Далия Трускиновская

Вольнолюбивые швейцары и «Черный понедельник»

Я расскажу историю одной крошечной газетки, которая выходит у нас в Риге примерно раз в месяц и известна только в узком кругу.

Эта история немного сентиментальна, немного трагична, в чем-то забавна, и в ней есть то, чего у нас здесь вообще пока не густо, — социальный оптимизм.

Первая часть заголовка — это как бы цитата из Карамзина. В его время именно так называли жителей Швейцарии, еще в средневековье освободивших свою страну от притеснителей из династии, чтоб не соврать, Габсбургов.

А вторая — естественно, название газеты.

Что между ними общее (вернее, какая между ними разница) — скажу ближе к финалу, если сами раньше не догадаетесь.

Итак, действующие лица. И не поименно, а — попсевдонимно. Так они подписывают свои труды в «Черном понедельнике».

Мейден — два погонных метра панкухи, пять серебряных колечек в ухе, золотистые выбритые виски и белокурый хвостик. Шесть высокохудожественных татуировок на доступных обозрению частях тела. Хотя прозвище в переводе с английского означает «девицы» (именно во множественном числе!), сексуальная ориентация у него нормальная. Возраст — уже девятнадцать лет. Что-то вроде редактора издания.

Валькирия — двадцать два года и светлая коса ниже пояса. Пять раз в неделю ходит в тренажерный зал. Прозвище придумала себе сама — взяла из скандинавской мифологии, без которой жить не может.

PQ-17 — жених Валькирии. Вегетарианец. Избран за соответствие музыкальных вкусов. Так утверждает Валькирия. А то, что не пьет, не курит, хорош собой, работает и неплохо зарабатывает, — это чистая случайность. Года этак двадцать три. Суровые черные брови и пронзительные карие глаза. Тоже при хвостике. Почему именно PQ-17 — понятия не имею. Захочет — сам расскажет.

Конь Екабштадский — право, не знаю, за что он себя так… У парня определенные литературные способности, а Екабштадт — давнее название латвийского городка Екабпилса. Ему двадцать один год. Хвост, в отличие от Мейдена и PQ-17, носит русый и курчавый.

С Валькирией мы познакомились в тренажерном зале. Три-четыре раза в неделю я провожу там примерно полтора вечерних часа — без особых, увы, результатов, но с большим удовольствием. Кто ходит в тренажерные залы, знает, что там, как правило, живут дружно и качаются как бы попарно — занимает пара атлетов вдвоем тренажер, устанавливает на нем чугунных чушек сколько ей надо, один потеет — другой переводит дух, потом меняются местами. Сейчас уже не вспомнить, но, очевидно, мы с Валькирией насиловали один тренажер или одну штангу.

Потом оказалось, что девочка заканчивает техникум и должна писать дипломную работу. Живет она в общежитии, а хотелось бы сделать это на компьютере. Я предложила свой.

Валькирия по паспорту — украинка, а на самом деле, как большинство латвийских «русскоязычных», имеет не кровь, а коктейль. Там и белорусская струйка, и, возможно, польская, и явственно выраженная русская.

Латвия делится на четыре исторические области — Курземе, Земгале, Видземе и Латгале. Латгале — это та часть страны, которая граничит с Россией. За обозримые десять веков там сложилась своя культура, более того — оформился свой язык. Я, свободно зная латышский, могу читать по-латгальски и не более того. На слух воспринимать его я еще не научилась. Латгале у нас славится своеобразной керамикой. Но в наши дни керамика не кормит. В том краю — самая повальная в Латвии безработица.

Еще при патриархе Никоне сюда бежали староверы — так и прожили все эти столетия, не изменяя русским обычаям и русской речи. В том же семнадцатом веке, насколько я понимаю, поселились здесь поляки. Когда пришли цыгане — врать не стану, не знаю, но в начале девятнадцатого века, когда южную Латгале заняли наполеоновские войска, они уже имелись и торговали лошадьми. Как ни странно, именно чистокровных латышей тут меньше всего.

