, играет не последнюю скрипку в комитете штата при выборах губернатора и президента США. Нам кажется отрадным и то обстоятельство, что вы всецело разделяете политическое кредо родителя. В ближайшем же будущем вам представится прекрасная возможность на практике доказать преданность демократической партии и ее идеалам. Теперь по существу операции… Как вам известно, у фюрера и всех его союзников дела сейчас швах. Как сказал недавно один мой приятель поляк, военно-концертная увертюра Гитлера обернулась заурядной авантюрой. Но что сейчас для нас важно в особенности, так это то, что и на Тихоокеанском театре военных действий, у дальневосточного германского партнера, положение аналогичное. То есть я хочу сказать, давно и всем ясно, что Япония тоже обречена на разгром. Победа над японским милитаризмом обеспечена, однако нам не безразлично какой ценой. Так вот один из аспектов нашей с вами многотрудной задачи заключается в том, чтобы на завершающем Этапе этой войны не допустить лишних потерь как в технике, так и в личном составе армии и флота США. Их, эти потери, необходимо свести на нет. Агентурные сведения ж, которыми мы располагаем, говорят о том, что по приказу Гитлера техническая документация на производство самолетов-снарядов ФАУ-1 в ближайшие дни будет полностью передана Японии. Что это означает, я надеюсь, вы понимаете, молодой человек?

Хасегава молча кивнул головой.

— Это значит, дорогой мой лейтенант, что сухопутные силы империи готовятся оказать нам решительное сопротивление в географических границах метрополии, и для этой цели в помощь тяжелому оружию намерены использовать немецкие ФАУ-1. По полученным из Японии сведениям, в двух префектурах уже подготавливают стартовые площадки для пуска первых, пока экспериментальных, ракет. Кроме того, нам известен приказ начальника генерального штаба военно-морских сил Японии о безотлагательной подготовке пилотов-смертников для использования их потом в управлении ракетой ФАУ-1. Таким образом, будет создан, судя по всему, гибрид самолета-снаряда и так называемого камикадзе. Не надо иметь особого ума, чтобы понять, что все это направлено на затяжку войны, войны с ее невосполнимыми потерями на полях сражений. С реализацией замысла противника резко возрастает эффективность его действий. Поэтому смысл намечаемой операции состоит в том, чтобы действиям противника противопоставить свои с тем же, если не с большим эффектом. Вскоре к нам должен подойти представитель комитета начальников штабов полковник Майкл Робинсон. На него возложено обеспечение того этана операции, на котором вы должны быть внедрены в качестве пассажира на вражескую субмарину. Задача, я осмелюсь сказать, не из легких, но тем не менее риск тут начисто исключен. Буквально не более трех недель назад возле острова Гуадалканал мы захватили поврежденную японскую подводную лодку, где наряду со штатным экипажем находился японский разведчик. Это офицер — кадровый сотрудник ведомства небезызвестного генерала Кэндзи Доихары, который с большими полномочиями направил его в качестве американского военнослужащего, якобы выходца из Японии, в штаб Тихоокеанского театра военных действий или для последующего внедрения хотя бы в одно из соединений флота США. При нем обнаружен мандат. Но чей он — сказать трудно: японские удостоверения личности, как известно, не имеют фотографий, по которой можно было бы точно установить личность ее владельца. Одни только иероглифы. Теперь, если у вас ко мне есть вопросы, задавайте их мне без стеснений.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Хасегава. — Я пока хочу сказать вам вот о чем… Поскольку операция наша исключительно важна, мне, я полагаю, уже с самого начала следует удерживать свое служебное положение в рамках обыденности. Например, я считаю, что среди сослуживцев мой перевод необходимо официально оформить как переход по профессиональной принадлежности на субмарину, которая стабильно используется для проводки конвоев через Атлантический океан. После получения предписания о переводе как таковом, мне придется об этом похвастаться одному-двум сослуживцам и потом, на прощанье, организовать небольшую пирушку.

— Браво, лейтенант! Именно так, — чтобы не привлекать внимания. Подобными ходами мы убьем сразу двух зайцев: оформим ваш перевод якобы на службу в Атлантику и заодно перебросим вас без особой помехи и излишней конспирации в Нью-Йорк, откуда с первым же конвоем вы отправитесь в Лондон.

В кабинет вошел военный со знаками отличия полковника сухопутных войск. Его моложавое лицо светилось мягкой улыбкой и щедрой доброжелательностью, впрочем, явно отрепетированными, чисто профессиональными, как у всякого хорошо воспитанного, бывалого служаки.

— А-а! Бот и долгожданный полковник Робинсон! — тоже с безупречно вышколенной, казенной приветливостью воскликнул Смит. Полковник поздоровался с мистером Смитом как со старым знакомым и тут же был представлен Хасегаве. Слегка наклонив голову набок и глядя на молодого офицера все с той же улыбкой, полковник Робинсон сказал:

— Я слыхал о вас, лейтенант, много хорошего. Рад, очень рад знакомству! Должен, однако, сказать, мы вас кое-чему научим, кое-что вам покажем. А кое-что вот сюда вберете и сами. — Тут, продолжая улыбаться, полковник покрутил пальцем около виска. — Так что сделаем из вас пятизвездного генерала, а там, глядишь, к концу тысячелетия, вы и до министра вооруженных сил дотянете.

Довольный своим солдатским юмором, Робинсон громко засмеялся и, похохатывая, слегка похлопал юного лейтенанта по плечу. Смит тем временем попросил офицеров подойти к карте, висевшей на стене кабинета.

— У меня тут есть некоторые соображения относительно предстоящего маршрута, которым наш молодой коллега должен отправиться на задание.

Смит подошел к карте и свободной рукой отдернул закрывавшую ее шторку. Их взорам предстала карта морей и океанов обоих полушарий, с нанесенными на них оптимальными воздушными, водными и подводными трассами между предполагаемыми точками воздушных коммуникаций. На ней были также показаны направления течений, «розы ветров», глубина надводных подходов к различным мысам, островам и некоторым другим частям суши, которые, между прочим, почти никогда не используются ни рыболовными, ни коммерческими судами, а в ряде мест не имеют даже толкования в лоциях.

Сразу перейдя на деловой, официальный тон, Смит приступил к подробному изложению своего замысла, суть которого вкратце сводилась к следующему.

Из Сан-Франциско на специальном самолете военно-воздушных сил лейтенант Хасегава будет переброшен в Нью-Йорк. Расстояние между этими городами в четыре тысячи километров, с учетом встречных воздушных потоков и если возникнут непредвиденные преграды (вынужденная посадка и прочее), он сможет покрыть максимум за сутки. Далее, до Лондона господин Хасегава может отправиться водным путем, на крейсере в составе любого конвоя. В таком случае на преодоление трех тысяч двухсот сорока морских миль, если иметь в виду, что средняя крейсерская скорость составляет двенадцать узлов, ему понадобится около тринадцати суток. То есть, всего, стало быть, четырнадцать. Две недели для того, чтобы добраться всего лишь до Гибралтара, в то время как предстоит огромный еще путь до Порт-Саида и далее на Аден, — нет, такую роскошь мы, конечно же, позволить себе не можем. Поэтому я предлагаю в дальнейшем только одно, воздушное, средство передвижения: на крылатой лодке — гидросамолете «Каталина». Если все и пути будет складываться благополучно (при условии, что Гитлер к этому времени не успеет захватить Испанию и не блокирует таким образом Гибралтар), с учетом двух необходимых посадок на техосмотр и дозаправку, — весь колоссальный путь в двенадцать тысяч четыреста километров господин Хасегава покроет примерно за тридцать восемь часов. Конечно, такой вояж по воздуху весьма непрост, господину Хасегаве придется порядком помучиться, но тут ничего не поделаешь, зато он наверняка успевает на рандеву с рейдером.

— Господа! Если мои предложения вас устраивают, давайте мы их утвердим официально и я тут же доложу английскому Адмиралтейству о результатах нашего с вами совещания и стану просить о тщательной подготовке гидросамолета к рейсу. Вам же, капитан-лейтенант, — это новое воинское звание Хасегавы мистер Смит назвал как бы невзначай, оговорившись, но все слушавшие его офицеры переглянулись, сам же Хасегава едва заметно кивнул головой, — вам, капитан-лейтенант, в течение этого времени следует еще раз и тщательнейшим образом, до мельчайших деталей продумать свою легенду. Вам предстоит войти в свой новый образ до такой степени, чтобы даже родная мать того джапа, за которого вы собираетесь себя выдавать, признала вас за своего сына. Отныне вы — японец Дзиккон Нумато. Вместе с полковником Робинсоном приступайте к делу с завтрашнего дня. Тренировка, тренировка и еще раз тренировка! Имейте в виду, будущий Дзиккон, что вам даже чертовы иероглифы — ту самую писанину, которую мы отобрали у джапа, — надо выучить назубок. Там, кстати, имеется и пароль, который в целости сохранен нами. И как хорошо, что мы не дали этому джапу уничтожить его клочок! В нем наши японоведы обнаружили подробнейшие инструкции, составленные неким, надо сказать, истинным ниходзином[6]. Составлена эта инструкция на японском языке в стиле хирагана, в отличие от так называемой катаканы, существующей главным образом для обозначения заимствованных понятий. Этот Дзиккон Нумато — примерно вашего возраста и, как он сам признался, является активистом ассоциации помощи трону — организации сугубо фашистского толка, созванной из бывших членов недавно распущенной партии Сэйкай. В свое время ее возглавлял бывший премьер-министр Японии Такахаси Корэкие. В 1936 году он, будучи министром финансов, был убит фашиствующими офицерами из реакционной буржуазно-помещичьей партии, прекратившей свое существование в 1940 году.

Все это вам, господин Хасегава, необходимо знать очень хорошо, раз вы уж собираетесь войти в среду этих молодчиков…

Итак, господа, вернемся к обсуждению выбираемого нами для господина Хасегавы маршрута. Мы с вами установили, например, что от Сан-Франциско до Лондона рейс продлится около четырнадцати суток. Если же прибавим сюда еще воздушную часть маршрута (не менее тридцати восьми часов), то наш герой в порту Коломбо на рыбацком причале сможет оказаться к исходу шестнадцатых суток пути. Если прибавим сюда вояж на одной из ранее арендованных нами рыбацких шхун, уже оказывавших подобные услуги, то получится: от причала Коломбо до точки рандеву, с фальшивой баркентиной время плавания составит приблизительно 30–40 часов, то есть чуть больше трех суток. Прикинем еще раз для ясности: расстояние по прямой до Коломбо равно тысяче пятистам километрам, или восьмистам морским милям, что при скорости хорошо оснащенной рыбацкой шхуны в десять-двенадцать морских милей в час и даст те трое суток, которые мы тут и принимаем в расчет. Таким образом, уважаемые господа, весь маршрут уложится в девятнадцать суток с небольшим — в срок для нас вполне приемлемый. Чрезвычайные заботы и заурядные хлопоты, так же как и непредвиденные ЧП на свои широкие плечи возьмет господин полковник, как полномочный представитель комитета начальников штабов, которому по пути следования будут подчинены все службы, имеющие к этой операции хоть какое-то отношение.

Баркентина, которую мистер Смит окрестил как фальшивую, была одной из тех кораблей-рейдеров, которые обеспечивали всем необходимым подводные лодки императорского флота Японии, корда автономное их плавание проходило на пределе технических и других возможностей. Во главе этой баркентины находился, как нам уже известно, капитан 1-го ранга Хирото Исикава, деятельность которого неусыпно контролировалась Управлением стратегических служб, вернее, тем его отделом, что вел наблюдение за ходом военно-морских операций особого свойства, в рамках функций, вмененных ему, этому отделу, еще в пору создания этой части вооруженных сил, необходимых для защиты национальных интересов США, для действий во всех затронутых войной регионах земного шара. То есть создание таких частей явилось практическим воплощением печально известной доктрины Монро «Америка для американцев», приведшей к полной зависимости стран Латинской Америки, да и не только Латинской, от узкоэгоистических интересов Соединенных Штатов. Но по существу вся эта зависимость не была обусловлена какими-либо конкретными, четко сформулированными положениями доктрины и понималась весьма просто. В этой-то нечеткости, неопределенности и заключалась вся гибкость и изощренность проводившейся политики: жизненные блага в этих странах распределялись местной олигархией довольно примитивным способом по принципу — лишь бы не нарушалось воспроизводство почти даровой рабочей силы. Причем очень строго следили за тем, чтобы не дай бог не восторжествовала настоящая демократия.

Так называемая «подлинная демократия», как и сам даже образ жизни, навязывались извне, импортировались сюда, конечно же, из Соединенных Штатов Америки и были американской демократией и американским образом жизни, Всякая иная демократия и всякий иной образ жизни решительно отвергались, и если что-нибудь этакое иное пыталось здесь возникнуть, в интересах «защиты демократии» всегда следовало вмешательство великого северного соседа, после чего местное руководство той или иной латиноамериканской страны, вместе с его очередным обанкротившимся диктатором, вмиг летело вверх тормашками, и следующее за ними «избранное богом и людьми» правительство быстренько намечалось, между ленчем и освежающим коктейлем, в стенах американского посольства. В связи с экспортом «демократии» из США уместно здесь вспомнить бытовавшую в Старом Свете в средние века притчу «О неком мяснике», бойко торговавшем колбасой из рябчиков, которую под большим секретом изготавливал в пропорции: один рябчик — один конь. Дознавшись об этом, возмущенные покупатели повесили торгаша вверх ногами в проеме двери его же собственной лавки. В какой-то мере сочувствуя столь печальному исходу, можно, однако, надеяться на то, что сегодня получившим немалый исторический опыт Соединенным Штатам подобное возмездие не грозит.

Классическим примером «независимого» маленького государства уже в наши дни можно считать Гаити — типичную монополию США, в которой они, США, делают все, что им вздумается. Одни только так называемые «выборы», которые «колыбель демократии в Новом Свете» организует в этой стране, чего стоят! Если бы свидетелем таких политических кампаний мог быть вставший из гроба настоятель собора Святого Патрика преподобный Джонатан Свифт, свой знаменитый трактат «О выборах» он наверное с удовольствием интерпретировал с учетом нынешней политической обстановки в США и их демократическую и республиканскую партии переименовал бы в партии «тонких» и «толстых», рассказав о том, как одна из них — «тонкие» — из соображений принципиальных разбивает яйца с острого конца, а другая — «толстые» — из не менее принципиальных соображений, находясь в оппозиции к «тонким», бьет свои яйца с другого, тупого конца.

Так обстоят дела в Северной метрополии. Не то — в странах Южной Америки, особенно в зоне Карибского бассейна. Здесь царит такое невероятное количество самых разных, взаимно исключающих друг друга партий, «доктрин» и «концепций», что впору в связи с ними говорить о той собаке, которой крутит ее собственный хвост.

Итак, капитан 1-го ранга императорского флота Японии Хирото Исикава волею судьбы стал агентом Управления стратегических служб США за номером Х-102. На этот позывной, соответствующий заданной волне, он был обязан откликаться по рации в определенный расписанием час. И сам процесс его вербовки прошел, как мы видели, быстро и без каких-либо проблем. Японские субмарины, базировавшиеся в основном на острове Окинава, в середине 1942 года с целью «свободной охоты» на англо-американские и австралийские транспорты курсировали в районе между группами Марианских, на севере, и Соломоновых, на крайнем западе, островов.

Кроме базового, на острове Окинава, они имели еще и дополнительное обеспечение в портах захваченного ими Филиппинского архипелага, а также от закрепленных за ними сторожевых кораблей из небольших японских флотилий и от отдельных военных транспортов, эсминцев и попутно специально оборудованных для выполнения особо секретных заданий мобильных рейдеров.

В районе островов в ночь на 27 января 1942 года разыгрался жестокий шторм. Плывшая к очередной субмарине «Сакура-мару» в результате этой непогоды потеряла даже ориентиры и, таким образом отклонилась от места встречи почти на сто миль в сторону Большого Барьерного рифа. Что он зажат между двумя эсминцами с одной стороны и легкие крейсером «Томас Джефферсон» — с другой, капитан баркентины обнаружил уже очень поздно.

Находившийся на борту крейсера командир сводного отряда контр-адмирал Чарльз Стерлинг, через систему переговорных кодов, приказал субмарине лечь в дрейф, а ее капитану с судовыми документами и радистом прибыть на крейсер.

Убедившись в том, что захваченный ими офицер является капитаном японского рейдера, Стерлинг и находившийся с ним представитель Управления стратегических служб подполковник Пол Дивер потребовали у него передачи всех интересующих американскую морскую разведку данных, которые он и руководимый им экипаж баркентины собирали в специально отведенной им акватории Индийского океана, ограниченной зоной по широте чуть севернее экватора и от 70-го меридиана восточной долготы до Сингапура.

Надо сказать, захват японского рейдера прошел без каких-либо осложнений еще и потому, что американский главный штаб военно-морских сил располагал морскими секретными кодами противник. Незадолго до начала войны, еще в марте 1941 года, эти коды были выкрадены на пассажирском теплоходе, следовавшем по маршруту из Японии в США. Находившиеся на судне под видом туристов два офицера японского военно-морского генерального штаба везли в чемодане багаж, который направлялся в посольство и состоял из шифровальной машинки, настроенной на будущие тексты радиокодов.

В результате принятых американцами мер японские «путешественники» не без чуткой помощи корабельного стюарда, желавшего как можно лучше угодить своим богатым клиентам и, естественно, подкупленного разведчиками, во время продолжительного и крепкого сна якобы «проморгали» снятие отпечатков из шифровальных знаков печатного кода. Для японцев потом это сыграло колоссальную негативную роль в их противоборстве против англо-американского флота на всем Тихоокеанском театре военных действий в течение всего периода второй мировой войны.

В обстановке надвигающегося нападения императорской Японии на США подлинную шифровальную установку с нетерпением ожидал в Вашингтоне японский посол, а комитет начальников штабов — оттиски и скопированные детали веселой «шарманки», как окрестил ее один из членов «поисковой команды» из разведуправления.

В этой проведенной с необычайным блеском шпионской операции участвовали профессиональные разведчики из Управления стратегических служб и два высочайшей квалификации «медвежатника» — взломщика, специально для этого выпущенные из тюрьмы, которым было обещано крупное денежное вознаграждение и немедленная свобода — в случае успешно проведенного дела.

Так что в результате этой операции кодовые переговоры между японцами были для союзного командования чем-то вроде секрета Полишинеля. Командиры же сводных отрядов кораблей, линкоров и тяжелых крейсеров, а также авианосцев и крупных оперативных штабов, кому в первую очередь было доверено пользование особо секретными шифрами, уже с момента получения их стали быстро принимать верные тактические решения. С учетом также новых условий, в которых оказалась возможной корректировка собственных действий, будь то на суше или на море, дела американцев в этой теперь полностью прояснившейся боевой обстановке пошли значительно лучше. Об этом японцы не знали вплоть до конца войны и в сущности сами снабжали американские штабы на всех уровнях самой секретной информацией.

Таким образом, неслыханная удача разведслужб во многом предопределила исход военных операций на Тихоокеанском театре военных действий в пользу союзников…

— Разрешите вопрос, мистер Смит, — дождавшись паузы, скромно спросил Хасегава. — Нет никакого сомнения в том, что вы до мелочей точно и всесторонне рассчитали весь мой маршрут. Тем не менее я опасаюсь, что это все-таки идеальное время. Как показывает практика, любой такой эпизод требует несколько большего времени. Не знаю, как к этому относится полковник Робинсон, но в определяемых вами сроках у меня имеются кое-какие сомнения. Я уж не говорю о том, что на таком протяженном и далеко не безопасном пути возможны непредвиденные преграды, на преодоление которых в порядке подстраховки надо иметь хотя бы процентов двадцать резервного времени.

— А молодой наш коллега, пожалуй, в чем-то прав, — сказал Робинсон. — Я тоже ставлю вопрос о резервировании дополнительного времени. Отсутствие его несколько меня беспокоит, поскольку именно на меня ложится вся ответственность за исход транспортировки господина Хасегавы на то судно, которое должно непосредственно доставить его на субмарину. Нехватка времени может стать роковой и оказаться равносильной провалу всей операции. Единственной альтернативой этому могут стать реально состыкованные сроки посадки на бригантину, вот почему следует приказать командиру судна, чтобы он придвинул своего «летучего голландца» как можно ближе к Коломбо и таким образом сократил время подхода к нему рыбацкой шхуны. А если окажется, что в ожидании рейдера подводная лодка и проболтается на морской волне лишние сутки, то от этого ничего с нею не сделается. А ждать ей придется в любом случае, потому что без заправки горючим, пресной водой и прочим отправиться в обратный путь она все равно не сможет.

— Ваши опасения мне понятны, господа, — поспешил успокоить своих собеседников Смит. — Я тоже согласен, что можно не успеть на субмарину из-за опоздания к месту назначения нашего Нумато. И я рад, что вы учитываете могущие возникнуть экстремальные трудности. Изыскивая оптимальный вариант доставки в Коломбо нашего агента, мы исходили из экономии не менее трети срока, необходимого субмарине для того, чтобы она оказалась в расчетной точке. Я уже сообщал вам, что наша агентура во вражеских центрах тоже не дремлет и честно зарабатывает свой хлеб. Из перехваченных радиограмм службы связи генерального штаба императорских военно-морских сил нам теперь точно известно, что загрузка чертежей ФАУ-1 будет произведена в одном из южных портов Испании. Отсюда нетрудно было высчитать время, которое для субмарины уйдет на обратный путь вокруг Африки и оттуда уже к японской, метрополии. Зная примерную скорость плывущей за чертежами подводной лодки этого класса, общее расстояние и длину пути автономного плавания, иначе говоря, запасы горюче-смазочных материалов, пресной воды и продовольствия, специалисты УСС довольно точно высчитали место встречи нашего агента с субмариной.

— Если я правильно понимаю вас, — прервал Смита полковник Робинсон, — имеется возможность несколько оттянуть момент встречи рейдера с субмариной. Если вы это сделаете, вы значительно упростите выполнение нашей задачи.

— Я еще раз повторюсь, господа, что, к великому удовлетворению высшего руководства нашего управления, мы имеем реальную возможность влиять на сроки встречи рейдера и субмарины. Потому что командир бригантины «Сакура-мару», этот формально подданный микадо, — человек полностью наш. В нужный момент я дам ему необходимое распоряжение, и вояж субмарины будет затянут на двое суток. Говоря вашими словами, господин полковник, нельзя из-за каких-то двух дней подвергать риску положительный исход всей операции. Так что давайте, господа, на этом поставим точку. Я прошу вас, лейтенант Хасегава, внимательно вдуматься в существо поставленной задачи. Во-первых, вам предстоит как можно безболезненней проникнуть на субмарину под именем лейтенанта императорского флота Дзиккона Нумато, выполняющего якобы спецзадание своего генштаба; во-вторых, выдавая себя за особо доверенное лицо хозяина «фирмы» — генерала Кэндзи Доихары, вам следует уничтожить субмарину или на крайний случай находящуюся в ней документацию для производства ракет ФАУ-1; и, в-третьих, в идеальном случае, похитить чертежи и переправить их в США. Как вы считаете, выполнимы ли поставленные вам задачи, господин Хасегава? — заканчивая свой длинный монолог, обратился лично к лейтенанту Смит.

— Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы выполнить задание, — сказал Хасегава. — И все же на месте будет виднее, господин Смит.

— Ну что ж, мне нравится ваше настроение перед будущим испытанием! — похвалил лейтенанта мистер Смит. — Надо полагать, что в аналитических рассуждениях нам пора закругляться. Потерпите еще немного, конец этой загадки не за горами: по мнению моряков-экспертов нашего ведомства, наиболее подходящим местом погрузки документов, по всем признакам, должен быть юг Пиренейского полуострова, а именно: Уэльва, Санлукар-де-Баррамеда, Кадис или, на худой конец, Гибралтар, этот небольшой курортный городишко с таким же, как и он, захудалым портом. В принципе не исключено, хотя маловероятно, что чертежи могут отплыть и из одного из северных городов Испании или из Бискайского залива. Последний особенно маловероятен, потому что на его берегах постоянно бушует шторм. Да и в обход Пиренеев тоже плыть неразумно: слишком большое расстояние, примерно до полутора тысяч миль даже в том случае, если они возьмут маршрут по дуге — вокруг полуострова, мористее традиционных каботажных трасс. Пойдем дальше. Как сообщили специалисты, расстояние от южных портов до крайнего юга Африки или где-то вблизи этих мест составляет около девяти тысяч двухсот — девяти тысяч трехсот километров, или пять тысяч морских миль, на преодоление которых уйдет не менее двенадцати суток. Однако данный участок пути, по которому активно в латиноамериканские страны плавают немцы, к сожалению, нам известен меньше всего. После первой же дозаправки подводной лодки, мы, конечно, перехватим рейдер по радио и скомандуем ему точное место теперь уже новой встречи. Но от предполагаемой точки первой встречи (вероятнее всего — с германским рейдером) до архипелага Чагос — еще шесть тысяч километров, или три тысячи двести миль, то есть около восьми суток. Если ж учесть курсирование в ожидании нашего агента, который к этому времени будет приближаться из Коломбо, или просто временный дрейф субмарины, из-за неточностей в счислении географических координат, — на все это может уйти еще сутки. Итак, в результате этих подсчетов итог будет равен примерно (двенадцать плюс еще сутки, плюс восемь) двадцати одним суткам. Состыкуем теперь то время, которое будет потрачено для достижения цели, начиная от Сан-Франциско до посадки на подводную лодку. — Тут мистер Смит, набрав из сифона стакан воды, стал пить маленькими глотками. Полковник Робинсон и лейтенант Хасегава почтительно ожидали продолжения рассуждений мистера Смита. Робинсон в то же время думал, что раз его — полковника — оторвали от столь важного дела, которым он занимался в своем штабе, и с такой поспешностью направили сюда, видать по всему, этот господин Смит — персона куда более значительная, чем просто помощник генерала Донована по военно-морским делам УСС. «Он, похоже на то, представитель деловых кругов американской финансовой олигархии», — думал полковник.

— А ведь по срокам мы успеваем вовремя, господа, — выпив наконец свой стакан, продолжал Смит. — Более двадцати суток будет ползти субмарина, и наш подопечный к этому времени сумеет иметь в запасе около двух суток. Сегодня, вижу, я утомил вас достаточно. Но, что поделаешь, нужно учесть все нюансы! Обстановка сложна. Место погрузки чертежей, допустим, нам более или менее известно, но где гарантии, что нацисты и здесь не проведут нас на мякине, как провели британцев, подсунув им фальшивый железнодорожный маршрут.

Вы думаете, почему нужно было прокручивать массу вероятных маршрутов?.. А все для того, чтобы вероятности перешли в новое качество, то есть в необходимость. Права на ошибку нам не дают ни президент, ни история, господа! Пожалуй, я на этом закончу и сейчас укачу в Вашингтон. А вас, полковник Робинсон, я попрошу по возвращении в этот кабинет адмирала Стерлинга заняться окончательной отработкой всех остальных не учтенных до сих пор нами деталей предстоящей операции. И не забудьте письменно, шифровкой, сообщить через нашего юного друга капитан-лейтенанта Хасегаву капитану 1-го ранга, что, согласно ею личной просьбе, пятьдесят тысяч долларов будут переведены в тот швейцарский банк, услугами которого постоянно пользуется господин Хирото Исикава. Одновременно не мешало бы передать лично через вас, господин Хасегава, этому командиру, чтобы он под благовидным предлогом избавился от теперешнего радиста, — способом, который более всего для него удобен. Слишком уж много знает эта его правая рука, Судзуко Охира! Пусть он заменит его на кого угодно, тем самым Хирото Исикава обретет внутренний душевный покой. Это, господин Хасегава, также и в ваших интересах, потому что, как говорят на Востоке, когда знают трое — копия висит на базаре. Особенно если секреты связаны с так называемым «слабым» полом.

Мистер Смит, довольный своим остроумием, улыбнулся и стал прощаться.

— Желаю вам удачи, господин Хасегава! — сказал, пожимая ему руку, Смит. — Еще раз повторяю вам: при благоприятном исходе операции вас ждут достойные награды и крупное денежное вознаграждение.

Через два дня контактирующая между собой группа высокопоставленных руководителей разведывательных служб союзных держав собралась вновь, на этот раз в филиале офиса, в котором разместился отдел контрразведки Интеллидженс сервис. Новое совещание началось с некоторым опозданием, лишь в конце дня.

Виновником задержки оказался представитель США при полевом штабе английского фельдмаршала Монтгомери, контр-адмирал Мартин Юстис Бим, которого по делу ФАУ буквально истерзали бесконечными запросами из Вашингтона.

На этот раз во встрече принял участие главный эксперт Адмиралтейства вице-адмирал Гарри Делано Вильсон. Старый и подлинный аристократ, сэр Вильсон органически презирал всякую помпезность. Однако сегодня он облачился в мундир не только ради самого положенного ему мундира, но и чтобы выглядеть и держаться с предельной строгостью и официальностью, поскольку знал, что контр-адмирал Бим чрезвычайно чванлив, заносчив, постоянно, к месту и не к месту, «чинится», выставляет напоказ свой высокий чин. Вот и теперь, будучи в сущности всего лишь помощником первого заместителя генерала Донована по его военно-морским делам, Бим как-то недвусмысленно намекал, что делегирован от комитета начальников штабов.

Но контр-адмирал Бим не знал того, что непосредственный его начальник в Управлении стратегических служб США вице-адмирал Питер Фитцджеральд Смит был старым другом сэра Вильсона и его семьи. Общие интересы, связывавшие этих двух друзей, на прочнейших основаниях покоились в высших сферах финансовой олигархии в лондонском Сити и в «Сити-бэнк. Нью-Йорк».

Участники совещания, до сих пор не знавшие о новом чине Вильсона, увидев его в вице-адмиральской форме, поздравили его с повышением, и полковник Адамс предложил ему председательское кресло.

Открывая заседание, Вильсон сказал, что собрались они все здесь для того, чтобы вновь обменяться мнениями по вопросам, которые все еще остаются в чем-то неясными, и поделиться информацией, если таковая у кого-либо за истекшие три дня появилась. Задача же остается прежней: надо решить, как наилучшим способом противодействовать доставке в Японию технической документации на ракеты ФАУ. Поскольку у него, у Вильсона, никаких новостей пока не было, он предложил начать разговор с выступления полковника Адамса.

— Главная новость, господа, — сообщил Адамс, — в том, что фельдмаршалу Смэтсу отправлена шифровка лично от премьер-министра Черчилля. Получен уже и ответ Смэтса, в котором содержатся заверения в том, что правительство Южно-Африканского Союза незамедлительно примет меры, достаточные для того, чтобы обнаружить и уничтожить любой надводный или подводный транспорт, если на нем будет переправляться какой-либо тайный груз в Японию. Если, разумеется, такой транспорт будет следовать у берегов возглавляемого Смэтсом Союза. Это пока все, об остальном наша агентурная служба пока молчит.

Затем слово взял контр-адмирал Бим, заявивший о том, что комитет начальников штабов и руководители спецслужб дальнейшие розыски чертежей берут на себя. В связи с этим генерал Донован просит передать ему всю имеющуюся на сегодня информацию о ФАУ в письменном виде в его личное распоряжение. Кроме того, у Бима есть просьба персонально к Вильсону, чтобы именно он позаботился о доставке всех сведений в Вашингтон. Такая его просьба объясняется тем обстоятельством, что в настоящее время устойчиво держится нелетная погода, а опытнейшие пилоты, успешно работающие в арктических условиях, есть только у него, у Вильсона. Для обеспечения максимальной секретности документы решено переправить арктическим рейсом с промежуточными посадками в нескольких пунктах. Полет спецкурьера должен проходить так: из английских авиапортов Лондона или Абердина через Рейкьявик в Исландии и потом, по прямой, до гренландского города Готхоб или, в зависимости от погодных условий, в Юлианехоб. Затем через канадские пункты Порт-Беруэлл — Монреаль, в конечную точку маршрута самолета — Нью-Йорк. Отсюда документы будут доставлены в Вашингтон дополнительным рейсом.

— А что будет, господин контр-адмирал, — задал вопрос Вильсон, — если по пути в Исландию или в ту же Гренландию ваш эмиссар будет сбит?.. Вопрос отнюдь не риторический, поскольку из-за боязни обледенения самолет вынужден будет лететь на предельно малой высоте… Не получится ли так, что ваша подстраховка на деле окажется сверхперестраховкой — со всеми вытекающими отсюда последствиями?

— Мы постараемся сделать так, чтобы этого не случилось, господин вице-адмирал. Для этого у нас выработан специальный план, — ответил Бим.

— В таком случае, в чем же дело, господин Бим? Где он, этот ваш план, давайте его обсудим! Хотя должен вас предупредить, что в любом случае опасность остается, потому что обширная эта акватория неплохо контролируется летучими отрядами, состоящими из легких крейсеров и эсминцев. Добавим сюда, что в этих забытых богом местах частенько околачивается «карманный» линкор «Тирпиц», а при встрече с ним дело будет обстоять совсем плохо, так как зенитных установок у него на борту предостаточно. К тому же большинство дислоцирующихся здесь сил противника совершают скрытые набеги с норвежских фьордов, а также из баз, расположенных в Тронхейме и Бергене. А несколько севернее даже заходят в Нарвик и оттуда «пасут» наши конвои, которые идут на Россию. Все не так просто, господин контр-адмирал. Изложите, пожалуйста, ваш план и скажите нам, как он вписывается в контекст только что обрисованной мною обстановки.

— Курьера с документами, экипированного соответствующим образом, мы намерены посадить в бомболюк. Если для отправляемых нами документов возникнет реальная угроза, пилот откроет бомболюк и наш эмиссар вместе с бумагами отправится… сами понимаете… на тот свет. Я посажу за рычаги самого надежного негра из числа присланных нам недавно из Штатов. А риск — везде риск, война есть война. Тут все средства хороши, если дают в конце концов необходимый результат.

Извинившись, контр-адмирал попросил у Вильсона позволения выйти в буфет, потому что он, Бим, строго соблюдал диету, и пришел срок для принятия коктейля. Как только Бим удалился, Гарри Вильсон, переглянувшись с полковником Адамсом, несколько смущенно усмехнулся. Небывалый цинизм, с каким контр-адмирал только что рассуждал о плане с бомболюком, поразил даже его, более чем бывалого, видавшего виды Гарри. — Черт бы побрал всех этих заокеанских фанфаронов, — сказал Вильсон. — И все у них так просто, что дальше некуда. И все же я думаю, что, при всем их рационализме, в данном случае они пытаются почесать левой рукой правое ухо через спину. Путь за Атлантику я бы не сказал что безопасен, но зато как-то обычен. Лично я так и не понял, какой в этом заложен смысл? — Вильсон помолчал немного и сам себе ответил: «Просто от нечего делать создают себе трудности, чтобы можно было отличиться и потом получить награды. Ничего другого в этом не вижу».

При этих словах полковник Адамс покивал головой, но поддерживать разговора не стал: речь шла в общем-то о вещах понятных и обычных.

— А вот и я, господа! — сказал, появляясь в дверях, Бим. — Еще раз приношу извинения, господа. Надеюсь, за мое отсутствие ничего существенного не произошло?

И как бы отвечая Биму, Гарри Вильсон объявил, что все вопросы, выносившиеся на нынешнее обсуждение, исчерпаны, новостей больше никаких нет, а поэтому собрание он считает закрытым.

Пообещав передать интересующие генерала Донована сведения лично контр-адмиралу Биму, офицеры — представители трех союзных держав — пожелали друг другу успехов и разошлись.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

О том, что автор, из соображений чисто литературного порядка, опустил в конце главы четырнадцатой

Капитан 1-го ранга Хирото Исикава и командир подводной лодки Юкио Коно были взаимно удовлетворены результатами проведенной ими обоюдно выгодной сделки. Оставалось вроде бы только одно: вежливо раскланяться на прощанье. Но тут внезапно, склонившись к уху своего товарища, Исикава сообщил ему вполголоса, что по распоряжению самого генерала Доихары он, Исикава, должен передать ему, Юкио, одно весьма важное лицо-лейтенанта императорского флота Дзиккона Нумато, направляющегося для выполнения срочного задания в Сингапур.

И вот когда теперь все дела были действительно позади, Исикава достал из своего кармана еще одну пачку банкнот.

— Высокочтимый Коно-сан, — сказал он высокопарно. — Позвольте мне в память о нашей дружеской встрече не отказать себе в большом удовольствии — передать нам вот эту пачку. Здесь сто тысяч иен, предназначающихся для содержания находящегося у вас офицера. Половина из них законно принадлежит вам. — Вдобавок все в тех же витиеватых выражениях Хирото Исикава сказал своему новому другу, что из полученных на улучшение содержания пассажира ста тысяч иен он пока не расходовал на него ни единой иены. Из благодарного чувства солидарности он советует уважаемому Коно-сан поступить подобным же образом. И хотя деньги эти приказал передать этому самому Нумато сам генерал Доихара, не следует расходовать излишние средства на бесконечно шляющихся по свету разных вояжеров.

Пряча пачку банкнот в карман, Юкио Коно сказал, что вполне разделяет точку зрения своего друга на этот счет. Пусть этот, по всему видать, привыкший к изысканной кухне субъект посидит теперь на матросской квашеной редьке и положенном пайке офицерского риса. Единственная роскошь, которая, быть может, ему все-таки позволительна, — это разве что лишняя чашечка сакэ. Хотя, судя по тому, как этот ферт только что тащил свой саквояж, когда по трапу перебирался на подводную лодку, вряд ли и она ему по нутру. Ну, что же, не велика печаль. В таком случае эту чашку после вахты он, Юкио, выпьет с удовольствием сам.

Выслушав такие признания своего друга, капитан Исикава, уже оставшись наедине с собой, подумал, что пребывание юного офицера на субмарине ничего хорошего ему не сулит. «Да и Юкио вряд ли вернется из этого рейса», — подумал Исикава несколько самодовольно, от сознания того, что ему самому везет в этом деле гораздо больше. Конечно, переданные Юкио Коно сто тысяч иен капитан баркентины жалел до слез. Но не передать их ему он не мог: при одной только мысли о полученной из промежуточной конторы шифровке за подписью «Юпитер», шифровке, предписывавшей любой ценой внедрить этого Дзиккона Нумато на субмарину, следующую в Сингапур, капитану 1-го ранга императорского флота Хирото Исикаве становилось не по себе.

Переданное той же радиограммой требование, подтвержденное впоследствии письменно, о необходимости перевода пятидесяти тысяч долларов на счет одного из швейцарских банков якобы за проданный рис, означало, что, провали Исикава всю эту дьявольскую затею, как немедленно, в тот же миг, в отношении к нему будут приняты самые решительные меры, в результате которых командир «Сакуры-мару» вынужден будет отправиться на океанское дно кормить рыб.

В том, что дело поставлено весьма солидно, не приходилось сомневаться, так как через еще ранее прибывшего к нему на борт баркентины Дзиккона Нумато он получил новый шифр расчетного счета, открытого на имя Хирото Исикавы в частном банке, входившем в группу из «семи гномов», территориально принадлежавшем Швейцарской Конфедерации.

Мысль о даче, вроде бы лично от себя, столь крупной премии капитану субмарины Юкио Коно пришла в голову Исикаве совершенно неожиданно и чисто интуитивно — так, как это иногда бывает, когда возникают вдруг самые шальные, на первый взгляд глупые, но на самом деле очень нужные для сохранения собственной шкуры решения.

Выходец из семьи потомственного токийского коммерсанта, Хирото Исикава уже в юные свои годы неплохо разбирался в «шарах», в тех, которыми так фарисейски манипулируют, к примеру, университетские коллеги какого-нибудь соискателя докторской диссертации, те самые добрейшие и милейшие коллеги, которые в открытую, с кафедры, превозносят диссертанта до небес, а после, при тайном голосовании, дружно выступают против.

Нет, ему, Исикаве, никак нельзя было уподобляться этим из ученого сословия господам потому, что хотя жуликом-то он был и натуральным, но несравненно более умным, чем те, кто, становясь на стезю преступности, пренебрегали правилами игры и двойственность в принципах признавали за вполне достойный прием. Нет, капитан Исикава был не таков. Не будучи излишне простодушным, он знал, конечно, что командир субмарины Юкио Коно в принципе в настоящий момент потешается над ним, полагая его одураченным, но все равно, где-то в тайниках своей души, испытывал глубокое удовлетворение от прекрасно и честно выполненного офицерского долга. Зная, что жадный платит трижды, Исикава и теперь решил заплатить щедро, но один раз, раз и навсегда утешая себя тем, что переданная им Юкио Коно в сущности не очень большая сумма зачтется Исикаве, породив у Юкио Коно уверенность в том, что он, Исикава, выполняет поручение весьма и весьма высокопоставленного начальства.

Удаляясь от рейдера «Сакура-мару» на полном ходу в сторону Сингапура, Юкио Коно, глядя в бинокль, долго любовался вздернутыми на бегучем такелаже баркентины, трепыхающимися на свежем ветру флажками расцвечивания. И напрасно полагал Исикава, что командир субмарины будет презирать его за «простоту». Наоборот, думая об Исикаве, Юкио Коно испытывал к нему чувство истинного почтения и благодарности — за то, что тот дал ему такую редкую возможность в таком опасном предприятии рассчитывать на столь солидную сумму. И сознавая всю трудность и опасность предстоящего ему пути, Коно без усталости возносил в своих мыслях горячие молитвы к Тэнно, императору — праправнуку богов, прося его, чтобы своей божественной властью тот отвел от него все невзгоды и помог ему остаться в живых.

На горизонте показались дымы идущих кильватерным строем кораблей, и, спустившись в боевую рубку, Юкио Комо скомандовал срочное погружение и уже в окулярах перископа наблюдал за проходящей под охраной трех эсминцев вереницей отряда военных транспортов, каждый из которых нес на корме развевающийся штандарт «Юнион Джек».

«Высовываться», как всегда считал в подобной ситуации Юкио Коно, было нечего, и он лишь с придыханием следил в перископ за проходившими в тридцати кабельтовых кораблями, наверно, следовавшими курсом на Красное море. Экстремальная обстановка, в которой нежданно-негаданно очутился капитан Коно, диктовала ему единственно верное сейчас решение, и он его принял.

Как только опасность миновала, Юкио Коно пригласил в рубку своего гостя — Дзиккона Нумато и, пригласив его на чашечку сакэ, пытался вызвать на откровенность. Однако пришелец, поняв, что от него хотят, искусно ушел от прямого разговора, сказав только, что единственное его намерение сейчас — как можно скорее попасть в Сингапур.

Почему именно в Сингапур и по какой надобности, Нумато пояснять не стал и вскоре по всем правилам офицерского этикета откланялся и ушел к себе в каюту. Юкио Коно тут же распорядился, чтобы гостю подавали на стол все то, что подают и ему самому.

«Бог его знает, что это за человек, — подумал Коно. — Но по всему видать, — со связями и задание выполняет явно не простое. Не дай бог не угодить такому!»

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда и разведки становятся бессильны

По данным генштаба военно-морского флота, с момента начала второй мировой войны (на конец апреля 1944 года) Япония потеряла 130 подводных лодок, 20 авианосцев, 2 линкора, 6 легких крейсеров и 3600 самолетов морской авиации. Потери живой силы тоже были значительны, хотя увеличения призывавшегося контингента матросов и младшего командного состава не наблюдалось. Раньше, в мирное время, во избежание нежелательных социальных последствий, призыв на службу в морской флот тщательно регулировался, действовали всякого рода ограничения. Но со вступлением Японии в войну все они отпали сами собой.

В соответствии с новой военной концепцией воевать теперь надо было в полную силу, и поэтому-то стал возможен призыв на флотскую службу рабочего судостроительной фирмы Косоку Ямадзаки. И это произошло несмотря на то, что в недалеком прошлом он даже привлекался к судебной ответственности за организацию забастовки, как один из активистов социалистического движения, уже набиравшего силу среди японских рабочих-судостроителей.

Молодой Косоку был счастлив тем, что работал под руководством авторитетного среди трудящихся социалистического лидера Инэдзиро Асануму[7].

Судостроительная верфь, где трудился Косоку Ямадзаки, издавна цепко держалась за солидный кусок территории в конце Токийской бухты и ранее занималась строительством рыбацких баркасов и сейнеров. Сейчас, в разгар войны, продукция эта уже никому не была нужна, и фирма, находясь на грани банкротства, вынуждена была объявить о прекращении своего традиционного производства, переключившись на выполнение военных заказов.

Теперь фирма строила торпедные катера, тральщики, сторожевые корабли и еще ряд мелких вспомогательных судов для императорского флота. Дела ее шли неплохо. И надо полагать, ни к чему ей был под боком этот молодой специалист с социалистическим уклоном, который мог в любой момент затеять с рабочими «свару», так что хозяева фирмы не могли не желать от всей души, чтобы этот неудобный для них рабочий ушел на войну, избавив их тем самым от своего присутствия.

В семье Ямадзаки — потомственных токийских корабелов — был еще жив и дедушка Аритомо. Всю жизнь свою он проработал котельщиком, принадлежал к тому разряду рабочих-металлистов, которых не случайно зовут повсюду «глухарями» — за то, что, постоянно пребывая в грохоте клепаемых ими котлов, они уже смолоду теряли слух. Оглох в 46 лет и Аритомо и, получив от своих «благодетелей» небольшое пособие, вынужден был оставить верфь — вовсе не по состоянию здоровья, а, в первую очередь, потому, что был хорошим и давним другом видного деятеля японского и международного рабочего движения Сэн Катаямы. Вместе с ним он еще в далеком 1897 году организовал первый профсоюз японских трудящихся. Память о тех незабываемых днях дедушка Аритомо сохранил на всю жизнь и при любом удобном случае очень любил вспоминать о своем великом друге, ставшем впоследствии членом Президиума Коминтерна, которого похоронили на Красной площади в Москве, рядом с Мавзолеем вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина…

Надо сказать, что теперь, находясь на службе в военно-морском флоте, плавая на субмарине, которой командовал капитан 2-го ранга Юкио Коно, гидроакустик унтер-офицер Косоку Ямадзаки придерживался куда более радикальных взглядов, чем ранее. Резкая перемена в оценке роли Японии во второй мировой войне случилась с Косоку тогда, когда он побывал дома.

Однажды в конце 1943 года подводная лодка, на которой служил Косоку, пришвартовалась к одному из многочисленных южных пирсов главной военно-морской базы Японии на Тихом океане — Йокосука, расположенной в живописной части Токийского залива.

Фактически это была военно-морская крепость — целый город, считавшийся средним по населенности, с удобной гаванью для стоянки боевых кораблей всех классов.

Город этот раскинулся на обширной территории полуострова Миура вместе с базой, которая в состоянии была принять десятки кораблей, а также подлежащих ремонту или переоборудованию подводных лодок. Но зачем их лодку загнали сюда на этот раз, не знал никто, даже бывший тогда капитан-лейтенантом Юкио Коно.

Позже обо всем был хорошо проинформирован лишь командир субмарины — когда его вызвали на доклад в штаб дивизиона подводных лодок, расквартированный невдалеке от места стоянки. Опережая события, надо сказать, что во время этой непредусмотренной стоянки Юкио Коно все-таки здорово повезло, потому что в этот раз на его долю выпало отшвартовывать свою лодку, будучи ее командиром в звании капитана 2-го ранга; случилось так, что прежний командир и капитан 2-го ранга Хидзаки Исия, долго засидевшийся в этой должности, заболел и был переведен на штабную работу.

Пока шли переговоры и назначения, личный состав субмарины был отпущен на берег, и подданному его величества военнослужащему унтер-офицеру Косоку Ямадзаки это увольнение пришлось более чем кстати, ибо был он, как мы знаем, уроженцем Токио и семья его проживала в этом городе.

Едва ступив на берег, Косоку на всех парах устремился в родной дом. За время долгого отсутствия он успел соскучиться по родным и очень спешил узнать, как чувствует себя его старенькая ама, и хотя бы мельком повидать (что самое главное) миловидную соседку в возрасте чуть более восемнадцати лет — Исудзу Ямагата.

Ямадзаки всегда вспоминал, как Исудзу, проходя мимо их дома, скромно потупив взор, одаривала его прекрасной улыбкой. И хотя, по старому японскому обычаю, его родители уже присмотрели ему обитавшую в их родной деревне, в соседней крестьянской семье, застенчивую Марико, которой тоже исполнилось 18 лет, все же предпочтение он отдавал Исудзу.

На это были, конечно, причины. В день поминовения предков, как этого требовала синтоистская религия, вместе со всеми соседями Ямадзаки и Исудзу ходили в ближайший храм, дабы поклониться Дзимму и Аматерасу, а больше всего, пожалуй, для того, чтобы полюбоваться цветением дикой вишни — сакуры, а также содержащими оттенки небесной синевы соцветиями сливы — символами всеобщего процветания страны Ямато, гармонического единения японской души с природой, вселенского благополучия и жизнерадостности. Но нет, не это любование составляло главный смысл этого праздника для юного Ямадзаки. Глядя на взрослых, складывавших ладони на груди, он никак не мог понять, о каком блаженстве твердят они в тот миг, когда его худенькая бесподобная ама так восхитительно раскладывает салат, венчая его сверху шестнадцатилепестковым цветком хризантемы.

Затем, в зависимости от наличия продуктов, Исудзу подавала сукияки — запеченную с пряностями улитку в собственной раковине или, если в храме были люди победнее, простой из улиток суп. Дальше следовал о-тядзукэ — политый чаем рис, который иногда подавался с приправой.

Взрослые, закусив, потягивали из широких чашечек, похожих на некоторые виды азиатских пиал, подогретое сакэ. Как-то тайком попробовав, что это такое, Косоку испытал такое отвращение к этому алкогольному напитку, что с тех пор никогда, и даже став взрослым, не употреблял его.

Родные Косоку жили неподалеку от делового района Марунути в обычной японской хижине с раздвижными стенками и без окон. Как и большинство других великих городов мира, Токио, в особенности тогда, в те военные годы, был наглядным воплощением социального расслоения проживавшего в нем населения, разделенного на богатых и бедных. Рядом с шикарной, блистающей своими витринами главной улицей Токио, с Гиндзой, находились поражавшие своей убогостью кварталы городской бедноты.

Родной дом Косоку Ямадзаки находился в центре Токио, в дали от бедных кварталов, вовсе не случайно. Надо сказать, что семья Косоку хотя и была потомственно рабочей, имела некоторый, необходимый для скромного существования достаток. По сравнению с иными, безнадежно нищими семьями, она даже могла сойти за крепкую, средней руки семью. Тем не менее, для семьи Ямадзаки никогда не был свойствен процветавший среди многих японцев культ императора. Большое влияние в этом смысле на семью оказывал тесно связанный с социалистами дед Ямадзаки, друживший, как уже здесь говорилось, с самим Сэн Катаямой. Одним словом, как бы там ни было, но когда старший брат Ямадзаки, их незабвенный Катори, так бессмысленно погиб в бою под Сингапуром, вся семья прозрела окончательно, и уже никто в этом доме не величал жившего неподалеку высокопоставленного соседа титулом «охорибата», «благороднейшей особой, живущей во дворце за рвом».

Со смертью первенца старенькая ама, учительница начальных классов, уже больше никогда не решалась, как это бывало раньше, утверждать, будто все они живут «в эпоху Сева», то есть в просвещенном цивилизованном мире.

С потерей любимого сына свет померк в глазах матери. Ей почему-то все чаще приходила теперь на ум мысль о том, что если уж проживающая рядом с ними особа действительно благородная и даже божественная, то почему же эта божественная особа отгородилась от соотечественников, от своих подданных, рвом, к тому же наполненным до самых краев водой?

Побыв в семье положенное правилами приличия время, терпеливо выдержав всю чайную церемонию, молодой Косоку сказал матери, что ему необходимо появиться в городе, повидать друзей, вышел на улицу и быстрым шагом направился к дому Исудзу, находящемуся в одном квартале от токийского вокзала Уэно, не менее знаменитого, чем «Чрево Парижа»…

Встретившись с подругой, он нашел ее заметно изменившейся, несколько отчужденной. Ямадзаки предложил ей прогуляться с ним по городу. Отпросившись у родителей, Исудзу вместе с Косоку отправилась бродить по городу. До парка возле Уэно они сначала решили проехать на метро. Спустившись в подземку и окунувшись в невероятную людскую давку и толчею, вскоре вновь выбрались на свежий воздух и направились к электричке. На платформе их встретила огромная толпа перегруженного чемоданами и прочей ручной кладью народа. Наконец молодые люди решили, что будет гораздо лучше, если к парку они дойдут пешком.

Идя по широкой и шумной улице, Ямадзаки все еще не мог освободиться от тягостного впечатления, которое осталось у него от посещения подземки. В неосвещенных углах галереи и переходов буквально штабелями лежали покрытые грязным тряпьем всех возрастов и обоих полов люди. Тут же слонялись какие-то странные, полуинтеллигентного вида типы — по всей вероятности, опустившиеся на социальное дно всякого рода «бывшие» — преподаватели вузов, музыканты, художники, писатели. Кто-то, окруженный группой таких же, как и он, бесцветных, унылых бродяг, монотонным сиплым голосом читал проповедь — нечто из постулатов дзэн-буддизма в японской интерпретации.

Унтер-офицер Косоку Ямадзаки с нескрываемым презрением и брезгливостью смотрел на всю эту претендующую на «японскую утонченность» и культурную элитарность, а на самом деле такую заурядную и ничтожную токийскую богему. Иногда, встречая нечто особенно безобразное, Ямадзаки саркастически улыбался. Замечая эту его нехорошую улыбку, грустная Исудзу думала про себя о том, как он, ее друг, не прав в своем презрении к этим несчастным! А ведь небось лучше меня знает, мелькнуло в сознании девушки, что только за последние два года этой ужасной войны в Токио разрушено 700 тысяч домов, погибло 80 тысяч жителей, а 2,5 миллиона из них остались без крыши над головой… И вместо того, чтобы понять, что это значит, и осудить самые корни тех порядков, которые привели к такой чудовищной общенациональной катастрофе, он продолжает верой и правдой служить своему божественному микадо — этому, видите ли, Тэнно, праправнуку богов, отцу и покровителю Страны восходящего солнца.

Так думала, глядя на саркастически улыбавшегося унтер-офицера Косоку Ямадзаки, его подруга, восемнадцатилетняя, опускающая очи долу, скромница Исудзу. Но, думая так, она ошибалась. Вопреки своим саркастическим улыбкам, юный Ямадзаки испытывал сильнейшие душевные муки и угрызения совести, созерцая эти ужасающие картины народных лишений и бед. Сегодня, быть может, впервые с такой беспощадной ясностью он осознал, что горячо любимая им родина, его древняя и прекрасная Ниппон давно уже является страной не восходящего, а как раз наоборот, заходящего солнца. Быть может, впервые в жизни он, наедине с собой, со своей совестью, вынужден был прямо и бескомпромиссно сказать себе, что был безусловно не прав, когда, вопреки очевидной реальности и здравому смыслу, стремился оправдать и поддержать разного рода якобы «научные» обоснования необходимости войн — все эти разрабатываемые по прямой указке правящих кланов идеологические теории и милитаристские концепции, все эти лживые разглагольствования отнюдь не бескорыстных политика нов об «угрозе извне» и вытекающей будто бы из нее насущной потребности в «защите государственных границ и национальных интересов».

На фоне ужасающей нищеты, антисанитарии и разрухи, заполонивших большой Токио, жалкими и ничтожными представлялись теперь Ямадзаки выставляемые напоказ крикливые остатки былой роскоши, эти возводимые богатыми в культ, носящие декоративный характер аксессуары древней японской культуры в стиле эпохи Хэйон — эпохи наибольшего расцвета родовой знати и сюзеренов, эти призванные хранить и утверждать в течение тысячелетий остающиеся неизменными традиции и обычаи, благодаря которым в мировом общественном мнении сложились представления о национальном своеобразии японцев, об истинно японском духе.

Ему, своими глазами и в непосредственной близи увидевшему, как физически и нравственно страдает пребывающий в самом центре всеобщего хаоса и разрушения ни в чем не повинный народ, казался теперь форменным издевательством даже сам освященный тысячелетиями, до сих пор глубоко чтимый закон лили-госейдо — так называемой братской взаимной помощи и любви, закон, который, согласно официальной пропаганде, будто бы всегда господствует между всеми истинными, несмотря на социальное происхождение, японцами…

Легкой приятной прогулки по улицам родного города — такой, какие бывали раньше, — у молодых людей на этот раз не получилось. Проводив девушку к ее дому, Ямадзаки в тяжелом расположении духа возвратился к родным и, наскоро попрощавшись, направился в порт, к месту стоянки его подводной лодки.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Попытка американского агента Дзиккона Нумато досрочно, еще в океанском рейсе, выполнить поставленную перед ним задачу

С тех пор как агент американской разведки Дзиккон Нумато благополучно ступил на борт управляемой Юкио Коно японской субмарины, минуло шесть дней. Все шло своим чередом. Настала последняя тропическая ночь, и подводная лодка форсированным броском достигла наконец южных границ Андаманского моря и в надводном положении устремилась полным ходом через Малаккский пролив в Сингапур.

Находясь у самого острия Малаккского полуострова на пересекающихся здесь морских путях между Азией, Океанией и Европой, этот форпост Британской империи играл колоссальную стратегическую роль, ставшую чрезвычайно важной особенно в преддверии второй мировой войны. Не удивительно поэтому, что захватить Сингапур Япония попыталась уже в первые месяцы войны. Военно-морская база и большой коммерческий порт, наличие сухих доков — все это было крайне необходимо для каждой из воюющих сторон, ибо открывало для них путь в необозримые просторы Тихого океана и прилегающие к нему моря, включавшие в свои громадные акватории неделимые имперские и. коммерческие интересы многих стран. В зависимости от того, кто будет обладать этой базой, во многом зависело решение главного вопроса: кто кого?

Спустившись с мостика в рубку, Юкио Коно дал указание сменившему его на вахте старпому, чтобы тот ни в коем случае не упустил из виду и немедленно поставил его в известность, как только подводная лодка окажется на дальнем рейде Сингапура.

Поинтересовавшись у дежурного офицера по кораблю, как чувствует себя гость, он велел пригласить его к себе на беседу.

Вскоре Дзиккон Нумато появился в рубке, и капитан задал ему первый, вовсе не праздный, не только из вежливости, вопрос: каково самочувствие господина, не болеет ли он. Нумато поблагодарил за внимание и откровенно признался, что под водою он путешествует впервые и с непривычки чувствует себя неважно. А впрочем, с виноватой улыбкой добавил Нумато, безделье — мать всех пороков и самая трудная работа — ничегонеделание. Капитан тут же поспешил успокоить гостя, заверив его, что это временно, скоро пройдет и все станет на свои места.

Тут, почувствовав, что предварительная, ритуальная часть разговора подошла к концу, что все положенные для начала слова произнесены, Юкио Коно вдруг решился на весьма рискованный шаг. Опасаясь показаться нескромным и бестактным, он с наигранным безразличием, будто бы ради простого любопытства, поинтересовался, как его гостю нравится их подводный корабль, не собирается ли он продлить свое у них пребывание — чтобы, так сказать, «вкусить романтики» дальних путешествий, набраться новых впечатлений, кое-что услышать и повидать.

Принимая правила игры, Дзиккон Нумато, прикидываясь простодушным, тоже с фальшивой небрежностью, не принимая предлагаемого ему направления в разговоре, сделал ловкий маневр в сторону, сказал, что у него в этой поездке несколько иные намерения. Понимающе кивнув головой и улыбаясь, Юкио Коно налил еще по чашечке подогретого сакэ.

Задавая свой, не весьма дипломатический вопрос, капитан с помощью собеседника хотел окончательного прояснения, для себя самого, ряда беспокоивших его в ближайшей перспективе проблем. Длительное пребывание выполняющего особое правительственное задание Дзиккона Нумато на борту его субмарины было для Юкио Коно более чем кстати, потому что давало ему возможность, более или менее реальную, избежать непосредственного участия в военных действиях — в этой жесточайшей и все более расширяющейся подводной войне. Кроме естественной в боевой обстановке смертельной опасности, участие в военных действиях сулило капитану и крайне нежелательное для него прекращение так удачно начавшегося в последнее время обогащения, источником которого были его, капитана, многочисленные деловые контакты с разного рода темными, полууголовного типа дельцами, а также и банальное, попросту говоря, обворовывание вверенной ему матросской команды, недополучавшей в результате капитанских махинаций положенного ей продовольствия.

Жизнь Дзиккона Нумато на борту субмарины проходила в обстановке плотной, бдительной опеки, которой его окружил капитан. Так, например, капитан строго следил за тем, чтобы Нумато всегда пребывал только в одном, специально отведенном ему отсеке, и все попытки последнего зайти к кому-либо в соседнее помещение решительно пресекались дежурными по лодке. Объяснялись эти запреты соображениями личной безопасности переданного под особую ответственность командования для всех на борту загадочной и несомненно важной персоны. Мало того. Капитан настойчиво рекомендовал Нумато вообще избегать лишних передвижений по лодке, потому что в экстремальных условиях длительного похода, в океане, возможны были самые неожиданные случайности.

Так что, будучи истинно верующим в Дзимму японцем, капитан Юкио Коно в своих отношениях с этой навязанной ему важной птицей старался быть как можно более осторожным и предусмотрительным, руководствоваться общеизвестным правилом, сформулированным предками в одном из синтоистских поучений, звучащем приблизительно, как русская поговорка о том, что береженого бог бережет. «И черт его знает, кто он, этот сволочной Дзиккон! — все с большим и большим раздражением чаще и чаще начинал восклицать про себя капитан. — И кто его знает, кому непосредственно он подчинен и чье поручение выполняет…»

Одним словом, явно чрезмерное, далеко выходящее за рамки каких бы то ни было уставов и циркуляров установленное над гостем капитанское шефство объяснялось очень просто, оно не могло содержать в себе какого-либо злого умысла, было вполне естественным и неизбежным.

Как бы там ни было, а положение, в которое попал, оказавшись на субмарине, Дзиккон Нумато, было для него критическим. Получалось так, что польза от стоившего больших хлопот внедрения на стратегически важнейший объект разведчика на деле в сущности равнялось нулю. Правда, у Нумато был все-таки один выход из его затруднительного положения, но выход этот оставался у него в запасе как самый крайний, на случай, если все другие не дадут желаемого результата. Добыв, прямо тут, на лодке, заряд взрывчатки, он мог взорвать его, разумеется, вместе с собой, и тем самым уничтожить лодку и все ее, в том числе тайные, грузы.

Осуществление такой чрезвычайной меры сопряжено было, однако, с почти неразрешимой трудностью, поскольку все заряды были заперты в специальном складском отсеке и тщательно, надежно охранялись часовыми. К тому же неизвестно было, какого рода взрывчатку мог бы достать, в случае проникновения в склад, Нумато. Вопрос вовсе не праздный, потому что далеко не всякий взрыв способен был обеспечить достижение поставленной цели.

Везде и во всем натыкался Нумато на бесконечные, обступившие его со всех сторон «но», выхода из создавшегося тупика, казалось, нет, он не знал, как ему быть дальше; задание, данное ему командованием, не могло оказаться невыполненным, и он впадал в отчаяние. Наконец Нумато решил запастись терпением и подождать еще немного. А пока он решил, что для захвата взрывчатки ему следует идти на все, вплоть до физического уничтожения командования и охраны.

Дзиккон Нумато понимал, что оперативная обстановка, сложившаяся на лодке в настоящий момент, такова, что о похищении транспортируемых субмариной документов, а тем более о доставке их в Соединенные Штаты, не может быть и речи.

Осознавая все это, Нумато пребывал в состоянии прострации, он давно уже ни на что не надеялся, но вдруг, как это часто случается в экстремальных обстоятельствах, вся его психика напряглась до последнего предела, настал такой момент, когда весь он внутренне сжался как боевая пружина, в любую секунду готовая распрямиться и дать мощный обратный ход. Настал такой не ожидавшийся, внезапный миг, когда он почувствовал, что весь корпус подводной лодки задрожал, и дрожание это свидетельствовало о том, что двигатели резко сбавили обороты. Почувствовав это, Нумато приготовился к самым решительным действиям. Моторы, однако, вдруг заглохли, и лодка плавно и мягко закачалась, по всей видимости, выйдя на поверхность океана.

Определив амплитуду бортовой качки, Нумато понял, что на поверхности океана в данный момент стоит почти полный штиль. Точнейшие часы на его руке показывали ноль часов четыре минуты. Судя по всему, подводная лодка находилась на траверзе условного маяка Сингапура или в ожидании утра на дальнем рейде порта.

Обстоятельства были таковы, что Нумато не мог даже подняться в капитанскую рубку. Само уже его появление с вопросами могло вызвать подозрения, а затем и провал всей операции.

И вот настал миг, когда Дзиккон Нумато, то бишь Сацуо Хасегава, осознав полную свою беспомощность, пожалел о том, что согласился взять такое сложное задание, которое не только сопряжено со смертельным риском, но и оказалось в сущности невыполнимым, непосильным для реальных человеческих возможностей.

И для того, чтобы объяснить некоторые, прямо скажем, невероятные метаморфозы, произошедшие в дальнейшем, нам необходимо сказать о том чрезвычайно важном факте, что именно в этот день дежурным гидроакустиком на субмарине Юкио Коно был унтер-офицер Косоку Ямадзаки.

Еще в тот момент, когда субмарина Юкио Коно огибала южные берега Африки, в районе где-то около города Порт-Элизабет державшему на судовом мостике вахту капитан-лейтенанту Нобору Йосиде показалось, будто у горизонта возникли дымы от идущих в стороне от субмарины нескольких кораблей противника. Свои наблюдения он передал телеметристам на центральный гидроакустический пост субмарины — для расшифровки.

Не отрывая глаз от окуляров бинокля, Нобору Йосида скомандовал, чтобы посредством имеющихся на подводной лодке устройств измерения дальности в гидролокации срочно определить расстояние до целей, а также уточнить азимуты их движения по отношению к продольной оси направления, в котором двигалась сама субмарина.

Стоявший подле Йосиды на вахте офицер в свою очередь потребовал установить точные сферические координаты нахождения субмарины, то есть точку пересечения широты с долготой по отношению к экватору и Гринвичскому меридиану.

Как известно, физика и техника ультразвука основаны на определении времени, которое затрачивает излученный им ультразвуковой сигнал на прохождение расстояния до объекта и обратно, Применяя этот закон, гидроакустик имеет возможность определить дальность расстояния по отношению к субмарине и к направлению движения одного или нескольких предметов под углом, при котором условно продолженные прямые движений, В данном случае кораблей, через некоторое время должны пересечься в определенной точке.

Беда, как говорят, не приходит одна. Пока, во избежание нежелательной встречи, проводились необходимые расчеты, по правому борту эхолот показал мелководье и такое, что стрелка прибора скользнула к опасной черте. Стоявший на гидроакустическом посту Косоку Ямадзаки немедленно сообщил об этом в боевую рубку и добавил, что показатель глубины погружения субмарины находится у критической красной отметки.

В ответ на эту информацию последовала категорическая команда старпома сбавить ход до «самого малого». И тут у всех возник вопрос: что случилось, ведь, согласно общей лоции, на этом участке моря не должно быть никаких мелководий? Понимая состояние личного состава, старпом по громкоговорящей связи, еще более категорично, потребовал у штурмана выяснения причин торможения при возникшей опасности.

Причину происшествия вызвался объяснить Ямадзаки. Подтверждая сложившуюся в матросском коллективе репутацию «всезнайки», он кратко и толково доложил старпому, что на пути движения субмарины встретилась песчаная полоса, намытая здесь, у южного мыса, подводным течением, а также сбросами впадающих в океан, переполненных от обильных дождей целого ряда больших, полноводных рек.

Выслушав столь точный и исчерпывающий доклад, старпом поблагодарил Ямадзаки за отличную службу и заверил его, что по окончании вахты ему будет выдана двойная норма сакэ. Услышав о такой награде, Ямадзаки лишь слабо улыбнулся, подумав, что опять вот старпом забыл о том, что он, Ямадзаки, вообще не употребляет спиртного.

Помнящий о необыкновенной ответственности за выполняемое им сверхсекретное задание, старпом решил не рисковать и распорядился изменить направление дальнейшего следования. Взяв резко влево на целых 45°, субмарина легла на новый курс и после необходимой коррекции направилась прямым ходом к месту запланированной встречи с рейдером, вблизи западной части крайнего острова, входящего в архипелаг Чагос.

Убедившись в точном исполнении его распоряжения, старпом Нобору Йосида доложил командиру субмарины об изменении курса. Поднявшись наверх, Юкио Коно взял у вахтенного цейсовский бинокль и направил свой взор в ту сторону, откуда исходила опасность. Количество дымов на горизонте отнюдь не уменьшилось, и скрепя сердце, сетуя на непредвиденную задержку, капитан отдал команду о погружении на перископную глубину и вместе со всеми бывшими на судовом мостике матросами спустился вниз, чтобы задраить люки.

Дежурному гидроакустику унтер-офицеру Косоку Ямадзаки он приказал прослушивать в широком диапазоне возникшей опасности каждый сектор океана и докладывать результаты прослушивания каждые десять минут. Субмарина, теперь уже в подводном положении, под перископом, продолжала свой путь.

В конечном итоге тревога оказалась ложной, и пробыв под водой полчаса, субмарина вышла в надводное положение. При тщательном осмотре как с флангов, так и с тыла, горизонт был предельно чист, командир и старпом почувствовали, наконец, облегчение.

Каждый из них был внешне невозмутим и изо всех сил старался делать вид, что ничего такого, чтобы волноваться, в общем-то не произошло.

Тем не менее кое-что на борту вверенной им субмарины все-таки случилось, В тот самый момент, когда лодка сделала резкий разворот, несший дежурство гидроакустик унтер-офицер Косоку Ямадзаки почувствовал, что на его ногу вдруг свалилось что-то тяжелое. Морщась от боли, он освободил ногу из-под свалившегося с полки какого-то тяжелого ящика. Водворяя этот окованный железными полосами ящик, Ямадзаки заметил, что при своем падении тот сначала смял несколько мягких картонных коробок, и стал приводить в порядок и эти смятые коробки. Одна из них была прямо-таки раздавлена, и из образовавшихся в ней прорех торчали пачки каких-то отсиненных бумаг с какими-то, видать по всему, чертежами. Под ними, когда Ямадзаки их пытался поправить, обнаружились другие, белые пачки, на которых был отпечатан непонятный, сугубо технический, видимо комментирующий чертежи текст.

Вовсе и не пытаясь что-либо понять в этой буквально свалившейся на него какой-то странной технической документации, Ямадзаки, поправляя мятые пачки, заметил лишь, что на одном листке было изображено нечто сигарообразное, сильно напоминавшее контуры снаряда.

Любопытства ради Ямадзаки посмотрел и другие листы в этой рваной пачке и вдруг понял, что перед ним, судя по всему, находятся чертежи тех самых ракет, о которых вот уже в течение нескольких месяцев писали все японские газеты, как о новом чрезвычайной силы оружии, применение которого принесло колоссальный урон вооруженным силам Великобритании при бомбардировках ее крупных городов, в том числе Лондона.

До окончания дежурства оставалось еще около часу времени, и Ямадзаки, пользуясь тем, что люки в его отсеке были задраены, продолжал, оглядываясь по сторонам, рассматривать находящийся на верхнем листе, вне всякого сомнения, он теперь это понимал, секретный чертеж. Рядом с ним, справа и слева, шел набранный столбцами текст, описание деталей, технология их изготовления, расчеты возможных изменений траектории полета.

Знавший немецкий язык Ямадзаки все это быстро прочитал, и внезапная догадка вдруг осенила его голову, он понял, наконец, истинную цель путешествия его субмарины, которая, как он теперь окончательно убедился, вовсе не случайно заплывала в европейские широты океана.

Да, никаких сомнений тут быть не может! Он, Косоку Ямадзаки, отныне причастен к одной, быть может, из самых больших государственных тайн, к тайне какого-то секретнейшего и, видать по всему, опаснейшего для человечества и его судеб оружия.

Но как, почему именно здесь, в его отсеке оказались эти, будь они трижды прокляты, начиненные секретами картонные коробки? Неужели только потому, что его, Ямадзаки, отсек расположен как раз в самом центре подводной лодки? Да, конечно, лихорадочно рассуждал Ямадзаки, именно поэтому. Да еще оттого, что в этом отсеке никого, кроме него, Ямадзаки, не бывает. Самое, стало быть, укромное местечко в лодке, так сказать «тихая заводь» — этот его, Ямадзаки, отсек. Ну что ж, капитан Юкио Коно безусловно прав, выбрав именно это место для хранения секретного груза.

«И угораздило же меня наткнуться на эти ящики! — думал Ямадзаки. — Трудно даже вообразить, что будет, если капитан догадается о моей осведомленности…» Тщательно убрав следы повреждения на свалившихся упаковках, Ямадзаки установил их на прежнем месте и, убедившись, что все — как было, вновь надел свои наушники, но служба уже не шла ему в голову, и раздававшиеся в приборах прослушивания шумы сейчас уже не представляли для него никакого интереса. Косоку вдруг вспомнил токийский вокзал и парк под единым названием — Уэно. И снова ему представилась ужасающая толпа голодных и полураздетых людей, их лихорадочно блестящие глаза и застывшие в немой покорности, со следами долгих мучений лица. Припоминая мельчайшие подробности той, вместе с его девушкой, прогулки, Ямадзаки и не заметил, как постепенно, вновь предался размышлениям, в последние дни настойчиво преследовавшим его, ставшим навязчивыми. Еще раз, с грустью для себя, он осознал, что испытывает сильнейшее разочарование во всем, что еще совсем недавно представлялось ему безусловно ценным и составляло основу его мировоззрения. Особенно угнетало Ямадзаки сознание того, что до такой степени любимый, обожаемый им император все чаще представлялся ему теперь личностью не только заурядной, но и достаточно ничтожной и, как это ни казалось кощунственным, даже преступной.

