Жейнов Станислав

Другой

Жейнов Станислав

Другой

— … с ума сошел? — одернул Сергей Игоря, но тот не обращая внимания на возгласы вернулся на стул, к моему удивлению, опять уронил подбородок на грудь, захрапел, будто ничего и не было.

— Вы что себе позволяете?! — с небольшим запозданием возмутился Антон, растопыренная кисть сбросила со лба и носа мокрую челку, моргливые глазки с ненавистью впялились в обидчика.

— Что такое? — чуть раскрыв глаза прошамкал Игорь, посмотрел сквозь нас, улыбнулся пыльной вазе с ромашками, чего-то себе представляя покрутил перед ней пальцем, и в очередной раз отключился.

Сергей поднял руку в знак примирения: — Так! Спокойно!.. Антон, дружище, блин, видишь: напился подлец… забудь про него; завтра извинится, будете лучшими друзьями…

Антон в ответ:

— Ты видел, Сергей?! Что это было? Это нормально?..

— Это не нормально, но… только посмотри на эту лапушку… Он, как ребенок… Ну что с него взять?! — Посмотрел на меня, улыбнулся — Не, ну ты видел?

— Держи его от меня подальше! — вытирая салфеткой, пивные капли со лба и шеи, предупредил Антон, брезгливо нащупал мокрый ворот рубахи, принялся отжимать толстенькими пальчиками, исподлобья бросая злые взгляды на всю компанию. — Лапушка…

— Это невыносимо! — Вернулся Игорь из своего волшебного мира. Вскочил, зажал рот и надувшиеся щеки кулаком, еле сохраняя равновесие, оббежал перепуганного Антона. На пол пути поскользнулся: непослушная коленка задела стул пожилого мужчины; наступил на чью-то беспризорную пятку. Отшатнулся — рука в поисках опоры смахнула парик с той самой девушки. Зря обернулась. Я так любил ее со спины.

Вопли, стоны, охи. Минуя угрозы и проклятия, спотыкаясь и петляя, но Игорь добрался до заветной двери в туалет и…

— Однако сориентировался, — заметил я.

— "Не выносимо", а таки понес куда-то. — Мстил, за глаза, Антон.

Между бровей Сергея появился злой рубец. Похоже, безобидная шутка задела. Может, и не стоило так, но чего он возится с этим Игорем, как…

— Мужчины, подведем итоги… — сказал Сергей, недовольно взглянув на меня. — Глеб, сосредоточились — завтра вечером выезжаем… Еще раз, по порядку: маршрут, что берем, во сколько трогаемся…

Антон перебил: — Я хотел ехать… очень хотел Серега! ты знаешь, как ждал, но с эти белорусом — уже не знаю! Чо он взбеленился?..

— Не бери это на свой счет, хорошо? — чуть раздраженно, попросил Сергей. — Ну, хватил человек лишнего, будь… будь милосердней… Завтра извинится, если хорошо попросить, может на коленях и даже в стихах.

— Нужны мне его… Не знаю, я это иначе себе все представлял…

— Ты не едешь?

Антон задумался, потом обиженно пробурчал:

— Ладно… В первый раз в жизни поступаюсь честью. Будем считать этот эпизод случайностью.

Сергей кивнул, настроение вернулось: улыбнулся, глаза заблестели, хлопнули ладошки, потерлись одна о другую.

— И так господа! — сказал весело, — о деле…Что у нас со временем? Рассмотрим на примере: Из пункта "А" в травмпункт "Б", выехал велосипедист…

Минут двадцать решали, стоит ли брать спальные мешки. Вопрос, оказывается не такой простой. Сергей настаивал, спать на чистом воздухе, без матрасов, палаток и мешков. Пытались спорить — он хмурился, но тут, я с Антоном солидарен: мерзнуть не хочу.

— … не-не — чепуха, во-первых: там тепло… очень тепло!

— Там холодно! — громко возражал, быстро хмелеющий, Антон.

— Во-вторых: весь этот хлам не влезет в машину…

— Да сколько те мешки места займут… Смотри, нас всего четыре человека…

— Допустим, — согласился Сергей. Тут у него зазвонил телефон, друг посмотрел кто на связи, улыбнулся, но при нас говорить не стал, вышел из-за стола.

Когда вернулся, Антон продолжил:

— Итак, насчет места… Нас — четыре человека…

— Нас пятеро, — перебил Сергей.

Антон выпучил глаза: — А кто пятый?

Думаю, моя мимика выразительнее: Сергей задержал взгляд на мне.

— Пятеро? — переспросил я.

— С нами поедет еще один… человек.

Мы отвлеклись на шум бьющейся посуды.

… дальний столик от нас. Не знаю, как он проскочил? — но виновник шума, все тот же — Игорь. Подошел официант:

— Молодые люди, там Ваш друг, он…

Я, по наивности, искал бузотера среди прямостоящих, поэтому, заметил не сразу.

Ползая на коленках вокруг перевернутого столика, Игорь собирал осколки разбитой тарелки, аккуратно выкладывал на путающуюся в ногах скатерть, очевидно надеясь вернуть роскошному блюду, прежний вид.

Антон следил за происходящим, издали; Сергей отправился улаживать, уже не первый за вечер конфликт. Шумели сильно. Я решил присоединиться.

Сергей поднимал Игоря на ноги, но тот всегда падал, так понимаю — нарочно, то на четвереньках, то ползком рыскал в поисках очередного фрагмента мозаики. Подбирался к людям с соседних столиков, сердобольно заламывал руки, о чем-то просил, — те(люди) переглядывались, приподнимали ноги. Растопыренные ладошки белоруса скользили по подошве, шарили по серому ковролину; толстые пальцы ощупывали тень, прижатую цветочным горшком к кафельной стенке. Не нашел. Лицо еле заметно обрастало чертами отчаяния, но взгляд уже бежал в другую сторону, рыскал среди босоножек и туфлей, что затаились возле барной стойки.

— Нашел!

По залу прокатился смешок. Послышалось несколько вялых хлопков; Игорь признательно кивнул, на глаза упала и опять запрыгнула на макушку, кудрявая челка, подполз к блюду, трясущиеся пальцы вставили недостающий кусочек.

— Моя прелесть, — прошептал, сладострастно поглаживая воздух над бездыханным фарфоровым мусором.

Игорь привлек внимание Сергея жестом: — Можно я оставлю это у себя?

Сергей присел на корточки: — Что ты хочешь? — спросил тихо, без злобы.

— Хочу взять это с собой… Это такая вещ… Заплати им… любые деньги…

— Уже. И за тарелку, и за бокалы, и за шампанское и скатерть…

— Бокалы, скатерть меня не интересуют… не представляют художественной ценности, а это….

Сергей сердито улыбнулся: — Хочешь валять дурака?!

— Считаешь у меня нет вкуса? — Игорь подозрительно прищурился. — Посмотри. — Не касаясь, провел пальцем вдоль жирных линий примитивного одноцветного орнамента. — Только сейчас, это стало произведением искусства. Эти кусочки соединяют глубокие шрамы, в этом боль, трагедия, глубина… Треснутая поэзия жизни… В этой мозаике… то, как она скомпоновалась… гамма… бледные стоны рыдающей палитры… Через эти трещины шумит кровь, сквозь грохот сердца, и…

— Ну хорошо, — сказал Сергей, подозвал официанта. — Молодой человек, будьте добры…

Отдохнуть на озере планировали давно, хотя и не такой компанией. У Сергея появилось желание, познакомить между собой всех своих друзей, и ничего лучше совместного отдыха придумать не смог.

Про Антона почти ничего не знаю. Сергей познакомился с ним года три назад в Карелии, увидел, как тот буксует, помог выбраться, из земляческих чувств, номера-то — Питерские. Ему двадцать шесть, на пять лет младше меня с Сергеем, работает — то ли мед братом, то ли таксистом, хобби — путешествия, как и все мы — не женат, вот и все, что знаю… да, у него еще борода, такая пышная неухоженная, я думал — зачем? — потом понял.

Игорь, единственный из нашей компании, не местный, они с Сергеем друзья детства, еще и в институте учились вместе; отчислили с третьего курса и уехал в Минск, а я перевелся на четвертом, так что, мы разминулись. Разведен, торгует металлом. Сергей, когда-то, его в этом деле протежировал! Бороды у Игоря нет.

Белорус с первых секунд знакомства очень не понравился. Антон тоже, но белорус…

Сергей привез его прямо с поезда, очень пьяного, громкого и беспокойного. Я брезгливо разглядывал, испачканное, чем то желтым, лицо человека о котором столько слышал, но ничего не знал. Сергей будто скрывал его, стеснялся что ли, но всегда цитировал какие-то шутки, афоризмы, стихи… Сколько раз слышал в его тирадах, концовку: "Как сказал Игорь", или "Как говорит Игорь"…

Говорю: — Парень, похоже ударил в грязь лицом?

— По всей видимости не один раз, — ответил Сергей, достал платок, плюнул на него, стал вытирать испачканные щеки. — Я на вокзале его мыл уже, но видно…

— Вы прямо с вокзала? — спрашиваю Сергея. Но ответил Игорь: — Хе-хе… "Скора бля на бал!"

Это, первая фраза которую услышал от гостя из сопредельного государства.

Пока мы втроем пытались планировать будущее путешествие, Игорь искал неприятности, блуждая вокруг столиков с алкающими его смерти, "негодователями". Поймал себя на мысли, что желаю того же, но он до обидного живуч.

Игорь приставал к официантам, подсаживался к чужим компаниям, одиноким дамам, засасывало под ложечкой, когда задирал шумящую возле, многочисленную группу бритоголовых подростков: делал замечания относительно внешнего вида, предлагал заменять одни нецензурные выражения — другими. Но драка была, не сними, и позже: в парке, когда учил законам совести, местных сутенеров, выдавая себя за сотрудника ФСБ, и возле ларька, и возле этого… я там потом еще упал, кажется.

Единственное оправдание жизни на земле, — иными словами: все это эволюционировало, ело, воевало и копило знания с одной целью — создать такси. Но мне не поверили, и мы отправились домой пешком.

По дороге, гость из Беларуси разбил бутылку вина об стену, стучал кулаками по крышам припаркованных у обочины машин, орал песни, сломал дверь в булочную: сделал почти все, что я ожидал с момента рукопожатия, и все же чего-то не хватало.

Да — это ревность. Сергей бегал за ним уговаривал, ругал, оттаскивал, тот вырывался, Сергей за ним, опять догонял, снова оттаскивал… со мной бы так не стал. Ну-ну, вот он Ваш Игорек: "Сколько Лен, сколько Зин"… А Игорь сочинил это… А Игорь придумал то… Вот он, — кушайте своего Игорька… с потрохами!

Впрочем, тороплю события: мы еще не вышли из кафе.

Антон не гнушался плагиатом, и вслед за мной, всей душой "вознелюбил" "упитого" иностранца, — было за что. Через несколько минут, как познакомились, Игорь вылил ему на голову бокал пива, не помню уже по какому поводу, но это первопричина.

Проблески сознания гость умело глушил полными стаканами водки, но, тем не менее, иногда, умудрялся вставлять в разговор на удивление связанные реплики.

Антон рассказывал, с завистью, о местах, которые нам только предстоит, увидеть:

— "Пегрема" — заброшенная, давно покинутая людьми деревня. Почему, когда — тайна. Редкие рыбацкие лодчонки, хмурые промысловики, таинственные раскопки древних поселений, ритуальные камни, "долина идолов", загадочные статуи божков — высечены из грубой породы, "шунгит"! — последнее слово произнес загадочно улыбнувшись, лукавым прищуром поймал пытливые взгляды, вдохновенно продолжил: — Скалы, разломы, "висячие озера", "звон камень", да-да, — перешел на шепот, заговорщицки наклонился к нам, приподнял руки, кисти махнули, подзывая ближе. Мы подались вперед, Игорь очнулся, подозрительно посмотрел на нас, прислушался, но наклоняться не стал, сделал вид, что не интересно.

— Любопытная штука получается, — продолжал шептать Антон. — Живет там археолог — Журавлев фамилия, то, что он раскапывает, не имеет даже…

— Чо ш-шукаетесь? — отвлек Игорь.

Антон демонстративно закатил глаза, скривил лицо, опять вернулся к заговорщикам:

— Скоро, туда повалят туристы, вопрос времени…

— Ну и чо? — вставил вопрос Игорь.

Антон игнорировал: — Если сделать сайт и самим организовать…

Белорус не отставал: — Короче я не понял, нашел он… эээ… сокровища Брахмачета?

— Кто? — Повернул скривленное лицо к Игорю.

— Ну кто, кто?.. Хватит! Тут все деловые люди… Я в доле… Старик лишний, беру на себя… Важно: на чем вывозить? кому хабар сбывать? Думайте нна…

Сергей тронул Игоря за плечо: — Ладно, перестань… человек рассказывает, чего встреваешь?

— Не… ну… если туристам иконки впихивать, то я пас, но география… работорговля… ха-ха-ха… Я смотрел карты… Новый шелковый путь. — Посмотрел на меня, взял за локоть, говорит: — Теряем время… Рыть будем отсюда. — Глаза его вмиг помутнели, на секунду будто потерял сознание, потом резко дернулся, встал: — Официант! Мне нужна лопата!

Сергей тоже поднялся, замахал ладонями: — Нет-нет, ничего не надо! — Надавил другу на плечо, тот сел. — Напился мерзавец… будь человеком! Кому этот цирк?!.

— Лопаты нет у них наверное? — печально сказал Игорь, посмотрел сквозь Сергея. — Выпьем?

Сергей скрипнул зубами, я испугался, что ударит, схватил за руку: — Так, давай ты еще тут устрой…

— Бляха-муха, уберите от него водку, хватит ему уже!

Игорь развел ладонями, мотая головой, заглянул мне и Антону в глаза в поисках поддержки. Лица непроницаемы; гость пожал плечами, откинулся на спинку стула, снова зажмурился, засопел.

Первый час ночи, посетителей почти не осталось. Игорь мирно дремлет на стуле, но, как в исправном часовом механизме, раз в пять минут — опухшие веки отворяются; Сергей уже не запрещает, но взгляд выдает раздражение, когда очередная порция исчезает за звонко клацающими воротами скуластых челюстей белоруса.

— Не злись на меня друг, — обращается к хмурому Сергею, — если бы не "форс моржовые" обстоятельства… ааа… "пьЯнки при дворе короля Артура…" Все не так друг… все не так…

Антон говорит без остановки, уже час, также заговорщицки подмигивает, подзывает подсесть ближе. Это утомляет, знаю уже больше чем хотел — есть ли теперь смысл ехать?

Слышу:

— …называют этот немногочисленный народ "Саамы". Все это их творчество, понимаете? Это их жизнь…

Сергей зевает, я тоже, Антон возбужденно продолжает: — Мне очень хотелось, стать частью, понимаете? Короче, нарыл: во мне тоже есть кровь Саамов… ха-ха — прикинь!

Я плохо играю удивление, Сергей качает головой, но мыслями не здесь, Игорь икает.

Бородатый, все так же увлеченно:

— …вот так, и я Саам оказался, моя пра-пра…

Игорь перебивает:

— Один мой друг, тоже искал, даа… — говорит он. На секунду показалось, протрезвел, но только на секунду. — И нашел! — продолжает белорус. — Прапрадедушка — Македонский, Гитлер — троюродный брат по материнской линии, хабаровский потрошитель — двоюродный дядя по отцовской, и шо с этим делать — непонятно… У меня генеалогическое древо, тоже было, в диск не влезало. Это ваши поленца только на растопку, а у меня там, — Поднимает палец. — А если, еще и допустить, неверность некоторых прабабушек и… сопоставить некоторые даты и… Думал, мы тут просто так?! Бабка, бордюр красила вдоль смоленской дороги, а тут Наполеон… Сечешь? Шапки долой! Шашки на голо, "бурки-на-фасо"!..

Игорь ловит мой взгляд, подмигивает. Антон возмущенно:

— У меня знакомый, этим профессионально занимается, я не от фонаря это сейчас… Он, кстати, и свои корни нашел еще в первом тысячелетии…

— Мальчик, я веду свою родословную от самой инфузории туфельки, — звучит обидное, в ответ.

Белорус опрокидывает в себя очередную порцию, занюхивает хлебушком; надменный прямой взгляд больно хлещет по распахнутой душе саамского самолюбия. Антон тушуясь, опускает голову.

Сначала убил Игоря на дуэли; меткая пуля вонзилась в сердце и… но этого мало: брезгливо отбросил все пафосные церемонности, подкараулил в темном переулке, прыжок, и вот оно возмездие! Длинный кухонный нож рассек сонную артерию, грязное лезвие, глотая лунный свет, погрузилось, в хрипящую мякоть щитовидной железы. Мало, мало… Судя по неугомонным желвакам, фантазии уходят дальше, в средние века, с пытками раскаленным железом и сажаниями на кол.

2

Спать пошли к Сергею. Добрались поздно, но лег только Игорь, мы трое до пяти сидели на кухне. Водка и… пиво здесь конечно было лишним: пришлось выпить. Вечер получился напряженным, только теперь я расслабился, наконец можно побыть пьяным, говорить глупости, пошлости: громко, душевно с матерком, не переживая за последствия. Любимые моменты, — люблю так — по простому, душевно. Любимая тема — студенческие годы, без нее никак.

Эту квартиру Сергей купил недавно, только сделал ремонт; обстановка скудноватая, во всем чувствуется необжитость, но кухня — что надо. Уютно. И тусклый свет светильника, и мягкий диванчик, и вкусное холодное пиво, хотя, может показаться, что пиво я упомянул не к месту, но уверяю и запах и вкус, даже цвет, стали неотъемлемой частью, идеально гармонируют с легким дребезжанием вытяжки, плавными покачиваниями ноздреватых шторок, и мутноватыми переливами мебельной гарнитуры.

Вспоминали институт: преподавателей, сокурсников, какие-то вечеринки, каких-то девушек, первые зарплаты, первые машины, и дальше, дальше… пришли к последнему вечеру, слегка поругали Игоря.

… - да, что это еще за сюрприз такой, или это шутка, насчет пятого? — задал давешний вопрос Антон.

— Нет, не шутка, — ответил Сергей, — едет еще один человек.

— А он тихий? — улыбаясь, поинтересовался я.

— Хм. — Глаза друга заблестели, выдали смущение. — Ну, как сказать? Очень хороший, добрый и славный человечек.

— Такие бывают? — удивился я. — На моей памяти их было четверо, все вымышленные герои Дюма. Или пропустил чего?.. "Сенька кривуля" — отравлен, "Линчеватель Петр" — кормит рыб, "Сашка упырь" — в тюрьме, но даже они не подходят под такие сжатые характеристики… Ну а все-таки? — настоял на ответе.

— Палатки берем две, — к чему-то сказал Сергей.

— Ты ж вообще не хотел палаток? — удивился Антон.

— Ну… поменялось кое-что.

— О как?! Я понял! Значит баба! — Потомок саамов выкатил глаза.

— Девушка. Добрая, славная девушка… Моя невеста.

— Опа, — тихо выдохнул я.

Перебираю в голове имена женщин, с которыми встречался Сергей последние пять лет: — Я ее знаю? Рита?

— Нет, нет…

— Наташа?

— Наташа? — переспросил он.

— Ну та, все плакала… сопливенькая такая…

— Негодяй, а если бы я сказал что она, как бы ты потом, в глаза нам…

— Ну шучу, шучу… — успокоил друга. — Вспомнил: вот эта с ножками дугой, как ее?.. Ты еще говорил: "Не страшно, когда в юбке не видно". Хотя, нет, у нее ж сестра была…

— Да, женюсь на обеих сразу.

— Или… не та, курносая с длинной шеей, а другая, что с позвоночником, ты еще говорил: "юбку повыше — и ничего не видно" Она? — Сергей изменился в лице.

— Эй, — говорю, — на меня нельзя так смотреть, я ведь тебе все-таки как бы товарищ… был… Отличная девушка, образованная, фармацевт кажется? Это она травилась, когда ты на свидание опоздал?

— Не знаю, о ком ты, но не она.

— А кто остался? — губастенькая? которая на спор за нижней губой яблоко спрятала? Да ладно, не сердись, отличный выбор, целоваться не удобно, но можно и без этого, мы ж с тобой не целуемся и ничего, трудно, но находим другие интересы.

— Девочку мою не обижать! — строго сказал Сергей. — Девочка хорошая, не испорченная, с шуточками всякими — аккуратней, не каждый их разумеет, особливо про прошлых всяких разных, горбатых и сопливых, а кто ослушается…

— А чего ты на меня все время зыркаешь? — возмутился я. — Когда я деток забижал? Отродясь такого не было, не надыть чужих собак вешать, от своих не схоронишься, а тут… — Кивнул в сторону Антона. — Ты стращай молодь неразумную. А мы старики жизнью умудренные; бока наши опытом раздобрились, поганить рты речами гнилостными разучилися, аки вешний чибис в куге елдовой, житом вештаясь квелом лобызается, так и мы охрепясь думкой вытопорщиться, не погнушаемся…

— И много так можешь? — остановил меня Антон.

— Трудно правильные слова подобрать, когда такие обвинения бросают. Ему то что, а мне теперь ночь не спать, мыслю гачить: как бы капризную детятю словом мудрым не обидеть.

— Вот-вот и подумай… — сказал Сергей, — и с заграничным гостем профилактическую лекцию надо провести, ну это уже завтра…

— И что, правда женишься? — уточнил бородач. — Не жалко свободы? Или там такой кадр, что упустить боишься?

— Во первых, не надо называть мою невесту кадром, хорошо?

— Извини, не хотел обидеть…

— Я так и понял, а насчет свободы… да погулял уже, будя. Стареем, пора за ум… Ну и любовь, а как же ж без нее.

Антон, в ответ: — Любовь? Ты взрослый человек, только без обид, но, разве можно строить что-то на такой непредсказуемой?.. Толстой, или кто там? — сказал: "и это пройдет", так?.. хе-хе… Сколько я таких повидал… Это заезжено, но жениться надо на… Ну, пройдет время… понимаешь?

Бородач слабо соображал — по суженным глазам Сергея, сжатым кулакам и играющим желвакам — было ясно: тему пора менять.

Голос Сергея изменился: — Не очень. Вообще постарше тебя буду, тоже повидал…

— А кто у нее папа, мама?

— Это важно, да?

— Очень, и в первую очередь.

— Это для тебя… Я уже дорос до того душевного и материального состояния, когда выбирают, руководствуясь иными мотивами.

Антон продолжал: — Один мой друг, очень порядочный, честный, тоже считает: жениться надо по любви, но чтобы не прогадать и с материальной стороной, специально общается только с девушками из обеспеченных семей. Рано или поздно влюбится, но в кого надо, понимаешь? Вот так — и любовь тебе и морковь, на одном блюде. Прагматично — да, но чувств он не предает, ведь так?

— Твой друг, ни чем не отличается от ограниченного узколобого большинства!.. И насчет его порядочности и честности… похоже: очередное ущербное…

Я отвлек друга, потормошил за предплечье:

— Давайте выпьем.

Еще немножко, и выкинет Антошку за шкирку из окошка. Сергей, и так не любит когда учат, а тут задело за живое, еще и грубо так, напористо… Похоже, все дело в водке, но огульных обвинений не будет. Я желаю еще экспериментировать с этим напитком. Сергей отвлекся: — Давай…

Чокнулись. Выпили.

Бородач не унимался: — Так что, подумай…

Я надавил пяткой на его носок, Антон замолчал, глаза непонимающе надулись.

— О чем подумать? — спросил Сергей. Лицо у него каменное.

Наконец, почуял неладное, и бородатый: — Я хотел сказать… — начал неуверенно и осекся, слегка подался назад.

Надо как-то спрыгивать с этой темы, думаю — плохо кончится. О политике — не поймут, да и грустно это. О бабах — глупо, и спьяну — всегда пошло. О работе — …

— Кстати, о бабах, — говорю. — Кто-нибудь, может честно сказать, сколько у него было женщин? А?

— Что? — Сергей перевел внимание на меня, с трудом переваривая вопрос.

— Я считал: у меня пять, — говорю.

Подействовало: вроде отходит, злоба сменилась удивлением, улыбнулся:

— И как ты дальше жить думаешь? — спрашивает. — И стоит ли?..

Я пропел: "но дело не в деньгах, и не в количестве женщин, и не в старом фольклоре и не в новой волне…"

— В древность, таких палками забивали, — сказал он. Осуждающе покачал головой. — Да… Эта сторона твоей жизни, мне совсем незнакома. Как так получилось? Одни компании, те же взгляды, и нате — девственник.

— Ну… не совсем!

— А может, ты этот?..

Лицо друга скривилось, будто поперхнулся не дожеванным лимоном.

Копируя его гримасу: — Кто?

— Страшно сказать, ну из этих, которые… ммм… Женоненавистник? Как сказал человек ступая на луну…

— Как сказал?

— Что-то там: "Луна — планета населенная тремя мужчинами… И это дает основание предполагать, что на других планетах, тоже живут исключительно мужчины, а это значит…"

— Домашняя заготовка, — перебил Антон. — Прыжок для человечества и все такое… Противно.

Сергей посмотрел на бородача, потом снова на меня: — Врешь ты все! — говорит. — Не бывает "пять баб". Бабы начинаются с семи, потом двенадцать, и так далее…

Я возразил: — А что, "пять баб" — уже отменили?

Наши взгляды столкнулись. Лица посерьезнели, ужесточились, но не на долго. Сергей не выдержал, засмеялся. На моем лице не дрогнул мускул.

Антон рассматривал нас непонимающе, скоро произнес страшное: — У меня четыреста.

— Четыреста чего? — уточнил я.

— По подсчетам: с института и по сегодня — четыреста женщин.

Сергея порадовало, мое удивление. — Утешая, похлопал по плечу: — Все правда, — говорит, — я проверил, — есть свидетели, медицинскую карту пролистал: все сходится…

— Я имел в виду, не количество половых контактов — вообще, а сколько партнеров, понимаешь?

— Четыреста, — повторил он. — И не надо на меня так смотреть, что тут такого.

Стало грустно, — похоже не шутит, и самое обидное, кажется, даже не врет.

— Ни где не щиплет, не чешется?

— Абсолютно.

Все-таки, надо уточнить.

— Просмотр порно фильма и журнала эротического содержания, половым актом не считается! — говорю.

— Ну конечно!

Только сейчас я заметил — язык Антона проколот какой-то голубой хренью.

— У тебя, там, что-то торчит, — говорю.

Антон высунул язык. Не очень красиво — красный язык, белый налет и на всем этом массивная голубая брошка.

— Зачем это?

— Девчонкам нравится, ну когда… понятно, да?..

Я скривился. Сергей опять хлопнул меня по плечу: — Вот так, а ты думал?.. Поэтому у тебя их только пять. — Потом, бородачу: — Сейчас-то уже поздно: все маститые пирсингологи спят, а утром отведем его к лучшему. Это ж не очень больно?

Антон встал: — Ну так, — сказал неопределенно, помотал головой. — Я скоро, тут товарищу помочь. — Вышел из кухни, хлопнула туалетная дверь.

— Как думаешь — врет? — меняясь в лице, спросил Сергей.

— Не знаю, на всякий случай не становись к нему спиной. Смотри, сейчас потрется о сливной бочек: "о! — четыреста один!" В ванной приметит стиральную машину: "о! — четыреста два!"

— Ха-ха-ха…

— Ха-ха-ха…

Смеялись долго, пить больше не стоило.

— Страшный человек, — говорю.

— Страшный.

Выпили.

— Выезжаем завтра? — уточнил я.

— Все по плану.

— Вечером?

— Часов в восемь, дела еще есть на работе…

— Правда, женишься?

— Ну, — кивнул.

— Чо молчал?

Сергей запел: — У церкви стояла карета!

Там пышная свадьба была!

Я присоединился:

— Все гости нарядно одеты

Невеста, всех краше была…

Выпили. Еще спели. Еще выпили. Вернулся Антон. Выпил. Мы тоже.

3

Проснулся в десять. Попробовал подняться — надувной матрас заскрипел; звук воткнулся в череп; в глазах задвоилось; подступила тошнота. Еще три попытки — на четвертую встал, — сразу потемнело, рванулся к туалету. Успел. Блевал несколько минут желудочным соком: "Дурак, как можно без закуски… — выругался в голос. — Фуф… как противно". Зачем-то вернулся в комнату… "Ах да — брюки. Брюк ни где нет… Ну и ладно…"

В глаза мерзкий солнечный свет, лучи отсвечивают от стекол, зеркал, ламината. Прячусь под ресницами, накрываюсь веками, но колючие лучи настигают, в глазницы, насквозь до затылка…

Игорь, храпит на диване, рядом, на голом полу под байковым халатом, сопит Сергей.

Ковыляю на кухню, в холодильнике нашлось пиво. Через пять минут — полегчало, когда открыл вторую банку, плечи распрямились, руки перестали трястись, в голову хлынула утренняя кровь. Разжиревший за ночь "бадун" брыкается, когтистые щупальца цепляются за стенки тонких капиляр, но время "темных" на исходе, часы его сочтены.

Помыл посуду, выскоблил пепельницы, надраил пол. На плите закипает вода на пельмени, с улицы доносится голос Шевчука, между пальцами, алым, переливается сигаретный уголек. Здорово. Таким, и должен быть первый день отпуска.

— Пиво — трезвит, — сказал, появившийся в коридоре, Сергей.

Приветствую приподнятой качающейся кистью: — И бодрит, — говорю. — Водка делает рассудительным, коньяк мудрым.

Сергей присел рядом. Лицо опухшее, кожа бледная. Прошептал жалобно:

— Алкоголь делает нас сильными.

Достал из холодильника банку, мизинец дернул за колечко, пузырясь, пиво полилось в прозрачный стакан. Подал напиток на подносе, почтительно наклонился, руку заломил за спину:

— Есть еще пиво под бархатный, шершаво-мягкий, бадун — аля…

— О благодарю Вас! — говорит. — Это вполне сносное. — Опустил синие губы в пивную пену, отхлебнул. — Пиво обладает свойствами…

— В нем сохранилась сущность, — добавил я.

— Ты знаешь… пиво спасло Рим?