Валькирия — из маленького латгальского городка. Там у нее папа, мама и братик. А ей в этом городке места уже нет. Она не хочет с корзинкой горячих пирожков бегать по вагонам поездов. Она хочет нормальной и цивилизованной жизни. Ближайшее место, где это возможно, — Рига. И, заканчивая свой строительный техникум, Валькирия уже присмотрела себе местечко в некой фирме. Строительством там и не пахнет, но она трудится охотно. И тренируется. И слушает музыку…

Я знала про эту музыку как бы изначально. Валькирия не мыслит себя без записей любимых групп. Мне она кассет сперва не предлагала — за что я и была ей крайне благодарна. На мой тупой взгляд и слух, грохот железа в зале как-то музыкальнее этих штук…

Итак, три-четыре раза в неделю я общалась с Валькирией. А потом она встретила PQ-17 и затащила его на тренировки.

Красивый, но фантастически молчаливый парень настолько ей понравился, что она, как я теперь догадываюсь, возвысилась до каких-то чисто женских хитростей, чтобы сбыть с рук соперницу и добиться от него предложения руки и сердца. Они стали слушать музыку вместе.

Немногим раньше мне на голову свалился Мейден.

Если PQ-17, прошедший школу латвийской армии, чего никому не пожелаю, — строгий и несколько закаменевший от этого испытания юный мужчина, то Мейден — цветок душистых прерий. Двухметровое дитя, энергичное, безалаберное и доверчивое — вот что это такое было два года назад.

Мама не знала, как быть — ребенок презирал учебу, двадцать пять часов в сутки слушал громкую музыку, слонялся по Старой Риге, пил пиво и всяко бездельничал. А между тем начался последний школьный год — есть от чего бедной маме за голову схватиться.

Я еще работала в небольшой газете, которая нуждалась в свежих авторах. Познакомившись с мамой Мейдена в поликлинике и проникшись сочувствием, я сгоряча предложила прислать ко мне сыночка — вдруг начнет писать… Инициатива наказуема — я получила гостя, который явился, сел возле моего стула на пол по-турецки и в течение пятнадцати минут отвечал на мои фразы двумя словами — «Ага!» и «Вау-у-у!». Я кое-как вдолбила ему, что он мог бы написать про недавно открывшийся ночной молодежный клуб. Оказалось, дитя боится листа белой бумаги.

Эта болезнь мне известна. От нее одно средство — пациент должен увидеть любую свою фразу изображенной на дисплее компьютера именно так, как он ее произнес. И он поймет, что писать нужно так же, как говорить.

Мейден понял сразу! После чего мне пришлось потребовать у него маленький разговорник. Иначе пришлось бы возле каждого газетного киоска ставить переводчика. Как выяснилось позднее, этот обормот освоил всю русскую классику еще в пятнадцать лет, но последнее время говорил исключительно на примитивном слэнге. Почему — вопрос особый.

Мейден, в отличие от Валькирии, — столичный житель. Ему вроде бы и незачем пробивать себе дорогу из провинции в культурный центр любой ценой. У него другая проблема, тоже в известной мере характерная для русской молодежи. До нашей роковой встречи он не знал, на что себя употребить.

Тоже, если вдуматься, трагедия: сильная и активная личность в состоянии вынужденного простоя. И давайте не будем про школьную учебу! Мейден и его одноклассники прекрасно понимали, что им после выпускного бала одна дорога — на биржу труда. Школа профессии не дает. Она вообще мало что дает — давайте посмотрим еще раз правде в глаза и вспомним, кто последние тридцать лет шел в преподаватели. Только тот, кто уж вовсе никак не смог отвертеться от распределения. Плюс тот факт, что учителей-мужчин в русских рижских школах можно по пальцам перечесть.

Такой школьничек, как Мейден, строго говоря, не мог надеяться ни на поступление в вуз, ни на работу. Знаний он получил — минимум (имею в виду обязательные и никому не нужные школьные знания), особых связей мама-врач не имела, а папы у них уже давно не было. Но человек осознавал свою силу и свои организаторские способности! Он решил стать самым видным, ярким и крутым в музыкальной тусовке! Чего на этом тернистом пути Мейден только не перепробовал…

Вот на пробу один из продиктованных им рецептов.