Рожденный от полоумного отца наследного принца Иосихото и принцессы Садоко, будущий император Японии был наречен многозначительным именем Хирохито, буквально означавшим: «широкая доброжелательность». По иронии судьбы случилось так, что как бы уже самим именем императора обещанные японскому народу счастье, мир и процветание превратились в период правления Хирохито в нечто противоположное. А ведь он, имея в сущности неограниченную власть, бесконечное влияние и авторитет в народе, мог, конечно, сделать многое для того, чтобы избавить своих подданных от их неимоверных страданий. Если бы прекратил войну, заключил с американцами пусть, быть может, и невыгодный, но крайне нужный для нации мир.

В период правления высшие аристократические слои японского общества, клан так называемых «ками», «благороднейших», не был таким уж узким и недоступным, несмотря на то, что всякий, наследующий или приобретающий титул «ками», автоматически приравнивался к особым царствующим фамилиям и даже нередко к лику святых. Притягательная сила высокого престижа и связанных с ним привилегий была столь велика, что все попытки хоть как-то затормозить разрастание клана ни к чему не привели. Число «ками» в Японии росло безудержно и постепенно достигло колоссальных размеров — более восьми миллионов человек.

Рост шел в основном за счет могущественнейшего и влиятельнейшего сословия самураев, и не случаен тот, например, факт, что среди главных военных преступников, преданных Токийскому международному трибуналу вскоре после окончания второй мировой войны, подавляющее большинство (26 из 28) были «ками». А один из них — Йосико Кодама — позже, в 70-годы, когда он возглавлял «Ассоциацию по изучению идеологии молодежи», проходил по делу печально известной авиастроительной фирмы «Локхид» как матерый взяточник.

«Благороднейшим» и «святым» считался также бывший премьер-министр Японии Танака, состоявший с Йосико Кодамой в одной шайке, в октябре 1983 года приговоренный тоже за крупные взятки токийским окружным судом к четырем годам заключения и к денежному штрафу в размере 500 миллионов иен.

Известно, что приговор этот окончательно был утвержден лишь в августе 1987 года, так как правившая в то время либерально-демократическая партия и правительство долго не принимали резолюцию о лишении Танаки депутатского мандата.

В знак возмущения беспрецедентным в политической жизни случаем оппозиционные партии в течение месяца бойкотировали заседания парламента. После этого в ноябре 1983 года новый премьер-министр Ясухиро Накасонэ объявил досрочный роспуск палаты представителей. Далее произошло нечто, с точки зрения здравого смысла, необъяснимое: на состоявшихся в том же году новых выборах тот же на виду у всего мира скомпрометированный, опозоренный Танака подавляющим большинством голосов, при 67,9 % участвовавших в голосовании, вновь был выбран депутатом парламента! Таковы парадоксы буржуазной демократии, впрочем не такие уж и загадочные, если иметь в виду то могущественнейшее средство, каковым в предвыборной борьбе соперничающих партий являются находящиеся в их распоряжении воистину умопомрачительные, миллионные суммы денег…

Воспитанный в духе истинно японских народных традиций, выросший в трудовой, рабочей семье, при всей его, можно сказать, врожденной благонамеренности и самой искренней преданности императорскому трону, Косоку Ямадзаки в процессе долгих размышлений о современной ему жизни не мог не прийти к единственно верному и неизбежному для него выводу — о вопиющей социальной несправедливости, царящей у него на родине, к убеждению, что стремящийся ликвидировать свое неравенство простой народ, безусловно, прав и что высший долг каждого честного, по-настоящему благородного японца ему, народу, в этом его стремлении всячески помогать.

Мысль о том, что претворение обнаруженных им чертежей в новое страшное оружие повлечет за собой новые неисчислимые жертвы ни в чем не повинных простых людей, оказалась для Ямадзаки невыносимой. Нужно, решил он, найти средство, чтобы эти смертоносные чертежи уничтожить, если даже для этого потребуется ценой своей жизни взорвать лодку.

Осуществить такой замысел в одиночку было, однако, делом непростым, и Ямадзаки, обдумывая различные варианты, вновь и вновь с досадой отвергал их.

Но вот однажды в свободный после ужина час, когда Ямадзаки вышел на палубу, к нему с какой-то необычной поспешностью подошел Дзиккон Нумато. После двух-трех незначительных фраз, которыми они успели обменяться, Ямадзаки почувствовал, что странный этот пассажир явно хочет с ним сойтись поближе. Но, не испытывая доверия к нему, подсознательно чего-то опасаясь, Ямадзаки не поддержал разговора, был скован и неприветлив.

Не скрывая своего сожаления по поводу неудавшегося общения, Нумато, вроде как бы даже вздохнув, удалился прочь, в отведенную ему каюту.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Пытаясь овладеть чертежами ФАУ-1 на японской субмарине, секретный агент Управления американских стратегических служб капитан-лейтенант Дзиккон Нумато терпит поражение

Как только на подходе к Сингапуру подводная лодка легла в дрейф, Дзиккон Нумато обратился к капитану со странной просьбой: чтобы для вызова из порта катера военной полиции сигнальщик по его, Дзиккона, личному коду просемафорил несколько цифровых знаков.

Юкио Коно мгновенно, хотя и с плохо скрываемым неудовольствием, чувствуя что-то неладное, выполнил эту просьбу. Сигнальщик тут же приступил к выполнению приказа, а капитан все с тем же не покидавшим его непонятным чувством тревоги направил свой взор в море. Даже невооруженным глазом отсюда, с судового мостика, было заметно, что усилившееся на поверхности вод волнение вместе с постоянными здесь муссонными течениями быстро относили вверенную ему лодку резко влево, не менее двух кабельтовых от условленной заранее, обговоренной в шифровках точки стояния. И, Стараясь удержать свое судно в нужном месте, штурман, определяясь береговыми ориентирами, давал команды на маневрирование — вплоть до того момента, когда к ним подойдет судно с вышестоящим командованием.

В то же время, поскольку в любую минуту лодка могла направиться в заданное место межостровной акватории, старпом, с разрешения командира, не велел опускать гидроакустические буи для того, чтобы определить отклонение, обычно возникающее из-за разновеликой амплитуды качания судна в границах постоянного дрейфа.

И все же опасаясь, что лодка может сильно сместиться в сторону, Нобору Йосида приказал дежурному механику и вахтенному офицеру постоянно подрабатывать винтами от электромоторов. Это делалось затем, чтобы лишний раз не демаскировать себя шумом работающих дизелей и одновременно дать возможность уже вышедшим из порта плавучим средствам без особых помех, как можно скорее обнаружить дрейфующую лодку.

Для того чтобы при поиске стоянки на открытом рейде в наступившей темноте не случилось каких-нибудь эксцессов, капитан приказал, не жалея электроэнергии, работать также винтами «враздрай», то есть когда винты вращаются при круговых маневрах субмарины в разные стороны.

Одним словом, капитан был явно нетерпелив, он очень хотел форсировать предстоящую встречу с идущими к ним транспортами, чтобы как можно скорее освободиться от содержащегося в картонных коробках секретного и опасного для него груза, а заодно и — от закончившего свой вояж на борту подводной лодки этого пренеприятнейшего и черт знает что из себя представляющего Дзиккона Нумато.

Наконец под флагом начальника военной полиции порта Сингапур к субмарине быстро подошел катер, и офицеры с явным облегчением распрощались с «человеком генерала Доихары», таким трудным и так надоевшим всем за свое столь долгое пребывание на их субмарине, с этим типом, которого старпом Нобору Йосида весьма глубокомысленно и проницательно окрестил счастливчиком, который, мол, с самого детства ел не только улиток, но еще и рис, росший с чаем прямо во рту. А таких особо выделяющихся «счастливчиков» не любят все и основном из чувства зависти к их необыкновенно легким успехам, богатству, чинам и к высокому служебному положению — ко всему тому, что, по мнению завистников, дается этим баловням судьбы преждевременно и незаслуженно.

Внезапно порыв ветра принес влажный воздух, и начал накрапывать теплый муссонный дождик, который вскоре перешел в настоящий тропический ливень. Капитан и старпом опустились внутрь субмарины, а на мостике остался вахтенный офицер, прорезиненная штормовка на нем и затянутая по горло зюйдвестка покрылись стекающими потоками воды и блестели даже в сгустившейся до предела темноте.

Ветер то и дело швырял из стороны в сторону густые пряди дождя, огромные волны перекатывались через лодку, как через лежащее поперек некое громадное бревно.

Стоявший на мостике вахтенный, моряк бывалый, тут же не преминул отметить про себя, что разыгрывающийся шторм быстро набирает силу, доходя примерно до 7–8 баллов.

Прошло с полчаса, и вдруг несший гидроакустическую вахту Косоку Ямадзаки уловил в своих наушниках дальние механические шумы. По мере их усиления он понял, что на дрейфующую подводную лодку идет не менее целого отряда морских кораблей, причем разных классов. Первое, что обязан был предпринять в такой обстановке дежурный, — это немедленно сообщить о надвигающейся опасности на центральный пост дежурному офицеру.

Косоку, однако, с докладом торопиться не стал. Дополнительно включив все радиально работающие акустические дальномеры, он продолжал наблюдать работу самопишущих устройств, четко фиксирующих на сейсмограммах класс, скорость и направление приближающихся кораблей. Один из них, скорее всего флагманский, судя по всему, был до такой степени мощен, что записывающий шедший от него ультразвук прибор не выдержал, вышел из строя, специальное его перо, выскочив за пределы расчерченного для него круга, теперь лишь беспомощно подрагивало.

Никаких сомнений больше не оставалось, бушевавший в ушах Ямадзаки целый звуковой тайфун, акустический ветер, свидетельствовал о том, что на его субмарину развернутым строем идут корабли, чьи фланги, как показывали точные расчеты, еще и усилены кильватерными колоннами вспомогательных судов: тральщиков, заправочных танкеров и сторожевиков, а также других более мелких судов охранения, второго обвода.

В первом же обводе находились суда более крупных размеров: эсминцев, легких крейсеров и океанских субмарин, выполнявших основную задачу — не дать подводным лодкам и торпедным катерам противника неожиданно произвести торпедную и минную атаки по кораблям основного класса, то есть тяжелым крейсерам авианосцам и линейным кораблям, на которых обычно держали флаг командующие эскадрами и флотами.

И вот подводная лодка, выполнявшая специальное задание генерального штаба военно-морских сил японского императорского флота, которой в настоящее время командовал капитан II ранга Юкио Коно, стояла как раз на пути следования этой огромной армады.

Как выяснилось потом, эскадра эта после сражения с отрядами англо-американского объединенного флота направлялась на временную стоянку в акваторию порта Сингапур, чтобы в сухих доках его военно-морской базы поставить на ремонт ряд поврежденных в бою судов.

Критический момент неизбежного столкновения быстро приближался, дорого было буквально каждое мгновение, Косоку же продолжал пребывать в странном своем оцепенении. Продолжая наблюдать за приборами он в то же время не предпринимал абсолютно никаких действий.

Он буквально ушел в себя и вдруг, в самый, казалось бы, неподходящий в этой обстановке миг, вспомнил эпизод, случившийся с ним там, на берегу, накануне этого похода. Когда субмарина находилась на дозаправке и мелком ремонте в порту Куре, его приятель радист субмарины Хидзаки Исихара, только что вернувшийся из краткосрочного отпуска, передал ему записку. В свойственном старым японцам особо витиеватом стиле писавшие к Ямадзаки его токийские соседи сообщали ему о гибели, во время очередного налета вражеской авиации, его престарелых, бесконечно дорогих для него родителей.

Прочитав корявые иероглифы, выведенные на клочке измятой бумаги, Косоку Ямадзаки буквально окаменел от охватившей его внезапной глубокой печали.

Помолчав немного, Ямадзаки взял себя в руки.

— Как добирался сюда, Хидзаки? — спросил он друга. Полуоглохший радист, который там, в Токио, только что побывал под бомбами, падавшими с «летающих крепостей», с недоумением уставился на Ямадзаки. Не совсем уверенный в себе, Хидзаки Исихара переспросил, что Косоку имеет в виду, и только потом, собравшись с силами, рассказал о своем пребывании в Токио.

В ожидании поезда он сидел на перроне полуразрушенного вокзала Уэно и в радиусе примерно целого километра ничего, кроме чудом сохранившихся рельс, вокруг себя не видел, все сгорело дотла. Сказав это, Хидзаки Исихара подумал, что лучше бы ему в настоящий момент воздержаться от подобных рассказов, и, понимая душевное состояние своего друга, внезапно замолчал.

Тем временем Косоку продолжал безучастно смотреть как бы мимо приятеля и думал о том, что, быть может, не только родные, но и Исудзу, его милая, прекраснейшая Исудзу, тоже навсегда исчезла там, в кромешном аду покрытого сплошным пламенем Токио…

Так уж устроен человек, что в момент самых тяжелых, смертельно опасных испытаний ни с того ни с сего вдруг влезают ему в голову какие-то посторонние, неуместные в данной обстановке, какие-то странные, отвлекающие от активных действий мысли и воспоминания.

То же самое, можно сказать, происходило в описываемый момент и с Косоку Ямадзаки. Вместо того чтобы именно сейчас, в этой сверхэкстремальной обстановке, когда его подлодке грозила очевидная опасность, предпринять самые решительные, предписанные уставом действия, находящийся на боевом посту гидроакустик унтер-офицер Косоку Ямадзаки продолжал оставаться в состоянии неизвестно как возникшей психической заторможенности, некоей почти полной прострации.

Так, например, он непонятно зачем вдруг стал сопоставлять некоторые постулаты секты «дзэн», как части буддийской религии, с некоторыми общеизвестными канонами синтоизма — «пути богов», «дао», а рыцарский кодекс бусидо с чем-то в этом духе совсем неопределенным. Рассуждая о бренности земного бытия, он, казалось ему, пришел к неоспоримому выводу, что чисто японская философия аскетического самоусовершенствования не так уж плоха.

Продолжая размышлять в том же направлении, он подумал и о том, что, в полном соответствии с учением философской школы «дзэн», существующий мир следует признать не просто несовершенным, но и неразумным, нелепым…

Внезапно в сознании Косоку, как радужный мираж на тропической глади океана, возник образ его старшего брата Катори, с его застенчивой девичьей улыбкой, той самой, по поводу которой так часто шутили в семье и которую так горячо всегда защищала их дорогая ама, так горячо любившая своего первенца, второго, после отца, главу дома.

Где-то здесь, в этих водах, как раз вблизи Сингапура, в морском сражении, незабвенный Катори погиб в тот момент, когда снаряд, выпущенный с английского линкора, попал в десантную баржу с морскими пехотинцами, среди которых был и он, его брат.

Уже не обращая никакого внимания на конвульсивно дергающиеся самописцы приборов и все возрастающий шум в наушниках, Косоку наконец снял их и положил в ногах на полу. С таким же безразличием он выдернул шнуры, всех акустических дальномеров.

Прошло две-три минуты. Вдруг колоссальной силы удар и металлический скрежет мгновенно затмили сознание Ямадзаки. Сорвавшийся со стеллажа ящик с тяжелым инструментом сначала грохнулся об потолок, обрушился на его голову…

Вместе со страшным грохотом в образовавшуюся поперечную трещину, прямо по разошедшемуся клепаному шву субмарины хлынула с большим напором вода, быстро залившая лежащий на полу труп Ямадзаки и все свалившиеся на него картонные коробки.

С центрального поста громко прозвучал запоздалый сигнал боевой тревоги. В гидроакустический отсек влетел капитан Юкио Коно. Крайне возбужденный, без кителя и выкрикивая проклятия, он набросился на коробки с чертежами. Многие из них уже плавали по заполнившей отсек воде.

Хватая первую попавшуюся под руку коробку, он передал ее стоящим тут же, прибежавшим с ним офицерам и матросам, те, в свою очередь, отправляли их дальше, наверх.

В этой живой цепи стоял и друг Косоку Ямадзаки — радист субмарины унтер-офицер Хидзаки Исихара. Получая очередную, почти размокшую коробку, он передавал ее подбежавшему к нему старпому Нобору Йосиде. Лучше многих зная истинную цену спасаемого ими груза, он, как Юкио Коно, был в чрезвычайно расстроенном состоянии и все время сетовал на плохую сохранность обмякших, раскисших от воздействия морской воды упаковок. Срывая злость на подчиненных, он орал благим матом на каждого по любому пустячному поводу, а чаще всего и вообще без всякого повода.

Последними из принимающих коробки были вахтенный офицер и кок, они-то и выносили эти упаковки, с которых еще стекала морская вода, и складывали их штабелем на наружной палубе субмарины.

Рядом с ними уже стоял назначенный приказом капитана часовой, вооруженный карабином с примкнутым штыком. Он считал подносимые коробки и иногда слегка подправлял неровно выпирающие края штабеля и торчащие из упаковок отпечатанные пачки бумаг.

Чтобы вместе с уходящей водой, через вновь открытый люк, не уплыли коробки, у выхода стоял еще один матрос, который в этом случае играл роль своеобразного сита и временами отталкивал от себя подплывающие ящики с чертежами.

Возникшая было вначале небольшая паника теперь улеглась, и вскоре сновавшему по отсеку в нижней рубахе Юкио Коно принесли китель. Облачившись в него, капитан подал последнюю коробку уходящему матросу и только сейчас более или менее спокойно осмотрелся по сторонам. Около приборов он увидел наконец лежащего в воде гидроакустика унтер-офицера Косоку Ямадзаки. Глянув на отключенные гидроакустические приборы, он понял все.

С досады пнув ногой труп, он отстранил рукой стоявшего у люка теперь уже без надобности матроса и пошел дальше вдоль лодки на корму с тем, чтобы окончательно оценить создавшееся положение.

В обследованных им еще двух отсеках швы разошлись несколько меньше, и одна из ближайших переборок, примыкающая к гидроакустическому отделению, была вогнута внутрь, что, собственно, явилось следствием сильного прямого удара и причиной столь плачевного состояния субмарины. С видом обреченного на смерть Юкио Коно стал осматривать открывшуюся перед ним трагическую картину.

И здесь, через образовавшиеся трещины, забортная вода продолжала поступать с таким большим напором, что, еще раз внимательно изучив все вокруг, капитан окончательно решил: в дальнейшем бороться за спасение подводной лодки уже бесполезно.

«Тут, — подумал он, — на это не хватит ни времени, ни людей». Вернувшись в боевую рубку, Юкио Коно включил громкоговорящее устройство и скомандовал личному составу, продолжавшему еще находиться на боевых постах в каждом отсеке, срочно собрать спасенные коробки и вещи, а также оружие и только после этого покинуть подводную лодку. Съемные приборы для определения географических координат и судовые документы также было велено взять с собой.

Как только капитан и старпом, последними, покинули внутренние отсеки лодки, они первым делом пересчитали сложенные в штабель коробки с секретными чертежами. И только после этого, вздохнув, капитан повернулся к ожидавшему его командиру эсминца № 357, капитану III ранга Цубоути Хидэки, уже успевшему перебраться на лодку по переброшенному матросами с эсминца толстому пеньковому лееру.

Едва офицеры, обменявшись приветствиями, представились друг другу, как Юкио Коно поспешил заявить, что в произошедшей аварии он не виновен, что совершена диверсия. Как выяснилось, еще задолго до наезда на субмарине были выключены все гидроакустические приборы и бывший гидроакустик, видимо, опытный диверсант.

Услышав это, Цубоути Хидэки облегченно вздохнул, выражая сочувствие, стал, на европейский лад, обеими руками продолжительно жать руку Юкио Коно. В знак особого восхищения мужеством командира Цубоути Хидэки несколько раз со свистом втянул воздух в себя через зубы.

Быстро оценив сложившуюся на субмарине обстановку, офицеры решили, что потерпевшая крушение команда должна перейти на эсминец. Подрабатывая винтами, эсминец на «самом малом», несмотря на довольно свежее волнение на море, пришвартовался по борту вдоль субмарины.

Под руководством самого капитана по спущенным с эсминца сходням сначала были перенесены коробки с секретными чертежами, которые, временно, разместились в офицерской кают-компании, и только после этого со всем своим имуществом и личным оружием на эсминец перешел личный состав субмарины.

Капитан Юкио Коно последним покинул свое судно, на флагштоке которого все еще продолжало трепыхаться мокрое от моросящего дождя знамя страны Ямато.

Войдя в ходовую рубку эсминца, Юкио Коно с невыразимой печалью смотрел на медленно погружавшуюся в пучину океана субмарину, на которой прошло столько лет его преданной, безупречной службы и на которой ему так в конце концов не повезло. Он понимал, что отныне в судьбе его начинается новый этап, что эта нелепая гибель его субмарины немедленно вызовет соответствующие действия со стороны военно-морского штаба, которые следует принять как фатальную неизбежность.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Американский агент Сацуо Хасегава, он же Дзиккон Нумато, возвращается на свою прежнюю службу, где после непредвиденной гибели субмарины Юкио Коно ему необыкновенно везет

Сидя в каюте присланного за ним полицейского катера, Дзиккон Нумато пробовал подвести итог своего многодневного пребывания на субмарине капитана Коно. Хотя из всех передряг, буквально обрушившихся на него в последние дни в этой «сволочной мышеловке», выбрался он в целом благополучно, чувство внутренней неудовлетворенности по-прежнему не покидало его.

Покидая борт субмарины, находясь уже на спущенном для него трапе, он еще раз попытался уточнить ее номер, и взгляд его, брошенный на ватерлинию, на блестевший свежей краской номер, не ускользнул от внимания капитана.

Теперь, в каюте катера, Дзиккон Нумато понял, что покинутая им субмарина действительно входит в состав Тихоокеанской эскадры японского императорского флота.

Встречая Дзиккона Нумато на борту своего катера, заместитель начальника портовой полиции Сингапура Суэтиро Канэмору поздравил его со счастливым завершением его миссии, Нумато расценил это поздравление как скрытую, тщательно замаскированную насмешку над ним, потому что было очевидно, что «счастливое завершение миссии» не означало на этот раз успешно выполненное задание.

Несколько часов спустя, находясь уже на явочной квартире, в доме Суэтиро Канэмору, в обстановке изысканного комфорта (на покрытой москитной сеткой террасе бунгало), потягивая свой любимый «звериный коктейль», Дзиккон Нумато стал постепенно обретать утраченное было душевное равновесие.

В эти свободные от каких-либо внешних забот минуты он испытывал большое удовольствие, когда, вытянув на американский манер ноги и закрыв глаза, вспоминал свой оставленный в Штатах родительский дом.

Пора, однако, было приниматься за дела. Представившись резиденту под вновь присвоенным именем, Дзиккон Нумато стал подумывать о радиограмме в Вашингтон, в которой он должен был сообщить о постигшей его неудаче и вразумительно объяснить все причины ее.

Дзиккон ни на минуту не забывал, что при достижении хотя бы незначительного успеха он обязан был, при первой возможности, через ближайшую американскую резидентуру сообщить: на какой стадии достигнут успех, где, кого и когда следует подключить в помощь с целью получения нужного конечного результата.

Единственное, о чем не знал Дзиккон, так это о том, что все резиденты тихоокеанского региона, оповещенные через радиоцентр штаба Макартура, обязаны оказывать ему помощь и после названия пароля (шутливого выражения, распространенного в похоронных бюро США) принимать по первому разряду.

Дело есть дело. И если даже не совсем ясны его перспективы, типичный американец энергично берется за него, начиная, как правило, с хорошо сделанной рекламы. Она-то, эта реклама, как раз и обеспечивает успех даже и сомнительным затеям. Решительная напористость и шумная реклама — это именно те условия, которые позволяют бизнесмену даже и тухлую лососину выдать за продукт первой свежести.

Колокольчиком вызвав боя, Дзиккон Нумато, вместо того чтобы дать ему поручение, на минуту задумался. Черно-желтый цвет очень худого личика, рахитичный живот, кривые ноги, небольшое пятнышко на шее — все говорило о том, что этот юный абориген, выходец из каких-нибудь островов тихоокеанской акватории, был серьезно, быть может, уже с рождения, болен, что несчастному более подходящ был лепрозорий, чем место слуги в доме, где в порядке платы причитались ему лишь остатки с хозяйского стола.

Использование слуги — такого дешевого, как этот больной проказой ребенок, — вне всякого сомнения свидетельствовало об исключительной алчности и жадности его нанимателя.

Дзиккону Нумато стало жаль боя и, достав из кармана золотую монету европейского происхождения, издавна имеющую хождение в этих внутриутробных частях Британской империи, он подал ее больному ребенку. Озорно подмигнув и тут же поднеся к его носу кулак, Дзиккон этим самым наглядно предупредил его, чтобы тот в будущем, находясь при нем, не болтал лишнего. Во избежание недоразумений Нумато выразил свое требование еще и впрямую, словесно, и, поняв, чего от него хочет господин, мальчик подобострастно улыбнулся, закивал головой.

Дзиккон Нумато велел бою пойти к хозяину дома и спросить его: не пожелает ли он сейчас встретиться с ним. Но вместо ответа хозяин вкруг появился в холле, одетый в роскошный халат из китайского шелка, искусно расшитый национальным орнаментом.

Как бы продолжая, углубляя начатое еще на катере знакомство, он сказал, что американцем является лишь в третьем колене, предки же его — японцы и известен он здесь под именем Суэтиро Канэмору, якобы из Нагасаки. Такое прикрытие для него, разведчика, здесь вполне надежно, да и всячески рекламируемая им репутация ярого противника «этой возникшей по недоразумению братоубийственной войны» сильно ему помогает.

Суэтиро Канэмору сообщил это с безупречной, хорошо отрепетированной, профессионально «поставленной» улыбкой, однако в словах его Дзиккон Нумато уловил некоторую долю фальши и лицемерия.

Это сказалось и в том, что в разговоре с Дзикконом Нумато новоиспеченный гуманист и патриот явно злоупотреблял рядом специфических жаргонных словечек, всегда процветавших в Окленде — пригороде Сан-Франциско — и применявшихся лишь членами японских общин, которые испокон веков обслуживали морской порт и соответствующие заведения, где приоритет находящихся там лиц на занятие древнейшей профессией серьезно еще нигде, никогда и никем не оспаривался.

«Пусть будет так! В конце концов мне все равно, кем и чем он занимался до Сингапура. Главное — я имею приют и возможность связаться с шефами, — думал Дзиккон Нумато. — У полковника Майкла Робинсона, мистера Питера Фитцджеральда Смита из Вашингтона и контр-адмирала Чарльза Хатчисона Стерлинга, не говоря уже о самом генерале Доноване, видать по всему, неплохо варят головы, если не только в общем районе деятельности, но буквально на каждом шагу он, Дзиккон Нумато, натыкается на резидента американской разведки».

Немалое достоинство созданной ими агентурной сети состояло в том, что на всех ее уровнях на ней действовали весьма надежные разведчики. Короче, в системе американской разведки и контрразведки на Азиатском континенте можно было встретить, так же как и в странах Южных морей, любую фигуру: малайца, индуса, китайца, японца, то есть всех, кого захотел бы представить этот своеобразный район земного шара. Субъектам же европейского обличья, тем более лицам «свободной» шпионской профессии, здесь вообще делать было нечего: во-первых, потому что среди местного населения их видели уже за версту, и, во-вторых, они давно утратили доверие местных жителей из-за своего лицемерия и неуемной жадности. Чуть ли не любой, кто только прибывал в эти благодатные места, заботился лишь о том, чтобы как можно быстрее сколотить капитал и благополучно переправить его в метрополию. И им было не так уж важно, каким образом и за чей счет это делалось. Сам образ жизни и здоровье трудящихся не бралось во внимание, ибо за непосильную работу платили подчас столь мизерно, что этих средств не хватало даже на пропитание самих тружеников, не говоря уже об их семьях.

Все это настолько озлобляло народ, что иногда вызывало стихийные протесты, которые, как правило, подавлялись в самом зародыше и с неимоверной жестокостью. В этом регионе земного шара вторая мировая война не только не сплотила людей против японских захватчиков, а наоборот, обострила имевшиеся противоречия до крайности. В конечном итоге в этом заключалась одна из причин того успеха, который имела японская военщина в начальном периоде войны, когда продвижение ее по территориям оккупируемых стран больше напоминало прогулку, а ожидаемого властями метрополий ожесточенного сопротивления не получилось.

В жизни людей замена одних эксплуататоров другими ничего не меняла, поэтому к любому исходу операций военного характера почти во всех странах Азии и Океании большинство жителей относились инертно. Главное же управление английской «Сикрет Интеллидженс сервис» и все его подразделения, разные там «Милитэри интеллидженс», особенно под номерами с первого по десятый, и всякие сверхсекретные секции с индексом «Ф», а также «особые отделы» («спешл бранч») в комплектовании шпионских кадров придерживались примерно того же порядка, что и американское Управление стратегических служб США. Более того, будучи сами пионерами в этих вопросах, английские правящие круги считали, что их империя, «где никогда не заходит солнце», с ее испокон веков заведенными далеко не цивилизованными порядками является незыблемым и непогрешимым «содружеством», а не искусственным конгломератом наций, который держался лишь при помощи полиции, солдат и прочего насилия, применяемого колониальной администрацией. Деятельность руководителей почтенного ведомства носила, если можно так выразиться, отпечаток зазнайства и самоуверенности. Пренебрежение многими сугубо специфическими условиями этой деятельности на Востоке привело наконец к провалу большинства агентов и целых организаций в самый критический момент японского нашествия.

Так, одно из старейших королевских ведомств — ведомство тайных дел и сыска неожиданно понесло невосполнимые потери на ключевых постах, ибо значительное количество разведчиков и контрразведчиков было интернировано оккупационными войсками, а некоторые из них даже погибли.

Ослабление столь важного государственного органа в конечном счете привело к тому, что некогда казавшееся несокрушимым английское господство стало терять в обширных колониальных владениях одну позицию за другой, что вскоре и привело к полному военному разгрому Великобритании на дальних подступах к метрополии.

Японский милитаризм в этом случае сыграл злую и весьма коварную шутку с предвоенным консервативным правительством Великобритании, которое, стремясь направить агрессора против СССР, делало ему, агрессору, уступку за уступкой. Разжиревший на безудержном грабеже колоний, английский империализм оказался не в состоянии сколько-нибудь серьезно противостоять относительно молодому японскому милитаризму, также жаждущему приобрести свое место под солнцем.

Английская «Интеллидженс сервис» даже и не догадывалась о том, что японский генштаб, и в том числе «фирма» Кэндзи Доихары, готовясь к захвату Китая и стран Южных морей, составили список лиц и организаций, подлежащих интернированию или уничтожению тут же, при вступлении их войск на соответствующие территории. Для выполнения этой цели были своевременно подготовлены каталоги по каждой стране с указанием фамилий, кличек, адресов и характера легальной деятельности отдельных лиц и организаций, под вывеской которых своим непосредственным делом занимались спецслужбы.

Но на явочной квартире Суэтиро Канэмору все шло своим чередом. И сам хозяин, и его гость осторожными разговорами прощупывали друг друга, когда все тот же мальчишка-слуга объявил им, что звонит телефон.

Суэтиро Канэмору, извинившись, вышел из комнаты и уже через две-три минуты, возвращаясь, прямо на ходу выкрикнул:

— Удача, Нумато-сан! Чрезвычайная удача! По распоряжению адмирала Номуры, командующего эскадрой, которая сейчас стоит на рейде Сингапура, арестован капитан II ранга Юкио Коно. Подводная лодка, которой он командовал, оказывается, четыре часа тому назад затонула на внешнем рейде. С флагмана просемафорили, что подозревается диверсия, совершенная погибшим при аварии гидроакустиком унтер-офицером Косоку Ямадзаки. Эсминец № 357, протаранивший подводную лодку, доставил в полном составе команду погибшей субмарины на берег… На всякий случай под стражу взят и командир эсминца капитан III ранга Цубоути Хидэки.

За время этой взволнованной тирады на лице Дзиккона Нумато не дрогнул ни один мускул. Лихорадочно соображая, что бы сказать в ответ — с учетом того, что сообщение он получает от местного резидента, — молодой агент проявил при этом неординарное хладнокровие и недюжинную изобретательность, чтобы из произошедших событий извлечь для себя максимальную пользу.

Суэтиро Канэмору сел наконец в кресло и, прищурившись, снова остановил свой взор на собеседнике. Оба выжидали, предлагая негласно друг другу первым начать обмен мнениями по поводу только что полученных известий, никто не хотел сказать лишнее или не вовремя, ибо в точности ни один из них не знал, насколько информирован каждый относительно истинной подоплеки происходящих событий.

Но вот хозяин явочной квартиры решил пустить в ход свой последний козырь и, буквально впившись глазами в своего невозмутимого гостя, вымолвил:

— Нумато-сан, я чуть было не забыл весьма важный момент телефонного разговора. Дело в том, что вместе с командой затонувшей субмарины в помещение полицейского управления порта доставлены какие-то картонные ящики. И сейчас там началась вокруг них какая-то возня… Судя по тому, что размокшие в морской воде ящики охраняются в комнате вооруженными до зубов матросами. Очень похоже, что в ящиках этих находятся именно те документы, за которыми мы с вами, дорогой Нумато-сан, охотимся. О том, что это так, говорит хотя бы факт, что к охраняемым ящикам матросы не подпускают никого, даже дежурного офицера нашего полицейского управления.

Внезапно простая и дерзкая, воистину счастливая мысль озарила сознание Нумато. Он решил, что само провидение подбрасывает ему невероятную, только раз в жизни случающуюся удачу — обстоятельства, не воспользоваться которыми может разве что последний дурак. «А почему бы мне, — чуть не вскрикнул про себя Нумато, — не представить дело таким образом, что субмарина погибла не просто в результате неизвестно какой диверсии, но от диверсии, организованной именно им, Нумато. Надо сказать, что субмарину пустил на дно человек, завербованный им, Нумато!»

Стараясь казаться как можно более хладнокровным и небрежным, Дзиккон Нумато приступил к реализации задуманного.

— Канэмору-сан, — сказал он вдруг. — Коль вы снимали меня с субмарины, то почему же вы до сих пор не можете догадаться, что я находился там вовсе не для игры в покер. На нашем грешном свете, как известно, чудес не бывает. Да, это так. Диверсию совершил именно гидроакустик, совершил по моему указанию… потому что гидроакустик этот, унтер-офицер Косоку Ямадзаки, был мною завербован. Это он подставил субмарину под удар эсминца. Так уж вышло, что в случившейся передряге он не смог избежать гибели. Да он, если сказать правду, и не пытался ее избежать. После гибели его старшего брата на фронте и смерти родных в Токио он был в тяжелом душевном состоянии и не хотел жить. Об этом он мне говорил неоднократно, еще при планировании диверсии, то же свидетельствовал и его друг, радист субмарины, тоже унтер-офицер Хидзаки Исихара. Мне удались убедить его, что, если диверсия удастся, ее легко можно будет представить как несчастный случай. Единственное наказание, которое он, попав, под трибунал, понесет — это несколько лет тюремного заключения. Зато после окончания войны ему, сказал я, гарантировано американское гражданство и… пятьдесят тысяч долларов в швейцарском банке. Однако, как оказалось, субмарина затонула не сразу, и они сумели спасти эти проклятые коробки. Теперь наша с вами задача заключается в том, чтобы в пределах общих возможностей установить их дальнейший путь и уровень сохранности. Но прежде чем вы ринетесь в порт, прошу вас оказать мне содействие в налаживании связи с нашим, если не ошибаюсь, общим начальством. Мне нужна связь, как никогда, немедленно!

— Досточтимый Нумато-сан, — после некоторого раздумья произнес резидент, — ваша просьба более чем законна. Я немедленно, сейчас же отправляюсь в полицейское управление и выясню состояние чертежей. А вы это время употребите на отдых, ибо после моей краткосрочной отлучки нам придется некоторое время напряженно поработать, как вы изволили пожелать. Я вернусь через час-полтора. Не скучайте!

Сделав прощальный жест рукой, Суэтиро Канэмору вышел из холла, и вскоре во дворе особняка послышался шум отъезжающего полицейского «форда».

Треволнения последних суток изрядно утомили Дзиккона Нумато, и, воспользовавшись советом хозяина дома, он постарался расслабиться в кресле, закрыл глаза и вскоре задремал.

Прошло некоторое время, и вдруг Дзиккон Нумато почувствовал, что кто-то дергает его за рукав. Открыв глаза, он увидел стоящего перед ним улыбающегося Канэмору. Пододвинув кресло поближе к гостю, он не спеша уселся и, скрестив пальцы на выпирающем из-под форменной портупеи животе, не торопясь, эдак по-восточному, приготовился к изложению полученной информации.

— Спасибо вам за совет, Канэмору-сан, я хорошо отдохнул и готов теперь выслушать вас.

— Нумато-сан, кстати, мне пришлось побывать и в военной комендатуре. Новости, на мой взгляд, весьма обнадеживающие, и, кажется, все наши планы по захвату чертежей уже потеряли какой-либо смысл. Дежурный офицер полицейского управления рассказал мне о положении дел по всем интересующим нашу криминальную службу вопросам. Я видел эти ящики. Картина, прямо скажу, удручающая. Ума не приложу, как они собираются использовать такую макулатуру. Во всяком случае, наладить какое-либо производство на основе того, что они называют чертежами, я думаю, весьма проблематично.

— Продолжайте, продолжайте, Канэмору-сан, — сказал Нумато, когда в рассказе своем Суэтиро сделал остановку. — Кажется, мы с вами у цели. То есть, я хочу сказать, обстоятельства складываются для нас самым счастливым образом. Дело наше, видать по всему, движется к концу. Это несомненная удача для нас обоих!

— Вот то-то и есть… Но позвольте я расскажу обо всем, что видел… Представьте себе, на стульях, диванах и просто на полу громоздятся раскисшие картонные коробки. Из некоторых, особо сильно пострадавших от морской воды коробок торчат тоже раскисшие, превратившиеся в грязные лохмотья пачки печатной бумаги, а также рулоны «синек», от купания ставших черными. Я притворился, будто бы удивлен, видя этот странный мусор, заполнивший все наше управление. Увидев полковника Минору Кагубэ, я с наивным видом спросил у него, что, дескать, это такое и когда все это выбросят на свалку. Полковник, тяжело вздохнув, шутливо отмахнулся от меня. Мне, сказал он, и без того от них хлопот полон рот, мне и без ваших советов тошно. Ну в таком случае, сказал я ему, раз уж эти коробки такие важные, не мешало бы поинтересоваться, какой это болван довел их до такого состояния и не следует ли этому раззяве как следует всыпать? В ответ на это полковник ничего не сказал, а только распорядился усилить охрану груза, подключив, кроме военных, еще и полицейский патруль. Он, видите ли, уже не доверяет матросам и очень опасается, как бы, не дай бог, их кто-нибудь не уволок. Вернувшись в управление, я отдал необходимые распоряжения и убыл восвояси. — Закончив свой рассказ, Суэтиро Канэмору с облегчением откинулся на спинку своего кресла и вытянул уставшие ноги.

— Канэмору-сан, — сказал Дзиккон Нумато, — все, что вы рассказали, очень важно. Мне кажется, физическое состояние документации таково, что в ближайшем будущем вряд ли ее можно будет употребить по прямому назначению. Потребуется много времени для того, чтобы даже крупные специалисты могли в них разобраться. Требуется их фундаментальная реставрация. И все же давайте оставим в стороне все наши догадки и перейдем непосредственно к делу… Так вот, когда меня направляли к вам, мне сказали, что вы, по первому моему требованию, должны представить мне специальные блокноты с шифрами. Используя их, я должен составить радиограмму в Вашингтон. Кроме того, у вас должна быть еще и кое-какая литература, которая поможет мне сделать краткий доклад руководству Управления стратегических служб США. Не откажите в любезности — отправьте мои шифровки в оба адреса по вашим каналам и как можно быстрее. Должен сказать вам — в рапорте руководству я обязательно подчеркну, что наша операция выполнена успешно благодаря вашей непосредственной помощи.

Слушая Нумато, Канэмору изобразил на своем лице удовлетворение и благодарность. В самом ли деле услышанное им было ему приятно, или он только из дипломатических соображений делал вид, что ему приятно, но, выражая свою признательность, он даже привстал в кресле.

— Досточтимый Нумато-сан, — сказал он с легким поклоном, — я человек весьма скромный и не обладаю из-за достаточно зрелого возраста теми качествами, которые способствовали успешному выполнению поставленных людьми нашего уважаемого ведомства целей. Смею сообщить вам, я всесторонне проинформирован военно-морским разведотделом главного штаба генерала Макартура о конечных целях операции по уничтожению или захвату секретных чертежей для возможного, я повторяю, возможного изготовления Японией управляемых ракет на базе их немецкой модификации, именуемых до этого самолетами-снарядами ФАУ-1.

«Так вот оно что! — мелькнуло в сознании Дзиккона Нумато. — Он, оказывается, весьма доверенное лицо и, кажется, фигура значительно весомее, чем мне показалось вначале».

Вслух же он сказал:

— Мне доставляет большую радость общение с таким умным и опытным наставником, каким являетесь вы, Канэмору-сан. К тому же мой возраст далеко не дает права подсказывать даже равным по званию коллегам нужные решения. И все же будьте добры и поторопитесь дать мне шифровальные блокноты, чтобы я как можно скорее составил свой отчет. Обстоятельства вынуждают нас торопиться. Если намеченное мною пройдет, как задумано, в знак благодарности за гостеприимство, которое вы мне оказали, в своей шифровке в адрес штаба Дугласа Макартура и Управления стратегических служб я сообщу, что непосредственное свое решение об уничтожении подводной лодки я принял лишь после того, как получил от ваших людей ответный световой сигнал.

«Ну это, пожалуй, уж слишком, — подумал Канэмору. — Но, однако ж, парень этот явно не дурак, раз он так предусмотрительно хочет угодить нам. Ну что ж, пусть все будет так. Никакого ущерба от этой его затеи я, слава богу, не понесу. Да и если уж на то пошло, он не так уж и не прав: в случившемся действительно не обошлось без нашего участия. Ну а славы и почестей хватит на всех. Как-нибудь сочтемся…»

Рассуждая таким образом, Канэмору и не подозревал, что истинные мотивы дзикконской щедрости в раздаче несуществующих заслуг лежали в точном корыстном расчете. Дзиккон Нумато понимал, конечно, что генерал Донован вряд ли поверит, что один человек, будь он хоть семи пядей во лбу, способен выполнить такое задание в одиночку — это во-первых. А во-вторых, включение в число участников исполнения операции местного резидента и его людей гарантировало ему приобретение новых друзей, которые будут ему во многом обязаны и в любой момент могут понадобиться.

Выходило так, что задуманный Дзикконом рапорт обеспечивал ему выгоду в любом случае и во всех смыслах. К тому же, посылая этот, в сущности, лживый отчет о мнимых своих успехах, Нумато, и он это прекрасно понимал, нисколько не рискует быть разоблаченным, потому что проверить достоверность его сведений было практически невозможно.

— Все это очень хорошо, мой молодой коллега, но еще один, извините, шкурный вопрос, — сказал Канэмору. — Каким, образом я узнаю, что вы в своем донесении на имя Донована и в самом деле скажете обо мне и моих друзьях?

— О, это так просто, Канэмору-сан! — улыбнулся Дзиккон. — Я еще буду находиться здесь, в вашем гостеприимном доме, как командование пришлет ответную шифровку. И, вот увидите, оно будет обращено не только ко мне. Так что, дорогой Канэмору-сан, вам придется уже теперь заранее подумать над списком лиц, отличившихся в нашей операции, а также над описанием действий каждого из участников. Правдоподобия ради постарайтесь не переборщить, не нужно заслуги изображать таким образом, что кто-то из ваших совершил что-то весьма существенное, решающее. Пусть это будет вроде сбора слухов, наблюдение за кем-либо из подозрительных типов или там, к примеру, транспортировка кого-нибудь из наших спецслужб с борта затонувшей субмарины и все такое прочее, подобное этому. Остановитесь, пожалуйста, только в рамках такого рода информации, чтобы там, в штабах, не давать повода для умаления наших с вами заслуг, чтобы, как говорят итальянцы, свободная сумма не ушла в чье-то чужое сальдо.

Такой совет показался Канэмору вполне удовлетворительным, угодливо улыбаясь, глубоко втянув воздух сквозь зубы, глядя прямо в глаза Дзиккона, он сказал:

— Именно это я и ожидал услышать от вас, дорогой Нумато-сан. Я ведь никогда не ошибаюсь в людях… Итак, прежде чем вы займетесь составлением доклада, не выпить ли нам сейчас по чашечке сакэ за предстоящий успех нашей затеи, а заодно и обсудим спокойно, как нам быть дальше.

Вместо колокольчика Суэтиро Канэмору на сей раз просто хлопнул в ладоши, и тут же на пороге холла появился желтолицый бой, а две чашки сакэ уже стояли на принесенном им ярко расписанном подносе.

О том, что он в принципе не пьет, Дзиккон промолчал, понимая, сколь неуместным был бы в контексте сложившейся ситуации его отказ. К тому же и пить-то на полном серьезе было необязательно, достаточно было лишь, соблюдая ритуал, пригубить чашечку.

— Не кажется ли вам, уважаемый Канэмору-сан, что сегодня ночью, когда будет составлен текст информации, не медля ни минуты надо передать все шифровкой?

— Мне кажется, торопиться не следует, дорогой Дзиккон. Для порядка, чтобы дважды не выходить нам в эфир, после полудня мы вначале прогуляемся с пользой для дела на обычном рыбацком баркасе. Устроим, в общем, заурядную рыбную ловлю. Для этого мне придется взять на весла четверых полицейских. Не забудьте объявить нам, что у вас день рождения и вы, как истинный моряк, предпочитаете отмечать его в море. Для поднятия духа подкинем им по этому случаю пару бутылок сакэ, а сами в это время рассмотрим внимательно, какую эскадру наш любимый микадо успел подослать сюда за прошедшие сутки… Одновременно с этим мы попробуем подсчитать имеющиеся на рейде вымпелы и, по возможности, определить классы судов. Нам также понадобится уточнить, каким образом и под каким флагом, имея в виду, естественно, командующих, происходят концентрация и передислокация кораблей в отдельные отряды или небольшие эскадры, которые будут находиться к этому времени на внутреннем и внешнем рейдах. И вот только тогда вы пошлете свои шифрованные телеграммы, которые помогут нашему руководству предположительно определить характер их будущих операций. Согласитесь, Нумато-сан, что выглядеть это будет весьма эффектно и начальство должным образом оценит полезность наших общих усилий и одновременно ту опасность, которой мы здесь постоянно подвергаемся, добиваясь в высшей степени незаурядных, ценнейших сведений. Учтите еще тот факт, что подобное количество военных кораблей на рейде Сингапура я вижу впервые. — Заговорщически подмигнув, Канэмору продолжал: — Нам, дорогой Нумато-сан, предстоят немалые расходы, поэтому не премините указать в шифровке, чтобы на эти цели под вексель разрешили расходовать ну, скажем, тысяч тридцать долларов. Для них эта сумма невелика, нам же они будут весьма кстати, да и, как говорится, «детишкам на молочишко» останется. Только в этом случае, мой юный и еще не очень опытный друг, наш доклад вышестоящему начальству будет иметь резон.

— Удивительно, как наглядно вскрываете вы те тайные пружины, которые нам следует в нашей профессии учитывать, — подыгрывая хозяину дома, сказал Нумато. — Это действительно наилучшие варианты из всех возможных и наиболее приемлемые в нашем деле. — Стараясь быть как можно приятнее, Дзиккон Нумато улыбался так называемой «американской», открытой, во весь рот, улыбкой.

— Конечно, еще не совсем известно, какое практическое значение будут иметь эти добытые нами сведения, но, как мне кажется, мы все равно попадем в десятку, коллега, — самодовольно сказал Канэмору. — Хорошо то, что вы, как я вижу, согласны со всеми моими предложениями без оговорок. Чтобы напрасно не терять время, давайте сейчас же отправимся на символическую нашу рыбалку и тем самым уже к вечеру полностью развяжем себе руки для дальнейших действий по рации.

В ответ Дзиккон Нумато только молча кивнул, и они тут же сели в «форд», чтобы после, взяв полицейских из управления, сесть на баркас. Вместе с выпивкой и скромной закуской для нижних чинов взяли с собой пару спиннингов и бинокли.

Вскоре они были уже на баркасе и вышли во внутреннюю акваторию порта, которая граничила с ближним молом. Держа удочки наготове, Нумато и Канэмору тщательно осматривали в бинокли не только то, что находилось на поверхности моря, но и представляющие большой интерес портовые сооружения, причалы и ремонтные доки.

Как решил Дзиккон, для полного выявления всех сил японского флота разведчики должны были получить самые разные сведения — определить количество кораблей, находящихся в ремонте и стоящих у причалов; подсчитать численность кораблей на якорях как в акватории самого порта, так и на дальнем рейде; зафиксировать кое-что из разговоров, ведущихся иногда между кораблями по семафору открытым текстом, и, наконец, квалифицировать классность каждой боевой единицы в отдельности, чтобы тем самым узнать реальную силу единовременного совместного залпа орудий, установленных на прибывшей в Сингапур армаде.

Не последней заботой была также необходимость в определении численного состава флагманских судов. По только им присвоенным и поднимаемым на флагштоках флагам можно было безошибочно подсчитать, сколько в данный момент имеется на стоянках оперативных отрядов, флотилий, эскадр и флотов, а также под чьими вымпелами они находятся.

В течение трех часов непрерывного наблюдения за неприятельским флотом эта работа наконец была сделана, после чего разведчики благополучно возвратились к пирсу и отдали швартовы.

Уже через каких-нибудь полчаса «форд» Канэмору доставил обоих в особняк, и хозяин тут же распорядился об ужине, а Дзиккон захотел побыть немного наедине и, извинившись, прошел на открытую, густо увитую плющом веранду.

Там, разместившись в шезлонге, он залюбовался на открывшийся солнечный закат и не заметил, как задремал: нервное напряжение последних часов, проведенных им в море за не совсем свойственным для него занятием, да еще в окружении неизвестно что представляющих из себя полицейских, изрядно его утомило.

Молодые годы, отличное физическое состояние профессионально тренированного тела-все это дало возможность Дзиккону уже через каких-нибудь минут пятнадцать почувствовать себя хорошо отдохнувшим. К тому же ожидание изысканного ужина и возбужденный здоровый аппетит тоже сделали свое дело. Дзиккон Нумато был весел и не без оснований полагал, что мир этот не так уж и плохо устроен.

Надо сказать, что Дзиккон Нумато, и в бытность свою лейтенантом Сацуо Хасегавой, когда он имел возможность вести довольно-таки рассеянный светский образ жизни, и теперь в обстановке тягостных для его психики служебных нагрузок, был немалым любителем хорошо поесть и, если говорить откровенно, никогда не понимал и не разделял разного рода входившие в моду интеллектуальные упражнения на тему о воздержании от пищи, о медицинской целесообразности укрощения плоти посредством частичного или полного, более или менее длительного голодания — все эти довольно-таки искусственные «учения» весьма сомнительного толка проповедников и гуру.

Еще меньше он понимал ортодоксальных, фанатически настроенных, «идейных» сторонников монашеских постов и гастрономических аскетов, наотрез отказывавшихся от каких-либо удовольствий и материальных благ здесь, на земле — ради извращенно понимаемой ими «духовности» и вечного блаженства «там», на небе, в потустороннем мире.

Наконец на веранде появился хозяйский бой и позвал Дзиккона к столу.

Ужин на этот раз был накрыт прямо в холле, и Нумато, едва взглянув на стол, понял, что хозяин наконец-то решил удивить своего гостя и задать ему настоящий лукуллов пир.

Помня недавний разговор о содержании готовящихся Нумато шифровок, Канэмору все более приходил к выводу, что его новый товарищ упорно ищет с ним, Канэмору, самого тесного сближения. Канэмору теперь уже не сомневался в том, что в ответ на посланный Нумато отчет в Вашингтон оттуда могут последовать немалые вознаграждения, которых он, Канэмору, в сущности, не заслужил. В ответ на этот явно дружеский жест Канэмору не терпелось сделать что-то недвусмысленно показывающее его готовность идти новому другу навстречу и уже теперь хоть как-то, хотя бы таким вот символическим образом отблагодарить его. «Этот Дзиккон Нумато — вне всякого сомнения человек непростой, — думал Канэмору. — С ним обязательно следует подружиться».

Разумеется, сам по себе ужин, продолжал рассуждать Канэмору, если он даже такой шикарный, как этот, — пустяк, мелочишка. Но нельзя забывать о том существенном факте, что Дзиккон Нумато пока еще пребывает в том воистину нежном возрасте, когда в момент принятия каких бы то ни было, и даже самых важных, решений зачастую большое влияние оказывают положительные или отрицательные эмоции, симпатии или антипатии, расположения или неприязни. «Черт бы их побрал, всех этих выскочек, — вдруг, ни с того ни с сего незлобиво, ругнулся Канэмору. — Никогда не знаешь, от кого в конечном счете зависит твое дальнейшее благополучие!» Помянув таким образом свое будущее благополучие, Канэмору вспомнил, что вот опять, в последнем своем письме к родной сестре в небольшой городишко близ Токио, он уже в который раз признался ей в своей «голубой мечте» — сразу же после окончания войны открыть у них на родине ресторан, обязательно в японском национальном стиле.

Итак, помощник полицейского комиссара порта Сингапур, он же резидент Управления стратегических служб США, Суэтиро Канэмору решил во что бы то ни стало добиться расположения своего гостя, этого далеко не простого, на его взгляд, человека, американского секретного агента. До этого он буквально загонял свободных от дежурства полицейских, чтобы приобрести необходимые продукты к роскошному ужину.

Теперь на столе были и птичьи гнезда для деликатесного супа, и даже свежие улитки, запеченные со специями в собственных раковинах, — «пища богов».

На тот случай, если эти блюда не удовлетворят изысканный вкус гостя, от которого, как вполне справедливо полагал Канэмору, в будущем зависело его личное счастье, в меню ужина было предусмотрено еще многое другое, не менее удивительное: ломти жаренной в масле гадюки с традиционно прилагаемым к ней гарниром из съедобных лиан, а также строганая сырая рыба с приправой из соевых бобов и каких-то весьма острых тропических специй, чей по-индонезийски жгуче-пряный привкус больше напоминал горький красный перец. Вся, так сказать, изюминка этой приправы заключалась в том, что при употреблении ее создавалось впечатление, будто и во рту, и по пути ее следования к желудку разгоралась какое-то очень сильное, но в то же время и бесконечно нежное пламя.

К сожалению, гость, как об этом уже успел узнать Канэмору, совершенно не употреблял спиртного, поэтому особый акцент пришлось делать на чайной церемонии, которую хозяин решил повторить еще раз перед самым моментом предстоящего составления телеграммы — для того, чтобы создать лишний раз хорошее настроение, как говорится, вдохновить.

Войдя в холл, Дзиккон Нумато убедился, что ожидания его не обманули. Ужин был действительно великолепен, яства установлены на низком, прекрасно приспособленном для еды полированном столике, покрытом черным вьетнамским лаком, стоявшем посредине красочного мягкого татами.

В холле, у входной двери, ведущей внутрь особняка, уже стоял сам хозяин, одетый в широкополый китайский халат, расписанный черными драконами на алом шелке. Преувеличенная небрежность манер и раскованность, с которой держал себя Канэмору, говорили о том, что он не совсем уверен в успехе своей затеи, поэтому, остановившись перед столиком, Нумато старательно изобразил на своем лице удивление.

Канэмору церемониальным жестом пригласил гостя занять свое место. Помолчав с минуту и отдав таким образом дань памяти предкам, коллеги приступили к еде. Попробовав уже первое блюдо, Дзиккон вполне искренне его похвалил и тут же, без излишних церемоний, поинтересовался, как это хозяину удалось в обстановке жесточайшего военного дефицита достать такие редкие продукты, чтобы так превосходно, по первому разряду, сервировать этот удивительный стол? Явно польщенный таким, видать по всему, неподдельным восхищением гостя, хозяин признался чистосердечно, что организовать все это ему стоило немалых усилий.

Закончив ужин, оба, еще сидя на татами, помыли руки над тазиками, принесенными слугой, и вновь, в соответствии все с теми же предписаниями синтоистской религии, помолчали с минуту.

— Уважаемый Нумато-сан! — сказал наконец Канэмору. — А не пройти ли нам уже сейчас в мою скромную библиотеку. Там вы подберете себе соответствующую литературу и получите от меня шифровальные блокноты.

Суэтиро Канэмору движением руки показал направление, куда следует идти, и когда Нумато пошел к выходу, засеменил вслед за ним и несколько сбоку.

Войдя в просторную комнату, Нумато услышал почти бесшумно работающий кондиционер, который, видимо, использовался в автоматическом режиме для поддержания стабильных метеорологических норм, обычно применяемых при хранении определенного рода ценностей, старинных манускриптов и особо важных секретных документов.

Бросив беглый взгляд на полный интерьер довольно обширной библиотеки, Нумато подумал, что все это как раз именно то, что он всегда хотел иметь у себя в доме и что он намерен обязательно осуществить, когда кончится эта проклятая война. Не в пример отцу — преуспевающему владельцу адвокатской конторы, уже давно и прочно восседающему на городском небосклоне вроде этакого юридического светила — Дзиккон всегда мечтал заниматься научной и литературной деятельностью и покончить наконец-таки с навязанной ему его влиятельным родителем военной карьерой.

Вопреки устоявшимся среди молодежи его круга неписаным законам Дзиккон Нумато никогда не исповедовал культа военщины, безраздельно в течение многих столетий царящего в Японии милитаристского, самурайского духа. Мало того, сам этот якобы доблестный и приличествующий истинному японцу дух был всегда глубоко чужд его натуре, где-то в самых сокровенных тайниках своей души он презирал армейщину и только безусловная, идеально свойственная хорошо воспитанным японским юношам сыновья покорность, уважение к родителям мешали ему хоть как-то, более или менее явно, выказать эту неприязнь ко всему, что в конце концов всегда ведет к отвратительному кровопролитию на полях сражений, сопровождаемому насквозь лицемерными и фальшивыми, лживыми лозунгами и прочей официально-патриотической и бессмысленно помпезной атрибутикой.

Библиотека Канэмору оказалась до такой степени хороша, что, несмотря на свойственную всякому разведчику сдержанность, Дзиккон принялся ее громко расхваливать, выражать восхищение и подбором книг, и царящим в ней безупречным порядком на полках и стеллажах. Аккуратные каталоги, упорядоченные на современный лад, учитывали все имеющиеся в библиотеке издания, и, таким образом, за считанные минуты можно было всегда получить любое издание и взять нужную информацию. Высокой похвалой со стороны гостя хозяин библиотеки остался чрезвычайно доволен. Вскоре, по бросаемым вскользь репликам и замечаниям, Нумато убедился, что хозяин библиотеки собирал ее не только из тщеславия, но и был вне всякого сомнения настоящий книголюб и книгочей. «Такая эрудиция, — успел подумать Нумато, — быть может, даже излишня в его положении помощника полицейского комиссара. Ничего себе полицейский!»

«Такой, прямо сказать, непозволительный для комиссара интеллект может быть даже подозрительным, — думал Нумато. — Я бы на его месте во избежание неприятностей просто валял бы дурака».

Тем временем Канэмору вскрыл сейф и достал из него несколько шифровальных блокнотов, из которых Дзиккон Нумато отобрал только два. Кстати сказать, упрятаны были они с большой выдумкой: потайной сейф оказался вделанным в нишу капитальной стены, закамуфлированной под картину известного мариниста.

Рассматривая в присутствии Канэмору отобранные блокноты и обсуждая с ним сложности предстоящей радиосвязи, Нумато и здесь продолжал думать о внешнем виде хозяина, о том, насколько он все-таки соответствует отвлекающему от сути образу этого заурядного полицейского чина. Еще раз и незаметно вглядевшись в лицо Канэмору, Дзиккон успокоительно подумал, что он, пожалуй, несколько преувеличил бросившийся было ему в глаза будто бы какой-то особенный интеллект этого книголюба. Обыкновенные, если не заурядные черты лица, тяжелый, волевой подбородок, весьма жесткое, полное решимости выражение, то и дело мелькавшее в его глазах, — все это говорило о том, что только редкий профессионал физиономист мог заподозрить в этом типичном служаке человека с двойным дном, тщательно законспирированного разведчика. Нет, напрасно, он, Нумато, так уж слишком перестраховывается и всюду видит то, чего на самом деле не существует. С этим Канэмору можно и должно работать, и притом нисколько не опасно.

Поблагодарив Канэмору за предоставленную услугу, Дзиккон Нумато расстался с ним до полуночи, то есть вплоть до того часа, когда намечалась ими передача шифровок в эфир. Покидая его, Канэмору сказал, чтобы он в случае необходимости располагал слугой-малайцем, которому приказано являться по первому требованию за получением каких-либо распоряжений.

Сказав это, Канэмору уехал на своем «форде» в порт, чтобы, во-первых, лишний раз показаться на месте службы и, во-вторых, посмотреть заодно, что же сталось с картонными коробками и находящимися в них секретными чертежами.

Перед тем как выйти из холла, Канэмору еще раз напомнил Нумато об их решении оставить в покое эти развалившиеся в прах, никому теперь не нужные горы грязных бумаг. «Оставим эти чертежи в распоряжение господа бога», — сказал он.

Для зашифровки радиограмм цифровыми группами по заранее подготовленному тексту Дзиккону Нумато необходимы были еще две книги: роман Теодора Драйзера «Сестра Керри» и «Мартин Идеи» Джека Лондона. Достав с помощью каталога эти изданные на английском языке книги, он тут же в библиотеке, за журнальным столиком, стал листать их. Находя указанные в шифровальных блокнотах страницы, он принялся тем самым переводить текст составляемой информации в длинные ряды цифр.

К своему удивлению, закончил он эту работу очень быстро — гораздо быстрее, чем во время тренировок в училище. Несколько устав от сидения в неудобной позе, он с удовольствием потянулся до хруста в суставах и только после этого встал и, как требовали правила сохранения секретности в методах шифровки, положил книги туда, где они находились до этого.

Еще раз окинув взором находившееся перед ним книжное богатство и размышляя о странных превратностях в судьбах многих людей, которые, занимаясь войной, ухитряются каким-то образом оставаться в то же время интеллектуалами и гуманистами, Дзиккон Нумато вновь предался размышлениям о своем жизненном пути.

В мыслях своих он уже не раз давал себе клятву, что по окончании войны, если, конечно, останется в живых, он сразу же подаст в отставку и, возродившись под своим настоящим именем Сацуо Хасегава, станет разводить розы в саду и заниматься своей любимой философией, чтобы попытаться в меру своих сил ответить на главный для него вопрос — что же заставляет цивилизованных людей XX века вести эти бесконечные варварские войны, без которых, как, ссылаясь на исторический опыт, утверждают многие мыслители, человечество не в состоянии обойтись. В своих фундаментальных трудах он постарается аргументированно доказать, что предыдущие войны в истории народов велись исключительно из-за недостатка у человека интеллекта, что в век прогрессирующей научно-технической революции это древнейшее человеческое явление есть не что иное, как дикий пережиток, рудимент, темный, животный инстинкт.

Среди причин, порождающих войны, не последнее место занимает, разумеется, и не изжитая еще людьми, коренящаяся в глубинах их психики алчность, всячески принаряживаемая группами, сообществами и целыми кланами людей в разного рода наукообразную национально-эгоистическую риторику, в безнадежно устаревшие стереотипы, берущие свое начало еще в первобытном каменном культе примитивной силы, дубинки, с помощью которой якобы только и можно разрешить бесконечные, неизбежно возникающие противоречия между коренными, жизненными интересами людей.

До условленного для передачи в эфир часа было еще далековато, и Дзиккон, заказав чаю, решил хоть немного пройтись по парку.

Уже в первый день своего пребывания у Канэмору Нумато обратил внимание на роскошный, в английском стиле разбитый вокруг особняка парк, с многочисленными аллеями, клумбами и лужайками, целый зеленый ансамбль, взращенный со знанием дела опытными руками.

Слуга-малаец принес пышущий паром чай, и Дзиккон с удовольствием утолил жажду. Затем он в течение примерно получаса походил по парку и в приподнятом настроении возвратился к парадному входу особняка — как раз в тот момент, когда к нему на своем «форде» подъехал и Суэтиро Канэмору. Спросив о самочувствии, он отдал слуге распоряжение поставить машину в гараж, а сам с Дзикконом Нумато направился в библиотеку, чтобы взять шифровки для передачи их в эфир.

Пожелав друг другу спокойного отдыха, они вновь расстались.

Перед уходом к радисту Канэмору, как бы опасаясь, что их подслушивают, вполголоса сообщил гостю, что сегодня, незадолго до обеда, все картонные коробки были погружены на катер командующего Второй Тихоокеанской эскадрой, а затем подняты на борт линейного корабля «Мусаси», где держал свой флаг адмирал Номура.

— Надо полагать, — сказал, стараясь быть спокойным, Канэмору, — эскадра направляется в метрополию.

На следующий день после завтрака Дзиккон Нумато, перебравшись из столовой в холл, стал просматривать принесенные ему слугой местные газеты.

Ура-патриотические статьи во славу японского победоносного оружия и комментарии на эту же тему заполняли большинство газетных полос. Ничего кроме этого, да еще крикливой рекламы и светских сплетен выудить из прессы не удалось. О гибели субмарины не было ни одной строки. Чувствовалось, что военная цензура выхолащивала все, что могло представлять хоть какой-нибудь интерес для иностранных разведок.

«С такой информацией, — подумал, усмехаясь, Дзиккон, — при всех моих полномочиях мне делать нечего!»

Закончив работу с радистом, с которым он пробыл до последнего передаваемого им знака, Канэмору вернулся в холл к Нумато. Выдержав небольшую паузу, он предложил совершить еще одну прогулку, но теперь вначале по городу, а затем по морю на полицейском катере, чтобы еще раз уточнить на рейдах дислокацию боевых японских кораблей.

— Мне кажется, — сказал Суэтиро Канэмору, — вам нужно как бы со стороны взглянуть на подготовку стратегических пунктов и всей территории острова Сингапур к обороне против объединенного англо-американского флота и экспедиционных войск союзников, готовящихся вернуть его и, в частности, порт, в лоно Стрейтс-Сетлментса — конгломерата колониальных владений Великобритании в Юго-Восточной Азии.

Дзиккон Нумато в знак согласия молча кивнул головой.

Тот факт, что Суэтиро Канэмору служил в полицейском управлении Сингапура, служил как ему самому, так и его делу надежным прикрытием от подозрений вездесущей контрразведки японцев. Поэтому, несмотря на немалую опасность при выполнении весьма рискованных поручений руководства Управления стратегических служб США, он на этом поприще чувствовал себя довольно-таки уверенно.

Суэтиро Канэмору, выйдя во двор, направился в стоявший рядом, уже открытый слугой гараж из гофрированного железа. Затрещал заведенный мотор, и мотоцикл с коляской, лихо развернувшись, остановился прямо у ступеньки крыльца, на которой уже стоят Дзиккон.

Подавая свой мотоцикл, Канэмору, газанув, сделал такой вираж, что машина, прежде чем остановиться, завалилась набок люлькой вверх.

Заглушив мотор, Канэмору с улыбкой объяснил гостю, слегка было опешившему от такого технического пируэта, что этот тяжелый мотоцикл марки БМВ — фирмы «Байерише моторенверке», он выписал из Европы еще задолго до начала войны.

— В наших хлопотах, глубокоуважаемый Нумато-сан, нужны обязательно, как и волку, хорошие ноги. Они могут оказаться единственным шансом, которым может располагать не ахти какой, но все же разведчик. У него, у этого мотоцикла, куча достоинств. Если, например, придется двинуть на всю катушку, то эта чертова машина развивает скорость до двухсот километров в час. Мощность двигателя, смотря, конечно, какой модификации, составляет у этой марки от сорока до семидесяти лошадиных сил. — Отрекомендовав таким образом свою вещь, Канэмору погладил бензобак руками в кожаных перчатках, словно коммивояжер, уговаривающий приобрести новую модель.

Видно было по всему, что господин Канэмору любил свой мотоцикл безответно: все руки и лицо его владельца были в ссадинах и шрамах. Дзиккон Нумато, усмехнувшись, спросил, указывая пальцем на свои скулы и кисти рук:

— Это у вас, наверное, от кучи достоинств, которыми обладает эта штука?.. Да простит мне Дзимму мои прегрешения перед вами за столь дерзкий вопрос…

— Нет, почему же, — принимая шутку, весело ответил Канэмору. — Для исполнения желаний в любом деле, где имеется, казалось бы, стопроцентная гарантия, всегда найдется место на третий вариант: в данном случае можно не стремиться ездить вовсе.

— Как прикажете понимать эту шутку, уважаемый Канэмору-сан?

— Очень просто. У нас в резерве имеется пять-шесть минут, и потому я использую их, чтобы рассказать вам ту притчу, которой зачастую потчуют в японских деревнях заезжих городских умников. Как известно, часть японцев разбрелась по свету, а с ними заодно детские сказки, различные прибаутки и притчи.

Внимательно слушая господина Суэтиро Канэмору, Дзиккон после каждых его двух-трех фраз вежливо ему поддакивал, чем окончательно покорил хозяина, нашедшего наконец-то для себя столь благодарного слушателя.

Поддакивая говорившему Канэмору, Дзиккон все время повторял словечко «хай», что в японском языке обозначает: слушаю вас внимательно, правильно вы говорите, все действительно так. Этот словесный термин можно было даже понимать, как не то подтверждение сказанного оппонентом, не то удивление услышанному, не то просто восхищение собеседником. Это, так сказать, своеобразная дань особой японской вежливости, объяснить которую людям других народов, тем более языков, очень трудно, если вообще возможно.

Тут хозяин особняка отвлеченным взором посмотрел куда-то в даль центральной аллеи парка, отчего очередная пауза его, возникшая в разговоре, затянулась больше обычного.

— И все же, Канэмору-сан, — тактично напомнил ему Нумато, — я жду обещанной вами притчи!

— Да-да, высокочтимый Нумато-сан, сказочка эта такова, — спохватился Канэмору. — Из некого города в некую деревушку, что находится в префектуре Нагано, чтобы поклониться праху своих предков, ежегодно совершал паломничество некий Юкава Сёё. Всякий раз, собираясь в дорогу, он обходил всех односельчан. И вот накануне очередного такого путешествия он направился в дом своего старого друга, где за чашечкой сакэ хотел попрекнуть его, что живет он, дескать, здесь, в этой дыре, скверно — так, что уму непостижимо, и что пора ему уже перебраться на иное местожительство, в Токио, поближе к императорскому дворцу. Заготовленная же ядовитая стрела осталась, однако, неиспользованной, поскольку того, кому она предназначалась, дома не оказалось. Он, как сообщила его жена, ушел на ближайшее горное озеро удить рыбу. Одержимый своим желанием, Юкава Сёё решил все-таки встретиться с другом и пошел к тому озеру, чтобы разыскать его. Дорога оказалась неблизкой, и пока он шел, в голове у него промелькнула еще одна задумка. «Если рыба у него будет ловиться хорошо, я скажу ему, что в этом месте и любой дурак наловит. Если же, наоборот, клев у него будет плохой, скажу, что, мол, умный человек в этом месте удить не станет». Придумав эту гадость, Юкава аж руки потер от удовольствия. «В любом случае, — сказал он себе, — этот горе-рыбак окажется в положении глупца».

Ясухиро Сунада (так звали нашего рыбака) еще издали заметил приближавшегося к нему Юкаву. Встреча с ним ничего, кроме пустой болтовни, не сулила, и Ясухиро чертыхнулся досадливо.

В тот самый момент, когда Юкава подошел к Ясухиро, тот внимательно следил за поплавками, так как начинался неплохой клев. Шум от приближавшихся шагов сильно ему мешал, но он изо всех сил старался не замечать его. Но вот Юкава подошел к рыбачившему вплотную. «Ба! Кого я вижу! — громко, с фальшивым удивлением воскликнул он. — Досточтимый Ясухиро Сунада, да поможет вам Аматерасу! Не могу ли я вам быть полезным и как ловится ваша рыбка?»

Раздосадованный Ясухиро Сунада выругался про себя сразу всеми ругательствами на этого так некстати припершегося сюда Юкаву и, поскольку рыба ловилась у него из рук вон плохо, не стерпел, не сдержал своего раздражения. В тоне этаком елейно-благостном, но с откровенной злостью он сказал ему: «Досточтимый и дорогой мой давнишний друг и сосед Юкава Сёё! Да будет вам покровителем сам Будда, но неужели вы не соображаете своей такой умной башкой, что своим противным писклявым голосом вы способны перепугать не только рыбу, но и все живое, что только имеется в этом чудесном озере?» И тут же, даже не повернув головы, добавил: «А не уберетесь ли вы, глубокоуважаемый, отсюда вон куда-нибудь подальше и как можно скорее?» Надо ли говорить вам о том, как был потрясен не ожидавший такой отповеди Юкава. У бедняги даже челюсть отвалилась от удивления, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, он молча засеменил прочь и всю, говорят, дорогу мучительно думал о произошедшем, изо всех сил пытался представить себе, что же такое успел сотворить Ясухиро, чтобы вмиг разбогатеть? Потому что, думал Юкава, только человек очень богатый или разбогатевший очень быстро, мог позволить себе разговаривать с ним, Юкавой, в таком тоне.