— Все дороги ведут к пиву… Мал бокальчик да дорог. — Задумался, добавил: — Пиво пей, да не робей… Хоть полбу коромыслом, лишь бы пиво не скисло.

Сергей закусил верхнюю губу, мощно кивнул:

— Народ, зря пословиц не придумывает! Кто пиво глушит, тот с совестью дружит!.. Кто пиво уважает, тот в бою не сплошает!.. Пиво льется в рот — Виват Российский флот!

Я не отставал: — А это: кто деньги на пиво спускает, тому самый жадный ссужает… Он в пиве не знает меры, он стяг, он закон, он надежда и вера!

Сергей похлопал: — Очень хорошо! А что ты знаешь о болезнях, которые лечат пивом?

— О! Очень много: Рахит, плоскостопие, разжижение волос, ноздреватость, вспотеватость, храповую одышловатость, помогает при…

— А почему не в рифму? — возмутился друг.

— Кто на пиво грош скупит, тот подставлен под рахит! — Так нормально? Кто с бокалом не замечен, вспотеватостью отмечен!

— Второе — хорошо, — похвалил Сергей. — Вроде попускает, кажется я излечился от храповой одышловатости.

В коридоре зашоркали тапки, в кухню опасливо вошел Игорь, сел на краешек дивана, руки прижаты к животу, глаза жалобные, стеснительные, опущены.

— С добрым утром, — прошептал охрипшим, сдавленным голосом. Взгляд, все же оторвался от пола, побежал по мне, задержался на пивной банке, что держу на уровне груди, пополз выше.

— С добрым! С добрым! — ответил я, нарочито громко, весело. Сергей строго кивнул: — Инсульт привет!

Игорь ответил легким покачиванием головы, стыдливо перевел внимание опять на пол. Я высыпал в воду пельмени, перемешал.

— Как спалось? — спросил у него, отсвечивая широченной улыбкой. Игорь зажмурился, кончики пальцев погладили уши. Похоже, каждый звук причинял боль. Снова посмотрел на меня, теперь внимательней — изучая, хотя, скорее — вспоминая. Привстал, протянул мне мускулистую руку:

— Игорь.

— Глеб, — задорно представился я. Обменялись рукопожатиями. — Но мы знакомы… Ну да ничего: повторенье мать… его.

Белорус удивился: — Знакомы?.. Странно… Провалы в памяти… у вас бывают?

— Ну… может, съели чего?

— Может быть… Не помню. — Задумался. — Перед глазами… борода… почему-то?

— О — борода, — опасная штука, — говорю. — Злоупотреблять нельзя.

Достал очередную банку, открыл, поставил перед Игорем.

— Спасибо, — поблагодарил он, но к пиву не прикоснулся.

Я:

— Как вам наш город? — решил предложить новую тему.

В ответ: — Очень хороший горд… Такой — город музей… Эрмитаж… картины…

— Были в Эрмитаже?

— Приехал поздно. Скорее всего нет… не был.

— Кстати о картинах, — подал голос, до сих пор молчавший хозяин. В руках Сергея появился пакет. Игорь с опаской наблюдал, как содержимое со скрежетом высыпалось на стол. Я не сразу узнал: осколки вчерашнего блюда.

— Гляди-гляди, какая "весч"! Если эту мозаику собрать, она будет бледно рыдать и шуметь, — говорил Сергей, указательным пальцем подтаскивая кусочки, друг к другу. — Давай-давай, сам, сам…

Игорь не понимая, переводил взгляд, с меня на Сергея, с Сергея на меня. Отвлекся на мозаику, сложил несколько осколков, опять стал присматриваться к нам: — Это не очень интересное занятие… мне кажется.

— Ну почему же? — возразил Сергей, с деланным энтузиазмом, копошась в керамическом мусоре.

Игорь грустно улыбнулся: — Многое изменилось в этом городе за время моего отсутствия.

— Давай-давай, не филонь, видишь, уже появляется узор.

— Зачем? Я не хочу. Я не люблю фарфор. Когда я смотрю на фарфор у меня портится настроение… Во всяком случае, когда смотрю на этот фарфор…

— Ну, будешь помогать, или мне самому?..

Игорь взял пакет, смахнул осколки обратно:

— Не буду… — говорит. Думаю, вспомнил вчерашнее. А может, и не забывал… — Сергей — ты меня встретил с поезда, да? И что?..

— И что? — Сергей рассердился. — Что, ты хочешь услышать?

— Ну, мы приехали сюда, и я лег спать… да?

— Конечно лег, а что, ты еще мог делать?

— Не знаю. У меня пост алкогольная депрессия, заниженная самооценка, чувство вины и… очень все как-то гадко.

— Кризис среднего возраста, — сказал я. — Это от того, что в грудном возрасте, руки мальчикам, заматывают в пеленки.

— Хорошо, что сразу домой, да? — обратился ко мне белорус. — Или нет? У меня одежда грязная, спина вся в ссадинах… Я сейчас покажу. — Ушел в комнату.

Сергей пожаловался: — Очень правильная позиция: главное делать вид, что ничего не помнишь. Эту комедию, будет ломать весь день… Знаю я его.

Я слил воду из кастрюли, высыпал пельмени на тарелки.

— А, кто сядет за руль? — меня вдруг осенило. — Мы с тобой с утра уже добряче дали. У Антона есть права?

— Антон водит, но… Игорь за руль сядет, — ответил он. — Игорь хорошо водит. Как-то мы с ним трое суток, без сна…

— Ладно, с этим определились. Как зовут то хоть ее?..

— Кого? Ааа… — Улыбнулся, набрал полную грудь воздуха, мечтательно выдохнул. — Викуся. Для тебя — Виктория Сергеевна. Она не отсюда. Мы ее в Петрозаводске подберем, там тетя ее…

— Влюбился значит.

— Когда ты ее увидишь… ну, в общем, сам все увидишь… Она совсем как ребенок. Очень чистый, очень наивный человечек. Такой светлой души я еще не встречал. Я стихи пишу…

— Ты?

— Ну.

— Я заинтригован.

Сергей, совсем замечтался, взор помутнел — уплыл куда-то в верх.

— А у тебя как? — спросил, по возвращению.

— Про Машку, ты знаешь, — говорю. — Пять лет вместе, а тут… Замуж вышла, слышал…

— Во как?

— Да.

— И больше никого?

— Да, в общем никого, и не тянет, знаешь… и слава богу — думаю…

— А!.. Нашел, — послышался голос из комнаты. — Игорь вернулся радостный, возбужденный: брезгливо, двумя пальцами, держал джинсы.

— Что я говорил, — видите?! Они грязные! — Протянул мне: — Видишь? Я не врал. Сергей, вспоминай, где я падал?

— Легче вспомнить, где ты вставал.

— Не доглядели. Ээх, — укоризненно сказал Сергею. — А я бы тебя не уронил, на руках бы нес.

— Так, ладно… мыться и вперед.

Сергей встал с дивана: — Завтракать не буду, и так на работу опаздываю. Не скучайте… буду в пять, потом быстренько собираемся, едем к тебе — Глеб, там тоже быренько… Забираем Антона и… В восемь должны быть уже на трассе.

Перед уходом, заглянул на кухню: — Сходите, куда-нибудь, — сказал улыбаясь, показал глазами на Игоря. — Своди… в зоопарк или цирк… Да еще — пиво Шарикову не предлагать…

4

— Я не поеду, — говорю, — подожду здесь. Итак тошнит… Вестибулярный аппарат у меня… поэтому и космонавтом не стал.

— Хорошо, — говорит Игорь. Наконец, отстал от меня. — Но — на "тарзанке" прыгнешь — ты обещал! Да, совсем забыл. — Снял с себя шляпу, дал мне: — Береги ее. Эту шляпу носил первый кубинский космонавт.

— Давай…

Подтолкнул белоруса к вертушке: — Беги, а-то без тебя уедут!

Игорь катался на горках, крутился в "тарелках", летал на "резинках". При одном только взгляде на эти аттракционы, к горлу подступал тошнотворный комок.

Рослый, мускулистый белорус заметно выделялся среди гогочущих и кричащих подростков, но этим не смущался: орал, гоготал наравне со всеми.

Я рано радовался, пиво, что называется: легло на старые дрожжи. После обеда, выражаясь научным языком, меня начало "плющить" и "колбасить". Игорь вернулся в хорошем настроении: улыбался, пританцовывал.

— Блин, ну чего ты такой кислый? — говорит. — Это же так здорово! Смотри, какие цыпы!.. — Мимо нас продефилировали, цокая каблучками, две девушки в мини юбках. Игорь чмокнул губами. Девушки переглянулись. Пошли дальше, не оглядываясь.

— Вот… вот — ты видел?! Вот, как жить дальше?

Купил себе и мне по пломбиру, сказал громко: — Мне "человеку мира", трудно, но, вынужден признать — славянки самые красивые! — Снова поцеловал воздух в след симпатичной девушке в облегающем сарафане.

— Ты, всегда такой? — спрашиваю.

— Какой?

— Знаешь — я всегда боялся привлекать к себе внимание. Не люблю быть в центре — теряюсь, краснею… Это еще со школы. Бывало, очередь в магазине отстою, а потом ухожу: только представлю, как начну заикаться, когда попрошу у продавщицы хлеба или яиц… А ты молодец. Бабы таких любят…

— Ты заикаешься? Не заметил.

— Когда волнуюсь.

— Придумал каламбур: "короткое заикание" — смешно?

Я неуверенно пожал плечами.

— А "фигурально вырождаясь"?

Идем через парк. Людей сегодня много. Они сидят на скамейках, обнимаются у фонтана, томятся в очередях касс на аттракционы.

Вдруг белорус сделал бешеное лицо, схватил меня за кисть, громко крикнул:

— Врешь!!

Мир замер в недоумении. Старики, парочки, дети, мужчины и женщины с интересом и ожиданием смотрели на нас. Я отшатнулся, рука непроизвольно дернулась, но Игорь держал крепко.

— Есть хочешь? — тихо спросил он. Я не понял вопроса, щеки покраснели, мокрыми ладошками, вытер выступивший на лбу пот. Игорь отпустил руку, пошел, как ни в чем не бывало. — А я голодный как предатель. — Оглянулся: — Ну, чего встал? Пошли…

Разочаровали "парковчан"; они быстро про нас забыли, но меня трясло еще долго. Странная выходка, нового знакомого, вывела из равновесия, появилось неприятное предчувствие.

Прошли мимо киоска с хот-догами.

— Ты хотел есть?! — крикнул в спину Игорю.

— Это, есть нельзя, — через плече бросил белорус. — Сосиска в булке — это "пищевой трансвестит". Есть закон: нельзя ходить под музыку, говорить в рифму и есть лишенную гастрономического самолюбия — пищу.

— Почему, нельзя ходить под музыку?

— Есть правила, которым нужно следовать, чтобы выжить. Сейчас уже не помню, почему мама сказала: "не играй со спичками"? — но в этом, точно был смысл.

— Ладно, — говорю устало, — поехали домой, там пиво… Хотя, тебе за руль… Все равно, тут больше ничего интересного не будет.

— Как так?

— Да вот так, — сказал зевая. — Дорога скуки: аттракционы кончились, дальше только датые студенты, отдыхающие от жен толстяки и их грустные любовницы.

— Все так плохо? Чего же они такие грустные?

— Идем, парк кончается, больше ничего потрясающего не произойдет. Поехали?!

Игорь с грустью посмотрел в небо, сказал:

— Грустненький, бездарненький, серенький денек.

Он с утра все кашлял, а к обеду слег.

Еще что-то обещал, еще в чем-то клялся.

Морщился, пищал, тощал, к вечеру скончался!

Дорожка парка расширяется, переходит в большую многолюдную площадь, посреди которой — большой фонтан.

Струи воды бьют высоко в небо, через невысокие гранитные ограждения перепрыгивают сверкающие брызги; освежающая влага поглощает разогретых, жаждущих прохлады, людей.

Игорь повернулся ко мне, подмигнул, странная улыбка обнажила белые блестящие зубы.

— Не скучай друг, — говорит. — Сейчас мы тебя растормошим.

Несколько раз крутанулся вокруг оси; взгляд побежал по головам прохожих, кронам невысоких деревьев, столбцам кованого забора. Не предал значения его словам, — отвлекся на двух милых, но подозрительных девушек, что стояли у фонтана. Сначала просто держались за руки, потом, та, что ко мне спиной, нежно смахнула со щеки подруги кудрявую челку, поцеловала в губы. И без того испорченное настроение покатилось по…

— Дамы и господа! — услышал, сзади корявый напористый голос. Думаю, именно таким, объявляли номера в кабаре-бордельных заведениях спившиеся конферансье. Но голос я узнал; он постепенно менялся, креп.

Почувствовал в ногах дрожь, по спине пробежали маленькие слоники, на них сидели мурашки. Сильный, грохочущий бас Игоря привлек внимание почти всех, кто находится в поле зрения; любопытные выходили из-за фонтана, выглядывали из-за киосков.

Сцена — крепкий пластмассовый ящик из под бутылок. Игорь говорил громко, широко улыбаясь и размашисто жестикулируя:

— Не проходите мимо!.. Здесь будет пантомима!.. Дамы! Фрау! Господа!..

Здесь сегодня и всегда!.. Я буду вам петь песни! Плясать! Читать стихи! Всего за две копейки, и… крестным для снохи… Но-но совсем не от сохи!..

Что он делает?! Как это все неприятно… Как бы, меня не втравил… Маленькими шажками, потихоньку попробовал втиснуться в толпу, что выстраивалась полукругом.

— Я буду предсказывать прошлое и будущее, — продолжал Игорь.

— В рифму и прозой… С улыбкой и с угрозой… Сперва стихотворение…

для тех… кто — за радение! За бодрость кто — и ум!

На секунду замешкался. Плохой знак, подумал я, опустил голову.

Игорь: — Люди! Я приехал к Вам из далекого города, вместе со своим другом!.. Обратите внимание — вот он с зеленой шляпой в руках!..

Толпа отпрянула. Теперь и я — в образовавшемся полукруге, растерянно посмотрел на Игоря. Встретились взглядами. Обменялись широкими улыбками. "Это ж надо — какая сволочь…" — ругаю, про себя, но продолжаю улыбаться.

— Девушка, милая, — обратился он, к кому-то из толпы, — у Вас прекрасные голубые глаза! Киньте один рублик, всего один — мальчику в шляпку, и я расскажу стих и предскажу будущее!

Кто-то из толпы, бросил в шляпу железную монету.

— Ну что ж, барышня, за Вас заплатил добрый молодец в коричневых штиблетах. По этим приметам, если захотите, легко найдете его завтра на центральном вокзале.

Игорь закатил глаза, начал читать выразительно, может — перебор с пафосом, но в целом…

"Я тогда назвал их небом — был я слишком пьян. Нет, глаза твои — не небо — это — океан! В нем играет белой пеной — черная вода. Я забыл покой душевный — я попал — сюда. Волны — голубые горы — заливают душу. Глыбы бешенной воды — страхом горло сушат. Злой, тяжелый океан — так похож на небо. Только был один изъян — он ведь небом — не был".

— Девушка… Да-да — это про Вас, — продолжал белорус. — Вы выйдете замуж за парня в коричневых мокасинах. У вас родится сын; он откроет седьмой континент и придумает восьмую ноту. Это правда, верьте мне, — я вас не обманывал прежде, ведь так?

В толпе послышались смешки. Кажется, привыкаю к роли казначея, может, зря так переживал? Последняя реплика Игоря — даже улыбнула.

— Скажи мое будущее, — крикнул мужчина, что выделялся из толпы отполированной лысиной.

В ответ: — Рубль, всего один рубль и для прекрасного юноши я откину завесу грядущего.

В шляпу упали мятые десять долларов.

— О! благородный дон, — у меня не будет сдачи.

— Не надо! Говори!

Игорь закрыл глаза, поднял руку ладонью вверх, и секунд через десять: — Вижу женщин… много красивых женщин… Стол… зеленое сукно… А — это казино. Ого! Сколько денег… О-го-го! Зачем вам столько?… Мешки, мешки… "Джек-пот"!.. А это что? — опять женщины? Ух какие… и сколько… Неужели все ваши..? Деньги… женщины… деньги… женщины — молят, просят вашей любви… Вижу-вижу!.. Но Вам нужна — одна!.. Идет рядом с Вами… — Игорь вышел из транса, потряс головой: — Кто эта дама… что держит вас за руку?

— Моя дочь.

— Я ее тоже видел, но вы идете не с ней… У вас еще есть деньги? Я, кажется видел имя…

Вокруг засмеялись, я тоже хохотнул. Все вдруг включились в эту игру, в шляпу посыпались деньги.

— Что меня ждет? Говори!.. — сразу несколько голосов.

— И меня!

— И меня!

— Нет-нет, сначала стих, — сказал белорус.

— Не надо стихов! Давай будущее!.. — настаивали собравшиеся.

— Сначала стих! — сказал требовательно Игорь, изменился в лице. Стал читать:

— Сыпет в шиворот снежок.

На зубах скрипит песок.

Запиваю самогоном.

В рот попавший волосок.

— К черту стихи!.. Давай будущее! — загомонили сильнее. Он, будто не замечал:

— Пенопластом об стекло…

Что-то липкое текло…

На глаза — стекает пот.

Гнилью пахнет — чей-то рот.

Ели — грязными руками,

В душной бане — пыльный мед.

Сплю — комар скрипит над ухом.

Об губу — трет лапки муха.

— Не надо стихов! Не надо!.. — громче других крикнул парень в сильно мятой безрукавке. — Скажи, когда я стану богатым?..

— Никогда, — сухо сказал Игорь, спрыгнул с ящика, подошел ко мне. — Надоели все, пошли отсюда. Схватил за кисть, потащил сквозь недовольную толпу.

Попробовал его остановить:

— Некрасиво, люди деньги заплатили, — говорю.

Игорь скривился, недовольно сплюнул:

— Стихи им мои не нравятся… ну-ну…

В переходе, на аккордеоне играл мальчик. Пересыпали, содержимое шляпы, в большой обшарпанный футляр. Задержались, послушали несколько минут: "Подмосковные вечера", "По диким степям Забайкалья", "Степь да степь кругом".

Пора идти, — потянул Игоря за рубаху, но тот меня остановил жестом. Почему? Чтоб его сильно веселили песни — так вроде, нет. Скорее, наоборот: погрустнел, глаза стали влажными, даже загар с лица куда-то пропал, нос шмыгает, гоняет туда-сюда сырой воздух.

Мальчик сыграл: "Полет шмеля", Игорь зааплодировал: — Молодчина Данька.

Достал кошелек, сунул в нагрудный карман мальчику несколько купюр.

— Я не Данька, я Егор.

Игорь улыбнулся: — Да, конечно… — Подмигнул ему. — "Здравь буди — баянин"! — Повернулся ко мне, хлопнул по плечу. — Ладно — пора. Нас ждет Онега.

Я, в знак согласия качнул головой. Мы пошли на шум плескающейся воды, шорох русалочьих хвостов и тяжелые вздохи Нептуна…

5

…еще тогда порвать, но оставил. Единственная фотография, где мы с ней вдвоем. Почему оставил именное ее?.. Первые месяцы знакомства. Океан, пальмы, закат. Ах, Маша-Маша. Как она меня любила тогда, ишь — какими глазами смотрит…

Вещи сложил еще вчера, но специально взял пол часа, типа на сборы. Надо решить: брать фото или нет. Хорошо бы порвать… Надо порвать… Обязательно порвать… Последний раз взглянул на то, чего больше не будет, через секунду окажется, что этого и не было и… Под пальцами заскрипела глянцевая бумага. "Прощай Машенька…"

Фотографию решил не брать. Мало ли что? Можем, попасть под дождь — сумка намокнет: снимок пожелтеет, истреплется…

Они ждали возле машины. Молчали. Сергей дулся на белоруса за вчерашнее.

— Я не долго? — спросил я, из вежливости.

— Вполне, — неопределенно ответил Сергей. — Поехали, нас ждут великие… тела.

— А что с ним? — поинтересовался.

— С кем?

— С лицом.

— Классическое славянское лицо, — ответил он.

— С таким лицом я не поеду, — говорю. — С таким, в дороге что угодно может случиться.

— Так лучше?

Сергей натянуто улыбнулся.

— Бывают улыбки радостные, а бывают "смрадостные", — тихо, глядя куда-то в сторону, сказал Игорь. Сергей не отреагировал. Я тоже сделал вид, что не услышал.

Мне нравится агрессивная манера езды. Игорь вел хорошо — прям как я, — чувствовался опыт вождения в мегаполисе. Легко перестраивался из ряда в ряд, плавно разгонял громоздкий джип (Toyota Land Cruiser — восемьдесят четвертого года). Но так ехали недолго, заигрался, начал лихачить. Резкий стартовал, с пробуксовкой, разгонял машину, потом с визгом тормозил в нескольких сантиметрах от впереди стоящей. Явно — испытывал терпение Сергея, но лицо последнего — непроницаемо. После каждой такой остановки, Игорь пытался словить взгляд хмурого друга, когда удавалось, — виновато спрашивал: — Ну как, не трясет? Если что, я могу и тише?..

Оглянулся назад: — Глеб, как ты?

— Отлично! — говорю. — Как раз успеваем, морг закрывается в восемь. "Феерическое преставление"!

— Серега, а он молодец. — Указал на меня большим пальцем, остальные сжаты, получился знак: "класс" — Отлично "каламбусит". Глеб, давай еще…

— Мне не страшно, но моего ангела хранителя, похоже, начинает тошнить.

— Ангел "хоронитель"? Отлично… Еще.

Машина, что перед нами резко затормозила, колодки завизжали, Игорь, взял влево, еле вырулил, пересекли сплошную, но не остановились, помчали по встречной. Впереди — микроавтобус: ослепил дальним светом. Игорь дернул руль вправо: джип дал большой крен, нехотя, с трудом, вернулся в свой ряд.

— Ну-ну, — наконец дал оценку водительскому мастерству, Сергей.

— Ха-ха! Заговорил! Я верил! Наперекор врачам! Наперекор всем! Я знал — этот мальчик будет говорить! Будет!..

— Ты — я вижу, пока кого-нибудь не угробишь, не успокоишься?

Игорь, в ответ: — Ты, сейчас неправ… Видел? — он затормозил… Куда мне деваться? — Потом оскалился, добавил:

— У меня все под контролем. У парня на встречной — отличный "рефлексус". С такой машиной, любой уважающий себя "питербуржуец" прошел десять курсов экстремального "вожделения".

— Это микроавтобус был, — говорю. Обратился к Сергею: — "Здоровый", ты зря злишься: тут и правда, деваться, было некуда…

Пол часа ехали молча. Дорогу Игорь знал.

— И сколько ты не пил? — еле слышно, спросил у него Сергей. Белорус, из крайнего левого увел джип вправо, обогнали Опель, вернулись в свой ряд.

— Ха-ха. Был успешно "проопелирован". — Указал, знакомым жестом, на оставшуюся позади, машину.

— Не смешно, — сказал Сергей. — Ты не ответил на вопрос.

Игорь скривил лицо. Вопрос неприятный. Ответил через пару минут:

— Три года, три месяца и три дня.

— И на хрена ж ты это сделал?

— Понимаешь, Серый… Хм… Понимаешь, надо было попробовать… Проверить, — как поведет себя организм…

— Попробовать надо было? — переспросил Сергей.

Машина остановилась на перекрестке.

— Прошло время, и… я думал, что смогу, понимаешь?

— Ты думал?

— Фуф.

— Это я, как увидел твою опухшую рожу, думал что похороню, сволочь, прямо на вокзале. Скотина "бл…" — Сергей ударил Игоря по лицу ребром ладони. Разбил губу. Не нарочно, думаю, хотел ударить в плечо, но рука соскользнула.

— Что ты делаешь? — почти шепотом произнес Игорь.

— Это ты меня звал!.. Сволочь… Я бросил все… Пол года я тебя — пендоса откачивал… Пол года в твоем гребаном Минске… Ты ж мне обещал… Ты ж меня просил: "не уезжай Серый — я сдохну!.." Забыл? Пол года по психушкам и наркологам и что?.. И что — сволочь? "Я хотел попробовать!" Ты не знаешь, что будет?! Рассказать тебе, скотина, что будет?! — Сергей принялся бить по плечу не останавливаясь, думаю, не очень больно, хотя… Опять заехал ребром ладони по губам. До меня долетели капли крови. Наконец, белорус не выдержал, вышел из машины, со страшной силой захлопнулась дверь. От давления у меня заложило уши.

Игорь прошел по сплошной линии в обратном направлении, метров десять, остановился, к нам спиной, руки уперлись в бока, плечи нервно вздрагивали, да и всего — заметно трясло.

Я взял Сергея за плечо: — Зачем ты так?

— Ничего… ничего — это такая терапия… Так надо, — сказал он, вышел из машины, опять крикнул: — На хрена ты приперся сюда?! Ты думаешь, обрадовал меня?.. Вали бухать в свой Минск!.. Тут своих алконавтов хватает!..

За нами образовалась пробка, дальние машины начали сигналить, те, что рядом, замерли в ожидании, проезжающие притормаживали.

Игорь развернулся, подошел к Сергею. "Здоровый" замолчал. Не хотел драки, но не вмешивался, если бы и началось — вряд ли помог бы. Даже смотреть на них страшно. Сергей — метр девяносто с лишним, широкоплечий, с мощными раскаченными руками, и почти такой же Игорь, уступает разве что ростом, а в остальном…

…ничего не было. Игорь похлопал Сергея по плечу и вернулся в машину. Серый постоял секунд десять, — тоже сел на свое место. В зеркале заднего вида наши взгляды, мой и Игоря, встретились. Он подмигнул. Глаза — красные, влажные: наверное плакал. Я ответил улыбкой и кивком.

Тронулись.

— Значит так, — сказал Игорь, ни на кого не глядя, пощупал пальцами слегка распухшую губу. — Кому-то можно, куму-то нет, но даже если кому-то нет, иногда… иногда, если он чувствует в себе силы… он может проверить, а вдруг все-таки — да… Иными словами…

Антон ждал возле подъезда. Мы опоздали на пол часа, но он не стал один сносить с седьмого этажа палатки, надувные лодки, посуду и прочее, — дожидался нас.

— Ну, чего так поздно? Договаривались же на пол восьмого.

— Ты что, не снес ничего? — спросил Сергей.

— А чо, я сам?.. Сейчас вместе… Там их много…

— Все равно ждал…

Игорь вышел из машины последним. Антон, с ним не поздоровался, сделал вид, что увлечен разговором с Сергеем. Закурили — все кроме Игоря.

— Куда исчез утром? — спрашиваю.

— С девкой классной по "нету" познакомился, вот сгонял, порешал вопросы…

— Ууу… так что, пошла пятая сотня?

— Она давно пошла.

Я обратился к Игорю: — Вот, рекомендую. — Взглядом указал на Антона. — Опытнейшая личность, более четырехсот половых партнеров.

— Ого! — удивился. — А если еще и баб посчитать, то, наверное, будет цифра?..

— Это, только баб! — зло сказал Антон.

— Невероятно, но "фак". - добавил я.

— Меня зовут Игорь, — представился Игорь, протянул пятерню.

— Антон. — неуверенно сказал Антон, нехотя вытянул из кармана руку. — Но мы уже слегка знакомы…

— Как? — Шутливо испугался Игорь. — Но один раз ведь не считается?

Бородач оправдывался: — Я не в том смысле!

— Ладно, ладно… не пережевывай, жениться не заставлю. Просто будешь моим должником. "Прилюбогеев" берет в свой гарем, самый страшный из демонов — "полюцифер".

— Я не гей, — возмутился Антон. Разозлился. Похоже, совсем не понимал иронии.

— Никто тебя не обвиняет, — говорю, — у меня, у самого — есть знакомые… абсолютно нормальной ориентации, просто, иногда, позволяют себе… Помнишь, как в сказке: "…и жених достался ей — королевич Ели-ели-гей…"

— Оставьте человека в покое. — заступился за бородатого, Сергей: — Потом докурим, пошли…

Вещей много, а лифт не работал. Мотор для лодки сносили с Антоном.

— И как ты их находишь? — задал давно интересующий меня вопрос.

— Кого?.. А… Ну, вот сейчас по Интернету нашел.

— Специальные "вьеб сайты" — да?

— Типа того.

Сразу за нами Игорь: — Я все слышал… Только все секреты ему не выдавай, — говорит бородатому. — Оставь и мне, а за это — назначу тебя генеральным "палко-вводцем"… Ха-ха-ха…

Это — хорошо, заулыбался, даже Антон.

— Я научу тебя, не волнуйся, — борясь с одышкой, прокряхтел я. — "Все генитальное просто".

— А две лодки не много? — спросил Игорь.

— В одной мы поплывем, в другой вещи, — ответил Антон.

— И долго плыть?

— Часа четыре.

— Ты был там раньше?

— Я вчера все рассказывал, — раздражаясь, сказал бородач. — Я там был два раза. Там есть заброшенная деревня, там сорок лет ведет раскопки Журавлев, и скоро там будет большой туристический центр.

— И там есть "шунгит", — добавил я.

— Вторая палатка для вещей? — спросил Игорь, как раз когда одна из палаток вывалилась у него из рук, с грохотом запрыгала вниз по ступенькам.

— Вторая палатка для молодоженов.

— Молодожены — это кто?

— Это такие, которые женятся и спят в палатках, — говорю.

Игорь смеясь: — И где нам взять столько молодоженов? Палатка же — пятиместная.

Я: — Будем доукомплектовывать добровольцами из местных.

— Ну, а если все-таки не впадать в "злостное бредительсво". Насчет "молодых жонов", не совсем понятно?

— Насчет "молодых — жженых", — сказал, поднимающийся навстречу Сергей. Спросил у Игоря: — помочь?

— Не надо, помоги им, они несут не только мотор, но и околесицу.

Сергей переступая сразу через две-три ступеньки, быстро умчался наверх, мы вывалились на улицу.

Я все-таки решил рассказать Игорю, про Сергея и его утопическую идею с женитьбой.

— Один наш общий знакомый, — говорю, — решил покончить с холостой жизнью, — угадай кто?

— Только с холостой?.. — удивился он. — Тогда не знаю.