Молочко

Взять три с половиной литра молока, наполнить емкость полностью коноплей до упора, залить молоком, на литр молока — чайную ложку соды без горки (она — катализатор, без соды молоко не действует), сливочное масло — двести граммов, все это варится два-три часа. Можно пять, если жить надоело. Чем больше уварится — тем сильнее. Норма — триста граммов. Можно добавить сгущенку с сахаром, можно сухой чай, он тоже служит катализатором. Действует в течение двенадцати часов. Эффект наступает через полчаса-час.

Судя по этому тошнотворному средству, в Латвии выращивают-таки коноплю. Это, очевидно, народное лакомство, а вот колеса и ампулы — привозные.

Бог уберег парня — все перепробовав, он пришел к выводу, что идеальный для него вариант — обыкновенное пиво. Впрочем, этого добра у нас множество сортов, есть что сравнивать. Что касается Бога — пишу не для красного словца. Мой воспитанник в детстве часто проводил целые дни в православном женском монастыре у тети, посещение литургии и причастие для него — вещи привычные и вполне естественные. А когда я предложила заказать молебен и попросить какого-нибудь великомученика, чтобы в голове у Мейдена улеглись наконец синтаксис и орфография, именно он с лету назвал необходимого святого — и это оказался преподобный Сергий Радонежский.

Вот у этого-то покрытого дорогими татуировками, с пятнадцати лет имеющего разнообразных подруг, прошедшего сквозь кастрюли с коноплей и прочую дрянь гражданина оказался талант на заголовки. Он их придумывал моментально и очень метко. Разумеется, после второго или третьего опубликованного материала Мейден вообразил себя ведущим журналистом русской прессы Латвии.

Главное в воспитании — вовремя подвесить морковку. Знаете способ заставить осла быстрее перебирать копытами? Есть даже картинка, изображающая Ходжу Насреддина, едущего на осле с удочкой в руках. На крючке перед самым ослиным носом болтается морковка. И бедное животное безнадежно пытается ее догнать и словить… Я к тому клоню, что расписала Мейдену его светлое будущее на сорок лет вперед — при условии, что он поступит на филологический факультет нашего университета и даже закончит его.

Почему филологический? Потому что журналистике у нас обучают только на государственном языке. Или же в Балтийском институте за немалые деньги. Мейден говорит по-латышски, он даже был бы в состоянии законспектировать лекцию, одна беда — судя по теперешнему состоянию латышской журналистики, этих господ никто писать не учил. Я за пять лет немало ее перевела — и очень редко попадался материал, который не был бы заунывен, многословен, начат во здравие и окончен за упокой.

Клянусь собаками — он поступил в университет!

Я решила, что взяли его туда за экзотику, — все-таки виски выбритые, хвостик, пять колечек в ухе, такие туда не часто приходят. И стала ждать провала на первой сессии. Он ее сдал. Я решила, что это — случайность, но он сдал и летнюю сессию. Даже стипендию будет получать! А стипендия — семь латов. Двенадцать долларов и шесть центов, однако. Около двадцати бутылок пива.

Но еще до того, как он расправился с зимней сессией, прозвучали эти роковые слова: «Черный понедельник»…

Моя соседка уехала навестить внука и вернулась расстроенная. Десятилетний мальчишка совершил нечто, за что его и ругать вроде бы грешно.

Его отец, соседкин сын, наполовину русский, наполовину украинец. А его мама — чистокровная латышка. При разводе ребенка, естественно, отдали маме. А мама, как только он дорос до школьного возраста, сплавила его в интернат.

До интерната с немалым опозданием докатилась волна крутого национализма.

И вот приезжает соседка, просит позвать внучка Володю, а мальчишка выскакивает к ней взъерошенный и в прескверном настроении.

— Ты, бабуль, больше меня Володей не зови! Говори, чтобы позвали Валдиса! А то они кричат: «Твоя русская бабка приехала!»