— Вот вам и тот третий вариант, о котором я намекал вам, дорогой Нумато-сан, — сказал, закончив притчу, Канэмору. — Мораль сей басни такова: никогда не следует совать свой нос не в свой вопрос, в особенности если тебя не просят, — это во-первых. Во-вторых, человеку подобает быть скромным и всячески стараться избегать таких тягчайших пороков, как излишняя самоуверенность и самонадеянность. Бывает, думаешь так: все уже идет тебе в руки, только, бери, хватай не задумываясь! Однако здесь-то как раз и может подстеречь тебя этот проклятый третий вариант, когда вместо удачи получишь по физиономии широким рыбьим хвостом. И это в лучшем случае, а то ведь может выпасть на твою долю вариант и похуже!

Закончив притчу, Канэмору, спохватившись, извинился за то, что заболтался, заставил дорогого гостя так долго ждать. Откинув полог с коляски, он предложил ему занять в ней место.

Надвинув на глаза ветровые очки, Канэмору, как заправский этакий лихач, одним нажатием ноги на педаль завел мотоцикл и, сделав несколько прилаживающих движений, поудобнее разместившись на седле, резко газанул. Ездоком он оказался и в самом деле знатным, уже через каких-нибудь пятнадцать минут они были на другом конце города.

Конечно, гонять на такой большой скорости мотоцикл Суэтиро Канэмору было все-таки проще, чем простому смертному. Представьте себе солидную фигуру в полицейском мундире, которая уже всем своим видом внушает боязнь прочим водителям, трясущимся по неустроенным мостовым на других видах транспорта. К тому же Канэмору не очень-то уж и церемонился с правилами уличного движения, в особенности при обгонах впереди идущих машин, всегда, во всех ситуациях уступавших дорогу.

Так, мчась по окраинам города, Канэмору и Нумато описали огромную, километров в шестьдесят дугу, по ходу которой они старались примечать расположение зенитных батарей и тщательно оборудованных маскировочными сетями прибрежных участков, где находились капониры береговой артиллерии большого калибра.

Закончив этот объезд, разведчики решили заодно выполнить и вторую часть своей программы — поехать в порт, чтобы на катере, если это станет возможным, сделать вояж по прибрежной акватории и подсчитать снова: сколько судов на рейдах, сколько в. ремонте и какое количество кораблей за прошедшие двое суток успели исчезнуть из поля зрения.

Все это, сказал Нумато, необходимо выяснить как можно скорее, немедленно, потому что уже сегодня, в промежутке между 22 и 24 часами по радиосвязи должны поступить от командования новые, дополнительные указания. Нумато полагал также, что вместе с этими указаниями он может получить и оценку своей деятельности за минувший период.

Внимательно выслушав товарища, Канэмору в знак согласия кивнул головой. Поправив на лбу очки, он снова погнал свой мотоцикл, теперь уже в район порта.

Так по улицам шумного Сингапура носились в тот день на мотоцикле двое солидных мужчин — совсем в духе нынешних «босодзоку», или, говоря по-русски, «рокеров», о существовании которых они, эти двое зрелых мужчин, тогда, в 1944 году, конечно же, не могли даже и предполагать.

С бешеной скоростью, группами и в одиночку, носятся ныне эти безусые, «самоутверждающиеся» и «самовыражающиеся», в своем подавляющем большинстве бездельники юнцы по бесконечным ночным дорогам наших градов и весей в погоне за дешевой репутацией этаких ночных демонов и фантомасов, будоража покой мирных жителей, совершая наезды и аварии, дебоширя и хулиганя до такой степени, что безуспешная борьба с этим наваждением превратилась для властей многих современных технически развитых, урбанизированных стран в неразрешимую национальную проблему.

Войдя в здание управления сингапурским портом, Канэмору заявил дежурным офицерам, что ему срочно требуется катер. Разрешение на выход в море было получено без проволочек. Попросив дежурного офицера присмотреть за его мотоциклом, Канэмору предложил своему товарищу взойти на катер, который под флагом начальника полиции порта стоял у причальной стенки. Приглашение свое он повторил нарочито громко, расшаркиваясь в церемонных поклонах. Теперь уже вместо сидевших на веслах баркаса четырех полицейских, как это было в прошлую поездку, на катере находился лишь один моторист, исполняющий в то же время обязанности штурвального.

Принимая правила предложенной Канэмору игры, Нумато, также в целях большей конспирации, с видом чрезвычайно важной персоны, «надменно» не обращая внимания на офицеров, молча последовал за своим товарищем.

Внутренне усмехнувшись, Нумато еще раз с удовлетворением отметил, что его резидент — разведчик действительно классный, человек ловкий и предусмотрительный. Чего стоит хотя бы такой вроде бы, на первый взгляд, незначительный факт, как эта теперешняя сделанная им замена бывшего в прошлую поездку баркаса на катер! Да, ничего не скажешь: довольно хитер и мудр этот полицействующий Конфуций!

Самолично отдав швартовы, резидент тем самым без лишних церемоний взял на себя обязанности обслуживающего матроса, затем он пригласил Нумато в небольшую палубную надстройку, отделанную в целях кругового обзора вместо традиционной обшивки толстым зеркальным стеклом.

Место штурвального было отделено специальной, достаточно плотной перегородкой, так что секретность их разговоров разведчикам обеспечивалась. Как только они зашли в надстройку, Суэтиро Канэмору открыл шкафчик и достал из него морские двадцатипятикратного увеличения бинокли и расчехлил их.

Когда прошли волнолом, Канэмору расставил на миниатюрном столике заранее припасенную еду и предложил выпить. Он налил водки и непьющему Нумато. Тот, подняв чашку, чокнулся и тут же поставил ее на место. Канэмору с удовольствием опрокинул свою порцию в рот. В смысле чего-нибудь закусить оба были типичными американцами и с аппетитом принялись уничтожать хотя и не обильные, но весьма сытные, калорийные блюда традиционной европейской кухни.

Оба ели с особенной охотой еще и потому, что в целях все той же пронизывающей буквально все стороны их жизни конспирации они редко когда, в особенности на людях, позволяли себе выйти за рамки взятого на себя образа типичного японца, питающегося, как правило, очень скудно и в основном очень простой растительной пищей — той самой, которая, как саркастически выразился Канэмору, хочешь не хочешь, а заставляет тебя все же быть человеком естественным и всегда находиться в предельной близости к матушке-природе.

Хорошо выпив, Канэмору здесь, внутри палубной надстройки, с необыкновенным удовольствием уплетал за обе щеки невесть откуда взявшуюся квашеную редьку, которая, как утверждал выпивший, как нельзя лучше подходила именно к водке, потому что от добавленного в нее какого-то порошка, некоего «адзи-но-моно», имела такой специфический и острый привкус, что всякий взявший такую редьку в рот испытывал ощущение, будто бы в нос ему загнали иголку, причем не простую, а цыганскую.

Кроме того, в теперешнем составленном Канэмору меню находились еще два приготовленных из даров моря, на вид будто бы вполне питательных блюда, состав которых европейцы, если бы они сейчас находились здесь, смогли бы определить разве что с помощью химического анализа, произведенного с применением специальных приборов.

В такой же тупик стали бы европейцы, вкусив острой приправы, вкус которой напоминал, скорее всего, молотую сухую рыбу по-вьетнамски, а также — попробовав приложенные к этой приправе протертые соевые бобы с японским хреном-васаби. Этот дополнявший европейские блюда истинно восточный натюрморт, кроме всего прочего, источал такой своеобразный аромат, что спутать его с чем-нибудь иным никто и никогда не смог бы.

Еще раз пожелав успеха в начатом деле, Канэмору поднял очередную чашку, до краев наполненную китайской водкой. Нумато плеснул в свою чашку ключевой воды, оказавшейся тут в небольшом бачке. Выпили. Взяв по щепотке из разложенных на столе блюд, оба стали жевать не спеша, с прикрытыми глазами, старательно демонстрируя, как каждый из них будто бы наслаждается изысканной едой. Прежде чем потянуться за очередной порцией, в знак чрезвычайного уважения к партнеру, каждый шумно втягивал в себя сквозь зубы переувлажненный морской воздух.

От проникающего извне в палубную надстройку солнечного зноя и выпитой водки щеки Канэмору покрыл густой румянец. «Тем не менее он все-таки не пьян, — вновь с явным удовлетворением подумал Нумато. — Он дьявольски крепок и способен перепить любого матроса или портового грузчика».

Тихо урчал мотор малым ходом двигавшегося катера, на кормовом флагштоке развевался полицейский штандарт, все шло своим чередом, и, судя по всему, пока разведчики обедали, их судно успело описать немалую дугу в акватории, ограниченной Малаккским полуостровом с юга и островом Сингапур с севера.

Пора было приниматься за работу, оба почувствовали одновременно; встав из-за стола, каждый занял свой наблюдательный пункт и, поднеся к глазам бинокль, принялся рассматривать стоящие на рейде суда.

Обратив внимание на характер расположения эскадры, на то обстоятельство, что оба линкора — «Мусаси» и «Ямато» — находились на необычно большом расстоянии от остальных кораблей, Нумато мгновенно сообразил, что на каждом из этих флагманов, судя по всему, находятся японские адмиралы самого высокого ранга. «Это, — подумал Нумато, — ясно даже и неспециалисту. И, вне сомнения, каждый из этих адмиралов держит на линкоре свой флаг».

Наведя бинокль на ближайший к нему линкор — «Мусаси», — Нумато неожиданно для самого себя с недоумением спросил Канэмору:

— Глубокоуважаемый Канэмору-сан! Как прикажете понимать ваше сообщение о том, что чертежи на ФАУ-1 были погружены на борт линкора «Мусаси», тогда как до сих пор он безмятежно покоится на рейде под вымпелом адмирала Номуры?

— Досточтимый Нумато-сан! — медленно сказал Канэмору, не отрывая глаз от окуляров цейсовского бинокля, — По-видимому, мой подчиненный воспользовался недостоверными слухами, чем нас и ввел в заблуждение. Жаль, конечно, что эти данные оказались не соответствующими действительности. Полагаю, что если их и погрузили на «Мусаси», то лишь для того, чтобы привести в какой-то более или менее божеский вид. В этой ситуации возможны два варианта разумных действий противника: или в скором времени на самом, деле линкор направится в метрополию, где чертежи будут сданы по назначению, или они погружены на какой-нибудь другой крейсер и находятся уже давно на пути в Японию. Надо полагать, погружены они на быстроходный крейсер, это ведь не древние манускрипты, которые можно без надобности держать в хранилищах тысячи лет. Характер документации, сами понимаете, таков, что требует самой срочной транспортировки. Тем не менее нам, дорогой Нумато-сан, вряд ли следует особенно волноваться, главное — в ближайшем будущем из этой, с позволенья сказать, документации ничего путного выжать не удастся. Насколько я понимаю, на все доработки, согласования, а может быть, и досылку недостающего из Германии потребуется не менее полугода, тогда как вторая мировая война уже на исходе. Давайте лучше подсчитаем все количество вымпелов на рейдах и отправим срочную шифровку в Вашингтон, а также, одновременно, в главный штаб генералу Макартуру.

Стараясь казаться более, чем это было необходимо, циничным, Канэмору вдруг, загадочно улыбаясь, произнес:

— Не далее завтрашнего утра или чуть-чуть позже мы с вами, при помощи «летающих крепостей», сможем устроить нашим бывшим соотечественникам хорошенький фейерверк! Что вы на это скажете, уважаемый Нумато-сан? — Опустив наконец свой бинокль на грудь, Канэмору внимательно, долгим взглядом уставился на своего коллегу.

— Вы, как всегда, правы, дорогой Канэмору-сан, это действительно необыкновенная удача для нас. — Резидент промолчал, но по всему было видно, что таким ответом своего сотрудника он удовлетворен. Втянув через зубы в себя воздух, он в очередной раз обозначил свое глубочайшее уважение к собеседнику, который, конечно же, в своих рассуждениях абсолютно прав.

Поездка исчерпала себя. Приказав штурвальному поворачивать обратно, Канэмору предложил еще раз пересчитать общее количество боевых вымпелов, отдельные соединения которых находились не только на открытом рейде, но и в пределах внутренней акватории порта Сингапур.

Дзиккон Нумато с облегчением подумал, что наконец-то фортуна повернулась лицом к нему, дав возможность еще раз отличиться — принять участие в таком важном деле, как уничтожение хотя бы части японского флота.

В тайне от своего резидента он наметил следующий план дальнейших действий: уединившись в библиотеке особняка, он в течение предстоящих суток составит отчет-шифровку о проделанных наблюдениях, в которых, кроме расположения выявленных зенитных батарей и береговых орудий, сообщит о наличии значительного количества кораблей всех классов, объединенных, судя по характеру скопления якорных стоянок, в отдельные две эскадры.

Планируемое уничтожение этих эскадр облегчалось тем обстоятельством, что обе они, со всеми их вспомогательными судами, находились на сравнительно ограниченной водной поверхности, а бомбометание упрощалось наличием таких прекрасных ориентиров, как сам город Сингапур и его порт.

«Если намеченный агентурный материал послать до полуночи, есть шанс, и немалый, успеть досрочно поднять в воздух два-три тактических авиационных крыла так называемых «летающих крепостей». В каждом соединении находится примерно по пятьдесят машин, обычно двух типов: Б-17 и Б-29, которые, если застанут на рейде суда, мгновенно их уничтожат. Только бы застать их на месте!»

Таков был один из вариантов, который, планируя уничтожение японских эскадр, проигрывал в своем сознании молодой, подающий надежды сотрудник Управления стратегических служб США Дзиккон Нумато. План этот казался ему предельно простым и вполне осуществимым, но был он таковым только в голове Нумато, так сказать, и идее. В жизни же часто случается так, что даже и самые простые, казалось бы, вещи на самом деле оказываются несравненно более сложными. Ну а в таких серьезных делах, как уничтожение целых эскадр того или иного великого государства или хотя бы их малых частей, все зависит далеко не только от искусства и квалификации разведчиков, будь они хоть семи пядей во лбу.

Над такими, как Нумато, дилетантами, с их далекими от жизни, нереальными планами и представлениями, судьба то и дело стремится сыграть злую шутку. Даже и таким, казалось бы, трезво мыслящим людям, каковыми являются и опытные, профессиональные разведчики, судьба любит подкинуть иногда тот самый третий вариант, о котором так пространно намекал в своей притче Канэмору, тот всегда неожиданный, непредусмотренный вариант, при котором тысячи раз продуманные, на фактах и точных расчетах построенные планы, замыслы и предположения от первого же их соприкосновения с беспощадной реальностью рушатся, как карточные домики. Однако любые секреты в конце концов рассекречиваются, а что стало с секретными замыслами Нумато, яснее ясного прояснится позже, по прошествии многих лет.

Однажды, через несколько лет после окончания второй мировой войны, крупный американский бизнесмен в области электроники Сацуо Хасегава, будучи по делам в Токио и имевший здесь коммерческий интерес к ряду японских фирм, с грустью вспомнит, какую же он тогда совершил глупость, когда вызвал бесцельно целую армаду американских бомбардировщиков на рейды и порт Сингапур.

Анализируя свое поведение в то время, он также поймет, что глубокоуважаемый Канэмору наверняка был не тем лицом, за кого себя выдавал. Теперь Хасегава в ином свете увидит частые отлучки Канэмору в вечерние часы и его привычки все свои дела устраивать таким образом, чтобы ни на шаг не отпускать от себя Дзиккона Нумато.

Опять же после, несколько лет спустя, с немалой досадой для себя узнал Хасегава и тот факт, что в 1945 году, когда англо-американские войска вновь оккупировали Сингапур, особняк, в котором когда-то останавливался Нумато, занял не Суэтиро Канэмору, а какой-то уже другой богатый китайский коммерсант, через вторые руки приобретший эту роскошную усадьбу и никакого понятия не имевший ни о каком помощнике полицейского комиссара порта Сингапур.

Предпринятые Хасегавой весьма энергичные меры по розыску его бывшего резидента в Сингапуре не имели никакого успеха. Так и не суждено было узнать ему пи в бытность Дзикконом Нумато, ни значительно позднее, когда он вновь превратился в Сацуо Хасегаву, кем же все-таки был на самом деле тот загадочный Суэтиро Канэмору и кому он служил: генералу Доновану или его вездесущему противнику Доихаре, тоже генералу.

Досужие сплетники пересказывали иногда друг другу на ушко, уже в новом, сменившем УСС США Центральном разведывательном управлении, что будто бы бывший резидент в Сингапуре якобы сделал себе пластическую операцию лица, удалил азиатский разрез глаз и в настоящее время в облике европейца проживает в какой-то горной деревушке вблизи Токио, в своем богатом поместье, и что вроде бы самая большая его страсть, его, как теперь принято говорить, «хобби» — разведение зеркальных карпов в водах ближайших озер.

Но принимать за чистую монету все эти версии было нельзя, так как ЦРУ, неоднократно занимавшееся розыском бывшего сотрудника УСС Суэтиро Канэмору, как и предшествовавшая ему служба, тоже «вытянуло у шарманщика белый билет», что на языке разведчиков означает неудачу, фиаско…

Солнце давно уже склонялось к закату, когда оба американских разведчика вернулись из продолжительной морской прогулки на берег. Еще будучи в пути, Нумато в который раз окинул через свой бинокль дальний рейд, где даже и невооруженным глазом были видны очертания кораблей двух японских эскадр. И на одной из плавучих крепостей, попавших в его поле зрения, он отчетливо различил надпись иероглифами: «Мусаси».

Нумато даже похолодел внутренне, когда на какое-то мгновение представил себе, что было бы, если бы на субмарину капитана Юкио Коно наткнулся не эсминец, а эта громадина — гора бронированного металла. И хорошо, что он до времени, когда произошла эта авария, вернее катастрофа, успел покинуть подводную лодку. Оставайся тогда он на месте, вряд ли после этого ему пришлось бы рассматривать это воистину грозное стальное чудовище.

В порту все было спокойно. Пока сопровождаемый дежурным офицером господин Канэмору проверял на объектах несение караульной и патрульной служб, Дзиккон Нумато пил чай, заваренный дежурным полицейским.

Наконец Канэмору закончил свой обход, и они на том же мотоцикле вернулись в особняк.

Для резидента Канэмору он был очагом, домом, родными пенатами, Нумато же и в нем чувствовал себя не совсем уютно, понимая, что в сущности он может быть арестован здесь в любой момент. В лучшем случае этот особняк был для Нумато временным пристанищем, из которого он мог уйти безо всякого сожаления, в любом направлении, куда и когда угодно.

Проводив гостя до библиотеки, Канэмору извинился и сказал, что, к сожалению, вынужден на некоторое время оставить его в одиночестве.

— Уважаемый Нумато-сан! — сказал он, уходя. — Дела второй по значимости для меня службы требуют частых отлучек. Я обязан не за страх, а за совесть неукоснительно контролировать подразделения, выполняющие полицейские функции в разных местах порта. В противном случае возникнет реальная опасность лишиться удобного во всех отношениях официального поста, который для всех нас является вполне надежным прикрытием моей основной деятельности. Кроме того, некоторое время отнимает еще ежедневный рапорт непосредственному начальству и командиру гарнизона о состоянии дел по охране имущества, а также выполнение других обязанностей, входящих в мою компетенцию помощника полицейского комиссара порта Сингапур.

Нумато пожелал резиденту всяческих успехов. Учтиво поклонившись, он вполне искренне сказал:

— Прошу ни о чем не беспокоиться, Канэмору-сан. Мне, по всей вероятности, скучать не придется.

Оставшись один, Дзиккон Нумато набросал тексты намеченных к отправке радиотелеграмм и, вооружившись шифровальными принадлежностями, приступил к шифровке. Еще когда Дзиккон направлялся из Нью-Йорка в Лондон, полковник Робинсон и приставленный к ним из «фирмы» генерала Донована офицер-шифровальщик обучили его непростому искусству шифрования и дешифровки различного рода текстов — телеграмм, кратких донесений и даже обстоятельных докладов.

Несмотря на то что, как правило, этим занимались радисты, особое значение имело также расписание сеансов по приему и передаче шифровок. Немаловажным условием для передачи текста по назначению было и обязательное соблюдение идентичности шифров, чтобы смысл и индивидуальные особенности сказанного знал только отправитель и непосредственный получатель агентурной корреспонденции.

Все эти правила и требования отлично знал и скрупулезно исполнял при составлении своих шифровок Нумато. С особой тщательностью за «буквой закона» он следил в настоящий момент, ибо содержание передаваемого им сейчас в центр сообщения было важным как никогда: в нем шла речь о скоплении в акватории Сингапура примерно половины всего японского флота во главе с флагманскими линкорами «Мусаси» и «Ямато» и о необходимости подвергнуть эти скопления немедленной бомбардировке силами союзной авиации.

В другой телеграмме называлось примерное количество кораблей всех классов, которое он и резидент наблюдали во время их совместной прогулки на портовом полицейском катере. Вместе с тем в этой же шифровке выражалось опасение, что, если перед рассветом или чуть позже бомбовый удар не будет нанесен, флот в скором времени может покинуть место стоянки, ибо четко видна его концентрация в две самостоятельные эскадры.

За серьезными, на первый взгляд, разведданными о концентрации вокруг Сингапура части японского флота в отправляемых Нумато донесениях, как за дырявой стеной, просматривался он сам, неопытный информатор. Такое впечатление о нем у штабных зубров должно было сложиться не без помощи приставленного к нему резидента Канэмору, и, как видно будет в дальнейшем, на это у него имелись веские основания. Объективная оценка замыслов неприятеля, тем паче в таких вариантах, требовала по методам ведения войны на море незаурядных академических знаний, которые позволили бы давать полноценные рекомендации в этом вопросе. Однако знания такие присутствовали у Нумато пока лишь в зародыше. Вот почему вместо реального, профессионально обоснованного анализа Нумато представил на субъективных впечатлениях построенные некомпетентные рекомендации, осуществление которых влекло за собой длинную цепь всевозможных трагических последствий, основу которых составляло полное неведение об истинных намерениях и целях японского командования. Таким образом, инспирированные резидентом в адрес штаба Тихоокеанского флота союзников и руководства Управления стратегических служб США обе шифровки, чьи тексты были составлены исключительно одним Нумато, неверно, в искаженном свете представляли картину оперативно-стратегической обстановки, сложившейся в этом регионе на данный момент.

В этом случае, якобы передоверив составление текста шифровки молодому коллеге, Канэмору сознательно уходил от ответственности, ибо и обработка личным шифром принадлежала только Нумато, и даже подпись под отсылаемыми данными стояла одна — его, Нумато.

Когда, примерно часа через три, Канэмору вернулся в свой особняк, Нумато вручил ему две шифровки и просил срочно отправить их радисту для незамедлительной передачи в эфир.

Первоочередность радирования короткой шифровки № 1 он обосновывал необходимостью бомбардировки, причем в срочном порядке, как акватории Сингапурского пролива, так и множества судов противника, находящихся на ремонте в сухих доках. Однако конкретное содержание, заложенное в колонках цифр первой шифровки, Нумато раскрывать не стал, ибо считал, что вен заслуга с риском добытых им сведений о численности и типах кораблей должна принадлежать только ему и никому другому.

Следующую радиограмму, которая была намного длиннее предыдущей, Канэмору предложил разделить на три части, и поэтому Нумато изъявил желание передать ее во вторую очередь. Тем более что передаваемый в ней материал не отличался особой чрезвычайностью, так как это были не оперативные сведения, а лишь вторая половина отчета об им самим проделанной по пути в Сингапур работе.

Кроме того, во второй радиограмме повторялась просьба о постановке ему новых задач на ближайший период. Этой просьбой он хотел на всякий случай лишний раз напомнить о себе генералу Доновану не только потому, чтобы получить «добро» на рекомендуемую им бомбардировку эскадр японского флота, но и еще раз высказать свою всегдашнюю готовность к службе и к исполнению любого приказа — авось генерал не забудет о нем и после войны и не оставит его, Сацуо Хасегаву, среди «безработных», то есть без конкретного дела.

Все-таки он, Сацуо Хасегава, всегда был и остается патриотом своей страны, родины, которая его вскормила и воспитала, и он не хотел, чтобы кто-то хотя бы в мыслях допустил такое, что он, Хасегава, в какой бы то ни было момент истории, не обязательно только в период войны, остался в стороне, прятался за спины других.

Комментируя смысл цифровых колонок, Нумато с многозначительностью доверяющего великую тайну сообщил, что в них, в частности, сказано о большом вкладе его, Канэмору, в выполнение главного задания, ради которого, собственно, он, Нумато, и был послан в это ответственное и опаснейшее путешествие.

Канэмору сделал вид, что будто бы остался весьма доволен тем, что его молодой коллега так подробно проинформировал обо всем, что касалось тех частностей операции, в исполнении которых участвовал и он. На сей раз радист, обслуживавший резидента, находился вне особняка, и Канэмору, получив исписанные цифрами листки, вышел из библиотеки и тут же укатил на своем мотоцикле в неизвестном направлении.

Возвратился он примерно через час, в тот момент, когда Нумато сидел на скамеечке в одном из укромнейших уголков окружавшего особняк очень уютного, ухоженного сада. Он сообщил, что все шифровки будут переданы в течение часа, причем вторая — не в три, а в два приема и начало ее выйдет в эфир без какой-либо паузы сегодня ночью.

Встав со скамейки, Нумато одобрительно пожал Канэмору руку.

С минуту они молча глядели друг на друга и вдруг рассмеялись.

— А не кажется ли вам, Нумато-сан, — сказал, продолжая посмеиваться, Канэмору, — что в данной обстановке нам явно не хватает возгласа «банзай!»?

— Нет уж, Канэмору-сан, — тоже смеясь, сказал Нумато, — «гип-гип, ура!». Этот возглас воодушевлял нас всегда, и особенно когда в университетской столовой на рождественском столе появлялся большущий пирог с начинкой из яблок. Отменное было время: ни забот, ни хлопот, ни войны, а впереди надвигались каникулы!

— К сожалению, мне не пришлось заканчивать никаких институтов. Я самоучка, если не брать в расчет сельской школы, — вздохнул Суэтиро Канэмору.

Слыша этот лицемерный вздох, Нумато в тот момент, конечно же, не мог даже предполагать, что имеет дело с человеком, закончившим не только привилегированное военное училище, но и академию генерального штаба. Полковник императорской армии Сигэо Икэда, он же помощник полицейского комиссара порта Сингапур Суэтиро Канэмору, был внедрен в Сингапур из США через города Окленд и Сан-Франциско.

Там он до этого имел «свой интерес», то есть бизнес, базировавшийся на эксплуатации нескольких игорных домов полулегального типа и ряда щепетильных заведений, где вместо вывесок — красные фонари.

Операция по внедрению проводилась до начала войны — в конце 30-х годов. Есть такое мнение, что вообще-то в принятии решений японцы довольно медлительны, но когда оно уже принято, то к его осуществлению подключается все, и четко, в намеченный срок задуманное дело исполняется в точности.

Как полагали в милитаристских кругах Японии руководители из числа самой высшей аристократической и военно-промышленной верхушки, на пересечении большинства стратегических путей восточного полушария, то есть в Сингапуре, должен обязательно находиться человек с незаурядными данными, который смог бы держать в своих руках всю разветвленную сеть разведки, раскинутую во всех направлениях.

Вот им и оказался Сигэо Икэда, в ту пору молодой блестящий офицер, родственник бывшего председателя Тайного совета империи (Гэнро), маршала Аритомо Ямагаты. И генерал Доихара в 1940 году получил указание военного министра Хидэки Тодзё о внедрении в Сингапур Икэды — опытного военнослужащего, который был прекрасным специалистом в военных делах и хорошо разбирался в массе житейских вопросов. Вслед за ним примерно такого же типа резиденты были засланы на главный остров Филиппинского архипелага Лусон, в его административный центр город Манилу, а также на остров Яву, в город Джакарту. Для генеральных штабов сухопутных войск и военно-морского флота подобное решение вопроса имело бесспорный характер и делалось потому, что в дальнейшем предусматривалась оккупация данных территорий Японией.

Таким образом, после долгих колебаний основное острие своей экспансии японская милитаристская верхушка направила в страны Южных морей. Ранее намечавшееся вторжение на советский Дальний Восток и в Монгольскую Народную Республику было предотвращено инцидентом у озера Хасан, а позже, в августе 1939 года, — событиями на реке Халхин-Гол.

Особо чувствительным для японцев было эта последнее поражение. Красная Армия и воинские соединения МНР под общим командованием комкора Жукова наголову разгромили Шестую японскую армию. Планы о захвате всего Дальнего Востока и Сибири, вплоть до Уральских гор, уже не говоря о Монгольской Народной Республике, пришлось отложить на неопределенное будущее.

Японский милитаризм имел глубокие исторические корни. Но, пожалуй, самый мощный толчок в своем развитии он получил в новейшее время, когда политические и военные деятели маршал Аримото Ямагата и принц Киммоти Сайондзи, сменивший его на посту председателя Тайного совета империи, создали наиболее весомые предпосылки для перевода страны на военные рельсы.

От них эту эстафету приняли другие, не менее воинственные генералы. Гиити Танака, например, в своем печально известном меморандуме, представленном императору, говорил о «необходимости скрестить мечи с Россией», к войне с СССР призывал и развязавший в декабре 1941 года войну против США Хидэки Тодзё — тот самый, который по приговору Токийского международного трибунала был повешен как один из главных военных преступников.

До него похожую как две капли воды политику проводил крупнейший государственный и политический деятель, профессиональный дипломат Коки Хирота, принимавший непосредственное участие в разработке «Антикоминтерновского пакта» и находившийся в одной компании главных военных преступников на Токийском процессе, который тоже закончил свою жизнь во дворе токийской тюрьмы Сугамо.

В идеологическом и военно-политическом плане их поддерживали барон Хиранума, возглавлявший вплоть до окончания второй мировой войны сугубо националистическую организацию «Общество государственных основ», и далеко не единственный из ведущих деятелей правого движения генерал Исихара — руководитель Лиги Восточной Азии, рьяный сторонник установления фашистской диктатуры в Японии и активный участник подготовки войны против СССР.

Список подобного рода авантюристов продолжать здесь не имеет смысла, природа японского милитаризма общеизвестна, И если бы в планировавшемся Гитлером блицкриге (плане «Барбароссы») противостояние войск на линии Архангельск — Волга — Астрахань стало реальностью, созданная на Ляодунском полуострове и впоследствии расквартированная вблизи границы СССР в Северной Маньчжурии Квантунская армия, безусловно, вторглась бы в пределы советских территорий.

Конечно, Красная Армия в этом случае понесла бы значительно больше потере и ущерб, причиненный агрессией, наверняка тоже вырос бы, но зато потом скамья подсудимых Международного военного трибунала оказалась бы куда длиннее, а число приговоренных к смертной казни преступников было бы гораздо большим, не говоря уже о том, что американскому сержанту Джону Вуду, приводившему в исполнение приговоры над военными преступниками, осужденными на Нюрнбергском и Токийском процессах, работы намного прибавилось.

Одолеть антигитлеровскую коалицию державам оси Рим — Берлин — Токио не представлялось возможным. Приходится лишь удивляться оголтелому авантюризму захватчиков, их политической близорукости. Одно дело захват малых стран Европы, включая Францию, которая явно не была готова к войне, а также отсталый в то время Китай вместе с разобщенными колониальными и полуколониальными государствами Юго-Восточной Азии и стран Южных морей; другое дело — Советский Союз и антигитлеровская коалиция в целом с ее неисчислимыми материально-техническими и практически неисчерпаемыми людскими ресурсами, да еще при наличии громадных территорий, охватывающих почти весь земной шар.

Все это, естественно, не умаляет значения великой победы над коварным и жестоким врагом, оснащенным к тому же по последнему слову техники, а также получившим на первых порах в результате вероломного нападения колоссальные преимущества.

Однако никакие слова, кем бы они ни были сказаны, никакие выводы, пусть даже обоснованные «железной» логикой, не имеют ни малейшей ценности, если все это не будет подкреплено соответствующей реальной силой и действиями сторон, судьями которых должны быть определенные строго регламентированные законы ведения военных действий в особо крупных масштабах.

Во время Великой Отечественной войны Советский Союз выпускал в среднем за год больше, чем Германия: самолетов — почти в два раза, танков и самоходных орудий, артиллерийских орудий всех систем — в два раза, минометов и автоматов — в пять раз. При этом в самой развязавшей непосильную для себя войну Германии, несмотря на принимавшиеся гитлеровской камарильей драконовские меры, производство вооружения, наоборот, ежегодно прогрессировало в обратную сторону.

Это происходило прежде всего потому, что в действующую армию было призвано около 13 миллионов военнообязанных, которые в отношении к общей численности населения — 80 миллионам человек — составляли 16 процентов. К началу войны в Советском Союзе население составляло 194 миллиона человек, тогда как количество призванных в армию равнялось даже на заключительном этапе военных действий против Германии — 11,4 миллиона военнослужащих, то есть чуть больше 5 процентов.

При предельном напряжении в стране число мобилизованных для непроизводительного труда, иначе говоря, воинского контингента, непосредственно участвующего в военных действиях, а также необходимое количество людей, состоящих в армейском резерве, не должно превышать 6 процентов.

В противном случае никакая экономика не выдержит длительной непосильной нагрузки. Материально-техническое обеспечение, будучи главным условием, от которого зависит основной успех в операциях, все чаще начнет давать сбои и в дальнейшем (медленно или в связи с другими причинами форсированно) неизбежно сойдет на нет и приведет воюющую сторону к катастрофе.

Причины тут предельно просты: кому-то надо растить хлеб и производить другие продукты питания, ухаживать за престарелыми и детьми, обеспечивать медицинской помощью раненых и больных, обслуживать и охранять с каждым днем удлиняющиеся коммуникации, не говоря уже о все возрастающих потребностях в вооружении, снаряжении и боеприпасах к концу любой военной кампании.

Итак, сам по себе напрашивается вывод, что при максимальном напряжении всевозможных ресурсов, ту ношу, которую взвалила на себя фашистская Германия, развязав войну против СССР, она долго нести не могла.

Кроме того, здесь вовсе не берутся в расчет прочие факторы — такие, как борьба партизан против захватчиков, растущий внутри страны саботаж из-за бесчисленных лишений населения, и многое другое, что подчас в экстремальных условиях войны не поддается никакому подсчету.

Как выяснилось немного позже, те же самые причины привели к поражению и союзницу Германии — Японию. Время, как известно, все ставит на свои места, и сегодня, опираясь на цифры и факты, можно проанализировать все эти причины, до поры до времени остававшиеся не вполне ясными.

Незадолго до войны генеральные штабы, Тайный совет империи и сам император многократно ставили один и тот же сакраментальный вопрос: стоит ли Японии вступать в войну против СССР? После долгих дебатов во всех инстанциях одни только самые закоренелые милитаристы стояли за продолжение своих авантюр, все же другие, хоть сколько-нибудь трезво мыслившие политики отвечали однозначно: нельзя, очень опасно!

Чем же руководствовалась в этом случае японская военщина, делая столь нелицеприятный для себя вывод? К чести этой самой военной верхушки, надо признать, что руководствовалась она вполне реальными данными, которыми располагала о Советском Союзе, об обстановке в Юго-Восточной Азии и в странах Южных морей, то есть в тех районах мира, где ведение военных действий Японией считалось не только возможным, но и необходимым.

Когда из тайных архивов будет наконец извлечен доклад генерала Доихары, в котором дан анализ сложившегося на тот момент внутреннего и международного положения Японии, станет окончательно ясно, что это именно он, генерал Доихара, в своих рекомендациях Тайному совету империи и военному министру генералу Хидэки Тодзё всесторонне осветил все возможные аспекты предстоявшей войны с ее последствиями, обосновав их обстоятельными разведданными, собранными из различных источников за последние годы.

Руководитель разведывательной службы. Японии в этом своеобразном меморандуме считал, что основными факторами, дающими право Японии на развязывание войны, являются следующие: во-первых, удаленность колониальных и полуколониальных территорий юго-восточной части Азиатского континента, а также стран Южных морей от метрополий, что создаст для них определенные трудности при переброске военных контингентов и обеспечении их всем необходимым в целях ведения военных действий против Японии; во-вторых, отсутствие в местах будущей оккупации японскими войсками национальных формирований по современному образцу, что могло бы создать риск в получении надлежащего военного отпора; в-третьих, наличие у Японии самого большого и мощного флота на Тихом океане, тогда как такого количества и качества боевых кораблей у стран, подлежащих оккупации, не было и при любом их сочетании, ибо, по данным военно-морского генерального штаба, даже единовременный залп эскадр императорского флота в три с половиной раза превышал данный боевой показатель всех вместе взятых морских сил этого региона.

Однако на этом весьма и весьма скользком пути стояло большое «но» — Соединенные Штаты Америки. Руководящие круги самой крупной и богатой страны капиталистического мира сами питали надежду на превращение Тихого океана в некое подобие американского «озера». Короче говоря, нашла коса на камень!

Американцы, прикрываясь своей насквозь фальшивой демократией, в течение всей истории существования своего государства нигде и никогда еще не упускали случая оттяпать у кого бы то ни было хотя бы малую часть его национальной территории и постоянно навязывали, кому только было возможно, свои какие-то «исторические права», делая это при помощи двусторонних «равноправных» договоров.

Так, в 1898 году они затеяли войну с Испанией, в результате которой ряд испанских колоний оказался под эгидой США. Остальные, получив «независимость», стали сырьевыми придатками этой «сверхдемократической» страны, возведшей грабеж государств Латинской Америки в ранг государственной политики, для оправдания которой один из президентов США, Джеймс Монро, выдал «на-гора» доктрину своего имени. Декларировавшийся в ней принцип взаимного невмешательства стран Американского и Европейского континентов во внутренние дела друг друга справедливо был потом истолковал как лозунг «Америка для американцев».

Годом позже, в 1899 году, США ринулись всей мощью «защищать» филиппинцев… от филиппинцев. В итоге Филиппины, которые только что завоевали независимость в борьбе с Испанией, после двухлетней ожесточенной войны вновь оказались колонией, но теперь уже американской. И лишь в 1946 году американцы, наконец, признали Филиппины суверенным государством.

Правда, тут же, вслед за этим, на всякий случай Филиппинам был навязан ряд двусторонних «равноправных» договоров, созданы американские военно-воздушные и военно-морские базы. Период «плодотворного сотрудничества» США и Филиппин тянется до сих пор, правда, с перерывом в четыре года, с декабря 1941 по август 1945 года, когда Филиппинский архипелаг был оккупирован японскими войсками.

Полусотней лет раньше США для «затравки» аннексировали у Мексики штат Техас, и после жесточайшей американо-мексиканской войны 1846–1848 годов присоединили к себе свыше половины территории этой страны.

Узконационалистические интересы преследуют США в международной политике и в наши дни. Именно этими национально-эгоистическими интересами США руководствовались недавно американские президенты Джеймс Картер и Рональд Рейган, когда объявляли территории суверенных государств, а также целые регионы земного шара, отстоящие от Америки на многие тысячи миль, «сферой своих жизненных интересов». А чего стоит в этом смысле один только конфликт с крошечной Гренадой, которая якобы представляла «угрозу национальной безопасности США»!

Одним словом, направляя свои агрессивные устремления в сторону Юго-Восточной Азии и стран Южных морей, милитаристские круги Японии превосходно знали, с кем они намерены иметь дело в ближайшем будущем. И все же, когда в воздухе крепко запахло войной, буквально за несколько дней до трагических событий, президент США Франклин Делано Рузвельт, один из самых выдающихся буржуазных политиков XX века, вынужден был направить императору Японии Хирохито послание, в котором, призывая его к благоразумию, тем самым пытался избежать ненужного кровопролития. Ответом ему стал Пёрл-Харбор. 7 декабря 1941 года японская военно-морская армада, подняв со своих авианосцев около 400 самолетов, нанесла внезапный удар по базировавшимся на Гавайских островах кораблям Тихоокеанской эскадры США. В итоге этого нападения были выведены из строя основные силы американского флота и погибло 2000 моряков.

Естественно, что этот день и оказался официальным началом войны. Противореча самурайскому кодексу Бусидо, Япония в 1904 году таким же бесчестным образом напала на русскую Тихоокеанскую эскадру, базировавшуюся в Порт-Артуре, и нанесла ей тяжелые потери.

Был использован старый опыт развязывания войны без ее объявления, чтобы, нанеся внезапные сокрушительные удары, в последующем ходе военной кампании иметь над противником заметное преимущество.

Длительный исторический опыт, практика ведения захватнических войн убедительно показывают, что все так называемые разного рода кодексы чести становились недействительными, отметались прочь как наивные политические предрассудки, когда в повестку дня ставилось осуществление преступных планов военных грабежей и аннексий.

Фанатически насаждавшая, исповедовавшая свой кодекс чести — Бусидо — самурайская верхушка японского общества, чья идеология была круто замешала на догмах синтоистской религии, в течение тысячи лет путем демагогической риторики вдалбливала своему народу эфемерную идею о его якобы особенной исключительности, о каком-то якобы божественном предназначении нации Ямато.

Выработав лозунги «Восемь углов мира под одной крышей» и «Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания», руководители когорты космополитического империализма, набравшего к этому периоду истории определенную силу, пытались таким путем достичь консолидации всех слоев японского общества.

Будь они взращены для внутренних потребностей, тогда куда ни шло. Но, к великому сожалению, все эти изречения имели ярко выраженную внешнеполитическую направленность, демонстрировали неудержимое стремление к захвату чужих территорий и порабощению других государств и народов. Не случайно, «лучший друг и союзник» милитаристской Японии Адольф Гитлер, который, как известно, подумывал о завоевании Индии, в интимных беседах с единомышленниками у камина, на так называемых тафельрунде, признавался, что планы японских генералов угрожают его, Гитлера, устремлениям на Восток и что поэтому не следует немцам пренебрегать «желтой опасностью»…

Так почему же все-таки Япония не напала в 1941 году на Советский Союз? Конечно, военный конфликт у озера Хасан и последующие события на реке Халхин-Гол сыграли определенную роль в отрезвлении милитаристских кругов Страны восходящего солнца.

Однако не они, эти поражения, оказались решающими при рассмотрении проблем большой войны, ибо отдельные удачи и неудачи есть лишь именно отдельные эпизоды, и это, конечно же, прекрасно понимали военные штабы с обеих сторон. Все дело в том, что японские разведывательные службы, как оказалось позже, довольно точно определили военный и экономический потенциал СССР, и на основе их данных правящие круги Японии сделали правильный вывод о балансе сил своей страны и ее могущественного соседа.

Япония знала также и то, что Красная Армия находилась тогда в стадии перевооружения, осваивала самые современные виды военной техники. Кроме того, основательно завязнув в Континентальном Китае, японский генералитет не мог позволить себе роскошь вступить в войну, хотя бы и в союзе с Германией, с еще одним, но гораздо большим континентальным противником, каким являлся для них Советский Союз.

Мало того, существовавший расклад сил вовсе не устраивал японские генеральные штабы еще и по следующим причинам: во-первых, левый фланг и тылы японской армии вторжения оставались в случае войны с СССР оголенными и могли быть использованы для ударов как гоминьдановских войск, так и военных формирований коммунистических районов Китая, в частности 8-й народно-революционной армии; во-вторых, надводные и подводные корабли военно-морских сил СССР на Дальнем Востоке (хотя в целом они были значительно слабее военно-морского флота Японии и в открытом бою один на один вряд ли добились бы какого-либо ощутимого результата) вполне могли блокировать пути снабжения метрополии сырьевыми ресурсами со стороны китайского побережья и Ляодунского полуострова, после чего единоличными хозяевами в Японском море и Корейском проливе японцы себя уже не чувствовали бы; в-третьих, к началу войны второй по величине, после английского, японский военно-морской флот с его огромным количеством авианосцев оказался бы почти вне дела и был бы не в состоянии существенно помочь на континенте войскам, а действия кораблей в тяжелых условиях зимы, когда Охотское и Берингово моря замерзали более, чем на полгода, считались нецелесообразными, и, наконец, в-четвертых: количество и качество производившегося в Японии оружия для сухопутных сил значительно, по мнению специалистов, уступали советскому вооружению.

Производство вооружения в Японии за годы второй мировой войны выглядело следующим образом: самолетов — 68 717, танков и бронемашин — 4513, орудий различного назначения — 13 910, боевых кораблей всех классов — 244 единицы.

В Советском Союзе за этот же период произведено: самолетов — 137 тысяч, танков и САУ — 103 тысячи, орудий и минометов всех типов — 825 тысяч. То есть самолетов в СССР было в два раза больше, танков и приравненных к ним боевых средств — в 23 раза и орудий всех калибров — в 60 раз больше. Следует также взять в расчет, что к этому времени Советский Союз изготовил 37,2 миллиона бомб и 775,6 миллиона артиллерийских и минометных зарядов, то есть количество, из-за колоссальной разницы несравнимое с тем, что имела Япония.

Даже при элементарном анализе этих данных становилось очевидным громадное преимущество советских сухопутных вооружений, которые к тому же и по техническим своим характеристикам превосходили японское оружие, остававшееся на уровне 30-х годов. Отсюда вытекает, что использование всего лишь 10 % производимого в СССР оружия оказалось бы вполне достаточным, чтобы дальневосточным соединениям активно сдерживать исходящие из Маньчжурии атаки Квантунской армии.

Следует сказать и то, что не без участия японских генеральных штабов службы, подчиненные генералу Доихаре, заведомо занижали сведения об СССР, и, таким образом, Германия имела с подачи «друзей» в чем-то превратную картину о настоящей военной мощи потенциального противника.

В связи с этим можно назвать еще одну причину японского воздержания, которую неисправимые милитаристы пытались замалчивать по сей день: Японии нужна была свобода рук на Востоке, а любая большая война в Европе как раз и способствовала данной цели, отвлекая тем самым внимание мировой общественности от ее действий в Азии.

Когда же Гитлеру и его окружению совершенно вскружили голову легкие победы в Европе, то неправильное представление о действительном положении вещей в известной степени ускорило нападение Германии на Советский Союз. Конечной и заведомо авантюристической целью фашистской Германии, как известно, было завоевание мирового господства, Япония тоже была не прочь при случае попытаться достигнуть того же.

Еще заключая Антикоминтерновский пакт, милитаристские силы Японии мечтали столкнуть гитлеровскую Германию с Советским Союзом. Их основной замысел состоял в том, чтобы с возникновением у СССР больших трудностей в Европе дождаться полного ослабления, изматывания сил западного соседа, которого они, как и Гитлер, тоже считали своим главным противником.

Вскоре после начала Великой Отечественной войны замечательный советский разведчик Рихард Зорге в агентурных донесениях сообщал, что на советском Дальнем Востоке ни в 1941-м, ни в следующем году военного нападения со стороны Японии ожидать не следует. В своих пространных радиограммах, составленных на основе объективного и аналитически-исследовательского знания обстановки, он указывал, что главным направлением военных устремлений японской военщины являются (как и оказалось впоследствии) страны Южных морей.

Сталин же, как известно, считал эти выводы возможной провокацией и не только не внял серьезным предостережениям, но даже, в ответ на них, репрессировал членов семьи Рихарда Зорге. Он не поддержал также начальника Генерального штаба — генерала армии Жукова, который разделял точку зрения Зорге и также считал возможным снять часть войск с Дальнего Востока, укрепив этим самым Западный фронт.

Это было не поздно сделать и после окончания Смоленского сражения, когда из-за недостатка сил перед самой Москвой, на широком фронте советских войск образовались обширные бреши, которые лихорадочно закрывались силами брошенных в бой военных училищ и частей народного ополчения. Будь своевременно переброшены с Дальнего Востока войска, оборона Москвы обошлась бы значительно меньшей кровью. Это был серьезный просчет Верховного главнокомандования, который в тот момент единолично возглавлял Сталин. И только в критический момент обороны столицы, когда дальнейшая задержка в переброске войск грозила катастрофой, в октябре 1941 года был наконец дан приказ усилить Западный фронт кадровыми соединениями с Дальнего Востока.

После перегруппировки в декабре 1941 года войска фронта перешли в контрнаступление, что дало возможность коренным образом изменить стратегическую обстановку к лучшему. Неся колоссальные потери, гитлеровские войска вынуждены были отступить местами до 250 километров, а многие части и соединения вермахта оказались разгромленными. Этой битвой был завершен первый этап войны, миф о непобедимости фашистской армии был развеян, а заодно, как мыльный пузырь, лопнул и гитлеровский блицкриг. С этого периода Великая Отечественная война перешла в затяжную фазу, что в итоге и предопределило поражение фашистской Германии…

Такова была обстановка в воюющем мире, а точнее, на европейском театре войны, когда Япония, окончательно уверовав в свое «божественное предопределение», решилась наконец устремиться в страны Южных морей. В отличие от своих европейских коллег по разбою, у которых лозунгами служили «Дранг нах Остен» («Натиск на Восток») и «Фрайпассиршайн» («Свободный путь на Восток»), японские милитаристы принялись осуществлять идентичный, на немецкий лад, призыв «Дранг нах Зюйд» («Натиск на Юг»), чтобы наконец непосредственно приступить к реализации давно выдвинутой идеи «Восемь углов мира под одной крышей», а также к практическому осуществлению вековой мечты о «Великой Восточно-Азиатской сфере совместного процветания». Конечной целью всех этих «натисков» был, естественно, безудержный грабеж азиатских народов и захват их национальных территорий. Короче говоря, если бы создалась возможность хотя бы на краткий миг заглянуть в головы изобретателей всех этих идей, то прямо на поверхности их «вскрытых» мозгов наверняка можно было бы обнаружить взращенные синтоизмом сакраментальные устремления: абсолютно не заботясь об «аборигенах» на занятых землях, брать все подряд, что плохо лежит. А так как в большинстве этих мест по «вине» европейских и американских метрополий с их «сверхдемократическими» замашками некоторые атрибуты насилия оказались «запущенными», то имелось в виду поставить «дело» на широкую ногу, придав грабежу и намечаемому с азиатской экзотикой геноциду в странах Южных морей «законно» драконовскую и, на их взгляд, необходимую эффективность.

Теперь уже лозунги и конечные цели правящей элиты Страны Ямато перекликались с такими же лозунгами и целями их единомышленников в Европе, как единое лесное «ау», хотя еще совсем недавно и те и другие в глубокой тайне друг от друга взаимно готовили друг другу кое-какие подлости и гадости.

В результате получилось два одинаковых, как капли воды, скрытых от посторонних глаз общественно-политических с империалистическим обликом цирка — европейский и азиатский. Другого об этой возникшей между ними «дружеской» атмосфере просто ничего не скажешь — несмотря на упорные усилия пропаганды выдать эту атмосферу за «новый порядок», наступившую «эру сопроцветания» и за прочие демагогические вывески геббельсовского толка.

Наступил 1941 год. Приказом по вооруженным силам Японской империи военный министр генерал Хидэки Тодзё объявил о начале военных действий против ряда полуколониальных и колониальных владений Англии, Франции, Голландии, включив также впоследствии сюда «для порядка» разбросанные по всему Тихоокеанскому региону различные «автономные и подмандатные» территории, находившиеся под эгидой США.

При активной поддержке своего военно-морского флота и базирующейся на авианосцах авиации в течение одного года японские экспедиционные войска без особых потерь заняли Лаос, Филиппины, Бирму, Вьетнам. Годом раньше в союзе с Таиландом была захвачена также Камбоджа. Добившись весомого преимущества на море, которое было получено после разгрома в Пёрл-Харборе Тихоокеанского флота США, Япония развивала свою экспансию. В 1942 году она буквально на ходу прихватывает Индонезию и в течение недели важный в стратегическом отношении форпост Великобритании на Тихом океане — порт Сингапур.

Малочисленные местные гарнизоны и военно-морские силы западных метрополий были разбиты или попали и плен, что в дальнейшем позволило Японии установить на захваченных территориях подобный фашистскому рейху так называемый «Орднунг» («Незыблемый порядок»), который задолго до этих событий нацистская Германия учредила в Европе.

Разжиревшие на дармовом труде населения оккупированных стран европейские метрополии, как и США, надеялись, что твердо стоящие на фундаменте буржуазной демократии порядки останутся вечными. Поэтому в закабаленных колониях Юго-Восточной Азии, да и во всем Тихоокеанском регионе, к такому повороту событий, то есть к войне, метрополии готовы попросту не были.

Используя сведения разведок и генеральных штабов, милитаристская верхушка Японии ввела в действие почти весь военно-морской флот, авиацию и большую часть наземных войск. Поход их по огромным территориям уподобился церемониальному маршу.

Полной неожиданностью оказалось и то обстоятельство, что обладавшие громадным опытом, имевшие давние профессиональные традиции и навыки разведывательные органы западных метрополий, и в особенности знаменитая английская «Сикрет Интеллидженс сервис», оказались совершенно беспомощными перед действиями внедренных на местах непосредственных событий разного рода многочисленных представителей «фирмы» генерала Кэндзи Доихары.

Как это и бывает в подобных случаях, на путях продвижения императорских войск, в тылу тогда еще немногочисленных отрядов союзников внезапно взрывались мосты, отключалась где не надо электроэнергия, происходили запланированные разведывательными отрядами диверсии против колониальной администрации, поджоги и тут же немедля изолировались ранее взятые «под колпак» представители спецслужб европейских стран, не исключая и гитлеровских «братьев» по оружию. Все было разыграно как по нотам, в результате чего и стал возможным небывалый успех.

С такими на первых порах весьма печальными для европейских метрополий итогами закончился первоначальный этап грандиозной битвы на Тихоокеанском театре военных действий.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Бесперспективные попытки разведывательных служб Европы и Америки помешать Японии в производстве ФАУ-1 и предпринимаемые японцами срочные меры по использованию ракет в воздушных боях с противником

Закончив легкий ужин, Канэмору и Нумато разошлись по своим делам. Полагая, что операция, проведенная им, прошла удачно, будущий «адмирал» Тихоокеанского флота попросту со спокойной совестью отправился спать.

Отправленные в центр радиограммы и продолжительная морская прогулка принесли ему немалое моральное удовлетворение как человеку, будто бы уже получившему все свои дивиденды в виде повышения чином и быстрорастущего в частном банке текущего счета, мысль о котором настраивала его на благодушный лад. Теперь же, после ужина, он окончательно расслабился и его клонило ко сну.

Лежа в постели, он, по обыкновению своему принялся мысленно «прокручивать» все события минувшего дня, анализировать их. Еще раз подумав, что все дела его идут наилучшим образом, и окончательно успокоившись, он незаметно уснул.

В этот момент находившийся в своей комнате Канэмору, чувствуя сильную усталость, достал из буфета бутылку шотландского виски, налил полный фужер и выпил. Минуты две он сосредоточенно смотрел в одну точку, а чуть позже снял мягкую домашнюю обувь и улегся на диване — не как хозяин прекрасного особняка, но вроде бы никудышный командированный офицер, который вынужден в подобных случаях как-нибудь обустраиваться в кабинете начальника, приютившего его из сочувствия как своего бывшего однокашника.

Справедливо сказано, что, мол, неисповедимы пути господни, но еще более необъяснима человеческая непоследовательность в действиях, в линии поведения… Все, казалось бы, так ясно: пользуйся, тем, что тебе дано, и благодари судьбу за то, что видишь этот белый свет, этот лучший из лучших миров. Но, оказывается, в самих свойствах человеческой натуры не все так просто, как это может показаться на первый взгляд.

В устройство человеческой души вмешался, видать по всему, все тот же третий вариант, который всегда непредвиден до такой степени, что, если бы в мире собрались вместе все верующие всех религий и возвели очи горе и стали бы просить всевышнего о помощи, результат был бы неутешителен. Чаяния народные, увы, не осуществятся, и где-то кому-то в новых откровениях и видениях явится нечистая сила, все тот же черт — подобный тому, который выглядывает из-за угла после третьей бутылки сакэ или шотландского виски, и, похлопывая себя хвостом по бедрам, покажет кое-кому свой узкий, как у модных туфель «джимми», не в меру красный и длиннющий язык…

Тут новый rope-пророк проснется в холодном поту и, едва придя в себя, нальет дрожащей, как у паралитика, рукой стакан ледяной воды, а дальше… дальше пойдет все тем же чередом: и завтра и послезавтра — как вчера, позавчера.

В нашем случае с нашим героем, американским разведчиком Дзикконом Нумато, ничего такого жуткого пока, слава богу, не происходило. В силу того счастливого для него обстоятельства, что принадлежал он к племени убежденнейших и последовательнейших трезвенников, ему не грозили ни ярко-красные языки кажущихся черномазых чертей, ни какие-либо другие страхи, тоже способные привести не в меру впечатлительных людей в мелкий озноб и душевный трепет.

Сон, который вкушал Нумато, был во всех отношениях здоров, великолепен и роскошен — ничуть не менее, чем и сама его спальня, оформленная в китайском стиле, напоминающая не то пагоду, не то балдахин мандарина.

Впрочем, при более тщательном рассмотрении какой-нибудь практичный европеец мог бы определить, что спальня, в которой почивал Нумато, больше смахивала все-таки на будуар восточной красавицы, а если быть точнее — на спальные апартаменты, наложницы его высочества наследного принца.

Обтянутое внутри натуральным шелком, это лежбище при входе в него поражало обилием помпезных портьер, разрисованных многоголовыми гидрами и драконами прямо по бархату. Края этих завес, тщательно отделанных множеством отливающих золотом витых шнуров, сползали к полу махровыми кистями; вся же комната ночного отдыха была заполнена целой горой подушек и одеял различной величины.

При виде всей этой несуразицы на ум приходило одно: владелец таких, с позволения сказать, покоев мог быть только нуворишем, обалдевшим от свалившегося на него несметного богатства.

Когда командующий стратегической авиацией США в Западной зоне Тихого океана получил шифровку из штаба Макартура, он принял решение направить три тактических авиационных крыла «летающих крепостей» под Сингапур, чтобы подвергнуть интенсивной бомбардировке сосредоточенные там соединения японского флота. В той же полученной генералом Куртисом Лимэем шифрограмме в порядке ориентировки сообщалось, что на внутреннем и внешнем рейдах Сингапура скопилось по меньшей мере две эскадры императорского флота, во главе которых находятся флагманские линкоры «Мусаси» и «Ямато».

В полученном по радио приказе также предписывалось направить базирующееся на авианосцах одно авиационное крыло для огневой обработки, а если будет целесообразно, то и бомбардирования судов противника, находящихся в прилегающей морской акватории и примыкающей к ней восточной части Малаккского пролива вплоть до мыса Пиай.

Основной оперативно-тактический замысел англоамериканского командования был таков: подняв тяжелые бомбардировщики и торпедоносцы из пяти имеющихся в распоряжении авиационных баз, сходящимися направлениями от углов условного треугольника к центру уничтожить находящиеся на рейдах корабли противника. Вместе с ними бомбардировке должны были подвергнуться ремонтирующиеся в доках суда и даже те, которые еще только строились, находившиеся на стапелях порта.

Начать бомбардировку намечалось в 4 часа 30 минут по местному времени. Примерно около пяти часов утра Дзиккон Нумато внезапно проснулся от оглушающего воя сигнальных сирен. Это служба противовоздушной обороны оповещала население о воздушной опасности. Вскоре тут же послышались и серии бомбовых взрывов, раздававшихся как в центре города, так и в районе порта.

Услышав грохот падающих бомб, Канэмору вскочил с дивана. Еще не совсем проснувшись, он понял, что произошло. Сомнений быть не могло. Лавиной навалившиеся на город тяжелые американские бомбардировщики, вне всякого сомнения, явились прямым следствием той телеграммы Нумато, которую он, Канэмору, накануне отправил в главный штаб генерала Дугласа Макартура.

Первое, что возникло тут же в сознании Канэмору, била уверенность, что, вызвав этот налет на Сингапур, Нумато, безусловно, совершил тяжкое преступление хотя бы уже потому, что в замыслы разведки, в которой он служил, не входило в данный момент нанесение какого-либо не только материального, но и морального ущерба стороне противника и что за одно только это Нумато заслуживает того, чтобы быть казненным немедленно, как говорится, на месте. И в какой-то момент Канэмору был близок к тому, чтобы этот свой скорый и, как он полагал, правый суд над Нумато совершить, тем более, думал Канэмору, что Нумато, должно быть, сдержал свое слово и в донесении в штаб Макартура «замолвил», так сказать, «словечко» о нем, Канэмору, упомянул о его участии в порче технической документации ФАУ-1. Нумато теперь, скажем откровенно, был не нужен своему резиденту. Мавр, как говорится, сделал свое дело, и мавр мог бы теперь уйти. Но все дело в том, что Канэмору знал: «мавр» этот все еще весьма и весьма нужен всесильному шефу японской разведки генералу Кэндзо Доихаре и что ради сохранения жизни этому своему резиденту шеф готов пойти на все и простить ему даже спровоцированную им гибель части японского флота. Зная это, Канэмору вынужден был значительно поумерить свой праведный гнев против Нумато и утешил себя тем, что возмездие этому неопытному разведчику и без того грядет в виде разжалования капитан-лейтенанта Сацуо Хасегавы в рядовые и предания его суду военного трибунала.

Командование Управления стратегических служб США и генерал Донован только после налета поняли, что японская разведка их каким-то образом перехитрила, однако наказывать своего агента, оказавшегося столь неопытным, почему-то не стали.

Резидент же, получив по этому вопросу шифровой запрос, глубоко проанализировал обстановку и, посоветовавшись с начальником разведывательного управления военно-морских сил Японии, чей отдел входил в главную «фирму» Кэндзи Доихары, спокойно сообщил своему второму руководству, осуществлявшему разведывательные функции в штабе генерала Макартура, что к самостоятельно составленной и позже переданной телеграмме Дзиккона Нумато он не имеет ни малейшего отношения.

Так Суэтиро Канэмору довольно-таки искусно, в полном соответствии с нормами японской этики, сумел «сохранить лицо» и в то же время не попасть на заметку контрразведывательных служб морского отдела штаба Дугласа Макартура, которым были подконтрольны в этом отношении все проводимые флотом США операции на Тихоокеанском театре военных действий.

Но тогда, в момент бомбардировки Сингапура, когда он поминутно вздрагивал от нескончаемого грохота падающих сериями, а также в одиночку бомб крупного калибра, Канэмору чувствовал себя весьма скверно, потому что понял: независимо от конечных результатов этой акции, серьезной взбучки от второго начальства ему не избежать. После этого и появился тот досконально продуманный ответ, который резидент-двойник отправил руководству штаба в ответ на его запрос.

Единственно, на что продолжал Суэтиро Канэмору надеяться в те трагические для города и порта часы, так это на маловероятную, но, по его мнению, компенсацию за участие в порче технической документации на ФАУ-1, о чем Дзиккон Нумато, как известно, обещал доложить своему руководству.

Планировавшееся уничтожение двух эскадр японского флота, которые до этого по тактическим соображениям морского генерального, штаба были временно сосредоточены на рейдах Сингапура, в то утро, однако, не произошло, поскольку прицельное бомбометание авиационным соединениям удалось произвести лишь по некоторым что называется попавшим под руку объектам.

Из находившихся под Сингапуром боевых единиц императорского флота налету подверглись только некоторые, как бы напоказ выставленные, давно устаревшие фрегаты, срочно замаскированные под корабли современных типов.

В огне налета полностью сгорели и находившиеся рядом с ними бывшие малотоннажные сухогрузы, всего лишь имитировавшие сторожевые корабли, тральщики и прочие суда бог знает какого класса, по приказу командования специально перекрашенные в стальной цвет и входившие в состав так называемых летучих военно-морских флотилий как вспомогательная сила.

Кроме того, под торпедные катера и минные заградители были довольно ловко приспособлены портовые буксиры и океанские сейнеры, которые в недалеком прошлом промышляли тунца и другую рыбу, благо на обширных участках близлежащих морей водилось ее предостаточно. Добычей прилетевших бомбардировщиков Б-17 и Б-29 оказались еще несколько парусных рыбацких шаланд и деревянных моторно-парусных кавасаки, видимо не предупрежденных о бомбежке и оставшихся после налета плавать вверх килем, а в некоторых случаях даже на боку, и, вопреки всем законам физики, почему-то так и не пошедших ко дну. Вероятнее всего, в момент поражения эти посудины оказались без грузов и образовавшиеся в их трюмах воздушные подушки удерживали невезучие бедняцкие сооружения на плаву.

Примыкавшая к порту акватория тоже пострадала от налета и теперь представляла собой удручающую картину: в полупогруженном состоянии на поверхности плавали различные обломки корабельных снастей, пустые бочки, бревна, доски и вообще невесть что, все это трещало, шипело, чадило и распространяло над водой синий едкий смрад и прочее неописуемое зловоние.

Как ни странно, но потери в людском составе были минимальны, и по причине этого нигде не слышалось ни душераздирающих криков, ни стонов, ни чего-то в этом роде другого.

Если же серьезно судить по всему боевому циклу специфических признаков, то опытный взор мог бы сразу определить, что, к счастью, второго Пёрл-Харбора не получилось, хотя, надо сказать, оперативно-стратегические силы англо-американской авиации на рейдах и в гарнизонах Сингапура устроили довольно-таки эффективное театрализованное представление, а лучше сказать, своеобразный цирк на воде, глядя на который одна из враждующих сторон по понятным причинам удовлетворенно потирала ладони.

Тогда, в то утро, под продолжавшийся вой сирен и раздававшиеся взрывы Канэмору решил самостоятельно уточнить результаты своего прежнего вмешательства, приведшего к хотя и не ожидавшейся им, но свершившейся бомбардировке японских эскадр, портовых сооружений и зенитных батарей как вокруг, так и в черте города Сингапура.

Наспех облачившись в полицейский мундир и не ставя в известность о своем намерении все еще остававшегося в роскошных покоях Нумато, он вышел во двор, сел на мотоцикл и быстро выехал в город — затем, чтобы уже по горячим следам попытаться лично оценить сложившуюся обстановку, Направляясь к порту по разрушенным улицам, резидент не обращал на них внимания, ибо, по его понятиям, они не имели стратегического значения, хотя целые кварталы жилых зданий, а также деловых контор были выжжены дотла и дым пожарищ поднимался от них столбом.

По всему было видно, что Канэмору находился в состоянии полнейшего безразличия ко всему окружающему. Будучи все-таки истинным самураем, он полагал, что ему негоже давать волю эмоциям при виде всех этих неизбежных издержек, которыми сопровождается любая, большая или малая, война.

Находясь на покореженном от огромной силы взрыва причале, он пристально рассматривал представшую перед ним панораму разрушенного города, Переведя взор на море, он на поверхности его увидел массу всевозможных плавающих обломков, природу которых безуспешно пытался определить. При этом старый резидент чертыхнулся, так как, уезжая из особняка, впопыхах прихватил вместо морского всего-навсего полевой восьмикратный бинокль и вынужден был признать, что теперь ему будет очень нелегко оценить размеры интенсивной бомбардировки порта.

Прожженный соглядатай только теперь наконец понял оперативный замысел адмиралов. Когда, всего лишь несколько часов назад, он сообщил по семафору о возможной утром следующего дня бомбардировке эскадр, Канэмору надеялся, что этим самым он предотвратил внезапность нападения и что поэтому оба флагмана успеют организовать англо-американским авиационным соединениям достойный отпор.

Однако адмиралы Тоёда и Номура, державшие свои флаги соответственно на линкорах «Мусаси» и «Ямато», обменявшись между собой мнениями, решили судьбу не испытывать. Дополнительно, после краткой консультации по радио с метрополией, они сочли, что в стычке с воздушным противником, технически совершенным и практически неуязвимым на большой высоте, существует реальная опасность понести неэквивалентные потери кораблей и личного состава во вверенном им флоте, и решили, что игра не стоит свеч.

При этом командующие отметили с превеликой досадой, что японские истребители до сих пор имеют потолок чуть более восьми тысяч метров, тогда как «летающие крепости» могут подниматься с полной боевой нагрузкой на высоту вплоть до одиннадцати километров. Отсюда вытекало, что свою прицельную бомбардировку американские самолеты сумеют провести безнаказанно.

Опытные адмиралы превосходно понимали, что значил в аналогичном случае для США Пёрл-Харбор, и, опасаясь того же для себя, на необоснованный риск не пошли. Что же касается судьбы самого Сингапура, то каждый из них оставался к ней крайне равнодушен: уход из этого города японских эскадр в ближайшее время уже предопределен, и в настоящий момент он если кого-либо и интересовал, то лишь как временная, промежуточная база.

Своевременно получив через разведслужбы достоверную информацию, адмиралы совместно с начальником гарнизона в срочном порядке предприняли ряд неотложных мер.

По эскадрам и сухопутным частям, включая сюда и противозенитные дивизионы, был отдан общий приказ: в оставшееся дневное время сосредоточить флот на рейдах и в гавани, чтобы впоследствии с наступлением темноты тут же уйти в разные стороны для выполнения ранее поставленных основных задач; находящимся на острове остальным войскам приготовиться к отражению возможных атак противника с воздуха; кроме того, в течение наступающей ночи и на следующее утро наземные части, а также зенитная артиллерия должны постоянно находиться в готовности номер один.

Накопившие за трехлетний к тому моменту период военных действий богатый опыт, имевшие к тому же точную информацию японцы правильно угадали время налета англо-американской авиации, решив, что произойдет оно ровно в пять часов утра по местному времени. Ошибка в вычислении времени всего лишь в тридцать минут не помешала осуществить принятые адмиралами меры по защите города и порта от бомбардировки их «летающими крепостями».

Положенные в основу расчетов, произведенных адмиралами и начальником гарнизона, соображения предусматривали, что если дезинформация о скоплении их эскадр на прилегающей к Сингапуру морской акватории сработает, то посланные за много миль отсюда авиасоединения станут в таком случае бомбить все, что только попадется на глаза, а поэтому свои боезапасы противник израсходует практически впустую, ибо палить ему придется в сущности из пушек по воробьям.

На этом экспресс-совете по предложению адмирала Номуры было решено: а) Выделить от каждой эскадры по одному авианосцу, сопровождаемому отрядом эсминцев, который по пути следования и на месте временной стоянки должен обеспечить безопасность авианосца на случай возможного нападения подводных лодок противника; б) Определить местонахождение авианосцев на расстоянии чуть более семидесяти пяти миль от Сингапура, для чего рекомендуется точка южнее острова Бинтан или по запасному варианту — в северной части архипелага Линга, что тем самым позволит устроить противнику своеобразную авиационную засаду; в) К моменту прибытия «летающих крепостей» на место предстоящих событий находящиеся на авианосцах истребители должны быть подняты в воздух на высоту 4–5 тысяч метров и барражировать над гаванью, городом и прилегающей морской акваторией, причем часть истребителей обязана находиться несколько восточнее Сингапура, иначе говоря, на трассе вероятного движения англо-американских авиасоединений; г) Начальнику гарнизона города Сингапура генерал-лейтенанту маркизу Ясухире Икусиме подготовить к отражению воздушного нападения все находящиеся в его распоряжении зенитные части, а также наземные силы истребительной авиации, которая должна обеспечить перехват и последующее уничтожение флагманских самолетов англо-американских авиационных соединений, для чего использовать дислоцирующийся в Сингапуре отряд «специальной атаки» — камикадзе; д) С целью получения наибольшего эффекта от действий летчиков-смертников во время их атаки на «летающие крепости» следует использовать минимум подлетното времени, а поэтому заправку самолетов, пилотируемых камикадзе, произвести с наименьшим количеством горючего.

Когда эти предложения. Номуры были зачитаны, адмирал Тоёда, в знак того что экстренное совещание закончено, встал с места. Не задав ни одного вопроса, все участники совещания прямо из кабинета Номуры отправились по своим должностным местам.

На следующий день утром, когда вторая волна самолетов навалилась на город, флагманский лаг линкора «Ямато» уже начал отмерять третью сотню миль по пути в Манилу — главный административный центр Филиппинского архипелага.

Теперь флагман, двигаясь во главе походного ордера боевых кораблей, на котором держал свой флаг адмирал Номура, все дальше отдалялся от того опасного места, где, оставшись еще на несколько часов, мог бы подвергнуться вместе с сопровождающей его эскадрой ожесточенной бомбардировке англо-американских «летающих крепостей», последствия которой для доселе удачливого флотоводца могли быть самыми плачевными.

После обычного в таких случаях завтрака: квашеной редьки со свежими морепродуктами, приправленными соевой подливой, и пары чашек ароматнейшего китайского чая, адмирал приказал адъютанту срочно связаться с авианосцами и выяснить у них сложившуюся обстановку.

В ответ на запрос командующий авианосной авиацией адмирал Тикидзиро Ониси тут же служебным кодом по радио сообщил, что полученный им накануне приказ выполнен полностью. В частности, он заявил: «Авианосцы и сопровождающие их эсминцы надежно укрыты в безымянной бухте одного из островов архипелага Линга, а отряд истребителей, в составе которого имеются также подразделения камикадзе, час назад устремился к месту воздушного сражения в районе города Сингапур».