— Мы тоже не знали… Еще вчера. Но события развиваются стремительно. Как говорится: "не поднял, а почесал".

Игорь хохотнул: — Отлично — надо запомнить.

— Что? — Не понял Антон.

— Время говорю, летит… Чужие чувства растут быстро: не по дням, а по часам…

— А… Сергей? Да… — промямлил Антон. — Я ему, по умному говорю: "не женись", а он…

— Какой Сергей женится?

— Я тоже ему говорю, — жалуюсь Игорю, — в наше время никто не женится — это "анахренизм".

— Так… "анахренизм". А когда, он сказал, что женится?

— Вчера.

— И что, он уже даже знает на ком?

— Ее Вика зовут, — говорю. — Она хороший, добрый и славный человечек. Все анализы подтверждают.

— Он пошутил наверное? Он не может жениться. Он просто, не умеет жениться. Он никогда раньше этого не делал. Может ошибка? У нас больше нет, общих знакомых, Сергеев? — грустно улыбаясь, уточнил Игорь.

— Попал серьезно. — Решил убрать я, последние сомнения. — Даже, пишет стихи.

— Вот, — разочарованно выдохнул белорус, — с них все и началось. Рыба гниет с головы, синица в руках, а журавль в небе…

Из подъезда вышел, весь увешенный сумками, Сергей: — Вроде все забрал. Дверь захлопнул. Ну что — едем?

— Да, еще успеем из города по светлу…

По городу ехали долго. Много пробок. Съезжали на тротуары, протискивались в сантиметре от дорогих авто, но все напрасно, — стоило вырваться из одной толчеи, тут же вязли в новой.

Я заметил: Игорь пропускает только недорогие машины и общественный транспорт, а "благородные марки" демонстративно обламывает, не уступая ни пяди законного асфальтового покрытия.

Интересуюсь: — Я так понимаю, ты, таким образом, поддерживаешь отечественного производителя?

— Что-то вроде… — ответил он. — Но это скорее — классовая борьба. Вот, обрати внимание, слева от нас — серебристый "мерс" — видишь?

— Ну.

— Перестраивается туда-сюда уже пятый раз. Пять раз его пропускали машины, классом ниже, и ни одного не отблагодарил аварИйкой… Казалось бы, что проще?.. Ну скажи ты — спасибо… А вот — фиг там. Привык: все перед ним лебезят: в офисе, дома, и на дороге… Мы ж ему все по гроб жизни обязаны! Мое наблюдение: девять из десяти машин, тысяч до двадцати, — вежливо ведут себя на дороге, но если стоит за пятьдесят, то все… Хорошо, если одна какая, по неопытности, в знак благодарности — моргнет. Когда ездил на БМВ, никто не психовал, даже подрежешь, бывало, так, случайно, и ничего — молчок — "Випл хавает". А когда ее сожгли, пересел на десятку, — ух как они стали злиться… Едешь по городу с максимально допустимой… в левом ряду, ну потому что, повернуть надо — налево, а он сзади и сигналит и фарами подмигивает и чего-то там орет…

— И что?

— Почти ничего, таких еще терплю. А вот бывает: догонят, подрежут, остановят и… хе-хе. — Оскалился.

— И что?

Игорь оглянулся, посмотрел на меня: — Сергей не даст соврать, только при нем два раза… Страшно — обычно после: когда смотришь, как корчатся на земле с переломанными челюстями и разбитыми головами. Так сказать: разнесенные в "пух и пах". Но тоже пойми: простой человек тормозить не станет. Стриженные под "полубогс", этакие — "мордобойкие" дядьки, обычно их двое-трое, иногда вооружены.

— И что, если вооружены?

— Стрелял один, не резиновыми — настоящими, на поражение, но не попал. Я тогда сильно бил, не знаю, может и убил. Его головой разбил все окна в машине, — крови было…

— Контрреволюционные вещи говорите.

— Я так понимаю, на дороге прав только ты? — спросил бородатый.

Белорус бросил взгляд на Антона, отрицательно покачал головой: — Я как-то пошел на обгон и подрезал "Ауди". Случайно. Просто не заметил. Водитель — парень молодой… очень ругался, а я, просто, принес извинения: потому, что неправ. Видишь. А ты говоришь… Мне и самому достаточно извинений. Просто, некоторые, переоценивают свою социальную значимость и физические возможности. Для того, чтобы вернуть социуму наиболее уязвленных, но не всегда безнадежных жертв "культа наличности", порой необходимо хирургическое вмешательство.

— Это комплекс неполноценности, — сказал Сергей. — Ты завидуешь тем, кто успешней тебя, и самоутверждаешься, подло нападая на людей обессиленных утомительной борьбой за материальные блага.

— Понятно, тебя тоже купили, — сделал вывод Игорь. Внимательно посмотрел на Сергея. — Ничего-ничего, скоро вашему Паулюсу хана!

— Надо же, попал к нам в плен, и стал нашим. Быстро же вы отрекаетесь от своих генералов. — парировал Сергей.

— Ты знаешь, я, небедный человек, — обратился ко мне Игорь. — Я не согласен с распределением. Можно заработать на хорошую машину, но… все большие капиталы заработаны нечестным путем и все… И все!.. Больше не надо ничего доказывать! Старик Карл, он!.. Сейчас выйду и вон тому малолетке… вон тому на "Бентли"… крайний правый ряд… Видишь?

— Ну.

— Сейчас выволоку из машины и буду бить морду.

— За что?

— За голодающих детей Африки… Козла этого…

— Ты имеешь, что-то, конкретно против "Бентли"? — спросил я.

— Человек на "Бентли", отбирал у него в детстве конфеты, — сказал Сергей.

— Эх если бы все честные люди на планете, объединились, хоть на часик, — мечтательно произнес белорус.

Сергей посмотрел на него разочарованно: — То что?

— Залить бетоном мировой океан, мы бы, конечно не успели, но вот этим, на "бентлях", накостыляли бы от души…

— И все! Мир станет справедливым?

— Ну… надо же с чего-то начинать.

— Злой, — сказал я.

— Ну… И Вуди Ален не "идиален", — устало сказал Игорь. — Но это правда. Я как Шариков: взял бы все и поделил, чес слово.

— Кто дует на воду — пожнет бурю, — сказал Сергей. Вдруг стало тихо. Все молча переваривали последнюю фразу.

Поток машин рассасывался, потихоньку набрали скорость, скоро переехали мост, выехали за город, высотки остались позади, вдоль дороги замелькали бензоколонки и Гипермаркеты. Выдернутые из темноты ярким электрическим светом — они похожи на гигантские лайнеры, — еще по инерции двигаются, но нижние палубы уже ушли под воду; скоро свет погаснет, и в воздух — последним выдохом, вырвется, вспененная вода.

— Кстати, а где будем тариться? — спросил Игорь.

— В Петрозаводске есть круглосуточный Супермаркет, — ответил Антон.

— А мы перекусим где-то? Я без ужина не могу. Я "бляголодный".

— Хе-хе, через часика три, — зевая, сказал Сергей, затем добавил: — Там будет ресторанчик.

— Тогда я здесь приторможу.

Игорь остановил машину возле небольшого магазина.

— Я быстро.

— Я с тобой, — Отправился за ним.

За стойкой — две продавщицы. Одна — симпатичная, а другая — просто продавщица.

— Здравствуйте милые девушки, — поздоровался Игорь.

— Добрый вечер, — ответила та которая симпатичная, нежным, но вместе с тем громким, выразительным голосом.

— Я и мой друг — покупатели вашего магазина.

— Это очень хорошо, — сказала девушка.

— Мы с друзьями едем отдыхать на Онегу. Меня зовут Игорь, а это мой товарищ. — Махнул в мою сторону. — Когда он волнуется, то заикается, а в машине нас ждет Сергей — большой такой… там еще есть человек в бороде, подозреваю — латентный гей. Мы долго стояли в пробке, а до этого таскали сумки, а сейчас я в магазине, чтобы купить необходимые мне товары.

— Тебе очень повезло. — Похлопал по плечу белоруса. — Это, как раз та самая девушка, которая берет предметы с полок и раздает, за деньги, посетителям.

— Не может быть? И что, эта фея может дать любую штуку, на которую укажу?

— Все, кроме вон того светильника. — говорю.

— Что за невезенье, неужели и в этом магазине, мы не купим светильника?

— Светильник не продается, молодые люди, — улыбаясь сказала девушка.

— Чем же мне осветить дорогу нашей любви?

— Боюсь, что дорогу нашей любви уже не осветить.

— Я бежал как проклятый, ломал ноги, срезал углы и царапался шипами полевого репейника… Я спешил, я не брал сдачи в магазинах, ведь когда каждая секунда на счету… Чтобы ходить быстрее я носил обувь на два размера больше. И все равно?!. И все равно опоздал?! Но почему?!

Пока Игорь говорил, обе продавщицы весело переглядывались, под конец засмеялись в голос.

— Аня дайте мне один шанс, я заслужил, я так давно ищу…

— А!.. Вы, смотрите на бейджик?! Это не мой халат. Я подругу заменяю, я не Аня… ха-ха-ха…

— Хорошо, когда Аня вернется, скажите ей, что я приходил.

— Обязательно скажу, но она замужем.

— Да дело не только в Ане, — неужели, она про меня не рассказывала?

— А должна была?

— Мы учились в одной школе. Аня, меня, так любила!.. Бегала за мной, проходу не давала. Мальчишки дразнили ее "Анка-баранка". Она тогда, такая пышная была. Правда, не рассказывала?.. А я, души ее не разглядел — мальчишка, да и что я тогда понимал… Знаете, разве об этом думают одаренные мальчики в десять лет. А потом меня забрали на войну, и там меня предали, но я всех победил, вернулся героем, привез вагон медалей. С пяти утра, жду ее на вокзале, чтоб помогла разгрузить… Телеграмму же дал, а она…

— Ну… надо было думать раньше, теперь поздно, ищите другую.

— Легко сказать… Аня наложила на меня венец безбрачия. Проклятье может снять, только ее подруга. Как сказал старец:

"Тот, кто шкуру ее наденет — тот, безбрачья венец отменит". Кстати — полковой фельдшер, потом подтвердил. Теперь-то, я понимаю, наша встреча не случайна! Шкура — это ее халат, который Вы одели. Если чувство, которое поселилось в этом героическом сердце, как только, прожженные порохом глаза…

Хлопнула дверь, в магазин зашел молодой человек. Игорь не скрывая разочарования наблюдал, как тот бесцеремонно обошел прилавок, подошел к милой девушке, нежно обнял за талию, и поцеловал в щеку: — Ну ты скоро? — спросил ее.

— Подожди, она скоро придет, — ответила ему симпатичная девушка. — Не отвлекай, видишь, покупатели ждут…

— Оу… пардон, пардон. — Развел, виновато, руками.

Продавщица снова перевела сияющий взгляд на Игоря. Подмигнула:

— Ну что, будете что-нибудь покупать?

— Дайте, пожалуйста баночек двадцать вот этого "пивовротного зелья", — попросил белорус.

— Невского?

— Его.

— А мне, две волшебные пачки "парламента", — говорю, протягивая девушке купюру. — А-то, боюсь, одним пивом заклятья не снять.

— Ой, а у меня сдачи не будет.

— Как у тебя "на наличном фронте"? — спросил я у Игоря.

— Ха-ха… "на наличном" — нормуль. Девушка, посчитайте нам вместе.

— Ане привет! — бросил он через плечо, выходя из магазина.

— Обязательно передам!

— Какая — видел?! — обратился ко мне уже на улице. — Все при ней, само "совращенство".

— Да, хорошая, — подтвердил я, закурил. Игорь подождал меня:

— А голос какой?!

— "Голосисьтая".

Игорь, не понял каламбура:

— В каком смысле? — спросил меня. — А я не заметил. — Переложил пак с пивом из одной руки в другую.

На стоянке, купаясь в свете неоновых ламп, освещающих фасад магазина, отдыхал новенький "Шевроле".

— Это его. — Сердито сказал белорус. — Вот на это она меня променяла…

Сочувствую: — Женщины не постоянны.

Игорь говорит: — Я все так отчетливо себе представлял: Первой родилась девочка. Я катал ее по парку в красной коляске, по выходным — мы ходили в гости к теще, а когда возвращались домой, она, зная как меня это заводит, одевала белый халат с чужим бейджиком, успокаивающе гладила мою руку и шептала: "ты у меня такой умный, ну не спорь ты с этой дурой…"

А я: "Ну она у тебя и кадр. Я даже представить не мог, что такие люди бывают…"

Она: " Милый, милый, как я с тобой счастлива, как подумаю, а если б ты тогда проехал мимо?.."

"Папаша у тебя тоже, тот еще конь педальный…" — говорю.

А она: "Ну, не сердись любимый, боже, как мне с тобой хорошо!.."

"Не пойдем больше… — говорю, — и не общайся с ними… Я запрещаю, слышишь?!"

— И она, такая счастливая: "Как скажешь, любимый".

Из машины, хлопнув дверями, вышли Сергей с Антоном. Подошли к нам, закурили.

— Глеб, чего так долго?

Не ответил, не хотелось перебивать Игоря.

— Когда родилась двойня, она сильно поправилась, — продолжал он. — Для меня это было шоком. Целюлит мы измеряли "целюлитрами". Ничего не помогало, тогда я поставил ультиматум…

— На Ваш ультиматум — нашим "мультиматом", — перебил рассказчика Сергей.

— Что-то похожее и произошло, — грустно продолал Игорь. Я смирился и почти не изменял. Наши дети, — эти ангелы, приняли мою сторону. Даже, когда приползал под утро домой, снимал ремень и заставлял делать уроки, — они — холодные и голодные, глотая напитанный луковым перегаром воздух — умоляли: "Не сдавайся папа, мы на твоей…"

— Какая романтическая история, — прервал повествование Сергей. — Ты разбудил в нас чувство "умирлотворения". Однако надо ехать. — Выхватил у белоруса пак с пивом. — А это зачем?

— "Урина-терапиво", — ответил Игорь, — полезная вещь. Заряжает энергией, делает "ненассытным".

Машина тронулась. Белорус печально помахал оставшемуся позади магазину, выдохнул печально, — "Шершевроле" — как говорят французы.

Я похлопал Игоря по плечу: — Не расстраивайся, всему свой час. Еще не время "почивать на лярвах"…

— Не говори так, — обиделся Игорь, — она не такая. Хотя — как она могла, после всего того, что между нами могло быть?

— Все они сначала не такие, — сказал Сергей, — а потом подсаживаются на "анаболические стервоиды", и…

— Ты же не был женат, откуда знаешь?

— Не был, но видел человека, тот дружил с одним летчиком, и летчик рассказывал о сумасшедшем гробовщике, который о таких вроде бы слышал.

5

Джип быстро набрал скорость. Ехали с небольшим превышением.

Редкие сотрудники ГАИ провожали недовольными взглядами. Недоставало нескольких километров в час, чтобы поднять полосатую палочку на пол метра.

Мы с Антоном выпили по четыре банки пива. Негласно, каждый из нас решил терпеть, как говорится: "до конца". Последние пол часа он молча глядел в окно, изредка доставал мобильник, деловито нажимал кнопочки, клал обратно и опять пялился в запотевшее стекло. В эту игру мы играли еще в студенчестве. Тогда, платил за всех тот, кто первым шел в туалет. Сейчас — на кону ничего, кроме чести.

Равнодушно смотреть как мучаются люди — это не про меня.

Попросил: — Игорь, останови, пожалуйста… там, на улице "Писяржевского"… Антону невтерпеж.

— Не пересидел стариков, — с укором отметил Игорь. — Опыта не хватило.

— Антон, из-за таких как ты, мы почти свернули космическую программу, — сказал Сергей.

— Ребята, без шуток, он еле держится, — говорю.

— Да не, я в поряде, — возмутился бородач.

— Антон, не спорь, каждый мальчик рано или поздно должен это сделать. Ничего постыдного в этом нет.

Игорь остановил джип: — Ты, главное не бойся, — в первый раз может быть больно. Если что… позови Сергея.

— Блин… Вы какие-то ненормальные… Я вообще никуда не пойду.

Остался с Сергеем в машине. Мы с Игорем отошли от дороги.

— "Палкий" юноша, похоже юмора не понимает совсем? — отметил Игорь.

— Странный молодой человек, — говорю. — Не заразил бы он нас, какой-нибудь популярной венерической болезнью. Четыреста — это не шутка. Одних кожных заболеваний — больше трех тысяч… и нервный дюже.

— "Психилис", — поставил диагноз белорус. "Сексуалчность" до добра не доведет.

— Может, я старомоден, но, как говорит мой прадед: "Сам моногам, и другим не дам".

— Хорошо сказал. Я бы пожал тебе руку, но…

…и хорошо, что скорость была небольшая: что-то около девяносто… Дорога пустая, мы держались правого ряда. Метров за сто до перекрестка, сзади вынырнул и пошел на обгон небольшой легковой автомобиль.

В свете фар я увидел длинные вьющиеся волосы.

Девушка хотела повернуть вправо, но из-за большой скорости не вписалась в поворот, подрезала наш джип, и по тормозам; ее машину развернуло поперек дороги.

Игорь, резко дернул руль вправо — проехали в нескольких сантиметрах от легковушки, вылетели в кювет. Почувствовал, как колеса отрывались от земли. Машина сильно груженая, и задняя часть пошла вниз, — капот полетел вверх, казалось — через секунду раздавит.

Все, как в замедленной съемке: в мое плече вцепились острые, как оточенные грифы карандашей, пальцы Антона; я сжал с силой спинку переднего сидения, с нее валился растерянный Сергей, пытался зацепиться руками за торпеду.

Только Игорь сосредоточен, невозмутим. Казалось, законы физики на него не действуют, даже когда задние, а следом, передние колеса ударились об землю, и нас на метр подбросило, не только поза его не изменилась, — ни один мускул не дрогнул на лице.

Машину кидало в стороны, Игорь, еле успевал крутить баранку — то влево, то вправо, с силой давил на газ, пытаясь предать джипу устойчивость.

Кошмар закончился, так же быстро, как начался. Обошлось. "Тайота" опять стала послушной, объехали несколько столбов, вернулись на трассу.

На обочине остановились. Следом подъехала виновница происшествия, на маленьком желтом "Пежо". Мы, вышли из машины, потянулись за сигаретами. Хлопнув дверью, девушка подошла к нам. Принялась разглядывать, молча.

— Воздух-то какой! — глубоко вдыхая, сказал Игорь. Пауза.

— Угостите даму сигаретой, — обратилась она, к некурящему белорусу.

В ночь ворвался громкий пронзительный хохот. Сначала засмеялся Сергей — истерично, заразительно, так, что подтянулись и остальные: громко, до хрипоты, до боли в животе. Девушка неопределенно ухмыльнулась, вернулась в свой "пыжик" и уехала. Так и не дождалась сигареты.

— Ну что… — пытаясь отдышаться, сказал "здоровый". — Догнать, спихнуть с дороги, и дать сигарету?.. Ха-ха-ха…

Серой змейкой вьется дорога, мелькают столбцы, деревья, дорожные знаки…

— Сергей, включи музыку, — попросил Антон.

— Не надо, не включай, — сказал Игорь, — она будет сбивать.

— То есть?

— Мне нужна рифма на "Пежо".

— "Крыжо" — подойдет? — предложил Антон.

— Что за бред? Что за "крыжо"? — возмутился Сергей.

— Не-не… отличная рифма, — похвалил Игорь. — Антон молодец!

— Тогда, включай музыку.

— Не так быстро… Значит так:

Утром встал, поел блинов с вареньем из "крыжо".

А где-то, в городе другом, завелось "Пежо".

— А что, мне нравится, — говорю. — Подожди, кажется, тоже что-то наклевывается…

— Мой сосед уже проснулся и газон "стрижо", — сказал раньше меня Сергей. — Не спеша из переулка выехал "Пежо".

Через пять секунд добавил:

— Я полил цветы на клумбе, на душе свежо… — задумался, и:

— Страшный рык и грохот где-то, где-то там — "Пежо".

Молчали несколько минут. Усиленно подбирали рифму на "Пежо", всех опередил Игорь:

— И от страха, комом в горле, мамин "пирожо".

Рвет асфальт, скрипя резиной, кто-то злой — в "Пежо".

— Пусть будет — рвет асфальт скрипя резиной — девушка в "Пежо", — предложил Сергей, и произнес мечтательно:

— А когда я сел в машину и завел "движо".

То увидел в синей дымке — желтое "Пежо".

И все-таки точку поставил — я:

— Береженого конечно, бог "убережо".

Но не в этот день конечно, и не от "Пежо".

— Два раза — "конечно" — это плохо, но, в целом — очень и очень, — похвалил Игорь.

— Хорошо, итак, по многочисленным просьбам…

Белорус перебрал пальцами все кнопки на магнитоле, но та молчала.

— Ни пса не видно! — пожаловался Сергею. — Ты бы тут лампочку повесил, что ли…

— Вот видишь, здесь есть волшебная кнопочка.

После прикосновения Сергея, магнитола, как гирлянда, засветилась разноцветными огоньками, и вдруг уши пронзил потусторонний свист, перешел в мертвящее мурашистое шипение. Мне представилось кладбище: где-то далеко, свесив ноги с завалившейся плиты, одинокая пастушка напевала грустную индийскую мелодию.

Хлопнул по плечу Сергея: — Как ты добился такого эффекта? А я все гадал: есть ли жизнь после смерти. Это ж оно…. Оркестр страшного суда — второй созыв.

— Да нет, — это диск. Серега, колись, где достал? Пять лет ищу, — это же римейк к самому нашумевшему фильму Болливуда — "Зита и Гитлер".

— Ладно, вот Вам, — сказал "здоровый", достал из барсетки диск. — "Биллис Бенд" — всех устраивает?

— Нет, — опротестовал Антон. — У меня в сумке Леонтьев. Давайте решать голосованием.

— А этот все туда же… ишь козыряет, — говорю. — Я и в "одетосовании-то", не спец.

— Не ссорьтесь "перегарные хлопцы", — примирительно сказал Сергей. — Я не пил, так что на правах самого трезвого…

— А я?! — возмутился Игорь.

— А ты проштрафился, — права голоса лишен. Устроил вчера гонки на "выжирание"… то-та… Во… — Сергей достал новый диск. — То, что надо, как "аУкцион", так и "отклИкцион"…

Магнитола жадно проглотила диск. Из динамиков донеслось:

"Ненужный кто-то за окном

Стоял и требовал любви…"

6

После… за руль сел Сергей. Игорь перебрался на заднее сиденье, и машина сразу наполнилась сочным, напористым храпом. Рядом с Игорем раболепно попискивал Антон. Я сел возле Сергея, старался отвлечь от сна — историями о несчастных браках, женской неверности, коварстве…

Допиваю восьмую банку, конечно, тянет поговорить. Кажется, вот сейчас найду правильные слова, и не-то чтобы отговорить, наоборот… хотя… кто еще сможет доходчиво объяснить?.. Тем более в столь поздний час… насколько серьезно… и подводные камни…

— Опять сорок, да сколько можно?! — пожаловался друг.

Говорю ему: — Не бойся, топи… Час ночи…

— Эти как раз выползают после двенадцати. "Фаберженого бог Фаберже".

Я цыкнул: — Ты непоследователен. Совершаешь самый безумный поступок в жизни, и боишься превысить скорость на пару километров. А она стоит сейчас на дороге, теребит заплаканный платочек: "Только не сорок… Не трусь милый, — а-то не будет нам счастья. Старики сказывают:

"Кто едет сорок, — тот недорог!"

"Боится педалю нажать, — а надо ль такому рожать?"

— Хе-хе-хе…

Продолжил: "Пужается полосатой палки, не робей, бросай, — не жалко!"

— Может, и правда? Только под этим знаком — пятеро обошли. А она там… одна на дороге… Платочек, еще у нее…

Нас обогнала очередная машина, присели на хвост. После ста тридцати, Сергей отпустил: — Не, — этот слишком шустрый. Ничо, сейчас к кому-нибудь прицепимся…

— А вообще конечно, попал ты, — говорю.

— Чего так?

— Тебе досталось самое неудобное из женских имен.

— Вот как?

— Делаешь ты ремонт на кухне, а лом куда-то потерялся. И ты кричишь: "Вера — лом нна!.." А она подумает, что ты считаешь ее вероломной и бросит.

— Бросит в меня лом?

— Это не шутка, ты всегда добавляй — "где"… Вера нна!.. Где лом нна?!. Ясно?

— Понятно. Только ее Вика зовут.

— О! Вика — еще хуже.

В глазах у меня задвоилось. Плохой знак. Говорю Сереге:

— Смотри. Звонит теща и говорит: "Приезжайте к нам на огород, бурак полоть", — а ты отвечаешь:

"Ну, ежели Вика, не будет занята…", — а жена забегает и кричит:

"Где ежевика?! Хочу ежевики!", — а ты говоришь: "Нету! Да и не было!.."

"Сволочь прожорливая!", — крикнет она, и как швырнет в тебя лом.

— Твою мать, — выругался Сергей. Я не сразу заметил как из темноты появился гаишник, ткнул светящимся жезлом в впереди идущую машину, после, перевел волшебную палочку на нас.

— Топи, топи Серега!.. Мы, типа не заметили… Давай!.. Давай!..

Сергей, скрипя зубами вдавил педаль газа: — Эти "отментелят" так… Эх!..

Слышу, как возмущается настойчивый милицейский свисток.

— Ладно, тормози Серый! — говорю. — Не получилось…

— Куда тормозить, на хрен?! Уже попали! Какая разница теперь?!

Вышли на прямую. Разогнались до ста-шестидесяти. Далеко позади, замигали проблесковые маячки.

На заднем сидении зашевелился Антон: — Что случилось, куда летим?

— Это все он! — пожаловался я. — "Амигофренд". Я говорю — тормози, а он…

— И чиво?

— Ничего Антоша, спи, дорога дальняя… — Сергей успокаивающе зевнул.

Я оглянулся — огоньки уже ближе, доносятся звуки сирены. Улыбнулся Антону: — Спи, спи — тут ничего интересного…

— Сирену слышите?

Впереди вспыхнули фары, ослепили дальним светом. В уши врезался характерный звук. Встречная машина замелькала в цвете синих и красных лампочек.

— Оба-на! — возбужденно крикнул бородач. — Кого-то ловят! Давай посмотрим!

Влетели в подвернувшийся справа поворот. Машину занесло, по днищу застучал гравий, в открытое окно полетела пыль. Проехали еще метров сто, дальше дороги нет, уперлись в густой высокий кустарник.

Сергей с безразличной интонацией констатировал: — Тупик.

— О! Они тоже сюда повернули, — удивился Антон.

Я повернулся, в глаза яркий свет. Зашипел громкоговоритель, потом:

"Выходите из машины с поднятыми руками, в случае чего, открываем огонь на поражение!"

Сидели в камере уже больше часа. Настроение препаршивое. Антон метался взад-вперед, когда подходил к железной двери, постукивал по ней, приговаривая: — Вы не имеете права. Мне нужен мой телефон. Нельзя забирать телефоны…

Посмотрел на меня:

— Нельзя же забирать телефоны?!

Вообще, думаю, можно. Но кивнул Антону: из чувства солидарности.

Его настойчивые требования тяжело расслышать, даже мне, не говоря о людях за дверью. Но бородатый, уверенно ставил на количество, абсолютно пренебрегая качеством.

Тесное помещение без окна, у стены напротив двери — стол. Еще есть четыре железных стула. На одном из них была чашка. В ней — две ложки — из редкого, возможно неизученного, сплава. Одну ложку забрал Сергей. Прикладывал к массивному синяку под глазом, при этом всегда недовольно скалился, сплевывал под стол. Кровь уже не шла, но оранжевые слюни…

— Больно? — опять спросил Антон. — Как голова?

— Так, легкое "головокрушение"… ха-ха… "Конфузники замка ИФ" — твою мать! Вот Игорь молодец, думаю, он и сейчас еще не проснулся…

— А почему меня заметили? Я тоже сзади сидел, — пожаловался Антон.

— Ты сам вышел, — напомнил ему. — Говорили тебе — спи…

— Мне, просто, нужен телефон… Я имею право на один звонок.

— От звонка до звонка, — пробурчал Сергей.

— Извини, конечно Серега, но на хрена?!. — Антон говорил со сжатыми зубами, растопыренные кисти тряслись в воздухе; он будто взбалтывал огромный невидимый арбуз. — На хрена ты устроил эту драку?.. Это настолько все усложнило!..

Сергей удивился: — Меня лежачего два раза ударили по лицу ногой! Я просто дал сдачи. Меня мама так учила…

— Да! А мама тебе не говорила…

— Что?!

— Ничего… Дайте мне телефон, гады! — теперь уже во всю глотку завопил Антон.

Сергей принялся царапать ложкой свежевыкрашенную стену. Скоро появилась надпись:

"Я и двое моих слуг попали на этот остров в начале сего — третьего тысячелетия… в силу непредсказуемых случайностей. Туземцы прониклись агрессией. Оказываются физиологические побои! Воды и еды — по мизеру. На лицо проступили признаки физического и морального разложения. Бунты, саботаж, суицид и прочие непотребства… Обдумывается каннибализм — как способ оттянуть смерть…"

В дверь постучали.

— Надо же, какие вежливые, — заметил Антон.

— Занято! — говорю.

— Какой веселый молодой человек, — зло сказал, выглядывая из-за двери, уже знакомый мне, капитан. В нем было что-то хищное. Не сходящая с лица неприятная улыбка, выставляла на показ, острые, будто заточенные напильником, зубы.

Говорит:

— Не стоит так торопиться. Со временем, Вам выделят отдельную жил площадь, с постелью, сан узлом, со всеми, так сказать, удобствами. А это пока так — камера предварительного заключения, у нас это называется…

— Я знаю, — перебил я.

— О! Приятно иметь дело с опытным человеком. Идемте. — Позвал меня жестом. — Покажу Вам, как у нас тут все устроено…

Я поднялся, Антон встрепенулся следом.

— Не-не молодые люди — вы останьтесь. Отдыхайте. Можете ознакомиться с наскальной живописью. Вон видишь. — Он обратил внимание, рядом стоящего милиционера, на выцарапанное послание, Сергея:

— Уже кто-то отметился! Завтра чтобы все закрасил.