Бабушке нетрудно — она смирит возмущение и в следующий раз уже не станет при посторонних называть внука Володей. Пусть будет Валдис… пусть… ему же тут жить… пусть уж будет Валдис…

Она рассказала эту историю, а я насторожилась — похоже, в этом интернате растят вольнолюбивых швейцаров…

Со времен восторженного почитателя вольности Карамзина кое-что изменилось. «Швейцар» в русском языке — уже не суровый горец с двухметровым луком, пробивающий за полмили яблоко, лежащее на голове родного сына. Это дядя в мундире с золотыми пуговицами. Век назад такие мундиры генералы носили. А теперь в них с почтительным поклончиком двери в кабак отворяют. Шутница, однако, матушка-история… И над мундиром подшутила, и над словом.

Когда коренное население Латвии, поддержанное некоренным, боролось за свободу и независимость, всякая романтическая символика в ход шла. На улице можно было встретить даму семидесяти лет от роду, у которой седые и давно позабывшие парикмахерскую руку волосы были обхвачены, как у хиппи, хайрешником — только ленточка была не кожаной, а тканой, что ли, и красно-бело-красной, как довоенный латвийский флаг. А «аусеклисы» тогда выпускали миллионами. «Аусеклис» — это восьмиконечный крест-звездочка. Их тоже, разумеется, мастерили красно-бело-красными и носили на лацканах, воротниках, шляпах, шапках и много чем ином. Потом они лежали на прилавках, уцененные до постыдного минимума…

Латвию не хотят принимать в Евросоюз, Запад деликатно оттягивает срок ее вступления в НАТО. Кредиты, взятые государственными мужами, разворованы. Если в какую неделю газеты не сообщают об очередном финансовом скандале (взятки, нарушения министрами законодательства, исчезновение нескольких миллионов латов при посредстве безымянной заграничной фирмы и так далее), то неделя кажется странной. Что же дала та свобода и та независимость?

Мундиры!

Возможно, без золотых пуговиц, ну да не в них дело.

В Латвии создается армия — и, естественно, будет дорогостоящий офицерский корпус, сплошь из коренного населения. Если от рядовых солдатиков еще возможен какой-то прок (в цивилизованных странах они принимают участие в борьбе со стихийными бедствиями), то от господ в мундирах — одни расходы. Разве что Латвия всерьез соберется воевать с Эстонией из-за салаки в заливе или с Литвой — из-за ведра сомнительной нефти под заливом. Господа в мундирах будут вышагивать перед монументом Свободы, отдавая ручкой честь высоким иностранным гостям.

Кое-какие обмундиренные мне попадаются довольно часто. Это — пограничники и таможенники. Не знаю, что они делают на протяжении всей латвийской границы, но в поездах дальнего следования их функция сводится к тому, чтобы заглянуть в паспорт, под вагонную скамейку и пожелать счастливого пути. Все это они проделывают, правда, очень вежливо, за что их и благодарю сердечно. Насколько мне известно, от их деятельности поток контрабанды и ворованных машин меньше не становится. И если тысячи человек в мундирах получают зарплату лишь для того, чтобы перелистать мой паспорт и пожелать мне счастливого пути, то что-то в обнищавшей стране не так.

Повторяю — обладатели мундироносных синекур сплошь представители коренного населения и, очевидно, сплошь граждане.

В детей вбивают одну мысль — только граждане и представители коренной национальности могут рассчитывать на мундирчик с пуговичками. Если тебе, дитя смешанного брака, уже стукнуло шестнадцать и пора получать паспорт — записывайся в латыши! Пусть ты знаешь по-латышски полтора десятка слов, да и те перевираешь, пусть латышская культура для тебя — загадка навеки, это — ерунда! Стране нужны юные граждане, желательно — мужского пола, потому что страна мечтает об армии! Стране нужны швейцары, чтобы раскланиваться перед богатым Западом и делать ручкой вот этак — добро пожаловать, господин хороший…

И тут-то произошел удивительный прокол, доказывающий наличие русской ментальности в Латвийской Республике.

С одной стороны, власть имущие корили русскоязычное население, что оно вообще никакой культуры и никаких корней не имеет. С другой — получив от Запада дипломатическое «фи!» по поводу закона о гражданстве, рассыпались в реверансах и обещаниях: мол, еще годик — и толпа русской молодежи, натурализовавшись, вольется в ряды граждан! Ожидалось, что в 1996 году эта толпа составит более трехсот тысяч человек. То есть количество мигрантов и колонистов сразу резко уменьшится, а количество призывников — столь же резко возрастет, и уже можно будет выбирать тех, кто пограмотнее.