Получив такой ответ, адмирал Номура выразил свое полное удовлетворение и, поскольку минувшая ночь была крайне трудной и бессонной, сказал адъютанту, что он хочет отдохнуть и что никто не должен беспокоить его в течение четырех часов. Не мешкая, по-матросски завернувшись в бушлат, он тут же, в кабинете, лег на диван и сразу уснул.

А в это время по личному приказанию военно-морского министра линкор «Мусаси» направлялся в метрополию. На судовом его мостике с биноклем на груди стоял командующий второй эскадрой императорского флота адмирал Тоёда. Мысли его в это время витали далеко.

Вот уже в течение нескольких лет держит он свой флаг на этом линкоре и сейчас, окруженный эскортом кораблей, направляется прямым путем в метрополию, где, как сказано в радиограмме, он должен сдать эскадру своему преемнику, а сам занять пост начальника генерального штаба военно-морских сил империи.

Свое перемещение по службе Тоёда связывал с проводившейся в тот момент японским командованием в Токийской бухте концентрацией значительной части императорского флота. К тому же, как он теперь знает, ему будет поручена срочная доставка чертежей на ФАУ-1, вернее, того, что от них осталось, в порт Сасебо для немедленной потом пересылки уже сухопутным путем к месту назначения, которое по прибытии корабля будет названо.

В мыслях адмирала все, что только что произошло в Сингапуре, и все прочие происшествия и события его многолетней службы как-то сами собой отошли на дальний план. Поэтому сейчас, находясь в пути, Тоёда даже не поинтересовался, какие же все-таки последствия имела дезинформация, подброшенная ими англо-американскому командованию, и увод эскадр с рейдов военно-морской базы в морской акватории.

Адмирал настолько углубился в свои размышления, что даже не услышал уже повторного напоминания вахтенного офицера о начавшемся тропическом ливне. И лишь когда адъютант накинул на него плащ, адмирал, будто очнувшись, несколько недоуменно осмотрелся вокруг и после этого, даже не поблагодарив за услугу, медленными шагами направился к себе в каюту…

«Каждый воюет как может! — думал Суэтиро Канэмору, стоя на искореженном причале. — Три-четыре таких бесцельных бомбежки, и боезапас, рассчитанный на ведение военных действий в течение полугода, окажется израсходованным досрочно. А это значит, что за боеприпасами пошлют снова или при крайней необходимости вызовут срочно военные транспорты, которые потом можно «дружески» встретить и с успехом пустить ко дну. В этих случаях военный успех неизменно остается на стороне тех, кто вовремя успел дезинформировать противника и тем самым лишить его, хотя бы на короткое время, стратегической инициативы. Особенно опасны подобные иррациональные действия в преддверии глобальных наступательных операций, активность которых вследствие таких действий может резко упасть, что и свою очередь наверняка отодвинет уже близкое окончание войны на неопределенно продолжительный срок».

Такие мысли роились в голове Канэмору, и при этом он чувствовал какое-то не совсем приятное для него удовлетворение от сознания того факта, что ему все-таки сильно повезло от встречи с этим сотрудником американского УСС, который с его, Канэмору, подачи дезинформировал оперативно-стратегическое командование, штаб генерала Дугласа Макартура на Тихоокеанском театре военных действий.

Это была большая удача разведывательной службы империи, в данный момент возглавляемой генералом Кэндзи Доихарой, удача, которую в меру своих сил подготовил и он, Суэтиро Канэмору, местный резидент, сумевший с превеликой пользой провернуть чужими руками операцию, столь полезную для Страны Ямато…

Обстановка в городе для Суэтиро Канэмору теперь вконец прояснилась. И хотя кое-где гремели еще последние взрывы и пылало пламя пожарищ, резидент пожелал уточнить уже теперь общие размеры постигшего город бедствия и с этой целью направился в штаб начальника гарнизона — чтобы затем, вернувшись домой, по своим агентурным каналам довести до сведения генерала Доихары об окончательных итогах удачно, на его взгляд, проведенной операции.

Еще раз окинув взглядом лежавший перед ним полуразрушенный город, Канэмору вернулся к своему мотоциклу и вновь, как всегда, на предельной скорости помчался вдоль причальных стенок и пирсов, лавируя между штабелями разбросанных то здесь, то там грузов и всевозможных обломков.

Уже через каких-нибудь четверть часа он был у здания, откуда в течение всего периода оккупации, вплоть до настоящего времени, осуществлялось руководство не только военными мероприятиями различного рода, но и эффективными действиями по управлению жизнедеятельностью крупного города в любых его проявлениях.

У парадного входа этого крупного сооружения в европейском стиле стоял бронетранспортер, в котором из города только что вернулся маркиз генерал-лейтенант Ясухиро Икусима, руководивший мероприятиями по ликвидации последствий вражеской бомбардировки — дававший указания, куда в первую очередь направлять подразделения пожарных, где усилить до технически возможного максимума огонь зенитных батарей, тщательно замаскированных в окружающей тропической растительности.

Войдя в дом, Суэтиро Канэмору прошел прямо в кабинет маркиза Икусимы, чтобы накоротке обменяться с ним мнениями по поводу принятия надлежащих мер для налаживания нормальной обстановки в подотчетном для них регионе.

Кроме того, с целью агентурной информации генералу Доихаре он хотел получить данные о взаимных потерях, благо у Ясухиро Икусимы существовали на этот счет прямые указания вышестоящего руководства: «О предоставлении и всяческом содействии для получения сведений любого военного, а также гражданского характера от штабов, официальных лиц по всем интересующим вопросам, которые могут быть затребованы полковником генерального штаба…»

Маркиз Икусима, конечно же, знал, что лицо под именем Суэтиро Канэмору, официально являвшееся помощником полицейского комиссара порта Сингапур, фактически осуществляло функции тайного американского резидента. Будучи человеком крайне осторожным и дипломатичным, генерал-лейтенант Икусима старался избегать каких-либо недоразумений с такими, как Канэмору, «фруктами». К тому же приказ есть приказ, и поэтому скрепя сердце его приходилось выполнять. Ко всем выпавшим на его долю хлопотам добавилась еще одна: с недавних пор у него гостил командующий японскими сухопутными войсками южной зоны Тихоокеанского региона генерал Сэйсиро Итагаки. Правда, в дела своего хозяина, начальника сингапурского гарнизона, он старался по возможности не вмешиваться, однако раз уж он прибыл в Сингапур как инспектор, он позволял себе иногда делать маркизу некоторые замечания, касающиеся отдельных аспектов его деятельности.

И хотя замечания свои Итагаки высказывал в самой деликатной форме, генерал-лейтенант Ясухиро Икусима пережил несколько минут, когда он чувствовал себя, как провинившийся гардемарин. И когда вдруг генерал Итагаки сказался больным, а может быть, занемог и на самом деле, Икусима стал испытывать к нему не только сочувствие, но и какое-то самому ему непонятное подсознательное облегчение. Поместил он Сэйсиро Итагаки в своей резиденции, в которой на случай внезапного налета авиации и обстрелов корабельной артиллерии имелся надежно оборудованный подземный бункер, и прикрепил к нему лучшего гарнизонного врача подполковника медицинской службы Такаюки Муто, и в этом плане свою миссию гостеприимного хозяина по крайней мере на первое время считал законченной…

В кабинете начальника гарнизона произошел короткий, но содержательный разговор.

— Господин маркиз! — сказал, усаживаясь в предложенное ему кресло, Суэтиро Канэмору. — Мне кажется, что от этой бомбардировки нам досталось весьма изрядно. Господа адмиралы, правда, сумели вовремя и благополучно ускользнуть со своими эскадрами, а вот городские строения, по моим наблюдениям, все-таки здорово пострадали.

— К величайшему огорчению, у меня складывается аналогичное впечатление, Канэмору-сан, — произнес Икусима.

Тон, которым он сказал эти слова, показался Канэмору недостаточно дружелюбным. И, опасаясь, как бы его визит к начальнику гарнизона не оказался напрасным, Канэмору поспешил изъявить хозяину кабинета свое глубочайшее уважение, Со свистом втянув в себя через зубы воздух, он постарался придать своему голосу самое мягкое, вкрадчивое звучание.

— Глубокоуважаемый Икусима-сан, — самым что ни на есть ласковым тенорком чуть ли не запел Канэмору. — Не откажите в любезности сообщить мне для доклада вышестоящему руководству некоторые предварительные цифры потерь с обеих сторон, если, конечно, вы этими данными располагаете.

— Да, конечно, господин полковник, — сказал Икусима. — Я с удовольствием предоставлю вам эту информацию… Разрушения в городе колоссальны, но особенно пострадал, пожалуй, эллинг. Почти все строившиеся в нем и находившиеся на ремонте суда разбиты. Кроме того, полностью потеряны три батареи противозенитных орудий тяжелого калибра и двенадцать истребителей, погибли два лейтенанта камикадзе. Один из них — виконт Рёске Ито — мой дальний родственник. Да будет им вечное блаженство в мире предков! — закончив говорить, маркиз вздохнул, Оба сидящих в креслах японца посерьезнели и прикрыли глаза в знак глубокой печали и уважения к памяти безвременно погибших за благословенную Страну Ямато и ее божественного императора истинно славных героев.

Вновь используя наш литературный прием забегания вперед, скажем, что в данный момент Икусима еще не мог знать, что пройдет очень немного времени, и в очередной налет вражеской авиации одна из бомб прямым попаданием вдребезги разнесет его мчавшийся по городу бронетранспортер, и маркиз завершит свой славный жизненный путь не менее славной гибелью; что квартирующий у него, находящийся с инспекционными целями генерал Сэйсиро Итагаки после этого печального происшествия переберется со своим штабом в Сингапур уже, так сказать, для постоянного в нем пребывания, где год спустя он вместе с представителями англо-американского объединенного командования подпишет акт о безоговорочной капитуляции всех подчиненных им японских поиск, входящих в компетенцию штаба южной зоны Тихоокеанского региона; что злоключения, начавшиеся у Сэйсиро Итагаки, на этом не закончатся и он будет впоследствии объявлен одним из главных военных преступников, будет судим Токийским Международным военным трибуналом и казней вместе с другими приговоренными к смерти через повешение все в том же упоминавшемся здесь дворе тюрьмы Сугамо; судьба, однако, распорядится его памятью таким образом, что уже в наше время восковая фигура этого генерала вместе с фигурами других печально известных его коллег будет выставлена в миниатюрном музее на одном из живописнейших тропических островков теперешнего государства Сингапур, надо думать, в назидание потомкам. Он и сейчас продолжает нести службу, но теперь уже в качестве развлекательного музейного экспоната, выполненного весьма, впрочем, своеобразно небезызвестной мадам Мари Тюссо, чьи, кстати, предки: Анна-Мария и Иоганн Гроссхольц из Страсбурга — в прошлом столетии принадлежали ко всеми презираемой даже тогда касте палачей.

Но все, что мы сейчас рассказали о маркизе Икусиме, с ним произойдет потом, в неизбежной исторической перспективе. Сейчас же, в настоящий момент, он продолжает вести беседу с Канэмору, который вновь пытается взять инициативу…

— Весьма сочувствую, господин маркиз! — сказал, прерывая «минуту молчания», Канэмору. — Любая потеря близких нам людей сказывается болью в наших сердцах, Еще раз примите мои самые искренние соболезнования. Пусть им в загробном мире вечно покровительствует Аматерасу.

— Противник потерял семнадцать «летающих крепостей», — возвращаясь к деловому разговору, сказал начальник гарнизона. — Причем пять из них были сбиты зенитной артиллерией.

— О Икусима-сан! Это уже некоторый успех, — попытался подсластить горькую пилюлю Канэмору.

— Служба радиоперехвата доложила, — продолжал Икусима, — что, когда первая волна бомбардировщиков появилась над акваторией и американец, командовавший воздушным налетом, убедился в исчезновении флота, открытым текстом выдал «на-гора» такое смачное из простонародного лексикона словосочетание, перевести которое на какой-либо иной язык вряд ли возможно. — Тут маркиз слегка улыбнулся, явно довольный своей шуткой.

— Представляю состояние того американца в тот момент, — ввернул Суэтиро Канэмору. — Не очень хотелось бы мне находиться на его месте, господин маркиз.

— И только после этого командовавший налетом приказал своему первому крылу обработать пулеметным огнем и бомбами все, что только плавает, подключив сюда заодно сухие доки и прочие портовые сооружения. Остальным, и прежде всего подразделениям третьего крыла, было вменено в обязанность расчихвостить город по всем статьям и подавить зенитную артиллерию. Даже, знаете, не верится, что мы потеряли всего только три батареи. Остальные, благодаря хорошей маскировке и грамотной обороне, уцелели полностью. Весьма пригодились и фальшивые батареи, специально установленные на открытых местах. В местах их расположения обнаружено самое большое количество воронок от бомб крупного калибра — следы напрасно израсходованных противником сил… Вот, собственно, и все, господин полковник, что я вам могу сообщить в утешение, если, конечно, вы в нем нуждаетесь. Большим успехом это, естественно, назвать нельзя, но что поделаешь, так уж вышло. Главным нашим достижением в этой заварухе следует признать тот факт, что нам все-таки удалось сохранить императорский флот, который оказался в неприкосновенности. Понесенных потерь, конечно, жалко, но убиваться по этому случаю, право же, не стоит. Во-первых, они оказались сравнительно невелики; во-вторых, в ближайшем будущем мы их без особого труда восполним… Так что, глубокоуважаемый Канэмору-сан, у нас с вами есть даже некоторые основания крикнуть «банзай!» — Ясухиро Икусима дал понять, что надлежащая логическая точка в их беседе поставлена, и, улыбаясь, поднялся со своего места.

Времени на более продолжительную беседу у начальника гарнизона не было. И действительно, едва выпроводив гостя, Икусима вновь сел в бронетранспортер и укатил в город.

Помощник полицейского комиссара тоже, надвинув на глаза дорожные очки, взобрался на мотоцикл и не спеша, с чувством добросовестно выполненного им долга покатил к своему особняку…

Войдя в кабинет, Канэмору переоделся в широкий китайский халат и, чтобы снять усталость, по издавна укоренившейся привычке выпил стакан виски с содовой. Удобно устроившись на диване, он колокольчиком вызвал боя и приказал пригласить к нему Дзиккона Нумато.

Оставаясь не у дел в течение всего налета бомбардировщиков, Нумато во время отсутствия хозяина находился в библиотеке. Когда Дзиккон Нумато вошел в кабинет, оба разведчика молчали на этот раз необыкновенно долго. Каждый думал о том, как бы лучше высказать что-то очень непростое и крайне важное.

— Нумато-сан! — начал наконец Канэмору высокопарно. — Совсем недавно я выразил свое восхищение предпринятыми вами действиями на подводной лодке. Вы лично обезвредили, в известной степени, конечно, всю документацию на секретное оружие, которое, если бы оно было пущено в ход, могло нанести всем нам значительный ущерб. Здесь, мне кажется, двух мнений быть не может.

Глубоко скрытое лицемерие, которым этот хитрый старый лис решил усыпить бдительность собеседника, видать по всему, возымело свое действие.

— Рад слышать это, Канэмору-сан! — осклабился Дзиккон Нумато, сразу же принимая комплимент за чистую монету. — С вашей и божьей помощью мы еще не раз сможем устроить куда более пышный фейерверк.

— Не совсем так, высокочтимый Нумато-сан, — резко меняя интонацию, с явным холодком перебил его Канэмору, — К сожалению, налет прошел не очень удачно, не совсем так, как нам хотелось бы, да и потери составили цифру, которая вряд ли нас может устроить. Сейчас я объясню, в чем тут дело, господин Нумато. По роду выполнения своих должностных обязанностей в начале любого нападения, а тем паче при налете авиации мне положено безотлучно находиться на посту, и именно сегодня, как вы знаете, я так и сделал. Чтобы не попасть под подозрение начальства, мне пришлось явиться по месту службы так быстро, что я даже не успел поставить вас в известность, за что приношу свои запоздалые извинения. Однако все, что ни делается, как говорится, к лучшему. Брать с собой под бомбы высокопоставленного гостя из УСС было бы с моей стороны крайне опрометчиво.

— Весьма признателен, глубокоуважаемый Канэмору-сан, за ту заботу, которую вы обо мне проявляете. И все же по роду моих профессиональных обязанностей, а вовсе не из праздного любопытства, я все-таки должен был быть вместе с вами, чтобы своими собственными глазами увидеть последствия этого налета.

— Кстати, о ваших уведомлениях, мой друг. Вы, прошу прощения, поступили весьма легковесно, когда снарядили разведсводку, не ознакомив меня с ее текстом даже в общих чертах. Излишняя самоуверенность, Нумато-сан, чаще приносит вред, чем успех. Короче говоря, баланс потерь с обеих сторон обозначился не в тех величинах, на какие вы, видимо, рассчитывали. Достаточно сказать, что, за исключением легкого крейсера Йорк», доставшегося японцам в качестве трофея, ничего существенного разрушено не было. Обе эскадры еще вчера около полуночи успели сняться с якорей и уйти в неизвестном направлении. В неизвестном для нас с вами направлении. В порту поговаривают, что англо-американская авиация якобы потеряла семнадцать «летающих крепостей», против двенадцати японских истребителей и трех противозенитных батарей, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что ожидалось. Вот и все наши дивиденды на воинском поприще, Нумато-сан… Надо прямо сказать, непродуманными и произвольными действиями вы к тому же превысили свои полномочия и в какой-то мере подвели меня, как резидента, под монастырь — единолично перекладывая на себя ответственность за провал налета. Хотелось бы верить, что нанесенный военно-морской базе и японским вооруженным силам урон все же больше, чем это мне представляется в настоящий момент.

— Да, конечно, господин Канэмору, вы, безусловно, правы. — На мгновенно покрасневшем лице Нумато выступил обильный пот. — Я думаю, что подобное больше не повторится, уважаемый Канэмору-сан. Здесь наверняка мною допущен непростительный промах.

— Поймите меня правильно, Нумато-сан, — уже мягче проговорил Канэмору. — Столь важной во всех смыслах военной акции, которой явилась бы бомбардировка всеми наличными средствами военно-морских соединений противника, должна была бы предшествовать всесторонняя информация, агентурные данные, которые бы с достоверностью гарантировали, что бомбы найдут нужные цели, а не полетят в тартарары, и сотни тысяч галлонов горючего в моторах бомбардировщиков не будут сожжены напрасно.

— Да, Канэмору-сан, вы, конечно правы, — снова упавшим голосом сказал Дзиккон Нумато.

— Вот почему, Нумато-сан, я прошу вас ставить меня в известность о смысле всех отправляемых вами шифрограмм, чтобы впредь недоразумений, подобных этим, не было, — уже совсем примирительно сказал Канэмору.

Такой откровенный, нелицеприятный разговор состоялся в один из вечеров в городе Сингапуре, в особняке резидента американской разведки. Разговор, как видим, был предельно откровенным, однако, надо сказать, нечто весьма немаловажное в нем не могло присутствовать по той естественной причине, что ни один из собеседников об этом ничего не знал.

Но как только об этом самом стало известно начальнику военно-морского генерального штаба, находившаяся на эсминце № 357 секретная документация по его приказу была немедленно перегружена в тех же картонных коробках, где находилась и ранее, — на линкор «Мусаси». Под присмотром одного из офицеров погибшей субмарины, лейтенанта Дзиро Накасонэ, подмоченные морской водой листы чертежей с большими предосторожностями разложили на палубе корабля для просушки.

На отведенной для этой цели открытой площадке каждый лист был тщательно закреплен взятыми у штабников канцелярскими принадлежностями, дабы возможные порывы ветра им не повредили, и теперь они по неопытности их благодетелей пренеприятно коробились под жарким тропическим солнцем. Короче говоря, то, что не сумела сделать морская вода, с успехом довершало солнце, ибо за эти короткие часы, когда их приводили, казалось бы, в надлежащий порядок, они оказались выцветшими, безвозвратно утраченными.

Наконец достаточно просушенные, они снова были уложены, но теперь уже в добротные деревянные ящики, которые по категорическому требованию самого флагмана в срочном порядке предоставила интендантская служба линкора.

В это время командир затонувшей подводной лодки капитан II ранга Юкио Коно и его ближайший помощник- штурман капитан-лейтенант Нобору Йосида еще находились в трюмной части корабля под арестом. Вместе с ними по этому же делу, но в разных помещениях корабля под арестом коротал дни и командир эсминца № 357, таранившего субмарину, — Цубоути Хидэки.

И хотя расследование обстоятельств гибели подлодки, выполнявшей секретную миссию, как и положено в военную пору, проходило в быстром темпе, доскональное выяснение причин происшедшей катастрофы все-таки длилось уже несколько дней, и конца его пока не было видно…

Тем временем в особняке резидента Канэмору наступило окончательное примирение. Несмотря на полученную от своего хозяина, хотя и любезную, но все же профессиональную выволочку, Нумато, сидя за обеденным столом, чувствовал себя вполне превосходно. Как бы в знак полнейшего признания справедливости критики в его адрес Нумато с подчеркнутым смирением попросил предоставить ему транспорт для того, чтобы иметь наконец возможность самому увидеть результаты его такой неуклюжей агентурной работы.

Такая возможность ему была предоставлена. Через некоторое время по приказу Канэмору к подъезду его особняка подкатил старый, видавший виды автомобиль мирки «пежо», За рулем его сидел уже немолодой полисмен трудноопределимой национальности. Канэмору приказал ему выступить на этот раз в роли гида — показать прибывшему из Токио гостю не только сам город Сингапур, по и его окрестности.

Проезжая по городу, Дзиккон Нумато с удовольствием и полным удовлетворением отметил, что разрушения в нем местами оказались серьезными. Особенно пострадал район доходных домов, где скученность населения превышала любые разумные пределы и где некоторые кварталы оказались сметены начисто. В центре города были уничтожены многие банки, предприятия и административные здания.

В некоторых зданиях еще продолжали качаться на ветру распахнутые створки разбитых окон, а металлические жалюзи торговых помещений от ударной воздушной волны кое-где оказались вогнутыми вовнутрь проемов. Шатровые крыши многих домов были снесены вовсе, а прочие легкие конструкции всевозможных строений силой взрывов всюду сброшены наземь.

Везде под колесами проезжающих машин хрустело, трещало, продолжало дымить, и поэтому вокруг создавалось ощущение большой неустроенности и беспорядка.

К удивлению Нумато, спровоцированный им налет авиации менее всего разрушил саму гавань и все то, что к ней мало-мальски относилось. «Надо думать, — прикинул он в уме, — что, зная о последних успехах на Тихоокеанском театре военных действий, генерал Макар-тур решил сохранить порт как будущую базу союзных военно-морских сил».

Так думал о причинах сохранения порта Нумато, еще не знавший об истинных причинах этого сохранения, тех, о которых мы не успели поведать читателю, и заключавшихся в том, что вокруг порта и на отдельных полузакрытых площадках были расположены основные силы города по противовоздушной защите, оказавшей интенсивное и весьма результативное сопротивление бомбардировочной авиации.

Убедившись воочию, что ожидавшегося им сокрушительного удара по скопившимся у Сингапура соединениям японского флота не произошло, Нумато впал в уныние. Он понял, что за подобный прямо-таки дьявольский просчет можно схлопотать неудовольствие руководства УСС и что большую помощь в этом смысле его начальству может оказать прежде всего сам резидент Суэтиро Канэмору.

Поняв это, он пожалел, что в своем донесении руководству расписал несуществующие заслуги резидента в уничтожении чертежей на ФАУ-1. «Чудак, — ругнул себя Дзиккон Нумато, — будто без его участия нельзя было обойтись. Ну да ладно! Что сделано, то сделано. Как говорят, снявши голову, по волосам не плачут…»

Теперь ему оставалось лишь ожидать указания: куда в первую очередь и на каком виде плавучих средств будет ему предложено явиться для продолжения службы и во что в конечном итоге выльется его теперешнее амплуа.

Приказ, как он понимал, должен поступить на рацию через того же Суэтиро Канэмору, к которому Дзиккон Нумато теперь уже не испытывал трепета — такого, как в первые дни своего пребывания в Сингапуре…

Прошло еще несколько дней, которые Нумато провел в тревожном неведении своей дальнейшей участи, Но вот настал час, когда накануне завтрака улыбчивый Канэмору преподнес ему длинную бумажную ленту, испещренную сверху донизу ровными колонками цифр. Это была шифровка, получения которой оба они с таким нетерпением ждали.

Дзиккон Нумато едва не бегом направился в библиотеку, чтобы тут же приступить к дешифровке полученной радиограммы.

И вот, когда последняя группа цифр была расшифрована, Нумато облегченно вздохнул — так, будто с плеч его вдруг свалилась долго мучившая его непосильная ноша.

Возникшее вдруг расслабление настраивало его на благодушный лад, и он бездумно устремил свой взор через окно в освещенный ярким солнечным светом сад радуясь какому-то необыкновенно мягкому полузабытью.

Все мучившие в эти дни тревоги и волнения разом оставили его, и вместо них возникло чувство собственного достоинства, от которого человек, особенно в молодости, мгновенно вырастает в собственных глазах, полагая, что он только что совершил нечто небывалое и значительное.

Чтобы еще раз убедиться, что переживаемое им состояние не сон, Нумато снова взял листы с дешифрованным текстом и вновь внимательно прочитал их.

«Сингапур тире Рыболову зпт Дзиккону Нумато Предпринятые вами действия по срыву вражеской операции кавычки два слова Тени Ямато по нашему мнению выполнены вполне удовлетворительно тчк Командование выражает удовлетворение тем обстоятельством зпт что в ее решающей стадии Рыболов оказал необходимую помощь тчк За проведение мер зпт способствовавших оперативному успеху в районе боевых действий на Тихом океане зпт Рыболов и Дзиккон Нумато награждены каждый орденом кавычки два слова Пурпурное сердце тчк По ходатайству генерала Донована Рыболову утверждены правительственные ассигнования в размере триста тысяч долларов тчк Из секретных фондов на лицевые счета соответственно Рыболову и Дзиккону Нумато зачислено в финансируемом их банке по пятьдесят тысяч долларов зпт за усердие в неукоснительном выполнении приказов вышестоящего командования и собственную инициативу по бомбардировке Сингапура зпт чем нанесен определенный ущерб противнику и на время разрушены его оперативные планы тчк

Еще сто тысяч долларов разрешено расходовать на поощрение местной и региональной сети агентуры и единовременных осведомителей тчк Из остатка ассигнований в размере ста тысяч долларов Рыболову вменяется в обязанность произвести оплату услуг капитана рыболовного сейнера Рёске Хосино зпт для чего выдать ему аванс по своему усмотрению зпт но исключительно в пределах остатка этой суммы тчк

Во исполнение вышеизложенных указаний в ваше распоряжение должно прибыть судно из Джакарты не позже зпт чем через трое суток тчк Пароль для связи с капитаном сейнера тире Новобранец зпт отзыв тире Сан дефис Франциско тчк

Выделенные денежные средства являются частью оплаты по перевозке сотрудника УСС Дзиккона Нумато в порт Мадрас зпт где после передачи встречающему его нашему представителю на месте будет выплачена остальная сумма зпт выражающаяся в количестве двести тысяч долларов тчк

Что касается Рыболова зпт то по прибытии сейнера ему следует дать указание капитану направиться тотчас к месту назначения в порт Мадрас зпт чтобы согласно проложенному на штурманской карте самому короткому маршруту зпт а именно двоеточие Малаккский пролив тире южная часть Андаманского моря и выходя из него пройти напрямую через Бенгальский залив зпт попасть в строго определенный промежуток времени зпт в точку встречи представителей тчк

К тому же с целью возможной встречи наших рейдеров или отдельных кораблей Соединенного союзного флота придерживаться этого направления крайне необходимо еще и потому зпт что в данном регионе они зачастую несут патрульную службу тчк Заверьте капитана зпт что окончательный расчет будет произведен с ним зпт если даже пассажир досрочно перейдет на встретившийся первый попавшийся союзный корабль или рейдер тчк

Кроме того зпт передаем личную благодарность командующего Тихоокеанским флотом США адмирала Уильяма Честера Нимица нашему сотруднику господину Дзиккону Нумато зпт который своим сообщением о наличии второго императорского военно-морского соединения кораблей зпт направляющихся на Филиппины зпт способствовал частичному разгрому эскадры противника бомбардировочной авиацией в составе четвертого тактического авиационного крыла тчк Настоящую шифровку по прочтении немедленно сжечь тчк

Смит зпт Стерлинг тчк Конец связи».

Прежде чем направиться для неизбежного в этом случае собеседования с господином Суэтиро Канэмору, который со жгучим нетерпением ожидал его в холле, Дзиккон Нумато обратил все-таки внимание на частичные труднопонимаемые несуразности в дешифрованном тексте.

Во-первых, он только теперь понял, что Суэтиро Канэмору выступает сейчас в двух лицах: в роли резидента и бывшего ординарного агента, имевшего свой позывной и даже личный шифр; однако дешифровка позывного в данный момент являлась, надо думать, крупнейшей ошибкой центра, но если учесть, что с началом войны на эту работу в штабы, тем паче по протекции, фигурально выражаясь, подгребло немало людей всевозможных некомпетентных профессий, то вопрос исчерпывался сам по себе, и поэтому слово «Рыболов» как раз и оказывалось подтверждением его пока что смутных догадок.

Во-вторых, кто-то, помимо Дзиккона Нумато и к тому же вопреки издавна существующим в разведке, а также в контрразведке элементарным нормам и правилам, применил идентичный шифр с отправкой донесения от его имени для принятия по нему мер максимальной эффективности, которые в данном случае обернулись бомбардировкой двигавшейся в походном ордере второй эскадры императорского флота, хотя к этому он лично не имел ни малейшего отношения.

Убедившись, что кто-то каким-то образом использует его теперешний псевдоним, Нумато наконец сообразил, что это грозит ему страшной опасностью.

«Где бы его двойник или тот, кто у них проходит под этой маркой, и что бы ни натворил, все равно ему лыко в строку пойдет полным ходом… И не дай бог, как говорится, попасть здесь между двух жерновов: тогда наступит сплошной тупик или, наоборот, попаду в такой лабиринт противоречивых разночтений, из которого вовек потом мне не выбраться!..»

Так рассудил Дзиккон Нумато, когда в конце концов до него дошла эта весьма странная, если не сказать больше — шальная новость. Он до сих пор не только не знал, но даже не предполагал, что, воспользовавшись сиюминутной выгодой, руководство штабов может пойти на это и из попавшего в руки агентуры противника и его секретных документов выжать то, что должно противоречить общепринятой морали в порядочном обществе.

Да и о какой морали может идти речь, когда подавляющее большинство его соотечественников — американцев японского происхождения во втором и третьем колене, или, как их величали по-японски, «нисэй», с момента вступления Японии в войну против США содержались за колючей проволокой в так называемых «переселенческих центрах», а по существу в самых настоящих концентрационных лагерях!

Забегая очень далеко вперед, можно сказать, что наконец-то сенат американского конгресса, признав тем самым юридически несправедливость предпринятых в то время мер по изоляции своих граждан, аж (!) в июле 1988 года одобрил законопроект «О выделении 1,2 миллиарда долларов в качестве компенсации американцам японского происхождения, которые были интернированы во время второй мировой войны», Конечно, лучше поздно, чем никогда. Но по истечении сорока трех лет после окончания войны мало кого уже это утешит, потому что подавляющее большинство граждан, по истечении такого продолжительного срока, наверняка уже отошли в мир иной и если еще рассуждают о правах человека и гражданина, то — там, на небеси, со всевышним.

Правда, родители Сацуо Хасегавы, то бишь Дзиккона Нумато, не попали за колючую проволоку, но только потому, что, согласно квалификации Верховного суда США, они относились к разряду «лояльных американских граждан», сын которых к тому же еще находился на действительной службе в военно-морских силах США. В таких случаях депортация каких бы то ни было категорий лиц, по вердикту того же Верховного суда США, считалась незаконной.

Тем не менее официальные представители тогдашней американской администрации, такие, как, например, командующий вооруженными силами на Западном побережье США генерал-лейтенант Джон Левитт, считали, что «японская раса — это вражеская раса, и хотя многие японцы второго и третьего поколений родились на территории США, имеют американское гражданство и «американизировались», их верность своей расе не стала от этого слабее». Им вторили такие же, если не большие, расисты, как директор ФБР Эдгар Гувер, который, не раздумывая, поддержал солдафонские рассуждения генерал-лейтенанта Левитта, заявив: «Ни на одного японца нельзя положиться!» Опытнейший резидент Суэтиро Канэмору был прекрасно осведомлен о таких время от времени изрекаемых националистических перлах, принадлежащих некоторым представителям высшего американского руководства. А поэтому эти высказанные в сердцах шовинистические «истины» отнюдь не прибавляли энтузиазма даже и тем лицам японского происхождения, которые вели войну против Японии на стороне США.

В те казавшиеся бесконечно долгими вечера, что предшествовали получению от командования последней шифрограммы, Канэмору все время пытался (по возможности незаметно, исподволь) открыть глаза своему молодому коллеге на эти тонкости во внутренней политике США по отношению к японской нации, чтобы заронить тем самым в его душу хотя бы малую долю раздумий о положении представителей японского народа, вынужденных соблюдать сомнительную порядочность в выполнении заданий специальных служб США, направленных в конечном счете против их несчастной в ту пору прародины-Страны восходящего солнца. Знавший обо всем этом Дзиккон Нумато, к тому же еще помнивший все происшедшее с ним на подводной лодке, ни в какую солидарность людей теперь абсолютно не верил. Молодой и, казалось бы, подающий надежды офицер Управления стратегических служб, вконец разуверившись во всем происходящем, давно послал ко всем чертям всю эту чарующую незрелые души романтику разведческой работы и морскую экзотику.

Говоря иначе, после всего случившегося с ним в последнее время, после всех преследовавших его в последние годы неудач он все чаще в самых нелестных выражениях отзывался о свой новой, навязанной в общем-то ему профессии и все чаще подумывал о том, что жизненные интересы влекут его в ином направлении, что со всеми этими Донованами и Канэмору ему давно уже не по пути.

Прошло еще несколько неспокойных, тревожных дней, в течение которых Нумато буквально не находил себе места, потому что транспорт (он точно не знал, какой именно), который должен взять его на борт, до сих пор не прибывал.

Что же касается Канэмору, то он в эти дни, наоборот, чувствовал себя превосходно. Как это следовало из текста недавно полученной шифровки, кроме причитающихся ему лично пятидесяти тысяч долларов, он располагал теперь еще ста тысячами для расчетов с разного рода осведомителями и агентами — суммой, из которой он, сэкономив, надеялся урвать солидный куш и для себя. Надо также иметь в виду еще и то обстоятельство, что ему, Канэмору, поручено было произвести весьма крупные финансовые расчеты с капитаном судна, который должен будет доставить Нумато в Индию, что также свидетельствовало о большом доверии, которое все еще продолжало оказывать ему его высокое руководство — представители тех могущественных и влиятельных штабов разного рода разведывательных служб, компетенция которых распространялась на необыкновенно обширные пространства Южно-Азиатского и Тихоокеанского регионов, где активные военные действия, особенно между США и Японией, с самого начала человекоубийственной кампании не прекращались ни на один день. К тому же вот к многочисленным его правительственным наградам прибавилась еще одна — весьма престижный орден, который в случае поражения Японии при благоприятном повороте судьбы все-таки давал ему возможность неплохо пристроиться и на Американском континенте. А в будущем?.. В будущем, когда обратившаяся в пепел Страна Ямато вне всякого сомнения возродится к новой жизни, опытные разведчики понадобятся и ей, и вот тут-то он, Канэмору, не мудрствуя лукаво, предложит свои весьма и весьма квалифицированные, в этом никто не сомневается, услуги.

«Главное, не прозевать подходящий момент, — думал Канэмору, — чтобы не уступить свои козыри кому-нибудь другому…»

Надо сказать, что об ордене «Пурпурное сердце» Канэмору втайне мечтал уже не один год — потому что, по его мнению, он безупречно исполнял все свои сложнейшие в его положении двойного резидента обязанности, но, несмотря на это, ничего кроме нескольких жалких тысчонок за некоторые, впрочем, весьма немаловажные сведения он до сих пор не получал. Прижимистое начальство до сих пор явно его недооценивало. Знай об этом его коллеги — разведчики, они сочли бы, чего доброго, его за этакого иисусика — бессребреника, бескорыстно и самоотверженно, из любви только к делу и только лишь в силу призвания возлагающего свой труд на алтарь отечества.

Человек многоопытный и прекрасный военный специалист, не лишенный способностей к научному прогнозированию, Суэтиро Канэмору, конечно же, не мог не видеть, что проклятая эта война на всех парах катится к своему скорому уже завершению. В неутешительные для него часы подведения итогов и взвешивания шансов обеих воюющих сторон он вновь и вновь приходил к одному и тому же неизбежному для него выводу: вслед за грядущим поражением фашизма в Европе через некоторое время наступит и крах японского милитаризма как на Тихоокеанском театре военных действий, так и во всей Азии.

И никакие чересчур уж громкие рулады патентованных продажных комментаторов о скорой, вот-вот долженствующей наступить победе его, конечно, уже не могли ввести в заблуждение. Нет, нет и еще раз нет! Все эти ныне и во все времена применяемые примитивные методы оболванивания тупых голов явно не для него! Пусть ищут дураков в другом месте, благо их, этих простофиль с широко открытыми ртами, полно везде и в наше время, и в наш «просвещенный», «умный» век.

И если уж на то пошло, так эти не в меру ретивые глашатаи и трубадуры всем этим барабанным треском и грохотом не в меньшей мере обманывают самих себя, в особенности тогда, когда желаемое они так хотят выдать за действительное! А действительное, господа хорошие, состоит прежде всего в том, что, когда закончится эта сволочная война, в ход будет пущена беспрецедентная, бессовестнейшая торговля, спекуляция разного рода бесчисленнейшими заслугами и чинами, полученными «за честно пролитую кровь», выставление напоказ ран, болячек и увечий, потрясание наградами, добытыми, кстати, не столько в результате собственных, личных способностей и талантов, сколько в итоге услужливых усилий бесчисленного сонма льстецов и прихлебателей, а также благодаря снисхождению Его Величества Слепого Случая.

А самая горькая истина заключается в том, что и тогда, во всей этой человеческой комедии, то бишь свистопляске, по-прежнему и в первую очередь будет цениться самая главная и вечная ценность — деньги, тот самый капитал, который вновь выступит мерилом и критерием всего.

Деньги, деньги и еще раз деньги — вот о чем должен прежде всего заботиться сегодня он, пока еще везучий помощник полицейского комиссара порта Сингапур и не менее удачливый разведчик, двойник-резидент, полковник Генерального штаба Страны восходящего солнца и особо доверенное лицо руководителя Управления стратегических служб США генерала Донована, досточтимый и глубокоуважаемый одновременно мистер Суэтиро Канэмору-сан. И еще вот что. Надо прямо признать, что в лице молокососа Дзиккона Нумато судьба, ему явно подбросила еще один подарочек, потому что с появлением этого субчика началась у него, у Канэмору, прямо-таки полоса настоящих жизненных удач! И, право же, как бы там и что бы там между ними ни было, а надо хорошенько побеспокоиться о том, чтобы последние дни их совместного пребывания были окрашены в самые благодушные и розовые тона. Надо сделать все для того, чтобы дни эти остались в памяти Нумато как самые лучшие в жизни. И уж во всяком случае заказываемые в ресторанах самые отменные блюда традиционной японской кухни, изысканнейшие напитки и самые экзотические в тропиках фрукты и овощи — всего этого на столе у них должно быть навалом.

Польщенный явно преувеличенными знаками внимания, оказываемого ему в последнее время резидентом, Дзиккон Нумато относил их на счет своего ловко предпринятого хода — того самого, известного уже читателю донесения начальству, в котором было сообщено о якобы больших заслугах резидента в уничтожении секретной документации на ФАУ-1.

Видать по всему, страх перед возможностью производства этого обещающего быть самым грозным оружия, управляемого камикадзе, у командования УСС был так велик, что в стремлении сорвать его производство оно, это руководство, шло на все, не жалея никаких расходов, в том числе и самых высоких правительственных наград.

Страхи эти, испытываемые командованием, не были безосновательными и все время подогревались получаемыми из японского министерства промышленности и торговли агентурными сведениями о том, что министерство уже якобы приступило к непосредственному, практическому решению этой стратегически важной проблемы. Было известно, что в Японии для производства ФАУ-1 предпринимаются самые энергичные меры — для того чтобы, как заявляли ответственные чины, грозное оружие успеть применить уже в конце этой войны в борьбе с бомбардировочной авиацией Англии и США.

Не совсем уверенный в окончательной порче технической документации на ФАУ-1, которая, хотя и побывала в морской купели, могла все же каким-то чудом в конце концов уцелеть, Канэмору понимал, что его столь неправдоподобно затянувшемуся везению может наступить каюк и что пора поэтому в ожидании худших времен резко менять тактику одновременно в двух плоскостях бытия, то есть сразу в двух сферах его столь многотрудной, неоднозначной деятельности.

И Канэмору не мог придумать ничего лучшего, как попросту брать, хапать все то, что хоть как-нибудь плохо лежит, не стесняясь ни в чем, вплоть до «экономии» отпущенных на вознаграждение местных агентов и осведомителей.

Сколоченный таким образом капиталец, не без оснований полагал Канэмору, позволит ему в дальнейшем после выхода в отставку, обладать хотя бы какой-то относительной независимостью и самостоятельностью во всяком случае такой, чтобы не становиться «во фронт перед каждой вышестоящей чиновной сволочью; чтоб затем, получив такое «законное», заработанное на службе преимущество, и в дальнейшей мирной своей жизни иметь возможность продолжать грабеж в сфере уже мирного бизнеса, где-нибудь в области услуг. И кто знает быть может, став видным заправилой в этом бизнесе, владельцем богатых, например, гостиниц, он в дальнейшем сможет даже заняться общественной и политической деятельностью — выдвинет свою кандидатуру на очередных выборах в местное законодательное собрание и, чем черт не шутит, даже победит!..

Конец всей этой небывалой, слишком затянувшейся нервотрепке наступил только на восьмой день, когда в Сингапуре объявился-таки прибывший за Дзикконом рыбацкий сейнер.

Как выяснилось впоследствии, задержка произошла по весьма прозаической причине: когда по запросу Канэмору из Управления стратегических служб пришла в Джакарту шифровка, судно, выделенное для плавания в Сингапур, находилось в это время в океане, промышляло тупца.

Как только, взяв рикшу, капитан сейнера Рёске Хосино прибыл в особняк к господину Канэмору, хозяин немедленно проводил его в библиотеку, где, коротая время за чтением книг, по обычаю своему пребывал Дзиккон Нумато.

Тут же, не откладывая в долгий ящик, все трое, сообща, договорились о времени обратного отплытия сейнера и обо всем, что было с ним связано, вплоть до выплаты капитану Хосино денежного вознаграждения — в порядке, так сказать, особого, сверхслужебного оклада и помимо долга, добавочного стимулирования работ по проведению весьма важного государственного задания. Канэмору сообщил капитану, что в строгом соответствии с полученными из Вашингтона указаниями сейнер с господином Нумато на борту должен следовать кратчайшим путем через Бенгальский залив в Мадрас, где он, несмотря на нелегкую в военной обстановке дорогу, обязан быть в строго установленный командованием срок.

По окончании переговоров и многократного уточнения всех деталей предстоящего дела Канэмору вручил капитану Хосино заранее подготовленную для него сумму и еще раз предупредил, что безопасность существования господина Нумато на борту сейнера должна быть абсолютной, что, если по пути следования в Мадрас с головы особо государственной важности пассажира упадет хотя бы один волос, ему, капитану Хосино, несдобровать.

Здесь же, не сходя с места, договорились также, что в целях конспирации господин Дзиккон Нумато будет находиться на судне под видом обыкновенного члена команды в должности штурвального матроса.

Капитан, услышав это, кивнул головой и, усмехнувшись, спросил у Нумато, а представляет ли он, в случае чего, как хотя бы выглядит румпель, и сумеет ли высокочтимый господин, если это понадобится, его, этот румпель, хотя бы повернуть?

Засмеявшись, Нумато поспешил заверить капитана, что, как выглядит румпель и как с ним обращаться, он знает отлично и что пусть на этот счет капитан будет спокоен.

Ровно в условленный час ночи Дзиккон Нумато был на борту «Фудзи-мару» (так решено было обозначить отправлявшийся в Мадрас рыбацкий сейнер). Во избежание лишних подозрений (договорились ведь, что Нумато входит в роль простого матроса), Канэмору решил его не провожать, но зато, прощаясь друг с другом, они там, в особняке, долго отвешивали взаимные церемонные поклоны и шумно, в знак чрезвычайного почтения, втягивали в себя сквозь зубы воздух.

Ступив на палубу «Фудзи-мару», Нумато сразу увидел, что суденышко это весьма незавидное и вовсе не соответствует той задаче, которая на него возложена. Путь, который этот моторно-парусный сейнер должен будет проделать в океане, значителен, а суденышко, пожалуй, больше смахивало на не очень крупную кавасаки — из тех, что используются по всему Дальнему Востоку для прибрежного лова.

«Черт возьми! — выругался про себя Нумато. — Надо полагать, и на этот раз без происшествий не обойдется». И действительно, судя хотя бы по этим заурядным обводным линиям на бортах, это по своим размерам малое судно лишь с превеликой натяжкой можно было назвать морским сейнером, ибо кроме слабого такелажа у него для замета и выбора невода оказалась оборудована только одна поворотная площадка с целью лова кошельковым, или, говоря по-рыбацки, закидным неводом, тогда как у больших рыбачьих судов их обычно имеются две, из которых вторая, согласно существующим правилам, установлена на носу судна.

«Да, — еще раз подумал Нумато, — видать по всему, предстоит непростой переход. Вряд ли он будет похож на морскую прогулку…»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Последние конвульсии строящих замыслы авантюристов — тех, кто еще недавно полагал себя сильными мира сего, но пришел к неизбежному и закономерному краху — в этой теперь уже канувшей в Лету эпопее

Только что описанные нами события шли своим чередом, когда одновременно с ними на линейном корабле «Мусаси», возглавлявшем походный ордер, по акватории Тихого океана направлялась в Японию предназначенная для производства ФАУ-1 секретная документация. Продвигалась, на первый взгляд, вроде бы благополучно. И вряд ли хотя бы один из авторов этого адского творения человеческого интеллекта догадывался, под каким сопровождением направляется оно навстречу к своему бесславному финишу. Вряд ли, повторяем, кто из них догадывался, но все дело в том, однако, что и догадываться никто не хотел — потому что для «мозгового триумвирата» (как окрестил их в своем докладе Гитлеру рейхсминистр промышленности Альберт Шпеер), то есть для Вернера фон Брауна и для его ближайших помощников: начальника технического отдела Артура Рудольфа и талантливого испытателя Курта Дебуса, все эти изобретенные когда-то ими ФАУ-1 давно уже были, так сказать, «отработанным паром».

В настоящий момент с лихорадочной поспешностью, денно и нощно, не покладая рук трудились эти господа над доводкой до приемлемых кондиций нового поколения ФАУ, баллистических ракет У-2.

Иначе, нежели эти изобретатели, относились к ФАУ-1 милитаристские круги Японии, находившиеся в близившейся к концу войне в крайне критическом положении, с упованием на всемогущего Дзимму и его прямого представителя на земле императора Тэнно, не вызывавшего тогда у японцев ни тени сомнений в его божественном происхождении, они, эти милитаристские круги, упорно продолжали считать, что с поправкой на управление живыми людьми-камикадзе использование этих самолетов-торпед в боевых действиях принесет Стране восходящего солнца колоссальную пользу.

Упования эти можно понять хотя бы потому, что к описываемому времени англо-американская авиация уже с применением новейшего оружия — напалма безнаказанно сожгла почти 100 японских городов, большинство из которых никаких военных объектов не имели. Более того, несмотря на длительную подготовку к войне, флот Японии, как ни странно, был не готов к защите своих, особенно находящихся на большом удалении от метрополии, морских коммуникаций, и американцам без значительных потерь удалось потопить свыше 2000 японских транспортных судов, снабжавших промышленность и население привозным сырьем, продовольствием, а также прочими необходимыми для жизнедеятельности и ведения войны остродефицитными ресурсами.

И вот к усилиям военных кругов, направляемым на использование в японском варианте ФАУ-1, этой на тот период жгучей проблеме, добавились еще и решения высшего военно-политического органа Японии — императорской имперской конференции, в заседаниях которой приняли участие император, премьер-министр, военный и военно-морской министры, начальники генеральных штабов армии и флота.

Для более конкретного, руководства работами по решению острейшей проблемы — срочного создания сил, способных противостоять вражеской авиации и набиравшему все большую силу объединенному англо-американскому флоту, требовалось что-то новое, экстраординарное. Поэтому осуществление на практике согласованных решений, как части работ в области строительства ракет, производилось в конечном итоге Советом по координации, число членов которого значительно было сокращено и который в августе 1944 года был преобразован в самостоятельный Высший совет по руководству войной.

Тем не менее, несмотря на принятие всех этих мер, суровая и подчас непредсказуемая военная действительность, а также необыкновенная сложность технической проблемы — все это внесло неумолимые коррективы в реализацию сверхважной и полностью засекреченной программы.

Совершенно иначе в вопросах производства и устрашающего применения различных видов секретного оружия вели себя на завершающем этапе мировой войны заправилы фашистского рейха. Если, например, руководящие круги милитаристской Японии кардинально засекретили изготовление в ближайшем будущем ракет ФАУ-1, управляемых при помощи подразделений «специальной атаки», то есть камикадзе (с тем, чтобы преподнести противнику своеобразный сюрприз и оттянуть хотя бы на некоторое время свое неизбежное поражение), то высшее политическое и военное руководство фашистской Германии, наоборот, на всех перекрестках истошно вопило о «скором, грядущем, всеуничтожающем» запуске в ход «нового» и «сверхсекретного чудо-оружия», способного одержать решающую победу над всеми без исключения врагами.

В данном случае вольно или невольно блефовали и те и другие. Ларчик же здесь открывался отнюдь не просто. Гитлер и его приспешники, зажатые со всех сторон вооруженными силами коалиции, втайне рассчитывали на невозможность победы в войне обычными средствами. Поэтому верхушка фашистской камарильи в своих бесконечных выступлениях на эту тему (особенно поднаторели в этом министр пропаганды доктор Йозеф Геббельс и его подручный, комментатор берлинского радио Ганс Фриче) всячески стращали правительства и командования наступающих армий союзников разными «неприступными валами» и «новым секретным оружием».

Так было, например, когда наступавшая Советская Армия на всем протяжении фронта вплотную подошла к Днепру. Гитлеровская пропаганда стала на все лады истерически вопить о некоем «неприступном Днепровском вале», а чтобы как-то притормозить вторжение в Европу (по плану под кодовым названием «Оверлорд») экспедиционных сил союзных держав, им вновь стали угрожать таким же иллюзорным, мифическим «Атлантическим валом».

Все было напрасно! Ни Днепровский, ни тем более загадочный Атлантический валы не смогли сыграть той устрашающей роли, на которую рассчитывали гитлеровцы. И в первом и во втором случае силами наступающих армий союзников геббельсовский блеф о неких неприступных позициях был разоблачен как подлая пропагандистская ложь обанкротившихся фашистских политиков.

И все-таки и в этой обстановке у фашистского генерального штаба теплились призрачные надежды на то, что удастся хотя бы выиграть сроки на организацию активной обороны и на какое-то время, в особенности при проведении решительных и массированных операций крупного масштаба, принудить к пассивным действиям наступающие союзные армии.

На самом же деле как река Днепр, так и пролив Ла-Манш являлись хотя и труднопреодолимыми, но все же естественными преградами, и в их тылу никаких особых укреплений и тем более «непроходимых валов», как заявляли гитлеровцы, не было и в помине.

Правда, все эти естественные препятствия, ожесточенно оборонявшиеся вконец отчаявшимися немецко-фашистскими войсками, сами по себе были достаточно серьезны — настолько, что наступавшим потребовалось приложить немало военного искусства и мужества, чтобы преодолеть эти последние бастионы средневекового мракобесия, жестокости, человеконенавистничества и расизма.

Как известно, широко рекламировавшиеся и пропагандировавшиеся исследования немецких ученых в области ядерного оружия с некоторого времени стали вызывать у союзников немалые опасения. Однако, несмотря на категоричные предписания со стороны руководителей союзных держав своим спецслужбам об усилении попыток к дешифровке этих работ, с помощью агентурной сети в стане врага, на тот момент у компетентных кругов стран антигитлеровской коалиции еще не было исчерпывающих данных о положении дел по созданию в Германии атомной бомбы.

К счастью для противников Германии, затяжка в выполнении мероприятий по изучению физики атомного ядра в основном произошла по вине самого фашистского руководства. Дело в том, что Гитлер, дабы не тратить, как он полагал, понапрасну время и средства на фундаментальные исследования, которые не могли дать немедленной отдачи, категорически запретил заниматься всевозможными изысканиями в вопросах, касающихся вооружения. Но ради создания ядерного оружия в конце концов было сделано исключение, и поэтому часть физиков-теоретиков, занимавшихся в области атомной энергии, а также физиков-экспериментаторов, чьи неимоверные усилия в производстве практических опытов фактически сводились на нет недостаточной для этого базой, все же в какой-то степени двигали дело дальше.

Теперь уже известно, что когда сразу по окончании войны корпус американскою генерала Паттона захватил немецкие лаборатории, где до этого производились опыты по фотоядерным реакциям — ядерному фотоэффекту, западные специалисты были крайне удивлены низким уровнем исследований немецких ученых в области атомной энергии, которые к тому времени уступали в сроках по сравнению с Манхэттенским проектом (американский план создания атомной бомбы) минимум на полтора-два года.

Правда, все эти предвиденные и непредвиденные задержки было бы совсем несправедливо относить только за счет одних немецких ученых. Здесь активную роль сыграла все-таки весьма разветвленная агентурная разведка стран антигитлеровской коалиции, чьи целенаправленные действия по мере их сил и возможностей всячески тормозили эти изыскания, а иногда даже загоняли их в тупик.

Плюс ко всему, как это следует из шифрованных донесений норвежских сил Сопротивления генеральным штабам союзных держав, англо-американская авиация дважды произвела ожесточенную бомбардировку тех мест на территории Норвегии, где находились секретные заводы по химическому синтезу, для получения тяжелой воды, которая, как известно, служит искусственным замедлителем цепных реакций, чем, собственно, и было сорвано создание гитлеровцами атомной бомбы.

Завершило же неудавшуюся для фашистской Германии историю с безуспешным производством тяжелой воды восстание военнопленных, обслуживавших эти предприятия, которые и довели своим беззаветным мужеством дело до его логического конца.

Таким образом, когда вопрос об испытании цепной реакции в ее критической массе у немецких ученых встал ребром, не оказалось в достаточном количестве тяжелой воды, а об использовании вместо нее сухого порошка графита в то время не могло быть и речи из-за своевременного вмешательства в этот процесс спецслужб союзных держав, которые своими решительными действиями сумели все-таки сорвать поставки данного компонента гитлеровскими промышленными предприятиями в необходимые сроки.

Тщательный анализ политики фашистской камарильи по руководству наукой и техникой, особенно в части запрета фундаментальных исследований, в пользу опытов, дающих сиюминутные результаты, со всей наглядностью обнаруживают полный авантюризм и непонимание этими главарями даже той искусственно ими же созданной обстановки, которая в дальнейшем из первоначально головокружительных и легких блицкригов превратилась в продолжительную и кровопролитную вторую мировую войну, закономерный итог которой в пользу миролюбивых наций заведомо был предрешен.

Ошибки, а точнее сказать провалы, Гитлера в проведении его недальновидной политики заключались в отказе от изучения, подготовки и проведения мер, необходимых для реализации дальней перспективы в области передовой технологии. Именно это должно было явиться краеугольным камнем его политики, и именно отказ от такой политики на поверку оказался главным просчетом этого «ясновидца».

Из-за близорукости руководства в науке и технике фашистской Германии получился определенный застой, тогда как страны антигитлеровской коалиции при одновременном резком рывке в ряде основополагающих отраслей экономики, в частности военной, обошли противника по подавляющему большинству ее ключевых параметров.

Так, в итоге беспримерного трудового подвига народов, выразившегося в создании огромного количества новейших самолетов, в производстве танков и самоходных орудий, военного снаряжения, не говоря уже о фундаментальных исследованиях в области атомного оружия и его готовности для конечных результатов, страны антигитлеровской коалиции вышли далеко вперед.

Вообще-то страшно даже подумать, что было бы с человечеством, имей гитлеровцы в своем распоряжении атомное оружие. При создавшемся у них в конце войны отчаянном положении эти политиканы с уголовным нутром, не задумываясь, пустили бы его в действие.

Недаром еще в 1937 году на съезде национал-социалистской партии в Нюрнберге Гитлер истерически кричал: «Я добьюсь своей цели, даже если потребуется сжечь весь мир!»

На следующий год ему вторил наци номер два в Германии — Герман Геринг: «…мы станем первой державой мира, а слово «немец» мир будет произносить с почетом и страхом. Мы будем господами вселенной…»

И воистину велик подвиг советского народа, избавившего человечество от нашествия коричневой чумы! Вечная слава отдавшим свою жизнь в Великой Отечественной войне за спасение мировой цивилизации!

Итак, на полном ходу, величественно рассекая океанские волны, во главе походного ордера под флагом адмирала Номуры к метрополии приближался линкор «Мусаси» — гордость японского императорского флота.

Чтобы лишний раз не испытывать судьбу, опасаясь засады отрядов американских подводных лодок, тем более вблизи своих берегов, адмирал дал указание своей эскадре строго следовать за ним в кильватере. И это — несмотря на то что легкие крейсера и быстроходные эсминцы, передвигаясь зигзагообразными галсами по горизонту, надежно обшаривали каждый участок моря.

В целях же безопасности Номура приказал главному штурману эскадры капитану 1 ранга Мисимее Охире срочно проложить курс по большой дуге западнее островов Гото, чтобы затем направиться на кратковременную стоянку в военно-морскую базу Сасебо.

Говоря откровенно, база эта находилась в таком месте, что куда более подходила для прекрасного лечебного курорта, где в ясную погоду можно было бы бесконечно любоваться творением естественной природы — вулканом Унзен и сказочно светящимися вокруг его вершины перистыми облаками.

Но что поделаешь: японцам, как и остальной части человечества, понадобятся еще, быть может, века для совершенствования своего жизненного устройства, торжества тех естественных человеческих порядков, при которых здравый людской смысл, а не животные инстинкты станут преобладать на этой грешной земле. Ну а пока… Несмотря на претенциозную помпезность зданий, в которых располагаются правительства, и изысканную роскошь построенных для них особняков, внутри всех этих сооружений над естественной красотой жизни продолжает господствовать уродливый дух всесильного милитаризма, ревностно и верно служащего культу насилия и войны, у которой, как правильно сказано, нечеловеческое, звериное лицо.

Еще задолго до подхода к островам Гото, когда эскадра проходила траверз города и одноименного порта Фукуэ, находившиеся на линкоре «Мусаси» секретные чертежи на ракеты ФАУ-1 были вновь перегружены — на этот раз на эсминец № 357, который по радиотелеграфному распоряжению военно-морского генерального штаба обязан был доставить их в срочном порядке к новому месту назначения.

Возглавил этот эсминец все тот же к тому времени окончательно реабилитированный командованием эскадры капитан III ранга Цубоути Хидэки.

На принятие оправдательного решения, которое окончательно утвердил адмирал Номура, большое влияние оказало заявление командира затонувшей на открытом рейде Сингапура субмарины, капитана II ранга Юкио Коно и присоединившегося к нему старпома капитан-лейтенанта Нобору Йосиды.

Обстоятельно разобравшись в инциденте, оба в один голос заявили, что всю ответственность за случившееся они полностью берут на себя, поскольку просмотрели бывшего на субмарине диверсанта, которым оказался погибший во время известной аварии гидроакустик Косоку Ямадзаки.

Далее они также заявили, что за допущенный служебный просчет они готовы наказать себя любым, достойным истинного самурая способом, вплоть до сеппуку (харакири) посредством использования усукисаси (японского ритуального меча), в присутствии и при содействии специально назначаемых в таких случаях ассистентов.

Но шла к концу кровопролитнейшая с величайшими потерями война, в армии и флоте с каждым днем все ощутимей сказывался острейший дефицит в кадровых офицерах — опытных и храбрых, мужественных воинах. Поэтому и офицерский состав линкора «Мусаси», и сам его адмирал Номура вполне здраво рассудили, что лишаться в такой момент и таких первоклассных вояк и истинных самураев, каковыми, вне всякого сомнения, являются капитан II ранга Юкио Коно и его старший помощник капитан-лейтенант Нобору Йосида, было бы не только непозволительной роскошью, но и непростительной глупостью.

Тем более, решили господа офицеры, хотя война вроде бы приближается к окончанию, сколько именно она еще может длиться, — об этом не знает никто, даже там, на самом верху Страны Ямато.

Так что, несмотря на груз давних традиций, в высших эшелонах воинской власти стали в отношении некоторых из этих традиций проявлять весьма трезвый, практический расчет и заметную прогрессивность во взглядах.

И морской министр, и генеральный штаб с молчаливого согласия самого императора полагали, что, если когда-то в угоду устаревшим канонам и прежде всего с целью острастки для остальных, при наведении надлежащего порядка или соблюдения железной дисциплины во флоте можно было просто прибегнуть к ритуальному харакири, а это тем более в военной среде считалось бы единственно правильным решением, то в настоящее время следует все-таки несколько поступиться вынесением по аналогичному поводу подобных, особенно с точки зрения непосредственного командования, весьма жестоких экзекуций.

И вот, чтобы не привлекать к неприятному инциденту излишнего внимания, через дежурного адъютанта капитана II ранга Сигэтами Фукуду адмирал Номура вынес безапелляционное и неожиданное для всех решение: находящихся под следствием офицеров императорского флота Юкио Коно и Нобору Йосиду, беря во внимание их чистосердечное признание своей вины, суду военного трибунала не предавать, а дать возможность в будущем верно служить императору и флагу Страны восходящего солнца.

Объявив это во всех отношениях гуманное и необычное решение адмирала, его адъютант добавил тут же, что отныне прощенные офицеры переводятся в морской резерв при военно-морской базе Сасебо, где позже они будут проходить службу на должностях, которые им определит начальник управления кадров капитан I ранга Акира Кубоура.

Вскоре после этого эсминец № 357 под командованием капитана III ранга Цубоути Хидэки пересек Восточный проход и широкую бухту Японского моря — Тояма, причалил в порту Ниигата, где и выгрузил свой особый, государственной важности и содержащийся в строгой секретности груз.

Дальнейшее, опять же строго секретное, сопровождение и охрана доставленной технической документации была поручена бывшему командиру злополучной, так бесславно закончившей свой тайный вояж по морям и океанам субмарины, ныне получившему повышение в чине капитан-лейтенанту Дзиро Накасонэ.

В специально бронированном железнодорожном вагоне, приспособленном для перевозки особых ценностей и важных штабных документов, с соответствующей охраной, состоящей из лучших матросов и унтер-офицеров, эта документация была направлена по маршруту: Нагаока — Касиводзаки — Такада и далее, через главный центр префектуры Нагано в город Мацумото.

В этой высокогорной, поражающей своей первозданной красотой местности, являющейся как бы водоразделом рек Синано и Гэнрю, и надлежало, согласно решению компетентных органов, начать производство ФАУ-1 в японском варианте, управляемых с помощью специально обученных для этой цели летчиков-камикадзе.

Кодовое название этих ракет оставалось прежним, выбранным еще в начале операции, — «Сюсуй».

На горных площадках на высоте от полутора до трех тысяч метров, среди ущелий, гор и лесов, в помещении бывшей общеобразовательной школы, в обстановке самой строжайшей секретности японским инженерам и рабочим предстояло срочно создать чудовищный по своему существу опытный полигон и одновременно с этим начать выпуск сверхсекретного оружия, способного по замыслу императорской ставки спасти ее родину от грозящего ей поражения, в этой вначале, казалось бы, победоносной войне под такими, казалось бы, естественными, жизненно важными для всех японцев лозунгами: «Сфера совместного процветания Великой Восточной Азии» и «Восемь углов мира под одной крышей».

Как это ни противоречило отношению к «друзьям» по разбою, но Высший совет японской империи по руководству войной был очень обрадован, узнав о вступлении англо-американских войск на территорию Италии в 1943 году. Усугубляющиеся трудности — в условиях войны против наседающих со всех сторон вооруженных сил союзников — день ото дня продолжали ставить перед японской военщиной все новые и новые неразрешимые проблемы.

Неудивительно поэтому, что члены Высшего императорского совета с еще большим удовлетворением восприняли весть о том, что 6 июня 1944 года экспедиционные армий антигитлеровской коалиции, вместе со всеми необходимыми для длительного ведения военных действий приданными частями, высадились на побережье Нормандии, а вслед за этим и в Южной Франции. Эти события, если брать их в связи с непрекращающимся военным нажимом на Японию, были хоть какой-то отдушиной, которая позволяла японским вооруженным силам хотя бы слегка перевести дух.

Высадка на континент этих экспедиционных сил стала неизбежной потому, что все сроки по открытию второго фронта в Европе были давно сорваны и основным союзникам СССР тянуть уже было просто некуда. К тому же, чувствуя свою уязвимость перед общественным мнением всех стран антигитлеровской коалиции, помня, что последний согласованный срок истек 1 мая 1944 года, Великобритания и США вынуждены были выступить. Правда, и здесь тоже не обошлось без задержки, затянувшейся на пять недель, Таким образом, этот пункт Тегеранской конференции о совместной борьбе против стран оси в Европе хоть и с опозданием, но был выполнен.

Некоторые читатели могут подумать, что затяжка в сроках всего на месяц с небольшим — очень невелика и не может быть существенной при таком масштабе военных действий, какие были предприняты тогда с обеих сторон. Однако здесь-то и стоит напомнить заблуждающимся читателям, что в таких, как на этот раз, случаях важен не только месяц, но даже день и час, так как ежесуточное количество потерь в живой силе и технике на фронтах той войны составляло, как правило, цифру с несколькими нулями.

Понятно, что открытый, хотя и с большим опозданием, второй фронт для фашистского рейха был тяжким ударом и ничего хорошего в перспективе ему, конечно же, не сулил. К тому же на Тегеранской конференции (28 ноября — 1 декабря 1943 года) были достигнуты еще многие другие важные договоренности, одна из которых гласила: идя навстречу пожеланиям союзников, чтобы везде наконец наступил мир, делегация СССР обещает после окончания военных действий в Европе объявить войну против Японии.

Надо сказать, что, помимо плана «Оверлорд», существовал и другой план непосредственного участия союзников в освобождении Европы от гитлеровских оккупантов. Им был план «Рэнкин», с которым союзники не сочли возможным ознакомить даже главного участника антигитлеровской коалиции — СССР.

Суть плана «Рэнкин» состояла в том, что в случае возникновения благоприятного стечения обстоятельств, то есть при занятии англо-американскими войсками территорий европейских государств, сделать все для того, чтобы, как выразился Черчилль, «упредить русских». По мнению Черчилля, это могло стать реальным при следующих условиях:

если немецко-фашистские войска уйдут с оккупированных территорий, в результате чего произойдет внутриполитический крах Германии. Это позволит начать высадку экспедиционных армий союзников еще до начала операции «Оверлорд», если к тому времени германская военная машина вообще не капитулирует перед объединенным фронтом англо-американских вооруженных сил;

если зреющий против Гитлера заговор его генералов осуществится и Гитлер, таким образом, будет устранен, а вместо него будет создано «центристско-социалистское правительство», сохраняющее между прочим, нацистский режим не только в самой Германии, но и на территории Польши.

Все эти планы, как и следовало ожидать, оказались совершенно нереалистичны. Во-первых, покушение на Гитлера, совершеннее генеральской оппозицией, показало, что конечные его цели не имели поддержки ни в верхних кругах немецкого общества, ни в самом народе, который генералитет не счел нужным даже брать в расчет, опасаясь усиления левых сил страны и тем самым ликвидации своих прежних привилегий. Во-вторых, численность Армии Крайовой, полностью находившейся под влиянием лондонского эмигрантского правительства, составляла всего 175 тысяч человек, что было далеко не достаточно для решения возлагавшейся на нее весьма сложной задачи.

В подтверждение сказанного стоит привести лишь один факт, и сразу все станет ясно. Одни только потерн советских войск на польской территории, войск, оснащенных превосходной военной техникой и имевших уже достаточный боевой опыт, к моменту полного освобождения Польши составили 600 тысяч человек. Если же иметь в виду общее количество наступавших соединений Красной Армии, то их, разумеется, нет смысла даже сравнивать с находившимися под эгидой Лондона малочисленными, плохо вооруженными и необученными польскими формированиями. Делавшие на них ставку политики были попросту некомпетентными людьми и вдобавок очень далекими от реальной жизни авантюристами.

Подоплекой к сказанному о плане «Рэнкин», который был принят на двух-, а не трехсторонней конференции в канадском городе Квебек в августе 1943 года, являлась инициатива британского премьер-министра Черчилля. Непосредственным же разработчиком этого плана был англо-американский штаб во главе с генерал-лейтенантом Фредом Морганом. По сути, этому сговору, конечно же, предшествовали многочисленные консультации спецслужб США, Великобритании и, как ни странно, Германии.

Предпринятые в этом направлении меры все время находились в поле зрения и Рузвельта и Черчилля, один из которых был членом вышепоименованной конференции, тогда как второй — основным закоперщиком весьма неблагородной затеи. Так, в меморандуме руководителя Управления стратегических служб США генерала Донована предлагался сговор с будущим немецким «центристско-националистским правительством», так же как и заговору консервативных генералов предшествовали прямые контакты главы британской «Сикрет Интеллидженс сервис», лорда Стюарта Мензиса, с супершпионом фашистской Германии — начальником абвера адмиралом Канарисом.

Единственным результатом этого пресловутого плана явился вконец испорченный после взрыва в Ставке костюм Гитлера и потопленное в крови, инспирированное эмигрантским правительством Варшавское восстание. Руководитель «теневой армии» в Польше генерал Тадеуш Коморовский, или, как его величали в подполье, — генерал Бур, вынужден был в конце концов свернуть авантюру, не пожелав даже поставить в известность советское командование о начале, целях и сроках восстания.

Коварный замысел Черчилля оказался замешанным на гибели в авиационной катастрофе над Гибралтаром премьер-министра и главнокомандующего всеми вооруженными силами Польши, как внутри ее, так и за рубежом, генерала Владислава Сикорского, который заключил в декабре 1941 года Московский договор о дружбе и взаимной помощи.

Таким образом, ни Черчилль, ни его польское эмигрантское окружение не хотели допустить самостоятельного сближения Польши с Советским Союзом без английских посредников.

Публичное возмущение Черчилля отсутствием якобы информированности правительства его величества короля Великобритании Георга IV о восстании в Варшаве являлось отвлекающим маневром перед восточным союзником, не более того. Убедить в противном, когда и правительство, и зарубежные воинские формирования Польши в основном содержались на английских «хлебах», да плюс ко всему еще каждый шаг их контролировался службами, подотчетными Черчиллю, можно было разве что очень уж наивных людей.

Наблюдая происходящие в военной Европе события, руководящие круги Японии получили наконец возможность надеяться на передышку. Впервые за всю кампанию Высший совет империи по руководству войной по-настоящему ощутил прилив скрытой радости не в пример тем «друзьям», у которых на тот момент дела шли куда хуже.

Несмотря на очевидную, казалось бы, одиозность в подобной оценке, каждый, даже не посвященный в тонкости международной политики человек даже невооруженным глазом не мог не видеть, что происходящая в далекой Европе трагедия давала веское основание японцам для национального оптимизма. Здесь в полной мере и во всю ширь проявилась между закоренелыми «друзьями» обычная империалистическая «солидарность», когда, в результате военных авантюр, в создавшейся для каждого из них экстремальной обстановке уже пи один из них не берет в зачет никакие ранее заключенные «пакты», «оси» и заверения в «вечной дружбе».

Теперь японский генералитет, как и высшие дворцовые круги, которые в течение истекшего этапа войны осмысленно направляли твердой рукой из-за кулис политику безудержной экспансии, хотя при этом и делая невинный вид, будто остаются в стороне от событий, со временем пришли к непреложным выводам, что не в столь отдаленной перспективе их ожидает возмездие. Уже к середине 1944 года в борьбе против объединенного англо-американского военно-морского флота и союзной авиации чаша весов на Тихоокеанском театре военных действий стала все больше склоняться в сторону США и Великобритании. Не ожидавшие и даже не предполагавшие таких громадных материальных потерь множество членов различных военных советов, императорской Ставки, генеральных штабов и прочих ассоциаций содействия трону, что весьма характерно для военно-политической структуры Японии того времени, начали всерьез подумывать о постепенном выходе из войны, руководствуясь при этом в обязательном порядке сугубо японским этикетом, требованием «не потерять лица», К этому периоду войны на всех на них в общем и целом так или иначе уже прямо-таки обрушились все японские «сто восемь напастей».