— Идемте. — Снова махнул мне. — Глеб Евгеньевич, кажется, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Позвольте, а с кем я имею честь?..

— Антон Павлович — как Чехова.

— Повезло вам.

— Повезло, повезло…

Позади звякнули ключи, я, с показной бодростью, пошел вслед за капитаном.

Не смотря на глубокую ночь, встречали, много людей в форме. На этаже, больше двадцати кабинетов. Двери, во многих — настежь, горел свет.

Прошли несколько коридоров, спустились вниз по лестнице. Вдруг капитан остановился, повернул ко мне зубастую голову: — А вам Глеб Евгеньевич — не повезло. И вы, похоже, даже не представляете себе на сколько…

Пошли дальше.

— Антон Палыч, — говорю вслед суровому милиционеру, — если вы думаете, что можете так легко меня испугать… — Предал голосу твердость: — То учтите: своего вы добились… Я и сам, давно хотел к вам подойти. Имело место несколько необдуманных высказываний, которые я конечно записал… Планировал, отправить уже с очередным отчетом…

Остановились перед дверью, капитан осторожно взял меня за предплечье: — Не надо испытывать мое терпение Глеб Евгеньевич, видите, я пока добрый…

Забряцал ключами. Открыл кабинет. Мы вошли.

— Дело Ваше не простое. Дело фантастическое, дело современное хе-хе-хе… Хотя, вам-то, может и ничего, а вот другу… Он ведь ваш друг? — так вот, ему, за избиение сотрудника… при исполнении служебных обязанностей… Можете кривляться и дальше конечно, дело ваше…

— Ну, допустим никакого избиения не было, — говорю.

— Я читал Ваше заявление… вот только… как же не было… Вот, смотрите. — Он, вытащил из внутреннего кармана, и бросил на стол, большой конверт, набитый обшарпанными рентгеновскими снимками.

— Выбирайте любой. С середины интересней, там сломанные носы, ребра…

— И что это такое?

— Это статья, — сказал, присаживаясь на стул. Жестом пригласил сесть напротив. — Вы знакомы с уголовным кодексом? Это восемь лет, минимум.

Ерунда это все, думаю. Просто денег хочет — как обычно. Зачем только представление это? Если б касалось только меня, уже, послал бы, а так…

— Твой друг, — продолжал он, — он ведь… не бедный человек?! Не бедный.

Я закурил. Ну вот, уже теплее, думаю. Значит, будем торговаться.

— Понимаете, — говорю, — такие снимки, надо своевременно засвидетельствовать, причем…

Он мня оборвал, так неожиданно громко, что я отдернулся:

— Ах ты у нас грамотный! Так вот учтите подследственный! — Я здесь царь и бог! Царь и бог! — С силой уронил кулак на стол:

— И экспертиза, и свидетели, и суд и все, все будет, как захочу — я! Неужели не понятно?

Как-то сразу стало грустно. Наши отношения заходили в тупик. Если бы он был моей девушкой, порвал бы с ним прямо здесь и сейчас.

Как-то ведь раньше, я с ними договаривался? — приходилось. Но этот — странный какой-то. Хотя, может — очень-очень деньги нужны? А может, они теперь все такие?.. Или… — Или — дело во мне?

Обидно, неужели я произвожу, такое убогое впечатление. А как же — умный пронзительный взгляд, волевой подбородок, гордая осанка! — Человек кремень, человек скала, человек — паук, на худой конец, а тут…

Лет семь я конечно продержусь, но потом… мне принесут фотографию Пинк, я загрущу об упущенных возможностях, зарыдаю, впаду в ничтожество, на коленях попрошу Антон Палыча принять мега-отступные.

И какой смысл тянуть?

— Давайте все-таки так, — говорю. — Превышение скорости — это конечно штраф, и не подчинение приказу остановиться, — тоже не очень хорошо. Могут даже лишить прав — наверное. Вот об этом, я бы с удовольствием поговорил… Будем взрослыми людьми…

Почему-то, я его не убедил.

— Ты у меня сгниешь тут! — И снова кулаком по-столу — бах.

Зря он это, поберегся бы, итак по очкам выигрывал. Теперь, уже я, разозлился:

— Только не "сгниешь" — а "сгниете"! И еще! Ты будешь так разговаривать с моляром, который дверь в камеру сторожит, а со мной…

Капитан привстал со стула, хлопнул ладонью по конверту: — Знаешь, чьи снимки сейчас здесь появятся?!

Я приготовился дать отпор, но, думаю, — этот сам бить не будет, или позовет кого-то или уже потом, в камере…

За дверью зашумели, послышался смех, звон бутылок. Отворилась, в кабинет уверенно вошел пожилой грузный милиционер. За ним, как-то боком ввалился Игорь, в руках — ящик коньяка. За белорусом — еще двое, последний прикрыл дверь.

— Здравия желаю! — Резко встал и отдал честь "мой капитан".

— Что ты делаешь в моем кабинете?

— Виктор Георгиевич!.. Мне надо было ознакомиться с некоторыми деталями дела…

— Свободен… Подожди… какого, нах — дела?

— Виктор Георгиевич!.. Весь отдел, третью ночь на ногах, а эти — подозрительные…

— Кто?! Наши урки на Жигулях катаются, а эти — нах — на джипе.

— Я хотел как… хотел как лучше… — оправдывался капитан.

— Мои ребята их взяли! Это мое дело! Какого нах, ты этого мажора. — Показал на меня. — Из камеры вытащил?!

Я возмущенно посмотрел на капитана: "Молодец мужик, — хвалю в мыслях Виктора Георгиевича. — Давай еще, врежь ему! С "мажором" — ты, конечно погорячился, но!.."

— По наводке… от информаторов… — Смущенно закашлял. — Один из контактов… Виктор Георгиевич, я правда хотел как лучше!

Кажется — еще секунда и капитан заплачет.

— Вынюхиваешь! Высматриваешь!.. Под кого копаешь?!. Под меня копаешь?!.

— Нет-нет. — Уверенно замотал головой Антон Палыч. — Не под Вас, не под Вас…

— Пошел отсюда!

Капитан хотел еще что-то сказать, но не решился, опустил низко голову, как-то убого на полусогнутых, вышел из кабинета. Игорь, уступил ему дорогу — прижался к стене, поймал мой взгляд. Подмигнул.

Через секунду, капитан снова появился в дверях: — Виктор Георгиевич — третью ночь, как зомби… Оттуда, конечно видней… Но я, не один такой, хожу — не знаю куда себя деть…

— На "х.."! — "ароматерно" полетело в ответ.

— Не подумайте!.. Ничего против Вас… Никогда!.. Просто — эти. — Указал на меня пальцем: — Они преступники!

— На "х.."! — крикнул, в этот раз так громко, что страхом проняло даже меня.

Антон Павлович утвердительно потряс головой, снова растворился во мраке коридора.

Виктор Георгиевич подошел ко мне, обдал мощным перегаром, буравя тяжелым взглядом, закричал: — Через неделю его здесь не будет! Или я, или он!

Я понимающе кивнул.

— А теперь — ты — белорус. — Перевел внимание на Игоря. — Садись! Коньячком значит откупиться хочешь?!

— Очень хочу, Виктор Георгиевич!

— У меня сестра в Минске: Буракова — слышал?

— Буракова, Буракова… — да, кажется, слышал. Да, точно слышал! Хорошая такая женщина, душевная…

— Да, она. Нинка Моя.

— Нина Буракова — знаю, не очень близко — но знаком.

Брат Нинки Бураковой уселся на стул, который, еще минуту назад, занимал капитан. Предложил садиться остальным.

Игорь опустил ящик, уселся на него. Два молодых человека, в форме, заняли тесное засаленное кресло. Игорь, поставил на стол две бутылки коньяка. Скрипнула дверца выдвижной тумбочки. Рядом с коньяком, появился граненый стакан.

— Сейчас поглядим, какой ты белорус, — сказал Виктор Георгиевич. Распечатал бутылку. Щедро наполнил, видавшие виды емкость ароматным, завораживающим. Я обратил внимание, как у всех присутствующих задергались кадыки. Тоже сглотнул слюну.

— Давай!

— Виктор Георгиевич, мне нельзя, — виновато пробубнил Игорь. — За меня друг выпьет — можно? — Похлопал меня по плечу.

— А мне с ним, или с тобой разговаривать? — Недовольно ухмыльнулся милиционер. Демонстративно отвернулся, стал разглядывать обшарпанные, пожелтевшие от времени обои, по столу, нервно, забарабанили пальцы.

— Ну ладно.

Виктор Георгиевич взял стакан и не спеша, принялся переливать содержимое обратно в бутылку:

— Уже суббота. В понедельник к восьми утра… в двадцатый кабинет. Дело, будет, у Кифина Антон Палыча. Пусть занимается…

Я поймал взгляд Игоря, отрицательно покачал головой.

7

…то ли кусочек сыра, то ли бекона, то ли… Игорь называл его: "неопознанный объедкт". Закусывать им — брезговали, занюхивали. Вещица — давно пережила свой эксплуатационный срок, перенесла все тяготы мира, и все же нашла силы реструктуризировать свою психологическую и возможно молекулярную составляющую.

Игорь — самый трезвый, хоть и пил больше остальных. На этом, почему-то сильно настаивал Витек (кем стал для нас, за последние полтора часа — Виктор Георгиевич). Скорее, ему нравилась грамотная подача, самого процесса. С придыханием наблюдал, как аккуратно двумя пальцами Игорь брал переполненный стакан, не проливая ни капли, подносил ко рту, и не морщась, за секунду, опрокидывал содержимое в себя. Игорь ни только не закусывал, чем, конечно, никого из присутствующих не удивить, но и занюхивал не всегда, а это — высший пилотаж, даже для бывалых, инспекторов.

— Ах! Белорус! — искренне восхищался Витек, требовал от остальных выказывать герою признательность, и не скупиться на похвалу.

— Значит, говоришь, на штраф площадке нашли? Хе-хе…

— Это у меня уже второй раз, — отвечал Игорь. — В первый, нашли в капусте.

— А ты знаешь, что тебя не имели права выпускать?

— Почему?

— Потому что ты — конфискат! Ха-ха-ха…

Ребята в кресле, давно окосели, ушли в себя, но как-то приспособились, научились вовремя возвращаться, и каждую шутку Георгиевича, неизменно, поддерживали тихим долго не стихающим хихиканьем. Этот трюк — проделали и теперь. Завидую. Я смеяться уже не в силах.

Зависть, бывает не только черной и белой, иногда, она переливается всеми цветами радуги, как этикетка на бутылке коньяка.

Теперь многое прояснилось. Реальность — крохотные кадрики, которые мы склеиваем как… как… Это очень важно… Почему трезвым — не догадался?.. Все оказывается так просто. Только бы не забыть…

Я подолгу отлучался в монтажной, по возвращении обнаруживал, что ничего не изменилось. В последний раз задержался подольше: полистал старые альбомчики, покрутил фильмоскоп. Трезвею. Пора обратно.

Открыл глаза, ребята в кресле уже спали; туловища свесились в разные стороны. На столе появилось еще несколько пустых бутылок, их использовали, как пепельницы. На полу — смятые, пропитанные коньяком, листы бумаги. Когда-то — это были наши объяснительные, но кто-то протер ими стол, и…

— А правда, что ты грозился сжечь будку с охранниками? — махая перед лицом белоруса пистолетной обоймой, выпытывал Георгиевич.

— Это не правда. Я, всего лишь говорил, что она сгорит сама, а на ее месте появится будка новых, истинных охранников.

Последняя фраза меня развеселила, наклонился к уху белоруса, прошептал:

— Прокуратора звать: "ИгиПоп", других имен не называть.

Игорь упал с ящика, несколько минут катался по полу не в силах сдержать смеха. Я за него уже стал переживать.

— Э! Так и окочуриться недолго, — забеспокоился Георгиевич.

— "Скорополлитерно", — говорю. Наполнил стакан и подал — вдруг погрустневшему Витьку.

Мой лучший друг выпил, но не повеселел:

— Зачем, они убили Сатдама? — спросил он.

— Опять геополитика! — бросил я с укором. — Сам же говорил — застрелишь любого, кто…

— Когда?

— Сатдам "хусним", — сказал Игорь, когда вернулся на свой ящик.

Мне показалось — я знаю что-то такое, чего не знают окружающие. Скорее, это ощущение знания, зародыши мыслей, еще не скованных личиной слов, надо только начать, шевелить губами и…

— Причин несколько. Я сейчас объясню, — сказал, и подумал, что вряд ли справлюсь — язык сильно заплетался. Во рту он — лишний.

— Штатовцы продали свою "Бушу" дьяволу, — все объяснил за меня белорус.

— Вот как? — сказал Георгиевич и стал еще грустнее.

— "Бушегубы", — добавил Игорь.

— Не расстраивайся, — успокоил я Витька. — Все в прошлом, чего теперь? У них новый президент. "Бушегубов" больше нет.

— Если есть "бушидо", значит будут и "Буши после"… хе-хе-хе, — посмеялся, над собственной шуткой, Игорь.

Последние слова расстроили Георгиевича. Лицо обезобразила отвратительная гримаса. Он отодвинул стул, опустил голову на уровне стола, и стал заблевывать пол коньяком.

Ждали внизу, у дежурного. Снова пересчитал деньги. На третий раз все сошлось.

— Больше не буду, — говорю, — а-то опять недосчитаюсь.

Мимо прошли трое милиционеров. В одном я узнал того, который ударил Сергея. Сильно хромал, под глазом — синяк, — такой же, как у Серова. Значит, и ему досталось. Приятно.

— О наконец-то! — Обрадовался Игорь. — Наш "гутаперцевый" мальчик, он же — кавказский "савокупленник"! А где "здоровый"?! — крикнул, вынырнувшему, откуда-то из темноты, Антону. Бородач еще не осмотрелся на свету и не сразу нас заметил.

— А я вас везде ищу!

Обнялись, будто не виделись сто лет.

— Сергей вещи получает. — Широко улыбаясь, разглядывал нас влюбленными глазами.

— Ну что, страшно было? — спросил Игорь.

— "Обделались" легким испугом, — ответил я за Антона.

— Нормально, — буркнул он, почесывая кудрявую бороду. — Телефон вернули. Ха-ха! Теперь не отдам. Дурак. Надо было сразу позвонить…

— Чего ж не позвонил?

— Потому что дурак. У меня знакомых, знаете сколько?

— Ты рассказывал.

— Да, то не те знакомые. Курить хочу — не могу. Ребята, я на улице.

Антон ушел.

— "Ганжубасни" Крылова, — говорю. — Я бы… позвонил бы…

По белорусу не скажешь, что выпил больше литра, меня же — качало во все стороны. Игорь придерживал меня за локоть.

Я злился:

— Не надо! Я в отличной форме.

— Вижу. Я чтобы самому не упасть…

— Сколько мы выпили?

— "Офиг-энное" количество.

— Больше, — уверенно сказал я. — А сколько ты потратил на коньяк?

— Зачем тебе?

— Я принимаю участие.

— Не надо.

— Я настаиваю.

— Хорошо, предложение принимается.

— Сколько?

— Я потом, все "скуркулезно" подсчитаю.

— Меня тошнит.

— Это я еще не сказал, а только в уме прикинул.

В коридоре появился Сергей. За ним плелся один из тех, с кем мы пили. Перед уходом в астрал, Георгиевич успел продиктовать свою волю самому крепкому из опричников. Второй встать не смог.

— Ой! "Аллах-Акбарин" приехал! — закричал Игорь на все здание. — "Глубокоублажаемый" наш!.. Вернулся!..

Обнялись.

— Похудел, похудел, — жалобно причитал я, — но и повзрослел. Пади — вся спина в куполах?

— А как же. Делаем карьеру, где только можно.

— Как самочувствие, — спросил Игорь, потрогал вспученный синяк.

Сергей поморщился: — Нормально. Чуть-чуть болит. Пройдет. А от кого так перегаром несет?

Игорь сыграл удивление: — На меня не смотри. "Трезвус-фактор" положительный. Стекло.

— Это от меня, — сказал я.

— Он тоже пил, я вижу.

Сергей сразу изменился в лице, осунулся.

— Все — да?! Сам уже не остановишься?!. Знаешь, что это? Это запой.

— Я сейчас все объясню, — говорю ему.

"Здоровый" покачал головой:

— Онега отменяется… Все ребята, возвращаемся в Питер.

— Хорошая шутка, — широко улыбаясь, сказал Игорь.

Сергей обнял меня за плечи: — Прости друг, так получается. Ему надо домой… Запускать нельзя… Видишь — "ерунда" какая получается?..

— Какая "ерунда" получается? — возмутился белорус. — Хочешь в Питер? Езжай в Питер. У меня отпуск, я еду отдыхать на Онегу!

— Ты едешь домой!

— Хрен.

— Ладно, пошли. — Сергей направился к выходу. Я пошел следом.

— Я не хочу домой! Я еду на Онегу, — слышалось позади. — А "долина идолов"?.. А Снигирев?.. А "шунгит" "бл…"?

Стены коридора подпирают деревянные стулья с откидными сидениями — такие раньше были в кинотеатрах. Над ними возвышаются фотографии пожилых мужчин в милицейской форме. Каждая, в индивидуальной золотистой оправе. Суровые лица и веселые блестящие медали, приплюснуты рифленым стеклом. Подмечаю — как строго соблюдена субординация: Сначала, идут самые "звездатые" и "медалистые", потом попроще, и, наконец, нижние чины. Снимки последних — черно-белые, отчего лица расстроились, поугрюмели.

Не смотря на ранний час — душно. Единственное окно, как раз напротив дежурного — распахнуто. Оконные рамы упираются в большие, расположенные симметрично по бокам, зеркала. Дежурный любит в них себя разглядывать, правда для этого ему приходится ставить стул на дыбы, вот как сейчас, и сильно вытягивать шею.

Есть еще тумбы, с цветами в желтых глиняных горшках, но их почти не видно из за… В коридоре люди в форме, человек пятнадцать-двадцать. Все чего-то ждут. Одни — погрузились в жесткие, неудобные стулья, и тихо себе кимарят, другие — собрались в группки по три-четыре человека, лениво позевывая, что-то без интереса рассказывают друг-другу.

Когда мы проходили одну из таких групп, Сергея кто-то уверенно схватил за локоть.

— Не торопись громила, поговорить надо, — прозвучало не громко, так, что слышали только мы.

Меня, опять посетило плохое предчувствие. Впрочем, оно уже стало хроническим.

Их было четверо. Одно лицо среди них — нам уже знакомо. Пока были внизу, краем глаза, все за ним наблюдал, потом потерял из виду, и надеялся, что навсегда, но…

Сергея остановил не он, а другой — незнакомый.

— Аккуратней! — донесся сзади голос белоруса.

— В чем дело?! — Вышел на встречу ему, тот самый — хромой сержант, демонстративно, снял с пояса резиновую дубинку.

Сергей громко: — Игорь, не зарывайся! Я сам.

Еще один, встал перед Игорем, загородил проход. Белорус хотел обойти, но тот не дал, подошел вплотную. Друг, попытался отодвинуть назойливого милиционера рукой, и тут:

— Ааааа!.. — послышалось душераздирающее. Я рефлекторно шарахнулся в сторону. Милиционер упал на пол, схватился за лицо:

— Ааааа!.. Ты что сделал?!.. Сссс…

Что с ним? — не понятно. Никто его не трогал.

Игорь, сперва настороженно прищурился одним глазом, а потом улыбнулся, или оскалился — черт его разберет. Он-то как раз, кажется, понимал, что происходит. Поднял руки — показал, что в них ничего нет, наклонился к агонизирующему телу:

— Товарищ, Вам плохо?

— Стоять на месте! На месте!! — крикнул хромой сержант, что стоял ближе ко мне, и в эффектном прыжке, уронил дубинку на плечо белоруса.

Игорь вскрикнул от боли, схватился за ушибленное место. Сержант хотел добавить, но не успел. Кулак Сергея пришелся прямо по центру, в переносицу. Я услышал, как хрустнул хрящ. Еле успел схватить, вмиг, потерявшего сознание сержанта. Из приплюснутого носа — бедняги, фонтаном хлестнула кровь. Чтобы не захлебнулся, перевернул на живот. Вроде дышит…

Вокруг все загомонило, забегало, застонало. Игоря еще несколько раз достали дубинкой. Удары хлесткие, болезненные, тем более, что попали несколько раз в одно и то же место. Белорус смог достать одного из обидчиков, как раз, когда тот замахивался. Ногой, точно в челюсть. Однако, думаю — растяжка! Так уметь — тренироваться надо. А я вот, как-то не стал бы тратить время. И вообще я против насилия.

Противник упал, видимо, надолго.

Руки Сергея мелькали, как лопасти вертолета. Если кто-то не успевал увернуться — отлетает на несколько метров и уже не вставал. Ребята, затеявшие драку, уже на полу, но к эпицентру подтягивались свежие силы.

От меня толку мало, но не принимать участия в битве, не мог. Попробовал пробиться к друзьям, но — никак, их окружили плотным кольцом. Какой-то бойкий кинулся Сергею в ноги, еще трое вцепились в руки и шею, повалили на пол, принялись бить ногами.

Метрах в пяти, с дребезгом разлетелась зеркальная плита: Это белорус схватил не самого верткого бойца, поднял над собой и швырнул в стену. Кроме зеркала, со стены слетело несколько портретов. Осколок стекла больно полоснул меня по щеке. Схватился за рассечение — очень вовремя. В лицо въехал острый носок чьего-то ботинка. Рука амортизировала удар.

Сергей смог подняться, свернул еще несколько скул, чьей-то головой сорвал с петель оконные створки, но не успел увернуться от цветочного горшка. Удар пришелся прямо в весок. Гигант, рухнул, сильно ударился затылком. Лицо мгновенно залило кровью, глаза закатились. Огромные белки глаз, на красном от крови лице — в этом было что-то завораживающее.

Наконец, я смог пробиться в центр, упал на Сергея, стараясь закрыть голову друга от ударов. Сверху, будто посыпался град. Били по всему. На теле, казалось, не осталось живого места.

Игорь не сдавался. Дрался отчаянно, до конца.

Когда получалось поднять голову — видел его перекошенное от злости лицо, видел как падают люди, еще одна тумба пролетела мимо, дубинка взмыла к потолку… И опять удар, опять закрылся.

На время все стихло. Открыл глаза, посмотрел через дыру согнутой в локте руки. Игорь — в полуметре. Полусогнутый, остервенелый — я бы не рискнул, к такому вот, сейчас…

Вокруг мелькали тени. Кольцо сужалось. Белорус как-то странно мотал головой. Ааа… — я понял — он на звуки ориентировался, он не видел совсем: кровь запеклась, как пластилин слепила волосы, приклеила к левому глазу. А правый — гематома закрыла: большая черная.

Снова все закричало, задребезжало.

Перед тем как потерять сознание, я услышал глухую автоматную очередь, за шиворот посыпалась побелка, и по голове чем-то тупым…

8

"…и день рождения", " Что?" — говорю, " — Когда Вы родились?", " — Когда я выродился?.. Хм… Но это очень личное… День вырождения — дата которую не афишируют. Я всегда отмечаю этот день один, при свечах…"

— Ха-ха-ха… Смешно… "У самих рыльце в паху" — смешнее, но это тоже ничего.

— Ну ладно, а ты?

— Я. У меня не так весело. Проснулся. Тишина. Куда попал? Машины какие-то. Вышел. Темень кругом. Сделал шагов пять. Сзади топ-топ. Оглянулся — никого. Иду дальше — опять: топ-топ. "Кто здесь?" Молчание. Жутко блин. И тут за ногу, что-то — хвать!

— Медведь?

— Почти. Собака. Но здоровая, точно как… и сзади, слышу, еще одна. Ужас. Испугался блин… Первую пнул — вроде отцепилась, но штанину порвала — видишь?

— Ага. Джинсам твоим "пипец". У вас товар — у нас "пипец" хе-хе… Ну-ну?..

— Когда одного из представителей "правохоронительных" органов пнул, — по швам разошлись. И, похоже, не только джинсы… В паху очень больно, — может, связки разорвал?.. С непривычки, оно знаешь?..

— Не отвлекайся. Откусили тебе ногу, что дальше?

— Еле добежал до машины. Повезло. Кавказцы. Два огромных таких… Ты фильм — "Куджо" — смотрел?

— Нет. Я смотрел про "Белого Бима", думаю, там то же самое?

— "Куджо" ел людей. Но в целом, сюжет похожий. Стал я сигналить. Кстати, аккумулятор надо зарядить. Пришли… Я всегда думал, штраф площадки менты сами охраняют, а тут боровички — "разкудряхленькие" такие. Эти еще Вещего Олега на гуслях учили играть…

— И что дальше?..

— В себя приходит, веки дергаются…

— Показалось.

— Точно, точно, смотри.

— Глеб, Глеб как ты?

— О! Очнулся, наконец…

С трудом разглядел два темных силуэта, — склонились надомной…

…Игорь и Сергей, но узнал не сразу. Пока вернулось только зрение, мозг, до последнего сопротивлялся пробуждению, но…

— Как ты, друг?! — радостно приветствовал Сергей.

— Не кричи, не в бане…

— А в бане сильно кричат?

— Я еще… я еще не пришел в себя, и сразу столько идиотских вопросов…

— Ты смотри — живой! — удивился Игорь. — А ты говорил — кома. Придется вернуть обувь.

Я приподнялся, огляделся по сторонам: комната уже знакомая.

— Какой кошмар. Сейчас закрою глаза, а когда проснусь по настоящему… вы все исчезните — хорошо?

— Смотри. Ты можешь проснуться кем угодно. Открываешь глаза, а ты — в Мавзолее. Выползаешь оттуда… — все в рассыпную, а ты за ними… Жрать-то хочется…

— Игорь, что он такое городит? — Опять лег, закрыл глаза. — Не знаю, как Вы, но я не привык… Думаю, вождь пролетариата, чувствует сейчас себя получше, вашего покорного… Больно!.. Вам трепанацию и вскрытие делали, или только мне?..

— Пока ты спал, приходили люди в белых халатах, спросили, не будем ли мы против, если у тебя вырежут некоторые лишние органы… И, пока мы думали…

— Сколько мы здесь?

— Часа полтора, два, — ответил Игорь.

— А если считать как военным в Забайкалье, — добавил Сергей. — У них год — за два, то было бы три-четыре часа.

— А чего вы такие веселые?

Приподнялся на локоть. Только сейчас заметил, что сокамерники, сидят с голыми торсами:

— Нет. Сначала скажите, чего вы такие раздетые?

— Оставь одежду, всяк сюда входящий, — ответил белорус.

Ответ мне понравился, хотя и не давал ответов. Но и сам уже заметил — скомканные рубашки, лежали, под моей головой. Вернул им.

— Оденьтесь. — говорю. — Вы похожи на далматинцев.

— Я же говорил: "А вдруг он не любит эту породу?" — пожаловался Игорь, показал рукой на Сергея — а этот: "Еще как любит! Поедем по "Мурманской…", сделаем парню сюрприз".

— Игорь, почему у тебя полосы от дубинок синие, а у Серого — фиолетовые?

— Мы болеем за разные футбольные клубы.

— А я не люблю футбол, — Присел на корточки, попробовал разобраться в ощущениях, понять: где сильнее болит.

— А я хочу к Вике, — не понятно к чему, сказал Сергей.

— А я хочу, есть, — предложил еще одну тему, белорус.

Подошел к железной двери, стал долбить по ней кулаком: — Я требую присутствия авокадо!

Успокоился не скоро. Откуда столько энергии?

Я не спеша, держась за стенку, поднялся. Встал в полный рост. Прошелся. Ноги целы, но когда переношу тяжесть на левую, колкая боль пронизывает колено, стопу схватывает судорогой. Когда наклоняюсь — больно дышать, слышал, такое бывает при переломах ребер. И эта штука — сверху, — тоже болит. Голова, самый болезненный отросток в человеческом организме. Несколько легких прикосновений дубинкой, и голова покрывается шишками, гематомами, ссадинами. И это не самое страшное. Опасный поразит проник под череп. Похмелье. Поменяло местами полушария, надгрызло мозжечок, выпарило серое вещество и цинично куражась, заложив руки за спину, животом, выпихивало остатки мозга, наружу.

— А все ты! — упрекнул Игорь Сергея. — Кто говорил: через час я сделаю Вас сытыми и счастливыми?

— Жалко было будить, ты так сладко спал.

— Хрен там. Нас на бабу променял. Подумаешь, на пол часа бы задержался… А теперь не знаю… дождется ль старушка женишка домой? Сколько ей будет тогда?..

— Вообще конечно "маляву" хорошо бы черкануть, — развивал я, предложенную тему. — Пусть вещей теплых вышлет, поесть тоже… сгущенки там, сухарей…

— Вы, наверное, думаете, что удачно пошутили? — бросил Сергей, с укором.

— Куда там, — говорю расстроено. — Вы слышали про "каюк-компании"?

— Не паникуй друг, — ободряюще сказал белорус, — будем мужчинами, пришло время взять себя в урки… хе-хе-хе…

— Ладно, что делать то? — спросил я. — Эта история вся, не сильно веселит.

Игорь удивленно: — А чего так?

— Расстроился. Душу не успел отвести, — ответил за меня Сергей. — Если б сзади не… он бы им тогда…

— Что делать будем? — спросил настойчивее.

— Я всегда жил по принципу: "Если Вам достался лимон, сделайте из него лимонад", — наконец, сказал что-то умное Игорь.

— И? — поторопил его с продолжением.

— И что? Лимонов здесь нет, да и лимонад, признаться, слабо компенсирует десять-пятнадцать лет полового воздержания… Да и не сильно хочется… так что, мой жизненный опыт тут бесполезен. Целиком полагаюсь на мудрость сокамерников… Думайте скорее, через час мой любимый сериал: последняя серия…

— Надо реально оценивать ситуацию и правильно использовать, то немногое, что у нас есть, — серьезным тоном заявил Сергей. — Что у нас есть? Четыре стула, железная кружка, две ложки… Да, еще стол, но он, кажется прикручен к полу?