— А шиш вам! — сказала русская ментальность, но не громогласным хором, а в рамках каждой конкретной русскоязычной семьи. Связываться со всей утомительной бюрократической морокой, которая требуется для натурализации? И поставить под угрозу будущее сыновей? Позволять им тратить время и губить здоровье в армии, в то время как их более удачливые ровесники будут учиться в институтах и закладывать основы карьеры? Да подождут эти (тут следует ненормативная лексика) со своим гражданством!

Мигранты и оккупанты, совершенно не сговариваясь, прокатили политиков со свистом! Теперь государственным мужам приходится объяснять Западу, как это вышло, что обещание не выполнено и количество граждан возросло примерно на пятьдесят тысяч, не более.

Не получается что-то вывести целую нацию вольнолюбивых швейцаров, господа!

А вчера я в автобусе разговорилась с пожилым латышом. Он с трудом собрал по карманам четырнадцать сантимов на билет.

Всю жизнь он проработал на одном из тех крупных латвийских предприятий, чья продукция разлеталась по всему СССР, а от заказов отбоя не было. Сейчас оно перебивается с хлеба на квас, а у собеседника — внук и две внучки, способные ребятишки, обидно было бы, если бы им пришлось, окончив школу, остаться без образования.

Беседа велась на русском языке. Это уже не первый случай, когда латыши среднего и старшего возраста обращаются ко мне по-русски, а на мои попытки перейти на государственный язык отвечают — не надо, мне хочется поговорить с вами вот так, я смолоду так привык (привыкла), я прекрасно все помню…

Так вот, в свое время собеседник отдал детей в русские школы, десять лет назад — внуков. И он, технарь и коренной заводчанин, не хочет, чтобы они переучивались по-латышски. Он хочет, чтобы внуки получили образование на солидном языке, у хороших преподавателей. И собеседник всеми правдами и неправдами старается увезти внука с внучками в Германию. Там они станут не пограничниками, полицейскими и таможенниками, а инженерами и конструкторами — такими, какие еще десять лет назад были гордостью Латвии.

Я пожелала удачи человеку, у которого хватает мужества отказаться от исторической роли вольнолюбивого швейцара и спасти от нее свое семейство.

Мейден решил издавать свою газету!

Когда столь продуманное решение принимает человек, от раза до раза успевающий забыть, как включается компьютер, и пишущий слово «Европа» через два «п», то самое время напомнить ему про его возраст и материальную зависимость от мамы.

Но я не стала этого делать.

Давным-давно, когда я затевала собственные глупости, рядом был взрослый человек, который не тыкал меня носом в мой возраст, а указывал пути для реализации и даже знакомил с нужными людьми. Это был главный режиссер Рижского цирка Григорий Семенович Ломакин. И я росла с сознанием, что можно и нужно рисковать, и набила необходимое количество шишек, и не ворчу теперь, сидя у разбитого корыта, что вот, мол, были благие порывы, но проклятые взрослые задавили их в корне. Григорий Семенович отнял у меня, сам того не планируя, замечательную отговорку на случай несложившейся судьбы, за что я ему по сей день благодарна.

Итак, Мейден решил издавать газету под названием «Черный понедельник». Почему не вторник? Сам он с ходу объяснить этого не сумел, а потом я уж и не спрашивала. Все-таки оба слова вполне литературные, он мог придумать и чего похуже…

Первые материалы для этого издания повергли меня в ужас.

Мейден очень своеобразно писал тогда о рижских рок-группах. Четверть материала он посвящал количеству и качеству выпитого группой спиртного, половину — пьяным и похмельным похождениям, а остальное — так и быть, музыке.

Но воспитывать двухметровое дитя я не стала. Я нашла для него других воспитателей. И пересадила его со своей шеи на шею к Валькирии и PQ-17. Они тоже слушают эту невыносимую музыку, они тоже носятся с кассетами и компакт-дисками, но если втык сделаю я — Мейден спишет его за счет старческого брюзжания, а если они — дитя задумается.