Поэтому японской военщине поневоле пришлось по-настоящему задуматься, когда, подбив «бабки», она вдруг обнаружила такие потери, которые прежде не могли бы даже теоретически соотноситься со здравым смыслом. В общенациональном масштабе с каждым днем ущерб нарастал по законам геометрической прогрессии. И если, несколько забежав вперед, воспользоваться ныне известными данными, надо сказать, что за период с октября 1943 года по август 1945 года подводные лодки военно-морских сил США, Англии, Австралии, Новой Зеландии и сражающейся Франции на Тихом океане потопили и повредили более 3190 японских кораблей всех классов, а военно-морская авиация союзников уничтожила 2225 судов различного назначения.

Эти печальные результаты порядком встревожили реакционную верхушку Японии, но еще не напугали настолько, чтобы с ее стороны последовали предложения о прекращении бесперспективной войны.

Мало того, ярыми сторонниками продолжения военных действий до победного конца оставались: премьер-министр генерал Тодзио, военный министр Анами, начальник генерального штаба сухопутных войск генерал Умэдзу, начальник морского генерального штаба адмирал Тоёда и большая часть дипломатического корпуса с такими выдающимися его представителями, как бывшие министры иностранных дел Есукэ Мацуока и Мамору Сигемицу. Между прочим, оба этих профессиональных дипломата впоследствии были преданы суду Токийского Международного военного трибунала вместе с остальными главными военными преступниками.

Один из них — Мацуока, не дождавшись петли, умер в 1946 году еще задолго до окончания процесса в тюрьме Сугамо; второму же «повезло» больше: по заключительному приговору этого трибунала он получил всего 7 лет тюремного заключения, которые даже не отсидел до конца, а был освобожден досрочно генералом Дугласом Макартуром в 1950 году и тут же вскоре снова возобновил политическую деятельность.

За содействие японских дипломатов в подготовке Договора безопасности, заключенного в Сан-Франциско 8 сентября 1951 года на неопределенный срок и навязанного Японии в качестве предварительной кабальной платы для выработки условий сепаратного (без участия СССР и Китая) мирного договора, который также был подписан в 1951 году на Сан-Францисской конференции обеими сторонами при участии еще 47 государств, Мамору Сигемицу, оказавший огромное влияние при подготовке этих документов, позже, с согласия американской оккупационной администрации, вновь занял пост заместителя премьер-министра и одновременно министра иностранных дел.

И хотя оба договора 28 апреля 1952 года вступили в силу, подписей СССР, Польши и Чехословакии, как стран, еще формально находившихся тогда в состоянии войны с Японией, под этими документами не было. Так, в самый разгар «холодной» войны, инспирированной международным империализмом, во главе с руководством США все вернулось на круги своя.

Как ни странно, но тогда, в середине 1944 года, подавляющее большинство членов совета по руководству войной все еще питало некоторые иллюзии в благоприятном для них повороте событий, происходивших на донельзя растянутых фронтах двух обширнейших Восточно-Азиатского и Тихоокеанского регионов.

По части медленного расхлебывания ими же самими заваренной «каши» все надежды теперь возлагались уже на реакционную офицерскую среду и на два с половиной миллиона солдат сухопутной армии, дислоцированной на территориях центральных префектур, в основном более или менее важных стратегических точках метрополии.

В дополнение к ней на учебных центрах проходили подготовку и переподготовку свыше полутора миллионов новобранцев, а также солдат-резервистов, призванных в действующую армию из запаса. К слову сказать, несмотря на начавшиеся повальные бомбардировки страны и возникшие в течение всего периода проходившей войны внутренние невзгоды, этот контингент, хотя по-настоящему и не испытавший еще на полях сражений почем фунт лиха, имел высокий боевой дух и, в случае вторжения противника на территорию страны, собирался дать решительный бой и даже путем самопожертвования, по выражению японцев, уготовить для американцев непреложную возможность буквально захлебнуться в той пли другой крови. А судя по тому, что это были полностью отмобилизованные соединения, которыми с упорным фанатизмом, достойным лучшего применения, командовали генералы-ретрограды, то для американской армии вторжения, если бы, конечно, дело дошло до этого, они оказались бы твердым орешком.

Однако, как говорится, и это еще был не вечер. По всей Японии начали создаваться отряды гражданского ополчения и всяческие подразделения самообороны. Численность их в любой момент могла быть доведена вплоть до тридцати миллионов человек. На территории страны для них готовились тайные и явные склады с оружием, должным образом обеспеченные необходимым количеством боеприпасов в потребном к использованию ассортименте.

А там, где могло его не хватить, пошли бы в ход копья, топоры, старые мечи и все другое, что на этот момент попалось бы под руку. Готовился и еще бывший в распоряжении японцев боевой резерв, который по типу гитлеровских «вервольфов» («оборотней») формировался не на основании здравого смысла, а в результате безысходного уже, последнего отчаяния. Этот обособленный или, лучше сказать, отделенный от нормального разума контингент комплектовался из числа фанатиков юнцов и добровольцев камикадзе.

Эти так называемые «живые мины», обвязавшись взрывчаткой, гранатами и прочими различными зарядами, должны были бросаться на вражеские танки, бронемашины и другую военную технику, чтобы ценой своей жизни наверняка уничтожить врага. С этой целью был срочно реанимирован старый самурайский лозунг «Семь жизней за императора!», который разъяснялся таким образом: «Мы готовы родиться семь раз, чтобы потом в каждом отдельном случае снова разить врагов императора».

Вот почему, зная все это, руководство США всерьез рассчитывало закончить войну с Японией лишь в 1947-м или даже 1948 годах.

Немалое влияние оказали получаемые союзниками сведения о готовящемся в Японии производстве ФАУ-1, которые в их, японском варианте, должны будут управляться смертниками — камикадзе.

Это самое, давно ожидавшееся грозное, оружие если и не могло считаться решающим для окончательного исхода войны, все-таки способно было сильно ее затянуть, а главное, порождало надежду у японцев на выход из войны на почетных условиях, с заключением мирного договора, минуя безоговорочную капитуляцию.

История и здесь распорядилась по-своему. Во исполнение договоренностей со странами антигитлеровской коалиции Советский Союз 5 апреля 1945 года денонсировал пакт о нейтралитете, подписанный 13 апреля 1941 года, накануне нападения фашистской Германии, и в течение его действия неоднократно нарушавшийся Японией.

Чуть позже, во время работы Берлинской (Потсдамской) конференции, 26 июля 1945 года, от имени глав правительств США, Великобритании и Китая была опубликована Потсдамская декларация. В ней содержалось требование этих стран к правительству Японии о безоговорочной капитуляции на предъявленных ими условиях. Японское правительство, в лице премьер-министра адмирала Кантаро Судзуки, категорически отвергло эти требования. На состоявшейся тогда пресс-конференции в Токио он, говоря о Потсдамской декларации, заявил: «Мы игнорируем ее. Мы будем неотступно идти вперед и вести войну до конца».

Тогда Правительство СССР, желая как можно быстрее покончить с войной, 8 августа 1945 года официально присоединилось к декларации и объявило, что с 9 августа того же года будет находиться в состоянии войны с Японией.

Велик и бессмертен подвиг советского народа, его вклад в победу над милитаристской Японией, предопределивший скорое окончание второй мировой войны, Своим вступлением в войну с Японией Советский Союз дал возможность США избежать многомиллионных потерь в живой силе и технике, что неизбежно произошло бы при десантировании войск на Японские острова, во время их наступательных операций и продвижения в глубь территории страны.

Кроме того, это не в малой степени способствовало освобождению порабощенных стран, в том числе и самой Японии, от закоренелого милитаризма во всех его по существу диких проявлениях, которые совершенно несовместимы с достигнутым уровнем человеческой цивилизации XX века. Эти исторические факты неопровержимо могут быть подтверждены хотя бы следующим документом.

Бывший в то время военным министром Генри Льюис Стимсон в представленной записке тогдашнему президенту США Гарри Трумэну от 2 июня 1945 года писал: «Начав вторжение, нам придется, по моему мнению, завершить его даже более жестокими сражениями, чем те, которые имели место в Германии. В результате мы понесем огромные потери и будем вынуждены оставить Японию». Яснее, пожалуй, не скажешь!

И в том, что в отличие от СССР и других стран, подвергшихся неспровоцированному нападению агрессоров, США вышли из войны не только обескровленными, а наоборот, из-за относительно незначительных потерь разбогатевшими на военных и прочих поставках, во всем этом есть прямая заслуга народов Советского Союза, которые полностью выполнили союзнические обязательства и таким образом принесли на алтарь победы ради общего дела свободы наций неисчислимые материальные и человеческие жертвы.

Что же касается США, то, если даже не брать в расчет проводившуюся ими выжидательную политику, из-за длившихся годами бесконечных проволочек в открытии второго фронта в Европе, они, чьи действия, на первый взгляд, выглядели довольно странно, следуя целям устрашения СССР, а также других государств, как и амбициозным устремлениям к единоличной гегемонии в мире, применили на территории Японии безо всякой военной необходимости, но зато из далеко идущих корыстных соображений — атомное оружие, сбросив при этом бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки. Однако, вновь возвращаясь к военным перипетиям в Европе того времени, следует добавить, что проще всего, конечно, было вступить в завершающую стадию кампании, как говорится у русских, лишь к «шапочному разбору», когда исход в войне с Германией был уже предрешен. Но и здесь у них все равно получилось не так гладко, как того бы всем хотелось.

Об этом с предельной ясностью сообщала паническая телеграмма Черчилля от 6 января 1945 года, которая была адресована Сталину (ради краткости здесь она несколько адаптирована автором). В этой ныне широко известной секретной шифровке премьер-министр Великобритании писал:

«В настоящий момент на Западном фронте стратегическая обстановка резко ухудшилась. Даже временная потеря инициативы, как нам кажется, может привести к непоправимым последствиям. Прошу Вас, если это возможно, сообщить нам, сможем ли мы (имеется в виду сам Черчилль, а также командующие англо-американскими войсками Эйзенхауэр и Монтгомери. — Н. Б.) рассчитывать на крупное наступление ваших войск в ближайшем будущем, но не позже января сего года, чтобы потом предпринять самим соответствующие решения. Лично я считаю сложившееся положение очень серьезным, требующим принятия исключительно экстренных мер».

А дело состояло в следующем. В конце декабря 1944 года Гитлер, пользуясь наступившей передышкой на советско-германском фронте, сосредоточил на узком участке Западного фронта вместе с приданными частями около 40 дивизий, в числе которых было 23 танковых и моторизованных соединений СС. Этим бронированным кулаком гитлеровский фельдмаршал Герд фон Рунштедт должен был ударить на стыке, иначе говоря, по полосе разграничения наступавших теперь уже с малой интенсивностью английских и американских войск, и через Арденны (так же, как это было и при разгроме Франции в 1940 году) рассечь фронт союзников на две части.

Дальше имелось в виду продолжить контрнаступление по трем расходящимся направлениям, чтобы, во-первых, прижать войска союзников к морю и тем самым устроить им второй печальной памяти Дюнкерк и, во-вторых, прямой атакой захватить город Антверпен — основную базу снабжения союзнических войск, узел коммуникаций и порт.

Так что Черчилль прекрасно знал значение посланной Сталину телеграммы и с нетерпением ждал результата. А ответом ему было мощное наступление советских войск на центральном участке фронта — от Балтики до Карпат, хотя наступлению мешали неблагоприятные погодные условия, усталость войск от только что закончившихся таких же наступательных боев. У руководителей антигитлеровской коалиции на повестку дня встал сакраментальный вопрос: быть или не быть активным второму фронту в Европе и не придется ли ему переходить на позиционную оборону, что грозило затяжкой всей военной кампании.

Тогда-то под командованием маршала Жукова и Конева был совершен мощный и стремительный прорыв советских армий двух фронтов, которые и довершили все дело. И когда танковые ударные армии, вклинившись на полную тактическую глубину обороны немецко-фашистских войск, стали уже выходить на оперативный простор, немцы вынуждены были в срочном порядке снять с Западного фронта бронетанковые и механизированные соединения, чтобы тут же, спасая положение, перебросить их на Восток.

Несмотря на, казалось бы, огромный успех, который был достигнут войсками уже на первых порах, подготовка к этим боям, проведенная командующими фронтами — 1-м Белорусским и 1-м Украинским, была сопряжена с неимоверными трудностями. Особенно они усилились подле получения Сталиным секретной шифровки от Черчилля. Надо полагать, что в советском генштабе вполне ясно представляли, что, если фон Рунштедт опрокинет союзников в море или хотя бы надежно блокирует их пусть даже на несколько месяцев, бои на советско-германском фронте могут принять более затяжной характер.

Фашистская Германия располагала еще достаточными резервами и в данный период представляла собой до предела сжатую пружину, которая, распрямившись в каком-либо месте, могла принести много беды. Дважды в сутки командующие фронтами или их начальники штабов лично докладывали Сталину о ходе переброски оперативных резервов, требуемой рокировки некоторых родов войск по рокадным дорогам, кстати, представлявшим собой в это время года далеко не безупречное зрелище.

Сложность состояла и в том, что еще с предыдущих напряженных боев отстали тылы, присутствие которых вблизи линии фронта необходимо было во всяком случае до первого сигнала к наступлению. Но Сталин торопил и торопил, грозя каждому командующему разными карами и не хотел признавать никаких отсрочек.

И вот, когда в прорыв стали постепенно втягиваться резервы, часть которых была изъята у маршала Конева и передана на направление главного удара к маршалу Жукову, этим немедленно воспользовались немцы. В германском главном штабе сухопутных войск, размещавшемся близ Берлина, в Подземных бункерах местечка Цоссен, тоже сообразили, что непродолжительная пауза, образовавшаяся между двумя наступлениями, явно недостаточна для восполнения сил советских войск, и в таком случае могут быть использованы как максимум не стратегические из глубины страны, а лишь оперативные резервы противостоящих фронтов.

Это также не прошло мимо внимания немецкой разведки, и образовавшееся слабое звено у советских войск было определено почти точно. Учитывая сложившуюся обстановку, командование вермахта тотчас перебросило с Западного фронта ранее направленные туда для наступательных операций через Арденны моторизованные и танковые соединения, в том числе отборные бронетанковые дивизии СС: «Великая Германия», «Райх», «Мертвая голова» и «Адольф Гитлер».

Все эти силы они сосредоточили в районе озера Балатон. Основной их задачей было нанесение сильного флангового контрудара по частям и соединениям 1-го Украинского фронта, чтобы на главном направлении затормозить тем самым наступательный прорыв войск 1-го Белорусского фронта, направленный в центральные области Германии. При достаточном успехе ставилась дополнительная цель — разгромить в основании фронт маршала Конева или хотя бы отбросить войска под его командованием к юго-востоку, подальше от южных границ фашистского логова.

Командующий группой армий «Южная Украина» генерал-фельдмаршал Фердинанд Шёрнер, который незадолго до этого принял командование от уволенного Гитлером в отставку генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна, предпринял все возможные и невозможные меры, чтобы выполнить поставленную верховным командованием задачу.

Несколько недель продолжались упорные кровопролитные бои, и потери с обеих сторон оказались огромны. В конечном итоге подошедшие наконец стратегические резервы, предназначавшиеся вначале для усиления войск главного направления, выправили положение окончательно, и линия фронта стабилизировалась. На короткое время наступило относительное затишье.

После закончившегося Арденнского сражения, наделавшего столько переполоха англо-американским войскам, а также принесшего значительные потери, дела-союзников вошли в нормальную колею. И если поначалу, при высадке сил вторжения в Нормандии и на юге Франции, происходили ожесточенные бои, то теперь положение в корне изменилось.

Правда, наступление экспедиционных войск в глубь Германии шло своим чередом, однако, кроме незначительных авангардных боев и разведывательных действий патрулей, дальнейшее продвижение их на восток походило скорее всего на миссионерскую прогулку, чем на военные операции. Бывали даже случаи, когда целые укрепленные пункты и города капитулировали с извещением об этом по телефону.

Тем временем немецко-фашистское командование все более или менее боеспособные части вермахта спешно перебрасывало на советско-германский фронт. Что же касается западных участков и без того уже сузившегося фронта, то они немцами оголялись и сразу проводилась массовая сдача в плен вместе с оружием, хотя все же часть войск разбегалась кто куда.

Но финал этой трагической эпопеи уже назревал, Советское Верховное командование стало обстоятельно готовить Берлинскую операцию, успешное окончание которой означало бы конец войны на европейском театре военных действий. Использовали передышку, причем последнюю, при ее подготовке и немцы. Поэтому не случайно английские спецслужбы, причем неоднократно, в истерических тонах предупреждали советский генштаб о якобы готовящемся немецким командованием «страшном» ударе в правый фланг и тыл наступающим войскам на Берлин.

Немцы действительно хотели использовать представившийся шанс и имели вполне осознанную цель если и не остановить наступление, то хотя бы несколько оттянуть свой последний час. Стремясь к реализации этих замыслов, они сосредоточили со стороны Поморского Поозерья, кроме регулярных войск, также формирования из полицейских подразделений, «спешившихся» моряков, отрядов фольксштурма, и таким образом их набралось в общей сложности около двух десятков дивизий.

Конечно, при внезапном ударе они тоже могли составить немалую силу, хотя изменить ход войны уже не могли. Час их пробил!

Верховная ставка распорядилась: совершенно не затрагивая усиленный 1-й Белорусский фронт и наступавший совместно с ним на Берлин 1-й Украинский фронт под командованием маршала Конева, они должны были решать свою непосредственную задачу.

Для ликвидации создавшейся угрозы флангового удара со стороны противника командующему 2-м Белорусским фронтом маршалу Рокоссовскому было дано указание часть корпусов развернуть фронтом на север и тем самым обезвредить любые попытки немцев помешать наступлению на Берлин. Однако и на этот раз, что уже было не однажды за последнее время, судьба сыграла с немцами злую шутку, так же как и с мистером Черчиллем. Никому из них не удалось оттянуть победоносное наступление советских войск на последний оплот врага.

В результате многодневных боев наступавшие регулярные соединения, а вместе с ними и приданные им разношерстные части этой наспех собранной фашистской армии были окончательно разгромлены. Большинство разбитых частей оказались прижатыми к побережью Балтийского моря, другие же, пользуясь оставшимся просветом вдоль прибрежной полосы, бежали на Запад, а некоторая часть этого войска была пленена.

Так закончилась созданная английскими разведывательными службами версия о «страшном» скоплении войск противника, которые намерены были, по их словам, чуть ли не уготовить нашим войскам второй Сталинград. Ларчик здесь открывался довольно просто. Когда Черчилль убедился, что объединенные войска союзников безнадежно опаздывают и Берлин возьмут все-таки русские, по его заказу была приготовлена своеобразная «руанская» утка, чтобы, изготовившись вначале к отпору, из-за нависших «страшных» угроз с севера на некоторый период приостановить наступление. Наивный расчет, что русские, может быть, «клюнут» на эту «угрозу», как и надо было ожидать, провалился.

Итак, если в данный момент попробовать заглянуть вперед, следует отметить одно серьезное и далеко не ординарное событие, которое изменило потом весь ход развития человеческого общества и привело к разделу его на два противоборствующих лагеря.

Вскоре, после окончания самой жестокой в истории войны, когда наконец наступил долгожданный мир, по инициативе заправил англо-американского империализма и их приспешников, против СССР и других социалистических стран Европы была затеяна так называемая «холодная» война.

Предпринятые бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции явно дискриминационные по всем направлениям меры в очередной раз и явились тем «векселем», который они «погасили» за счет СССР, страны, вынесшей основную тяжесть борьбы в Европе против гитлеризма и избавившей весь цивилизованный мир от фашистского порабощения. Такой же примерно активный вклад был внесен потом и в военный разгром милитаристской Японии, способствовавший относительно мирному развитию стран Азии, хотя в последующем из-за происков американского империализма не раз возникали кровопролитные конфликты: в Корее, Вьетнаме, тогдашней Камбодже и Лаосе.

Давая объективную оценку проводимой политике США в послевоенный период и называя вещи своими именами, теперь уже можно твердо сказать, что по своему умышленному предназначению и беспримерному цинизму, особенно в отношении СССР, в историческом плане «холодная» война являлась равноценной вероломному нападению 22 июня 1941 года фашистской Германии на Советский Союз и совершенному в таком же духе коварному налету японской авиации на американскую военно-морскую базу в Перл-Харборе 7 декабря 1941 года, положившему начало войны во всей Юго-Восточной Азии и на Тихом океане.

И здесь никакие ссылки на идеологические разногласия между СССР и США попросту неуместны, если не сказать более того, что уже сказано. Ибо факт плодотворного сотрудничества двух стран во второй мировой войне сам по себе опровергает любые подобного рода недружественные домыслы. Этим неопровержимым доводам в пользу сотрудничества вряд ли возможно противопоставить что-либо убедительное и сколько-нибудь обоснованное.

А как можно развязанную потом гонку вооружений ставить в вину обеим великим странам, то есть в том числе и СССР? Такая постановка вопроса может свидетельствовать лишь о политической наивности современных буржуазных идеологов или, что вернее всего, об их предвзятости и корысти.

Кстати, о корысти, Представим себе на минутку, что Советский Союз допустил бы такую узкоэгоистическую корысть и, например, при наступлении немцев через Арденны не оказал бы своим грандиозным наступлением помощи союзникам, а, наоборот, подождал, когда экспедиционные войска будут разгромлены и опрокинуты в море. В этом случае война в Европе затянулась бы не более чем на месяц-два. И вряд ли потом, пока союзники приводили себя в порядок, последовал контрудар на юге советско-германского фронта.

Или второй пример. Захватив с большим трудом и значительными потерями остров Окинаву, где превосходство союзников было почти пятикратным, американцы тем самым готовили трамплин к вторжению на Японские острова.

Однако если бы СССР не начал чуть ли не сразу после кампании в Европе войну с Японией, то к этому времени полностью отмобилизованная и имеющая боевой опыт полуторамиллионная Квантунская армия могла бы вступить в дело против американцев и, используя индустриальную базу Кореи и Маньчжурии, затянула бы войну на неопределенное время. Мало того, исход войны в таком случае был бы вообще непредсказуем. Но ведь этого не случилось и не могло случиться. В СССР не было и не могло быть установок и идей — таких, например, как высказывание тогдашнего сенатора Трумэна, впоследствии ставшего президентом США: «Если мы увидим, что выигрывают немцы — нам следует помогать России, по если будут выигрывать русские, нужно помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают друг друга как можно больше!»

Как ни странно, тем не менее до сих пор при всяком удобном случае многие государственные деятели Запада не перестают безосновательно твердить о «русской опасности», находя при этом аргументы, годные разве что для заведомо бессовестных и алчных представителей военного бизнеса, имеющих от ласкающих их слух подобных утверждений многомиллионные и миллиардные дивиденды.

Вышедшее на арену мировой политики новое мышление, провозглашенное Генеральным секретарем ЦК КПСС М. С. Горбачевым, как раз является для нашей страны и всего мира той силой, которая с каждым днем завоевывает в умах людей все больший приоритет перед всеми устаревшими концепциями во взаимоотношениях государств по всем направлениям и на всех уровнях.

Но пора уже нам вернуться к основной теме, хотя в преамбуле ее следует осветить еще несколько вопросов нравственно-философского плана.

К середине 1944 года события на Дальнем Востоке развивались таким образом, что Японская империя в войне с США и другими странами неуклонно шла к неминуемому краху. Мало того, как и гитлеровская Германия, вначале захватившая в Европе колоссальные территории, Япония, сумевшая в результате коварной милитаристской политики оккупировать часть Китая, всю Корею, дальние страны Индокитая и Южных морей, приближалась теперь не просто к поражению, но к национальному позору и Страшному суду народов, каковым явился Международный трибунал, свершивший историческое возмездие над вконец запутавшейся в бесконечных авантюрах кликой высокопоставленных преступников.

И никакие разбойничьи атрибуты, вроде бывшей германской Зигес зайле — колоннады побед в берлинском Тиргартене, ни «высокочтимый» самурайский храм Ясукуни, ни тем более Вашингтонская стела с выбитыми на ней именами тех, кто так бесславно нашел свой конец во Вьетнаме, никогда не смогут прикрыть жестокость и бессмысленную алчность правящих классов, в том числе и служащей на потребу им оголтелой военщины, во главе с канувшими теперь уже в Лету самозваными узурпаторами нашего уходящего в историю века.

Корни философского и идеологического обоснования развязанной в сентябре 1939 года очередной мировой бойни уходят в давнее прошлое, еще в те времена, когда апологеты насилия изобрели понятие так называемого «сверхчеловека» («юберменш»), в применении к человеку не только европейскою, но и любого иного происхождения.

Им, изобретателям этого человеконенавистнического и чисто расистского, с позволения сказать, термина, не было никакого дела до того, что он, этот их термин, не выдерживает никакой научной критики и является в сущности плодом маниакального воображения людей, которые относить себя к разряду гомо сапиенс не имеют морального права.

Продолжающиеся еще кое-где ставки на силу или угрозу ее применения на границе XX и XXI века являются не чем иным, как игрой в политиканство, забвением той непреложной истины, что всякая палка, любой длины и тяжести, может быть только о двух концах. Имя всем этим палочным, дубовым «доктринам» одно: авантюризм, причем авантюризм в его наиболее худших проявлениях.

Вполне закономерен тот факт, что Третий рейх и Страна Ямато, заключив между собой ряд союзов, «осей» и всяческих других блоков, своей конечной целью ставили (каждая в отдельности) завоевание мира. Адольф Гитлер, установивший в завоеванной им Европе «новый порядок», а затем напавший на Советский Союз, потом имел в виду прихватить Англию, север Африки, а затем Ближний и Средний Восток, Индию, страны Южных морей и всю Америку. В качестве конечной цепи оставалась Азия, включая сюда заодно и островную Японию. Это, так сказать, своеобразная «программа минимум». Но существовала еще национал-социалистская «доктрина», изложенная в его книге «Майн кампф» («Моя борьба»), в которой провозглашенное ранее стремление к мировому господству получило, так сказать, «научное» обоснование, более детальную разработку и было возведено в ранг государственной политики Третьего рейха.

В свою очередь японский милитаризм тоже, по родству своему с фашистской Германией, в своей практической деятельности стремился к тому же, руководствуясь канонами небезызвестного меморандума генерала Гиити Танаки, который изложил в нем начало завоевания мирового господства и захвата Маньчжурии, Монголии, чуть позже Китая, а далее Индии, стран Южных морей, Советского Союза и только под конец остальной Европы, естественно, имея в виду при этом и саму Германию.

Надо сказать, что во все эти грозившие стать реальностью сумасбродные доктрины история не раз вносила своп существенные, зачастую драматические поправки.

Так, например, Германия, вначале стремившаяся на Восток («Дранг нах Остен»), впоследствии напала все же на капиталистические страны Запада, в том числе и на бывшие в числе ее идеологических «друзей» Англию и Францию, а Япония, стремившаяся в страны Южных морей, решила досрочно свести счеты со своим главным конкурентом на Американском континенте, с США.

Подобного рода политика, порождаемая авторитарными инстинктами правящих верхов, всегда приукрашивается, окружается с апломбом произносимыми, весьма высокопарными, но в существе своем пустыми словосочетаниями, которые наивные, доверчивые люди охотно и легко принимают за так называемый «проводимый в международных делах курс правительства».

Разглагольствования о разного рода «важнейших аспектах», звучащие на дипломатических раутах и взаимных визитах, лицемерно выдаются теми или иными высокопоставленными лицами за национальные и государственные интересы, причем произносящие все эти ничего не значащие фразы деятели зачастую забывают о том, что от принимаемых ими политических решений очень часто зависит благополучие, жизнь и судьбы многих миллионов и даже миллиардов людей.

Наивно было бы предполагать, что германский фашизм или японский милитаризм при благоприятных обстоятельствах, сложившихся у одного из них, попытались бы отказаться от реализации военными средствами своих устремлений, захотели бы остановиться на взаимно-согласованном 70-м меридиане, разграничивавшем их пресловутые «сферы влияния», являвшемся сомнительной границей между их «жизненными интересами».

Широко известно изречение немецкого историка и военного теоретика Карла Клаузевица о том, что война — это не что иное, как продолжение политики военными средствами. В наши дни эта, казалось бы, так убедительно звучащая формула небезуспешно оспаривается многими политологами, не без основания утверждающими, что в условиях обладания противоборствующими сторонами огромным количеством атомного оружия, способного в считанные часы многократно уничтожить все живое на земле, пришло время политические противоречия мирного времени разрешать политическими же средствами в условиях мира.

Итак, как мы уже сказали, развязанная милитаристами Японии война развивалась в неблагоприятном для агрессоров направлении. Теперь уже никакой Гэнро, Тайный совет при императоре и сам император Хирохито не в силах были отвратить неизбежного для всех них гибельного и позорного конца…

С большим трудом выторгованная у гитлеровцев секретная документация на производство ФАУ, хотя и не без серьезных приключений, наконец-то была доставлена по назначению.

За производство так долго ожидавшегося «спасительного» для Японии оружия, или, как его еще называли, «оружия возмездия», немедленно принялась одна из крупнейших машиностроительных фирм, поставлявшая чуть ли не основную часть всего японского тяжелого вооружения, — фирма «Мицубиси дзюкогё».

Срочно проведенное в узком составе заседание Высшего совета по руководству войной вменило в обязанность командованию японских военно-воздушных сил откомандировать на место будущего производства ракет самый опытный в техническом отношении офицерский состав, чтобы тем самым оказать всеми возможными силами и средствами всестороннюю помощь фирме, выполняющей чрезвычайной важности государственный заказ.

В префектуре Нагано, в городе Мацумото и его окрестностях, с течение нескольких дней сосредоточилось небывалое множество ведущих специалистов, а также некоторых инженерных частей и подразделений, которые до этого времени были приданы крупным авиационным соединениям.

Для того чтобы наилучшим образом разместить всю эту огромную массу работников, в радиусе до тридцати километров вокруг города военные власти арендовали большое количество находившихся здесь высокогорных пансионатов, частных курортов, гостиниц и даже постоялых дворов — «рёкан», где до этого состоятельные семьи отдыхали и лечили свои недуги с помощью бьющих повсюду из-под земли горячих целебных источников, распространявших вокруг неистребимый запах содержащегося в них сероводорода.

После проведенного в экстренном порядке более или менее достаточного обустройства началось доскональное изучение доставленных из Германии материалов. Из-за того, что некоторая часть из них была безнадежно испорчена, на недостающее количество чертежей по технологической цепочке технический отдел фирмы «Мицубиси дзюкогё» составил запрос в Берлин, чтобы с ближайшей какой-либо оказией полностью восстановить всю последовательность в производстве узлов и деталей ФАУ-1. Перепроектирование носовой части ракеты из обычного варианта в управляемый при полете с помощью камикадзе велось с неимоверно большим трудом. Принципиально новые агрегаты и приборы пришлось ужать в объеме, а от части из них, которые ранее должны были работать в автоматическом режиме, отказаться вовсе, так как их функции теперь передавались пилотам-смертникам.

Особенно технически сложным оказалось проектирование кабины для летчика. Сечение самой «сигары» оказалось таковым, что в будущей ракете мог использоваться пилот со строго определенными физическими данными: его рост не должен был превышать 160 сантиметров, а вес не выходить за пределы 60 килограммов.

Мало того, даже и в этих случаях будущий пилот во время управления ракетой вынужден был находиться только в лежачем положении.

Тем не менее выхода иного не было, и работы начались. В лихорадочном темпе были размножены рабочие чертежи, в первую очередь приступили к изготовлению узлов, приборов и деталей, которые не требовали доработки.

Те же части, которые требовали модернизации, были также срочно розданы для конструирования — привлеченным к этому делу всевозможным КБ и техническим силам дочерних фирм. Несмотря на, казалось бы, хорошую организацию начала работ, императорская ставка тем не менее без конца призывала к наращиванию темпов, ссылаясь при этом на всех японских богов, и в том числе на живого бога — императора Хирохито.

О камикадзе, как о непосредственных исполнителях предстоящих полетов, вопрос не стоял. К этому времени подготовка их и в количественном и в качественном отношениях была закончена. Зато мало чем обоснованная попытка во что бы то ни стало сверхсрочным методом, с наскоку, создать сложную реактивную технику наталкивалась на ряд труднейших, почти неразрешимых для того времени технических проблем.

Для производства совершенного оружия во всех случаях нужно было время, его же у японцев оставалось чрезвычайно мало, и запас его с каждым днем и часом трагически сокращался, как сокращалась после каждого исполнения желания бальзаковская шагреневая кожа. Находящийся на грани отчаяния японский генералитет теперь тоже напоминал страдающего неизлечимой формой эпилепсии больного, чья болезнь, при неизбежной неудаче в создании ФАУ, в ближайшем будущем бесспорно должна была дать рецидив и повергнуть военщину в «сумеречное состояние после припадка».

Свою финансовую и техническую помощь для ускорения производства управляемых ракет захотел предложить наблюдательный совет («Дзайбацу») — представители крупнейших объединений японского монополистического капитала, уверовавших во всемогущество готовящегося оружия.

Конец войны был уже не за горами, о нем все более всерьез стали поговаривать многие бизнесмены Японии, однако и в оставшееся, увы, короткое время они продолжали думать о наращивании своих прибылей. Но, едва родившись, так называемая патриотическая солидарность промышленно-банковских воротил тут же захирела и не получила своего развития. Как и следовало ожидать, соперничавшие монополистические группы «Мицубиси» и «Мицуи» даже в такой критической для страны ситуации не нашли пи малейшей возможности договориться между собой, Обе эти фирмы оказались единодушными лишь в одном — во мнении, что соперничавшей с ними «Мицубиси дзюкогё» достался небывало жирный милитаристский пирог и что в одиночку она его никогда не проглотит, а поэтому вполне может (не дай, конечно, бог!) подавиться.

В этот с патриотической подкладкой плохо скрываемый ажиотаж вокруг возможности солидно поднажиться включились и многие другие гиганты японской военной индустрии — такие, как «Мицубиси дэнки», «Исивадзима», «Харима», «Тосиба» (группа «Мицуи»), «Хитоти» и даже «Мацусита дэнки».

Однако значительная и самая весомая часть генералитета, больше всего тяготевшая к монополистической группе «Мицубиси», серьезно опасалась того, что такое разделение труда приведет к распылению научных сил и экспериментальных работ и в конечном счете отрицательно скажется на промышленном производстве нового оружия. Поэтому в результате бдительности правящей верхушки и перепроектирование, и испытание, и позже само производство управляемых самолетов-снарядов осталось в одних руках — у фирмы «Мицубиси дзюкогё». Не последнюю роль в этом деле сыграл и лично руководитель разведывательных и контрразведывательных служб Японии небезызвестный нам генерал Доихара.

Когда военный министр генерал Анами спросил его мнение на этот счет, тот ответил, что во избежание возможной утечки информации требуется не только не расширяться, а наоборот, «максимально сузить количество предприятий и даже косвенных лиц, имеющих хоть какое-либо отношение к секретному оружию».

Более того, добавил генерал, если этим делом займется вся Япония, службы безопасности не могут гарантировать секретность проводимых работ. Помимо сохранения секретности производства ракет в конфиденциальных рамках, он думал, конечно, и об облегчении участи своих ведомств, чтобы в случае чего не нести прямой ответственности за случайное или, хуже того, преднамеренное разглашение государственной тайны.

Тем временем, 2 мая 1945 года, капитулировала Германия. А у японцев все еще вместо ожидавшегося ускорения в производстве ФАУ, наоборот, дела складывались совсем скверно. По истечении более чем десятимесячного срока, минувшего после запроса в Берлин, наконец, выяснилось, что на дополнительную помощь теперь уже бывшего фашистского рейха в части досылки недостающих чертежей к некоторым узлам и деталям ФАУ-1 рассчитывать не приходится.

За два дня до полной капитуляции национал-социалистской Германии Адольф Гитлер покончил самоубийством. Испугавшись неотвратимого возмездия за совершенные им бесчисленные преступления против мира и человечности, он раскусил ампулу с цианистым калием, предварительно умертвив тем же способом и свою любовницу Еву Браун.

После они оба были сожжены эсэсовцами, залившими трупы несколькими канистрами синтетического бензина в воронке от разорвавшегося тяжелого снаряда, в парке рейхсканцелярии.

Тут, в этом месте нашего повествования, справедливости ради необходимо провести некоторые исторические параллели в связи с ответственностью лиц, которые, как никто другой, были причастны к развязыванию второй мировой войны, принесшей человечеству так много страданий, материального ущерба и людских потерь.

В этот вопрос пора уже раз и навсегда внести строго документальную ясность, такую ясность, в которой только факты, а не какие-либо инсинуации помогут создать подлинные образы и характеры тех исторических деятелей, чьи действия ни люди, ни история никогда не простят.

О Гитлере, надо полагать, сказано более чем достаточно, и не только здесь, и с ним, как говорится, давно все ясно. А вот что касается другой фигуры — японского императора Хирохито, тоже сыгравшего в прошедшей мировой войне далеко не последнюю роль, то тут требуется вступить хотя бы в краткую полемику с его многочисленными доброхотами, адвокатами и апологетами.

Когда в 1986 году исполнилось 60 лет со дня восшествия на престол Хирохито, издававшийся в Гонконге журнал «Фар Истерн экономик ревью» посвятил этому событию пространную статью, озаглавленную весьма многозначительно — «Охорибата». В одной из предыдущих глав нашей книги мы уже пояснили читателю, что слово «охорибата» на русский язык переводится приблизительно как «благородная особа, живущая во дворце через ров». Статья, написанная, естественно, в духе прославления царствующей особы, представляла его деятельность в таком свете, что малосведущему в хитросплетениях японской политики обывателю могло показаться, будто многочисленные в прошлом прегрешения Страны Ямато в силу своей малозначительности давно уже преданы всем цивилизованным человечеством вполне справедливому забвению, а многие прямо-таки кощунственные деяния японских императоров есть не что иное, как некие безобидные национально-патриотические явления в духе ретро.

Любые попытки истолковывать смысл японской истории и роль в ней императора Хирохито, намекала газета, являются ложными, недопустимо вредными, и следует на веру принимать лишь утверждения о непогрешимости императора — как «гэнго»[8] и «мудрого политика», положившего конец войне.

Статья, конечно, юбилейная и спорить с ней вроде как бы и несерьезно. Тем не менее расставить все точки над i и хотя бы бегло заглянуть в суть затронутых тут вещей нам придется.

Начать следует хотя бы с того, что само имя императора- Хирохито, которое с особой тщательностью выбиралось для него при рождении, обозначает «широкую доброжелательность». Мало того что младенец родился в божественном семействе, само это семейство принадлежало к древнейшему и могущественнейшему аристократическому клану «ками», каждый член которого уже изначально был «персоной, обладающей высочайшим престижем и значением», — так же, как любой, принадлежащий к феодальному воинскому роду сегунов. Но, как свидетельствует все тот же «Фар Истерн экономик ревью» в 1987 году, император уже с юных своих лет был так скромен, кроток, стыдлив и целомудрен, что при случайном даже упоминании в его присутствии о каких-либо жестокостях, допускавшихся военщиной даже в период военных действий, сильно смущался и покрывался весь краской стыда. И не случайно поэтому, утверждает это издание, что именно он, император Хирохито, 2 сентября 1945 года издал свой рескрипт об окончании войны, благодаря чему и вошел в историю как величайший миротворец.

Допустим, что все это действительно так: миротворец так миротворец. Нельзя, однако, не выразить недоумения по поводу того несомненного факта, что журнал почему-то забывает сказать о том, что военное поражение на полях сражений само по себе предопределило капитуляцию Японии, а поэтому изданный императором документ только это подтвердил. Умалчивает он, этот журнал, еще почему-то и о том, что именно он, император Хирохито, «самый престижный член божественного семейства», почти пять лет тому назад, 7 декабря 1941 года, издал другой рескрипт — об объявлении войны Соединенным Штатам Америки.

И если уж быть до конца последовательным и объективным, следовало бы сказать и о том, что еще до объявления войны он отдал согласованный с военным министром генералом Хидэки Тодзё приказ о вероломном нападении на военно-морскую базу США на Гавайских островах, в Пёрл-Харборе, и что именно оно, это печальное событие, положило начало войне.

Проблемы трагического соотношения императорского рескрипта 1941 года с судьбами японского народа и всего мира касалась недавно, в 1987 году, филиппинская газета «Манила джорнэл», которую никак уж нельзя заподозрить в симпатиях к коммунистической идеологии.

«Растущая самоуверенность Японии, — писала эта газета, — вызывает тревогу у соседних с ней стран, в том числе Филиппин. Мы прекрасно помним, куда привела в прошлом японцев их вера в свое превосходство над другими народами, За годы второй мировой войны от рук японских завоевателей в Азии погибло 15 миллионов человек. Эти уроки забыть нельзя, хотя это пытается сделать кое-кто в Токио».

Это многозначительное высказывание «Манилы джорнэл» куда весомее в политическом смысле прямо противоположных тирад и прочей пышной риторики, на поверку оказывающейся лишь пустым сотрясением воздуха. Хочется возразить журналу «Фар Истерн экономик ревью» и по поводу еще одного сообщения об императоре. «В начале 1946 года, — пишет журнал, — по настоянию Макартура император публично подтвердил, будто не является богом и что японцы — не господствующая раса. Хирохито, — добавляет журнал, — будучи либеральным гуманистом, в это никогда не верил».

Напрашивается вопрос: почему этот свой либерально-гуманистический жест император не совершил гораздо раньше, не в 1946 году, а так, к примеру, в 1941-м? И почему в 1946 году он это свое признание сделал не сам», а по настоянию генерала Макартура?..

Несколько слов относительно гуманизма Хирохито. В связи с этой новой версией императорских подхалимов и апологетов следует здесь вспомнить еще об одном событии, происшедшем в день 60-летия его правления, а именно о том, что к дате этой в Японии было выпущено 15 миллионов золотых и 10 миллионов серебряных памятных монет, предполагавшаяся прибыль от реализации которых должна была составить примерно 3 миллиарда долларов.

А не символична ли эта цифра-15 миллионов? И не своеобразная ли это тризна по убиенным во второй мировой войне? Здесь, быть может, мы имеем дело со случайным цифровым совпадением, но так ли это — об этом могут сказать только те, кто задумывал эту финансовую, заведомо сомнительную в моральном отношении операцию. Но если это так, то нет ничего более кощунственного, чем это деяние. Надо полагать, что остальные 10 миллионов тоже нащелканных, но уже серебряных монет, символизируют число погибших своих соотечественников.

Моральная сомнительность всех этих финансово-арифметических символов хорошо почувствовали многие честно мыслящие японцы. Один из них, как свидетельствует все тот же «Фар Истерн экономик ревью», заявил следующее: «Мы не можем послушно праздновать юбилей императора, потому что он несет ответственность за войну». А другой — Фумимори Ямасиро, проживавший на Окинаве, — участник войны, свидетельствовал, что солдаты императорской армии уничтожали десятки собственных японских граждан, находившихся на этом «заколдованном» острове, который можно назвать так лишь за то, что там и сейчас содержится одна из самых больших военно-воздушных баз США, самолеты которой оснащены самым современным ядерным оружием.

Еще немного о гуманизме, теперь уже — о гуманизме японской военщины.

Во всех энциклопедиях мира понятие «гуманизм» («гуманность») трактуется одинаково — как человечность, человеколюбие, уважение к достоинству человека.

А в более широком толковании это еще и человеческая природа, образованность, то есть все то, что имеет непосредственное отношение к человеку, его общественному бытию и сознанию, Познанием сторон человеческой сущности занимаются многие науки и искусства — такие, как история, литература, философия, языкознание, живопись, музыка, многие другие.

У японской военщины же представления о гуманизме, вошедшие в их жесткую систему мировоззрения, складывались весьма односторонне. На почве культивировавшихся в течение многих веков постулатов об исключительном предназначении и божественном происхождении нации Ямато у японцев постепенно сформировалось высокомерное, пренебрежительное отношение ко всем другим, «второсортным», «низшим» народам, которые, в лучшем случае, достойны того, чтобы быть по отношению к японцам на положении рабов. Поэтому жестокость, бесчеловечность, насилие, совершаемое против «неяпонцев», не считались чем-нибудь предосудительным, преступным, негуманным. Поэтому все, что японская военщина предпринимала против других народов, по ее понятиям было вполне правомерным и какому-либо обсуждению не подлежало. В принципе это был тот же расизм, который в фашистской Германии перешел в геноцид, но только с другой подоплекой, вернее, незначительными нюансами философского и политического порядка, ни на йоту не изменившими его основной сути.

Каковы были идеи, таковы были и практические дела японского милитаризма. Далеко не единственной, ко в начале самой крупной бесчеловечной его акцией была кровавая резня, устроенная в Нанкине. Позже, когда за это пришлось нести ответственность перед лицом международной общественности, на Токийском Международном военном трибунале преступники пытались эту кровавую вакханалию представить в виде обыкновенной боевой операции.

И это — несмотря на то что тогда в Нанкине безвинно погибло более 200 тысяч человек. На международном трибунале свидетель обвинения капитан санитарного корпуса китайской армии Лин Тинфан показал, что в Нанкине в ночь на 17 декабря 1937 года японцы расстреляли из пулеметов 5 тысяч военнопленных, а их трупы сбросили в реку Янцзы.

В этот период японскими войсками в центральной части Китая командовал член Высшего военного совета империи генерал Иванэ Мацуи, главный виновник происшедшей в Нанкине трагедии.

А так как император Хирохито был членом Высшего военного совета, то маловероятно, чтобы эта чудовищная акция прошла мимо его хотя бы молчаливого согласия, ибо вряд ли генерал Мацуи решился самостоятельно на подобные действия. «Аналогичные преступления, — указывалось в приговоре трибунала, — совершались по специальным приказам высших инстанций, генерального штаба армии и военного командования».

Эти данные приводятся для того, чтобы лишний раз подтвердить высказывание гонконгского журнала «Фар Истерн экономик ревью» о «либеральном гуманизме» Тэнно, праправнука богов — японского императора Хирохито. Но и это еще далеко не все.

В том же Гонконге во время сходной, но, правда, меньшей по масштабу резни, японская солдатня захватила военный госпиталь в колледже святого Стефана, переколола штыками больных и раненых, изнасиловала и потом убила медсестер. В другом месте, в городе Хайларе, 9 августа 1945 года по приказу командующего Квантунской армией генерала Отодзо Ямады была уничтожена также большая группа находившихся там мирных советских граждан.

Список преступлений, к которым, вне всякого сомнения, был причастен Хирохито, можно дополнить еще одним, о котором при всем своем «святом» неведении не мог не знать «потомок богов».

Высшим советом по руководству войной, на заседании которого присутствовал император, военному министерству и генеральному штабу сухопутных сил было дано задание особой важности: на территории, подотчетной командованию Квантунской армии, в обстановке строжайшей секретности необходимо было организовать подразделение по подготовке бактериологического оружия, чтобы потом использовать его в будущей войне против Советского Союза.

На основании этою приказа несколько позже был создан так называемый «Отряд 731», во главе которого стал генерал-лейтенант медицинской службы Сиро Исии. Исследования по варварскому оружию массового уничтожения велись в большой тайне. Обслуживающий персонал состоял из медицинских работников исключительно японского происхождения.

Выводились бактерии для заражения такими страшными болезнями, как чума, холера, сибирская язва и многими другими опасными недугами микробного и вирусного происхождения. В качестве же «подопытного материала», кроме морских свинок, крыс и других грызунов, использовались также живые люди, которых между собой «испытатели» именовали «бревнами». «Бревна» для производства опытов поставлялись отряду в неограниченном количестве — из попавших в плен англичан, американцев, китайцев, солдат других национальностей.

Впервые это преступное оружие было испытано в Китае. По заключению специалистов, руководивших отдельными лабораториями «Отряда 731», эксперимент дал «обнадеживающие результаты».

Следует добавить, что в стенах лабораторий этого крайне засекреченного «отряда» происходили опыты и другого рода: длительные испытания людей голоданием, определение крайних границ выживаемости человеческого организма в условиях переохлаждения на морозе, в воде и других средах. В барокамерах наблюдалось состояние человека в условиях кислородного голодания и многое другое.

Когда Красная Армия развернула мощное наступление в Маньчжурии против Квантунской армии, работы, проводившиеся «Отрядом 731», были мгновенно прекращены, а результаты опытов переправил в метрополию генерал Исии.

Перед тем как окончательно покинуть свои лаборатории, чтобы замести следы преступных опытов, по приказу генерала армия Отодзо Ямады была произведена массированная бомбардировка оставляемой территории, жилые и вспомогательные помещения, принадлежавшие «Отряду 731».

То, что осталось после бомбардировки, по указанию получившего повышение генерал-лейтенанта Сиро Исии было предано огню. Страх перед разоблачением у этих преступников был так велик, что уже после всего сделанного по «заметанию следов» Исии приказал умертвить путем отравления всех медицинских сестер японской национальности, Подобная участь постигла также и вспомогательный персонал — тех из них, кто хоть в малейшей степени были причастны к каким-либо секретам.

Сам Сиро Исии бежал из-под Харбина, где он вершил свои преступления, не с пустыми руками. Этот генерал от медицины, как было сказано, прихватил с собой пригодившуюся впоследствии всю информацию о проведенных опытах. Он не только избежал суда Международного военного трибунала, но, даже вернувшись на родину из США, где он консультировал своих новых хозяев, благополучно завершил свою карьеру и вышел на пенсию с 90 тысячами долларов в год.

«Багаж», который он вместе со своими коллегами по преступлению предоставил оккупационным властям США, оказался довольно значительным. Помимо зафиксированных данных собственных опытов и записей коллег, в которых в лаконичной форме также были зафиксированы все «истории болезни» их жертв, генерал передал еще и образцы человеческой кожи, а также срезы внутренних органов с трех тысяч «бревен».

Этим самым он помог Пентагону без особых усилий обзавестись собственным бактериологическим оружием, вернее, его зачатками, которые теперь совершенствуются прямо вблизи Вашингтона, в американском научно-медицинском центре Форт-Детрик (штат Мериленд), и чуть подальше, на учебном полигоне Дагуэй (штат Юта).

В настоящее, время там налажено производство бактерий и вирусов бубонной чумы, дизентерии, туберкулеза, тифа, холеры, черной оспы и многих других опаснейших заболеваний. Ныне в этих центрах продолжаются вестись интенсивные эксперименты с одним из самых опасных и токсичных вирусов сибирской язвы, который был передан американцам японскими «учеными» после того, как стали известны исследования «Отряда 731».

Кто бы мог подумать, что еще в разгар второй мировой войны США и Великобритания в Форт-Детрике и Портон-Дауне (Юго-Восточная Англия) вели параллельно с японцами работы по созданию бактериологической бомбы, начинкой у которой являлись споры сибирской язвы!

Будучи активными около ста лет, эти споры способны на всем протяжении указанного периода поражать любой живой организм. По не так давно просочившимся в печать сведениям, «одна из бомб была испытана на острове Гринард, на севере Шотландии. Первыми жертвами ее стали стада овец, начавшие погибать уже на следующий день, и пастухи, умершие от поражения легких на второй-третий день, что вынудило английские власти вообще «закрыть» Гринард для проживания и даже для посещения на много десятилетий вперед, вплоть до нынешнего времени».

О том, сколь благосклонно отнеслись американские власти к международным преступникам, говорят и такие факты. Как сообщалось в печати, Наэо Икэда возглавляет клинику крови в Осаке, тот самый Икэда, который тоже начинал с экспериментов на «фабрике смерти» под Харбином, где заражал пленных столбняком; доктор Кодзо Окамото, директор медицинской лаборатории Осакского университета Кинки, в свое время также служил в том же отряде экспертом по чуме, тифу и бруцеллезу; Хисако Есимура преподает сейчас медицину в Женском университете города Кобэ, и юные воспитанницы знают его как кавалера ордена Восходящего солнца, полученного им за исследования по адаптации человека к экстремальным условиям.

Откуда у господина Есимуры, профессора… такие богатые познания? Ответ прост: будущий профессор в свое время замораживал до смерти живых людей в холодильных камерах концлагеря, там же под Харбином, в том рукотворном человеческом аду, которым руководил генерал Сиро Исии…

Рассказ о гуманитарной стороне деятельности верховного главнокомандующего японских вооруженных сил во второй мировой войне императора Хирохито на этом, пожалуй, можно и закончить. Но хочется задать еще один-единственный вопрос тем органам массовой информации, которые столь ревностно пытаются иногда обелить японский милитаризм, и особенно высших его представителей, виновных в развязывании второй мировой войны.

Вопрос этот такой: мог бы сам, по своей инициативе, генерал-лейтенант медицинской службы императорской армии Сиро Исии создать «Отряд 731», без санкции на то главного командования в лице императора Хирохито? Конечно, нет. Разрешение на производство новых видов оружия всегда входило в прерогативу верховного главнокомандующего той страны, и без его позволения этим никто заниматься не стал бы, как никто и не стал бы без такой санкции такое оружие ставить на массовую, промышленную основу.

Поэтому попытки как-то идеализировать кое-кого из высокопоставленных лиц той страны, где в рамках международных законов, а зачастую и вне их, изготавливались такие виды оружия, которые заведомо противоречили заключенным Международным конвенциям на этот счет, нигде и никогда успеха иметь не будут.

В свете нравственных критериев мирового сообщества в целом также тщетны попытки на рубеже XXI века канонизировать семерых отъявленных милитаристов, которые после процесса в Токио были повешены по приговору суда во дворе тюрьмы Сугамо. Подобная же участь постигла еще очень многих (общее количество — 941) японских преступников в тех странах, где во время второй мировой войны они вершили свои преступления.

Не боясь повториться, еще раз отметим, что к числу беспримерных преступлений XX столетия следует отнести также атомные бомбардировки японских городов уже в самом конце войны. И все это было сделано ради того, чтобы послевоенные отношения между народами строить потом на базе спекуляций военной мощью США, применяя при этом ядерный шантаж.

Как все-таки тесен современный мир! Прежние познания даже недалекого прошлого настолько расширились, а представления людей о далеких землях, неизвестных странах и народах настолько конкретизировались, что теперь уже не представляют той таинственности, ради изучения которых лучшие умы человечества не щадили свои жизни.

Вернувшись на Землю, первый космонавт планеты Юрий Гагарин удивленно воскликнул: «А Земля наша — маленькая!»

Как причудливо порой складываются судьбы человеческие! Кто бы мог, например, подумать, что командир авиационного тактического крыла экспедиционных сил союзников, дислоцированного в Европе, американский полковник Тибетс, используя так называемые челночные рейсы, будет бомбить в 1944 году фашистскую Германию и, вновь заправившись на территории Советского Союза в районе Полтавы, потом станет проделывать подобную операцию в обратном порядке.

К чему вдруг, спросите вы, упомянуто здесь это имя? Да все дело в том, что именно полковник ВВС США Тибетс, бывший во главе экипажа «летающей крепости» Б-29, названной им в честь матери «Энола Гей», сбросил первую в истории атомную бомбу на город Хиросиму. Но, как ни кощунственно, это звучит, главное все же не в том, что ему пришлось сбросить бомбу.

Полковник Тибетс мог, конечно, и не знать тогда о всех последствиях той — в любых отношениях ужасной — бомбардировки, так же как и «высоких» замыслов больших политиков, тех самых, чей торгашеский дух и беспринципность в наше время определились в полной мере. Страшно — и даже очень — совершенно другое. Когда несколько лет назад вездесущие журналисты спросили полковника Тибетса, смог бы он, зная теперь о последствиях неимоверно трагической катастрофы, которая в то время постигла японский народ, сбросить бомбу снова, он спокойно ответил: «Господа! Я сделал бы это опять, не задумываясь».

Не правда ли, кроме первобытной и ничем не оправданной жестокости к себе подобным, в этих словах с предельной полнотой воплощен тот буржуазный индивидуализм, который подкрепляется (зачастую) христианско-библейской моралью, с лицемерно провозглашаемой заповедью «люби ближнего».

Но живут на свете и другие американцы. В противоположность полковнику Тибетсу, командиру печально знаменитого бомбардировщика «Энола Гей», другой пилот, входивший в группу поддержки этого рейса, Дик Шервуд, ныне 64-летний инженер в городе Солт-Лейк-Сити (штат Юта) недавно вспоминал: «Нам велели заснять результат той бомбардировки. То, что мы увидели, вселило в нас ужас. Это была сплошная река огня, как после извержения вулкана! Именно в тот день я сделал свой выбор. Я — за ядерное разоружение, потому что знаю, как выглядит город, подвергшийся атомной бомбардировке».

Сверх того, что здесь уже сказано, нельзя в дополнение не привести своеобразную, так сказать, напутственную эпитафию, произнесенную перед трагическим рейсом руководителем полетов генералом Куртисом Лимэем, вскоре назначенным начальником штаба военно-воздушных сил США, для экипажа «летающей крепости» Б-29 «Энола Гей», вылетавшего на бомбардировку Хиросимы:

— Парни! Нашим налогоплательщикам эта штуковина обошлась едва ли не в два миллиона долларов — надо, чтобы они зря не пропали!

Из этих «гуманитарных» позиций, читатель, и исходит во всей своей красе ответ на остальные возможные и невозможные вопросы по части благородных достоинств истинно буржуазной морали. Но если недостаточно и этих доказательств, то сюда можно прибавить еще один, стоящий вне связи с каким-то историческим аналогом и политической практикой сногсшибательный случай или единственный в своем характере эдакий необыкновенный цирковой кульбит: в 1965 году начальнику ВВС США генералу Куртису Лимэю был вручен японским правительством орден Восходящего солнца Первой степени.

Это, надо полагать, исходя из непреходящих и беспорочных атрибутов буржуазной нравственности, явилось платой за то, что он во время второй мировой войны координировал, в числе других таких же богобоязненных христиан, операции по бомбардировке японских городов от которых после «ковровых» налетов авиации оставались лишь одни нарицательные имена. Кстати, в числе его «подопечных объектов» были и Хиросима и Нагасаки.

Вот почему надо полагать, что, следуя первобытным постулатам: за нанесенный ущерб пострадавший должен расплачиваться по принципу «око за око, зуб за зуб», наши далекие предки наверняка бы то здание, в котором происходило награждение Куртиса Лимэя, сразу же предали бы огню, не меньшему, чем бушевал в Хиросиме.

Но поскольку сейчас, как полагают философы, мы живем в век просвещенный и гуманный, говорить о целесообразности подобного воздаяния по заслугам ни в коем случае не рекомендуется. В данном случае полагается лишь еще раз уверить любознательного читателя, что в силу нашей с вами образованности и общности современной культуры, которой к этому времени успела напичкать нас история, нечто подобное, что в лечебной практике психиатров носит название обычной пиромании, никому из нас в голову, слава богу, не придет. Пусть никто не заподозрит меня хотя бы в косвенном подстрекательстве, ибо у меня, к счастью, пока еще не просматриваются черты, присущие разве что ветеранам французского иностранного легиона, где воспитательная работа с людьми на всем протяжении существования этой шайки огосударственных разбойников была запущена до крайности вообще.

Этот легион, если взглянуть на вопрос шире, всегда запускался в дело строго по указаниям правительства метрополии, и хотя теперь он как таковой уже давно в прошлом, для подавляющего большинства «подопечных» стран имя его в просторечии звучит до сих пор грозно. Ранее он промышлял во всех горячих точках заморских территорий, когда аборигены не возражали против того, что их земля все-таки принадлежит им, а не чужеземным пришельцам, и что создаваемые до этого свободным трудом материальные блага также в конце концов являются собственностью местных жителей, а не тех, у кого есть огнестрельное оружие, зато отсутствует какая-либо совесть и элементарная порядочность разумных существ.

Результаты «усмирительных» рейдов общеизвестны: все, что можно было бы взять себе, — бралось без разбора, а строптивые жители «опекаемых» территорий, как правило, быстренько направлялись в мир иной на свидание с предками.

При этом из-за «недостойного» поведения угнетаемого населения жестокие исполнители экзекуций еще возмущенно ворчали, выражая тем самым принципиально личное мнение, хотя действовали подчас не по своей доброй воле, а от имени «цивилизованной» метрополии.

И вот будто из подворотни вынырнул закономерный финал: отслуживший кое-где, да еще дополнительно в составе экспедиционных войск во Вьетнаме, бывший офицер иностранного легиона — некий Бокассу, оказавшись вдруг ставленником французского империализма у получившего тогда «независимость» молодого африканского государства Бурунди, немедля провозгласил себя императором и, как положено в сходной обстановке, сразу же отгрохал в столице Бужумбуре роскошный дворец, который поглотил, как преисподняя, почти весь государственный бюджет новоиспеченной империи, империи такой крошечной, что на географических картах не всегда умещается в пределах ее территории даже ее название, хотя бы и набранное типографским петитом, а значится цифрой со сноской в низу страницы.

Своих «идейных» и иных противников режима и личных взглядов на устройство вселенной современный каннибал император держал для собственных трапез как целыми особями, так и в разделанном виде с соблюдением всех правил скотобойного искусства, и не в морге, будь это во Франции или в другом каком порядочном буржуазном обществе, а по-домашнему прямо в холодильных камерах, за что, по слухам, кажется, все-таки получил свое…

С кончиной «империи» во вновь созданной республике вовсе не закончились административные и прочие порядки, заведенные прежним «императором». Тем более что на почве этнических разногласий обстановка, сложившаяся в стране, пока не движется к лучшему. Эмигрантские силы, действуя из-за границы, все врем» пытаются дестабилизировать экономику страны и вызвать еще большее противоборство между различными этническими группами населения. Закономерно, что это затронуло также политические и военные круги молодой республики.

Недавно из Дар-эс-Салама, столицы граничащей с Бурунди Танзании, на весь мир по радио и из печати снова разнеслось сообщение, что при столкновении на этнической почве, спровоцированной теми же эмигрантами которые все же проникли в страну из-за границы, только за десять дней августа 1988 года в республике Бурунди погибло пять тысяч человек.

На этот раз жертвами кровопролития оказались представители народности тутси, проживающие до сего времени в северной провинции Кирундо. Именно из этой небольшой этнической группы, составляющей около 15 процентов от общего количества пятимиллионного населения республики Бурунди, происходят все правительство и военные власти страны.

Вот вам и оппозиция! Если дело пойдет таким образом и дальше, то на карте может совсем исчезнуть даже цифра, которой это государство обозначено на Африканском континенте! Однако, несмотря на сложившуюся ситуацию, правительство республики не теряет надежды и даже публично заявило, будто оно решительно настроено на мирное урегулирование возникших проблем, что, на мой взгляд, судя по итогам «разногласий» в течение упомянутой декады, является абсолютно не оправданным оптимизмом.

Далее министр иностранных дел и сотрудничества Бурунди Сиприен Мбонимпа дополнительно разъяснил, что эти незаконные акции были предприняты с единственной целью: свергнуть правительство президента Пьера Буйоя. В последующие дни, как сообщало в то время французское агентство Франс Пресс, министр внутренних дел призвал ответственных руководителей противоборствующих этнических групп сложить оружие.

В своем официальном заявлении он обещал свободу и безопасность тем участникам волнений, которые воспримут этот призыв и прекратят кровопролитие, Тем не менее, по сообщениям из Руанды, также граничащей с республикой Бурунди, там уже находятся свыше 38 тысяч беженцев.

Кто-нибудь из читателей мысленно вдруг может задать мне вопрос: почему это уделяется столько места столь печальному событию? Спешу ответить: далеко не случайно. Как ни странно, но когда в какой-либо стране сталкиваются вплотную сколько-нибудь серьезные интересы империалистических держав, их средства массовой информации обязательно уделят этому самое что ни на есть пристальное внимание. И еще долго заголовки на всю полосу в газетах и на обложках журналов будут пестреть призывами к справедливости или, наоборот, обструкционистскими заклинаниями в пользу «пострадавших».

Правда, в этом есть еще один небольшой нюанс, относящийся непосредственно ко всей затронутой теме, но о нем будет сказано ниже. И ведь что удивительно! В эти же дни сообщениям о марше англичанина, прошедшего пешком по многим европейским странам ради защиты несчастных африканских носорогов, гибнущих, к сожалению, от пуль кровожадных браконьеров, было уделено куда больше внимания, так же как и показу во французской столице моделей женской одежды предстоящего осенне-зимнего сезона.

Не вздумайте, пожалуйста, здесь обвинить автора в какой-либо предвзятости. Упаси бог. Пусть лучше уж заранее меня простят и тот благородный англичанин, и женщины, и носороги. Я вообще далек от мысли, чтобы препятствовать столь благородным помыслам. Тем более если это касается осенне-зимних мод, то женщины становятся куда опаснее, чем носороги.

Осмелюсь лишь напомнить, что африканцы тоже люди, которые к тому же ничем не отличаются от нас, разве что цветом кожи, и в данном случае мировое сообщество, кичащееся подчас своей «цивилизацией», в разыгравшейся этнической трагедии и в связи с этим организации народу необходимой помощи, по моему мнению, скомпрометировало себя.

Внезапно, вдруг, по ассоциации, пришла в голову мысль, что, пожалуй, пример «императора» Бокассу — неплохой прецедент для зеленых, синих и прочего цвета «беретов», которых различные спец- и неспецслужбы, как диких зверей, специально натаскивают в экстремальных условиях.

Поэтому для приобретения ими необходимых пещерных навыков эту вконец одичавшую свору зачастую содержат на подножном корму: в болотах, джунглях, непроходимой местности, и все это с целью якобы борьбы против «партизан», сиречь коренного населения, которое, по мнению вдохновителей и руководителей разномастных «эскадронов смерти», наверняка «заражены» коммунизмом, но чьи условия жизни давно уж стали равны скотским, и не потому, что они будто лишены трудолюбия, а совершенно по другим причинам.

Просто, используя «законное» беззаконие, их всеми правдами и неправдами содержат как рабочий скот, в бессловесном повиновении и потом безболезненно для себя отбирают у них плоды чуть ли не рабского труда, чтобы у других, кто не бьет палец о палец, а гребет лишь проценты от грабительских займов, возник, словно сфинкс в пустыне, еще лишний миллион иль миллиард долларов, фунтов стерлингов, франков и прочая, и прочая, и прочая… Короче, кто следующий?

Все-таки, зная хорошо замашки средств массовой информации Запада, и особенно тогда, когда они вдруг вздумают кого-нибудь обвинить во всех смертных грехах, должен сказать, что они обязательно в таких случаях постараются присовокупить каннибализм пишущему, хотя и без того будут твердо уверены, что по своим убеждениям и вкусам он с давних пор последовательный вегетарианец.

Могу только заверить, что облыжно обвинить меня в каннибализме будет не так уж просто, и даже малейшая попытка в этом направлении тоже никому не принесет удачи или, по крайней мере, окажется весьма преждевременным шагом, в результате чего они тут же, не отходя от кассы, могут получить очень солидную «сдачу». То же самое их ожидает, если вдруг они вздумают все-таки затесаться в символическую компанию далеких предков по части умышленного поджога здания, где происходил из ряда вон выходящий процесс награждения за атомные бомбардировки, на что, пожалуй, вряд ли согласится хотя бы один порядочный человек.

Итак, повторяю, без «определенной» помощи со стороны к этому «мероприятию» никто не рискнул бы приложить руку, кроме лиц, потерявших элементарный стыд и совесть, и к тому же напрочь лишенных какой-либо нравственной логики. И все же…

Собственно говоря, мне пришлось завести превентивный разговор потому, что на этот счет уже есть некий исторический опыт. Пытались же американские спецслужбы унюхать «болгарский след» при покушении на папу Римского Иоанна Павла II с помощью нанятых ими же террористов.

То-то же! И как бы здорово ни был закручен этот довольно примитивный детектив с серыми, черными, а по существу сам черт не разберет с какими еще там «волками», убедить теперь в обратном или ввести в заблуждение можно лишь законченных идиотов.

И здесь в данном случае итальянские спецслужбы вместе с их западногерманскими коллегами почти ни причем. Тут они сыграли, хотя и довольно-таки фальшиво, в лучшем случае роль «подсадных уток». Зря старались. Если подойти к делу сугубо профессионально, то оценка ей однозначна: топорная работа до чрезвычайности. В подобных обстоятельствах даже такие мисс, как Клэр Стерлинг, не спасут: вдохновители, не говоря уж об исполнителях, могут остаться без пенсии.

На месте папы Римского я бы после этого благословил их не крестом, а чем-то похуже. Или, может быть, и в этом случае опять зазвучала бы на фальшивой ноте библейская заповедь: если тебя ударили по левой щеке — подставь правую. Воистину неисповедимы пути господни!

На этом, пожалуй, небольшое отступление от основной темы надо было бы закончить. Однако, чтобы «цивилизованным» странам досталось как бы всем поровну, придется все же нанести еще один своеобразный маленький штрих на весьма неприглядную панораму общечеловеческих отношений еще на одной из до сих пор «опекаемых» территорий.

Не вникая в преамбулу затрагиваемой проблемы все-таки надо полагать не совсем резонным мнение Парижа о том, что требования независимости Новой Каледонии (одной из оставшихся в мире горячих колониальных точек и одновременно заморского департамента Франции) теперь уже совершенно не следует брать в расчет.

Там, видите ли, образовалась вполне лояльная к центральному правительству местная власть, которая при помощи жандармов и войскового спецконтингента сейчас стала успешно функционировать на высшем, так сказать, «цивилизованном» уровне.

Им почему-то кажется парадоксальным и другой не менее важный аспект «демократичности» их правления, о чем беспрестанно трещат близко стоящие к правительственным кругам средства массовой информации, почему аборигены, будто бы даже в ущерб себе, никак не перестают бунтовать и всякий раз, хотя и в пределах своей территориальной автономии, все равно требуют какой-то независимости, ссылаясь причем на кем-то, наверное, выдуманную, не иначе как в пьяном угаре, «Декларацию прав человека».

Следует добавить и то, что в заморских территориях господа колонизаторы всегда и всюду были заинтересованы ходом исторического развития, но только исключительно в обратном порядке. Ко всем бедам и печалям угнетаемых ими наций, не говоря уже о каких-то мелких этнических группах, они подходили со своей шкурной меркой, причем абсолютно не заботясь об их насущных проблемах, что считалось испокон веков естественным делом.

В этом столетиями устоявшемся процессе развития как самих метрополий, так и их «подопечных» территорий между конечными целями угнетателей и угнетенных (то есть совсем разных по характеру обществ) всегда лежала бездонная пропасть. И все же, как и ранее другие обездоленные народы, канаки и по сей день добиваются реализации не на словах, а на деле «Всеобщей декларации прав человека», принятой Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 года и провозгласившей всему миру, в том числе и для них — права личности, а также гражданские и политические права и свободы.

Следует надеяться, что и эта их мечта наконец-то сбудется. Но изменение существующих социальных условий у них, на мой взгляд, может произойти лишь тогда, когда для колонизаторов будут исчерпаны уже все возможности их политической изворотливости перед мировым общественным мнением или когда в конечном итоге сам «галльский петух» клюнет в определенное место вожделенную «Марианну», которая и распорядится в конце концов по-доброму решить в их пользу очередную историческую несправедливость.

В некоторых исторических мемуарах не раз упоминалась шутка о том, что, если бы у императора Наполеона не был в тот день насморк, он выиграл бы сражение под Бородино. Хочется, чтобы прекрасная «Марианна» тоже своевременно избавилась от мешающего ей насморка и, набравшись гражданского мужества, без проволочек решила эту проблему раз и навсегда. Но теперь вернемся все же к основной теме.

Всепонимающий читатель! Приступая иногда к описанию каких-либо трагических событий в истории развития человеческого общества, приходится непроизвольно брать на себя часть вины за тех, кто в твою бытность мог принять человеконенавистнические решения, а ты не сумел ни остановить их, ни помешать их осуществлению. Поэтому и возникает, зачастую, своеобразное чувство как бы личной причастности не только к общественным событиям, но и к любой человеческой драме.

Итак, вопреки здравому смыслу и предупреждению благороднейших людей своего времени, в данном случае Альберта Эйнштейна, по приказу тогдашнего президента США Гарри Трумэна, публично проповедовавшего о непреходящих христианских добродетелях, 6 августа 1945 года на японский город Хиросиму была сброшена атомная бомба.

С непревзойденным цинизмом американских военных это злокачественное изобретение нарекли «Малышом», хотя в итоге взрыва его погибло 140 тысяч мирных жителей. А тремя днями позже, 9 августа, на другой город, Нагасаки, была также сброшена бомба с не менее циничной кличкой «Толстяк», из-за которой ушло из жизни еще 75 тысяч человек. Кроме того, оба города оказались полностью сожжены и разрушены.

В дополнение ко всем этим несчастьям в Японии из-за атомной радиации имеется теперь целая каста больных людей, именуемых «хибакуся», которые в результате возникших от радиации неизлечимых заболеваний являются на деле обездоленными существами, отверженными обществом. Общее же число пациентов, пораженных ядерной радиацией, сейчас приближается к 100 тысячам человек, и количество их отнюдь не уменьшается, а, наоборот, все возрастает.

К изложенной цепи трагических фактов присоединяется еще одна предыстория с беспрецедентной подготовкой военно-воздушных сил США и части Тихоокеанского флота к этим бесчеловечным налетам, явившимся впоследствии поводом разделения мира на два противоборствующих лагеря.