Игорь наклонился, пощупал основание ножки стола: — Да, так и есть, прикручен. Если удастся выменять у охранника отвертку, ну, на что-нибудь ненужное…

Сергей внимательно посмотрел мне в глаза: — Другого выхода нет. Глеб мы никому не расскажем… Я бы и сам, но… я не могу — у меня невеста… у Игоря — принципы…

— Нет! — опротестовал предложение, белорус. — Этот козырь, мы прибережем, на крайний случай.

— Странно, вроде лето, а "отупительный" сезон в разгаре, — сказал я.

Игорь ходил взад-вперед, от двери к столу и обратно. Возле стола всегда останавливался, крутил в руках кружку, или клал на бок, или кверху дном, или на ложки, или под ложки или вдруг залезал со всем этим сокровищем под стол и оттуда стучал, каждым из предметов, по какой-то, скрытой от наших глаз, железяке.

Сергей молча наблюдал за его действиями, наконец произнес: — Назад пути нет. "Дегенератор" идей запущен. Процесс невозвратим…

— Есть идея! — донеслось из под стола. — Со стульями, можно поставить несколько гимнастических номеров. За пару лет у нас будет готовая программа. Когда выйдем забабахаем — такие гастроли!..

— Из ложек мы сделаем заточки, — возбужденно и быстро сказал Сергей. — Такой, конечно никого не убьешь, но их можно подбросить кому-то из заключенных. Покажем на него лагерному начальству. За это нас сделают основными информаторами.

— Стукачами, — поправил Игорь.

— Так их обзывают только завистники, и всякие, которые ничего не понимают… А за это нам: дополнительные пайки, с повышенным мясным содержанием, руководящая должность, уважение и почет коллектива, и сокращение срока — каково?

— А чашку можно засунуть в какое-нибудь необычное место, — добавил я, — правда, какую из этого можно извлечь выгоду, пока не знаю.

Где-то далеко в коридоре, хлопнула металлическая дверь, послышался стук каблуков. Судя, по нарастающему шуму, в нашу сторону быстро двигалась большая группа сапог… или кого-то в них.

— Нервно как-то идут, не хорошо, — подумал я вслух.

Игорь посерьезнел: — Как психолог скажу… Есть тут некоторые признаки… ничего хорошего, эти люди, нам сейчас не сообщат…

Я вспомнил старенький анекдот, говорю: — Значит, думаешь — минета не будет?

— Боюсь, одним минетом, нам их не задобрить, — поделился переживаниями Сергей.

Перед нашей дверью толпа остановилась, стало тихо. В образовавшейся тишине, кто-то захлюпал носом, предательски скрипнула чья-то подошва.

— Давай ты! — послышался шепот.

— Лучше ты! — в ответ.

— Нет, ты! — уже настойчивей.

— Нет, ты!

— Это приказ!

— Да перестань!

— Давай, давай!

— Я крайний — да? Ну как всегда.

Задребезжали ключи, заскрипела тяжелая дверь, радостно взвизгнул Антон Павлович:

— Ой, ребята, вот вы где?! Такая неразбериха!.. Я как узнал!..

Странно. Я и сокамерники вставая, переглянулись.

Капитан:

— Я нашел! Они здесь! — громко крикнул в сторону, позвал кого-то рукой и вдруг запрыгнул в камеру, весь такой возбужденный, нелепый. Я не ожидал такой прыти, испуганно подался назад. Сергей с Игорем от удивления раскрыли рты.

— Молодые люди, если бы вы только!.. Ах какое произошло недоразумение! — С восхищением принялся жать нам руки.

— Ну, что Вы на меня так смотрите — Глеб Евгенич?! Кто старое помянет, тому глаз вон!

Наверное, смотрел действительно странно. Интересно, а вообще бывает то, чего быть не может? Ущипнул себя за руку — нет, не сон.

Но больше удивил не капитан, от него — чего угодно можно ждать, а вот те, другие, за его спиной… Таких восторженных, радостных лиц, не помню даже на детских новогодних утренниках.

К улыбающейся разночинной толпе присоединился еще один. Видно, из матерых: все вдруг стушевались, поджали плечи, расступились.

Знакомое лицо. Вспомнил — там, под матовым стеклом. Этот, из цветных. Только почему-то без медалей? Нацепить, наверное, не успел. С постели подняли, спросонья растерялся, теперь ходит как голый.

— Здравствуйте товарищи, — пробасил опоздавший.

— И Вам не хворать гражданин начальник, — прогнусавил в ответ Игорь.

— Василий Петрович, — обратился, к человеку с фотографии, капитан, — мы уже с молодыми людьми, все уладили… Сразу, как вы позвонили… Никто не в претензии… Не стоило Вам самому…

— Как это не в претензии? — возмутился Сергей. Это резонансное дело в ближайшее время получит широчайшую огласку.

Василий Петрович зашел в камеру, принялся разглядывать нас в упор, без стеснения, как какую-то диковину, потом перевел внимание, на тех, кто остался за дверью, посмотрел на капитана: — Выйди и закрой дверь.

Антон Палыч, тут же выполнил приказ. Скрипнула дверь, в коридоре зашептались. Мы остались в вчетвером.

Василий Петрович сел на стул, не спеша, вытащил из кармана платок, вытер со лба пот:

— Сколько Вы здесь сидите?

— В совокупности — часов пять, — ответил Сергей.

Милиционер, снова, не торопясь, достал пачку сигарет. Закурил. Мы стояли, молча наблюдали, как между пальцами тлеет сигарета. Уголек быстро дополз до фильтра.

— Переломы есть? — спросил он.

— Вроде нет, — ответил Сергей.

Как это "нет", думаю, — а я? Осуждающе посмотрел на друга. Сергей, в ответ на мое немое возмущение, отрицательно покачал головой.

Надоело стаять, ноги затекли, присел на стул. Игорь последовал примеру. "Здоровый" шагнул назад, уперся спиной в стену, руки на поясе.

Василий Петрович закурил вторую сигарету, снова тягостное молчание.

— Но насчет переломов, — прервал тишину Сергей, — я еще посоветуюсь со своим адвокатом.

Милиционер внимательно посмотрел на Сергея, потом вдруг иронично улыбнулся. Посидел еще с минуту. Бросил истлевший бычок на пол, и вышел из камеры.

9

Нас выпустили минут через пять.

Прямо у входа в отделение — наш джип. За рулем — Антон. Во взгляде — что-то надменное. Взгляд — мне не понравился.

Вдохнув свежего воздуха, Сергей ликовал:

— Вот так! Это психология, брат. Как Бендер… "Тут важно сломать противника психологически". Главное выдержать паузу, и рубануть от плеча, как я его — адвокатом.

Когда я садился в машину, увидел, как из здания выскочил Антон Павлович. Не добежал до джипа метров пять, остановился и виновато, жестом, подозвал меня.

Ну чего ему еще?

— Извините, Глеб Евгеньевич… Я это не для себя… меня попросил… ну вы понимаете? — Показал пальцем на небо…

Я сделал удивленное лицо. Задрал голову вверх, посмотрел на облака.

— Если не хотите, можете не отвечать… Глеб Евгеньевич — а кто Вам, Валентин Сергеевич? если ни секрет.

— Валентин Сергеевич — мой дядя, — говорю. Хотя, имя это, услышал впервые. И зачем соврал, спрашивается, впрочем…

— Чего ж Вы не сказали? В какое положение Вы нас всех поставили?! — досадовал капитан.

— Я не привык упоминать его имя всуе.

Капитан понимающе закивал.

— И высуе, — добавил я.

Антон Павлович ушел, задумавшись. Я сел в джип. Антон завел двигатель. Поехали.

Напротив моего окна, из под земли, выкарабкивалось солнце. Низко летящие облака навалились гурьбой, давили сверху, тыкались в брюхо…

— Вот и все, — сказал Игорь. Я оглянулся. Белорус сосредоточенно смотрел в мое окно. Теперь, при дневном свете, — видно, как сильно изуродовано его лицо. Красный набухший глаз — пульсирует, хочет вырваться из тесной орбиты, но почерневшая от запекшейся, внутри, крови кожа сковала, опоясав жирным кольцом. Нижняя губа, слева сильно распухла, перевешивает лицо в свою сторону, но алое, разросшееся правое ухо, тянет на себя, с трудом сохраняя хрупкий баланс.

— На скоку подрезали, — добавил, глядя мне в глаза, Игорь.

— Спорим, выкарабкается.

Поспорили. Солнце, дернулось из последних сил, подняло над собой массивные тучи, почти растрепало всех водянистых упырей, но те, как по приказу, кинулись одновременно. На этот раз, вес оказался слишком большим, и светило капитулировало: подалось назад, остановилось и резко нырнуло обратно в землю.

Сергей оглянулся, подмигнул нам:

— Веселей ребята! Только что мы победили систему! Сами… сами… Значит мы чего-то стоим! Воля и разум! Воля и разум! Так, где мой диск? — Повернулся лицом к дороге, порылся в барсетке: — Пришло время исполнить Арию!

Телефон Антона зазвенел. Сергей подруливал, пока бородач доставал мобильник из чехла.

Услышали:

— Еще раз доброе… Да, дядя Коля, всех выпустили… Да, приезжал человек… Через пол часа, как я позвонил дядя Коля… Наверное — да… Вам надо точно знать?.. Хорошо.

Антон повернулся к Сергею: — У вас извинения попросили?

— Скажи Дяде Коле: "большое спасибо", — разочарованно ответил Сергей.

Лицензионный диск с надписью "Ария", вылетел в окно.

Антон поблагодарил дядю Колю, попрощался, небрежно впихнул мобилу обратно в чехол, бросил скользкий взгляд на сидящих, сзади. Вижу, ему очень интересно: какое впечатление произвел на нас, телефонный разговор.

Похоже, мне с Игорем, одновременно, в голову пришла одна и та же мысль. Он увлеченно принялся рисовать на запотевшем стекле смешную рожицу, я углубился в чтение тонкой книжки "Русские пословицы и поговорки" — нашел ее в кармашке переднего сидения. Есть люди, перед которыми не хочется быть в долгу. У Сергея легко одолжу миллион и не отдам, Игорю не отдам только половину, а бородачу… По отношению к Антону чувствую свое интеллектуальное, физическое, духовное, возрастное и черти какое превосходство, а тут оказывается, не я — человек шикарных манер, тонкого юмора, острого ума, да можно перечислять бесконечно, так вот не я, — а он, в этой ситуации…

Бородач оказался терпеливым, все-таки перехватил мой неосторожный взгляд в зеркале заднего вида.

— Вот так, Глеб! — сказал, будто прочитал мои мысли. — Так, я решаю проблемы. Свои, и иногда — чужие!

"Чужие" — подчеркнул особой интонацией.

— А этот дядя Коля, — спрашиваю, — ни в Кемерово живет?

— Нет, почему? В Москве.

Игорь засмеялся, отвлекся от рисования, посмотрел на меня: — Может, переехал?

— C чего ты взял? — Удивился Антон, рассматривая нас в зеркале.

— Слышал о нем, — говорю. Игорь добавил: — В любом случае, ты сможешь к нему обратиться еще не больше двух раз.

— Та!.. Хоть семь!..

— Семь — это "цветик семицветик", а "золотая рыбка" и "человек из Кемерово", выполняют только по три желания. Ай-яй-яй! Чему вас только, в институтах учат?..

Антон обиделся.

Сергей решил заступиться:

— Вы, чем издеваться, сказали бы лучше спасибо человеку, между прочим.

— Я его не просил ни о чем, — заявил белорус, посмотрел на меня. — Ты просил?

— Очень надо!

— Нам не надо этих подачек! — сказал Игорь, театральной интонацией. — Мы отказываемся! Можешь так и передать.

— Да! — поддержал я его. — Сами как-нибудь выпутаемся.

Обменялись с белорусом рукопожатиями.

— Конечно! Теперь можно… — пробурчал Антон.

Сергей, повернулся к нам:

— Люди, имейте совесть. Человек не совсем понимает ваш стеб. Но надо же быть немножко добрее, тем более, правда, здорово нас выручил…

— Развели тут, кумовство! — крикнул белорус, ударил себя кулаком по ляжке.

— Да! — Я повторил жест Игоря.

— Понятно. — Сергей отвернулся. Тихо хохотнул: — Придурки.

Через пол часа я попросил остановить. Стало совсем плохо. Отошел от дороги метров на сто. Лег, на мокрую от росы, траву. Минут через двадцать, чуть полегчало, тошнота проходит. Злюсь: сволочь Антон, водить не умеет, машину дергает, укачал до смерти.

Подошел Сергей:

— Ну как ты?

— Слышь Серега, — говорю, — Антон, он… Мы почти ящик пива с ним выдули. Сейчас шесть утра. Шесть часов прошло только. От него ж перегар — за километр, — ты не боишься?

— Скоро подъедем к придорожному ресторанчику, одному… — там сменю. Перекусим там. Есть хочешь?

— Я не только есть, я сесть смогу не скоро.

Сергей лег рядом. В сторону полетели кузнечики, запищали встревоженные комары.

Друг, повернулся на бок, усмехнулся: — Терпи и тебе воздастся.

— Да. После чего, тело было премировано, — пробубнил я в ответ, борясь с очередным приступом тошноты.

— Слышь друг, может тебя в больницу? — побеспокоился Сергей. — Рентген сделаем. Знаешь, как рентген помогает?!

Не смог ответить, нахмурился, поднял указательный палец, что означает — заткнись!

— Не ори на меня, — улыбаясь, сказал Сергей…

Я зажмурился, задержал дыхание, — это просто спазм, сейчас все пройдет.

Рядом что-то плюхнулось, заговорило голосом белоруса:

— И зачем же, спрашивается, надо столько пить?

Я показал кулак.

— Пьет, значит любит, — сказал Сергей.

— Давай, пока придумаем ему эпитафию, — предложил Игорь.

А ведь он это серьезно. Я специально ушел от всех подальше, а эти гады приперлись и…

— Так, валите отсюда. — не выдержал я. — Дайте еще пять минут, и буду в форме

— О! Живой, — удивился Игорь, — а я думал ты "скоропрестижно" того…

— Пойдем, — сказал Сергей.

— Я не могу его оставить. — сопротивлялся белорус.

— Там Антон в машине, один. Пойдем, дадим ему список своих врагов.

Наконец-то! — услышал, как они встают. Голоса стали удаляться.

Игорь:

— Я как раз хотел рассказать ему одну поучительную историю, про своего двоюродного брата. Поехал он отдыхать в Адлер и заболел там. Ну так, ничего серьезного, конкретно, чем болел, не рассказывал. А когда вернулся, почему-то называл этот город: "Трихоманадлер". Но это не конец. Пошел он там в казино и…

К счастью, вскорости голоса затихли, и я услышал не всю историю про несчастного брата, которого успел возненавидеть, равно как и всех братьев на земле.

Когда я вернулся, увидел, что Игорь с Сергеем переоделись. В их запасном гардеробе есть что грустное, к чему сейчас этот официоз? Джинсы они сменили на брюки, кроссовки — на туфли. Игорь спрятал синяк под массивными очками. Долго смотрелся в зеркало и после некоторого раздумья все-таки нацепил черный в желтую клетку, галстук.

— Ты всегда берешь его с собой на отдых? — спросил я.

— Сергей обещал какой-то ресторан? — ответил белорус. Деловито поправил очки, неряшливо бросил старую одежду в сумку, достал из ее бокового кармана темную губку, принялся начищать и без того сверкающие туфли. Потом добавил: — Ресторан, отель… кемпинг, одним словом…

— В семь утра, все рестораны закрыты.

— Этот круглосуточный, — послышался голос Сергея, с другой стороны машины.

Говорю:

— И когда мы приедем на Онегу?.. Еще часа четыре до Петрозаводска, там пробудем — часа два, потом до Медвежьегорска, оттуда еще два часа до какого-то села, — так Антон?

— Да, — подал голос бородач. — Там качаем лодки и часа три плывем до "Пегремы". На все уйдет часов одиннадцать. Палатки будем в темноте ставить. Я им говорил, а они еще ресторан какой-то придумали.

Я посмотрел на свои мятые джинсы и пыльную рубашку, обтер об траву, прилипшую к подошве грязь. В таком виде мелькать на людях не хочется. Есть в сумке какие-то брюки, и даже туфли, но…

— Мужчины! — говорю. — Мне кажется, Антон прав. У нас нет времени на все эти глупости. В Петрозаводске, самые вкусные в стране бутерброды. Рестораны, бары — все городское, холеное, приторное. Мы же специально рванули подальше от цивилизации. Сами же хотели, чего-то дикого, спартанского, и что?

— Абсолютное отсутствие логики, — сказал белорус.

— Человек, вообще не готов к путешествию, — поддержал его Сергей, — такое мелит…

— Бутерброд — слышал? — возмутился Игорь. — "Бутер бред" — я бы сказал. "Брезгливерной" колбаски я давно не ел! Хе-хе… И как он собирается десять дней?..

— Ясно. Аргументов не будет, — подытожил я.

— Аргу — кого?.. Вот этих, как раз, было сегодня предостаточно, — сказал Сергей.

— Как все-таки — по старинке, некоторые индивиды воспринимают отдых на природе, — удивился Игорь. — Антон, я надеюсь, доставка "суши" — круглосуточно?

— Какое "суши"? — спросил бородач.

— Еще бы! — подтвердил Сергей. — Там, говорили, хороший теннисный корт.

— Какой теннисный корт? — испугался Антон.

Я понял — сейчас ребят понесет, почуяли кровь, теперь так не отпустят.

— С утра джакузи, потом в казино, можно в боулинг, — мечтательно сказал белорус. — Да, скорей бы уже приехать. Главное, чтобы кондиционер в номере нормальный был, а-то я как-то попал, то парит, то морозит…

— Там ничего этого нет, — тихо сказал Антон. Его растерянный взгляд задержался на мне.

— То есть, как — нет? — Скопировал я его мимику.

— Я же вам рассказывал. Там нет никого, там…

— Ты шутишь сейчас — да? — уперев руки в бока, гневно спросил Игорь.

— Ну, я же вам говорил, говорил что дикарями… палатки же у нас…

От волнения, голос у Антона задрожал. Стало жаль бородача, шутка затягивалась, пора было прекращать.

— А я думал ты анекдот рассказываешь. — Не смог сам остановиться, уж больно Антон смешной в этот момент. — Я еще подумал: ну надо же… бывают же такие сумасшедшие, которые в палатках?!.

— Ой блин! — вскрикнул Игорь, сел на корточки, схватился за голову.

На бородача — жалко смотреть. Сергей не выдержал, подошел к Антону, обнял:

— Ладно, друг, не расстраивайся. В палатках, так в палатках. В них, даже лучше…

Игорь, как ни в чем не бывало, продолжил чистку обуви: — Просто, в другой раз надо предупреждать, хорошо? А-то чуть не уехали. Ну чего, на разворот?

— Ладно, хватит, — отрубил Сергей. — Дружище пошутили мы…

В общем-то шутка безобидная, но Антон разозлился, покраснел: — Заешь Сергей, я очень жалею, что поехал с вами…

10

Надо было проехать мимо. Но если что-то плохое должно произойти, то произойдет, так или иначе. В ресторане мы были часа четыре. Если верить часам, что торчат из торпеды, сейчас час дня. Антон, как всегда пропустил все самое интересное. Такого паршивого настроения давно не помню. Рука — как пылает. Никогда, никогда не поднимал руки на женщину. Не прощу себе… как я мог?..

Машина долго стояла на солнце и сильно нагрелась. Кондиционер работать отказался, но это нормально, по крайней мере, все последовательно, закономерно. Хочется верить, что сломанный кондиционер спас кому-то из нас жизнь. Ведь за все в этом мире, надо платить.

Раскрыли окна, но это слабо спасает, от набирающей обороты, обеденной жары. Антон, сам уступил руль Сергею, вскарабкался на заднее сиденье с ногами, и быстро заснул. Я долго просидел с закрытыми глазами, но не смотря на сумасшедшую усталость, заснуть не получилось.

Какой длинный, насыщенный день, и ведь только обед, и проехали лишь половину пути, а я уже наелся — и дорогой, и друзьями и на год загрузил мозг гигабайтами незабываемых ощущений. Сейчас, самое время залезть в погреб, набрать полную ванную прохладной воды и попросить смазливую официанточку, принести чашечку крепкого, и лучше, даже наверное — холодного кофе. Видимо подъезжаем к экватору. Жара достигла своего апогея. Пот заливает глаза, защипало; едким жжением напомнила о себе ссадина на щеке, кожа, от раздражения покрылась шершавыми розовыми пятнами. Горячий ветер мечется по салону, не успевает осушать измученные соленые лица. Говорят, лица бывают еще и кислыми, это, когда еще жарче?

Сергей, улыбаясь, посмотрел на меня:

— Я ненавижу зиму, — сказал он.

— Нет, ничего хуже холода, — согласился я.

Сергей поднес ко рту кулак, подул в него и стал разминать, как это делают при обморожениях:

— Холодный воздух обжигает лицо, иней виснет на бровях и волосах. Пальцы дубеют, тело бьет дрожь, — и это — только минус пятнадцать.

Игорь снял очки, повернулся ко мне, потом внимательно посмотрел на Сергея:

— Хуже всего, когда идешь по снегу без сапог, — сказал он. — Набьешь еще за пазуху снега, в шапку толченого льда — и на голову. Страх, как холодно.

— А провалиться под лед, — дрожащим голосом заблеял Сергей, задергался, будто колотит холодом, — и два часа по степи, в обледеневшей одежде — а?

Я, влажной рукой размазал по лбу пот, со стоном выдохнул горячий воздух: — Одна радость, после мерзкой зимы, долгожданное теплое лето.

— Вот такая бы, держалась температура подольше, — сказал Сергей.

Я не согласился: — Можно еще пару градусов добавить — меня немного знобит.

Сумка Игоря — сзади, на самом верху. Из открытой молнии торчал рукав нейлоновой ветровки.

— Игорь, ты не против? — обратился к белорусу. — Там, смотрю у тебя курточка, из ширинки торчит…

— Да, конечно, бери! И если не трудно, мне тоже свитерок достань, — попросил он.

Оделись. Сергей, безучастно посмотрел на нас, снова дунул в еле сжатый кулак, включил печку.

— Если Вас не затруднит, можно на полную? — попросил Игорь, кутая руки в рукава свитера.

Пальцы Сергея нажали две кнопки возле руля, все четыре стекла поднялись одновременно. Печку, поставил на максимум, вентилятор, на пределе мощности, погнал горячий воздух в салон.

Я полез в багажный отсек, потянул из всех сумок без разбора, теплые вещи.

Шапок, мы с собой не брали, но их легко заменили смотанные спортивные штаны и кофты. Сергей вел машину, и не мог одеваться сам. Игорь, помог мне перекинуть через плечи водителя, тяжелый шерстяной плед, опоясали торс. Уши Сергея, от холода спасет накинутая на голову чалма, в прошлой жизни она была джинсами белоруса. Свои тела, мы с Игорем обернули спальными мешками, чехлы, в которых они находились, надели поверх обуви.

Так, мы ехали минут пять. От жары проснулся Антон. С минуту отходил от сна, потом, подозрительно стал рассматривать наши серьезные непроницаемые лица. Скоро, его интерес к нам пропал, бородач устремил взор в свое окно:

— Если бы вы знали ребята, как я жалею, что поехал с вами!

Подъехали к мосту, остановились. Он ремонтировался, движение — только по одной полосе, регулировалось светофором. Нам, горел красный.

— Хочу! Хочу! Хочу! — капризно закричал Игорь, показывая пальцем на то, что блестело под мостом.

Сергей включил заднюю передачу, проехали назад до пересечения с грунтовой дорогой. Грунтовка вела под мост, и тянулась вдоль реки, на приличном удалении. Проехали несколько километров, но вода ближе не стала.

Наконец, остановились, в тени большого дуба. Не очень удобное место для парковки, но у нашего джипа такой клиренс, что ему в общем-то, все равно. До реки — метров двести. Потопали. На подходе, стали избавляться от одежды.

Сергей плюхнулся первый, мы за ним.

На глубине вода чище, но холодная, и я побоялся плыть далеко, метров за пятнадцать от берега лег на спину, отдался на милость слабому течению и сопутствующему ему ветру.

На берегу заголосил мобильник. Не мой — свой аппарат я отключил еще дома, перед самым отъездом. Это Серый, кому-то понадобился.

"Здоровый" доплыл до фарватера, но услышал, нырнул; над ребристыми волнами сверкнули белые пятки, подомной скользнуло светлое пятно.

Появился у самого берега, выскочил мощно, стремительно как летучая рыба, но на суше остановился, стал оглядываться, в поисках смолкнувшего вдруг телефона.

По тому, как нервно, суетливо рыскал по берегу, прощупывая, хаотично разбросанные свои, и похожие на свои вещи, я понял — звонила она.

За все время пути, они еще не разговаривали, во всяком случае — при мне.

Сергей угадал мое законное желание подслушать, и злорадно скалясь, помахал рукой, крикнул:

— Не отвлекайтесь, сударыня! Кстати на середине вода и чище и теплее…

— Там глубоко и холодно… Не переживай, я просто заткну уши и…

— Какой — холодно? — возразил он. — Сточную трубу хим завода вывели прямо на фарватер. Выбросов, одного только формальдегид-фенола — десять тонн в минуту, температура, знаешь какая?.. Очень рекомендую.

Брюки Сергея, оказались под моей безрукавкой; он снял с ремня чехол, пошел в строну машины. Я поплавал еще несколько минут, и вышел на берег вместе с Антоном.

— Зря он это, — сказал бородач.

— Кто?

— По башке получил, теперь в воду полез, как вырубится…

Антон запрыгал на одной ноге, вытрушивая воду из ушей. Я стал внимательно наблюдать за Игорем, но беспокойство быстро прошло. Ни каких признаков слабости.

Белорус держался на воде уверенно, разными стилями покрывал большие расстояния, и я не заметил чтобы дыхание у него сбилось или… Сергей рассказывал: одно время они увлекались плаванием, даже участвовали в каких-то соревнованиях, но Игорь стал заниматься карате, тогда это было модно, за ним переметнулся и сам Сергей.

Эта остановка задержала нас еще на пол часа. График полетел ко всем чертям, и это освободило от необходимости куда-то спешить, о чем-то волноваться; мы — которые везде опоздали, только теперь вздохнули спокойно, кажется, даже стали получать удовольствие от путешествия. Все, кроме Сергея. Телефонный разговор плохо повлиял на настроение нашего лидера. Стал раздражительным, на вопросы отвечал сухими, короткими фразами, болезненно реагировал на любые, казалось бы безобидные шутки…

— Чо эт ты ерепенишься? — не выдержал белорус.

— Я, абсолютно нормально себя веду… а вот ты…

— Ух ты! Расскажи про меня…

— Давай, по воздержимся пока насчет… тили-тили-тесто и прочее… Это потом — хорошо?

— А чего я сказал-то? — Как бы удивился, Игорь.

— Ты спросил.

— И ты не ответил. Это я должен обижаться.

— Но как, ты спросил?!

— Я задал классический свадебный вопрос. Спросил, когда у вас "бдень дракосочетания?"

— О! Это еще лучше!.. Но ты спросил: "когда вас соединят мрачные узы?"

— И?

— И все! И я не хочу говорить на эту тему… и не будем, понятно?

— Нет не понятно. А чего ты задаешься зять? Ты знаешь, что я за это могу просто-таки с тобой сделать?

— Я узнал, узнал — это "Берегись Автомобиля".

— Вот-вот, только не таким вареным голосом! Но вы ведь главное забыли… — Не отставал Игорь.

— Что? — раздраженно спросил Сергей. Он о чем-то думал, все никак не получалось сосредоточиться — белорус отвлекал.

— Вы главное забыли! — повторил Игорь.

— Что забыл?

— Вы забыли прощения попросить!

— Да, что-то знакомое…

— Ну, давай, давай… ну?

— А если скажу, отстанешь? Я хочу в тишине немного посидеть.

— Договорились.

— Эта фраза из… "Жестокий романс", когда Паратов с Карандышевым про бурлаков там чего-то…

— Да, это слишком просто, тогда давай так…

— Нет, мы так не договаривались, прекращай…

— Так, соберись, — предупредил Игорь.

— Я не хочу… Давай помолчим.

— Так никто не делает — даже в Мелитополе уже не молчат. Не "будь теребенком"! Это самый главный вопрос в нашей викторине, итак…

— А я, не желаю…

— А я желаю, — перебил Игорь. — Желаю между вами соревнования устроить, кто про кого быстрее расскажет… Учтите — нежеланием сотрудничать, вы только усугубляете — так сказать…

Какое-то время ехали молча. Фраза знакомая, но на ум ничего не приходило. Тишину нарушил Сергей:

— Ладно, сволочь, давай еще реплику. На языке вертится что-то, а вспомнить не могу.

— Дополнительные реплики — это в другой машине, у нас подсказки. Учтите, после десятой, мы Вас высаживаем.

— Давай.

— Значитца так! — Игорь возбужденно потер ладошки. — Это художественный фильм.

— Это подсказка — да?

— Причем, одна из самых наводящих. Вы можете сказать название фильма?

— Давай нормальные подсказки…

— У вас сгорела одна жизнь. В этом фильме играет несколько известных актеров, — дал еще одну наводку белорус.

— Еще один бал, ты заберешь, когда скажешь, что все актеры — жители земли, имеют индивидуальное имя, пользуется зубной щеткой и на восемьдесят процентов состоит из воды, так?

— Это наводящий вопрос? Отвечаю. Да — это так. С вас сняли еще одно очко. У вас осталось семь балов. Будьте осторожней… Простите, один из членов жюри, требует снять дополнительное очко, за хамство… Ай-яй-яй… ничего не могу поделать… Остается шесть балов.

— Фильм наш, или зарубежный? — спросил Сергей.

— Ответ на этот вопрос снимет с вас два бала, — с напускным сожалением, предупредил Игорь.

— Я протестую, — вмешался я. — Это грабеж. Мы требуем замену жюри!

— Хорошо. Итак жюри заменено. Это стоило Вам, еще одного очка. — Игорь, сопереживая покачал головой. — Отвечаю на вопрос, и остается четыре очка. Это советская цветная кинолента.

— Фильм про шпионов? Может: "Ошибка резидента"?