И эти трое поладили-таки друг с другом. Вскоре Мейден приволок и четвертого.

Он принес глубоко ностальгический монолог, написанный почти без орфографических ошибок. Автор тосковал по временам, когда комсомол организовывал досуг молодежи, а шустрые тимуровцы творили добрые дела. Подписано было — Конь Екабштадский. Я вчиталась — вроде не стеб…

— Мейден! — грозно сказала я восемнадцатилетнему редактору. — Разве для того, чтобы взять палатку, выехать на два дня в лес и поиграть там в мячик, непременно необходим комитет комсомола? А если Конь тоскует по временам тимуровцев, так пусть присмотрит по соседству одинокую бабку и раз в неделю приходит к ней помыть полы. Кстати, лично я ни одного тимуровца в глаза не видывала.

Очевидно, Мейден передал Коню это предложение — тот отозвал ностальгический материал. Зато нашел для себя другое занятие — стал коммерческим директором «Черного понедельника». Я привычно ужаснулась — но Мейден наконец-то сказал, что Конь учится на юриста. Ну, ладно…

Стало быть, Валькирия взяла на себя поэтическую сторону дела — тексты прославленных групп и их переводы на русский язык. PQ-17 принес свои литературные опусы и материал о какой-то группе, написанный вполне профессионально. Мейден сделался как бы ответственным за местную музыкальную жизнь и верстку. Конь Екабштадский отыскал недорогую типографию и стал изыскивать возможности для распространения «Черного понедельника». Мой компьютер тоже сделался как бы членом редколлегии. Покопавшись в памяти, мы нашли подходящие стихи, эпиграммы, сатирические миниатюры разных авторов — на случай, если нужно будет затыкать возникшие при верстке дырки. Сама я добровольно и опрометчиво взялась за корректуру.

И интуиция блистательно подвела меня. Я полагала, что Мейден и компания сломаются на первом номере. Дудки — они уже готовят к печати шестой!

Тираж издания — тысяча экземпляров, на бумагу, верстку и печатание уходит латов шестьдесят. И они выпускают газетку в складчину.

Я не стала на них давить — мол, стиль, мол, приличия… Дети решили делать газету для себя — и мы, взрослые, хоть в лепешку разобьемся, а не угадаем, чего им от прессы надо, а они знают это изначально.

Им напрочь не нужна политика. Если учесть, что наши крупные газеты все еще помещают на первые полосы материалы о новом галстуке президента и тому подобных событиях, то я детей понимаю. Им не нужны тяжеловесные экономические статьи. Реклама всякой дорогостоящей дряни им тоже не нужна. Они отсекли то, что никто из тусовки заведомо читать не будет. И получился эмбрион русского латвийского музыкально-литературного журнала.

Когда мы с PQ-17 тащили через весь город купленные мной книжные полки, то много о чем потолковали. Он как раз опубликовал загадочно-мистический опус без сюжета, персонажей и главной идеи — сплошное настроение. И сам понимал, что делать этого не следовало…

Я поинтересовалась, а что у него еще имеется на продажу. Оказалось — второе такое же произведение. И железный PQ-17 сам, без намеков, усомнился в его качествах.

— Однако опубликовать нужно, — сказала я. — Видишь ли, когда у писателя или журналиста лежит в столе что-то написанное от души, но неопубликованное, это мешает ему создавать новые вещи. А когда избавишься от всего старья — остается лишь творить! Понял?

Я не знаю, что он там такое понаписал. Но пусть избавится от всего скверного, что вылилось на бумагу, и забудет о нем! Равным образом и Мейден пусть вдоволь наговорится о пиве и девушках. Это необходимо, чтобы количество переросло в новое качество. А если не будет количества — чему тогда перерастать?

В мою дверь трезвонит подвыпивший сосед. Ему нужен лат. И я вру сквозь щелку, что все деньги отдала в долг и так далее. Это ложь во спасение — возьмет-то сосед, а возвращать — его матери из тридцатилатовой пенсии. Она сама меня об этом попросила.