Обе атомные бомбы, предназначавшиеся для бомбардировки специально намеченных для этой цели японских городов, в середине 1945 года были готовы. С максимальными предосторожностями и сохранением необычайной секретности их погрузили на броненосный, или, как его еще называли, — тяжелый крейсер «Индианаполис», для доставки к месту базирования специального подразделения «летающих крепостей», обосновавшихся на военно-воздушной базе США, которая к тому моменту дислоцировалась на острове Тиниан в Тихом океане.

Из США крейсер направлялся под большой охраной и вначале прибыл на печально известную военно-морскую базу Пёрл-Харбор, которая после столь опустошительного разгрома в декабре 1941 года давно уже была приведена в надлежащий порядок. Здесь его эскорт был усилен отрядом субмарин большого класса и вдобавок еще целой флотилией эсминцев. И лишь с этим почти царским конвоем он направился по назначению к острову Тиниан. После кратковременной выгрузки атомных бомб, происходившей почему-то безо всякой на то надобности в ночное время, командующий местной военно-воздушной базой поутру вручил командиру крейсера приказ, переданный морским кодом из Главного штаба генерала Макартура, чтобы он единолично, что означало без какого-либо сопровождения других кораблей, тут же возвратился к месту предназначенной ему, опять-таки временной стоянки на остров Мидуэй, входящий также в состав архипелага Гавайских островов.

Так или иначе, но уже не раз приходилось констатировать почти неизбежное пересечение людских судеб и путей на нашей небольшой планете. Таким же образом это случилось и теперь. Наш старый знакомый, бывший старпом субмарины, где в свое время был командиром капитан II ранга Юкио Коно и которая в результате диверсии на дальнем рейде Сингапура пошла ко дну, Нобору Йосида после трехмесячного нахождения в офицерском резерве военно-морской базы Сасебо оказался вызван наконец в управление руководящих кадров лично к капитану I ранга Акире Кубоуре.

Тут бывшему капитан-лейтенанту, а теперь уже капитану II ранга Нобору Йосиде вручили предписание о его назначении командиром подводной лодки, только что спущенной со стапелей на воду и укомплектовывающейся сейчас судовой командой.

В вопросе о присвоении капитан-лейтенанту Йосиде следующего морского чина, вернее представления к нему, вначале в штабе базы единодушия не было, так как он в какой-то степени был причастен к гибели субмарины. Тем не менее на представлении его к следующему чину настоял старый морской самурай — сам начальник управления кадров капитан I ранга Акира Кубоура.

Свое мнение он, в частности, обосновывал тем, что укомплектованная офицерскими кадрами подводная лодка не имеет старшего по званию, ибо как и вновь назначенный на нее старпом, так и командир БЧ (боевой части) имели звания также капитан-лейтенантов. В таком случае могут статься в команде непредвиденные эксцессы по части подчиненности и дисциплины; он имел в виду известную ситуацию с тремя греческими капитанами: все в одном звании, никто никому не подчинен. Правда, при вручении документов не обошлось без отеческого внушения. Старый ворчун Кубоура не удержался и на этот раз: новый, дескать, чин обязывает Йосиду впредь не допускать промахов, но служить еще более исправно во славу Страны восходящего солнца и ее божественного императора.

Вскоре после этого капитан II ранга Нобору Йосида вышел на свободную «охоту», в тот квадрат Тихого океана, где пролегал обратный путь тяжелого крейсера «Индианаполис». Субмарина шла в надводном положении, и вдруг, ближе к полудню, впередсмотрящие обнаружили на горизонте столб дыма: это шел по пересекающемуся с подводной лодкой курсу какой-то крупный корабль.

По команде капитана субмарина тут же ушла на перископную глубину и самым малым ходом продолжала приближаться к предполагаемой цели. Произведя предварительные расчеты, Нобору Йосида для создания эффекта внезапности нападения на время убрал перископ. По истечении расчетного времени он снова поднял перископ и тут же увидел «свой» крейсер во всей его прицельной красе.

Корабль шел очень быстро, поэтому, еще раз уточнив по каталогу силуэтов, что перед ним действительно крейсер «Индианаполис», Нобору Йосида приказал срочно привести торпедные аппараты в положение «товсь!» («готовсь!»).

Подвернув субмарину параллельно курсу шедшего на всех парах крейсера, Йосида подождал, когда они сравнялись, и с расстояния трех кабельтовых приказал открыть огонь.

Через несколько секунд последовал оглушительный взрыв, отозвавшийся во всех уголках субмарины, и Нобору Йосида в целях безопасности вынужден был принять дополнительный балласт и погрузиться на максимально допустимую для подводной лодки океанскую глубину.

Минут через сорок, снова поднявшись на поверхность, Нобору Йосида через окуляр перископа увидел, что горизонт чист. По переговорному устройству он тут же передал команде субмарины поздравление с первой победой, и в ответ ему послышались восторженные крики «банзай!».

Так, первым же пуском торпеды субмарина Нобору Йосиды отправила на дно Тихого океана тяжелый крейсер «Индианаполис» — тот самый, который незадолго до этого доставил на военно-воздушную базу США, дислоцировавшуюся на острове Тиниан, атомные бомбы, предназначенные для уничтожения японских городов Хиросима и Нагасаки. Так, в результате совершенно случайного стечения обстоятельств (а быть может, по велению судьбы) Япония уже тогда, за несколько недель до своей национальной катастрофы, заранее в какой-то степени отомстила американцам за их чудовищную акцию, к свершению которой был причастен потопленный крейсер.

Девятого августа 1945 года Советский Союз объявил войну Японии, и Красная Армия вступила на территорию Маньчжурии. Японская военщина поняла, что выйти из войны, «не потеряв лица», теперь не удастся, что глубокий политический кризис и полное поражение неизбежны. Это был еще не конец, но уже началась агония, которая, к сожалению, больше всего затронула многострадальный японский народ.

Тринадцатого августа ночью в Токио в подвале бомбоубежища под председательством премьер-министра военного времени адмирала в отставке Кантаро Судзуки состоялось экстренное заседание Верховного военного совета, на котором присутствовал главнокомандующий всех вооруженных сил император Хирохито, Несмотря на отчаянное положение, сложившееся к этому времени, голоса на совете разделились, часть военных, все еще на что-то надеясь, высказалась за продолжение войны.

Но уже на следующий день император вынужден был подписать (дать) рескрипт о полной капитуляции. Однако обнародовать его милитаристы не торопились, приказа об окончании военных действий войскам не было дано. Вопреки какому бы то ни было смыслу, японское командование продолжало хитрить и изворачиваться, бои на фронтах продолжались вплоть до 2 сентября — дня официального подписания капитуляции Японией, — а в отдельных местах и значительно позже.

Наголову разгромленные, но фанатичные самураи даже много лет спустя после капитуляции продолжали считать себя находящимися в состоянии неоконченной войны. Первый, Сан-Францисский, мирный договор Япония подписала с Англией и США только 22 апреля 1952 года.

Одновременно с Сан-Францисским мирным договором США заключили с Японией так называемый «договор безопасности», согласно которому они получили право неограниченное время держать на оккупированной территории страны и вблизи нее свои вооруженные силы. В это же время было заключено «административное соглашение», по которому определялись условия размещения американских войск на японской земле.

СССР, Китай, Польша, Чехословакия, Бирма, Индонезия и ряд других государств Сан-Францисский договор не подписали, поскольку многие существенные интересы этих стран в документе этом не учитывались. Так, например, СССР был неудовлетворен договором оттого, что в нем ни слова не говорилось о возвращении Советскому Союзу Курильских островов и Южного Сахалина, хотя практически от притязаний на эти территории японцы отказывались.

Другие, не подписавшие договор страны справедливо не соглашались с тем его положением, по которому в интересах американских монополий ущемлялись права Японии, особенно во внешней торговле. Это делалось для того; чтобы не был своевременно возмещен ущерб тем странам, которые наиболее пострадали от японской агрессии. Хотя в договоре и признавались обязательства Японии по уплате репараций, однако размеры их не указывались, а только лишь предоставлялось «право» урегулировать вопрос о претензиях к Японии путем двусторонних переговоров.

США и здесь основательно позаботились о своих узкоэгоистических интересах, грубо и цинично проигнорировав интересы других, пострадавших от минувшей войны стран.

Старое правило империалистов — вносить как можно больше юридически и в любом другом смысле спорных вопросов в любые соглашения, тем более имеющие долгосрочный характер, — сработало и на этот раз. «Мутная вода» в подобного рода документах нужна этим политикам, конечно же, для того, чтобы удобней было в ней добывать свой «улов», говоря иначе — чтобы впоследствии, пользуясь разночтениями, темными, неясными формулировками, свободно манипулировать положениями этих документов, сталкивать лбами заинтересованные стороны и, как бы оставаясь в стороне, в тени, извлекать свою максимальную выгоду.

Лазейка, которую неспроста оставили в Сан-Францисском мирном договоре США и Англия, а также присоединившиеся к ним страны, чье участие в войне против Японии носило чисто символический характер, быстро пошла в «дело». Она, эта лазейка, состояла, как уже было сказано, в том, что в статьях договора не предусматривалось возвращение СССР территорий Южного Сахалина и гряды Курильских островов, окаймляющих с востока внутреннее Охотское море. Нежелание учесть этот законный интерес великой страны-победительницы и стало главкой причиной того, что мирный договор между СССР и Японией, который окончательно подвел бы итоги второй мировой войны на Дальнем Востоке и дал бы дополнительный мощный стимул для развития добрососедских отношений между этими странами, до сих пор так и не заключен.

Во многом надуманный этот вопрос о «северных территориях», по сей день поднимаемый японским правительством, имеет свою древнейшую и непростую историю…

Одна из наиболее достоверных научных версий утверждает, что конгломерат японских племен сформировался в III–IV веках нашей эры. Значительно позже, чем в других просвещенных странах Востока, примерно на рубеже VII–VIII века, на японских островах установился военно-феодальный общественный строй.

После незавершенной буржуазной революции Мэйдзи исин в 1867–1868 годах власть в стране захватил помещичье-буржуазный блок. Империализм в его современном виде (вместе с вытекающей из него производной — японским милитаризмом) сложился как общественно-политическая формация в конце XIX — начале XX столетия.

Сами же племена, обосновавшиеся в начале нашей эры на японском архипелаге, являлись пришельцами с островных территорий, которые принято теперь именовать в их современном виде как страны Южных морей. Сформировавшееся в дальнейшем название союза японских племен — «Ямато» — чаще всего употреблялось и продолжает употребляться в сугубо националистическом аспекте и в известном смысле звучит как синоним «японского духа».

Не говоря уже о «северных территориях», на которые совершенно незаконно претендует вновь поднимающий голову японский империализм, даже самый северный из крупных островов японского архипелага — остров Хоккайдо, впервые начал заселяться японцами лишь в XV–XVI веках, когда на нем полными хозяевами уже были его коренные жители айны и у них существовало довольно сильное княжество Мацумаэ.

По своей тектонической структуре прерывистые цепи Курильских островов являются образованиями чисто вулканического происхождения, которые расположились двумя параллельными грядами, называемыми Большой и Малой, и протянулись от южной оконечности Камчатки на юг, на расстояние почти в 1200 километров вплоть до острова Хоккайдо, в сущности, в течение всего периода новейшего времени они принадлежали русским, да и открыты они были русскими землепроходцами.

Впоследствии они же частично заселили находящийся уже на Американском континенте полуостров Аляска, который в 1867 году буквально, что называется, «за шапку сухарей» царское правительство продало Соединенным Штатам Америки.

Главный камень преткновения — Курильские острова (Курилы), находясь на границе Тихого океана и Охотского моря, еще не так давно были абсолютно пустынными островами, и на них не проживало ни единой, не только японской, но и вообще какой-либо иной, человеческой души.

Эту историческую истину убедительно подтвердили и японские исследователи, которые, вопреки устремлениям милитаристов и реваншистов всех мастей, не только со знанием дела, но и вообще объективно, добросовестно подошли к изучению этой больной проблемы.

Впрочем, проблемы не такой уж и больной, как это может показаться на первый взгляд, потому что для промышленно развитой Японии Курильские острова сколько-нибудь серьезного экономического, да и демографического значения не имеют. Потому что, например, даже входящий в состав государства большой (примерно 1/5 территории) остров Хоккайдо до сих пор остается почти незаселенным: плотность населения на нем — всего лишь около 70 человек на квадратный километр, в то время как средняя по стране плотность населения — 320 человек.

Так что вряд ли голые, скопившиеся у берегов скалы и полупустынные, покрытые скудной тундровой растительностью пространства этих островов способны стать предметом страстных вожделений японской нации.

Но вот зато у милитаристов Курильские острова, вне всякого сомнения, вызывают повышенный интерес как потенциальные объекты военно-стратегического характера, обладание которыми может создать угрозу для советского Дальнего Востока, возможность с позиции силы оказывать «давление на Москву».

Мало того. Время от времени поднимаемый ажиотаж вокруг пресловутых «северных территорий» необходим правящей верхушке Японии, так сказать, для внутреннего употребления, для того чтобы с его помощью постоянно поддерживать на определенном уровне шовинистический угар в своей стране.

Другим не менее печальным поводом для размышлений является уже довольно зримая опасность возрождающегося в Стране восходящего солнца ультрасовременного национализма, Давно уже многие представители левых сил Японии безо всяких обиняков утверждают, что политическое воздействие неонационалистов на японский народ, хотя пока и медленно, но зато неуклонно продвигает страну в сторону к новой пропасти — оголтелому милитаризму и авторитарной тирании.

Главная же и, пожалуй, самая опасная в перспективе тенденция состоит в том, что основными застрельщиками этой политики, как ни странно, выступает правящая либерально-демократическая партия и ее лидеры.

И все-таки наиболее опасным прецедентом для современной Японии может стать возрождающийся расизм. Опасным прежде всего для самого японского народа, ибо абсолютно справедливо свидетельствуют ветераны минувшей войны (в двухтомном издании их воспоминаний под названием «Трижды подчистую»), что уже три раза императорская армия разоряла свою страну до основания, сжигала дотла.

«Япония… может исчезнуть «начисто», если те, кто ею правит, наконец не извлекут поучительных и трагических уроков из прошлого!» — предупреждают в своей книге ветераны.

Большую тревогу у прогрессивной мировой общественности вызывают участившиеся сообщения средств массовой информации о том, что уже около половины японцев сейчас верит в превосходство над всеми другими народами «расы Ямато». Конечно, около половины народа — это еще несравнимо меньше, чем до войны, но и это уже довольно тревожный симптом, потому что число подобным образом мыслящих людей в Японии продолжает быстро расти, Так, например, общественный опрос, проведенный газетой «Асахи» в 1983–1984 годах только в двух кварталах Токио, показал, что уже целых 80 процентов токийских жителей считают, что «японский народ относится к высшим расам мира».

Об этом же говорит и периодическая печать в других странах Востока, которая вполне обоснованно выражает беспокойство по поводу воинственных и откровенно расистских высказываний японских лидеров. Вторично процитируем гонконгский журнал, где писалось в одном из июньских номеров за 1987 год: «Будьте осторожны, если японские политические деятели или философы начинают разглагольствовать о сущности японского духа. Ведь когда японцы заводят речь об исключительности и божественности своей нации, неминуемо жди беды. Свидетельство тому — события последних месяцев: шовинистические заявления бывшего министра просвещения М. Фудзио, расистские выпады премьер-министра Ясухиро Накасонэ в адрес национальных меньшинств США и коренных жителей Хоккайдо — айнов, шумиха вокруг посещения храма Ясукуни, где погребен прах главных военных преступников, и т. д.». «Каковы же причины, — задает вопрос журнал, — возрождения японского милитаризма и национализма? Где его корни?»

Вопрос этот, задаваемый журналом, надо признать, весьма злободневен, и ответить на него требуется обстоятельно и откровенно, невзирая на лица — всем, кто еще продолжает верить в японскую исключительность; как всему народу Японии в целом, так и стоящим особняком его политикам и философам, а заодно и той реакционной части мировой общественности, которая подстрекает и до сих пор продолжает поддерживать безграмотные расистские и другие подобные лживые устремления, выдаваемые за «научные» откровения новейшего времени. Рассмотрение, анализ затронутой здесь нами проблемы следует начать издалека, Вначале настоятельно требуется выяснить, что же такое настоящий расизм, какое влияние он может оказать и оказывает на развитие современного общества, и что же в конечном счете ожидает эту теорию и ее практическое применение в будущем. Надо также хотя бы кратко разобраться в сущности тех, кто эти человеконенавистнические концепции защищал и продолжает защищать, кому они выгодны, а также вопрос: почему и как по вине расистов в значительной степени тормозится поступательное движение человечества к той цели, которую оно себе наметило: к торжеству добра, справедливости и счастья…

Как трактуют прогрессивные энциклопедии, расизм есть «совокупность антинаучных концепций, основу которых составляют положения о физической и психической неравноценности человеческих рас и о решающем влиянии расовых различий на историю и культуру общества, об исконном разделении людей на высшие и низшие расы, из которых первые якобы являются единственными создателями цивилизации, призванными к господству, а вторые не способны к созданию и даже усвоению высокой культуры и обречены на эксплуатацию».

Впервые эту расистскую концепцию выдвинул в середине XIX века француз Ж.-А. Гобино, который объявил арийцев «высшей расой». Несколько позже его идеи стали тесно смыкаться с другими реакционными теориями, а именно: с социальным дарвинизмом, мальтузианством, а также евгеникой, которая на первых порах преследовала гуманные и прогрессивные цели, то есть изучение влияний, могущих улучшить наследственные качества, в том числе здоровье, умственные способности и одаренность будущих поколений.

Поначалу принципы евгеники были сформулированы в 1869 году Ф. Гальтоном, после к этому направлению примкнули Д. Хайкрафт и Б. Кидд — в Великобритании, Ж. Лапуж — во Франции, Л. Вольтман, X. Чемберлен и О. Аммон — в Германии.

Апологеты фашистской расовой теории Юлиус Штрейхер и Альфред Розенберг, перефразировав их высказывания на свой лад, бессистемно перемешав их с положениями трудов Ницше и Хайдеггера — этих основных идеологов германского фашизма и японского крайне националистического милитаризма, — использовали их как оправдание расизма во всех его проявлениях при проведении политики экспансий и откровенного геноцида по отношению к другим народам.

После небольшой прелюдии к рассмотрению истоков расизма пора уже осветить и некоторые аспекты японского шовинизма, а также прочно укоренившихся в Японии расовых предрассудков, имеющих к тому же свою во многом индивидуальную, своеобразную национальную специфику.

Следует выяснить, почему националистически настроенные японские идеологи, вместе с философами различных направлений, в своих постулатах принципиально не ушли от потерпевших поражение бывших европейских собратьев и, таким образом, продолжают вести себя в том же ключе, буквально вдалбливая в головы обывателей теории об исключительности японской нации, подкрепляя их якобы «научными» выкладками, многие из которых носят явно доморощенный характер.

Так, например, эксперт по антропологии и истории культуры из Киото Такэси Умэхара разработал «теорию» о духовных достоинствах японской цивилизации. Конечно, грешно было бы о процессе исторического развития любого народа говорить только с критических позиций. У каждого из них своя история, свои традиции, которые основаны на собственных материальных и духовных ценностях, и чаще всего в порядке мирного общения дополнительно обогатившиеся при помощи других народов. Тем не менее уровень материальной и духовной культур большинства населяющих нашу планету народов зачастую к тому же колеблется, иначе говоря, в их структурах наступают спады и всплески, хотя и с постоянной тенденцией неуклонно стремиться в гору.

Поэтому, чтобы на определенном промежутке исторического цикла этих культур дать исчерпывающую и правильную оценку происходящей динамике роста, в каждом отдельном случае соответствующий этап должен быть детально изучен и потом только можно будет сформулировать объективные и научно правдивые исторические выводы о нем.

При этом ортодоксальный подход по итогам рассмотрения данных вопросов тоже противоречил бы материалистическому мировоззрению и, более того, оказался бы с любой точки зрения глубоко ошибочным да и попросту говоря — неуместным. Таким образом, единственно верным критерием, позволяющим избежать целого сонма ошибочных и субъективных суждений в оценке духовного развития общества, с непременным анализом и синтезом всех вопросов, может быть только наука.

Наука потому и называется наукой, что ею используются все направления и отрасли человеческого знания, в которых, кроме диалектически сформулированных прогнозов и гипотез, всегда присутствует здравый человеческий смысл, обусловленный объективными реальностями природного бытия во всех его проявлениях.

К сожалению, буржуазная ученость постоянно игнорирует эти положения и, надеясь на идеологический субъективизм, все стороны окружающей их капиталистической действительности сводит к сублимации божественной воли (Ницше) и к другим мистическим проявлениям. В общем, чем путанее, тем будто бы вернее и глубже.

Подобные толкования происходят потому, что реакционная буржуазная философия, так же как и ее политические концепции, всегда имели и продолжают иметь строго направлений классовый характер, который, видоизменяясь в меру достаточной необходимости, всегда верой и правдой служит эксплуататорскому классу, ибо в противном случае всякого рода иных ученых просто не станут содержать на их откровенно идеологических должностях.

Поэтому-то зачастую даже идеалистический подход этих «ученых» к решению тех или иных проблем носит уклончивый или, хуже того, заведомо лживый и уродливый характер. За примерами не надо ходить далеко. Тот же Такэси Умэхара, о котором уже шла речь, считает, что истоки японской культуры исходят из глубины столетий и имели место задолго до влияния на народ Ямато китайской цивилизации.

Он также пытается утверждать, будто процесс формирования японской нации насчитывает около ста веков. Не ссылаясь на источники, Умэхара не без патетики отмечает, что хотя этот период и не отмечен развитием каких-либо материальных ценностей, зато характеризуется рождением некоей «духовной культуры», и будто бы упомянутый доисторический дух жив в сознании японцев и по сей день.

Одно из довольно серьезных изданий, практикуя на своих страницах определенный плюрализм мнений, конечно строго в буржуазных рамках, гонконгский еженедельный политико-экономический журнал, на который автор, быть может, иногда излишне часто ссылаемся — «Фар Истерн экономик ревью», освещающий проблемы Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, и то не мог выдержать подобного лицемерия.

В одном из июньских номеров 1987 года на его страницах было сделано по этому поводу довольно-таки ехидное замечание: «…если говорить о культуре аборигенов Японских островов, то ее истоки следовало бы искать у айнов Хоккайдо или у коренных жителей островов Окинава, находящихся в данное время на грани вымирания».

Читая опусы Умэхары, этого новоявленного «специалиста» в области необыкновенности воззрений, не перестаешь удивляться, чего же в них больше: невежества, лжи или, попросту говоря, самого заурядного нахальства. Ведь не только «экспертам по антропологии и истории культуры из Киото», а даже любому смертному известно, что любая духовная культура любого народа зиждется на материальном фундаменте, и, чтобы хоть что-то обосновать, необходимо иметь хотя бы элементарные факты. А их-то, фактов, в историософских построениях этого «ученого» как раз и нет.

И все же эти выкладки Умэхары, как ни странно, всерьез заинтересовали правящие круги современной Японии. Дело дошло до того, что ему предложили создать «институт японологии» в Киото. «Сегодня настало время, — заявлял бывший премьер-министр Ясухиро Накасонэ, — вновь утвердить национальную самобытность…»

Кстати, то, что при этом имел в виду господин Накасонэ, если его попытаться на минуту учесть как историческое понятие, прямо и косвенно смыкается с обычным расизмом.

И дело даже не в том, что оно не выдерживает сколько-нибудь серьезной научной критики. Главным тут является то, что эта пропагандистская идейка противоречит здравому смыслу, То есть «все это было бы смешно, когда бы не было так грустно», Давно пора бы уже понять лидерам и главам всевозможных философских направлений (материалистических в том числе), что любая духовная культура на любой ступени ее развития сама по себе никогда не возникала и не может возникнуть на пустом месте. Но лучше, пожалуй, все по порядку.

Когда на определенном историческом отрезке времени происходит различное по характеру и достоинствам качественное накопление материальных ценностей, которые потом, на их высшем этапе, все чаще и чаще и неизбежно переходят в другое качественное состояние, только тогда начинает создаваться и развиваться по восходящей линии духовная культура народа.

Непременным условием этого процесса обязательно является тесное, а иногда (в силу некоторых исторических обстоятельств) более или менее разобщенное содружество отдельных наций, народностей и даже небольших отдельных этнических групп, в данном случае примыкающих близко к этой культуре. И все же национальная культура не может быть везде однозначной. Наиболее высокий уровень духовности народа в его обширном понимании достигается там, где придают огромное значение развитию не только прикладных, по и фундаментальных исследований в различных отраслях науки, всех видах искусства и всеобщем просвещении.

Ибо, чтобы находиться на передовых рубежах прогресса, необходим значительный удельный вес именно собственных открытий и изобретений, создание разнопрофильного диапазона духовной культуры, в которой к тому же, как обязательный компонент, должна присутствовать высокая степень абстрактного мышления.

Поэтому там, где какой-либо народ придает хоть какое-то значение расовым различиям и угнетает другой народ, свободы не может быть не только для народа угнетенного, но и для народа угнетающего.

Общество, в котором господствуют предрассудки о неполноценности каких-либо наций, неизбежно придет к деградации. В качестве примера недостаточного развития материальных ценностей, не обеспечивающего высокой духовной культуры, может служить музыкальный инструмент муккури.

Распространенный испокон веков в Азии, на Японских островах и у северных народов СССР, этот с одной струной и. без ладов щипковый инструмент, звучащий постоянно только на одной ноте, не дает возможности воспроизвести музыку, к примеру, Листа или Чайковского.

Для этой цели требуются набор различных инструментов с широкой октавой звучания, а так же, как необходимый атрибут высокого исполнительского музыкального мастерства — нотная партитура. Не будь холста и красок, Леонардо да Винчи не смог бы создать «Мону Лизу», а не шло бы строительство монастыря Санта-Мария делле Грацие в Милане, он не сотворил бы для его трапезной своего шедевра — картины «Тайная вечеря».

Это также относится к письменности, которая всегда являлась по мере развития цивилизации как бы целеустремленно пополняющейся кладовой роста духовной и, параллельно ей, той же материальной культуры.

Так что, возвращаясь к разговору о концепции Умэхары, утверждающей «рождение японской духовной культуры еще до развития каких-либо материальных ценностей», необходимо вновь сказать о ее полной абсурдности.

А теперь, основываясь на трактовках руководителя Центра японологии в Киото того же господина Такэси Умэхары, попробуем разобраться хотя бы вкратце с истоками японской цивилизации.

Культурно-историческая периодизация, установившаяся в науке где-то на рубеже XVIII–XIX века и несколько позднее четко очерченная американским буржуазным историком и этнографом Льюисом Генри Морганом, говорит о трех эпохах развития человечества: дикость, варварство и цивилизация.

Эта периодизация была условно принята также и Фридрихом Энгельсом, давшим весьма высокую оценку научным трудам Моргана, который «в границах своего предмета… вновь открыл Марксово материалистическое понимание истории…». Будучи исследователем первобытного общества, Морган самостоятельно пришел к убеждению в идее прогресса и единства исторического пути развития человечества.

Можно сказать, конечно, что периодизация, которая существует вот уже больше ста лет, несколько устарела. Быть может, это так и есть, но в таком случае нам остается утешать себя той надеждой, что, как обещают некоторые справочники, недалек тот день, когда в исторической науке будет разработана новая, более совершенная периодизация человеческой истории.

Ну а пока, если уж говорить о научном материализме, то следует сказать, что великие умы современной цивилизации независимо друг от друга и почти одновременно пришли к правильным выводам. Имея в виду этот факт, приходится лишь сожалеть о том, что ныне, на рубеже XXI века, так называемые «ученые» и «эксперты» вновь отваживаются открыто пропагандировать человеконенавистнические концепции, которые сродни разве что воззрениям гитлеровских военных преступников и их нынешних последователей — разного рода и сорта неомилитаристов — таких, например, каковым является один из деятелей националистической группировки «Кокумин Кайги» публицист М. Исидзука, который в одной из своих недавних статей заявил буквально следующее: «В XIX столетии Великобритания создала международный экономический порядок и возглавила его. В XX веке то же самое сделали американцы. Настало время, чтобы Япония изобрела такую международную систему, которая отразила бы ее величие и стратегические интересы».

Яснее не скажешь. К этому хотелось бы добавить лишь то соображение, что поезд всемирного насилия ушел навсегда, и никому никогда не удастся вернуть его обратно. В мире нет таких сил, которым удалось бы колесо историй повернуть вспять…

Итак, на основе исторических данных и проведенных исследований, имеются все основания утверждать, что у японцев первые проявления духовной культуры возникли не «порядка ста веков назад», как это пытается доказать Такэси Умэхара, а значительно позже. По сравнению, например, с Китаем, та же упоминавшаяся здесь письменность в Японии возникла более двух тысяч лет спустя и то лишь на основе китайских иероглифов.

И хотя позже японское идеографически-фонетическое письмо было упрощено и доведено до 1850 знаков, не считая дополнительно применяемой на изменяемые части слов азбуки кана катакана и хирагана, о каком-либо приоритете в части духовной культуры по отношению к другим народам не приходится говорить.

Из Китая же проник на территорию Японии и буддизм, ставший новой и основной японской религией. Но еще до этого он возник на рубеже VI–V века до н. э. в Индии, расцвет его продолжался вплоть до I тысячелетия н. э., и только в конце этого относительно условного отрезка времени начал распространяться на Юго-Восточную и Центральную Азию, а также отчасти на Среднюю Азию и Сибирь.

Распространившись на Японских островах, буддизм в конечном счете оказал значительное влияние на местные верования, в частности на государственную религию будущего — синтоизм, который в результате синтеза двух религий со временем приобрел сугубо японские национальные черты.

Более поздний период в развитии процессов по приобщению японцев к эпохе цивилизации, к той, которая для других народов, проживающих на континенте, уже была прошедшим этапом, в первую очередь объясняется оторванностью Японских островов от Азиатского материка и обусловленными этим обстоятельством трудностями в экономических и культурных связях…

Таковы только некоторые факты, убедительно опровергающие непомерно претенциозные учения некоторых идеологов и апологетов современного японского милитаризма о некоей особой, самой якобы древней и самостоятельной духовной культуре нации Ямато, нации будто бы в культурном и расовом отношении уникальной.

Здесь отдельные, пусть и значительные экономические успехи страны еще ни о чем не говорят. Причины и следствия этого, на первый взгляд, казалось бы даже парадоксального явления более чем известны. И если кое-кто продолжает считать, что рост количества и качества выпускаемого совокупного общественного продукта в Японии достигнут будто бы из-за исключительной одаренности нации, то здесь этот «кое-кто» впадает в обыкновенный шовинизм и расизм.

Да и дело тут вовсе не в техническом прогрессе. Как уже здесь говорилось, до второй мировой войны количество и качество японской промышленной продукции были намного ниже мировых стандартов, не говоря уже о военной технике, которая в то время застыла где-то на уровне 30-х годов. Но, несмотря на это, японская военщина всюду рвалась в бой, спекулируя тогда на другом, на беспредельной вере в «божественность» императора со всеми вытекающими отсюда патолого-идеологическими последствиями, прикрываясь насквозь фальшивым лозунгом «Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания» под эгидой, разумеется, Японии.

Тогда, к моменту начала второй мировой войны, большинство населения внутри страны хоть и на время, но все же одурачить сумели, однако вне Японии ни в одну из милитаристских и шовинистических концепций японцев не верил никто.

В изысканиях по вопросу об «исключительности японской нации» кроме антрополога Такэси Умэхары задействованы и другие философы — вроде Тадао Умэсао, директора национального этнографического музея в Осаке, в котором в настоящее время размещен Центр японологии. Сотрудник этого учреждения биолог Киндзи Иманиси на полном серьезе утверждает, что, когда японцы общаются с обезьянами, у последних, как закономерность, возникает обостренное чувство восприятия деталей окружающей среды.

В том же центре эксперт по японской культуре Уэяма, нимало не смущаясь, обнародовал данные своих опытов, согласно которым шимпанзе, обитающие в ареалах Европы, будто бы более рациональны, эгоистичны, нежели те из них, которые живут на Востоке, и «склонны к действиям в духе одного из направлений буддизма, присущего исключительно японцам, — дзэн-буддизму».

Подобные «философы», как однажды справедливо заметил журнал «Фар Истерн экономик ревью» в тех статьях, часть из которых уже цитировалась, теперь образуют так называемую «киотскую школу», чье кредо активно направлял и поддерживал бывший премьер-министр Японии Ясухиро Накасонэ.

Когда одного прогрессивного японского журналиста спросили, что он думает относительно опытов, проводящихся в «киотской школе», тот после некоторого раздумья ответил: «Конечно, чтоб это сказать, нужна неуемная зоологическая фантазия, скрытые истины которой обычно выплескиваются после седьмой чашки сакэ. Но, чтобы этому верить, необходимо уже выпить на три чашки больше, причем в неоднородной смеси, или, как говорили раньше у вас в России: «ерш, медведь», а попросту — какой-нибудь дьявольский коктейль».

Тут, как говорится, комментарии излишни. Все тут предельно ясно: и сами концепции, и оценка их нормальным, здравомыслящим человеком…

В средневековых японских хрониках, так называемых «Кодзиках», много говорилось о варварах, военно-феодальных японских правителях, сегунах и самурайских подвигах, а также подробнейшим образом описывались генеалогические древа «потомков богов» — японских империалистов, между прочим до самого 1868 года никогда не обладавших реальной государственной властью.

И только лишь в 1868 году, когда помещичье-буржуазная революция Мэйдзи свергла власть сегунов из феодального рода Токугава, она тут же в законодательном порядке восстановила абсолютную власть императора. После этого переворота в верхах к власти пришло буржуазное правительство во главе с Мацухито. Несмотря на сохранение феодальных пережитков, которые по существу в «обновленном» обществе оставались еще очень сильны, централизованное правительство тем не менее вплотную занялось проведением в стране буржуазных социально-экономических преобразований, Всемерно укреплялась власть императора и быстрыми темпами происходила консолидация отдельных капиталистических промышленных объединений.

С этого периода Япония прочно встала на путь капиталистического развития, вследствие чего в ней стала бурно процветать военная промышленность. Быстро возникали и крепли разносторонние внешние связи. Молодой и уже агрессивный японский капитализм, наращивая военные мускулы, не забывал и о соответствующей идеологической обработке «вновь возрожденной» Страны Ямато.

Наряду с насаждением культа, обожествлением императора, в народе одновременно создавалась иллюзия «кровного родства» всех японцев или, иначе говоря, тех милитаристско-националистических тенденций, которые в конечном счете привели страну на исторически уже проторенную тропу великодержавных экспансий.

Каких именно экспансий, всем известно. Но и сейчас определенные круги японского монополистического капитала не перестают мечтать о возрождении военной мощи Японии, предпринимая для этого все возможные меры и ухищрения, не останавливаясь даже перед попытками изменить те статьи конституции, которые недвусмысленно запрещают создание армии большей, чем это необходимо для обороны.

В качестве подпорок к этим мерам делаются и попытки вновь возвести синтоизм в. ранг государственной религии, Отвергая обвинения в разгуле национализма, или, как его окрестила прогрессивная печать Японии, «минд-зокусюги» («расовый шовинизм»), неомилитаристы и реваншисты твердят о необходимости из принципиальных соображений восстановить «истинно японские» древние традиции. И с попустительства властей шумные эти националистические шабаши принимают характер всеобщих стихийных бедствий, этаких напоминающих лавины и сели пандемий (панэпидемий).

То же самое происходит и с восстановлением культа «божественного императора», который, как считает японская националистическая школа Тэцуро Васудзи, является «олицетворением могущества нации». Впитывая эти высказывания, другие шовинисты также не желают отставать от теории и практики подобных явлений. Дело дошло до того, что еще в конце 70-х годов правая религиозная организация «Нихон о Мамору Кай» добилась легализации системы летоисчисления по годам правления императора Хирохито в эпоху «Сёва».

Впечатление создается такое, будто все, что сразу же после капитуляции провозглашала прогрессивная печать, теперь напрочь предано забвению. Основательно забыто ныне и то, что в те же дни, после окончания войны, в общественном мнении всех цивилизованных стран японский император был заклеймен как преступник номер один. Так вот, чем впадать в преждевременный склероз, лучше бы все правые и те, кто правее правых, и крайне правые вспомнили бы о том, как не так уж давно на острове Кюсю японские медики проводили свои чудовищные эксперименты над американскими военнопленными.

Хотя прошло уже без малого 45 лет, но и сейчас еще кровоточат физические и моральные травмы у бывших узников концлагерей, и все другие оставшиеся в живых полны печальных воспоминаний о прошедшей трагедии. Недавно один из бывших пленных, англичанин Джек Эдвардс, в своей книге опубликовал новые свидетельства об условиях содержания узников в концлагере «Кинкасэки», располагавшемся в ту пору на острове Тайвань. Он обстоятельно рассказал об издевательствах, пытках, преднамеренном насилии во всех палаческих аспектах над человеческой личностью, которые по применяемым методам ничем не отличались от действий изуверов в гитлеровских застенках.

Больше того, к этим мучениям оказались причастны милитаристские круги Японии, которые, чтобы скрыть следы чудовищных преступлений, издавали приказы об уничтожении узников всеми средствами, с применением виселиц, автоматов, отравляющих веществ и даже газов, таких, как «Циклон-Б», применявшийся в Освенциме, Маутхаузене и прочих концлагерях фашистской Германии.

В прилагаемых к приказам инструкциях давались конкретные рекомендации, в которых не исключалось уничтожение людей группами путем применения для этой цели взрывчатых веществ, и многое другое. Лейтмотив всех этих зверских документов: «Ни один не должен спастись». Именно так — «Ни один не должен спастись» — озаглавил вышедшую в 1988 году в Гонконге свою книгу Джек Эдвардс.

Примечательно, что до настоящего времени японская военщина всячески отрицала факты применения способов истребления пленных, подобных таким, какие имели место в Европе. Знаменательным является и тот факт, что кому-то, видимо, нужно было обязательно скрыть творившиеся беззакония, так как неоднократно попадавшиеся в руки следственных органов, занимавшихся делами главных японских военных преступников, эти документы по непонятным причинам не были обнародованы на заседаниях Международного военного трибунала в Токио.

Было бы также куда порядочнее, если бы вместо объявления семерки главных военных преступников «святыми великомучениками» и возведения их в ранг «божеств — хранителей Японии» был поставлен памятник зверски замученным военнопленным. Ни одна еще американская женщина, не дождавшаяся своего сына или мужа из плена, так же, как и их жены и невесты, до сих пор не верят, что их Джек, Джон или Роберт погибли, поскольку все попавшие в плен обычно зачислялись в разряд пропавших без вести.

Надо полагать, что японское командование превосходно знало о беспримерном нарушении международных конвенций о содержании военнопленных, хотя под этими документами стояли подписи и представителей императорской Японии. По окончании войны все военнопленные должны были возвратиться на родину, однако никто из них не вернулся, хотя и не погиб на поле боя, Не дают покоя современным неомилитаристам и мечты о возрождении былой «мощи» Японии, и господстве над другими народами, и более того над всем миром. Но этим мечтам уже теперь никогда не суждено сбыться!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Агония секретной операции «Тени Ямато»

Когда на дальнем рейде Сингапура произошла катастрофа подводной лодки, выполнявшей секретную миссию, это создало массу непредвиденных и порой непреодолимых препятствий для всех, кто затем пытался построить японский вариант ФАУ-1.

Восстановлением и новым проектированием недостающих частей рабочих чертежей (которые оказались безнадежно испорчены морской водой) занимались теперь лучшие инженерные силы нескольких дочерних машиностроительных фирм и прикомандированные для этой цели специалисты-технологи.

В то же время непрекращающиеся со стороны англо-американской авиации бомбардировки по всей территории метрополии понудили императорскую ставку и оба японских генеральных штаба поторапливать непосредственных исполнителей настолько, что бесконечные понукания с их стороны вконец издергали ведущих руководителей групп конструкторов, а двое из них даже вынуждены были лечь в госпиталь с однозначным диагнозом: предельное нервное истощение.

И вот наконец-то опытный образец был готов. Это событие произошло в конце июня 1945 года, спустя месяц с лишним после того, как безоговорочно капитулировала гитлеровская Германия, что, конечно, еще более затруднило окончание работ по ФАУ-1. И все же хоть и лихорадочными скачками, но дело двигалось по накатанному ранее руслу: в целях налаживания поточного строительства управляемых ракет реконструировались технологические линии, а на головном машиностроительном заводе фирмы «Мицубиси дзюкогё» срочно обустраивался главный конвейер.

Однако трезвая оценка обстановки не вдохновляла уже ни научных работников, ни военных чинов. Все ясно понимали: война в перспективе проиграна, и никакие ракеты не в состоянии спасти ни агонизирующую, разрушаемую вражеской авиацией промышленность, ни вооруженные силы империи, ни сам японский народ от неизбежного поражения. Тем не менее везде поддерживался достаточный порядок, основанный на строгих законах военного времени, все шло своим чередом: насильно мобилизованное население разбирало руины разрушенных зданий, полуголодные дети продолжали посещать школу, там где она еще не была сожжена или разрушена, а их родители трудились на благо всепожирающего молоха войны и своего «божественного» императора.

И вот после всех нервотрепок наступил долгожданный день испытаний опытного образца ракеты.

Было это на ракетном полигоне Иокусуке. Двигатель, снаряженный ракетным горючим, отказал сразу после пуска, и ракета, едва взлетев, рухнула на землю, рассыпалась на части, превратясь в груду искореженного металла и вдребезги разбитых приборов. Естественно, что находившийся в носовой части ракеты летчик-смертник погиб.

При докладе вышестоящему руководству это и явилось официальной версией неудачи. Однажды, уже после войны, находясь в кругу своих единомышленников, об этом рассказал бывший начальник управления по вопросам военного производства фирмы «Мицубиси дзюкогё» и в то же время ведущий инженер испытательных экспериментов Тадахиро Ямада.

Согласно просочившимся в печать его утверждениям, которые лишь слегка приоткрывали завесу над этой ранее тщательно оберегаемой государственной тайной, он вместе с другими специалистами фирмы и офицерами из штаба ВВС 7 июля 1945 года руководил испытательным полетом управляемого камикадзе опытного образца ракеты ФАУ-1.

На самом же деле обстоятельства гибели опытного образца ФАУ-1 и управлявшего им камикадзе, унтер-офицера Сабуро Касуя, сложились совершенно иначе.

Взлетев над полигоном Иокусуке, ракета «Сюсуй», заправленная многократно испытанным до этого ракетным горючим, пролетела почти над всей испытательной площадкой и уж потом, внезапно, круто изменив направление, врезалась в наблюдательную вышку, которая была построена несколько в стороне от первоначально намеченного горизонтального курса с целью промежуточного слежения за выдерживаемым расчетным направлением полета.

Вместе с унтер-офицером Сабуро Касуя погибли, сгорели в огне начавшегося пожарища все наблюдавшие за взлетом ракеты — довольно большая группа старших офицеров из штаба ВВС и гражданские специалисты от фирмы-производителя. На месте катастрофы в течение получаса с необыкновенной силой бушевал огненный смерч, после чего от ракеты и вышки кое-где остались лишь разбросанные взрывом дымящиеся головешки.

Находившийся на контрольной стартовой вышке главный специалист Тадахиро Ямала не пострадал. Легким испугом отделался и находившийся рядом с ним один из многочисленных флигель-адъютантов императорского дома. Если бы даже управляемая камикадзе ракета не попала в наблюдательную вышку, то все равно смерть пилота была бы неизбежной, так как катапультирование в ней технически не предусматривалось.

И тем не менее в данном случае серьезных дефектов, которые явились бы причиной такого скандального провала и которые хотели бы скрыть руководители испытаний, просто не существовало, потому что к концу испытательного цикла были налицо по меньшей мере восемь дававших гарантию успеха обстоятельств и условий.

1. Принципиальная схема устройства ракеты в основном уже была отработана немецкими учеными и опробована ими при бомбардировках Англии, в частности Лондона.

2. Составляющие ракету узлы, агрегаты, детали, так же как и приборы, в том числе и автономного назначения, двухкратно и трехкратно подстраховывались блокирующими и дублирующими устройствами.

3. Каждый связующий компонент, который непосредственно входил в систему действующего оборудования при полете, отдельно и неоднократно испытывался и был вне сомнения.

4. Компоновка и сборка самолета-снаряда, тем более его испытательного образца, тоже исключали возможность ошибки.

5. Сила тяги ракетного двигателя подвергалась испытанию на стенде, причем попеременно она еще замерялась специально сконструированными динамометрами: образцово гидравлическими и рабочими спецназначения, не говоря уже о том, что по данному вопросу до этого производились теоретические обоснования всего технологического процесса.

6. Равномерность нарастающего выброса исходящих газов из сопла при полете ракеты была испытана на возможную деформацию реактивного двигателя и полностью соответствовала суммарному моменту возникающих напряжений…

7. Химический состав ракетного топлива полностью был идентичен его формуле, переданной из ведомства фон Брауна. На всякий случай, хотя и в лихорадочной спешке, он также был подвергнут всесторонней проверке, причем никаких отклонений от первоначальных рекомендаций по его консистенции обнаружено не было.

8. Как и все, что летает или должно летать, ракета подвергалась продувке в аэродинамической трубе и проверке элементов опасной разрушающей вибрации, нарастающих моментов флаттера у нее не наблюдалось.

Несмотря на тщательное изучение материалов готовившегося полета, до истинной причины происшедшей катастрофы никто: ни сами авторы, ни проверявшая их представительная комиссия, составленная из ведущих специалистов ВВС Японии и фирмы «Мицубиси дзюкогё», так и не сумели докопаться. Правда, главный специалист, проводивший испытания, Тадахиро Ямада все же подозревал, что на ускорителях ракеты не выдержали уплотнительные кольца.

Однако тут же проведенная экспертиза это предположение не подтвердила: уплотнители оказались надежны, повреждений на них не обнаружили.

Причина катастрофы выяснилась много позже, и предотвратить ее никакая тщательность и бдительность не могла. Все дело в том, что изобретатели и строители ФАУ-1 не учли, как мы теперь говорим, человеческий фактор.

Задолго до происшедшей катастрофы при испытании управляемого снаряда, в январе 1945 года, в буддийской пагоде, неподалеку от города Мацумото, что в префектуре Нагано, появились двое скромных, ничем не приметных служителей культа.

Их появление здесь было связано с тем печальным происшествием, что в пагоде внезапно умерли тоже двое безупречно служивших Будде монахов, отравившись какой-то особой деликатесной рыбой, очень чтимой японцами.

Смерть произошла, надо сказать, при загадочных обстоятельствах, и кое-кто допускал убийство — умышленное отравление.

Кое-кому замена одних священнослужителей другими, вполне возможно, стоила немалых денег, но речь сейчас пойдет совсем не об этом. Если бы кто-либо повнимательней присмотрелся к нашей пагоде, он непременно без особого труда заметил бы, что, поскольку стояла она на возвышенности, с нее прекрасно просматривался весь испытательный полигон Иокусуке и строившаяся для будущего старта ракет секретнейшая площадка.

В специальный дальномер оба служителя поочередно денно и нощно смотрели за ходом работ, записывая результаты их в журнал наблюдений. Отдельные моменты строительства площадки и всей панорамы вспомогательных служб, представлявшие исключительный интерес для узкой группы специалистов в этой области, они через телескопический объектив старались фиксировать на особо чувствительную пленку.

Все у них шло своим чередом, как вдруг произошло одно маленькое событие, которое хотя и не повлияло на ход занятий этих загадочных двух буддийских монахов, но заставило их немало понервничать.

Как-то под вечер, в большое ненастье, в пагоду забрел назвавшийся учителем географии некий Екира Сакада. Одет он был в довольно куцый прорезиненный плащ, поверх которого на спине торчал объемистый походный рюкзак.

Преподобные Сасэ Наоката и Дзэнко Косаку (так звали новых обитателей пагоды) в порядке гостеприимства сначала обогрели гостя у горящего мангала и вслед за этим напоили прекрасным чаем, Казалось бы, посетителю давно было пора отправляться на покой, но не тут-то было. Беседа продолжалась, и гость признался, что оказался он в этих местах потому, что ищет для своих учеников наиболее интересный маршрут к предстоящей географической экскурсии. И вдруг, недоуменно взглянув на висящие повсюду в пагоде фотографические пленки, Екира Сакада спросил (весьма, разумеется, некстати), а чем это, мол, они, хозяева, здесь занимаются?

Поблагодарив за хлеб-соль, простодушнейший этот путешественник на ночлег оставаться не стал и, сославшись на улучшение погоды, тут же засобирался в дорогу. Сразу сообразив, что они попали впросак, и во избежание возможных в будущем неприятностей хозяева переглянулись многозначительно, и один из них, не долго думая, обрушил на голову гостя увесистое полено. Затем, натянув на убитого мешок, святые отцы уже в кромешной тьме отволокли его к ближайшему озерку, привязали к ногам его, для надежности, грузило и отправили беднягу без лишнего шума на дно.

Последующие несколько дней не доставили им особой радости. К счастью, все обошлось благополучно, никто из разыскивавших пропавшего учителя ни с какими вопросами к ним не приходил. И, вздохнув наконец с облегчением, оба форсировали свои прежние занятия, среди которых была и не упомянутая еще нами передача шифровок по рации, хранившейся рядом с пагодой в дупле росшего вблизи развесистого дерева.

Таким путем двое «служителей культа» вели постоянное наблюдение за всем, что делали японцы на своем экспериментальном полигоне для испытаний столь необходимых им долгожданных ФАУ-1. Вообще-то эти «святые» представляли из себя довольно странную пару. На самом деле Дзэнко Косаку являлся кадровым сотрудником Управления стратегических служб США и имел чип майора, Сасэ Наоката, не в пример своему временному коллеге, был ярчайшим представителем лос-анджелесского «дна».

За несколько лет до начала войны Косаку закончил университет в Беркли, штат Калифорния, и от имени Комитета начальников штабов ему предложили должность офицера агентурной разведки.

Со студентами подобные метаморфозы случались тогда довольно часто; будучи уверенными, что рано или поздно Соединенные Штаты столкнутся с Японией, военное ведомство и Комитет начальников штабов США принялись активно формировать свои будущие кадры. Вербовались наиболее способные люди из лиц азиатского происхождения, в первую очередь — японцы и китайцы, которые обучались в лучших военных колледжах и различного рода спецшколах.

Все это, надо сказать, делалось одновременно с вербовкой разведчиков непосредственно на местах предстоящих событий. В специальных инструкциях особое внимание уделялось таким методам вербовки, как угрозы, шантаж, прямой подкуп и другое, то есть всех, кто в политическом и военном отношении мог представлять особую ценность.

Военный министр США Стимсон, председатель Комитета начальников штабов адмирал флота Леги, а также будущий резидент политической разведки в странах Европы Аллен Даллес и еще ранее назначенный руководителем УСС генерал Уильям Донован — все эти влиятельные люди не без оснований полагали, что чем собирать разведданные по крупицам из периферийных источников, гораздо лучше будет, если квалифицированную агентуру они сразу начнут засылать в метрополию — то есть, не распыляя усилий, концентрированно следить за каждым шагом государственных деятелей, руководить всеми политическими и военными вопросами, так же как и скрупулезно наблюдать работу постоянно находящихся там центральных разведывательных и контрразведывательных служб.

После принятия предварительных мер самого различного характера сведения о превентивных замыслах противника затем сверялись и контролировались перекрестным образом, что укрепляло уверенность политического руководства США и всех причастных к этому делу штабов в достоверности получаемых данных.

И вот, когда на Тихоокеанском театре военных действий кампания была уже в полном разгаре, просчеты каждой из действующих в ней сторон стали вполне очевидны. Нельзя сказать, конечно, что все проблемы разведки оказались решенными и противоборство Японии против США началось со стороны американцев во всеоружии, но в целом, несмотря даже на Пёрл-Харбор, военное министерство и Комитет начальников штабов вместе со спецслужбами со своими обязанностями справлялись неплохо.

В конце второй мировой войны начальник спецслужб Японии генерал Кэндзи Доихара вынужден был признать, что, буквально заполнив резидентами и рядовой агентурой страны Азии, Южных морей и Европы, японцы допустили наиважнейший стратегический просчет, в результате которого территория США в течение всей войны осталась для них вне досягаемости.

Иным был путь в разведку у Сасэ Наокаты. За два года до войны он был владельцем подпольной порнографической мастерской, в которой делал свой бизнес довольно-таки успешно, пока не влип в пресквернейшую историю, из которой, несмотря на все свои обширные связи, так и не сумел выпутаться, был судим и попал за решетку. И только уже находясь в тюремной камере, Наоката понял, что стал жертвой провокации со стороны своих конкурентов.

Впрочем, преступление его, в течение нескольких дней занимавшее полицейские хроники местных газет, никакой особой экстраординарностью не отличалось.

Дело в том, что его лучшая натурщица Люси, прежде чем приступить к работе, как правило, выпивала несколько крепких коктейлей, которые, по ее уверениям, «придавали ей максимум силы и вдохновения».

Однажды, после особенно трудного сеанса, Сасэ заснул прямо в кресле, а Люси, взяв у него ключ от автомобиля, поехала в ближайший ночной бар «проветриться» с друзьями.

Утром ее, застреленную в его машине, обнаружили за городом. Прибывшая в мастерскую полиция конфисковала всю продукцию «фешенебельного» заведения, а Сасэ Наокату, не мешкая, отправили под арест. После, во время судебного заседания, судья Роберт Доунс, просматривая улики, конфискованные в мастерской обвиняемого, пришел в негодование, представив себе, что было бы, если бы экстравагантнейшие эти картинки хотя бы на мгновение попали к его бывшим уже на выданье дочерям Ингрид и Маргарэт. Перебрав в качестве вещественных доказательств еще несколько снимков, судья брезгливо отодвинул их от себя на другую сторону стола. И как только присяжные по делу обвиняемого признали его виновным в убийстве своей натурщицы, он, в полном соответствии с американским законодательством, отвесил Сасэ Наокате по совокупности всех вменяемых ему в вину преступлений, все 35 лет тюремного заключения.

Так бывший специалист по оптике, переквалифицировавшийся в босса теневого бизнеса, потерпел свое первое в жизни крушение.

К моменту, когда началась война, Сасэ Наоката отсидел уже три года. Узнав о событии, он начал лихорадочно думать, каким образом ему выбраться из ловушки, пока в конце концов не принял единственное в своем роде решение — написать прошение губернатору штата.

В нем он просил использовать его как специалиста-оптика на фронте во имя защиты демократии. Наоката согласен был ехать в любое место, где только есть необходимость в его профессии. Под конец своего послания Сасэ клялся именем бога, что по окончании военных действий немедленно вернется в тюрьму для отбывания оставшегося срока.

Здесь Сасэ попал в точку. Письмо его настолько тронуло старого губернатора, что тот высказал бывшему у него в ту пору в гостях мистеру Питеру Смиту свое неподдельное восхищение поведением заключенного. Чем на самом деле занимался в тот момент Смит, губернатор мог и не знать, но из достоверных источников он знал, что Смит имеет влияние даже на президента. Ну а о том, что Смит — мультимиллионер, знал весь мир.

Курировавший военно-морскую разведку, Питер Фитцджеральд Смит был одновременно и представителем большого бизнеса в «фирме» генерала Донована. Большие боссы Нью-Йорка полагали, что везде нужен свой глаз, чтобы паче чаяния, несмотря на войну, их дела ни в чем бы не могли пострадать.

Не откладывая дела в долгий ящик, Смит согласился побеседовать с Сасэ Наокатой, и губернатор, неожиданно обретший союзника в этом вопросе, попросил доставить заключенного в офис.

После краткой беседы с Наокатой, один на один, Смит сказал губернатору, что, пожалуй, просьбу заключенного не мешало бы уважить и что если губернатор не возражает, он, Смит, похлопочет, нужно соблюсти некоторые формальности, чтобы Наокату доставили к нему в Вашингтон.

Предварительно договорились, что если Наоката оправдает их ожидания, то после окончания военной кампании нужно будет устроить ему помилование. Пока же в своем разговоре с заключенным Смит ему пожелал успеха в деле, о котором они договорились, и обещал ему, что тот по возвращении в Штаты на первый случай в виде награды за ответственнейшую службу получит еще от правительства значительное денежное вознаграждение.

Сасэ Наоката был счастлив и, разумеется, тут же, не торгуясь, согласился на все условия. После нескольких месяцев интенсивной подготовки он готов был к выполнению серьезного задания, и Управление стратегических служб переправило его в Шанхай.

Там Сасэ задержался недолго, после чего оказался на Ляодунском полуострове, в порту Пусан. Откуда уже пароходом каботажного плавания он переправился в небольшой японский город Симоносеки, где к этому времени его уже ожидал предупрежденный по радио из Штатов Дзэнко Косаку, он же — майор Управления стратегических служб США из отдела разведки Дальнего Востока.

С этого времени они начали свою совместную службу. После определенных мытарств, неизбежных в воюющей стране, они оба железной дорогой прибыли сначала в центр префектуры, город Нагано, а оттуда уже — в Мацумото, где после проведенных с целью адаптации нескольких диверсионных операций оказались в известной нам теперь буддийской пагоде.

После описанных здесь событий — взрыва экспериментального образца управляемой ракеты ФАУ-1 — они всю ночь корпели над обширнейшей шифровкой и, почти не опасаясь, что их могут запеленговать, 8 июля 1945 года передали ее в Вашингтон.

Ко второму ленчу в этот же день Смит имел уже у себя на столе дешифрованную телеграмму из района секретного полигона в Японии. Полученная информация показалась ему столь значительной, что сразу после прочтения документа он отправился на доклад к генералу Доновану. Обсудив некоторые детали проведенной операции, решили вызвать разведчиков в Штаты. Сам шеф и его заместители, каждый в своей компетенции, распорядились воспользоваться для этого так называемой «лисьей тропой». По ней же разведчики должны возвратиться в Шанхай.

Далее следовал строгий приказ, что, если в этом случае возникнут какие-либо трудности, — использовать второй вариант: отправиться к одному из известных им резидентов в Токио и, устроившись на явочной квартире, ожидать из главной «конторы» дальнейших указаний.

Разведчики выбрали первый вариант и, уже будучи на конспиративной квартире в Шанхае, услышали весть о полной капитуляции Японии перед союзными державами.

Позвонив военному министру Стимсону, генерал Донован доложил обо всем также начальнику штаба президента адмиралу Леги, который, учитывая важность полученных сведений, потребовал немедленно явиться с этой новостью на доклад к Гарри Трумэну.

Наивно было бы полагать, что разведывательные операции со стороны воюющих держав могли быть следствием чьих-либо, пусть даже и талантливых импровизаций, принимать хотя бы иногда спонтанный характер. За каждой, пусть даже, на первый взгляд, и незначительной акцией всегда стояла кропотливая работа многих людей, необходимость быстрого решения, выбора тех или иных вариантов и альтернатив.

Любые меры, которые были направлены на получение стабильной информации или, к примеру, эпизодических данных, требовали обязательного привлечения других источников, непременного дублирования, того параллелизма, который именно в разведывательной работе и является единственно разумным и крайне нужным.

Впоследствии, при анализе того или иного факта, уже можно было делать определенные выводы, которые давали бы повод для выхода на перспективу. Поэтому иногда с большим трудом добытые сведения, которые не подкреплялись соответствующим уточнением и дополнительной проверкой, реально мало чего стоили.

В подобных случаях всегда будет незримо присутствовать необоснованный риск, зачастую граничащий с авантюризмом. Однако любая перепроверка вовсе не говорит о недоверии к тому или иному разведчику или еще какому-нибудь источнику информации, хотя и зарекомендовавшему себя ранее с самой положительной стороны.

Здесь вся сложность вопроса состоит в том, что каждый человек, кто бы он ни был, имеет много оттенков субъективных суждений, тогда как избирательно аналитический анализ аккумулированной информации в центре, да еще при условии подхода к ней под разным углом зрения, и есть то средство, которое помогает избежать серьезных ошибок в оценке предполагаемых действий противника.

И все же для полной ясности следует знать и обратную сторону одной и той же медали. Например, в организации сплошного сыска японцы являются большими мастерами. У них это началось еще в XVII веке, но как система укоренилось только в конце прошлого столетия, когда по всей стране была создана постоянная цепь полицейских постов.

При этом полиция имела всеядные функции, наряду с уголовным розыском осуществляла и политический надзор за населением. С началом второй мировой войны и в особенности в тот момент, когда Япония решила напасть на США, сплошная, повальная слежка японских контрразведывательных служб применялась наиболее широко.

Вначале под «око государево» подпадали все иностранцы, а вслед за ними уже и все остальные категории населения так или иначе оказались под гласным или негласным надзором полиции. Но, несмотря на это, активная деятельность американских и английских спецслужб не прекращалась в Японии ни на один миг.

Для деятельности иностранных осведомительных служб нет ничего безопаснее и проще, когда в стране пребывания с достойным лучшего применения упорством среди местного населения чуть ли не дубиной внедряется шпиономания.

На первый взгляд может показаться, что, сообразуясь с создавшимися экстремальными обстоятельствами, во время войны следует всемерно насаждать в стране излишнюю подозрительность, Однако, затевая подобную, опасную прежде всего для них самих игру, многие сверхбдительные руководители контрразведывательных органов, наоборот, лишь облегчали работу иностранным разведкам и прочим центрам сбора информации и организации диверсионных актов.

Здесь тот, кто в части действий спецслужб незнаком со спецификой дела, вполне закономерно и с подкупающей искренностью может воскликнуть: «Парадокс! Так не бывает!» Но, как показал опыт прошедшей войны, теперь уже можно твердо сказать: бывает. Да еще как и бывает! Хотя во время войны в «фирме» генерала Доихары продолжали считать, что, раскинув сети пошире, гляди, что-нибудь да и поймаешь…

Истина же заключается в том, что (особенно внутри собственной страны) уповающий на скрытый от постороннего взора «улов», хотя и проходящий при помощи «дрифтерных сетей с притопленными буями», при вытаскивании своих с крупными ячеями снастей не обнаруживает в них даже и мелкой рыбешки.

Внимательный анализ неудач генерала Доихары по части нейтрализации иностранной агентуры показывает, что происходили они в силу многих причин, но выделить из них, как главные, следует, пожалуй, всего три.

1. Япония намеревалась лишь наступать, и контрразведке придавалось мало значения, ибо все было рассчитано на захват чужих территорий, К тому же, порожденные отъявленными шовинистами и японскими милитаристами иллюзии «кровного родства» — органического единства нации, не выдержали испытания временем и при первых же серьезных трудностях лопнули как мыльный пузырь. Кроме того, ставка на консолидацию классов внутри страны в условиях буржуазной системы оказалась несостоятельной.

2. При повальной слежке и доходящей до мании всеобщей подозрительности в полицию и контрразведывательные органы поступал настолько мощный поток информации, что переварить его не было никакой возможности. А если что-то и успевало быть изученным, то, как правило, с большим опозданием, когда полученная информация безнадежно устаревала.

3. Один из главных недостатков японской агентуры заключался в том, что она всегда откровенно подстраивалась, образно говоря, под крики «банзай!» и всегда занималась решением тех вопросов, которые наиболее интересовали командование союзных держав.

Короче говоря, по части обеспечения сохранности военных и государственных тайн, в предотвращении утечки важной информации возглавляемая генералом Доихарой контрразведка сама себе подложила свинью. При этом надо иметь в виду еще одно наиважнейшее обстоятельство.

Весь государственный механизм, полиция и все спецслужбы Японии (вместе с населением), работая по принципу: «Враг подслушивает!», забывали, что они имели дело с опытными профессионалами, каковыми обычно являлись агентурные разведчики. Поэтому, для того чтобы кого-то «выудить»; «разоблачить», необходимо было постоянно просеивать бесконечно накапливаемую колоссальную информацию, в которой при заведенных порядках сыска могло потонуть все.

Это давало также легкие возможности для сталкивания лбами неугодных лиц и даже целых ведомств, не говоря уже о том, что, строча доносы, можно было убрать с дороги любого человека: неугодного кому-либо функционера или опасного свидетеля.

Уже после капитуляции, сидя в тюрьме Сугамо и подводя итоги своей жизни, генерал Доихара вынужден был признать, что он не имел каких-либо существенных достижений в руководстве разведок еще и потому, что, подобно всем остальным своим коллегам, он недооценивал противника, что элементы чванства, зазнайства и пренебрежительного отношения ко всему неяпонскому у него присутствовали всегда и во всем.

В конечном счете эти, казалось бы на первый взгляд, мелкие детали и факты, как часто бывает, сыграли впоследствии свою роковую роль.

Нельзя сказать, однако, что в другом направлении подобный сыск не давал положительных результатов. До половины уголовных элементов задерживалось в Японии рядовыми полицейскими из «кобанов», так называемых постоянных постов полиции, которых к моменту начала войны насчитывалось в стране свыше 15 тысяч.

Дотошные японские полицейские в быту выполняют важные функции. Во время дежурства, прохаживаясь невдалеке или прямо перед «кобаном», что дало повод называть каждого из них «господином туда-сюда», а также патрулируя на подотчетной территории, полицейский просто так ничего не упустит.

На своем участке полицейский всегда был в курсе всех дел, но даже такая осведомленность в сущности не оказала ожидаемой помощи спецслужбам. А ведь, надо полагать, не напрасно и в сельской местности, и в самом Токио полицейского зовут еще и «тюдзай-сан» («господин резидент») — еще одно, хоть и косвенное, свидетельство того, что, по замыслу главного полицейского управления, эти лица должны быть основными сборщиками и передатчиками информации всем государственным службам и, естественно, в первую очередь своему непосредственному начальству.

Вот почему всякий мало-мальски сведущий в деле разведчик твердо знал, что здесь у него, в Японии, любой живущий рядом с ним сосед — это «его» лицо и «свой» человек. И учет этих, чисто японских условий работы позволил американским и английским спецслужбам свести к минимуму число своих потерь.

Так, первоначально весьма приличные успехи в организации разведывательной деятельности японских спецслужб в результате просчетов по части контрразведки как внутри страны, так и вне ее свели на нет этот неблагоприятный для всех и одновременно зловещий фактор.

Итак, после безоговорочной капитуляции Японии американские войска вступили на ее территорию. В разведывательной деятельности специального характера отпала острая надобность, и Управление стратегических служб США полностью свернуло свою работу.

На этот раз функции спецслужб всецело были переданы отделу контрразведки штаба оккупационных войск, которые на первых порах возглавлял Верховный главнокомандующий союзными вооруженными силами в юго-западной части Тихого океана, одновременно начиная с 1945 года командовавший оккупационными войсками в Японии генерал Дуглас Макартур, осуществлявший эти обязанности вплоть до конца 1951 года.

Наступило мирное время. Возродилась парламентская деятельность, и постепенно, как грибы после дождя, стали возникать буржуазные партии и различные демократические группировки. Бывшая с 1922 по 1945 год в подполье коммунистическая партия активизировала свою деятельность, теперь уже в легальных условиях, В 1945 году была также создана социалистическая партия Японии.

После принятия новой конституции страны в 1947 году постепенно стали создаваться профсоюзы, В то же время был окончательно отделен от государства синтоизм — как одно из традиционных и, пожалуй, главных условий возрождающегося национализма в Японии. Однако уже в наше время, пользуясь растущими экономическими успехами страны, начали приобретать четкие контуры националистические группировки крайне правого направления.

Так, в июле 1986 года была создана «Кокка Кихон Мондай Досикай» — «Ассоциация по обсуждению фундаментальных проблем государства». Кто ею командует и какова у нее программа, можно судить хотя бы по тому факту, что председателем ее является бывший начальник отдела токийского полицейского управления некий С. Камэй, который в прошлом возглавлял слежку за левыми элементами. В этой же ассоциации состоит секретарем Т. Сиранума, сын довоенного премьера, бывшего ярым шовинистом.

Члены этой ассоциации посетили уже некоторые страны Юго-Восточной Азии с целью «разъяснения» своих устремлений. Тем не менее с честолюбивыми чаяниями гастролерам вскоре же пришлось распрощаться, ибо в южнокорейской печати появились публикации, в которых утверждалось, что «Досикай» проповедует расовую чистоту и под лозунгом возрождения из пепла нации Яма-то по существу призывает к войне.

В угоду этим устремлениям, весьма опасным для окружающего мира, да и к слову сказать, самим японцам, совершаются их практические действия, в частности такие, как требование принять «закон об охране государственных тайн», на которые вряд ли кто в Японии ныне собирается покушаться.

Этот законопроект, якобы направленный «против шпионажа», есть не что иное, как очередная дымовая завеса, за которой кроется новая милитаризация страны. Под его эгидой предполагается произвести консолидацию всех правых сил, втянув непосредственно в их орбиту широкие слои населения, которые, кстати, пока что делают вид, будто опасности распространения ростков «фашизма» в стране не существует.

На самом же деле никакого шпионажа в отношении Японии со стороны какой-либо великой державы нет. И это прекрасно понимают как члены ассоциации «Досикай», так и руководящие круги Японии. В век термоядерного оружия при его колоссальном диапазоне поражения, с учетом небольшой территории страны, в этом самом шпионаже просто нет никакой практической необходимости.

Использование, например, искусственных спутников земли позволяет получать нужную информацию без услуг агентуры, находящейся на территории страны. Значит, «закон о шпионаже» необходим шовинистам как ширма, причем исключительно для внутреннего «пользования», с тем чтобы, трактуя вкривь и вкось положения этого закона, вести широкое наступление на права трудящихся и тем самым целенаправленно, с агрессивной подкладкой строить свои отношения с внешним миром.

Стереотипы старого мышления еще дают о себе знать, хотя надо надеяться, что и они все-таки рано или поздно, но должны наконец выветриться из сознания реакционных японских политиков.

Жаль только, что до сих пор эти влиятельные в Японии силы так ничего и не поняли в существе тех политических концепций, чья реалистичность, при внимательном взгляде, повседневно подтверждается в ходе развития новейшего периода мировой истории…

Было бы по меньшей мере странным, если бы на завершающей стадии войны американское командование ограничилось только пассивным наблюдением при помощи «святых отцов» за ходом испытаний пилотируемых ракет под кодовым названием «Сюсуй». Не явилось исключением и на сей раз применение «железных» правил перепроверки разведданных, а также подстраховка в действиях агентурных разведчиков на таком важном направлении, как создание противником мощного оружия, способного нанести потом значительные потери союзникам на море и в воздухе.

Поэтому для нейтрализации усилий противника по данной проблеме Главному штабу ВВС Японии и основному изготовителю этих ракет — фирме «Мицубиси дзюкогё» — разведслужбы США уделили исключительное внимание. Претворением в жизнь намеченных временным штабом мероприятий стал командовать с ноября 1944 года полковник Майкл Робинсон, скромно именовавший себя представителем Комитета начальников штабов на Западном побережье США.

На самом же деле он был руководителем отдела, основной задачей которого являлась диверсионная деятельность подотчетной ему агентурной разведки, дислоцирующейся на территории Японии и всего остального Тихоокеанского театра военных действий.

Учитывая сложность и придававшееся руководством УСС большое значение этой далеко не ординарной операции, а также создания удобств в принятии оперативных решений в быстро меняющейся фронтовой обстановке, полковник Робинсон вместе со штабом был как бы специально прикомандирован к Сан-Францисской военно-морской базе, где продолжал до сих пор командовать его старый знакомый адмирал Чарльз Стерлинг.

Отсюда Робинсон вместе с заместителем генерала Донована Питером Смитом и осуществлял надлежащее наблюдение за японской метрополией.

Незадолго до прибытия в окрестности города Мацумото «святых отцов», направленных еще до этого кружным путем из Штатов, там уже находились двое «трудящихся», прибывших туда на «работу» якобы из разных префектур, а по сути дела явившиеся по заданию своего резидента, у которого постоянным местом пребывания был Токио.

Резидент этот, работая мусорщиком буквально под носом у генерала Доихары, в комендантской службе при генеральном штабе сухопутных войск Японии, сообщал иногда чрезвычайно важные сведения о передислокации японских войск, которыми в американском штабе морской пехоты, куда в основном шли эти сведения, успевали вовремя воспользоваться. Ни одно из его секретных донесений еще ни разу не оказывалось неточным или ошибочным. Вот почему Ямагате Сунами (под этим именем значился этот резидент в штатном расписании американской разведки) поручили подобрать двух по возможности грамотных и вдобавок разбитных ребят — для выполнения на строительстве ракетного полигона в Мацумото некоторых заданий.

Как впоследствии стало известно, этими «разбитными» оказались Ямада Кагубэ и Екира Сакада.

Первый из них постоянно проживал на острове Кюсю, в городе Фукуока (префектурном), где он небезуспешно подвизался в роли диспетчера, определявшего пропускную способность порта, а второй уже давно сов стоял при резиденте в качестве тактического резерва и в момент получения приказа о своей передислокации б район ракетного полигона в Мацумото краткосрочно пребывал в префектуре Канагава, где подсчитывал количество новобранцев, проходивших там военную подготовку.

За несколько лет до начала войны постоянным местопребыванием американца Ямагаты Сунами, выходца из Японии в третьем поколении, был расположенный на Западном побережье США портовый город Лонг-Бич. Там он работал метрдотелем в одном из многих ночных заведений, которое ради удобства потенциальных клиентов находилось в непосредственной близости от порта.

Однажды этот злачный притон, из-за своего солидного внешнего вида претендовавший на респектабельность, посетил высокопоставленный чин из отдела дальней разведки военного министерства, однокашник полковника Робинсона по специальному колледжу в Вест-Пойнте. Это был подполковник, а в гражданском обиходе — просто мистер Джеффри Стивенсон.