— Не про шпионов… — сказал Игорь. — Кстати, упомянутый вами фильм — черно-белый. Не обижайтесь, но ваше ай-кью очень ниже среднего. У вас всего три очка… Никто из участников, еще не падал ниже пяти баллов, а к нам, поверьте — попадали разные: мозг некоторых перегружался при виде жвачных вкладышей, ребята из спец лаборатории, свой, приносили в карманах, и тем не менее…

— Я понял… — перебил Сергей, потом потребовал: — Давай имена двух актеров.

— Кто же там снимается? Кто ж снимается? — подумал в слух Игорь. — Так. Джигарханян и… и Абдулов. Ты просил только двух, так что, думай…

— Запутал только, я кажется, уже знал… А роли у них главные?

— Ну… нет. Но очень значительные роли. Отрицательные.

— Отрицательные?

— У вас остался один бал. Не стыдно?"…садись мил человек, о делах наших скорбных покалякаем"… Ну?

— Да, точно! Вспомнил… "Место встречи…" Помучил меня. Гад ты все-таки — Костя Федотов!

— Что-то знакомое?! — сказал Игорь, задумался. — Откуда это? — Костя Федотов… Костя Федотов…

— Теперь, ты у меня попляшешь! — Сергей злорадно захохотал. — Даю сходу подсказку, для дураков…

Больше не нарушали, ехали медленно. Это правильно, хватит на сегодня историй, разве что вот… ну вот этого гада — на "Волге", я бы все-таки обогнал. Дорога прямая, под уклон, вот зачем здесь эта сплошная?..

Водитель волги, притопил, выхлопная задымилась; с тридцати разогнались, до сорока. Чтобы подчеркнуть драматичность момента, Сергей выключил музыку. Пришли тяжелые мысли. Я подумал, чего уж там, и мы когда-нибудь умрем… Только вот, не надо после этого, садиться за руль.

За нами уже пять машин. Чувствую, скопление отрицательной энергетики. Над колонной — энергетическая прострация. В Малайзии, опять будет землетрясение, на Курилы и Японию обрушатся цунами.

Игорь запищал детским голосом:

"Дедушка! Дедушка, а это правда, машина?

— Твой папа тоже не верил, когда был маленький… — ответил сам, статным голосом Дедушки Мороза.

— А ты помнишь, как управлять, ведь сорок лет ты не садился за руль?

— Умение, здесь не причем, внучок! Интуиция и вера… Ибо тело властно над разумом, в равной степени, как и разум властен над телом…

— Но как рулить, ведь у тебя нет ручек?!

— Зачем?! — У меня есть совесть!

— Как давить на педальки, ведь у тебя нет ножек?!

— У меня есть мое прошлое!

— Чтобы не терять время, бабушку, прямо из загса, ты повез в дом престарелых — это правда?.. Говорят, у тебя была другая семья, но ты ехал так медленно, что они выпали из настоящего и остались в прошлом… Дедушка, сзади много машин… Нас не будут бить?

— Крепись внучок! — такова жизнь!..

— Дедушка, ну хотя бы вторую передачу включи… И открой глаза, посмотри, за нами, дядя с нехорошим лицом…

— Чаша не впитает твоих страхов! Выплесни, вместе с накипью скабрезной мудрости… Не тяготись знанием! Открой душу новому…

— Я не могу… Я чувствую: дядя с лицом — нас ненавидит… Дедушка, на этот раз, тебе не обмануть время!

— В недобрый час купил я машину. Третий раз за рулем, и в третий — покалечат… За что? — ведь, не гоню…"

Знак — "конец ограничений"; обошли надоедливую волгу, быстро разогнались до ста.

— Жаль, — говорю, — так к ним привязался.

Игорь, уже разобрался с магнитолой, запустил "Металлику" — восемьдесят шестой — мой любимый год. Посмотрел на Сергея:

— Возражения не принимаются!

— Старье…

— Зачем в машине держишь, если старье?

— Игорь, сделай громче, — говорю.

— Видишь! Человек понимает! — Сделал на всю.

Сначала подпевал я один, потом с Игорем, и Сергей не удержался, и даже Антон заорал: "Баторэй!! Ба-то-рэй!!. - там-там там-там там-там там-там… — и опять: там-там там…"

Под эту песню, догнали колонну из нескольких фур, последняя показала поворотником — можно обгонять. Когда сравнялись, Игорь в знак благодарности высунул из окна ладонь, Сергей коротко два раза, посигналил.

Сзади, визг тормозов — и такой долгий нервный гудок: Па-ааааааа!!!

Сергей выругался:

— Черт рогатый, а ты откуда взялся?! — Посмотрел в зеркало заднего вида.

Обернулся, посмотрел: За нами джип, впритык едет: чуть бампером не касается, фары моргают дальним светом.

И опять протяжное: Па-ааааааааааааааааа!!!

— Куда мне деться, скотина?! — выругался Сергей. — Дебил — фура справа! Не видишь?!. Слепой?!. баклан…

Мы, посреди колонны, деваться особо некуда, чего от нас хотят — не понятно. Вклиниться между фур?

Игорь вытянул руку из окна, сделал неприличный жест.

Оказалось — "Лексус",блестящий весь такой, красивый… Съехал влево, на обочину и пошел на обгон.

— Не надо было этого делать, — сказал "здоровый" Игорю. — Там, две машины.

Так и есть, сразу не заметил — сзади еще один, точно такой же, уперся в нас, как предыдущий.

В окно Сергея, в мое открытое окно полетел песок, мелкие камни; в лобовое стекло влетело что-то большое; от центра, в сторону Игоря пошла трещина.

— Это ничего, что две, — сказал белорус. — Поворотник включай, давай на обочину, сейчас пообщаемся.

Игорь улыбался, совсем не зло, такая детская радушная улыбка, стал разминать плечи, сжимать кисть, будто в ней экспандер.

Первый джип, закончил маневр, затормозил. Не очень резко, все-таки боялся, что въедем.

Сергей, включил поворотник, вырулил на левую обочину. "Лексусы" съехали вместе с нами.

Сергей: — Игорь, прошу, никого не калечь!

— Конечно…

— Не нравится мне, как ты улыбаешься…

— Твой задний, мой этот…

— Хорошо… Но я тебя прошу…

Странный Сергей, тут нас, скорей всего поубивают, а он за этих волнуется…

Игорь выскочил из машины первый, еще до того как остановились. Сергей рванул к другой машине, я следом, но остановился, побежал к белорусу, может ему помощь нужней? Тем более, Антон пошел к задней.

В первом джипе — три человека; три двери открылись одновременно.

Водитель крикнул:

— Кто здесь такой рукастый?! Тебя — "м..", первого буду убивать!..

Ни хрена себе — самцы! Комплекция, конечно угрожающая — водитель вообще, метра под два. Но это ему не помогло…

Меньше других пострадал первый, тот, что выскочил из правой задней двери. Белорус нырнул под его руку, нанес удар в солнечное сплетение. Звук, такой, будто на надувной матрас сбросили трактор. Товарищ из "лексуса", застыл в нелепой позе, кулак безнадежно повис в воздухе. Одного удара хватило, покосился, медленно, как спиленный рухнул на землю.

Дубль два. Парень, который выскочил из передней двери, нарвался на такой же удар. Один в один. Но этот не упал, согнулся, открыл рот, пытаясь заново научиться дышать. Игорь схватил бедного за руку, и… Такие движения видел у метателей дисков… Партнер белоруса, сделал полный круг и влетел головой в окно задней двери. Разбил его, повис на этой самой двери. Упасть, не дал осколок стекла: воткнулся то ли в живот, то ли в грудь. Сознание, боец потерял мгновенно.

И все это, секунды за три-четыре — очень быстро. Третий — водитель, успел добежать только до капота, там его встретил Игорь. Грохнуло, я испугался, присел. Увидел, как на землю упал пистолет, рядом свалилось тело. Сразу не разобрал, кто.

— Игорь! — кричу.

— Как там Сергей?

— Хуффф… — Отлегло.

Осмотрелся. Однако — картинка.

Вдруг понял, чего боялся Сергей, кого, действительно надо спасать.

Не видел, как там было у "здорового", он сам потом рассказал.

В машине, к которой побежал, было два человека. Обменялся несколькими ударами с водителем, дальше ясно… Второй, сразу понял, что остался один, помогать уже некому. Огляделся, оценил обстановку… вовремя поднял руки. В одной, держал пистолет.

— Травматический? — спросил Сергей.

— Ага…

— Правильно сделал, что не стрелял. Один рискнул… а ты будешь жить. Полноценной половой жизнью.

Пока я снимал парня с двери, белорус бил здоровяка водителя головой об окна. Разбилось только одно, остальные почему-то выдержали. Может, голова мягкая?

Опустил своего на землю. Рана от осколка не такая глубокая, как думал. Жить будет, но крови много.

Я подошел к Игорю. Он оставил в покое полумертвого водилу, поднял пистолет.

— Вот она — смертушка…

— Травматика? — спрашиваю.

— Хрен там! Настоящий.

— Покажи.

— Точно… "Макаров". Он не попал?

— Промахнулся. Второй раз со мной такое.

— Ты убивал людей?

— Не знаю. Я с такими уже встречался. Заканчивается всегда, примерно одинаково… Может и убивал.

— А я честно… думал, ты врешь.

— Тебе их жалко?

— Нет. Я не люблю бандитов.

Услышал смех, повернулся. Пятый, который не принимал участия в бойне, мирно беседовал с Сергеем. Анекдоты, что ли, рассказывал? Такие — старые, заправские друзья.

— Эй! — окликнул его. — Вы бандиты?

Обернулся: — Что?

— Откуда у вас боевое оружие?

— Брат, я этих людей не знаю. Кто они, что они? Я тут случайный пассажир. Бандиты с травматикой не ходят. У меня-то — видишь…

— Понятно.

Здоровяк, который стрелял, пришел в себя, начал шевелиться, открыл глаза.

Игорь присел возле, на корточки:

— Ну что, гнида… Король жизни… Поучить тебя правилам дорожного движения?..

— Ты умрешь, — сказал здоровяк. Закашлял.

— Думаешь, я боюсь смерти…

Схватил стрелка за горло, подтянул к себе: — Посмотри в глаза… Где ты увидел страх?!. Где ты увидел страх?..

— Игорь оставь его. Поехали отсюда.

— Сейчас, ты ответишь на несколько вопросов. Если ответишь не верно… Клянусь… Вот этими пальцами раздавлю твою трахею… И окажу тем, большую услугу человечеству… Веришь?..

Я бы на его месте поверил. Мне кажется, у Игоря есть дар убеждения, и дело тут, не только в интонации и оригинальной "синтаксо-стиллистической" подборке…

Стрелок задумался. Больше не пророчил смерть. Дар предвидения пропал; прогнозы на собственную судьбу ограничились несколькими секундами.

— С какой скоростью разрешено движение на "дороге для автомобилей"?

Экзаменуемый закашлял: — На какой дороге?

— На этой дороге… Глеб, я все вижу… Не подсказывай…Ты оказываешь ему медвежью услугу…

— Я молчу…

— Не стой за спиной…

Вернулся к стрелку: — Ну так?..

Я вытянул вперед ладони, растопырил пальцы, один зажал, стал шевелить губами: — Девять… Девять…

— Глеб — выведу из зала…

— Девять, — прохрипел стрелок. — Дев… Девяносто…

— Правильно. Какое допускается превышение?.. Глеб, ну я просил!..

— Игорь, блин… Я сам не знаю… Кто эти правила читает?..

— Один один ноль… — говорит тестируемый.

— Что?.. А… Сто десять… Можно ехать сто десять, да? — переспросил Игорь. — Правильно. Допустимое превышение — двадцать километров в час. Все, ты оказывается, знаешь. А с какой скоростью ехал ты?.. Ну… Смелей…

— Сто… Сто десять…

— Сколько ты ехал?!.

— Сто семьдесят…

— Ооо! За это могут лишить прав… Ты знал?.. Теперь, мы повторим тему "тройного обгона"… Итак…

— Игорь, оставь его…

— Из-за такой вот мрази на дорогах гибнут люди…

— Поехали.

— Таких живьем закапывать надо. Сколько их расплодилось… "Бандосо- ицелопский рай"… Убивал я, или нет?.. Этот точно убивал!.. И еще убьет, поверь мне… Вот из этого самого Макарова…

— Из этого не убьет. Оставь его. Если подумать — он не виноват. Мы такие, какими нас делает среда.

— Тоже стреляешь в людей?

— У нас, немного разная среда…

— Ничего… Поднимется волна народного гнева..! Этих "ган. ов", будем на фонарях вешать!

— Не поднимется.

— Вот увидишь…

11

В начале шестого мы были в Петрозаводске. Пока ехали, телефон Сергея звонил еще несколько раз. "Здоровый" стеснялся разговаривать при нас, всегда останавливал машину и отходил: на другую сторону дороги, или скрывался за редкими придорожными кустами. Что-то у них там не складывалось. Он заметно злился, возмущался, негодуя, пинал, разбросанные у обочины камни, ломал, подвернувшиеся под руки пересохшие ветки.

— Дааа! — протяжно говорил Игорь. — Теперь это будет "ежегневно"! Мамзели. Как они решаются на такие "замужественные" поступки?

— Ты хотел кому-то сочинить эпитафию? — напомнил я белорусу.

— От благодарных подонков…

Сергей не говорил, когда и где, она к нам присоединится. Спрашивать никто не стал. Последние пол часа он слишком нервный, не хотелось попасть под руку.

Все в ожидании. Должна была появиться с минуты на минуту. Сергей, как нарочно, тянул время: долго кружил по крытой парковке, а когда указывали, на свободные места — злился, из вредности проезжал мимо.

— Сами себя задерживаете, — торопил Игорь.

— Сейчас, найду нормальное место.

— А это, чем плохо?

— Выехать потом не сможем… и солнце прямо на машину… и телегу далеко катить…

— И энергетика тут хрупкая! — добавил я.

— Именно!.. — подтвердил Сергей.

— Передумал? — спросил белорус.

— Что?

— Жениться передумал?.. И это правильно!.. Оставайся в машине, я сам пойду и все ей объясню…

— Что объяснишь?

— Всю правду друг… всю правду. Слишком разные натуры… Она умная, добрая, наверное, даже красивая, а ты. — Белорус неприятно поморщился, оглядывая Сергея с головы до ног, — полный антипод… Ты… какой-то?!.

— Анти кто? Я "антинад"! Я "гиперантинад"! Ладно — психологи "амигофрейды"…

— Я понимаю, твою растерянность, — не унимался Игорь. — Сейчас все улажу. По пьянке пообещал, а теперь… Эти провинциалки, совсем не понимают шуток… Анекдот про тещу расскажешь, а тебя уже в женихи записали… Я буду деликатен… Она разлюбит быстрее чем заплачет… Скажу, что ты ее не любил, что использовал, подлец и все такое… ну, и подарки, конечно, чтоб вернула… Не хмурься, так ей будет легче, а-то еще топиться побежит, а нам завтра оттуда воду пить.

Наконец припарковались. Притихли, приникли к окнам, стали приглядываться к людям, что без дела слонялись перед магазином. Таких много. Кто-то курил с фильтром, кто-то без фильтра, те, кто давно бросили, не знали чем заняться: утомленные грузом собственного превосходства переминались с ноги на ногу.

— А сколько лет ее ребенку? — спросил я.

— Это не она, — сказал Сергей.

— Зачем такие крепкие курит? Напомни… я подарю ей одну брошюрку…

— Не она, — отрезал Сергей.

— А почему, она не носит линзы?.. И сейчас столько способов похудеть, нельзя доводить себя…

— И почему она не бреется? — вставил вопрос Игорь. И "байк" у нее какой-то… И одевается слишком вычурно; порядочная девушка, которая дорожит репутацией и…

— Вот она, — громко вскрикнул, сидящий сбоку от меня, Антон. Я вздрогнул от неожиданности. Антон-то, как раз не шутит. Не стал глядеть в окно: вниз куда-то посмотрел. Не по себе как-то стало, даже залихорадило… Комплексы у меня — оказывается. Такое бывает… наверное. Слишком много о ней думал за последние сутки. Даже, когда услышал восторженный возглас белоруса: "Ух какая!!", я не поднял взгляд. Дыхание сбилось от волнения.

Что смог увидеть Игорь, с такого расстояния? Девушка далеко: за переходом, ее загораживали от нас, припаркованные, прямо у входа, легковушки.

Узнала машину, и теперь на удивление окружающих, что-то громко, весело кричала, разбрасывая поднятые вверх ладошки и высоко подпрыгивая на месте.

Игорь опустил окно, вылез, чуть ли не до пояса, крикнул:

— Я сейчас! Я уже иду!

Сергей задержался, полез зачем-то в бардачок. Белорус снова соединился в одно целое, недовольно ткнул Сергея, кулаком в живот:

— Чего ты тут расселся?! Ааа… — Выскочил из машины и побежал на встречу Вике.

"Зачем он?.. испугает же…" Ну вот, так и получилось — Вика перестала махать, насторожилась, даже показалось, — попятилась в сторону охранника. Игорь просто забыл: и про разбитые губы, и про раздутое ухо, и про вспученный, лишь наполовину скрытый очками, синяк.

Я кинулся следом, приближаясь к перепуганной девушке, весело закричал:

— Вика! Не бойтесь! Он совсем ручной, и почти уже не кусается! Только не делайте резких движений…

Она вдруг просияла, я не оглянулся, просто понял: из машины, наконец, вышел Сергей.

Игорь подбежал к девушке, видимо, ее улыбку отнес на свой счет.

— Вот и мы! А Сергей всю дорогу: "Придет или нет?.. Придет или нет?", а я ему: "Она тебя еще плохо знает!.. Обязательно придет!" ха-ха-ха!..

Фамильярно приобнял Вику, даже умудрился, как-то вскользь поцеловать в щечку. Девушка, еще не совсем пришла в себя, но слегка отшатнулась, смущенно покраснела. Игорь сделал вид, что не заметил этого, взял большую синюю сумку, брошенную возле ее ног, другой рукой схватил, такого же цвета пакет, с дребезжащими внутренностями.

— Кстати, давайте знакомится! — радостно сказал белорус. — Я Игорь, а этот молодой человек…

Лицо Игоря, вдруг перекосилось, пакет, мощно потянул руку вниз, еще немного — выскользнет, легко пробьет земную кору и, окутанный кипящей магмой, стремительно понесется к ядру.

— Что у Вас там?! — вскрикнул с натугой.

— Кажется, ничего такого не было?! — испугалась Вика.

— Как Вы это донесли?!. Это, точно Ваши вещи?

— Помочь? — спросил я.

Игорь протянул мне сумку. Он держал ее в вытянутой руке, под прямым углом, и я наивно предположил, что весит она и вправду немного, но…

… рухнула на асфальт. В ней что-то пискнуло и кажется умерло.

— Зачем вы его туда положили? — бросил я, девушке с укором, потом шепотом: — Давайте никому не скажем… сделаем вид, что он сам задохнулся…

Только теперь, обратил внимание, как испуганно, непонимающе, она на меня смотрит.

Смутился, говорю:

— Скажите, там ничего такого ценного… бьющегося ведь не было?..

— Там были элитные новогодние игрушки, — тихо, чуть не плача, прошептала своими пухленькими, алыми…(хотя, ее внешность опишу чуть позже, этому посвящу отдельный том).

— Новогодние игрушки? Вика, а зачем Вам сейчас новогодние?..

— Да! — неожиданно громко, оборвала меня. — Очень смешно… — Вдруг округлила глаза, будто что-то вспомнила: — Там… там бериптол в ампулах, для бабушки Дуси. Она их третий год ждет… Какая я глупая, ведь хотела все это завернуть!..

Я повернулся к Игорю, в поиске поддержки, а он, такое скорчил!.. (Не думал, что мимикой можно передать, что-то подобное… Я понял — кроме моральных и физических страданий, бывают и другие, пока мне неведомые). Потом, белорус осуждающе покачал головой, отвернулся.

Вика продолжала причитать, закрыла ладошками ямочки на щечках, губки задрожали: — Ах! Там… там ваза с прахом дедушки. — Почти рыдая. — Он был адмиралом… Что будет?..

Мне, кажется опять плохо. Борясь с тошнотой, опустил голову, выдохнул, задержал дыхание. Глаза заслезились.

Девушка еще несколько раз всхлипнула, потом убрала ладони со своего с лица и мне вдруг стало легче. Может это нервное, но теперь она улыбалась. Вспомнила, что запасной прах, с туловищем, остался дома?

— Не расстраивайся так, сильно, — сказала вдруг повеселевшим голосом, — Глеб — тебя ведь Глеб зовут? — Мне Сергей про тебя рассказывал. Не бойся гнева адмирала, он давно умер, а я никому не скажу. — Погладила мои волосы, потом ее кисть скользнула по моей спине, что аж вздрогнул.

Она это заметила, улыбнулась: — А бабушке Дусе мы вколем обыкновенную глюкозу, она все равно старенькая и скоро умрет — правда?

Разыграла. Конечно, просто разыграла. И чего я так легко повелся? Нервы. Просто, тяжелый день. Очень устал.

Пришел в сознание.

— Это просто шутка, да?

Вика улыбнулась: — Просто шутка.

Мы пошли к машине.

Сергей, вел себя странно, вместо того чтобы кинуться в объятия невесты остался у джипа, открыл капот, и вместе с Антоном принялись дергать за какие-то проводки, и стучать по аккумулятору.

Не встречает ее, наверное, поругались?..

Вика взяла Игоря под руку, они пошли очень медленно, будто их прогулка не имеет, никакой конечной цели. Я поплелся сзади, постоянно перекладывая сумку, из одной руки в другую.

— И почему это красивые девушки всегда так стремятся замуж? — спросил Вику, Игорь.

— Инстинкт продления рода, желаннее защищенности…

— А любовь?

— Зачем?

Игорь чуть повернулся ко мне, сделал удивленное лицо. Я в ответ, выставил вперед нижнюю губу и пожал плечами.

— А Сергея, любите?

— Как друга?

— Почему как друга? Как того, с кем готовы на всю жизнь, так сказать…

— Нет, как того — не люблю.

— Не любите?

— Нет.

— И вы так легко об этом говорите? Разве можно замуж, без любви?..

— Конечно можно! Только… а с чего ты взял, что я собираюсь за него замуж?

— Потому, что он считает Вас своей невестой!

— Правда? Вот чудак! Ха-ха-ха… Ладно, пойду замуж…

Белорус опять посмотрел на меня, снова удивленно выпучил глаза.

— Может, помочь Глебу? — предложила Вика. — Сумка очень тяжелая.

— Он крепкий парень. Только обидится, если предложим…

— Я не обидчивый, — говорю. — Так, что…

— А что, у тебя с лицом? — не дослушав меня, спросила у Игоря.

— А что с ним? — задал встречный вопрос Игорь.

— Ну… Оно странное…

Игорь остановился, пощупал пальцами губу, потом шею, ухо, и чем ближе подступали трясущиеся пальцы к опухшему глазу, тем большим ужасом пронзало, вдруг разъехавшуюся в разные стороны, физиономию.

— Ааа! — вскрикнул белорус, отпрыгнул назад, закрыл лицо руками. Вика, тоже отскочила.

Игорь застонал: — Что Вы сделали с ним?! Посмотрите, что натворили!

— Я ничего не!.. Это у тебя уже было!..

Белорус повернулся ко мне: — Глеб посмотри!

— Ааа! — закричал я, поставил сумку, перепрыгнул через нее и, испуганно поднеся руки к лицу, попятился. — Зачем, вы это с ним сделали?!

— Я ничего не делала! Он, еще когда бежал, я подумала: Ну надо же какой… мм… Ну надо же какой! Вот.

Я с опаской приблизился к Игорю, пощупал, кончиками пальцев, опухшее ухо: — Не спи больше на этой стороне. Видишь, что начинается!

Он шагнул к Вике, сам взял под руку, показал пальцем на глаз: — Вспомнил — это я во сне подушкой придавил… Ой кстати!.. — Опять отодвинулся от девушки. — Мне надо сделать один срочный звонок. На минуту оставлю вас. Глеб, я догоню. — Подмигнул мне и пошел обратно, к магазину.

11

— Какой он странный, — сказала Вика, посмотрела в след белорусу.

— Почему?

— У тебя, тоже лицо в ссадинах, а у него совсем…

Подошла ко мне, как-то сильно близко, и провела тыльной стороной ладони, по размашистой царапине на моей щеке: — Болит?

— Больше, так не делай, ладно? — попросил ее.

— Почему? Тебе неприятно?

Подошла еще ближе, и я уловил ее теплое дыхание. От нее пахло мятой.

— Ты как будто боишься меня? — сказала она. — Почему ты весь дрожишь?

Я отвернулся:

— Понимаешь?.. Это не правильно… У меня, кажется…

— Ты о чем?

Какая она была? Да, какая же она была?

Когда, только шел к ней… вернее, бежал. Зачем я бежал к ней? На пол пути уже знал: бежать надо, в противоположном направлении.

На ней одет, такой, салатовый облегающий сарафан. А глаза… нет сначала про сарафан, хотя… Если есть на свете идеальное тело… Нет, не так. На свете есть идеальное тело! Вот… Тонкая талия. Она вся очень, очень… стройная, худенькая, но только там, где надо худенькая, а где не надо — как раз наоборот. Наоборот, это значит и там где не худенькая, тоже все очень продуманно, даже более чем! Кто-то сказал: красота — это рациональность, плюс что-то еще. Вот этот небольшой излишек — это самое — что-то еще, у нее везде: ноги, попа, талия, грудь…

Черные, вьющиеся волосы и карие глаза, очень, очень темные — как… нет, темнее даже… Ноги ровные, длинные, и сарафан заканчивается как раз на… Губы… нет — губки, пухленькие, а грудь небольшая… и ямочки на щеках, а… соски упругие, выделяются под… Носик ровненький, подбородок овальный, без скул, руки такие… и талия… Нет, не получилось. Да… Неважно! Все это неважно. Просто симпатичная девушка и все.

— Ты о чем? — спросила она.

— У меня грипп… кажется? Я грипп персона… Заболеешь…

— И давно он у тебя?

— Уже лет семь. Хронический…

— А я думаю, что у тебя не грипп…

— Может быть… я давно не был у своего лечащего ветеринара.

Я совсем растерялся. Вика, приблизилась ко мне так, как может быть я не позволил бы даже своему лучшему другу. Когда вдохнула последний раз, почувствовал, как моей груди слегка коснулись ее… Но это уже черти что… Люди так близко не стоят. Ну, в смысле… Тут либо обнять, либо… Я закашлял, слегка отодвинул девушку рукой, отошел в сторону, пытаясь подавить, мной же спровоцированный, приступ.

— А ты трус, оказывается! — сказала она.

— Почему это, я трус? — возмутился, все еще борясь с кашлем.

Вика засмеялась:

— Понятно теперь, почему только пять!..

— Ха! Вот значит, как?!. Либо, последние двадцать лет, ты за мной следила, либо?.. — Зло посмотрел на Сергея; он, как раз, обратил на меня внимание, улыбнулся, приветственно махнул и опять погрузился под капот автомобиля.

— А вот интересно, — продолжал я, — это вот, когда он там, на дороге бесился?.. Это вы, так меня обсуждали?.. А вы еще, о чем-нибудь, говорите?.. И кстати, — добавил возмущенно, — гораздо больше!

— Значит, ты бабник?

— Да, я бабник!

— Ну хорошо. Ты только не злись.

— Я не злюсь. А Сергею передай, большой привет…

— А кто это с ним, такой бородатый, с животиком?

— Это Антон, — ответил я сухо. Она меня разозлила.

— Он тоже едет? Получается, вас четверо, вместе с Сергеем?

— Да.

— Ух, как это интересно…

Вика прищурилась, пристально разглядывая бородача.

— Особенно интересный Антон. Он знает четыреста печальных историй, — сказал я.

Вика, вдруг погрустнела, взяла меня за руку:

— Мама назвала меня Викой, а папа — называет Сашенькой. Они никогда не жили вместе. А тебе, как больше нравится?

— Тут, наверное, важнее, как больше нравится тебе?.. Последнее время Сергея вижу редко, почти не знаю, с кем он сходится, с кем общается, уже год где-то, только по телефону…

— Ну, так как лучше? Сашенька лучше — скажи?

— Сергей, называет тебя Вика.

— Только, когда я прошу, при маме — понимаешь? Сашенька — ему тоже больше нравится.

— Хорошо. Буду звать тебя Сашенька, хотя, к Вике я уже привык.

Все же, я дотащил чертову сумку до машины. Сергей, оторвался от двигателя, когда мы уже подходили. Захлопнул капот, пошел на встречу; на озабоченном лице, наконец, появилась улыбка, засмеялся, широко расставил руки для объятий:

— Ну, здравствуй! Здравствуй радость моя!

— Сережа! — взвизгнула Вика и сиганула к нему на шею. — Суженый мой! Родной мой!

Обвила его ногами, принялась обсыпать поцелуями: лоб, глаза, щеки и шею; подтянулась, их губы соединились в страстном французском поцелуе, от удовольствия застонала, закрыла глаза.

Безобразие затянулось, потом долго не могли отдышаться. Сергей, аккуратно поставил невесту на землю. Выглядел, слегка обескураженным, смог сказать только:

— Однако!

— Почему? — Вика снова потянулась к Сергею, но он отстранился, стал коситься на нас с Антоном, намекая на присутствие посторонних.

— Что, почему?

— Я оказывается невеста?

— Да? — удивился он, недовольно посмотрел на меня.

Я растерянно развел руками: — Ты сам сказал… Я не знал, что ты еще не делал ей… И это не я, это все Игорь!..

— Ну, хорошо! Хорошо! — сказала Вика. — Я согласна! — Она подпрыгнула и снова присосалась к его губам. Сергей, с силой прижал ее к груди, рука скользнула по бедрам, задержалась на попе, и пошла дальше по ляжкам. В этот раз, поцелуй не такой долгий, хотя Вика недвусмысленно настаивала на продолжении.

— У тебя сегодня такое игривое настроение, — заметил Сергей, почему-то сильно смущаясь.

— А почему бы и нет! Я невеста! Уже думала, ты, не решишься… Хочу шикарную свадьбу, хочу фату, хочу свадебное путешествие, хочу все! Все! Все!..