Соседушке чуть за тридцать. На таких мужиках пахать можно. Однако он который год без работы. Почему? А потому, что валяться перед телевизором приятнее, чем взять в руки учебник и сдать треклятый экзамен по латышскому языку. Без свидетельства о знании госязыка на работу не берут.

И это не первый случай, когда тридцатилетний умственно и физически здоровый человек пасует перед необходимостью сесть, простите, на задницу и загрузить в башку знания. Десять лет назад перед этим поколением были открыты все пути-дороги. Оно твердо знало, что общество должно обеспечить непыльной работой и достаточной зарплатой! Оно по сей день это твердо знает… И, очевидно, ждет этого.

Недавно я была на Центральном рынке. Там старые склады переоборудовали под торговые залы и предлагают турецкий ширпотреб. И в коридоре обнаружила чемпионку Латвии по культуризму Жанну Орехову. То же самое поколение, то же самое изумление перед изменившимися условиями существования, но тут хоть работу удалось найти — при платном туалете. Молодая женщина, которая могла бы получать неплохие места на международных чемпионатах, взимает с дам по десять сантимов и выдает туалетную бумагу.

Люди позволили сделать себя безработными или заставить заниматься малопочтенным делом. Люди позволили сломать себя. Их подсекли на взлете, и они уже не находят сил разогнуться, взять себя в руки, переломить судьбу. Как будто в тридцать лет жизнь окончилась…

Они уже поняли, что надеяться не на кого. И еще не доросли до мысли, что надеяться только на себя — не так уж плохо. Правда, это не способствует чувству ответственности перед страной, где живешь. А разве раньше они знали эту ответственность?

Я не хочу называть их потерянным поколением. Среди тридцатилетних все же немало бизнесменов. Но что такое бизнес в Латвии? Модель «Купи-продай». Недавно я в Волгограде обнаружила на прилавке латвийское молоко с клубничным вкусом. У нас оно стоит в универсаме сорок пять сантимов пакет (семьдесят семь центов, если калькулятор не врет, или примерно четыре с половиной тысячи российскими). Значит, отпускная цена по меньшей мере вдвое ниже. В Волгограде — восемь с чем-то тысяч. То есть по дороге от фирмы-производителя до российского покупателя оно вздорожало в четыре-пять раз. Через сколько же рук оно прошло, прежде чем сделалось на российском рынке неконкурентоспособным? Вот это и есть бизнес по-латвийски.

И заодно пример того, что латышский (не путать с латвийским) бизнес, разочаровавшись в Западе, не пожелавшем, чтобы его заваливали нашим беконом и нашим сливочным маслом, всерьез задумался о восточном направлении.

Мои питерские друзья который уже год снимают дачу в Юрмале. Хозяева специально для дачников держат большой флигель, половину обычно занимают питерцы, а вторую половину — семья латышского бизнесмена. Еще в прошлом году возникали проблемы — дети, играя, общались в основном по-русски, а папе-латышу это не нравилось, и он старался отвлечь сына от неподходящего времяпрепровождения. В этом же году папа, очевидно, поумнел — сам подбивает ребенка на контакты, комментируя это лаконично и почти без акцента:

— Ему нужна языковая практика.

Страны ссорятся и мирятся, а каждый из нас может испортить только ту жизнь, которую живет, и прожить только ту жизнь, которую сам испортил. Как вдолбить эту истину в голову потерянному поколению? Как стряхнуть с его согбенных плеч груз несбывшихся надежд и неисполненных обещаний?

Жанна всего лишь на десять лет старше Валькирии. Соседушка на десять лет старше PQ-17. Десять лет разницы стали пропастью между поколениями. Этим людям уже трудно общаться друг с другом, потому что одни — жалуются, а другие считают жалобы недостойным себя делом. И их социальные роли парадоксально противостоят друг другу. Старшие — избалованные дети, вдруг лишенные родительской поддержки. Младшие — волчата, самостоятельные и энергичные, для которых важно не наличие родителей-кормильцев-поильцев, а окружение — стая единомышленников.