В тот вечер он заглянул в это заведение, чтобы «встряхнуться». В нем он и встретился с Ямагатой Сунами, они познакомились, и подполковнику понравился этот необычно обаятельный человек, которого все называли просто «метр».

Для того чтобы получить от вышестоящего начальства «добро», Стивенсон заочно представил ему Ямагату Сунами, и только после этого завербовал его.

Пройдя подготовку в разведшколе, «коренной» японец Сунами был для начала заброшен на захваченный Японией Ляодунский полуостров, в город и порт Инчхон, бывший Чемульпо.

Имея в организации притонов приличный опыт, Сунами, не мудрствуя лукаво, дал большую взятку в муниципалитете и вновь открыл свое «дело», место которого, как и в Штатах, также находилось невдалеке от порта. Чтобы понадежнее внедриться в среду деловых людей Инчхона, он в скором времени завязал необходимые для себя знакомства и, абсолютно не стесняясь в средствах, вскоре совершил, с целью ориентировки на будущее, ряд ознакомительных поездок в Японию.

По прошествии двух лет Сунами, будучи теперь уже солидным коммерсантом, решил все-таки ликвидировать «дело», однако перед самым отъездом на «родину» для верности через уголовников портового «дна» — своих постоянных клиентов, отправил своего бывшего компаньона к праотцам, а сам тем временем направился в Токио. Обосновавшись на новом месте, он, согласно легенде, тут же приступил к выполнению намеченных заданий, которые получил от командования накануне отъезда из Штатов.

Здесь, в Токио, Сунами продолжил бизнес и одновременно стал руководить немногочисленной группой агентов, порученных его попечению. И лишь тогда, когда он получил приказ устроиться мусорщиком в генштаб сухопутных войск, к его величайшему сожалению, ему вначале пришлось «разориться».

Обзаведясь знакомствами, он объявил себя безнадежным банкротом и по истечении двух недель, хотя и с большим трудом, но сумел все-таки внедриться на эту непрестижную должность. Учитывая значительные моральные потери, которые понес Сунами в результате перемены профессии, отдел дальней разведки удвоил ему служебный оклад, о чем незамедлительно сообщил «неудачливому» коммерсанту.

Это была все же какая-то компенсация, хотя радости от подобного оборота дел он совсем не испытывал, Зато, втянувшись в игру, затеяннную им ради такого необычного добывания важнейшей информации, он неожиданно для себя почувствовал настоящий вкус к своей новой работе. И тут о вооруженных силах Японии Сунами стал сообщать настолько подробные и убедительные сведения, что в американском отделе дальней разведки даже начали подозревать, не шлет ли он им дезинформацию? Это уже было поводом для обсуждения в штабе на всех уровнях и в конце концов завершилось тем, что в Токио решили послать «ревизора».

Однажды ранним утром, еще как следует не проснувшись, но подспудно чувствуя, что за ним наблюдают, Сунами поднялся с ложа и, пройдя на кухню, внезапно увидел атлетически сложенного японца, сидящего у двери. Зная о том, как перед сном он запирал дверь, Сунами сразу понял, что явление этого молодца к нему вовсе не случайно.

Тем не менее страха Сунами не испытывал: во-первых, вторгнувшийся к нему человек был один и с ним можно справиться, и во-вторых, если бы он был из полиции, он вел бы себя иначе.

— Привет вам от доктора Робинсона, господин Ямагата Сунами, — произнес незнакомец.

— А я уж потерял надежду на встречу со своим старым другом и очень рад этой весточке, — сказал вторую часть пароля Сунами.

Тут они обменялись рукопожатиями и, отступив шаг назад, поклонились друг другу.

— Простите, как величать вас? — спросил Сунами.

— Зовите меня Анами — этого, пожалуй, будет достаточно.

— Чем обязан вашему присутствию здесь и заодно объясните, пожалуйста, Анами-сан, как вам удалось открыть мою квартиру?

Гость усмехнулся:

— Когда имеешь за плечами три срока по таким художествам, сами понимаете, в этом нет проблем.

Теперь подошла очередь улыбнуться хозяину.

— Замнем для ясности, Анами-сан, — сказал он. — Надеюсь, вы не голодны?.. Или, может быть, выпьете чашечку сакэ?

— С превеликим удовольствием, Сунами-сан. Если сказать вполне откровенно, то я выпью. К тому же я уже двое суток и не ел ничего.

Сунами отправился готовить завтрак гостю, а заодно и себе, так как через два часа его ждала работа.

В течение пятнадцати минут, сидя на кухонном татами, Анами временами закрывал покрасневшие глаза и, чувствуя запах приготовляемой пищи, непроизвольно делал судорожные глотки.

Продуктов у Сунами было в обрез, и все же вскоре они приступили к вполне приличной трапезе, Закончив с этой процедурой, они, без обычной для японцев церемонии, выпили по две чашки чая, так как в последний момент Анами почему-то отказался от сакэ.

«Наверное, для этого у него есть какие-то основания», — подумал Сунами и тоже не стал пить спиртное.

Убрав посуду, хозяин квартиры достал сигареты и предложил гостю. Тут же закурил и сам.

Наконец Анами, затянувшись, заговорил о деле.

— Досточтимый Сунами-сан! — сказал он. — Наше руководство, как ни странно, весьма озабочено тем, что представляемые вами данные о численности сухопутных контингентов японских соединений имеют необычайно большую достоверность. Его интересует еще, а не дает ли ваш информатор правдивые данные для того, чтобы притупить нашу бдительность, чтобы в самый критический для нас момент подсунуть дезинформацию? Мне поручено разобраться с этим и тем самым предостеречь вас на случай грозящей опасности.

Тут Анами вопросительным взглядом уставился прямо в глаза Сунами.

— Уважаемый Анами-сан! Другой мог бы обидеться на вас… Что за намеки на мою якобы незрелую компетентность! Но я так не сделаю. Я вас понимаю, проверка- вещь необходимая, ведь в нашей бесовской игре слишком высоки ставки, и, трезво оценив обстановку, я не обижаюсь. Единственно, что мне теперь остается, — это доказать свою искушенность, убедить вас, что в сети наших врагов я не попаду, что же касается правдивости моей информации, вы в ней не сомневайтесь.

— Рад за вас, Сунами-сан. Однако я все же хотел бы узнать самолично, как вы получаете информацию. Для того чтобы что-то докладывать руководству, я должен иметь основания…

— Пройдемте в следующую комнату, Анами-сан. Необходимо, чтобы и вы знали наконец секреты этой дьявольской кухни. Видите развешанные на стене трости? — Не ожидая ответа, Сунами снял со стены висевшую на ней довольно массивную палку. — У меня здесь в коллекции свыше пятидесяти единиц разных тростей. Короче, на любой вкус, но использую я их лишь несколько. — Сунами стал раскручивать на части одну из многочисленных тростей, которая оказалась внутри пустотелой. — А чтобы закамуфлировать их внешний вид, места соединений у многих обжаты медными кольцами. Вот и весь секрет. — Сунами улыбнулся, явно довольный произведенным впечатлением.

Анами с нескрываемым удивлением разглядывал разобранную на части трость. Понемногу смысл придуманной Сунами хитрости стал доходить до него.

— Оригинально! Весьма оригинально! — медленно произнес Анами. — Но не выуживаете же вы свои сведения из этих палок, Сунами-сан?.. Объясните, пожалуйста!..

— Нет ничего проще, Анами-сан. Когда ко мне попадают корешки чек-требований на отпуск продуктов, сакэ или чая, я тут же приношу их сюда. Позже по количеству продуктов, выданных для какой-нибудь части, соединения или армии, я определяю численность контингента — путем деления всего количества продуктов на дневной рацион, положенный одному человеку. А так как продукты выписываются на месячный срок, то, разделив еще раз на количество дней месяца, я запросто получаю численный состав, точно соответствующий строевой записке. Далее. По наименованию частей мною составлена схема, в которой каждое соединение или армия занимает строчку из четырех клеток, причем первая клетка заполняется сразу, остальные же, на случай перемещения, являются запасными. А в связи с тем, что за год перемещений вдоль фронта по рокадным дорогам или в каком-либо другом направлении бывает не больше четырех, то меня это вполне устраивает. Особенно ценны сведения на выдачу риса как основного продукта питания. Здесь никогда не бывает осечки и данные до смешного верны. Я даже не пытаюсь приближаться к различным схемам, использованным картам и прочим оперативным документам. За этими материалами там в штабе надзор серьезный, и всегда можно нажить неприятности. Тем не менее все должны кушать и пить. Таким образом, точнее интендантских данных вряд ли что можно найти… Когда однажды я обнаружил в мусоре карты, видимо, по случайности выброшенные в корзину, то тут же отнес дежурному офицеру по штабу, после чего кое-кого за это направили даже на фронт. Естественно, уважаемый Анами-сан, что заблаговременно и без разрешения с чьей-либо стороны мне пришлось снять с этих карт копии. Конечно, полые трости тоже не бог весть какая затея. И если кто о ней догадается, то единственное, что мне останется, так это пуля в висок. Но их самодовольство меня пока спасает, Имея жертвами своими слабые в военном отношении страны Азии и Южных морей, они у себя в метрополии напрочь забыли об осторожности. И это произошло потому, что у стран, подвергшихся агрессии, в принципе не существовало разведслужб, которые могли бы пощекотать им нервы. Вот тогда они и разбаловались, а теперь за ошибки пришел черед платить и, как оказалось, по весьма большому счету. Но в нашем деле, не мне говорить вам это, уважаемый Анами-сан, определенный риск все равно неизбежен. Когда пританцовываешь на острие бритвы все время, тоже радости мало. Правда, меня еще охраняет и то, что с мусорщиком ни в коем разе никто иметь дело не хочет. Вдобавок я даже возле двери держу постоянно ведро со всяким зловонием, чтоб отбить у кого бы то ни было любую охоту ко всяким посещениям. На что уж полицейские, так и те мое скромное жилище стараются обходить стороной… Можете теперь с чистой совестью доложить «наверх», что все копии документов, на основании которых я составляю свои сводки, будут сохранены для военных архивов и после победы переданы военному министру, как я полагаю, для изучения опыта…

— Высокочтимый Сунами-сан! — воскликнул восхищенно Анами. — По возвращении в Штаты я доложу начальству о всех перипетиях вашей трудной и, я бы осмелился сказать, не всегда приятной для вас работы. Сейчас, когда все мне стало ясно, я после непродолжительного отдыха буду вынужден уехать и проверить еще кое-что косвенно касающееся вас и после немедленно отбыть обратно. Как меня проинструктировали, вы должны были направить двух своих подопечных на строительство ракетного полигона в район города Мацумото. Мне нужно узнать у вас их имена и тот минимум сведений, которым вы располагаете на этот счет к сегодняшнему дню. Итак, их фамилии, Сунами-сан?

— Прежде чем сообщить их координаты, я сначала вынужден посвятить вас в смысл тех задач, которые перед ними поставил. Так вот, эти господа являются представителями одной из банд японских «якудза», вернее, клана «Ямагути-Гуми» — это примерно то же самое, что гангстеры «Коза ностры». Поэтому им пришлось выдать сногсшибательного размера аванс и предупредить, что без выполнения поставленного задания они не только не получат основной суммы, но гарантированно лишатся своих умнейших голов. Смею уверить вас, что за те деньги, которые мною обещаны, они с легким сердцем прикончат, если это понадобится, даже родного папу. Я здесь эту публику изучил досконально и думаю, что ошибка в оценке их возможностей исключена. Дуэту уголовников строго дано задание, чтобы при строительстве полигона чинились препятствия, а если необходимо, так и убрать два-три лица, которые прилагают особое усердие в этом нежелательном для нас деле, Конечно, на месте виднее, но если они, например, сочтут возможным принять какие-либо другие меры, то хороший пожар или взрыв принес бы нам тоже огромную пользу. А теперь запомните их фамилии: Ямада Кагубэ и Екира Сакада. Советую вам на внутренней стенке пачки сигарет зашифровать их имена, человеческая память, сами знаете, того… Сообщаю для ориентировки: они должны были устроиться работать непосредственно на строительстве ракетного полигона. Если вдруг окажется, что там рабочих достаточно, я приказал им трудиться за одно лишь питание. Мне кажется, среди имеющегося там руководящего персонала алчных людей вполне достаточно, а поэтому наш успех обеспечен…

Когда вернулись на кухню, Анами немедленно «препарировал» коробку сигарет и зашифровал подопечных токийского резидента на стенках картонки. После этого он сказал:

— Господин Ямагата Сунами, прошу вас, дайте мне возможность поспать несколько часов. Затем я отправлюсь в дорогу. Тем более, если не ошибаюсь, вас ждет работа.

Сунами протянул ключи от квартиры, но гость не взял их.

— Дорогой хозяин отеля, — смеясь, сказал Анами. — Мне требуется лишь чуточку отдохнуть, и, чтобы ни в чем вас не затруднять, я не стану брать ваших ключей. Они не понадобятся. Немного передохнув, я тут же уйду по назначению и уверяю вас, что к вашему приходу все замки окажутся в полном порядке и к тому же надежно заперты.

Сунами отправился на работу, а гость, закрыв на запор входную дверь, улегся на татами и мгновенно заснул.

Вернувшись домой после работы, Сунами как ни в чем не бывало открыл дверь ключом, но гостя нигде не обнаружил…

По обочине дороги в рабочей одежде с лопатой на плече шел не спеша человек. Время от времени он нагибался, срывая полевые цветы. Каждый раз, нагнувшись за очередным цветком, он незаметно посматривал назад, туда, где следом за ним двигалась колонна рабочих.

Когда по ходу движения из распавшейся колонны образовались две неравноценные группы, человек, не оборачиваясь назад, с обочины вышел на дорогу, но со стороны все же могло показаться, будто он поджидал кого-то. Не обращая на него никакого внимания, мимо прошла первая группа людей, шедший же сбоку незаметным взглядом прощупал каждого. Но вот его наконец догнала последняя группа смертельно уставших людей, еле тащивших свои ноги, обутых кто во что горазд.

Шедший с киркой в руках предпоследний рабочий, поравнявшись с боковым путником, внезапно услышал тихий голос:

— Кагубэ-сан, подойдите ко мне…

Человек, которого окликнули, не особенно удивившись, приблизился к незнакомцу.

— Я вас не знаю, господин, как вас там. Или вы ни черта не видите, что мы устали и нам не до разговоров.

— Выслушайте меня, Кагубэ-сан… Я привез вам привет из Токио от самого Ямагаты Сунами. Надо поговорить. Прошу вас отстать слегка от колонны, чтобы не было слышно.

Анами (а это был он) остановился. Кагубэ отстал на несколько шагов от идущих.

— Господин хороший, — сказал он тихо. — Давайте договоримся, где встретимся, и я буду готов к вашим услугам. А здесь на виду никакой разговор у нас не получится. Эго может произойти не ранее, чем через сорок минут. Я только приведу себя в порядок и приду куда надо.

— Хорошо, Кагубэ-сан, я все понял, — сказал Анами. — Захватите с собою и вашего приятеля Екиру Са-каду.

На этот раз Кагубэ уже более заинтересованно посмотрел на говорившего с ним незнакомца и еще раз спросил:

— А что, вы и его знаете?

— Не задавайте, уважаемый Кагубэ-сан, лишних вопросов. Короче говоря, через час я ожидаю вас обоих по дороге в направлении города Мацумото, в километре от вашего барака, в том месте, где за крутым поворотом крупный подлесок. Войдя в него метров на десять, вы и найдете меня. А сейчас, будьте любезны, присоединитесь к своим и, если кто вас обо мне спросит, скажите, что, мол, так, один чудак работу спрашивает… Ну, до встречи…

Кагубэ прибавил ходу и вскоре догнал своих товарищей. Издали, глядя на него, Анами видел, что никто его ни о чем не спросил.

Прождав часа полтора на условленном месте, Анами стал слегка беспокоиться. Когда же они не подошли и через два часа, он уже заволновался всерьез. Решив на всякий случай спрятаться, он залез на высокое дерево и стал всматриваться в ту сторону, откуда должны были появиться рабочие.

Мысли вихрем носились в разгоряченном мозгу, но он так ничего и не мог придумать, что могло бы ему объяснить столь длительную задержку. Наконец, бросив уже скучающий взор на дорогу, Анами увидел двух человек, направлявшихся в его сторону.

Вскоре Кагубэ и Сакада вышли на маленькую полянку и сели под деревом, рядом с тем, на котором обосновался Анами. Несколько помедлив, будто раздумывая о чем-то, он начал спускаться вниз. Услышав шум от шевелящихся ветвей и шороха листьев, Кагубэ и его приятель, предполагая опасность, выдернули откуда-то короткие кинжалы, наподобие тех, которыми пользуются малайские пираты, и на всякий случай приготовились к защите. Спрыгнув на землю, Анами испытующим взглядом посмотрел сначала на одного, потом на другого и твердым голосом предложил спрятать оружие.

Приятели, засунув кинжалы куда-то под тужурки, медленно подошли к Анами.

— Вы, надеюсь, — Екира Сакада, не правда ли? — обращаясь к одному из них, спросил Анами.

— Конечно, господин, других здесь нет, да и быть не может, — усмехнувшись, сказал Екира.

— Тогда давайте знакомиться: я — Анами из Токио. Прошу, как говорят в Европе, любить и жаловать. Садитесь и спокойно поговорим обо всем, но сначала ответьте на мой вопрос: в чем причина такой длительной задержки, друзья мои? Мы, кажется, договорились с вами, Кагубэ-сан, встретиться самое позднее через час… Объясните, пожалуйста…

— Нет ничего проще, Анами-сан, — сказал Кагубэ. — Нас задержал барон Кидзюро Сато. Сейчас этот плешивый полковник возглавляет инженерно-аэродромную службу по оборудованию ракетного полигона. За эту стройку он болеет, пожалуй, больше, чем сам Тадахиро Тамада, руководитель работ.

— Откуда вы знаете, уважаемый Кагубэ-сан, что здесь ведется такое строительство?

— У нас в бригаде имеется двое проштрафившихся военных, которых за какие-то грехи лишили званий, наград и всего прочего. Они, видать по всему, учены по военному ведомству, и я как-то во время перекура слыхал их разговор. Один сказал, что вряд ли испытуемое оружие успеет к сроку… Ну и в таком духе.

— А вы не делали попытки с ними заговорить?

— Господин Ямагата Сунами нам запретил любые контакты, Когда знаешь меньше, чем от тебя требуется, оно спокойнее, не так ли, Анами-сан? Кроме того, у Сунами длинные руки и в случае чего они очень быстро могут сомкнуться на наших глотках, уважаемый Анами-сан.

— Так отчего же вы все-таки опоздали, я так до сих пор и не услышал?

— Они хотят ускорить работы и обещают двойную норму риса и кое-какие привилегии. Если, конечно, мы согласимся работать дополнительно еще по два часа.

— А это возможно, Кагубэ-сан?

— Возможно-то возможно! Но где людям взять дополнительные силы? Нагрузка такова, что вы сами видели, в каком состоянии мы ползем к баракам.

— Рабочие, однако, были вынуждены согласиться, — сказал Екира Сакада. — Вторую порцию риса больше никто не добавит, а работа… работы большей, пожалуй, не будет, Просто в течение всего рабочего дня, несмотря на все понукания, работать иначе люди уже не в состоянии. Да и не хотят. Вид только делают.

— Это что же, вроде итальянской забастовки, что ли?

— Не знаю, как это назвать, но все эти сверхусилия будут выглядеть жалко.

— У меня к вам, господа, — уже более строгим и деловым тоном начал Анами, — один кардинальный вопрос: что вы намереваетесь предпринять, чтобы каким-то образом оправдать свое здесь присутствие и принести общему делу ту пользу, на которую делают ставку руководители? От вашей активности, кстати, зависит, сколько продолжится эта ненужная бойня! Могу откровенно сказать, что при определенных обстоятельствах мы с вами в состоянии значительно сократить эти сроки. Начнем с вас, Сакада-сан.

— Прошу прощения, Анами-сан, но я сразу почувствовал, что ваша поездка сюда, то есть в это чрезвычайное место, затеяна неспроста. И вы не являетесь просто тем передаточным звеном, как это пытаетесь нам внушить. Чувствуется по всему, что вы, видимо, являетесь крупным начальником и, кроме того, прибыли к нам с особыми полномочиями. Мне кажется, когда мы обрисуем вам обстановку на текущий момент, мы с Кагубэ получим конкретные указания, что нам делать дальше… Хочу лишь напомнить, что каждый из нас рискует не только своим будущим, но и головой, если не будут выполнены двусторонние обязательства. Как вы догадываетесь, рисковать напрасно никто не хочет, а поэтому у меня к вам встречный вопрос: обеспечит ли нам Ямагата Сунами ту сумму в валюте, на которую мы оба рассчитываем? Скажу больше, не станут ли после приниматься попытки пустить нас, образно говоря, ко дну из-за того, что мы слишком много знаем?

«А парни-то, — подумал Анами, — оказывается, не так уж просты, как мне показалось вначале».

Достаточно уверенным тоном он тут же постарался их успокоить:

— Смею заверить вас, господа: подобные коллизии не в наших правилах! — сказал Анами. — Пока что на моей памяти не было прецедента, чтобы джентльменские соглашения нарушались, и посему ни у кого из вас на этот счет не должно быть сомнений. Вполне правильно заметил Кагубэ-сан, что слишком уж высоки ставки в нашем деле.

При этих словах оба японца дружно и утвердительно закивали головами. На их лицах выразилось удовлетворение. Но до конца серьезного разговора было еще далеко, и Анами лихорадочно перебирал в уме различные варианты предстоящих действий этой пары агентов, не сбрасывая со счетов и себя.

— Ну-ка, господа, повторите в деталях мне то, что с самого начала поручено сотворить вам в этих местах, — сказал Анами. — Быть может, начнем с вас, Кагубэ-сан?

— Вам должно быть известно, Анами-сан, что задание поручено нам с Екира Сакада одно. В меру своих скромных возможностей мы оба всячески должны тормозить строительство ракетного полигона, для чего попытаться взорвать подготовленный к запуску самолет-снаряд и прочие вспомогательные службы, без которых это важнейшее для империи дело не может быть завершено; на последней стадии готовности ракеты к испытательному циклу, как запасной вариант, использовать, огонь, то есть постараться поджечь все, что может гореть; принять меры по ликвидации тех лиц, от которых в конечном счете будет зависеть успех дела, в частности, таких господ, как ответственный руководитель всех испытаний Тадахиро Ямада и начальник инженерно-аэродромной службы полковник Кидзюро Сато… Вот, пожалуй, все, уважаемый Анами-сан. Как сами видите — почти пустяк! — и Кагубэ невесело усмехнулся.

Выслушав ответ Кагубэ, «ревизор из Вашингтона» сразу понял, что задача этим двум агентам поставлена явно несерьезно: при столь малых силах и технически ничтожном обеспечении выполнить ее практически невозможно. И все же ему очень хотелось найти сейчас хоть малейший шанс для того, чтобы ребята эти смогли бы если и не пустить в тартарары все это строительство, то хотя бы, на худой конец, хоть как-то его дезорганизовать, затянуть.

— На какой стадии в настоящее время находится это строительство, Кагубэ-сан? — спросил после продолжительной паузы Анами.

— По нашим прикидкам, сделана примерно половина работ. Поэтому мы с Екирой Сакадой еще и не очень спешим, — несколько виноватым тоном, как бы оправдываясь, сказал Кагубэ.

— Кто, по-вашему мнению, играет первую скрипку в этой чертовой свистопляске, господин Кагубэ?

— Мне кажется, судя по тому, как старается барон Сато, главный именно он. Ликвидировав его, можно притормозить строительство на месяц-два. Лучше было бы, конечно, — что-нибудь поджечь или взорвать, но это вряд ли удастся, да и акция такая, прямо надо сказать, попахивает самоубийством. Главная опасность заключается в том, что все без исключения строящиеся объекты, и особенно ангар для ракеты, находятся под круглосуточной двойной охраной, иначе говоря, кроме наружных постов имеется еще и внутренняя стража.

— Так что будем делать?

Оба японца виновато пожали плечами и сами вопросительно уставились на Анами.

— Где проводят свободное время господа Тадахиро Ямада и Кидзюро Сато? — задал вопрос Анами.

— Нигде! — сказал молчавший до этого Екира Сакада. — Им категорически запрещено покидать территорию строительства полигона, а в свободное от работы время — жилые помещения.

— Черт возьми! Все это на самом деле пахнет керосином, — как бы про себя задумчиво проговорил Анами. — Но ведь что-то нужно предпринять! Если мы ничего не сделаем, то за наши головы я не поставлю даже иены!

— Господин Анами, у меня есть план, если позволите, — вновь вступил в разговор Сакада. Голос его перешел почти на шепот.

— Интересно — какой? Давайте ваш план, авось придумаем что-нибудь сообща, — оживился Анами.

— Это не касается Тадахиро Ямады. Всякую мысль о его ликвидации надо отбросить в сторону, ибо из этого ничего не получится. Он находится за колючей проволокой во временном городке и под постоянной охраной. И если даже когда посещает объекты, то всегда в сопровождении унтер-офицера и двух вооруженных солдат. Здесь глухо, Анами-сан! А вот Кидзюро Сато и несколько его инженеров расположились на постоялом дворе. Охрана — один солдат и то лишь в ночное время, да и прохаживается он вдоль дома с одним тесаком. А так как деревья растут около дома вплотную, то, находясь подальше от входной двери, можно отвлечь внимание и когда он ляжет спать — проникнуть в его апартаменты…

— Так вы утверждаете, он — барон?

— Так точно! — разом ответили агенты, а Кагубэ добавил еще: «Я слышал, на полигоне таким образом обращались к нему инженеры».

— Нет, господа, — сказал Анами, — мы пойдем по другому пути: надо достать сеппуку, что заставит нас, видимо, заглянуть в городок Мацумото. После покупки сеппуку требуется найти там гравера, который выгравировал бы на эфесе этого ритуального меча его имя — «Барон Кидзюро Сато». Само собой разумеется, что позже, чтобы замести как-то следы, гравера, к сожалению придется убрать и только потом имитировать ограбление. Проделать это следует к вечеру, желательно в сумерки, иначе через гравера нас могут найти. Поэтому, чтобы не оставлять улик, необходимо будет вместе с гравером поджечь и его заведение. Вернувшись сюда, вы на виду у солдата, который, как вы говорите, всегда маячит перед постоялым двором, затеете шумную драку. Но только предварительно один из вас даст солдату подержать в руках пару бутылок сакэ, при этом вы должны громко укорять друг друга. Обратите внимание, чтобы в это время перед домом не было лишних людей. Тем временем я проникну в номер барона и там уже постараюсь прикончить его этим сеппуку. Думаю, что в этом заурядном деле сложностей для меня не предвидится. Возвращаться обратно не буду: на противоположной стороне дома я вылезу через окно и тут же по аллее сада выйду к дороге. Минут через десять — пятнадцать любой из вас обязан забрать у солдата лишь одну бутылку сакэ и тут же, не мешкая, дать деру, тогда как другой, безбожно прихрамывая, должен устремиться вслед за ним. Ну, это, естественно, нужно проделать без особого крика, чтобы таким образом не поднять на ноги всю округу. Не жадничать! Солдату обязательно оставить одну бутылку, так как после этого он вынужден будет молчать, чтобы потом самому не попасть под трибунал, если, конечно, окажется не дурак. После акции немедленно убирайтесь на все четыре стороны, а вернее, сначала в Токио, где за вычетом аванса у господина Ямагаты Сунами дополучите гонорар, Больше никаких действий. Быть может, в исключительном случае, да и то лишь по усмотрению господина Сунами, потребуется сделать что-либо по мелочи. Когда страна будет оккупирована — себя не раскрывать. Вы понадобитесь в другом месте. Держите время от времени связь с Ямагатой Сунами. Не вздумайте проявлять самодеятельность, это никак не входит в наши расчеты. В противном случае найдем даже на самой большой глубине Японского моря, не говоря уже о нашей грешной земле. Надеюсь, все теперь ясно?..

Будучи профессиональными уголовниками, агенты приучили себя подчиняться только грубой силе, поэтому все, что говорил им Анами, было для них естественным. Это была их работа, и оба бандита согласно закивали головами.

— А теперь, господа, — резко сказал Анами, — отправляйтесь в Мацумото, и я буду ждать вас возле железнодорожного вокзала. Там и встретимся, после чего двинем сюда. С богом, господа!

Не прощаясь, агенты вышли из рощи и направились к городу. Анами задумчиво смотрел им вслед, и только когда они скрылись из виду, по другой дороге также пошел в город, чтобы, с целью конспирации, войти в него с другого конца.

Когда агенты находились в городе, Анами тоже не терял времени даром. Он зашел в магазин письменных принадлежностей и купил там кисточку для написания иероглифов, тушь, в общем все то, что требовалось бы учащемуся для занятий японским письмом. Зайдя в магазин тканей, он выбрал еще небольшой отрезок белой шелковой ленты и только тогда все это упаковал в картонный пакет. Поужинав почти на ходу, отправился прямо к вокзалу, где, расположившись на скамье под кроной вечнозеленого дерева, стал ожидать Кагубэ и Сакаду.

Прошло сорок минут. Взглянув на часы, Анами вдруг подумал, что им пора бы уже давно возвратиться. Нельзя сказать, что его охватило волнение, так как он превосходно знал: работа будет исполнена профессионально, какие-либо неожиданности в данном случае исключены.

Люди, которые здесь вошли к нему в подчинение, всегда значились в графе контингента безвозвратных потерь. И если что иногда и причиняло ему беспокойство, так это затяжка времени и организация новых акций с другими людьми, что в кругу агентурных разведчиков обычно считалось делом хлопотным и неприятным.

Находясь в состоянии некоторой задумчивости, Анами внезапно почувствовал на себе чье-то внимание. Оглянувшись, он увидел, что с тыльной стороны вокзала к нему приближались будто бы его люди. Однако сумерки настолько уже сгустились, что возможна была ошибка.

На всякий случай Анами расстегнул пиджак и поправил под мышкой приличного калибра «смит-вессон». «Так-то, пожалуй, будет куда надежнее», — пронеслось у него в мозгу. Прошло несколько томительных минут, и тут Анами наконец узнал своих подопечных. И один и другой вели себя так, будто никто пи с кем не знаком. Оба и в дальнейшем продолжали сохранять невозмутимое спокойствие. Они по очереди сели на скамью с противоположной стороны, где также обосновался Анами, и тут вдруг, не оборачиваясь, Кагубэ сказал тихим голосом:

— Шеф, все в порядке! Разыграно как по нотам.

Сеппуку тоже с нами.

— А как гравировка?

— Когда я сказал «все в порядке» — это также имелось в виду.

— Хорошо! Однако сегодня уже поздно, ночевать я буду в вашем бараке, потому что мне нужно еще раз проверить подходы к постоялому двору, и главное, уточнить путь отхода из номера полковника, чтобы, паче чаяния, не возникло там каких-либо сложностей. Кроме всего прочего, начни мы операцию сегодня, вы наверняка опоздаете к последнему поезду, следующему в Токио. Оставаться же еще на сутки вам никак нельзя: начнутся проверки, следствия и другие малопрогнозируемые неприятности. Завтра на работе, прямо с утра, присмотритесь: нельзя ли несколько позже взорвать хотя бы склад с ракетным горючим?

— Анами-сан, насколько я осведомлен, у них пока никакого горючего нет. К тому ж, мы не знаем, в каком оно будет виде. Вроде бы на краю полигона пытаются монтировать какие-то железные емкости, но, по-моему, это для бензина.

— Я думаю, — прибавил Екира Сакада, — вряд ли игра стоит свеч. Лучше вернуться сюда через месяц, и тогда вполне ясно будет, что же на самом деле нужно взрывать.

— Ладно, парни. Пожалуй, не стоит гнаться за многим. Вам, Кагубэ-сан, я поручаю достать где-нибудь темный мешок. У барона в номере могут оказаться какие-либо чертежи, и тогда я их заберу с собой. После встретимся там же, у перелеска, и, если бог даст удачу, сожжем все, что раздобудем. Как вы думаете, насколько мы задержим строительство ракетного полигона, если благополучно сварим эту кашу?

— По всем данным, не больше, чем на месяц, — немного подумав, ответил Кагубэ.

— Давайте мне ваш сеппуку. Он теперь мне по штату положен, — и Анами как-то уж очень невесело улыбнулся.

— Шеф, прошу учесть, что сеппуку вложен в ножны, и так как он совершенно новый, то вынимается не без труда. Если я не ошибаюсь, в нашем деле любая мелочь может стоить жизни. Мы его обернули какой-то тканью цвета хаки, которую впопыхах взяли у гравера, вернее, бывшего гравера. — Кагубэ, подстраиваясь под улыбку шефа, хищно оскалил зубы.

— В путь, господа! Обратно пойдем так же, как шли сюда — разными дорогами. Слишком большая группа мужчин, особенно в наше время, может привлечь внимание. И хотя у нас с вами документы в полном порядке, тем не менее…

Анами первым встал со скамьи, и все разошлись, каждый своей дорогой.

«Если им не платить как следует за «услуги», они и меня, не моргнув глазом, отправят к праотцам», — подумал мрачно Анами.

На другой день, с наступлением темноты, встретившись, как и было договорено, на шоссе, Анами и его подопечные направились к постоялому двору. Еще издали можно было заметить, что над входной дверью этого невзрачного здания висит тусклый фонарь, свет от которого еле-еле освещал небольшое подворье.

Как и ожидалось, солдат находился на месте и не спеша прохаживался взад-вперед вдоль фасада по всей длине дома. «Такая амплитуда его ходьбы должна упростить мне задачу», — прикинул в уме Анами.

Обойдя дом с тыльной стороны, Анами пристроился на противоположном конце двора, за стволом старой сакуры, и стал ожидать начала им же сочиненного спектакля, в ходе которого агенты должны были в течение некоторого времени мутузить друг друга.

Тем временем Ямада Кагубэ, держа в каждой руке по бутылке сакэ, и Екира Сакада приближались к солдату, чей взор, по-видимому, уже был устремлен на двух идущих и почему-то громко спорящих между собою парней. Это стало заметным потому, что он вдруг перестал ходить и, остановившись, приложил ладонь к уху. Подойдя почти вплотную к солдату, Кагубэ внезапно попросил его подержать обе бутылки сакэ. Не долго думая, он тут же ударил кулаком Екиру Сакаду в живот. Тот вначале будто скорчился от боли, однако также ответил ударом сплетенных воедино рук в плечо.

Началась обычная потасовка, которую можно было бы наблюдать повсюду, где имеется хоть несколько молодых мужчин и, естественно, поблизости — спиртные напитки. Солдат подошел к ним поближе и что-то с жаром им стал говорить, но ему, видимо, мешали бутылки, которые обеими руками он продолжал прижимать к груди.

Тем временем Анами незаметно вошел в открытый подъезд дома, а каждый из агентов, поминая всуе всех предков и святых, продолжал без передышки наносить удары друг другу. Когда им показалось, что прошло уже вполне достаточно времени, Сакада взял быстро у солдата одну из бутылок и побежал в направлении находившейся рядом большой дороги.

Через несколько секунд Кагубэ, немного отдышавшись, прихрамывая, устремился вслед за ним, продолжая одновременно выкрикивать самые страшные проклятия по адресу своего мнимого противника. Солдат же, покрутив бутылку в руках, подошел к углу дома и сунул ее в растущий кустарник. Надо думать, он тоже решил, что тем самым не остался внакладе и есть возможность после смены слегка прополоскать глотку.

Насвистывая что-то веселое, он снова стал прохаживаться перед домом — так же, как это было до этой развеселившей его потасовки. Надо полагать, что в конечном счете этим событием обе стороны остались довольны.

После двадцати минут непрерывного бега оба агента, один за другим, оказались на той же поляне, где расстались они вчера с Анами.

Тяжело дыша, Кагубэ вдруг со смехом спросил:

— Ну, как вы себя чувствуете, Сакада-сан? Не очень ли обиделись, когда я назвал вас помесью свиньи и гадюки?

— А что почувствовали вы, когда я крикнул, будто все равно размозжу вашу собачью голову?

Все еще находясь в состоянии возбуждения, они шумели и громко смеялись. Сакада вынул из кармана складной стаканчик.

— Может, немного выпьем, пока нет нашего шефа, уважаемый Кагубэ-сан?

— Мне кажется, в самый раз! Давно уже я не имел чести получить такое удовольствие. А ведь идиот тот солдат, судя по всему, принял наши упражнения по дзюдо за неподдельную монету, не правда ли, Сакада-сан?

— Да, конечно, он выглядел как полный дурак!.. Пожалуйста! — подавая ему стакан с водкой, уже более спокойно сказал Екира Сакада. — Кстати, чистая рисовая, не разбавленная.

Не успели они пропустить по стаканчику, как послышался шум раздвигаемых веток и перед ними предстал с мешком в руках Анами.

— А где же сеппуку, уважаемый Анами-сан? — полюбопытствовал Сакада.

— В этом и есть весь смысл происшедшей акции, Сакада-сан. Рядом с ним я положил белую ленту, на которой иероглифами в классической манере хирагана начертано: «То, что не смог сделать сам, — пришлось сделать мне, господин барон». — Пусть теперь поломают голову, к чему все это. А сеппуку… сеппуку я оставил у него в глотке.

При этих словах даже видавшие виды представители токийской якудзы, Ямада Кагубэ и Екира Сакада, затихли и как бы даже вздрогнули.

— Теперь нам с вами нужно немного поговорить, господа, — усаживаясь на землю, сказал Анами. — После того, как мы уничтожим сейчас этот мешок с чертежами, вам надо поторопиться, так как последний поезд уходит в ноль-ноль, Прежде чем кто-либо из вас задаст мне вопросы, прошу учесть, что я также ближе к утру направлюсь в порт Сасебо: там скопились дела, не требующие отлагательств. По приезде в Токио сразу же свяжитесь с господином Ямагатой Сунами и передайте ему, на какой стадии находится строительство секретного полигона, хотя бы в общих чертах. Если потребуется, то мы еще дополнительно предпримем некоторые меры, чтобы эта ихняя ракета никогда не взлетела. Благодарю за службу, господа! Какие есть вопросы?

В знак высочайшего уважения к господину Анами, в ответ на высказанную им благодарность, два отпетых бандита потянули воздух в себя через зубы, затем Кагубэ проникновенно сказал:

— Нам очень приятно было работать с вами, Анами-сан. Надеюсь, вы, конечно, когда-нибудь заглянете в Токио, где мы постараемся устроить для вас достойную встречу.

Когда зажженный Анами мешок окончательно догорел, они засыпали пепел кучей опавших листьев.

Церемонно раскланявшись с Анами, японцы оставили его в перелеске и вышли на дорогу, ведшую к железнодорожному вокзалу. Немного погодя, Анами кружным путем отправился туда же, но с таким расчетом, чтобы явиться на место в то время, когда поезд на Токио уже будет постукивать по стыкам рельсов, увозя его временных партнеров.

Ни в какой порт Сасебо Анами и не собирался. Направление своей поездки он выдумал все в тех же, конспиративных, целях. Такое поведение в делах агентурной разведки считается не только нормальным, но даже обязательным, в особенности если дело приходится иметь с людьми, так сказать, случайными, временными попутчиками. Временных ведь коллег может в любой момент схватить контрразведка и, таким образом, «выбить» у них признание, куда и в каком направлении исчез их наставник; а привлеченных на строго определенное время простых исполнителей, тем более работающих за денежное вознаграждение, легко перевербовать и «перекупить».

У Анами действительно еще оставались дела, но местонахождение их было иным. Он имел дополнительно третье задание, в городе Саппоро он должен был навестить глубоко законспирированного агента, работавшего на военном предприятии, производившем боеприпасы.

Нужно было попытаться совершить на этом заводе диверсию: подорвать сам завод или хотя бы один склад готовой продукции. В этом случае ущерб был бы значителен и весьма чувствителен на последнем этапе войны. Если же этот вариант оказался бы неприемлем, на худой конец предполагалось получить исчерпывающие данные о производимом на этом заводе количестве взрывчатых веществ и о возможных путях их транспортировки в места применения.

Особенно нравилось Анами бывать на Хоккайдо. На удивление всем, город Саппоро почему-то всегда привлекал спокойной и размеренной жизнью. Будучи культурным и экономическим центром острова, Саппоро, кроме того, не был похож на всю остальную Японию.

Народ здесь на редкость был добр и отзывчив. Приветливость и чистосердечность островитян настолько пришлись Анами по душе, что он даже не прочь был с наступлением лучших времен окончательно перебраться в этот город.

Суетливая и полная опасностей жизнь профессионального разведчика иногда прямо требовала душевного уединения. Эту потребность Анами впервые ощутил в молодые годы задолго до начала войны, когда он все-таки находил время, чтобы поплавать на яхте по мелководному и спокойному заливу Исикари. Особенно во время этих прогулок он любил наблюдать скапливавшиеся у порта Отару паруса рыбацких сейнеров.

Несмотря на обременительность частых поездок туда и обратно, никогда еще эти милые его сердцу места не были ему в тягость. И на этот раз, не делая в своем поведении никаких исключений, Анами после выполнения задания собирался на обычной рыбацкой шхуне через порт Отару попасть сначала в корейский город Пусан, а после в Китай, откуда, по его понятиям, было уже рукой подать до солнечной Калифорнии, где в настоящее время находились его родные и близкие…

На следующее утро гостиница «Рёкан» в небольшом постоялом дворе у испытательного полигона близ города Мацумото была потрясена сенсацией.

Солдат комендантского взвода, принесший свой обычный завтрак полковнику Кидзюро Сато, нашел своего начальника мертвым. Полковник был обнаружен в спальне лежащим в нательном белье в дальнем углу на татами. Глаза его, застывшие в предсмертном ужасе, были навыкате, а из горла, поблескивая черным лаком, торчал эфес ритуального меча…

Буквально через каких-нибудь минут десять — пятнадцать на месте происшествия в спальне теперь уже бывшего своего начальника собрались все высшие чины и руководители разных служб полигона — руководитель медико-санитарного управления полковник Акира Тадахира, начальник сторожевой охраны полковник Ямагато Хитоми, заместитель Кидзюро Сато по инженерной службе капитан Дзиро Мусякодзи. Немного погодя прибыл и сам главный испытатель, представитель фирмы «Мицубиси дзюкогё» Тадахиро Ямада.

По заключению доктора смерть полковника Кидзюро Сато наступила часов семь-восемь назад. На вынутом из горла мече была обнаружена надпись: «Барон Кидзюро Сато».

Оправившись от потрясения, Тадахиро Ямада произнес врачу:

— Все это очень странно, господин полковник! Мы с покойным находились в дружеских отношениях, однако ни клинка, ни хотя бы упоминания о нем я никогда не видел и не слышал. Неужели Сато был настолько скрытен? Откровенно говоря, ума не приложу! Вы не находите это удивительным, Тадахира-сан?

— По совести говоря, да, но от каких-либо версий пока воздержусь. Скажу только пока, что, к сожалению, у господина Сато была масса врагов…

В это время капитан Дзиро Мусякодзи, находившийся в другой комнате и рывшийся в бумагах, появился в спальне и подошел к Тадахиро Ямаде, сказав ему что-то вполголоса.

— Что вы городите, капитан! Этого не может быть! — тоже вполголоса воскликнул Ямада.

— Можете посмотреть сами, Ямада-сан. Он вчера еще забрал их к себе из чертежной.

— Но кальки хоть остались, Мусякодзи-сан?

— Конечно, Ямада-сан!

— Ну, это уже намного легче. И никому пока об этом ни слова, капитан. Иначе нам всем не избежать неприятностей.

— Что будем делать, господин Тадахиро Ямада? — подойдя, спросил начальник сторожевой службы.

Растерянно озираясь по сторонам, он невпопад отдавал указания подчиненным по службе, которые к этому времени явились в гостиницу. Подполковник Хитоми уже понял, что наказания за неудовлетворительное состояние мер безопасности и охраны специалистов ему не избежать. Настроение у него было подавленное, он не знал, что в этом случае можно предпринять.

— Прежде всего я порекомендовал бы о случившемся поставить в известность Главное полицейское управление в Токио и попросить, хотя бы на первое время, какую-нибудь помощь, Кроме того, мне кажется, следует поставить на ноги полицию Мацумото: может быть, что-либо и попадет в наши сети.

— Я полагаю, что есть резон в радиусе тридцати километров вокруг полигона бросить вдогонку некоторое количество подвижных отрядов, задержать всех подозрительных, — несколько приходя в себя, уже более бодрым тоном сказал подполковник.

— Действуйте, господин Хитоми!

— Доктор, а вас я попрошу взять на себя весьма неприятную, но неизбежную миссию… и сообщить об этом родственникам покойного. Мне же придется вести переговоры о случившемся со штабами и ставкой, не обходя стороной и президента фирмы.

— Хорошо, Ямада-сан. Я только сначала распоряжусь увезти отсюда труп.

Кивнув друг другу, они разошлись. Выходя из здания постоялого двора, Тадахиро Ямада вдруг подозвал к себе капитана Дзиро Мусякодзи.

— Капитан! Сейчас же соберите все чертежи, в каком бы виде они ни были: кальки, синьки и прочее — и тут же до последнего клочка увезите в конструкторское бюро. Напоминаю вам еще раз — держите язык за зубами, потребуйте этого же от своих подчиненных. Хотя чертежи и не ахти какой значимости, но вы должны прекрасно понимать, что кое-кто может потом на этом делать погоду. А чтобы напрасно не терять время, размножьте те кальки, чьи копии ранее имелись в каталоге.

— Будет непременно исполнено, Ямада-сан! — отдавая честь, громко заверил капитан.

Провожая взглядом уходящего капитана, Тадахиро Ямада подумал: «Какого идиота, однако, держал возле себя этот барон».

Экстраординарные меры, предпринятые полицией Мацумото, результатов не дали, если не считать того, что при облавах в злачных местах и прочесывании местности вокруг города удалось поймать дезертира и двух мертвецки пьяных воров, не успевших к тому моменту разделить добычу и праздновавших свою удачу.

Примерно такой же итог подвели и подвижные отряды.

Поднятый вокруг поимки неизвестного злоумышленника ажиотаж, а также весьма шаткие предположения подполковника Хитоми, будто действовала целая группа преступных лиц, — все это выглядело как жалкие попытки хоть что-то предпринять в этой действительно безвыходной ситуаций.

А в тот момент, когда в полицейском участке железнодорожного вокзала Мацумото допрашивали с пристрастием пойманных забулдыг, на явочной квартире в Токио, вблизи императорского дворца, Ямагата Кагубэ и Екира Сакада допивали уже по третьей чашке сакэ.

Переодетые в теплые халаты, распаренные от пышущего жаром мангала и отменной рисовой водки, блаженно вспоминали они свои приключения на этом «богом проклятом ракетном полигоне».

Ни один из контролеров-резидентов искать их здесь, на явке, они это прекрасно знали, не станет. А если бы кто и нашел, толку от этого не было бы никакого, потому что и Кагубэ и Сакада имели «железные» документы. Кроме того, в запасе у них были компетентные заключения медицинских комиссий, подтверждающие наличие таких болезней, что всякий, увидев диагноз, шарахался от этих бродяг, как черт от ладана.

Вслед за убывшими в Токио его подопечными Анами ровно в полночь сел на поезд, следовавший до Ниигата, откуда он собирался направиться в порт Аомори и далее, на железнодорожном пароме, — на остров Хоккайдо, в город Хакодате, а уже оттуда прямым путем в Саппоро.

Когда паника в Мацумото была еще в полном разгаре, Анами, со всеми удобствами расположившись на мягком диване скорого поезда, ехал до Ниигаты. Все, что случилось в Мацумото, было для него уже прошедшим этапом его биографии, и теперь он думал о новой, не менее сложной операции, которую собирался осуществить в ближайшие дни.

Других заданий в ближайшем будущем не предвиделось, и он в случае удачи намеревался еще до конца текущего месяца вернуться в Штаты…

А на секретном объекте, вблизи Мацумото, где в ближайшие педели предполагались испытания пилотируемых ракет, царило не всем понятное возбуждение. После ужасной смерти барона Кидзюро Сато, на исходе вторых суток, из штаба ВВС со своей многочисленной свитой прибыл поверяющий генерал Минору Икэда.

Вместе с ним заявился и представитель Главной военной прокуратуры — следователь майор Кобо Одзаки. Но и это еще было не все! В середине третьего дня на месте происшествия был уже и представитель Верховной ставки флигель-адъютант барон Мацуо Накамура. Так что работы хватало всем вместе и каждому в отдельности.

На всем объекте этим наплывом всякого рода начальства возмущался лишь один человек — руководитель Тадахиро Ямада. Начавшиеся дознания почти парализовали его работу и работу конструкторского бюро, откуда каждый час вызывали кого-нибудь то к следователю прокуратуры, то к поверяющему генералу, а то и к раздражавшему всех флигель-адъютанту, смысл приезда которого на секретный объект никто попросту не понимал.

Кончилась вся эта кампания тем, что доведенный до тихого бешенства Тадахиро Ямада позвонил директору-распорядителю фирмы «Мицубиси дзюкогё» и предъявил ему ультиматум: или ему перестанут мешать в работе (причем немедленно, сей же час), или он бросит все к такой матери и на днях личной персоной объявится в Токио.

Вмешательство президента фирмы помогло: в течение двух последующих дней всех поверяющих как ветром сдуло. Правда, перед самым своим отбытием флигель-адъютант барон Мацуо Накамура успел задать руководителю работ Тадахиро Ямада еще один вопрос: когда же наконец пройдут испытания пилотируемых ракет и можно ли надеяться, что хотя бы к концу года их можно будет применить в боевой обстановке?

Краткий и предельно откровенный ответ Тадахиро Ямады вызвал у вопрошавшего такое разочарование, что оно даже отразилось на его физиономии и явно испортило ему настроение. И чтобы хоть как-то подсластить горькую пилюлю этому царедворцу, Ямада вынужден был его заверить, что будут приняты все возможные и невозможные меры, которые в ближайшем будущем обязательно должны привести к успеху.

В продолжавшейся около часа очень медленной и церемонной, совсем как при императорском дворе, беседе флигель-адъютант задал еще один вопрос: как повлияет на ход подготовительных работ смерть барона Кидзюро Сато?

Ямада сказал, что, как он понимает, смерть барона заметно отразится, и уже отразилась, на ходе работ и задержит их не менее, чем на месяц, ибо в связи с происшествием следователь военной прокуратуры майор Кобо Одзаки все-таки уже арестовал бывшего помощника Кидзюро Сато капитана Дзиро Мусякодзи, которого под вооруженной охраной препроводили в Токио.

Да, предчувствия не обманули подполковника Ямагато Хитоми! За грубые упущения в обеспечении охраны объекта, в результате чего погиб полковник Кидзюро Сато, подполковника Хитоми (после окончания следствия) сместили с должности и для продолжения дальнейшей службы направили в полевые войска Квантунской армии, дислоцировавшиеся тогда возле маньчжурского города Хайлар, где потом он добровольно сдался в плен советской части в полосе наступления Забайкальского фронта….

Ныне же, в описываемый нами момент, перед самым своим отъездом поверяющий генерал Минору Икэда утвердил акт о передаче дел теперь уже бывшим начальником сторожевой службы подполковником Ямагатой Хитоми вновь назначенному на эту должность полковнику Сюити Косугэ, прибывшему из резерва старшего командного состава сухопутных войск императорской армии, чье местопребывание находилось в Токио.

Предпринятая Управлением стратегических служб США и четко, без потерь, выполненная тремя агентурными разведчиками операция повлекла в некоторых частях японской армии своеобразные кадровые передвижения (сверху донизу) и в конечном счете затянула весь комплекс испытании пилотируемых ракет на целый месяц.

Казалось бы, событие, произошедшее на полигоне у Мацумото, назвать выдающимся в истории второй мировой войны никак нельзя. Но если все-таки иметь в виду, что ежесуточные потери в материальной части и людских ресурсах, как правило, исчислялись тогда пятизначными цифрами, надо признать, что срыв операции «Тени Ямато» способствовал скорейшему, без лишнего кровопролития, окончанию войны.

В разведывательных службах и штабных кругах США результаты этой довольно непростой операции, проведенной к тому же во вражеском тылу и в кратчайшие сроки, без оговорок было принято считать непременным успехом в борьбе с тогда еще сильным противником.

Громоподобный взрыв на испытательном полигоне Иокусуке, последовавший по совершенно непонятным причинам, и гибель находившихся в этот момент на промежуточной наблюдательной вышке большой группы специалистов поначалу привел руководителя испытаний Тадахиро Ямаду в состояние какой-то прострации.

Состояние это не покидало его в течение всего того, довольно-таки продолжительного времени, пока на месте аварии бушевал огромный огненный факел, в котором (как справедливо было признано позже) сгорели последние надежды японских милитаристов на выход из войны с почетом, «не потеряв лица». Высокопоставленные представители штаба ВВС Японии тоже были в шоке. Явившийся к началу «торжественного» запуска дворцовый флигель-адъютант вместе со своей свитой сидел в верхней части стартовой вышки и, опустив плечи, молча смотрел в дощатый пол.

Долго еще, в обстановке тягостного молчания, все официальные лица оставались на своих местах. И когда, наконец-то придя в себя, все стали потихоньку расходиться, к руководителю испытаний полковнику Тадахиро Ямаде подошел генерал из Главного штаба ВВС.

— Ямада-сан, — сказал он, — в ближайшие дни прошу представить штабу ВВС полный отчет с обязательным указанием причин происшедшего инцидента.

Отдав честь, он четко, по-военному развернулся и тут же направился к ожидавшей его машине. К удивлению всех присутствовавших, Тадахиро Ямада ничего не сказал в ответ и лишь спустя минуту, когда генерал уже сидел в автомобиле, сделал ему глубокий поклон.

Так почему же все-таки взорвалась стартовавшая с летчиком на борту ракета ФАУ-1?

Некоторый свет на это загадочное происшествие пролило впоследствии заявление летчиков-камикадзе унтер-офицера Котори Омуры и лейтенанта Минору Окуно. Согласно их уверениям, сделанным в беседе с Тадахиро Ямадой, единственная причина аварии коренилась в самом летчике, пилотировавшем ракету, в унтер-офицере Сабуро Касуе. Он, как сообщили его товарищи, будто бы всегда был настроен против войны — до такой степени, что даже позволял себе категорические против нее высказывания. Как позже выяснилось, это была чистейшая правда. Камикадзе Сабуро Касуя действительно был чужой среди своих, как бы белой вороной, и вообще не от мира сего. Тут, говорили его друзья, все коренится еще в его детстве, в том воспитании, которое дал ему дед — типографский рабочий, который еще в 1897 году, на заре социалистического движения в Японии, набирал газету «Родо Сэкай» («Рабочий мир»), издававшуюся самим Сэн Катаямой.

Вполне понятно, что в семье первых социалистов в Японии, безусловно, преобладали антивоенные настроения, которые в свое время не мог не впитать молодой Сабуро Касуя.

После смерти деда, когда семья переехала в один из крупнейших промышленных центров на острове Хонсю — город Осака, его отец-металлург также стал придерживаться социалистических убеждений. Поэтому и в дальнейшем Сабуро Касуя не разделял воинственной политики правящих кругов своей страны, хотя и утверждал, что является истинным патриотом Японии.

А настойчиво добиваться включения в основную группу по испытанию самолетов-снарядов унтер-офицер Сабуро Касуя стал лишь тогда, когда узнал, что весь квартал, в котором проживали рабочие медеплавильной компании, при бомбардировке американской авиации был начисто снесен с лица земли, а в пламени возникшего пожара погибли все его родные, вместе со всем достоянием семьи. Как и у любого молодого человека, у Сабуро Касуя была на примете девушка. Звали ее Масако. Оставшуюся после смерти родителей одинокой и без средств к существованию, нечестные люди заманили ее в «дом свиданий», возврата откуда нет.

Эту печальную истину Сабуро узнал от друзей, что, надо полагать, окончательно переполнило его чашу терпения и совсем отбило охоту к дальнейшей службе. Мало того. Узнав о судьбе своей бывшей невесты, он стал искать смерти. До этого тогда дело не дошло, однако Сабуро Касуя совсем потерял какой-либо вкус к жизни.

Учитывая вновь полученные дополнительные сведения об обстоятельствах катастрофы на испытательном полигоне, занимавшаяся расследованием ее причин специальная комиссия приняла наконец более или менее убедительную версию, высказав предположение, что в момент, когда ракета набрала стартовую скорость, управлявший ею камикадзе Сабуро Касуя сознательно выключил зажигание и остановил работу двигателя.

Объяснение это удовлетворило всех, хотя возник еще один «нехороший» вопрос: почему в момент отключения двигателя ракета перешла в крутое пикирование и, отклонившись от оси полета на семь градусов, устремилась к наблюдательной вышке, где в это время находились самые высокопоставленные, ответственные лица?

Одним словом, вопросы возникали вновь и вновь и один загадочнее другого. Ответить на них более или менее вразумительно никто не мог, а кое-кто, надо полагать, не хотел отвечать и даже боялся. Боялся потому, что правда в данном случае могла быть для многих из отвечавших за испытания попросту опасной, ибо если признать, что направлявший свой снаряд на контрольную вышку камикадзе покушался на жизнь своих руководителей надо было согласиться с тем очевидным фактом, что на секретном объекте имел место обыкновенный бунт, бунт со всеми вытекающими отсюда последствиями для многих отвечавших за это дело.

Как бы там ни было, но дело в конечном счете оборачивалось таким образом, что всем авиаспециалистам и руководителям фирмы «Мицубиси дзюкогё» оставалось теперь только строить свои предположения о том, что же будет дальше и что было бы, если бы да кабы закончившиеся оглушительным провалом испытания закончились, наоборот, блестящей победой новой технической мысли?

Во дворцовых же кругах, как всегда, продолжало царить классическое лицемерие, все делали вид, что вроде бы ничего особенного не случилось, что трагической неудачи, перечеркнувшей все планы, на которые возлагалось столько надежд, как бы и не было совсем.

И это в то время, когда в сложившихся на фронтах негативных условиях непредвиденный взрыв экспериментальной пилотируемой ракеты на самом деле означал не просто техническую неудачу, но крах, в котором, как в зеркале, отразилась несостоятельность всех концепций, заложенных в основу авантюристического курса японского правительства и фактически приведших страну к военному поражению…

Кровопролитные сражения японских вооруженных сил против союзнических войск еще продолжались, но уже в середине 1945 года стало ясно, что японский милитаризм не сумеет добиться своих низменных целей. Война в воздухе, на земле и на море вступила в последнюю фазу.

В правительстве и императорской ставке наконец поняли, что наступает агония. На военном совете с участием императора Хирохито верховное командование японских вооруженных сил было вынуждено согласиться на безоговорочную капитуляцию перед союзниками.

Однако, чтобы не допустить разглашения попыток применения в войне ракетной техники, а также в интересах использования в будущем накопленного опыта для новых авантюр, 15 августа 1945 года из императорской ставки на секретный полигон Иокусуке снова прибыл в сопровождении высших офицеров флигель-адъютант виконт Дайсаку Того.

Буквально вслед за этим, на следующий день, последовала капитуляция Японии. Виконту Дайсаку Того из штаба ВВС было послано строжайшее указание: немедленно уничтожить все производственные и вспомогательные помещения, имевшие хоть какую-либо причастность к испытаниям самолетов-снарядов.

Кроме того, предписывалось также сжечь все имеющиеся в наличии чертежи. Связки служебных бумаг, кипы чертежей, отдельные листы калек и «синек» горели во дворе школы целую неделю. Так бесславно закончилась эта эпопея японской военщины — наступил полный крах секретной операции под кодовым названием «Тени Ямато».

Заодно канула в Лету величайшая трагедия всех времен и народов — вторая мировая война, которую международный империализм готовил более двух десятилетий, начиная с момента свершения в России Великой Октябрьской социалистической революции, пытаясь как можно скорее, уже в XX столетии, взять социальный реванш.

Но повернуть колесо истории вспять, как справедливо сказано, никогда и никому не удавалось. И никогда не удастся.

Заключение

Вторая мировая война закончилась давно. Однако до сих пор продолжают становиться достоянием общественного сознания малоизвестные факты и многие детали давно прошедшей трагедии. Некоторые из них если и не влияли коренным образом на ход военных событий, то все же теперь представляют собой немалый исторический интерес, способствуют строительству добрососедских отношений между отдельными странами, а также широкому общению среди членов мирового сообщества с целью извлечения из этого уроков на будущее.

В настоящих своих записках автор старался в какой-то степени осветить ряд неординарных событий из истории войны, которую милитаристская Япония вела против США и других стран и чьи действия зачастую ничем не отличались от бесчеловечных методов, применявшихся гитлеровцами как в экстремальных ситуациях на полях сражений, так и на оккупированных территориях в отношении местного населения.

Под конец этого печального для человечества исторического периода японский милитаризм уже на последнем дыхании предпринял в Тихоокеанском регионе отчаянную попытку путем применения ракетной техники уйти от позорного поражения, закончить развязанную им же самим кампанию «не потеряв лица».

Все рассказанное в этой книге основано на подлинных исторических фактах и невыдуманных коллизиях, реальных противоречиях и союзнических договоренностях среди государств Рим — Берлин — Токио, на документах и идеях, которые в практике военных действий очень часто прикрывались разного рода символами для маскировки истинных целей воюющих сторон, каждая из которых стремилась достичь мирового господства.

Проводя аналогии в международной политике стран Запада в послевоенный период, автор хотел показать на некоторых примерах сходные тенденции ведущих империалистических держав и в современных условиях, в новейший период истории человеческого общества.

Как известно, в историческом плане итоги второй мировой войны создали два противоборствующих лагеря: капиталистический и социалистический. Чуть позже канула в Лету колониальная система, из-за чего развитые в промышленном отношении страны-метрополии навсегда лишились своих былых доходов. Вслед за этим всесокрушающим национально-освободительным валом получившие политическую независимость колониальные страны образовали так называемый третий мир. Это стало возможным потому, что после второй мировой войны резко изменилось соотношение сил в пользу социализма, усилилась национально-освободительная борьба против колонизаторов, которая зачастую переходила в вооруженные восстания. Ярчайшим примером тому может служить государство на севере Африки — Алжир, находившееся с 1830 года под колониальным гнетом Франции. И только после нескольких лет ожесточенной вооруженной борьбы, в 1962 году, страна получила свою независимость.

В период распада колониальной системы, который завершился в основном в 60-70-е годы нашего столетия, из-под рабской зависимости освободилось свыше 675 миллионов человек. Но еще до сих пор находятся под игом самой изощренной эксплуатации народы на юге Африканского континента, так же как и другие колониальные территории в разных частях света, с общей численностью около 30 миллионов человек. Как ни парадоксально, но с окончанием второй мировой войны империализм США был заинтересован в разрушении существовавшей мировой колониальной системы.

Если бы это было не так, то вряд ли на зависимых и колониальных территориях, к тому же разбросанных по всему миру, в такой исключительно короткий исторический срок состоялось бы крушение воистину рабского правопорядка, существовавшего до этого веками.

Однако никакого секрета в этом нет. В то время как основные страны-метрополии: Великобритания, Франция, Бельгия, Нидерланды, контролировавшие в мире подавляющее количество зависимых и колониальных территорий, — вышли из войны ослабленными во всех отношениях, к этому периоду разжиревшие на военных поставках США успели обновить почти весь свой основной капитал и посредством его произвести модернизацию промышленных предприятий. Следует иметь в виду здесь и тот факт, что в процессе войны американцами использовался на всю мощь высокоинтеллектуальный труд ученых и специалистов, значительное число которых эмигрировало из Европы. В конечном итоге это дало колоссальный толчок развитию в США передовой технологии, не говоря уже о фундаментальных исследованиях в области атомного ядра и других разработках в прикладных науках.

В качестве примера здесь можно назвать открытия Альберта Эйнштейна, Энрико Ферми, Нильса Бора и прочих ученых с мировым именем, работавших не только в области физики, но также в других отраслях науки и техники.

Ранее существовавший порядок теперь уже не устраивал американских империалистов, которые вынуждены были приобретать сырье из вторых рук, из колоний, а также продавать туда при посредничестве стран-метрополий промышленную и другую продукцию по ценам, не всегда устраивавшим американские промышленно-финансовые круги.

И вот, сначала робко, а потом все громче и громче в «свободной» печати, как в то время именовали себя буржуазные средства массовой информации, стали появляться разговоры «о свободе», о необходимости проведения всеми странами политики «открытых дверей» и прочие требования «равных возможностей».

Дело здесь, конечно, не в кажущейся благотворительности или гуманизме самого агрессивного во всем послевоенном мире американского империализма. Надо полагать, что вершители большой политики в США были весьма и весьма далеки даже в мыслях от этого. Ибо там, где интересы США сталкивались с интересами других империалистических хищников, выигрывал, как правило, тот, кто с учетом кульминационного момента сумел свою политику приспособить к борьбе народов за независимость.

Зная, что Англия неизбежно проиграет в этой неравносильной гонке с препятствиями, опытнейший буржуазный политик, лидер партии консерваторов и парламентской оппозиции в палате общин, бывший премьер-министр Уинстон Черчилль, чтобы если не предотвратить, то хотя бы затянуть распад британской колониальной империи, всюду, где только было можно, активно выступал за ее незыблемость, а напоследок решил все-таки использовать традиционное правило английского империализма: «Разделяй и властвуй».

В марте 1946 года в американском университете города Фултона в присутствии президента США Гарри Трумэна Черчилль произнес речь, в которой призвал к сплочению стран и наций, говорящих на англосаксонском языке, против существовавшей якобы угрозы со стороны СССР.

Вся его речь была наполнена инсинуациями и клеветой на послевоенную политику Советского правительства. В конечном итоге это выступление положило начало пресловутой «холодной войне» между капиталистическими государствами Запада, с одной стороны, и социалистическими странами Востока — с другой.

Если брать за основу политическую сторону дела, то становится вполне очевидным, что с самого начала послевоенного периода главные противоречия в мире складывались в борьбе диаметрально противоположных концепций, между СССР и США.

Говоря иначе, обе эти стороны предлагали развивающемуся миру две взаимоисключающие доктрины развития современного общества: капитализм, основополагающим принципом которого является частная собственность на средства производства (так же как и сходный термин — поощрение частной инициативы), и противостоящий ему — социализм, при котором окончательно и бесповоротно уничтожена была предыдущая общественно-экономическая формация со всеми сопутствующими ей атрибутами и внедрена в жизнь социалистическая (общенародная) и кооперативная собственность на средства производства.

Превосходно ориентируясь в сложившейся обстановке, отставной премьер Черчилль попытался напрямую столкнуть интересы США и СССР при проведении послевоенной политики. Еще мечтавший вернуть себе кресло премьера, Черчилль рассчитывал, что если США необратимо увязнут в предстоящей гонке вооружений, а также дополнительно создадут себе хлопоты и трудности по экономической, политической и идеологической борьбе против СССР, то у Великобритании окажутся более или менее свободные руки, и тогда она, как и прежде, будет диктовать свои великодержавные условия не только суверенным государствам Европы, но и по-прежнему зависимым странам, собственным подмандатным территориям и колониальным владениям.

Однако потирать руки главе консервативной оппозиции было пока преждевременно. Несмотря на богатый политический опыт, что-либо изменить на том историческом отрезке времени в развитии мирового сообщества ни Черчилль, ни даже Великобритания со всеми ее государственными институтами были уже не в силах.

Таким образом, после второй мировой войны проводимая английским правительством политика, особенно по отношению к зависимым странам и колониальным территориям, все чаще стала наталкиваться на подводные рифы и скалы, в результате чего британский корабль получил ряд колоссальных пробоин.

Зато США, выйдя из войны экономически мощной державой, взяли твердый курс на подчинение своей политике всего капиталистического мира. Промышленно-финансовые круги, и в частности военные корпорации, которые всю войну до этого были заняты изготовлением различного вооружения, в корне не устраивала потеря баснословных прибылей.

К тому же, невероятно обогатившись на поставках во время войны, США стали мировым кредитором. Теперь уже новые бизнесмены поставили на повестку дня вопрос о необходимости дополнительных рынков сбыта и сферы приложения капитала. При всем своем уважении к учителю способные ученики пошли дальше. Не жалея заверений в классовой солидарности и, по американскому обыкновению, массу разнокалиберных улыбок, а также продолжая укреплять «братские» отношения с Великобританией, янки в то же время держали, образно говоря, кукиш в кармане. Вскоре он приобрел довольно осязаемые формы, в чем мистер Черчилль и не замедлил убедиться.

Короче говоря, вопреки выкладкам бывшего союзника по антигитлеровской коалиции, у США в тот исторический период хватило средств и на пушки и на масло. В этом-то и состоял главный просчет наследника герцога Мальборо. Многим твердокаменным политикам по всем сторонам океана как тогда, так и сейчас стоило бы усвоить одну непреложную истину, что большинство предпринимаемых США политических шагов в каком бы то ни было направлении нигде и никогда не фиксировались, а поэтому, естественно, не имеют в своем подавляющем количестве случаев документальной основы.

Всевозможные вопросы и принимаемые меры зачастую решались в приватном порядке: на загородных виллах президента и сильных мира сего, в кулуарах Пентагона и государственного департамента, а также в кабинетах офисов председателей совета директоров многих транснациональных корпораций.

Хотя публично устами находящихся при деле политиков делались туманные заявления, да и заверения, прямо противоположные реально запущенным в ход практическим шагам, подкрепленным на всякий случай соответствующими материальными ресурсами: банковским капиталом, усилиями «безобидного» ведомства по сбору и якобы лишь анализу информации — центрального разведывательного управления, на помощь империалистам зачастую приходила морская пехота, экономические морские блокады, эмбарго, срочно принимаемые протекционистские законы, ставящие «законные» препоны «засилью» конкурентов и прочие, и прочие, на первый взгляд вполне естественные демарши в защиту «свободы и демократии».

При первых же звуках фанфар из-за океана, которые извещали о том, что США решили облагодетельствовать Европу, предоставив ей помощь по «плану Маршалла», Черчилль понял, что проиграл окончательно.

Инициатором пресловутой программы восстановления и развития Европы после второй мировой войны, которая предусматривала предоставление ей американской экономической помощи, стал генерал армии Джордж Кэтлетт Маршалл.

Это недвусмысленно говорило о том, что американская военщина так же, как и корпорации, производившие вооружение, ни в коей мере не собирались упускать своего шанса в дальнейшем получении сверхприбылей уже в условиях наступившего мира.

Будучи с 1939 по 1945 год председателем комитета начальников штабов, Маршалл собирался при помощи военных монополий сразу же после войны занять один из ключевых постов в американской администрации. Такая возможность представилась в 1947 году, когда он был утвержден сенатом США на должность государственного секретаря (министра иностранных дел).

Являясь ярым сторонником «холодной войны» и гонки вооружений, генерал Маршалл, с помощью американских монополий создавший «план восстановления и развития» Европы, вступив на пост, немедленно развил бурную деятельность. В том же году и была выдвинута эта его идея, принятая к исполнению в апреле 1948 года.

Конкретно получили «помощь» семнадцать европейских стран, включая сюда и бывшего противника во второй мировой войне — Западную Германию, в тогдашних оккупационных границах. Повторялась старая история восстановления германской военной машины, которая в свое время была предпринята после первой мировой войны, принесшей неисчислимые бедствия пародам Европы и частично всему миру.

Посредством «плана Маршалла» американский империализм ставил задачу окончательно подчинить Европу своему влиянию в политической, экономической и военной областях. Поэтому не случайно позже, в 1951 году, он был трансформирован, а попросту подменен законом «о взаимном обеспечении безопасности».

Этот закон был введен еще и потому, что назрел период в перепроизводстве вооружения для своих нужд и стало необходимым для него дополнительно находить рынки сбыта. Здесь усматривалась еще одна, так сказать, теневая сторона дела.

Поставляя в рамках этого закона странам региона оружие, США также имели в виду увеличить им непроизводительные расходы, то есть омертвить громадную сумму денежных средств и тем самым притормозить восстановление и развитие экономики европейских государств как своих будущих конкурентов.

Так что при обновлении основного капитала «план Маршалла» играл своего рода роль замедлителя в процессе естественного роста благосостояния всей Западной Европы. Наивно также было бы рассчитывать, будто США из гуманных соображений всерьез пеклись о «восстановлении и развитии» вообще каких-либо государств, будь то в Азии, Европе, Африке или в любом другом месте земного шара.

Сама природа буржуазного общества имеет своей целью максимальное извлечение прибыли из чего бы то ни было, и поэтому всякие разговоры о бескорыстии всегда являлись чистейшей демагогией. В межгосударственных отношениях при капиталистическом способе производства основной целью как всегда было и остается увеличение мощи государства и нанесение по возможности наибольшего ущерба потенциальному конкуренту в политическом или экономическом плане.

Другой альтернативы капиталистическая система хозяйства не признает и никогда не признает.

Другой заповедной целью США, при проникновении под видом помощи в Европу, было создание широкого фронта капиталистических государств, объединенных общими интересами в борьбе против СССР и образовавшейся после войны мировой социалистической системы. Кроме того, там, где это было им невыгодно, США, несмотря на поддержку со стороны СССР освободительных движений во вновь образовавшихся, а также колониальных и зависимых странах, всячески тормозили предоставление им независимости вплоть до применения в Совете Безопасности права «вето» при попытках этих стран вступить в Организацию Объединенных Наций.