— Ладно! Ладно… — смеясь успокоил Сергей. — Все будет — немножко терпения и…

Взгляд Сергея пробежал по мне, соскочил, но вдруг вернулся. Долго и пристально меня разглядывал, будто, хотел, что-то сказать, но… но промолчал, снова перевел внимание на Вику:

— Кстати, Сашенька… Там, твоя бабушка Дуся звонила… Мы ампулы с бериптолом должны ей завести… Не разбили хоть?

— Нет. — Удивилась девушка. Личико нахмурилось, такое озабоченное, растерянное стало.

— Эта бабка, какую-то чушь плела… Какой-то муж адмирал у нее… его в крематории сожгли… Прах, в какой-то редкой вазе, так? Ты, дала ей мой телефон? Уши мне прожужжала: "Только не разбейте!.. Только не разбейте!"

— Ааа ну ааа… — что-то неопределенное пробурчала девушка, подозрительно посмотрела на меня.

— Что — а? — Злился Сергей. — Ты, вот те игрушки, что я оставлял — взяла? Не забыла? Смотри — мне за них голову оторвут…

"Здоровый" подошел ко мне, забрал сумку:

— Не ронял? — Подозрительно посмотрел в глаза.

— Нееет, — ответил я, каким-то чужим голосом, при этом поглядывая на Вику, которая на самом деле, Саша. Девушка, еле заметно, укоризненно, покачала мне головой.

Сергей попросил Антона, открыть дверцу багажника, и очень аккуратно, держа сумку перед собой, поднес к машине и уложил сверху, на палатку, поближе к пассажирским сидениям.

— Будешь, придерживать на кочках, — попросил, ухмыляющегося Антона.

Некрасиво получилось. В сумке, конечно каша, но, Саша промолчала, и у меня язык не повернулся. В дороге, мало ли что случится? Антон ведь, может, и не удержать…

Игоря ждать не стали. Если не найдет нас в магазине, то дождется у машины. Мы с Антоном ушли вперед. Молодожены отстали.

— Почему, он называет ее Сашей? — обратился ко мне бородач.

— И не только. Когда ты ушел, он несколько раз назвал ее Мишей.

— Да ну?

— Тю. Какой мне резон тебе врать? Кстати, что ты о ней думаешь? Как она тебе?

— Не надо было ее брать, — уверенно ответил Антон.

— Не понравилась?

— Наоборот. Красивая девчонка… только, мне показалось, немного… В общем: или разведутся, или быть Сереге подкаблучником…

— Молодец, — говорю. — Ставлю пять по психологии. Хотя, у такой не зазорно, в подкаблучниках…

Антон взял телегу, покатил перед собой, я поплелся следом. Бородач оглянулся:

— Хочешь, честно?

Сейчас скажет гадость. Хочу ли я честно?

— Нет, не хочу, — ответил я. — Да и нет у тебя опыта общения с такими… Ты "полярвник" — откуда тебе знать?

— Разные были. Между прочим, дочка дяди Коли, порядочная девушка. Замуж за меня хочет…

— А! Я думал, дядя Коля… думал, ты ему какой-то дальний… "гемороидальний отворотповородственник", — еле выговорил.

— Я ему как сын. Но, я еще подумаю…

Антон опять повернулся, крикнул мне: — Наташка!

Я уже хотел ответить, но сзади донеслось писклявое: — Антошечка! Вот ты где! Куда ты пропал?..

Антон меня не представил, и я покатил тележку один. Остановился возле полок с тушенкой, отсюда лучше обзор. Не люблю подглядывать, просто… а что еще делать? Что покупать, не знаю, — ну бросил в телегу пару банок с говядиной, а дальше?

Пока, они просто разговаривали, я рассматривал Наташу. Симпатичная. Чуть полноватая и… А вот, когда они стали целоваться, отвернулся. Это было бы уже подглядывание, а я еще не совсем…

Что в нем такого? Может, борода — это красиво? Это все экология. Проблема "озоновых дур" — отсюда "пареньковый эффект". Хе-хе… Жалко, белоруса нет — оценил бы.

Я вдруг обнаружил себя, в отделе детского питания. Внимание привлекла большая яркая банка с какой-то смесью: вся такая розовенькая, а ребенок на этикетке, очень напомнил Сашу. Даже покрутил смесь в руках. В ней, что-то из детства, — туманные ассоциации; она разбрасывала флюиды беззаботности и радости.

Услышал: — Я знал, что найду тебя здесь!

Решил, что это не ко мне, продолжил разглядывать этикетку. Кто-то настырный вырвал питание из рук, меня из задумчивости.

— Так, что у нас тут? — Игорь принялся вертеть банку в руках. — Так, так… И калорийная же вещица… Молодец… Угу, белки… углеводы, и… а вот это плохо… С водкой не пойдет, посыпать может… Вот красители — видишь?

— Да я, просто… Этикетка понравилась…

— Брось оправдываться. Я сам, когда никто не видит, люблю… Там дальше ползуночки, подгузнички, памперсы — айда позырим!

— Ну ладно тебе, — смущенно говорю, — а где остальные?

— Сергея с Викой, видел в "культ-мяссовом" секторе, а Антон… Прикинь, гад какой… я все видел… Я сейчас все тебе расскажу…. "Халявуд" какой-то?..

— Да видел я. "По блудням, без выходных". Таки может — гад. "Клейбой".

— Но-но! "Не сотворим себе кумыса"!

Игорь потянул телегу:

— Сюда, на обратном пути зайдем. Они, покупают "свежие протухты", а нам, поручено, разобраться с напитками.

В вино-водочном отделе к нам присоединился Антон. Недовольно присмотрелся к телеге и ничего, не говоря, принялся вытаскивать бутылки с "Nemiroff". Выставлял обратно на полки, а лицо у самого, такое важное-важное.

— Я не знаю, что тебе сказала эта девушка, — говорю, — но…

— Это все не-то! — Не дал договорить бородач. — Мы будим пить вот это. — Он подошел к противоположной стойке и достал бутылку с яркой надписью "Онежская". — Раз мы здесь, то должны проникнуться местным колоритом!

— Хорошо, я не против. А Саше купим вина. Где, у них тут вино?

— Что-нибудь романтическое, — сказал Антон, и добавил: — О! А малиновое вино у них есть?

— Конечно! Обычно малиновое выставляют рядом с формалиновым, — подсказал белорус. — Гурманы, любят смешивать.

Взяли вина (правда не малинового), взяли пива (много), водки (тридцать бутылок) и сока, самого-самого разного. Сок для Игоря, он сказал, что пить не будет.

— Может, Все-таки..? — искушал Игоря. — Чего уже, останавливаться на пол пути. Дома уже будешь просыхать.

— Дома, я буду остывать, — сказал он. — Ты же помнишь меня, позавчерашнего!

— А ты сам, помнишь?

— Вообще, у меня провалов не бывает. Но есть правило — для окружающих ты полностью утратил память. Это избавляет от необходимости оправдываться. Можно, даже пожурить того, вчерашнего негодяя. Это ведь вообще был не ты. Ответственны как раз те, кто были рядом и допустили, не углядели ребенка, утратили бдительность и… мы еще, кстати, спросим с них…

Телефон Антона зазвонил. Он разговаривал не долго, только сказал: "Да", и отключился:

— Они уже ждут у кассы — пошли.

По дороге я прошептал белорусу: — Там, эта история с сумкой…

— С какой сумкой? — громко удивился Игорь.

Я потянул его за руку, подождал, пока Антон отойдет подальше.

— Тише, — говорю. — В сумке оказались хрупкие вещи. Саша не пошутила… как оказалось.

— Саша?

— Да, не Вика а Саша, но это не важно… Ты сумку бросил, а я не поймал. Твоя вина конечно, любой подтвердит… Я никому не сказал, про тебя и… Не взболтни там. Она потом сама, нечаянно, куда-нибудь грохнется.

— Только меня в это не впутывай, ладно, — запротестовал Игорь. — Я, конечно не скажу, но… ты вообще представляешь, что в этой сумке?

— Сергей что-то говорил. Ценное что-то.

— Попал ты конечно! Даже не знаю, чем помочь? Да, извини, может это подло, но… А чем, ты собираешься покупать мое молчание?

— В каком смысле?

— Я ни о чем таком не попрошу, просто… Мне приходится идти на компромисс с совестью, тоже пойми.

— Это шантаж! — Ткнул белоруса пальцем в плечо. — Да Вы подлец!

— Ну да! Такие как мы должны держаться вместе! — Игорь засмеялся:

— Ну что, по рукам?

— Конечно! — говорю. — Но учти, все, что я тебе должен — это маленький компромисс со своей совестью.

— Сразу видно человека практического свойства! Совесть — она такая гибкая вещица.

— Правильно, — согласился я. — Порядочный человек должен уметь с собой договариваться, но Саша?

— Что Саша?

— Она тоже знает.

— Тебя, мы дешево купили, Сашу, элементарно запугаем.

Пожали друг — другу руки.

— Приятно иметь дело с рефлексиорующей физиологией без примеси этических предрассудков.

— Взаимно, — сказал Игорь.

12

— Нет не видела, — печально сказала Саша.

— Глеб, ты тоже не видел? — спросил и у меня, белорус.

— Ну, это больше похоже на свалку.

— Все правильно! — сказал он. — Их замаскировали под свалки, от сатанистов — понятно?

— Я думала, это будет что-то грандиозное, — пожаловалась Саша, — пол часа выглядываю, а оказывается, ты все придумал?

— В любом путеводителе по Карелии они есть, — обиделся белорус, добавил:

— По левую и правую руки от дороги, два жирных креста, и сноска — "Индейские кладбища. Захоронения древних Маорийских племен" Их два. На одном хоронили плохих индейцев, а на другом мертвых.

— Ужас. — Саша покачала головой. — А как они здесь оказались?

— Маорийцы, те еще путешественники, — уверенно, со знанием дела, сказал Игорь. — Когда континенты не были разделены мировым океаном, дикие Маорийцы свободно мигрировали из Азии в Африку, и обратно, через Америку, по пустыне, и дальше, мимо Гренландии, через панамский пролив.

Антон задумался, закатил глаза впялился в потолок, наверное, вспоминал карту.

Игорь продолжал: — Племя было большое, под миллион человек. Мужчины занимались охотой и уходили на много километров от дома. Они жили отдельно от жен, встречались раз в два года, с единственной целью, зачать потомство. Континенты стали разламываться, а охотники не успели вернуться. Мужчины оказались в Америке, а женщины остались здесь. Известная нам как — "Цивилизация Маори" просуществовала всего двадцать лет, мужики там наворотили, дай боже, однако лишенные возможности размножаться… Итог известен…

— Бред! — возмутился Антон.

— У тебя есть своя версия гибели цивилизации маори? — удивленно, спросил Игорь.

— Я не про цивилизацию, — чуть растерянно ответил бородач. — В Карелии никогда не было индейцев.

— А если, я предоставлю тебе живого индейца?

Антон скривился: — Откуда? Ну зачем говорить, такие откровенные глупости?

— Антон, Игорь просто шутит. — Успокаивала Саша. — Не расстраивайся так!

Она сидела на переднем сидении, забралась на него с ногами и повернулась так, что могла видеть всех. Кажется, на меня смотрела, почти не отрываясь. Я, как раз за водителем, Антон, между мной и белорусом. Даже, когда отвлекался на обочину, чувствовал на себе пристальный, любопытный взгляд. Это смущало. Саша, будто испытывала терпение, не отводила взгляда и когда, по долгу смотрели глаза в глаза. Ну вот, опять усмехнулась, не выдержал, снова отворнулся.

— Похоже, мне не верят?! — возмутился Игорь. — Поверьте, я, кое-что читал про эти места! Завтра мы встретим индейцев, а если повезет — целое племя.

— Да, конечно! — прорычал бородач.

— Злость и несдержанность, ни в коей мере неспособны компенсировать незнание истории, — сказал белорус, добавил: — И я — если ты конечно не против, мог бы помочь восполнить некоторые пробелы, в твоих увы не совершенных знаниях. Тайны этой земли еще далеко нераскрыты. Мы не знаем и десятой части, огромного духовного и материального наследия оставленного нам предками. Неиссякаемый колодезь знаний скрыт под глыбами камней и толщей воды, таинственным кладом спрятан в недрах земли, загадочными иероглифами высечен на грубом камне, начертан трясущейся рукой на обрывке истлевшей бизоньей шкуры. Там, глубоко, в архивах земли, самый придирчивый цензор, имя которому — время, хранит россыпи магических знаний ушедших поколений. Но одну тайну, мы раскрыли. Печальная история маленького грустного народа — Майя.

— Майя или Маори?

— Не суть важно. Называй их просто индейцами, они это заслужили. Раньше их называли "Онейцами", а до этого "Онежцами", но ты этого, конечно не знал, так вот…

— Ну, конечно не знал.

— Если ты изучал ранние раскопки карельских археологов, то знаешь — еще в тридцатом году восемнадцатого столетия в этих самых краях раскопали "топор войны", и эта находка, а именно выгравированное на лезвие послание, послужили поводом для новых кровавых столкновений коренных краснокожих, с полукровками с "Уницкой Губы"… Война, идет и поныне.

— Можешь, показать индейца?

— Легко! Спорим?

— Давай! Давай Спорить! — разбрызгивая слюной, завопил Антон. — Да я все тут знаю, пятый раз уже здесь!..

Я даже не понял, чего он так распереживался. Глаза покраснели, ноздри запрыгали, весь затрясся.

Закричал: — Бред!.. Бред!.. Ну, бред же!..

— Отлично, давай спорить. — Игорь потянул растопыренную ладонь. — На что?

— На что хочешь!

Ладони сжались в крепком рукопожатии.

— "На что хочешь", это то, что мне нужно! — Зловеще сверкнул глазами белорус. — Глеб — разбивай!

Я посмотрел на Игоря недоверчиво, но разбил. Где, он собирается брать Индейца? Теоретически, если найти человека по фамилии "Индеец" и попросить показать паспорт…

Ехать еще два часа. Давно уполз за горизонт Петрозаводск, за ним, скрылся Медвежьегорск, уходили в прошлое маленькие, неприметные поселки, сырые с покосившимися избами, деревушки. Справа мелькал, уже готовый ко сну, уставший лес, слева из-за редких березовых рощ выглядывала искристая солнечная, насквозь пропитанная голубым небом — Онега. На мерцающей глади, темными крапинами затаились невзрачные рыбацкие лодчонки. Издали, доносился треск моторки, правда самой не видно. Все заметное ведет здесь себя тихо, величаво, как и красивая яхта с высокими белыми парусами, что неслышно скользила вдоль тонкой далекой полоски, приклеившей небо к воде.

Остановились у небольшой, свежесрубленной часовни. Она — на самом берегу, метрах в двадцати от нее, из воды торчал остов огромной деревянной лодки.

— Были смельчаки, что рискнули вернуться домой, — сказал белорус. — Эти, не доплыли пару метров.

Антон бросил на него сердитый взгляд. Игорь изобразил удивление, но спорить уже не стали, наверное сказывалась усталость.

Это уже третья вынужденная остановка. Игорь не против, когда при нем курят, но теперь, когда к нам присоединилась Саша, мы не только останавливаемся, но и отходим подальше. Совсем не переносит запаха никотина.

Саша покарабкалась на часовню, мы пошли смотреть затонувшую лодку.

— Эта затонувшая струга, есть на всех рекламных проспектах с изображением Онеги, — с вызовом сказал Антон.

— Знатная перОга, — оценивающе хмурясь пробасил Игорь. — В такую влезет целый индейский поселок.

— Эта струга здесь уже лет тридцать, — продолжал бородач. — Мне рассказывали, как она здесь оказалась, это забавная история…

— Днище видать "лаптели хвощевиной", поперечные балки перехватывали лыком — вот следы… — не обращая внимание на Антона, говорил Игорь. — От соли распухла, но молодцы… дотянули! Они с Канады шли. Обратите внимание канадский клен отдает такой характерной "жухловатцей".

— Эту, сделали пионеры энтузиасты из местного краеведческого музея. — почти крикнул Антон. — Изначально планировали, проводить на ней экскурсии, но оказалось, что она не сильно управляемая, к тому же быстро заливалась даже слабыми волнами, тогда…

— Они почти не использовали силу ветра, — Игорь говорил не меняя интонации, но его слышно лучше бородача, — паруса и прочее, это уже после Колумба… Эта пирога из ранних, видно по уступу, на нем сидел вождь, рядом "завистьльститель", он управлял гребцами. Семнадцать слева и пятнадцать справа, а киль они слегка изгибали — это позволяло без навигационных приборов курсировать между материков.

— Каким образом? — Не выдержал Антон. — Какая взаимосвязь? Вот так изогнул киль, и приплыл куда надо?!

— Ты, конечно считаешь что пионеры плавали в Канаду и обратно не загибая киля?

— Почему пионеры?

— И я о том же, они-то как раз, здесь не при чем.

— Ребята, идите сюда, — позвала Саша. — Поднимайтесь, здесь очень красиво.

Я пошел к ней, Сергей с Антоном остались, закурили по второй сигарете, Антон от нервов, Сергей за компанию, а Игорь зашагал по густой траве в сторону рыбаков, что расположились недалеко.

Внутри — ничего примечательного: чисто, пусто и пахло спиленным деревом. В стене углубление, в нем иконка, потухшая свечка и банка с мелочью. Ничего не бросил, пошел наверх по не стоптанным смолянистым ступенькам.

Саша встретила улыбкой: — Тебе здесь нравится?

— Я, просто, не очень люблю часовни, — пробормотал, тяжело ступая на ступеньки. — Все, что связано с культом, скорее злит, чем…

— Не веришь в… совсем-совсем?

— Таких, которые "совсем-совсем" не бывает. Просто, христианство не дает ответов на мои вопросы, а в других религиях вообще ничего не понимаю… Может, есть, какое-нибудь течение, в котором нет ада и рая, нет, такого упрощенного человеческого представления о добре и зле и… не важно.

Уперся руками в перила. Сверху вид и вправду ничего. Не скажу, что все вдруг преобразилось, просто, люблю быть наверху. Тут уютней, защищенней что ли…

Саша стояла с боку от меня, и опять немного ближе, чем надо. Ее губы не преставали улыбаться, снова уловил запах мяты.

— Конечно, есть! Это такая модная секта, их называют атеистами, — продолжает она.

— Они молятся "атеистово" утром и вечером, — пошутил я.

— А кем ты работаешь, Глеб, — поменяла тему Саша.

— Преподаю в церковно-приходской школе, пишу псалмы, пою в хоре, пропагандирую за возврат к исконной вере: к индульгенциям, сжиганиям на костре, церковным податям…

— Ты занимаешься недвижимостью? — Сергей говорил…

— От тебя ничего не скрыть… Да. Делаем из кучи маленьких квартирок одну большую и продаем. Это не очень интересно… А ты?

— У тебя очень красивые руки, — сказала она.

— Что?

Саша взяла меня за руку, вывернула ладонь, стала разглядывать.

Сказала:

— А ты белоручка.

— Это комплемент?

— Веришь в хиромантию?

— Саша, а можно я спрошу?

— Можно, только не Саша а Сашенька.

— Хорошо Сашенька. Только честно, для меня это важно… То, что ты тогда сказала, это правда?..

— Нет.

— Я еще не сказал, когда именно…

— Без разницы… Все неправда… У тебя красивые руки, я говорила?

— Судя по твоей логике, если бы сказала, что руки красивые, то это было бы неправдой.

— А я тебе нравлюсь?

— Сашенька, ты очень красивая, очень славная, только прости… я не совсем понимаю… зачем все это?

— Так нравлюсь или нет?

— Нравишься.

— Хочешь меня поцеловать?

Она вдруг развернула меня к себе, схватила за бедро, так сильно, что сделала больно. Ее губы в нескольких сантиметрах от моих, грудь прижалась ко мне, почувствовал, как колотится ее сердце. Ответил не сразу, но ответил:

— Хочу.

Так мы простояли секунд десять. Она больше не улыбалась, стала вдруг серьезной, даже немножко злой:

— А тебе не кажется, что это будет подло по отношению к твоему другу?..

Мы еще постояли так, а потом она ушла. Просто, развернулась и ушла. Я долго не мог закурить, руки тряслись, и сигарета два раза выскользнула из пальцев. Бросил взгляд на Сергея и тут же отвернулся. Он стоял там же, рядом с Антоном. Стоял и смотрел прямо на меня: с укором, с обидой, и может, даже с ненавистью…

…все это конечно не так. Я отдышался, за несколько минут пришел в себя. Слишком уж сгущаю краски. Еще одна недостойная черта — мнительность. Ведь ничего не было, и не могло, и уже не будет… конечно не будет. Она играется, просто так, от скуки… Но зачем так смотрит?.. Всю дорогу, только на меня… Влюбилась? Нет, не похоже. А может? А почему бы и нет?.. Я обаятельный, меня любили женщины: разные, красивые, много… Не со всеми я спал, но любили, хотя, это у них почему-то ненадолго… А женится Сергею, кажется, не стоит… Поговорим… Как-то деликатно надо…

13

Сергей не из тех, кто молчит, и если не задает вопросов, то их действительно нет. Да и откуда им быть? Ничего не было. Когда спустился, еще переживал, но успокоился, зная себя: на удивление быстро. Просто устал. Очень, очень…

Звали Игоря. Несколько раз он отходил от рыбаков, но опять возвращался. Они разговаривали, и по жестам белоруса, видно, что разговор сильно увлек. Игорь, мне кажется, не очень искренен в выражении чувств. Конечно — шутит, смеется, ругается и часто и много, даже слишком, но… актер… играет-играет… — меня не проведешь! Ты, Игорь, очень уставший от жизни человек, и все эти карусели, каламбуры, вся эта "рубаха-парнишестасть" — тому, только подтверждение. Только сейчас, там вдалеке стал настоящим, искреннее азартным, любопытным, простым что ли… С нами он другой — сосредоточенный какой-то. Интересно, о чем таком, они говорят?

После третьей попытки, стало ясно — звать бесполезно. Сергею пришлось отправиться за белорусом самому.

Я, Антон и Саша ждали в машине.

— Ну, сколько можно? — возмущался бородач. — От него одни неприятности.

Наверное, ждал моего участия, но я промолчал. Не люблю обсуждать за глаза. Отвернулся к своему окну, зажмурился.

— Это самый длинный день в моей жизни, честно, — продолжал Антон. — Все время чего-то боюсь. Поскорее бы уже доехать…

Саша перебирала музыкальные диски, включила магнитолу, заиграло радио.

— Глеб, ты любишь классическую музыку? — спросила.

— Нет.

— Тут есть "Ме-тал-ли-ка", — прочитала, растягивая каждый слог. — Включить?

— Как хочешь.

— "Дорз", "Брегович"… О! "Звуки Му"?

— На свое усмотрение, — говорю.

— А я хочу, на твое!

Антон прав, сегодня и правда, очень длинный день.

— Так, ладно — я включууу… Тут есть Юрий Антонов, представляешь?

— Ну вот и славно.

— Ты не любишь Антонова, да?

— Не люблю.

— Из динамиков послышалось: "Скоро, скоро на лугах…"

— Сердишься на меня? — почти прошептала.

Я открыл глаза, посмотрел на Антона, потом на Сашу:

— Сашенька, слушай что хочешь, я же сам предложил…

— Я не про то.

— А я про то.

— Ну ты и злюка. Почему я, должна брать всю ответственность на себя? Я плохая, а ты хороший?.. Ты любишь его, я знаю… И сто раз подумаешь… и за меня заодно…

В горле вдруг пересохло. Про кого это она, ведь не про Антонова? Не надо было затевать этот разговор при бородатом. Он, конечно, ничего не понял, но и я от него отличаюсь не многим. О чем она?

— Едем, едем, — раздался голос Игоря, с улицы повеяло прохладой, белорус, торопясь прыгнул на сиденье, хлопнул дверью. — Давай, давай, еще успеем!..

Сергей сел не спеша: — Ты бы еще дольше, ходил…

Игорь говорил возбужденно:

— Так, палатки, пока не ставим, сразу удочки и… Червей я взял… Блин, а все снасти под самым низом?.. — Хлопнул меня ладонью по плечу:

— Парень, поймал леща на шесть кило… вчера. — Стукнул Антона: — Парень, взял на шесть кило!..

Антон, безразлично пожал плечами.

Белорус скривился:

— Сумасшедший. Безумец, и ты такой же? — Обрушил на меня укоризненный взгляд.

— Перестань! — говорю. — Шесть кило — это супер! Нафиг палатки, ночь не спим, ловим лещей, и завтра тоже, и ничем другим… только ловить, ловить…

— А ты хороший человек! — сказал Игорь. — Вот не встретил бы этих рыбаков, так и думал бы о тебе плохо. Сашенька, как тебе идея — не спать ночь, ловить рыбу?

— А вы сможете? Ночь уже не спали…

— Для меня это уже двадцатая бессонная ночь, и ничего — свеж и бодр, полон сил и здоровья.

Саша еле слышно засмеялась, не смогла сдержаться, когда посмотрела на пылающее здоровьем лицо, говорившего.

Игорь продолжал:

— Вы справитесь. Только, не забудьте разбудить, когда начнется клев. Антон сколько нам еще ехать? По светлу доберемся?

— Через час стемнеет, — пробурчал Антон. — Ехать еще два часа, причем, по очень плохой, разбитой дороге.

Сергей оглянулся, недовольно поморщился, спросил у него:

— Ну, нам то это ничего? Ты, на своей "копейке", тогда ехал?

— Я там выхлопную оставил, вместе с ходовой, — пожаловался бородач.

— Заодно и подберем, — говорю. — Ты место запомнил?

Антон вздохнул:

— Машину жалко, — сказал, разглядывая потолок, — в темноте ям не видно, а их там…

— Антон, ты слишком пессимистично настроен, — говорю, подчеркнуто бодро. — Пессимизм — это болезнь, вызванная недостатком алкоголя в крови.

— Кстати — да! — поддержала Саша.

— Так чего же, мы ждем? — обратился я уже ко всем.

"Алкогоритм" действия был просчитан, верно. Жить стало легче, жить стало веселее. Пили водку. От вина Саша отказалась, и это сделало нас еще сплоченней, дружней. Даже Антон подобрел, и солнышко, радуясь за нас, зацепилось за еловые ветки, до последнего держалось, прижимая к земле пышные кроны. И только когда пустая бутылка разбилась о смешной придорожный камень, светило облегченно выдохнуло, отпустило ветки, скрылось во мраке; с листьев, в пустое небо, катапультировались тусклые светлячки, и там, на высоте, вспыхнули яркими звездами.

— Нахрена, Антон? — рявкнул Сергей. Он и Игорь остались в другом измерении и не могли трезво оценивать наши поступки, прощать невинные шалости.

— Дал же вам пакет, специально! Складывайте в него… Не надо ничего бросать в окно!

Вот, всегда он такой, правильный. Как все-таки, некоторые, умеют испортить праздник.

Антон удивленно развел руками. Я обнял расстроенного бородача: — Не обращай внимания — завидуют.

Сашенька, передала очередной бутерброд с колбасой и сыром. Я закусил, Антон запил томатным соком. В окно полетели пластиковые стаканчики. Стекла задних окон вдруг полезли вверх, остановились, оставили сантиметровую щель. Я протолкнул в нее колбасную обертку, когда подошла очередь жирной салфетки, щель исчезла.

— Окошко поломалось, — сказал я, расстроено. — Мне нужна отвертка. Антон, я отогну резинку, а ты попробуй пропихнуть эту штуку. — Дал бородачу салфетку.

Перед глазами мелькнула рука Сергея, под ногами зашелестел пакет; Сергей потряс им перед моим лицом и бросил обратно на пол.

— Как это не романтично, — пожаловался я. — Так я и дома мог поесть. И вообще, если конструкцией автомобиля предусмотрены задние окна, то стекла в них должны быть опущены. Половина стоимости авто — боковые окна. Глупо. Мы должны использовать их потенциал на сто, даже на…

Не успел договорить, машину сильно тряхануло, об асфальт заскрежетало днище.

— Это то, что я говорил! — восторженно вскрикнул Антон. — Тут яма на яме…

— Видно, хорошая ямка, если даже нас зацепило, — заметил Игорь.

— Одной водки тонну загрузили, — пожаловался Сергей, — и нас, больше стало. Подсела машинка. После Петрозаводска, вообще неуправляемая…

— Не гони! Не гони Сергей! Здесь яма на яме… - кричал Антон, каждый раз, когда джип цеплял дном раскуроченный асфальт.

— Я не гоню, просто дорога такая.

— Во! — опять раздался голос Антона. — Яма на яме, яма… Не гони! Не гони… я эту дорогу знаю… Я говорил тебе, что я ее знаю…

Бородатого сильно развело. "Яма на яме" талдычил пол часа, как заклинание. После очередного предложения "не гнать" водитель не выдержал, резко вдавил в полик педаль тормоза, повернулся к нам, включил в салоне свет. Все притихли, в ожидании взрыва.

— Эта самодвижущаяся повозка, называется автомобиль, — Сергей четко выговаривал каждое слово, что обычно замечалось, при крайней степени озлобленности. Антон, в знак согласия с последним предположением, боязливо кивнул.

— Для того, чтобы было легче управлять этим дивным устройством, к нему прицепили специальные механизмы, они в свою очередь, могли показывать, с какой скорость движется данный аппарат. — Сергей говорил с остановками, видимо, чтобы дать Антону время перевести на саамский.

Антон слушает внимательно, слегка подался вперед, продолжая в знак согласия медленно наклонять и поднимать голову.

— Сигналы этого механизма вывели на специальную панель. Панель установили на торпеде. Торпеда — это пластмассовая субстанция, начиненная хитрыми устройствами. Подцепили к торпеде и назвали измеритель скорости. Скорость — это — спид. Спидометр! Вот он! — Сергей закончил громко, и не отрывая взгляда от Антона ткнул указательным пальцем в панель, ту самую, которая способна передать информацию о расстоянии покрываемом транспортным средством за… Наши лица прониклись удивлением; восхищенные, любопытные взгляды потянулись к спидометру.

— Теперь, я знаю свою скорость, — подытожил Сергей. Злость уже прошла, мотающаяся голова Антона, подействовала, успокаивающе, как гипноз.