Когда мы с PQ-17 волокли эти чертовы полки, то как раз и говорили о законах табуна и законах стаи. Так вот — он не хочет быть в табуне…

Свадьба!

На столе — сплошное вегетарианство. Даром я, что ли, носилась накануне с обвязанными банками? Одиннадцать человек гостей — пять девочек, включая меня, шестеро мальчиков. И две бутылки вина — красного, под фасоль, и белого десертного. Их вполне хватило.

Валькирия в венке из живых ромашек. PQ-17 в бледно-голубой рубашке, а в пиджак его дрыном не загонишь, опять же — лето, жарко… Свидетель Мейден — у этого сквозь белую сорочку просвечивают блистательные татуировки. Конь Екабштадский — наконец-то нам удалось поговорить по-человечески!

Теперь я знаю, какой наилучший подарок могут сделать родители детям к свадьбе. Дня за три до регистрации вручить им деньги на расходы и смотаться куда-нибудь на неделю. Убогая церемония в ЗАГСе вовсе не требует их присутствия.

Вот они сбились в кучу над альбомом Бориса Вальехо и галдят под свою любимую музыку. Им хорошо — они делают замечательную газету, им удалось пристроиться к более солидному изданию в качестве как бы приложения, пристегнуться к чужой лицензии и попасть в газетные киоски!

Мейден — еще две недели назад я мрачно сказала ему, удрученному зачетом по латыни:

— Только не унижаться!

Ибо преподаватель попался тот еще…

PQ-17 — он нашел себе еще приработок, будет вкалывать все лето по вечерам и безумно горд, что сам, за свои деньги, купил к свадьбе квартиру. Когда мы после церемонии ввалились в нее, то он никому не позволил прикрутить ножки к свадебному столу — сам! Он здесь хозяин.

Валькирия — счастливыми глазами оглядывает этот самый стол. Небогато, да и платье на ней — из американского «Second hand». Но за столом нет чужих. И в ее жизни нет сейчас ничего чужого, чужеродного, навязанного, спущенного сверху.

Конь Екабштадский — этого я еще не знаю, мы только приглядываемся друг к другу. Но если Мейден, PQ-17 и Валькирия взяли его в компанию — значит, человек стоящий.

Больше всего я боюсь, что жизнь заставит этих ребят поступиться Чувством Собственного Достоинства.

Оно у них есть — ради своей независимости Валькирия и PQ-17 работают по десять-двенадцать часов в день, да еще находят время для «Черного понедельника», ради нее же Мейден, не слишком запуская учебу, сотрудничает с тремя-четырьмя крупными газетами и тем же путем направил Коня Екабштадского.

Но я, скорее всего, боюсь напрасно.

Они смотрят на жизнь открыто и лишены иллюзий. Они не ждут ничего ни от этого государства, ни от этого общества. Все, что они получат, будет сделано их собственными руками. Сейчас им захотелось иметь свою газету — вот она! Завтра они захотят сходить на концерт «Bathory» или «Tiamat» — значит, сами привезут в Ригу любимых музыкантов, снимут помещение и организуют рекламу.

Они, Бог даст, не будут никому с поклонами отворять двери, да еще считать себя при этом свободными людьми. Они воистину свободны — потому что никому и ничем не обязаны. Разве что родителям — за рождение и воспитание.

Перед ними не раскрывали всех путей, ведущих в светлое будущее, наоборот — многие пути для них закрыты. Мальчик или девочка с математическо-техническим уклоном этой стране пока не нужны. Но они не унывают. Они приняли условия игры — и их уже ничем не собьешь с толку.

А если им захочется прочитать хорошую книгу, если у них возникнут странные вопросы, с которыми к папе-маме не сунешься, если они напишут вдруг что-то этакое — то придут ко мне. И мы, завершив работу над очередным номером «Черного понедельника», заварим крепкий чай и заведем беседу о вещах серьезных и несерьезных. На вполне литературном русском языке.

А в рижских киосках нашей газетки уже не достать. И это — одна из тех маленьких побед, что время от времени одерживает русская культура в Латвии.

Рига

Content

Далия Трускиновская
Вольнолюбивые швейцары и «Черный понедельник»