Наряду с «планом Маршалла» 12 марта 1947 года на совместном заседании обеих палат американского конгресса президент Трумэн провозгласил еще одну внешнеполитическую программу своего правительства, призвав законодателей выделить на ближайшее время из государственного бюджета США 400 миллионов долларов для оказания «помощи» Турции и Греции.

Обосновывая свое реноме якобы нависшей над этими странами «коммунистической опасностью», Трумэн ничтоже сумняшеся заверял, что эти меры также будут способствовать защите «национальной безопасности» США. Тут же вслед срочно был принят закон от 15 мая 1947 года, предписывающий правительству США заключить соответствующие соглашения, которые и были подписаны: с Грецией 20 июня, а с Турцией 12 июля 1947 года. В этих соглашениях предусматривалось создание в Греции и Турции американских миссий, в чьи задачи входило эффективное осуществление всестороннего вмешательства во внутренние дела суверенных государств, «облагодетельствованных» данной «помощью», а также всяческое контролирование использования предоставленных с «благотворительной целью» ассигнований.

Главный же замысел этой весьма коварной затеи состоял в использовании территорий Греции и Турции, примыкающих к южным границам СССР, для создания еще одного плацдарма для проникновения американского империализма в районы Ближнего и Среднего Востока, а также в районы Восточного Средиземноморья.

Итак, упомянутая очередная доктрина о «помощи» Греции и Турции стала еще одним всепроникающим инструментом пресловутой «холодной войны», с помощью которого американская военщина вместе с корпорациями, занятыми созданием вооружений, осуществляла свой агрессивный внешнеполитический курс.

Много позже, в 1961 году, даже сам генерал Дуайт Эйзенхауэр, уходя с поста президента, предостерегал американский народ, да, пожалуй, и всю мировую общественность, о большой опасности существовавшего тогда в зародыше и при нем набиравшего силу военно-промышленного комплекса США.

Вступая 20 января 1949 года в должность президента на второй срок, Трумэн выступил, как и требовала того традиция, с новой внешнеполитической программой перед американским конгрессом. В дополнение к ранее провозглашенным администрацией США доктринам — «плану Маршалла» и закону о «Взаимном обеспечении безопасности» — в новой внешнеполитической программе (в 4-м пункте «Мир и свобода»), а также в специальном послании конгрессу от 24 июня 1949 года были изложены ряд мер по оказанию «технической помощи» развивающимся странам.

Этот «4-й пункт программы Трумэна» предусматривал заключение двусторонних договоров между США и развивающимися странами. Одним же из основных условий любого заключенного договора по «4-му пункту» должен быть беспрепятственный доступ американских экспертов в центральные правительственные органы тех стран, которым выделялась эта помощь.

Львиная доля «помощи» опять-таки уходила не туда, куда надо, и главным образом тратилась на оплату консультаций американских технических экспертов. Направление этой «помощи» по «4-му пункту», который ни в коей мере не предусматривал подъем экономики развивающихся стран, шло абсолютно не по тому руслу.

США практически не финансировали развитие промышленности и других важных отраслей хозяйства, зато с превеликим желанием направляли ассигнуемые средства на строительство объектов военно-стратегического значения: аэродромов, железных и шоссейных дорог, морских портов, разных складов, мастерских, приспособленных для хранения, восстановления и ремонта военном техники.

Короче говоря, делалось все, в чем менее всего нуждались эти страны, а если говорить по существу, то в принципе производились малоэффективные для экономики затраты. Если же сказать об этом более ясно, получалось так, что для железных дорог не производились электровозы, тепловозы, вагоны, в целях использования шоссейных дорог не развивалась автопромышленность, к построенным аэродромам не строились самолеты, а во вновь созданных и реконструированных морских портах не находилось ни одного хотя бы мелкого механизма отечественного производства, не говоря уже о плавучих средствах.

Решение подобных проблем откладывалось на отдаленное и неопределенное будущее, тогда как на ближайшее время предусматривалась лишь поставка неунифицированных транспортных средств, самолетов всех систем, разномарочных автомобилей, морских и речных кораблей различного класса и т. д. и т. п.

Делалось это для того, чтобы, поставляя в слаборазвитые страны относительно сложную технику в части ее эксплуатации, запчасти, различные комплектующие узлы, детали и прочее, можно было бы постоянно держать эти страны в зависимости, на коротком империалистическом поводке.

Несмотря на свои изъяны и несостоятельность, это коварный «пункт» являлся для США основным в после военное время рычагом для проведения в отношении развивающихся государств целенаправленной империалистической политики.

Само собой разумеется, что и само уже название этого пункта — «Мир и свобода» — носило явный демагогический характер, ничего общего не имевший с его практической направленностью, прямо противоположной истинным потребностям развивающихся стран.

Для подобного «мира» не было необходимости в росте военных программ, а «свобода» также заключалась в том, что расходование средств производилось лишь с согласия «благодетелей» и только на те цели, которые в перспективе оказались бы выгодны кредиторам.

Однако свободный труд народов развивающихся стран, навсегда избавившихся от колониальной и полуколониальной зависимости, к началу 60-х годов ознаменовался некоторым поступательным движением в укреплении экономики и роста их авторитета на международной арене. В большинстве сфер экономической и политической деятельности новых государств весьма положительную роль сыграла также поддержка СССР и всей уже сложившейся к этому времени мировой социалистической системы.

В этот период со странами третьего мира начали устанавливаться подлинно братские связи, тем самым оказывалось определенное содействие в их развитии, которое не шло ни в какое сравнение с узурпированными методами предоставляемой так называемой односторонней «помощи» со стороны капиталистических держав.

Первые же полученные результаты своеобразного буржуазного «благодетельства», при котором максимальная односторонняя выгода всегда ставилась на первый план, в конце концов не могли не сказаться во взаимоотношениях между США и развивающимися странами. Происшедшие изменения в третьем мире наконец учли в Вашингтоне, и «4-й пункт внешнеполитической программы Трумэна» пришлось отменить. Но, чтобы привязать все-таки эти страны к интересам американского империализма, промышленно-финансовые круги США совместно со своей «без лести преданной» военному бизнесу администрацией теперь уже применили совершенно другой по форме вид «помощи».

На этот раз был использован принцип финансирования долгосрочных программ реконструкции и развития развивающихся стран, который выражался в предоставлении этим странам на правительственном уровне так называемых «мягких» займов и включения стран в дело «Международного банка реконструкции и развития», где основной капитал опять-таки принадлежал США. Все эти фарисейские и иезуитские меры (при всем желании иначе их назвать нельзя) чуть позже, в 1961 году, были подкреплены юридически введением в действие пресловутого «Закона о помощи». Этим способом продолжалось проникновение американского капитала в экономику развивающихся стран, чтобы таким путем создать в них не только угодный лишь для США тип хозяйствования, но заодно и соответствующую ему инфраструктуру.

Вполне естественно, что больше всего пострадали от этой «помощи» те страны, которые стали на путь капиталистического развития. Таким образом, из-за грабительских займов, предоставленных «так любезно» международными монополиями и банками, страны третьего мира, как и раньше, продолжают ощущать на себе гнет долгов.

Что из всего этого получилось, можно представить на следующих примерах.

Постоянные неурядицы в развитии экономики, особенно в тех странах, где посевные площади были заняты монокультурой, как правило, снижали жизненный уровень трудящихся, временами доходивший до откровенного голода и развала всего хозяйства. Происходило это в основном из-за периодического и скачкообразного снижения мировых цен на сырье и сужения видов продуктов сельскохозяйственного производства, традиционно культивируемых в этих странах.

Приводить в доказательство этого многочисленные примеры и цифры нет никакой надобности потому, что подобные явления повсеместно происходили с завидной для их постоянства цикличностью. Тем более что автор не имеет в виду настоящее «Заключение» превратить в научную монографию, он хотел бы лишь в популярной форме рассказать читателю о дьявольской механике безудержного грабежа слаборазвитых стран, да, пожалуй, и не только их, но и тех, кто вольно или невольно попадает в империалистическую коммерческо-финансовую костедробилку.

Например, процентные ставки в банках США начала 80-х годов возросли: на среднесрочные (1–5 лет) и долгосрочные (свыше 5 лет) от 5 до 12 процентов годовых, а краткосрочные (до 1 года) доходили (аж!) до 20 процентов в расчете на год. Это также способствовало притоку иностранного капитала в целях финансирования за счет других государств и частных компаний собственной гонки вооружений.

Тенденция к стимулированию этого установленного администрацией США чисто ростовщического порядка подспудно просматривалась еще задолго до повышения процентных банковских ставок, в принятии упоминавшегося здесь «Закона о помощи» 1961 года.

Может, кое-кому покажется, что изложенными здесь фактами превратно или даже пристрастно изображается бывшее и существующее положение, касающееся подобного рода займов. Или что автор будто бы неправильно подходит к оценке усилий кредиторов, которые якобы спасают развивающиеся страны так называемого третьего мира от нищеты и разорения… Нет, дело обстоит совершенно иначе.

Вот некоторые всего лишь данные, касающиеся рассматриваемого вопроса.

Задолженность развивающихся и некоторых других стран третьего мира на 1 января 1989 года по последней оценке составляет ни много ни мало — один триллион триста миллионов долларов. Одна только Латинская Америка, которую США все же не успели до конца ограбить в прошлом, в настоящий момент задолжала «кредиторам-кормильцам» свыше 400 миллиардов долларов. А на такие страны, как Бразилия, Мексика, Аргентина и Боливия, вместе с Перу, падает свыше 3/4 этой суммы. Поступление же валюты от экспортных операций в государства-должники ни в коей мере не сможет параллельно обеспечить пи развитие этих стран, ни оплату долга по причитающимся процентам, не вызвав из-за сложившегося феномена значительных социальных потрясений.

То же самое относится и к большинству стран Африканского континента, где положение усугубляется еще и потому, что на протяжении ряда лет страшные по своим размерам и последствиям засухи не дают возможности прочно встать на ноги, что уже само по себе превращает эти страны в просыпающийся социальный вулкан, готовый извергнуться в любую минуту.

В конечном же счете дело с задолженностью закончилось тем, что теперь государства-должники не только не смогут вернуть основную сумму заимствованного капитала (на условиях, ранее оговоренных в двухсторонних соглашениях с развитыми капиталистическими странами-кредиторами), но и не в состоянии полностью оплачивать ренту, которая возрастает ежегодно по формуле сложных процентов.

Здесь необходимо оговориться, что автор сознательно опускает некоторые подтверждающие его положения данные, например, такие, как национальный доход отдельных развивающихся стран в целом и на душу населения, возможности экспорта товаров в целях возврата долга, стимулирование собственного развития, да и просто элементарной жизнедеятельности, а также многое другое.

Однако нельзя оставить без пристального внимания тот факт, что в описываемых здесь социально-экономических процессах наблюдается становление неоколониализма в самой что ни на есть его классической форме. Тут между сторонами уже твердо существует система неравноправных политических и экономических отношений, с использованием различных форм давления, вплоть до военного, а также пришедшая на смену старым колониальным методам финансовая экспансия в виде различной «помощи» (кредитов, инвестиций, субсидий) и нестареющие «законы» косвенного контроля, позволяющие держать в развивающихся странах неусыпное око империалистических спецслужб и проникающие во все сферы жизни многие неправительственные организации.

Единственное спасение от неоколониализма — это путь некапиталистического развития, ведущий к хозяйственной самостоятельности развивающихся стран и дающий реальную перспективу движения вперед в духе собственных культурных традиций, социальных преобразований и полной национальной независимости.

Этому верному пути приходит пора, его время. Приходит час проводить абсолютно иную экономическую политику, о чем во весь голос дает знать прогрессивная общественность третьего мира, в том числе авторитетнейшие ее представители — такие, как лидер Кубинской революции Фидель Кастро Рус, бывшие президенты Мексики и Танзании — Мигель де ла Мадрид, Джулиус Ньерере и многие другие руководители развивающихся стран.

Теперь подошло время перейти к изложению другой проблемы, которая, будучи искусственно созданной империалистическими кругами, по своему существу и заложенному в ней тайному смыслу держала и, к сожалению, продолжает держать в страхе народы всего мира перед реальной опасностью самоуничтожения человечества в результате возможного возникновения атомной войны.

В этом разделе своего заключения автор на основании документов, подтверждающих лишь ключевые этапы проводимой политики, постарается последовательно показать сущность заговора «денежных мешков» и всего военно-промышленного комплекса США, организованного сразу же после окончания второй мировой войны.

Итак, вынашиваемая с самого начала заправилами американской военной промышленности идея гонки вооружений заранее была рассчитана на длительный исторический срок. И все же как внутри страны, так и вне ее намеченный в колоссальных масштабах подобный грабеж народа требовал серьезных обоснований и соответственного политического камуфляжа.

Поэтому во время и после войны перед окончательно сформировавшимся в разных районах США множеством военно-промышленных корпораций на повестку дня встала во весь рост старая как мир историческая дилемма: или с помощью имеющегося, все более накапливающегося и совершенствующегося атомного оружия начать войну против СССР, или посредством насквозь фальшивой риторики создать образ беспощадного, тупого, агрессивного и к тому же безбожного врага, угрожающего благополучию так называемого американского образа жизни.

На вооружение был взят в бесспорном порядке второй вариант, и вот по каким причинам.

Американской администрации, а также военно-промышленному комплексу теперь вольно или невольно приходится брать в расчет как самый злополучный для них, так и для всех агрессоров прецедент — всесильный человеческий фактор. Ибо в XX веке, особенно после закончившейся кровопролитной войны; невозможно стало игнорировать волю миллионов людей, которые, как никогда ранее, стали подлинными творцами истории.

В свое время даже Гитлер вынужден был обосновывать свои неуемные притязания целым рядом демагогических «теорий», необходимостью борьбы против международного коммунизма, засилья евреев, против несправедливостей Версальского договора, необходимостью объединения всех немцев, где бы они ни находились, в одно государство, в Тысячелетний рейх, созданием «учения» о превосходстве арийской расы над другими якобы неполноценными нациями.

И тогда тоже нужно было внушить народу идею или хотя бы какую-нибудь цель, ради которой он мог пойти на смерть. Ни такой идеи, ни искусственно созданного образа врага еще не было, и таким образом делу грозил провал. К тому же коренившиеся в течение двух веков в сознании американцев морально-этические нормы традиционно сдерживали агрессивные порывы, что также следовало иметь в виду.

Живым и свежим в мировом общественном мнении оставалось еще впечатление от величайших исторических событий — второй мировой войны, разгрома фашистской Германии и милитаристской Японии. Авторитет Советского Союза, внесшего основной и решающий вклад в эту победу, был исключительно велик, и реалистически мыслящие политики понимали, конечно, что настроить свой народ против такого своего союзника по минувшей войне практически невозможно.

Весь мир также знал, что во второй мировой войне Советское государство понесло самые крупные материальные и человеческие потери: на полях сражений погибло свыше 20 миллионов человек, почти полностью были разрушены промышленность, транспорт, до 70 тысяч сел и деревень.

По данным созданной для этой цели Чрезвычайной государственной комиссии, общий ущерб в довоенных ценах составил 2 триллиона 569 миллиардов рублей.

Тем не менее острие агрессивных устремлений американского империализма, вся государственная машина самой большой и богатой страны капиталистического мира оказались направленными против разоренной войной Советской страны, прилагавшей в этот момент неимоверные усилия для восстановления народного хозяйства.

Крайне трудное внутреннее положение СССР было общеизвестно, однако сменяющие одна другую американские администрации, опираясь на мощный пропагандистский аппарат и средства массовой информации, не переставали твердить о выдуманной ими «русской угрозе», об «агрессивных намерениях» СССР.

Лживость и фальшь подобных утверждений не нуждается в доказательствах хотя бы потому, что они находились в вопиющем противоречии с самими основами внешней политики и военной доктрины СССР, заложенной еще Великой Октябрьской социалистической революцией.

1. Марксистско-ленинская идеология решительно осуждает захватнические войны, и изначальная миролюбивость социалистического государства была закреплена законодательным путем уже в первой советской конституции.

2. Руководствуясь ленинским положением о справедливых и несправедливых войнах, советская военная доктрина несет в себе черты сугубо оборонительного характера, и, таким образом, органическая структура армии в мирное время, особенно за последнее время, строится, исходя исключительно из этих принципов.

3. С момента окончания гражданской войны в России СССР никогда не вел и не собирался вести захватнических войн.

4. Советское государство и его народ с момента победы Великой Октябрьской социалистической революции занято строительством социализма лишь в собственной стране, с перспективой построения коммунистического общества в будущем, беря в расчет только собственные силы без каких-либо аннексий и контрибуций.

5. Не только ведение захватнических войн, но даже их пропаганда запрещена советскими законами и карается на основании уголовного права.

История не терпит фальши. Поэтому о политических разбойниках с большой дороги, так же как и об обезумевших от чрезмерных богатств когортах разномастных империалистических хищников, следует говорить прямо, называя вещи своими именами, — для того чтобы внести полную ясность в самую суть исторически сложившегося политического и военного противостояния двух великих держав.

Несостоятелен прежде всего применяемый буржуазной печатью метод полемики против СССР, их поверхностный анализ в исследовании четкой и достоверной линии поведения официальных представителей Советского правительства особенно тогда, когда на международной арене поднимались серьезные и однозначные вопросы, касающиеся двусторонних отношений между СССР и США.

В этих случаях, при открытом или заочном диалоге, вместо конкретного истолкования имеющихся фактов и последующей их объективной оценки попросту опускались главнейшие аргументы, вместо которых в ход шли округление понятий, ненужное философствование, отсутствие прецедентов и прочие приемы, зачастую присущие чисто буржуазной софистике.

Ряд образчиков подобной полемики будет здесь показан несколько ниже, здесь же надо сказать и о некоторых неудовлетворительных сторонах нашей советской публицистики. То ли из ложно понимаемой «объективности», то ли просто по причине недостаточной компетентности ряд советских авторов начинают иногда расплывчато и неубедительно рассуждать о якобы давно устаревших стереотипах политического мышления и в определенные моменты взаимоострой дискуссии не имеют достаточного мужества для того, чтобы преподать достойный урок измышлениям буржуазных политиканов, «философствующим» представителям военных кругов, так же, как и средствам массовой информации с их изощренными софизмами.

Никоим образом нельзя согласиться и с некоторыми выкладками в наших публикациях, стремящихся (со ссылками на ядерный век) насаждать этакую христианскую терпимость и смирение с его пресловутым принципом: если ударят по левой щеке — подставляй правую.

Конечно, вряд ли стоит по разным пустякам лезть в конфронтацию, ибо нельзя не учитывать того факта, что в принципе Запад смотрит на мироздание (с философской точки зрения) другими глазами:

Здесь имеет значение и различие в идеологии, в психическом складе, в понимании собственности и многое, многое другое. Однако при взгляде на мир, полный непреходящих истин как таковых, существуют и всегда будут существовать общие критерии, от которых, если, естественно, руководствоваться здравым смыслом, никуда не деться.

Поэтому крайне необходимо изучить подоплеку истории риторики, лжи и обмана со стороны буржуазной пропаганды, применяемых к тем фактам в политике, которые они преподносят. Следует учитывать и способность буржуазных средств массовой информации к весьма своеобразной иезуитской изворотливости в освещении событий.

Если, например, внимательно всмотреться в ход политических дискуссий, проистекающих с момента окончания второй мировой войны и до наших дней, бросается в глаза важнейшая их особенность: ни политические деятели Запада, ни их средства массовой информации, как правило, не опираются на исторические факты потому, что они говорят не в их пользу.

Это весьма слабое звено почти любого затрагиваемого вопроса они всегда стараются обойти стороной. Тем не менее в пылу полемики не следует забывать и того, что всевозможные инсинуации, инспирируемые правящими кругами в адрес СССР, а также социалистических стран, являются не чем иным, как производными официальной внешней политики США и ее союзников по НАТО.

Отсюда вполне понятно, что, если бы не существовало целенаправленных политических искажений, работающих на потребу власть имущим и военно-промышленному комплексу, не было бы и искусственно созданного «образа врага». Об этом следует помнить всегда, чтобы не допустить серьезных просчетов в трактовке вопросов политики.

Так вот, после войны в целях восстановления и развития народного хозяйства Советскому Союзу необходимо было международное сотрудничество на наиболее широкой основе. Поэтому культивирование «образа врага» нам, пользуясь коммерческим термином, попросту было невыгодным. Ведь не в Москве прозвучал символический колокол о начале «холодной войны», а в Фултоне, в присутствии тогдашнего президента США Гарри Трумэна, которому принадлежат две печально знаменитые фразы. Первая: «Когда мы увидим, что побеждают немцы — нам следует помогать России, а если станут побеждать русские, то нам нужно будет помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше».

И вторая: «Наконец у меня теперь есть дубина на этих парней». Говоря о «дубине», президент, а тогда еще сенатор, имел в виду атомную бомбу, которой он хотел шантажировать СССР и которая стала истоком будущей политики американского империализма «с позиции силы». Теперь некоторые апологеты буржуазии существующую конфронтацию между США и СССР натужно пытаются объяснить по-своему: дескать, виноваты в этом и те и другие.

Всесторонне разоблачая политическую основу инсинуаций империализма и вытекающих из нее производных, всю производимую империалистическими кругами клевету, следует иметь в виду, что движущей силой всей внешней политики этих кругов являлась и является гонка вооружений в США, извлечение из нее сверхприбылей и, в дополнение к ним, продолжающийся после второй мировой войны безудержный грабеж попавших в кабальную финансовую зависимость к США подавляющего большинства развивающихся стран.

Только этим и ничем иным можно объяснить создавшееся неравноправное экономическое положение в мире, а также тайные пружины конфронтации между СССР и США.

После заключения в декабре 1987 года договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности на международном горизонте вроде бы стало принимать осязаемые очертания начало конца гонки ядерных вооружений двух великих держав.

Однако, несмотря на любые миролюбивые предложения СССР о полной ликвидации с двух сторон атомного оружия до начала 2000 года, США всеми доступными способами стараются снова подменить ее новой надуманной концепцией о «стратегической оборонной инициативе» (СОИ), провозглашенной президентом Рейганом в 1983 году.

Не важно, что СОИ технически не исполнима. Не важно также, что ее невозможно будет практически испытать. Не важно и то, что она ни при каких обстоятельствах не сможет обеспечить стопроцентную безопасность США. Зато важно другое: из карманов налогоплательщиков СОИ обеспечит в дальнейшем стабильную выкачку триллионных доходов, получение которых рассчитано к тому же на длительный период времени. Здесь и кроются подлинные интересы, которые так рьяно защищают военно-промышленный комплекс и находящийся у него в услужении административный аппарат США.

Бывший союзник по антигитлеровской коалиции, утратив всякое чувство меры и так рьяно провозглашаемые им христианские добродетели, перестал обращать внимание на нравственно-гуманистическую сторону дела, которая всегда должна была бы присутствовать при решении вопросов в отношениях между двумя великими государствами, несущих главную ответственность за сохранение и поддержание всеобщего мира на земле.

Дальше речь пойдет о международно-правовых отношениях, которые со стороны США с самого начала «холодной войны» были погребены на всех уровнях в грудах лжи, словоблудной риторики, шантажа и всего того, что касалось будто бы агрессивных устремлений СССР и других социалистических стран…

Во исполнение декларации Московской конференции 1943 года об учреждении в «возможно короткий срок всеобщей международной организации для поддержания международного мира и безопасности» по предложению СССР была созвана новая конференция, которая проходила в одной из старинных усадеб на окраине Вашингтона — Думбартон-Оксе с 21 августа по 7 октября 1944 года.

Здесь четыре государства-участника этой декларации: СССР, США, Великобритания и Китай — провели предварительные консультации с целью выработки устава вновь создаваемой международной организации, значительно отличавшейся, особенно в подходе к процедурным вопросам, от довоенной Лиги Наций.

Переговоры проходили в два этапа. Первый с участием представителей СССР, США и Великобритании начался 21 августа и продолжался до 29 сентября, затем, когда к упомянутым трем державам присоединился Китай, наступил второй этап, который закончился 7 октября.

На переговорах этого международного Форума были выработаны предложения, опубликованные затем 9-10 октября 1944 года, которые и легли в основу Устава ООН, принятого потом после предварительного обсуждения правительствами всех этих государств на Сан-Францисской конференции в июне 1945 года.

На этой конференции, созванной от имени СССР, США, Великобритании и Китая, проходившей в периоде между 25 апреля и 26 июня 1945 года, и был окончательно подписан Устав ООН участниками 50 государств-учредителей.

Предварительные переговоры в Думбартон-Оксе проходили далеко не без трудностей. На них не удалось договориться даже по вопросам, касающимся порядка голосования в Совете Безопасности, а также о составе членов будущего международного органа, который должен был подписать Устав этой международной организации.

Позже эти разногласия были разрешены на Крымской конференции глав правительств трех великих держав, проходившей с 4 по 11 февраля 1945 года в Ялте. Основные же противоречия в Думбартон-Оксе сосредоточились вокруг принципа консенсуса, иначе говоря, принятия лишь общесогласованных решений с применением в необходимых случаях любым из будущих постоянных членов Совета Безопасности права вето — вместо обычного голосования, предлагавшегося США и Великобританией.

На праве вето настаивал Советский Союз, потому что, будучи тогда единственной, социалистической страной, представленной в Совете Безопасности, он мог бы попадать в зависимость от большинства, способного навязывать свои решения, не устраивавшие СССР.

Международная организация с целью поддержания и укрепления мира, безопасности и сотрудничества государств — членов ООН была создана. Однако военно-промышленные круги и Белый дом никак не покидал соблазн подчинить своему влиянию все международное сотрудничество.

Но этому мешал Советский Союз и страны народной демократии, которые везде и всюду разоблачали грабительскую политику и неоколониалистские замыслы американского военно-промышленного комплекса, а также правительства США.

И в неудержимом стремлении всеми возможными, а иногда с точки зрения международного права и невозможными средствами добиться господствующего влияния в современном мире американские правящие круги пошли на культивирование «образа врага».

Возникший еще в 70-х годах прошлого столетия с легкой руки философа-идеалиста Чарльза Сандерса Пирса американский прагматизм допускает толкование истины не как отражения объективной реальности, а как практическую полезность всего, что может удовлетворить субъективные интересы индивида. Позже эту доктрину, сформулированную в афоризме «Все, что я вижу — мое», дорабатывали американские идеологи и философы-идеалисты У. Джеймс, Дж. Дьюи, Ф. К. С. Шиллер, Дж. Г. Мид и многие другие.

Циничное пренебрежение интересами других народов и взятыми на себя обязательствами — эти и другие подобные им особенности американской внешней политики являются, конечно же, прямым следствием философии вседозволенности, то бишь прагматизма.

Так, например, в первую мировую войну США выступили на стороне Антанты лишь в апреле 1917 года, то есть по прошествии почти трех лет после ее начала. То же повторилось и во второй мировой войне: активное соприкосновение с противником на стороне антигитлеровской коалиции у США состоялось только 6 июня 1944 года, срок «выдержки» на этот раз оказался для них куда более значительным, чем предыдущий.

Зато при дележке «дивидендов» после окончания обоих войн Соединенные Штаты не задерживались, успевали вовремя и раньше всех. Одной из своих основных задач в достижении мирового господства американские правящие круги всегда считали необходимость закрепиться на Азиатском континенте, чтобы со всех сторон обложить «русского медведя».

Для начала предполагалось ликвидировать государственную независимость Корейской Народно-Демократической Республики и создать на ее территории военно-стратегический плацдарм США с целью подрыва позиций прогрессивных сил и национально-освободительного движения в других странах Азии.

Во исполнение этих замыслов американская военщина еще за два года до вооруженных событий, 24 августа 1948 года, заключила с южнокорейским режимом Ли Сын Мана секретное соглашение, по которому была создана южнокорейская армия.

Несколько позже, 26 января 1950 года, состоялось дополнительное соглашение — о реализации под контролем американских советников договоренностей о «взаимной помощи и обороне».

По ним США обязались предоставить Южной Корее военную помощь, а новоиспеченный режим должен был ее «эффективно использовать». 25 июня 1950 года лисынмановская армия вторглась на территорию КНДР. В тот же день на экстренном заседании Совета Безопасности США незаконно, в отсутствие представителя СССР, добились принятия резолюции, которая безо всяких на то оснований обвиняла в «агрессии» ее жертву — КНДР. А 27 июня того же года, терпя поражение на фронте, настоящий агрессор, обращаясь к США, стал просить немедленной помощи. Президент США Гарри Трумэн отдал приказ, и американские вооруженные силы начали военные действия против КНДР.

После начала вооруженного вмешательства в Совете Безопасности США протащили резолюцию, призывавшую членов ООН предоставить Южной Корее всевозможную помощь и разрешавшую интервентам именоваться «войсками ООН». Как и следовало ожидать, командующим всеми «вооруженными силами ООН» был назначен американский генерал Дуглас Макартур.

По истечении трех лет бесперспективной войны планы агрессоров были сорваны, и все вернулось на круги своя. Установилось, выражаясь дипломатическим языком, прежнее статус-кво, и таким образом американская военщина потерпела очевидное поражение. Следует добавить, что принимаемые документы по этому вопросу в ООН не имели законного основания, так как здесь также оказался нарушен принцип консенсуса — единогласия сторон.

По что для американской военщины международное право, если она по любому поводу, применяя тактику мелкого жульничества, выполняла лишь те его положения, которые на данный момент были ей выгодны? Так она будет, за некоторыми исключениями, поступать и в будущем, когда станет очевидным, что к международно-правовым документам США зачастую относятся так же, как и гитлеровцы, — как к клочку бумаги.

После переговоров, на которые США все же вынуждены были пойти, война закончилась подписанием в 1953 году перемирия, существующего и по сегодняшний день.

Здесь, однако, следует вернуться к нарушениям США и ее союзниками Устава ООН.

Вопреки Уставу ООН, под которым стоят подписи США и ее партнеров, стран-учредителей, по инициативе американской администрации вне рамок этой организации двенадцать государств создали, а 4 апреля 1949 года подписали в Вашингтоне Североатлантический договор.

Этот агрессивный блок капиталистических государств и ныне является одним из самых ярких проявлений политики «холодной войны» и служит в основном достижению тех же целей США — гегемонистским устремлениям военно-промышленного комплекса, направленным не только против СССР и стран социалистического лагеря, но и против всего остального мира.

Это был также заговор американского правительства банкиров и для банкиров с целью достижения на сей раз уже империализмом США мирового господства. Но и этого оказалось мало. Вслед за подписанием Североатлантического договора создается его производная — высший политический орган Организация Североатлантического договора НАТО.

В соответствии с договором первоначальный срок его действия устанавливался в двадцать лет. Это, конечно, далеко не то, что Тысячелетний рейх, но в соответствии с замыслом его организаторов он должен продлеваться до тех пор, пока в нем будет необходимость.

За несколько дней до подписания этого «оборонного» документа по его поводу правительство СССР издало Меморандум, в котором был убедительно раскрыт агрессивный характер Североатлантического договора, где, в частности, подчеркивалось, что никакие заявления об «оборонительном» назначении, а также содержащиеся в договоре ссылки на Устав ООН не могут замаскировать целей договора, не имеющих ничего общего ни с задачами самообороны его участников, ни с действительным признанием целей и принципов Организации Объединенных Наций.

Уже в послевоенное время в заявлении ТАСС от 3 июня 1984 года очередной раз указывается, что «НАТО было и остается орудием подготовки агрессии и служит интересам наиболее воинственных кругов, прежде всего США, выступает как главное препятствие на пути принятия действенных мер по уменьшению военной угрозы и укреплению международной безопасности».

В наше время стало окончательно ясно, что, заключая Североатлантический договор, американский империализм преследовал далеко идущие цели, которые по своему существу имели глобальный характер.

Первое. Чтобы как следует раскрутить маховик «холодной войны», в дело были включены все средства «свободной» печати, радио и телевидения, производство кинокартин с целенаправленной тематикой и многое другое, призванное «разоблачению агрессивных замыслов русских».

Таким путем на заре «холодной войны» началась активнейшая обработка общественного мнения как внутри страны, так и за ее пределами. Фактов, которые могли бы подтвердить эту самую выдуманную «агрессивность СССР», не существовало, поэтому в ход пошли всевозможные домыслы, сногсшибательные предположения, инсинуации.

Дело дошло до того, что стали использоваться различные оскорбительные ярлыки и цитаты, якобы извлеченные из трудов классиков марксизма-ленинизма, а на самом деле без зазрения совести почерпнутые в недрах богатейшего архива доктора Геббельса, — фальшивки, время от времени применяющиеся до сих пор.

Второе. Заключив Североатлантический договор, получив в свои руки своеобразный «европейский щит», США довели агрессивность политики против СССР до крайней степени. Пошла гулять по свету очередная империалистическая доктрина — доктрина Даллеса-Эйзенхауэра. Иначе говоря, нормой ведения дел с СССР становилась политика «с позиции силы» и «балансирования на грани войны». Появился термин — «сдерживания», «отбрасывания коммунизма».

За ряд последующих лет накопив на Европейском континенте, в основном на территории ФРГ, несколько тысяч боеголовок с ядерными зарядами, некоторые чрезмерно горячие головы в Пентагоне и в американской администрации сварили еще одну сумасбродную идею о возможности ведения против СССР и стран социализма «ограниченной» или «локальной» войны.

Однако и в этом случае просчет оказался довольно явным: теперь уже очевидно для всех, что, осуществись хотя бы что-нибудь из этих замыслов, победителей не оказалось бы.

Даже самые ортодоксальные генералы НАТО наконец-то поняли, что любая из ядерных войн не может остаться ни «ограниченной», ни «локальной», а поэтому поспешили от такой постановки вопроса поскорее отказаться. США же намеревались (как бывало и ранее) относительно спокойно отсидеться за океаном.

В конечном счете идея «локальных» войн в Европе ни у кого не получила поддержки и после некоторого ажиотажа, отвлекавшего промышленно развитые страны, в том числе и натовские, от интересов США в третьем мире, она не без «победного» барабанного боя, под конец достигнув своего апогея, благополучно испустила дух, так же как и бесконечно применявшаяся по отношению к СССР политика атомного шантажа.

Идея умерла, да здравствует идея. На место одного неудавшегося замысла появился новый, назревавший исподволь. Втянув европейские страны в Североатлантический договор, США, кроме того, рассчитывали:

1. Затянуть обновление основного капитала в западных странах Европейского континента и втянуть их в долгосрочную гонку вооружений, предоставляя для этой цели кредиты, будучи сами основными поставщиками вооружения, в том числе ядерного, получая от гонки вооружения баснословные прибыли.

2. Как можно больше задержать реконструкцию экономики этих государств и тем самым не только избавиться на продолжительное время от серьезных конкурентов, но и пройтись по прежним тылам метрополий, заблаговременно закабалив в финансово-экономическом отношении развивающиеся страны, чтобы когда у бывших метрополий вновь подойдет черед на вывоз капитала, они подошли бы к нему в последнюю очередь.

3. Постараться максимально измотать Советский Союз в экономическом отношении и тем самым везде и всюду диктовать свою волю народам. В то же время при известном стечении обстоятельств не исключалась и «горячая война», которую США со странами, входящими в агрессивный блок НАТО, могли развязать против Советскою Союза и социалистических государств.

Главная опасность всех этих замыслов состояла в том, что, следуя своей природе, в погоне за прибылью воинствующие круги империализма способны были пойти на любую авантюру, причем абсолютно не давая себе отчета в грядущих последствиях.

Заметную роль в конфронтации международного империализма со всеми странами социалистического ряда продолжают играть и другие созданные под эгидой США организации.

Незадолго до заключения Североатлантического договора, 30 апреля 1948 года, в столице Колумбии Боготе была учреждена региональная военно-политическая Организация Американских Государств (ОАГ). Членами учредительной Боготской конференции являлись США и двадцать пять государств Латинской Америки, позже к ним присоединились еще четыре получившие независимость страны Карибского бассейна. До совещания 1962 года в Пунта-дель-Эсте Куба также являлась членом этой региональной организации, но после Кубинской революции под нажимом США была незаконно исключена из ОАГ.

Основными принципами, провозглашенными при создании ОАГ, являются следующие: поддержание мира и безопасности в Западном полушарии, урегулирование споров между государствами-членами, совместные действия против возможной агрессии, развитие сотрудничества в политической, экономической, социальной, научно-технической и культурной областях.

Высший орган ОАГ — ежегодная Генеральная ассамблея министров иностранных дел, а исполнительный — постоянный совет ОАГ, штаб-квартира которого находится в Вашингтоне.

Конституционными документами ОАГ является Межамериканский договор о взаимной помощи, заключенный 2 сентября 1947 года в Рио-де-Жанейро и подписанный США, а также двадцатью государствами Латинской Америки на Межамериканской конференции по поддержанию мира и безопасности в Западном полушарии.

Таким образом, с заключением настоящего договора был оформлен первый из военно-политических блоков, созданных по инициативе США после второй мировой войны 1939–1945 годов, который впоследствии послужил прецедентом для создания других агрессивных соглашений.

Организация Американских Государств под прикрытием лозунга «коллективных мер» широко использовалась США в их интервенционистских действиях в странах Латинской Америки и в других регионах мира. Короче говоря, ОАГ в своем существе являет собой продолжение политики США в духе доктрины Монро «Америка для американцев».

В 1982 году во время англо-аргентинского конфликта из-за Фолклендских (Мальвинских) островов США грубо нарушили взятые по договору обязательства и не только не оказали помощи участнику договора — Аргентине, но и открыто встали на сторону британского империализма, показав лишний раз свое истинное лицо перед всем миром. Во время конфликта через космический спутник США снабжали военно-морской флот Великобритании разведданными, в результате чего был потоплен аргентинский крейсер «Генерал Дельгадо».

Следует отметить и то, что, заключая договор со странами региона, США постарались сделать все для того, чтобы ни одно европейское государство не приняло в нем участия, так же как и одна из крупнейших стран Американского континента — Канада. Тем самым США считали и продолжают считать все Западное полушарие своей вотчиной, или, как еще позволяют себе говорить американцы, «задворками США».

Проявив очередную инициативу теперь уже в Центральной Америке, США создали региональный военно-политический блок, под названием Организация Центрально-Американских Государств (ОЦАГ). В него вошли Гватемала, Сальвадор, Гондурас, Никарагуа и Коста-Рика. С самого начала создания ОЦАГ правительство Соединенных Штатов рассматривало ее как приводной ремень, который дополнял бы. Организацию Американских Государств (ОАГ) и служил бы в дальнейшем вроде инструмента по укреплению позиций США в Центральной Америке.

В итоге этих усилий в 1966 году было подписано соглашение о сотрудничестве между ОЦАГ и ОАГ. Американская администрация тут же использовала этот новый политический орган для подготовки интервенций США: в 1954 году — в Гватемале, в 1961 году — на Кубе и в 1965 году — в Доминиканской Республике.

С целью дальнейшей милитаризации этого блока в 1963 году был заново пересмотрен Устав ОЦАГ и дополнительно создано военное бюро Центрально-Американского совета обороны (ЦАСО), наделенное большими полномочиями при проведении военно-политических мер по борьбе с «коммунистическим проникновением» в данный район Центральной Америки.

Одной из главных обязанностей нового бюро стала неукоснительная поддержка, постоянный контакт с Южным военным командованием США, дислоцированным в зоне Панамского канала.

Вскоре из-за глубоких противоречий, существовавших между странами — участниками ОЦАГ, к началу 70-х годов она стала разваливаться: сначала в 1967 году из нее вышла Коста-Рика, а в 1971 году и Гондурас. Таким образом, искусственно, под нажимом США созданная своего рода кооперация Центрально-Американских Государств приобрела чисто символический характер, и ее деятельность оказалась парализованной.

А в середине 70-х годов, в обстановке затянувшегося политического кризиса, этот неустойчивый конгломерат окончательно распался. Правда, после Сандинистской революции в Никарагуа (1979 г.) американская администрация попыталась реанимировать этот разношерстный союз, но противоречия внутри его оказались настолько сильны, что далее встречи министров обороны стран — бывших участниц ЦАСО дело не пошло.

В эти же годы, продолжая борьбу за свое международное влияние, США стремились к дальнейшему расширению своего военно-политического господства во многих регионах мира. По инициативе администрации США 8 сентября 1954 года в столице Филиппин Маниле были подписаны документы о создании еще одного блока — Организация Договора Юго-Восточной Азии (СЕАТО), в состав которой, кроме США, вошли Великобритания, Франция, Австралия, Новая Зеландия, Филиппины, Таиланд и Пакистан.

Исключая Филиппины и Таиланд, другие страны, подписавшие этот договор, почти никакого географически-территориального отношения к Юго-Восточному Азиатскому региону не имеют.

Стратегические цели, преследуемые США в этом регионе, при создании этого союза просматриваются, как говорится, невооруженным глазом.

Дело в том, что в этот самый момент национально-освободительное движение во Вьетнаме достигло своего пика, весной 1954 года войска Франции в битве при Дьенбьенфу потерпели жестокое поражение, в результате чего не только в Северо-Западном Вьетнаме, но и во всей Юго-Восточной Азии образовался военно-политический колониальный «вакуум». Его-то и хотели заполнить американцы.

Рассчитывая на свою военную мощь, США собирались надолго укрепиться в Юго-Восточной Азии, с тем чтобы уже отсюда диктовать свои правила «игры» всем без исключения странам этого региона.

Создавая СЕАТО, правительства стран-участниц имели своей целью борьбу против национально-освободительных движений как у себя дома, так и в других странах.

В дальнейшем США использовали СЕАТО для вмешательства во внутренние дела стран Азии и Тихоокеанского региона, а также для развязывания агрессии во Вьетнаме. В то же время СЕАТО было тесно связано как с Организацией Североатлантического договора (НАТО), так и с Организацией Центрального договора (СЕНТО).

Однако, несмотря на создание CEATO, США так и не смогли достичь поставленных перед собой захватнических целей в Юго-Восточной части Азиатского континента, где, кроме региональных задач, стоял вопрос о сколачивании еще одного плацдарма против СССР. Это произошло потому, что привлеченная к участию в СЕАТО группа стран Юго-Восточной Азии и Тихоокеанского региона (даже без учета европейских государств и Пакистана) в отношении к политике США в этой части земного шара имела различные интересы, и поэтому СЕАТО медленно, но неуклонно близился к своему концу.

Сначала, в 1965 году, свое участие в нем ограничила Франция, а вслед за ней, в 1973 году, вышел из него Пакистан. После военного поражения США во Вьетнаме тут же на повестку дня встал вопрос о ликвидации СЕАТО в полном объеме, и в июне 1977 года он прекратил свое существование.

Тем не менее самой политике Соединенных Штатов по сколачиванию агрессивных военных блоков конец еще не пришел. На основе ранее созданного договора между Великобританией, Турцией, Ираком, Ираном и Пакистаном, по инициативе США, Великобритании и Ирака, непосредственно у границ СССР 24 ноября 1955 года сколачивается Организация Центрального договора (СЕНТО), которая до августа 1959 года называлась еще Багдадским пактом в связи с тем, что штаб-квартира его находилась в столице Ирака — Багдаде.

Формально США в этом пакте имели статус «наблюдателя», но фактически они играли в нем ведущую роль. Главное острие этого военно-политического блока было направлено против СССР и других социалистических стран, а заодно и против национально-освободительных движений стран Ближнего и Среднего Востока.

Но вот 14 июля 1958 года в Ираке произошла антиимпериалистическая и антифеодальная революция, вместо захудалого королевства в стране была провозглашена республика, тотчас ставшая на путь прогрессивно-экономических преобразований. Правивший страной с 1930 года, проводивший проанглийскую политику премьер-министр Нури Саид был убит.

В Ираке тут же были ликвидированы английские военные базы, а их советники выдворены за пределы страны. Следующим шагом нового правительства явился отказ от участия в пакте как в организации, не отвечающей национальным интересам иракцев. Восьмого февраля 1963 года свершился государственный переворот, приведший к власти партию Арабского социалистического возрождения (Баас), которая к концу 1975 года закончила процесс национализации основной отрасли иракской экономики — нефтяной промышленности.

США, пытаясь не допустить полной ликвидации СЕНТО, поторопились заключить двусторонние военно-политические соглашения с Турцией, Ираном и Пакистаном. Тем не менее противоречия между этими странами оказались непримиримыми.

В 1979 году о выходе из СЕНТО заявили Пакистан и Иран, а Турция внесла предложение о ликвидации этого пакта.

При добросовестном освещении событий всякая история состоит из непреложных и непреходящих истин, даже независимо от того, под каким углом зрения она, история, рассматривается. В этом смысле на основании изложенных, уже давно ушедших в прошлое фактов, небезынтересно провести некоторую аналогию, попробовать представить себе, как бы реагировали США, если бы между Канадой и Мексикой с одной стороны и с другой — Советским Союзом был бы заключен договор, прямо направленный против их безопасности?

И далее: как повели бы себя правительственные круги Великобритании, если бы подобное соглашение было заключено, к примеру, с Ирландией, Францией и Норвегией?

А как бы чувствовали себя администрация и военно-промышленные круги США, если бы вдруг СССР заявил, что Мексиканский залив теперь прочно входит в сферу его «жизненных интересов», подобно тому, как в отношении пылавшего танкерами Персидского залива заявил 39-й президент США Джеймс Картер.

Полной объективности ради невозможно уйти здесь от прямого рассмотрения еще одной исторической параллели, еще одного исторического факта, который до сих пор не дает покоя всем антисоветски и антикоммунистически настроенным политикам и находящимся в их распоряжении средствам пропаганды. Речь идет о Варшавском Договоре. Дело в том, что, создавая Организацию Североатлантического договора (НАТО), США намеревались и дальше с еще большей интенсивностью продолжать политику военного и экономического давления на СССР и страны социалистического содружества.

И с учетом того, что договор этот стал принимать агрессивную направленность, по истечении 6 лет после его образования, социалистические страны Европы вынуждены были 14 мая 1955 года заключить оборонительный Варшавский Договор, преследовавший лишь цели дружбы, сотрудничества и взаимной помощи в случае военного-нападения хотя бы на одно из государств — его участников.

Даже сам факт, что Варшавский Договор был создан после НАТО 6 лет спустя, говорит сам за себя. Тем не менее, полностью игнорируя этот общеизвестный факт, продолжая твердить о пресловутой «русской угрозе», все сменяющиеся администрации США, а также правительства всех входящих в НАТО стран вместе с их партиями последовательно, во все времена проводили в жизнь основной принцип своей внешней политики — принцип подхода к СССР и его союзникам «с позиции силы».

Воистину печально, что лицедейство это неуклонно проводится в жизнь и по настоящее время, независимо от того, какая из партий стоит у власти на данный момент, несмотря на то, что даже Джон Фостер Даллес, один из главных застрельщиков «холодной войны», будучи еще на посту государственного секретаря США, вынужден был признать такую позицию не единственно возможной.

Главная причина неспособности отказаться от такой исторически себя изжившей, устаревшей политики, политики «балансирования на грани войны», а также «сдерживания» и «отбрасывания коммунизма», коренится в том, что истинным вдохновителем и двигателем ее являются военно-промышленный комплекс и находящийся у него в услужении государственный аппарат.

Этим и только этим можно объяснить нежелание милитаристов идти на разумные компромиссы в ощутимых объемах.

Несмотря на неоднократные предложения стран Варшавского Договора о взаимном и одновременном самороспуске обеих организаций, возможность которого предусмотрена в тексте основополагающего документа, принятого в Варшаве, обстановка не меняется, предложения СССР наталкиваются на глухую стену замалчивания или совершенно неубедительных доводов и измышлений все о той же будто бы существующей опасности, постоянно грозящей «русской экспансии» против «миролюбивого» блока НАТО.

Насквозь лжива сама подоплека занятой странами Запада «защитной» позиции. С течением времени ядерная стратегия в НАТО стала планироваться с учетом атомного оружия во Франции и Великобритании, и вышеупомянутая позиция силы в Европе и во всем мире теперь базируется не на одной, как это было раньше, а на трех странах.

С атомным оружием расставаться не собираются пока ни Великобритания, ни Франция. Политические руководители Пятой Республики, например, полагают, что при наличии атомного оружия они могут проводить вполне независимую политику, не особенно считаясь со своим заокеанским партнером. Любая из ядерных союзниц США хочет чувствовать себя в Европе «равной среди равных» и держать про запас хорошую «дубину», на тот, например, случай, если «Михель» (ФРГ) вдруг вздумает бунтовать, как когда-то после Версальского договора, потому что снова захочет узнать, чего теперь стоит несговорчивый «галльский петух».

Многие негативные стороны при строительстве политики тех или иных государств в отношении друг к другу могут привести к такому варианту в будущем, что можно упустить последний шанс. Что же касается Англии, то в этом вопросе здесь вовсе нет каких-либо неясностей. Главное, что хотела бы эта великая держава, — продолжения где только можно традиций старой колониальной системы, когда на первый план по укоренившейся веками привычке выдвигаются, как правило, непомерные имперские амбиции. Существенно дополняет их постоянное стремление сохранять баланс сил между европейскими силами внутри самого Североатлантического пакта для того, чтобы в случае необходимости, пользуясь поддержкой США и не особенно стесняясь, «продемонстрировать стальные мускулы», «железный кулак».

Национальному честолюбию англичан весьма льстит положение второй скрипки в блоке НАТО, так же как и самого надежного приводного ремня в механизме большой политики США в Европе. Самый свежий пример тому — поведение англичан во время вооруженного конфликта между Великобританией и Аргентиной. Обеспечившая успех в борьбе за обладание Фолклендскими (Мальвинскими) островами консервативная партия во главе с ее лидером Маргарэт Тэтчер вновь завоевала большинство мест в палате общин английского парламента.

В последние годы, несмотря на миролюбивые предложения со стороны социалистических стран, входящих в Варшавский Договор, Англия заняла неконструктивную, а если сказать точнее, непримиримую позицию по части полного уничтожения ядерного оружия не только в предложенный срок до 2000 года, но и в обозримом будущем вообще.

Более того, премьер-министр Великобритании Тэтчер, одобряя на словах происходящую «перестройку», в то же время как-то заявила, что «лучше бы русские оставались медведями». Подобного рода высказывания западных политиков весьма симптоматичны: постепенно размываемый новыми веяниями и тенденциями «образ врага», видать по всему, уже не производит нужного для пропаганды впечатления на массы, выбивает из рук сильных мира сего один за другим фальшивые козыри.

Тем не менее английские консерваторы продолжают и дальше строить свою ядерную политику с расчетом на значительное увеличение мощи как на море (вместо ракет «Поларис» — «Трайденты»), так и на суше (атомные заряды, существование которых остается вне рамок заключенного между СССР и СЩА договора по ракетам средней и меньшей дальности). Не успели просохнуть чернила на подписанном договоре по РСМД, Пентагон и НАТО сразу же принялись за разработку дополнительных мер, чтобы немедля восстановить адекватное вооружение, в том же ядерном исполнении, но с разницей в мощности зарядов и при меньшей длине подлетного времени.

А бывший министр обороны ФРГ Манфред Вернер, который теперь в милитаристских верхах заменил недавно ушедшего в отставку генерального секретаря НАТО лорда Каррингтона, дошел до того, что во всеуслышание заявил: «Ядерное оружие для НАТО на длительный период незаменимо, поэтому оно должно быть модернизировано… это требуется сделать даже в том случае, если Советы резко сократят обычные силы».

То есть, по Манфреду Вернеру, получается так, что, если даже СССР пустит на переплавку все свое вооружение, за исключением, пожалуй, охотничьих ружей, НАТО все равно требуется в силу «крайней необходимости» довооружиться до непредсказуемого максимума. Спрашивается: есть ли во всем этом хоть капля здравого смысла?

Смысл, и не малый, здесь кроется все в тех же преследуемых военно-промышленным комплексом сверхприбылях. При установке и изготовлении подобного довооружения в карманах военных монополий появятся очередные сногсшибательные дивиденды, выкачанные из карманов налогоплательщиков. А приобретая дополнительно еще более массивную ядерную куклу, которая вроде бы так уж необходима Великобритании, госпожа Тэтчер вновь пошлет за получением комиссионных собственных чад, как это уже было в сделке с Саудовской Аравией. И это в то время, когда намеченное перевооружение английских подводных лодок ракетами «Трайдент» обойдется королевскому бюджету Великобритании в два миллиарда фунтов стерлингов. Своеобразная ядерная игра в понимании находящихся у власти консерваторов, видимо, стоит свеч. Вот почему премьер-министру Великобритании так необходимо, чтобы «медведи» и дальше оставались «медведями». Дело тут, как видим, вовсе не в устаревших стереотипах в мышлении.

Здравый смысл подсказывает, что в данных вопросах пора уже, как говорится, закругляться. В руководящих же кругах НАТО продолжают считать, что теперь-то как раз настало время, когда можно заткнуть кое-какие «бреши» в «оборонной» стратегии Запада.

История мировых войн сложна и неоднозначна. И полная правда о многих трагических ее страницах заключается также и в том, что ответственность за них, к сожалению, возложить следует не только на те или иные верхи и правительства, но и на народные массы, их поддержавшие.

В пользу этой горькой истины говорят многие аргументы. Есть они и в нашей, отечественной истории. Один из таких прецедентов — позиция советского народа, некритично воспринявшего заключенный его правительством договор с фашистской Германией о ненападении сроком на десять лет — как раз накануне ее агрессии, беспочвенно уповавшего на классовую солидарность трудящихся, в том числе на солидарность немецких рабочих.

Что из этого вышло — слишком хорошо известно, для того чтобы об этом говорить специально. За мизерным исключением, всем немцам захотелось поделить плодородные поля европейской части СССР на свои, немецкие фольварки, а чтобы достичь этого, — истреблять все живое, попадавшееся им во время оккупации под руку.

Ныне извлечь уроки минувшего не хотят многие другие народы. Беспристрастный, с применением научных методов опрос американского населения выявил, что 63 процента его желают видеть США державой, которая господствовала бы над Советским Союзом.

«Каждый народ заслуживает своего правительства». Так говорит старая французская пословица, и она, к сожалению, права. Никто не должен стоять в стороне, когда речь идет о будущем всего мира, всего человечества.

Весьма значительную роль в обеспечении на планете стабильности и всеобщего мира обязаны также сыграть и малые страны, ибо в период ядерного противостояния между капиталистической и социалистической системами не должно быть народов и стран — сторонних наблюдателей. Это положение касается не только всех стран, но и каждого нормального честного человека в отдельности, разумеется, независимо от вероисповедания, цвета кожи и политических убеждений.

К сожалению, это не всегда так. Возьмем, к примеру, любую небольшую страну, которая, так сказать, заложена в обойму Североатлантического договора, чье оружие при участии в нем США постоянно направлено в сторону СССР. Еще для большей конкретности назовем хотя бы Норвегию. Не считая островной Исландии, Норвегия занимает самую северную часть Европейского континента и в период обозреваемого отрезка исторического процесса никогда ни с кем не воевала. Последний раз вооруженный конфликт имел в ней место в 1814 году, когда по одному из Кильских мирных договоров Дания передала ее под протекторат Швеции, которая силой навязала ей норвежско-шведскую унию. Что же касается гитлеровской оккупации бывшей Христиании в 1941 году, то прошла она без сколько-нибудь серьезного сопротивления. Испокон веков «норвеги», как называли их русские северные поморы, жили в согласии и сообща переносили тяготы сурового Севера. Ни с одной, ни с другой стороны никогда и никто даже не помышлял ни о каких войнах. Дружба этих народов достигла своей вершины в 1944 году, когда части Красной Армии освободили от немецких оккупантов город Киркенес и всю приграничную норвежскую область Финмарк, а после капитуляции Германии, 8 мая 1945 года, возвратились на родину, дав полную возможность норвежцам устраивать тот порядок, который окажется им по нраву.

Как бы там ни было, дальнейший ход событий вступил, к сожалению, в противоречие со всеми только что упомянутыми фактами.

Попеременно возглавлявшие правительства Норвегии после второй мировой войны представители норвежской рабочей партии и партии Хёйре занимали в отношении СССР, мягко говоря, деконструктивную позицию.

Правда, в отдельных случаях они проявляли некоторую гибкость, касающуюся вопросов размещения на территории Европы нейтронного, химического и бактериологического оружия, а также — выступив против распространения гонки вооружений в космосе.

Но в Советском Союзе до сих пор помнят и другого рода «вклад» Норвегии во взаимоотношения со своим великим соседом — то печально известное приключение, которое произошло накануне предполагавшегося визита в СССР президента США Дуайта Эйзенхауэра. Тогда с явно провокационными целями высотный самолет-разведчик фирмы «Локхид», управлявшийся американским летчиком Пауэрсом, вторгшийся на советскую территорию со стороны Пакистана, должен был, если бы его не сбили под Свердловском, приземлиться на норвежском аэродроме в Буде.

При всем желании нельзя также забывать о норвежско-американских соглашениях от 1981 года, разрешавших, в рамках договора НАТО, складирование тяжелого вооружения для бригады морской пехоты США, которая в случае создавшейся «кризисной ситуации» должна была быть переброшена в Норвегию, так сказать, в порядке исполнения планов «быстрого реагирования».

Спрашивается, почему тогда, будучи премьер-министром Норвегии, господин Коре Виллок рассуждал на трибунах о каком-то «советском экспансионизме»? Почему и сейчас, находясь на посту председателя внешнеполитического и конституционного комитета стортинга, парламента, этот видный представитель консервативной партии говорит о доверии, которое-де должен завоевать у Запада Советский Союз?

Превосходно зная, что после войны у СССР были тяжелые годы восстановления народного хозяйства, многие внутренние неурядицы, связанные с культом личности, а также застойный период в развитии советского общества, некоторые малые страны, входящие в блок НАТО, продолжают и ныне твердить, явно с чужого голоса, о «русской угрозе».

И это делается несмотря на то, что Советский Союз на базе проводимого в жизнь КПСС курса нового политического мышления и широкой гласности, значительно превышающей реально существующие возможности буржуазной демократии, должен по ряду экономических показателей догонять западные страны, исключив тем самым любые дополнительные расходы на свою оборону.

Или, быть может, воображение Виллока действительно беспокоит «угроза» со стороны СССР, направленная на разрушение территориальной целостности норвежского государства? Так ведь достаточно сравнить по карте территорию Норвегии и советского Крайнего Севера вместе с Дальним Востоком, от Мурманска до Владивостока, как станет предельно ясно, что эти величины в соотношении имеют разницу, выраженную двухзначной цифрой.

К тому же, если учесть, что плотность заселения упомянутых советских пространств колеблется где-то между нулем и единицей, нельзя не признать, что для полного освоения этих пространств Советскому Союзу понадобится, пожалуй, не менее 500 лет, а поэтому норвежскому правительству, по крайней мере, до конца указанного срока при любом колебании его коалиционного состава не стоит особо беспокоиться за свои фиорды.

Восьмого января 1988 года на встрече с руководителями средств массовой информации, идеологических учреждений и творческих союзов, касаясь проблемы выборов в буржуазный парламент, Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев сказал, что суть социализма «отличает его от буржуазной демократии, которая своими хитросплетениями создает лишь внешнюю видимость свободы, открытости, отторгая народ от реальной политической власти, оставляя для него, как говорил Ленин, одну только возможность в период выборных кампаний решать, кто будет его надувать в очередной срок».

После победы на выборах над консервативной партией Хёйре завидную преемственность во внешней политике демонстрирует теперешний премьер-министр, председатель рабочей партии Норвегии госпожа Гру Харлем Брундланд.

Когда заместитель верховного главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО в Европе западногерманский генерал Эберхард Аймлер в своем интервью норвежскому радио заявил, что в «1990 году десантный батальон бундесвера должен принять участие в маневрах на севере Норвегии», и когда в это же время из ФРГ пришло известие, что западногерманский министр обороны Вернер «выразил готовность» начать разработку планов НАТО о замене канадского «военного участия» на западногерманское в пределах Норвегии, Г. X. Брундланд подтвердила эти сведения. «Я не исключаю, что солдаты прибудут в Норвегию из ФРГ», — сказала она.

Вряд ли помнящие гитлеровскую оккупацию норвежцы с энтузиазмом восприняли это высказывание своего премьера, и, уж конечно, такое решение не добавляет авторитет ни самой госпоже Брундланд, ни возглавляемой ею рабочей партии.

И все же, несмотря ни на что, население Норвегии в целом, и особенно ее северной части, к Советскому Союзу испытывают больше симпатии. Так, шведская газета «Дагенс нюхетер», оценивая сложившуюся неблагоприятную экономическую обстановку в области Финмарк, высказала надежду, что кризисное состояние, в котором оказался север Норвегии, может быть преодолено лишь в том случае, если будет расширена приграничная торговля с Советским Союзом, а также если «брызги нефтяного фонтана» от обнаруженных у Баренцева моря крупных залежей упадут и на эту часть Норвегии.

В противном случае, считает газета, «через 30 лет Финмарк станет безлюдной территорией».

Но лучше всех выразил свои симпатии к СССР, по свидетельству все той же газеты, коммунальный советник города Киркенес Ольсен, выступающий за добрые отношения со страной социализма. «Мы ожидаем окончания «периода темного времени», — сказал он, имея в виду затянувшееся ухудшение во взаимоотношениях Советского Союза и Норвегии. Этот же советник в другой раз по случаю введения в строй в его городе бомбоубежища на 3,5 тысячи человек сказал нечто не совсем согласующееся с его миролюбием: «Мы не скрываем прямого назначения спортзала (т. е. бомбоубежища. — Н. Б.);. русские же с должным пониманием относятся к нашим объяснениям потому, что укрытие предназначено для защиты… от американских бомб».

«Предпринятая норвежской компанией «Консберг вопен» акция, так называемое «наказание» за продажу передовой технологии и нарушение правил КОКОМ в расчете настроить норвежцев против СССР, даже как бы укрепила наши позиции, поскольку отношения, которые мы поддерживаем с Советским Союзом, никак не связаны с какими-либо секретами», — в заключение заметил советник Ольсен.

Что ж, объективные мысли и правильно занятая позиция в проблемах взаимоотношений двух стран!

Картина гонки вооружений будет далеко не полной, если не коснуться здесь темы распространения буквально по всему земному шару военных баз США.

С самого начала «холодной войны» США создали на территориях других стран всех континентов свыше 1500 военных баз различного назначения.

Наибольшее количество их сосредоточено в Западной Европе, и все они по сегодняшний день прямо направлены против Советского Союза. Эта своеобразная ядерная и базовая стратегия предусматривает мировую систему военных объектов, которые в конечном счете должны окружить СССР с целью развязывания войны, если создавшаяся обстановка окажется выгодной для США.

Так, например, в Англии находится свыше 110 военных баз, в ФРГ — 200, в Японии, вместе с опорными пунктами, — около 200, в Южной Корее — 40 и примерно 50 военных объектов — в странах Латинской Америки. Военные базы и радиолокационные станции слежения расположены также в Испании, Италии, Турции, Греции, Таиланде, Кении, Норвегии, Гренландии, Австралии, ЮАР и на Филиппинах.

Всего же география военных баз США охватывает 32 страны, а находящийся на них военный персонал составляет 514 тысяч человек. Самыми крупными из них являются Субик Бей и Кларк Филд, расположенные на Филиппинах, в Кефлавике (Исландия), в Туле (Гренландия), в Индийском океане на острове Диего-Гарсия и на «принадлежащем» Японии острове Окинава.

Дополнительно еще станция слежения имеется в центре Австралийского материка и там же — крупнейший опорный пункт в Дарвине. Сюда же можно отнести и военно-морскую базу на японском острове Кюсю — Сасебо. Кроме перечисленных баз, существование которых в других странах на долговременной основе уже само по себе противоречит современным нормам международного права, следует назвать еще военно-морскую базу Гуантанамо, находящуюся на захваченной Соединенными Штатами территории Кубы.

Если говорить о юридическом статусе всех принадлежащих США военных баз, то по международным законам они должны квалифицироваться как проявление атрибутов колониализма, империализма и неоколониализма, а вернее всего, того же фашизма, скрывающегося под яркой вывеской буржуазной демократии.

Ибо стратегическим направлением их устремлений является мировое господство; в тактическом плане — навязывание своего присутствия с «правом» экстерриториальности в виде баз на чужих территориях, а в оперативном порядке — бесконечными военными игрищами и разного рода маневрами воинских контингентов, устраиваемыми якобы для обеспечения защиты этих государств от «русского экспансионизма», хотя на самом деле такое поведение администрации США в глобальном масштабе служит лишь их политике устрашения и подчинения себе независимых государств в региональных и международных вопросах.

Сравнивая в целом нынешний внешнеполитический курс США, который они проводили и продолжают проводить на протяжении послевоенного периода, с внешней политикой гитлеровского рейха и милитаристской Японии, нельзя не видеть, что он, этот курс США, является не чем иным, как завуалированным с помощью бесконечных и разнообразных демократических прикрас своеобразным государственным экстремизмом.

Агрессивность внешнеполитического курса США в особенности ярко проявилась в 70-80-е годы — в возросшей их активности в районах Ближнего и Среднего Востока, а также Средиземноморья и Персидского залива, где ими созданы крупнейшие группировки военно-морских сил, постоянным местопребыванием которых является Индийский океан, и в частности военная база на острове Диего-Гарсия. Здесь, как нигде ранее, испытывается на практике пресловутая доктрина бывшего президента США Джеймса Картера, объявившего эти регионы земного шара «сферой жизненных интересов США».

В заключение разговора об американских военно-морских базах следует, пожалуй, провести еще одну аналогию.

После второй мировой войны Советский Союз создал для обороны только две военно-морские базы, Одна из них находилась в Европе, где был арендован сроком на 50 лет полустров Порккала-Удд в Южной Финляндии, и вторая — в Северо-Восточном Китае, городе Люйшунь (бывший Порт-Артур), Причем эта база использовалась совместно с Китаем.

Позже, когда Советский Союз в сугубо оборонительных целях совместно с другими социалистическими странами вынужден был создать Варшавский Договор, казалось бы, вопреки всякой логике были закрыты и эти базы. Советское правительство, чтобы не создавать прецедента в международных отношениях на будущее, в 1955 году досрочно отказалось от аренды Порккала-Удд и вывело свои военные силы из Порт-Артура, передав одновременно КНР безвозмездно сооружения (форты, портовые здания) и другие долговременные постройки на территории базы.

Совсем иначе в этих обстоятельствах, как уже было сказано, повели себя Соединенные Штаты. Количество своих баз на чужих территориях они довели до 1500, положив их в 32 странах всех континентов.

За последние 40 лет на гонку вооружений США истратили 7,5 триллиона долларов, причем 2 триллиона — при президентстве Рональда Рейгана. То есть при нем количество всех видов вооружения в США с момента окончания второй мировой войны увеличилось в 1,5 раза.

Это говорит о том, что и ныне продолжает процветать «золотой век» военно-промышленного комплекса в «самой демократической» стране капиталистического мира. Вот, оказывается, где лежит камень преткновения во всех сферах противоборства между двумя мировыми системами!

В наше время слишком очевидным становится факт невозможности безнаказанно прибегнуть к использованию ядерного оружия. Михаил Сергеевич Горбачев в своей книге «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира», говоря о назревшей необходимости коренных, революционного характера перемен в нашей стране, обосновывает их неизбежность и для всего остального мира.

В первой половине заключительной главы автор говорил о периодизации человеческой истории, в свое время предложенной Л. Г. Морганом, о попытках некоторых современных исследователей ее усовершенствовать.

Не будучи специалистом-историографом и не претендуя на какое-либо научное открытие, автор тем не менее берет на себя смелость предложить вниманию читателей некоторые свои соображения по упомянутой историософской проблеме.

Беря за основу идеи Л. Г. Моргана, поступательный ход исторического развития человеческого общества следует также разделить на четыре эпохи: дикость, варварство, прогресс и цивилизаций.

Как видим, между эпохами варварства и цивилизации автор помещает промежуточную, переходную ступень: прогресс.

Чем вызвана такая необходимость?

Все дело, по всей видимости, в том, что в расхожий термин «прогресс» вкладывается несколько более широкий смысл, чем обычно. Кроме движения человечества вперед к торжеству научно-технической революции, он, этот термин, включает в себя элементы социально-политического неравенства, которого в обществе будущего, при достижении эпохи цивилизации, быть не должно.

В том-то и заключается парадоксальность существующего в наши дни, на пороге XXI века, термина «эпоха цивилизации», что социально-политические противоречия имеют место не только между капиталистической и социалистической системами, но вдобавок и внутри каждой из этих систем. Внутри же капиталистической системы противоречия эти усугубляются и существованием в форме общественного закона эксплуатации человека человеком, противостоянием двух антагонистических классов: эксплуататоров и эксплуатируемых.

После крушения старой колониальной системы во многих странах третьего мира, которые лишь недавно встали на путь самостоятельного развития, остается немало «родимых пятен» прошлого, которые окончательно должны исчезнуть лишь в эпоху полного торжества цивилизации.

Пытаясь понять значение термина «эпоха цивилизации», надо условиться, что в нашей, в новейшей истории правильное его истолкование возможно лишь в свете провозглашаемого в СССР нового политического мышления.

Начнем с того, что, когда в наше время употребляется термин «цивилизация» или «цивилизованный человек», всегда имеются в виду строго определенные черты индивидуума, присущие ему в рамках этого понятия: образованность, воспитанность, объективность, логичность в мышлении и поступках, честность, отсутствие агрессивности, сострадание и прочие сопутствующие высококультурному члену современного общества признаки. Говоря иначе, цивилизованный человек есть не что иное, как индивидуальная гражданственность в самом широком смысле этого слова.

Находясь в плену буржуазных представлений, в рамках которого даже эксплуатация человека человеком считалась нормальным явлением, Льюис Морган в ту пору не мог трактовать предложенную им высшую ступень развития общества — цивилизацию — с позиций именно всеобщей гражданственности.

Только с появлением марксистско-ленинского учения о классовой борьбе в период новейшей истории начала приоткрываться завеса, за которой, как утверждает эта самая прогрессивная философия, после гибели буржуазного общества последует общество, свободное от пороков частнособственнического мышления, агрессивности и существующего в тесной связи с религией и другими институтами подавления личности, прямого и скрытого насилия.

В силу изложенных здесь понятий полностью отпадает определение применяемого теперь термина цивилизации как синонима культуры. Это понятие следует рассматривать лишь в глобальном аспекте — как синоним культур в пределах всего человеческого общества будущего.

С момента разработки Л. Морганом существующей периодизации в истории развития общества произошли необратимые изменения, которые продолжают свое поступательное движение и по сей день. Напомним, что началом эпохи цивилизации ученый считал изобретение письменности. Это значило, что, по его представлениям, в пределах эпохи цивилизации находилась, к примеру, Гражданская война 1861–1865 годов в США. Так же, следуя логике этой моргановской концепции, вполне цивилизованными следует считать и обе мировые войны, а также происходившие до и после них революции за национальное и социальное освобождение народов, другие исторические события этого плана.

Далее. Разве можно отнести к истинно цивилизованным, хоть и в период новейшей истории существующие две противоборствующие, противостоящие друг другу социально-экономические системы: капиталистическую и социалистическую — раз каждая из них имеет многомиллионную армию, военную промышленность (а это, как и содержание громадных воинских контингентов, — стопроцентные непроизводительные расходы) и строит свои взаимоотношения, взирая на другую через прорезь прицела, бесконечно накапливая колоссальные запасы ядерного оружия, угрожающего самому существованию человечества на Земле?

Разве мог бы воистину цивилизованный мир так спокойно смотреть на то, как из личных амбиций и еще неизвестно из-за чего Иран и Ирак вели между собой многолетнюю совершенно бессмысленную войну, угробив за ее восьмилетний срок свыше миллиона человеческих жизней?

Разве в условиях подлинно цивилизованного общества терпим апартеид в Южной Африке, где со скотом обращаются лучше, чем с коренным населением, или воинствующий сионизм, солдатня которого камнями отбивает от костей мясо у палестинцев лишь за то, что они на своей земле хотят иметь свое независимое и мирное государство?..

Конечно, на такого рода наши соображения со стороны современных философов и историков могут быть возражения. Но как бы там ни было, если в суждениях о современном мире исходить из позиций истинного научного знания, высоких идеалов гуманности и доброты, невозможно не признать, что он, этот мир, еще далек от совершенства, ибо много еще остается в нем несправедливости, насилия и жестокости.

Вот почему автор, попытавшись рассказать о некоторых драматических и поучительных эпизодах минувшей мировой войны, захотел поразмышлять под конец о понятиях и явлениях, теснейшим образом связанных с нашей современностью, со злобой дня.

Кто-то, разумеется, найдет, что автор в чем-то неубедителен, а может быть, что-то спорно, однако — да будет так!

1985–1989

Примечания

1

Японские божества. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Синто — путь богов (яп.).

3

Да здравствует… (пол.)

4

Штерн — звезда (нем.).

5

Самодзи — этика, мораль (яп.).

6

Ниходзин — так называют себя сами японцы.

7

Убит 17-летним террористом Ямагути — членом националистической организации Патриотическая партия великой Японии в 1960 году.

8

Гэнго — божественный (яп.).

Content

Николай Николаевич Богачёв
Крах операции «Тени Ямато»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Заключение

Примечания