— Так вот, скажи мне друг, какой смысл ты вкладываешь в таинственную фразу "не гони"… хотя, ладно, — Сергей обратился к Игорю: — Друг, сядь за руль, а-то я сейчас кого-нибудь ударю.

Уже темно. Мы проехали небольшой поселок, спустились к ветхому деревянному причалу. Это конечная точка нашего автомобильного маршрута. Теперь, выгрузить вещи, а джип оставить под присмотр в чьем-нибудь дворе. Но сейчас это задача нам не по силам. Да и при всех прочих, плыть несколько часов в темноте…

Палатку поставили прямо здесь, возле причала. Игорь не глушил машину, включил фары, и через десять минут мы уже укладывали внутрь палатки матрасы, заносили спальные мешки.

— Я буду спать в машине, — зевая сказала Саша. Она надела куртку белоруса и ежась от холода, переступала с ноги на ногу и терла ладошки, в ожидании, когда мы перетащим вещи.

— Сергей, тогда мешок лишний, — сказал Игорь. — Ты ж тоже в машине…

— Я в палатке, — ответил Сергей.

— Хорошо подумал?

— Конечно.

— Вы нам в общем-то не нужны, можете, даже уехать куда-нибудь…

— Зачем?

— Не знаю… даже на ум ничего не приходит… Чего это я?

— И я о том же. Давайте, уже ляжем.

— Можно, нескромный вопрос?

Сергей вылез из палатки, пряча смущение, озабоченно захлопал по карманам, в поисках сигарет:

— Чего пристал? — спросил у Игоря.

— Нескромный вопрос?..

— Ну.

— Ты, это сейчас серьезно?

— Это — нескромный вопрос?

— Более чем.

— Не стыдно?

— За тебя, очень… Что с тобой стало, друг? Когда это произошло?..

— Она не такая, — тихо, почти шепотом…

— То есть? — испуганно спросил белорус. — Не такая, это какая?

— Тема закрыта.

Игорь повернулся ко мне:

— Не такая.

Я шепнул ему: — Генная инженерия? новый сорт?

— Сейчас дам в ухо! — сердито произнес Сергей.

— А что я сказал-то?!

— Чего шепчетесь?!

— Мы про рыбалку, — хмуря брови, оправдывался Игорь.

— Так, отойдите друг от друга! Я запрещаю вам стоять вместе!

— Не имеешь право! — возмутился белорус, схватил меня за руку, притянул к себе.

— Когда людям не дают говорить гадости, они могут начать их делать, — предостерег я, приглушенным голосом.

— Вот! — значительно добавил Игорь. — Отпустил меня, подошел к Сергею:

— Темнишь. Чего поругались-то?

Сергей посмотрел на него недружелюбно: — Сами разберемся, — потом, сухо бросил Саше: — Пока. — Махнул мне и исчез в палатке.

Антон вытащил под свет фар, раскладные стулья и столик, принялся сервировать его вином и водкой.

— Вы еще, будете пить? — удивилась Саша.

— Обязательно надо выпить! — Он разлил водку в стаканчики, из какого-то потайного ящичка достал штопор, откупорил вино, неуловимым движением выхватил из темноты настоящий хрустальный бокал, наполнил. Игорю налил томатного сока.

— Я тебе не предлагаю, — сказал ему.

— Все правильно, — согласился белорус.

— За того, кто берег нас с самого начала пути! За то, что этот день кончился — спасибо тебе! — Антон поднял лицо к небу: — За то, что не отвернулся! За то, что отвел зло!..

— Думаешь, он нас сейчас слышит? — спросил Игорь, голосом вдруг прозревшего грешника, и подобно Антону бросил взор в темное небо.

— Конечно! — ответил бородатый, всепрощающей интонацией пророка.

— Велик! — с восхищением протянул белорус. — Дядя Коля! Если ты и вправду слышишь нас, прими искреннюю благодарность от рабов своих. Увы — грязны и телом и душою, но путь наш славен и на благо доброму замыслен! Святи и впредь нам, не оставь в лихую годину, не брось на поруганье недругам, не…

— Аминь. — Прервал я Игоря.

Выпили. Игорь с нескрываемой завистью наблюдал, как Саша осушила бокал, говорит:

— Как, жаловался один мой приятель — большой любитель "спиртуоза": "За этими пьянками, некогда и бутылочку вина выпить!"

Белорус перевел внимание на Антона: — Скажи, а ты возишь с собой только часть коллекционного сервиза, или все-таки, гусары на мелочи не размениваются?

— Ты про бокалы? — морщась от водки уточнил Антон, тут же запил вопрос, недопитым, соком Игоря.

— Меня интересует, все, что ты взял: бокалы, графины, люстры, яйца Фаберже…

— В походной сумке у меня всегда два бокала.

— И свечи.

— И свечи, — подтвердил Антон. — Маленький джентльменский набор. Ну что, еще по одной, или спать?

— Я спать, — сказала Саша, показалось, подмигнула мне и вдруг выпорхнула из пространства, освещенного фарами. Открылась и захлопнулась дверь джипа. Снаружи планеты остались только мы втроем. Стало грустно.

— Наливай.

Антон подчинился.

Игорь пропал из виду, я услышал, как он еле слышно постучал по машине: — Сашенька! Прости, что отвлекаю, солнышко, если тебя не затруднит… там на самом верху, чехол с гитарой, подай, пожалуйста.

Опять скрипнула дверь, приглушенно под чехлом задребезжали струны. Игорь, оставил инструмент у колеса, и пошел почему-то не к нам, а отправился вверх по дороге, в сторону поселка.

— Куда это он?

Я пожал плечами, но Антон не увидел, темно. Выпили еще пару рюмок, без тостов. Молчали, но тихо не стало; эфир наполнился озером. Ночные волны толкали сонный берег; он теснился, казалось, подползает ближе с каждым накатом.

— Ну что, Антон? Завтра, ты у нас штурман? — говорю.

— Как бы веслами не пришлось грести, я мотор год не запускал.

— Расскажи еще раз, куда едем-то?..

— Исторический, культурный центр "Пегрема". Его раскопал Анатолий Павлович. Ты это… не обижай его. Пожалуйста.

— Я?

— Именно ты.

— Не, ну если он не будет вести себя агрессивно…

— Не, он не будет… он не агрессивный…

— Подожди "не будет" Ты просто его не провоцировал.

— А зачем?

— Предупреждаю, если ударит — я отвечу.

— Ну, чего ему тебя бить-то?

— Знаю я этих… Моего знакомого, археологи, так отфигачили. Ни за что.

— Ну, ты не сравнивай…

— И пусть ведет себя нормально, если будет тырить нашу тушенку…

— Да ну… ты не то говоришь…

— Молодой ты еще… Старички, они знаешь как любят тушенку.

— О да! — донесся из темноты голос белоруса. С его стороны вдруг возник и пропал клокочущий грохот: будто сто баранов одновременно столкнулись головами.

— Идите сюда, — позвал Игорь, — и фары выключайте, сейчас костер разожжем.

Лицо его, вдруг осветилось в свете горящего газетного листа. Игорь, метрах в пятнадцати. Возле, в кучу свалены толстые дрова (источник недавнего шума); за его спиной показались и снова исчезли, врытые в землю, столы и скамейки.

— Зараза, потухла, — выругался белорус.

Антон, без стука открыл дверь водителя, выключил свет, потом еле слышно затворил.

Ничего не видно. Темнота пережевывала бумагу, нещадно рвала и комкала. Я пошел на истошный вопль, разрываемой бумажной плоти. Лицо Игоря, снова вспыхнуло желтым мерцающим светом.

— Голиии-голиии мояааа звездааа… — тихо напевал он.

Костер разгорался. Свет, сантиметр за сантиметром отвоевывал пространство: сначала неуверенно с оглядкой, но скоро подстегнутый безнаказанностью смело кинулся в бой, оставляя за собой окурки, шелуху от семечек, ржавую пивную банку; над полем брани зацепившись за сучковатую ножку врытой скамьи, победоносно реял, разорванный полиэтиленовый пакет. Сел рядом с Игорем; Антон принес разборной стул, разместился напротив.

— А спать когда? — Бросил взгляд на белоруса.

Игорь удивленно приподнял брови:

— Вы о чем-то говорили?..

— Антон, сказывает, тут старец опасный обитает, чуть зазевался — дубиной по башке.

— Я такого не говорил!

— Говорил-говорил… "не обижайте только, бо мстительный…" и не надо делать удивленной внешности! — сам мне сказал.

— Я совсем наоборот сказал! — завопил, чуть слышно; децибелы опасно варьировались, но не превышали допустимых для этого времени года, норм. — Я, наоборот попросил, чтобы вы со своими шуточками его не доставали…

— Вот именно! — говорю. — Слово нельзя сказать, а он уже пяткой в кадык метит… Знавал одного такого… ух и лютый…

Игорь насторожился:

— Дело не шуточное. Печальным оборотом может случиться.

— Ерунду вы говорите! — Игорь — это Глеб все напутал.

— Антон — ты правильно, что предостерег… а на Глеба не греши, он человек в этом деле опытный… Это ж придется, видно, связывать… Глеб — веревка есть?

— НУтак! Знал куда еду…

— Кого связывать? — недоверчиво спросил бородач.

— Не переживай, — успокоил Игорь. — Если тушенку воровать не будет, не понадобится… но, что-то мне говорит… Старики, они знаешь, как любят тушенку?..

Понятно, Игорь слышал наш предыдущий разговор, если так, сейчас начнет рассказывать про агрессивных археологов.

— Молодой ты еще Антон, доверчивый. У меня двоюродный брат — археолог, без ножа под подушкой заснуть не может, а ему только восемнадцать…

— Зачем ему нож?

— Ага. Пади спроси…

— Профессия такая, — говорю, уверенно кивая.

— Харч мы конечно спрячем, — размышлял Игорь, — хотя — выкрадет, ну это ладно, а спать по очереди…

— Я вот не пойму, вы сейчас шутите или?.. — с обидой спросил бородач. — Вы предупреждайте заранее, а-то не смешно, и я не знаю как себя вести… может, уже улыбаться пора?.. Или…

Игорь непроницаем: — Кто-то умный изрек: "Даже когда несерьезно, говорят о серьезном, улыбка становится бессмысленной гримасой".

— Понятно, — сказал Антон. Лицо у него очень расстроенное. Совсем ему ничего не понятно.

Все-таки я решил взять на себя роль, которую обычно берет Сергей.

— Антон, — говорю. — Обещаю, что никто из нас не станет обижать Анатолия Павловича. Просто, думай иногда, что говоришь: "…ты, именно ты! — будешь его обижать!" — нормально? В понимании вашем, ложные глупости распространились… Мою фигуру, это явление обидно трогает. Все будет хорошо. И в подтверждение слов своих, лично угощу его банкой тушенки — идет?

— О! Прикармливать, давай!.. — пробубнил Игорь. — С этого и начнется… Сами, себе яму роем.

Антон насупился.

— Я спою одну поучительную песню, — сказал белорус. — Сейчас, секунду.

Сходил за гитарой.

Пока Игорь дергал струны и крутил колки, я принес недопитую водку и сок. Разлил по стаканчикам.

Игорь выпил не дожидаясь тоста, крякнул от удовольствия:

— Ааа! Хорошо пошел. — Погладил себя по животу — "Свежевыжратый сок"… хе-хе…

Чокаюсь с Антоном.

— За отдых, — сказал бородач.

14

Антон принес дров и пошел спать, еще в двенадцать. Я потом тоже ходил, белорус показал нычку. Они свалены в несколько больших куч, издали напоминали норы гигантских кротов; успокаивал себя тем, что дрова ничейные и оказались здесь случайно…

Сильно хотелось спать, но появилось нелепое желание — пересидеть Игоря. Пусть, первый скажет: "Я пошел", и тогда с чистой совестью оставлю в прошлом и костер, и звезды, и ржавую банку, и весь этот непонятный, сумбурный день. Но белорус, похоже, только вошел в раж.

Как поет, я слышал еще в ресторане, но и на гитаре, — как оказалось: тоже ничего так. Сказал, несколько лет ходил на "классическую гитару", но давно забросил, так, когда-никогда поиграет.

Вкусы, у нас похожи; почти ко всем "нашим" песням тоже знаю слова, так что многое, спелось дуэтом: "Аквариум", "Аукцион", "Крематорий"… а вот английский я не знаю, так, что песни Битлз, Дорз и других, он пел сам.

Антон тоже пробовал играть, но слуха у него нет, и голоса, кажется тоже. Перед уходом совсем раскис, опьянел, захлюпал носом…..немного о проблеме отцов и детей, о предательстве, про неудачи, бесцельность и под занавес — "Жизнь дерьмо".

— Но-но. — По дружески тормошил Игорь за плечи. Антон его разжалобил, это заметно. Но белорус, не из тех, кто потакает слабостям:

— Что это, за философия опарыша? — говорит. — Ни к чести нам — бравым…

Когда Антон ушел, белорус добавил:

— У классика, эта фраза звучала иначе: "Жизнь дерьмо — а мы в ней актеры". Кажется, так?

Игорь, вылил в стаканчик остатки сока, мне налил водки.

— Я уже не хочу.

— Давай, завершающий "тостскриптум", — сказал он, поднимая свой стакан.

— Господа, — начал я, — сегодня наши войска взяли… как это село?..

— "Ламбас".

— Взяли, село "Ламбас". За бабсс, господа!

Выпили.

— Жалко.

— Что жалко? — спросил я.

— Слышишь, как шумит Онега?.. — Он будто погрузился в воспоминания. — Поздно приехали, вот, что жалко… Ты не рыбак?

— Ну, так, — уклончиво ответил.

— Ты ловил хищника?.. Щук, судаков… окуней.

— Окуней ловил.

— Я научу тебя ловить щук. У меня свои секреты… никто не знает…

Проснулся, от страшного рева. Чуть не упал со скамейки, но Сергей поймал за куртку:

— С добрым, — весело поздоровался.

— Инсульт… — отвечаю. Еще не понял, где нахожусь, попытался догадаться, что может издавать такие истерические звуки, вспоминал способы передачи информации и нормы поведения землян.

Сергей:

— Эх ты — плагиатор, нет, лучше — эксплагиа… эксплагиататор… нет, чего-то с утра не идет… Хрен с ним. Чего в палатку не пришел?

— Что?

— "Бухлоно" природы — штука манящая, но спать сидя… О! Да вы певец?

Только сейчас заметил, что держусь за гриф, свисшей со стола гитары.

— Да, — говорю, — я "выпевец".

Из-за маленькой прогнившей пристани, выскочила резиновая моторка. Заревело — еще сильнее, я зажал уши. Вот, что шумело.

Жалобно посмотрел на Сергея:

— Это классический шумопроизводитель, или устройство имеет дополнительные, побочные функции?

— Топливо-поглотитель — перерабатывает бензин в продукты сгорания, насыщает кислород оксидами углерода.

Лодка сделала большой круг, проплыла возле причала и пошла на новый заход. Среди пассажиров, я вдруг узнал Сашу; она вскочила на доску для сидения и отчаянно замахала руками, пытаясь привлечь мое внимание. Двое других подскочили к ней, лодка запетляла, и Саша, чуть не опрокинулась за борт, упала, прямо на руки одного из своих спасителей.

Сергей назидательно помахал пальцем, крикнул:

— Хватит уже! Накатались! Давайте на берег!.. — Посмотрел на меня, сказал с укором: — Утопятся.

Я, пригляделся к Сашиным спутникам, и не поверил глазам. Только, когда лодка подплыла к причалу, и люди вскарабкались на скрипучи пирс, мой мозг покорно капитулировал перед не заангажированным, лишенным, всяких там предвзятостей — зрением. Это, все-таки они…

Брюки Игоря закатаны до колен, ноги босы, могучий торс сжимала узкая тельняшка, на затылке, виртуозно балансировала матроска, зловещим крестом перечеркнул грудь увесистый патронташ (с близи, конечно, оказалось, что это простые кожаные ремни, причем, один из них — мой), блестела кокарда, на ветру плясали ленточки.

Антон, к обмундированию отнесся, намного, серьезней: никакой бутофорщины, никаких подделок. На нем, форма морского офицера: лычки, значочки, нашивочки, даже кортик болтался сбоку: торчал из ножен, поблескивая золотистой ручкой. Форма белая, туфли черные, фуражка, пуговички, шнурочки бантиком — весь аккуратный, подтянутый, нелепый.

Я протер глаза — он не исчез.

Игорь привязывал лодку, посмотрел на меня, махнул, я ответил; Саша приветствовала обворожительной улыбкой, и вдруг из-за туч вывалилось солнце, залило все желтым, теплым. От резкого света я зажмурился, улыбка нарисовалась на лице сама собой. Антон бросил на меня небрежный, полный превосходства взгляд, нехотя козырнул, видно, что все эти формальности давно утомили старого адмирала, и если бы не долг… (кстати на руках у него, белые перчатки)

Бородач, заложил руки за спину, внимательно следил за действиями Игоря.

— Мюсье Шаутбенахт — якорная стояка, разрешите поднять гюйс?! — говорит белорус.

Антон строго кивнул. Игорь подбежал к нам, в руках у него длинная полусгнившая палка.

— Зачем это? — спросил Сергей.

— Это гюйсшток. Мне нужно что-нибудь красное… — Он полез в палатку, завизжали молнии на сумках.

— Почему красное?

— Андреевский флаг — красный, правда, с синим и белым крестами, но это уже лишние тонкости… ааа… — нашел!

Вылез из палатки, в кулаке скомкалась оранжевая безрукавка.

— Нашел! — радостно повторил он, и опять рванулся к лодке.

Я недоверчиво посмотрел на Сергея:

— Что происходит, друг?

— Сказали же тебе — якорная стоянка.

Скоро к нам подошла Саша.

— Ну, доброе утро соня, — сказала мне, обняла сзади за плечи и поцеловала в щеку.

— Думаешь, я спал?

— Еще как, целый час, меня твой храп разбудил.

— А Игорь спал?

— Нет.

Внутри проснулась какая-то досада, злость. Почему?

— Он, тебя уговаривал лечь в палатку, а ты уперся, кричал, что не пойдешь…

— Кричал?

— Не очень громко… Ты говорил, что это дело чести, что ты последний покинешь капитанский мостик… Вечный бой… дуэль… воля… Не помнишь?

Кажется, вспоминаю, точно… было.

— Ничего не помню, — говорю.

Стол, за которым я сидел очень длинный, на другом его конце два пакета с просвечивающимися внутренностями: Банки со шпротами, тушенка, сыр, бутылки с соком и конечно, водка. Думать о водке — неприятно, но я почему-то думал. Саша, выкладывала содержимое пакетов на стол. Сергей достал бутылку, покрутил в руках, посмотрел на меня:

— Будешь?

Я промолчал.

— Как, себя чувствуешь?

— Думаю, я еще пьяный, поэтому хорошо.

— Очень важно не упустить этот момент, — сказал Сергей, достал пластиковые стаканчики.

Ветер донес обрывки странного диалога, наших моряков. Хотя, говорил один Игорь, а Антон с важным видом ходил по причалу, кивал и говорил: "Да".

— "Гика шкот" цепляем за "гико топенат", — это позволит маневрировать при "Оверштаге".

— Да.

— "Балясиной" и "брашпилем" пренебрегаем, зато вворачиваем "ахтерштевень" сбоку, создаем "дифферент" на "корму" и идем правым "галсом"…

— Да… — Антон поднял вверх указательный палец, определяя направление ветра. — Да!..

— На нос — "шкентель" с "мусингами", хотя нет, лучше к "шпангоуту"…

— К "шпангоуту" лучше… — говорит Антон.

Саша, как и я прислушивалась, когда говорил Игорь, не сходящая с ее лица улыбка становилась шире. Я вдруг понял, что ревную, крикнул им:

— Умники… кто-нибудь, из вас знает, что такое "шпангоут"?

Антон возмущенно надул щеки, но промолчал, он, как и любой нормальный человек, не знает, что такое "шпангоут".

— "Шпангоут" — это ребро судового остова, — крикнул Игорь. — К нему мы крепим "рангоут", чтобы нести "паруса", поднимать "мачты", "стеньги", "гафели", "гики", "бушприт", "утлегарь"… а что?

— Ничего, — тихо сказал я. Сергей подал мне стаканчик, я выпил со злостью, отвел ладонью предложенный Сашей бутерброд.

— Спасибо, после первой, как говорится…

Злился на себя, наверное, потому что не мог понять, за что так злился на Игоря.

Саша, опять засветилась, с причала доносилось:

— "Стаксели" и "кливер" от носовой части, по "бегущему такелажу" крепим "путенс-вантами", как сам понимаешь, напрямую — к "фок мачте".

— Да. — Антон наградил меня все тем же надменным взглядом. — Все правильно говоришь.

— В центре — "грот-бом-брамсель"…

— "Брамсель"? — Возмутился Антон.

— Прямой парус.

— А… ну да, верно…

Наконец, Игорь установил флаг, на прощанье окинул опытным взглядом лодку: — "Румпель" смажем, "кофель-нагель" перетянуть на "боковые кромки морса" — не забыть бы… и "книппель"…

Направились к нам. Антон впереди шел, руки все так же, за спиной держал.

— Ну как, флагман готов к походу? — спросил Сергей.

— Странное знамение, — сказал задумчиво Игорь, — похоже, крысы бегут с корабля… на бал.

Все сели за стол.

Я разглядывал Антона: он сел боком, ногами от стола, ручки у груди, пальчики сжаты, будто держали незримую ниточку.

— Ты, так и будешь есть, в перчатках? — спросил я.

— А что?

— Ох уж мне эти гражданские. — Удивленно посмотрел на меня Игорь, потом Антону: — Мюсье Шаутбенахт, Вам бутерброд с сыром или паштетом?

— Да, — сказал Антон.

Игорь поднес Антону бутерброд с колбасой, и бородач в два приема смахнул его, чуть не откусил пальцы своему кормильцу.

— Какой самый вкусный? — спросил Игорь у Саши.

— Вот этот. — Показала на двойной бутерброд с колбасой и шпротами.

Я перехватил его у Игоря, белорусу пришлось взять другой.

— Ничего, я сделаю тебе еще лучше.

— Все равно заберут, — пожаловался Игорь. — Юнга — самая незащищенная каста на корабле. Я привык.

— А что такое "книппель"? — поинтересовалась Саша.

Боковым зрением наблюдал за белорусом, пусть он не знает, очень хотелось подловить, если Саше удалось…

— Такой, хитрый снаряд, — прикрывая набитый рот рукой, сказал Игорь. — Два ядра, соединенные цепью. Они должны были, повреждать на кораблях противника "рангоут" или "такелаж", но у них это плохо получалось, и ими перестали пользоваться. Но вид у них грозный. Во всех фильмах про пиратов, они есть…

— Ты столько знаешь. Почти столько же, сколько Сергей… но Сережа чуть-чуть больше, да?

— Конечно! Помни об этом, и никогда с ним не спорь…

— А — Шаубенахт?

— Так звали адмиралов в русском флоте.

Антон выпрямился, выпятил грудь, лицо опять посерьезнело, сосредоточенно замерло, пораженное судорогой гордости.

— Адмирал?! — Саша захлопала в ладоши и влюблено посмотрела на бородача.

— Адмирал — это слишком. — Кокетливо смущается Антон. — Называйте меня просто — Капитан. — Он вытащил из кармана трубку, воткнул в уголок рта, и долго не мог раскурить, из-за этого расстроился, да так сильно, что аж покраснел. Стало его жаль, я понял, что он готовился к этой минуте, и конечно, все должно быть быстрее, легче, эффектней.

— Давай сюда, — говорю. — Может, табак отсырел?

Антону не хотел расставаться со своей игрушкой, нехотя, но все же потянул ее мне. Взгляд обреченно упал на стол, фуражка легла рядом, бледные пальцы попытались расстегнуть удушливую пуговицу на рубашке.

Табак не отсырел, просто "грозе морей" не хватает опыта; я быстро раскурил трубку: — В другой раз махорку так не трамбуй. — Вернул ему.

Капитан вдруг преобразился, похоже, не ожидал, что у меня получится; жизнь снова наполнилась смыслом; он курил, мечтательно прищурившись, поглаживал пропитанную морским воздухом бороду, вспоминая былые штормы, плачущих женщин в далеких портах, выигранные баталии, и уже не радовали золотые медали, регалии и почести — оставьте эту шелуху тыловым крысам, придворным любимчикам, а что мне: попутный ветер, добрую команду и песню про родину, и любимую, что на берегу…

Антон оставил нас, ушел, задумчиво бродить по пристани.

Теперь, я открыто разглядывал Игоря:

— Я все понимаю, — говорю, — но почему всего лишь, матрос?

— Мне обещали повышение после похода.

— Ну он-то к этому готовился, даже бороду отрастил, а ты?.. Откуда этот наряд?

Игорь поправил ремни: — Если хочешь, у Антона и для тебя кое-что найдется?..

— Отлично! Он будет Шаутбенахером, а я полы драить…

— Кто на что учился…

— Нет, спасибо, мне все сразу: проиграть так королеву, полюбить, так миллион.

— Мы всегда можем устроить бунт.

— Зачем? Чтобы меня повесили на бром-гром-трюм-блюм рее?

— А я на тебя рассчитывал.

— Еще подумаю, с кем я. Может, еще организую свою команду, без вас.

— Возьми меня к себе, — сказала Саша. — Я варю "макароны по флотски".

— Ты что? У него даже костюма нет… — возмутился Сергей. — Надо идти к Игорю или капитану.

Сергей налил мне и себе:

— За бесстрашных!

— Вот еще, за дураков всяких не пили! Давай за нас!

Минут десять выгружали вещи, потом я и Игорь поехали ставить машину. Может, еще рано: все как вымерло, дворы пустые, хотя, мы проехали больше половины села. Вернулись, решили постучаться в дома, что поближе. Со второй попытки достучались до пожилого мужчины; он был сонный и долго не понимал, чего от него хотят, наконец, из дома выглянула его жена; она оказалась посмекалистей, забрала у растерянного мужа триста рублей (нашу плату за стоянку) и пошла открывать ворота.

— Это у вас индюшки там клокочут? — зачем-то спросил Игорь.

— Они, — ответила хозяйка.

— А большие?

— Большие, а почто тебе?

— А купить хочу, продадите?

— Женщина посмотрела подозрительно: — Купить?

— Моя любимая птица. Продадите?

— А по сколько? Я не знаю, сколько она?.. Для себя держим.

— Договоримся.

— Ну, пошли, выберешь, который на тебя посмотрит…

— Который посмотрит — жалко, давайте того, который отвернется.

Идти назад, оказалось трудно. Ноги гудели, тело болело, ныло. Вторая ночь без сна. Игорь тащил в пакете общипанного индюка, шагал бодро, насвистывал что-то веселое.

Остановились передохнуть. Белорус вдруг, как завизжит, как-то неестественно резко для своего грубого, басовитого голоса.

— Уууу! Нашел!

Наклонился, поднял с земли длинную прямую ветку.

— Что это? Просто палка? — спросил я.

— Это — не просто палка, теперь это Ууууу…

Достал раскладной ножик. Несколько минут стругал, пытаясь предать идеально прямую форму; кончик слегка расколол надвое, вставил острый треугольный камушек, затянул ниткой, к другому концу привязал перо.

— Готово! — говорит.

— Я понял, к чему ты это… Топорная работка, и ведь этого мало…

— Потом, еще настругаю.

— Я не в том смысле…

— Все будет хорошо, — говорит. — Не переживай, пошли.

Рукой позвал меня за собой, я догнал, пошли рядом.

— Приплывем, и спать на сутки, — сказал я.

— Можно и на сутки, только с маленьким перерывчиком.

— Никаких перерывчиков, спать…

Он вдруг остановился, повернулся ко мне:

— Ма-а-леньким таким перерывчиком, и спи хоть неделю.

Спускались, издали я увидел Сашу, поймал себя на том, что улыбаюсь, и сам бы не заметил этого, если б не хмурый, пристальный взгляд Игоря:

— Что, ты думаешь о Сашеньке? — спросил сразу в лоб.

Хороший вопрос, если бы я знал…

— Красивая… веселая… — говорю.

— Она тебе очень нравится, да?

— Не больше, чем всем…

— Может и так… тем более, что мне нравится очень.

Посмотрел на меня изучающее, ждал реакции. Откровенность за откровенность, молодец, ему б в следователи… Я улыбнулся в ответ, пожал плечами: поздравляю мол, а я причем?..

Спрашивает:

— Скажи Глеб, там на часовне… мне показалось, или?..

— Я не знаю…

— Не знаешь?

— Не знаю, Игорь.

— "Конфлиртная" ситуация назревает.

— Она играется просто, я легко к этому отношусь, — соврал я.

— Осторожнее Глеб… осторожнее.

Меня вдруг, как водой окотило; по всему телу — волна злости. Захотелось ответить, да как-нибудь порезче, но сдержался, взял себя в руки. Он в чем-то прав, даже не в чем-то, а в принципе…

— Зачем ты это мне говоришь? Я что, дал повод?..

— Нет. Не обижайся. Не собираюсь я тебя лечить, сам все вижу… и не я один… Сама сказала, что не любит его… Не выходит из головы: зачем так сказала? Странная она…

Какое-то время шли молча.

Потом, Игорь продолжил:

— Хочет, чтобы он ревновал. Поругались, и треплет нервы… я так думаю. Поэтому сказала, что не любит — со злости, понимаешь?

— Да, наверное.

— Бред какой-то, — прорычал он. — Рано, что-то она начала… Может и не стоит им… не стоит, — сказал самому себе.

— Ты о Сергее так печешься?

— А о ком? — удивился белорус. — Ему за тридцать, и это первая девчонка, на которой он решил жениться… а она, я так понял, не хочет… Ну… с ее же слов. В общем-то… на нее-то плевать… по большому счету… — понимаешь?.. Что будет с ним? Предчувствие у меня… не знаю…

Игорь стал говорить сбивчиво, не помню, чтоб так волновался:

— Думаю, ты хорошо к нему относишься… Видел, как "там"… накрыл его собой, как Матросов пулемет… Тебе не все равно, знаю… другого бы не просил, другого бы заставил, с другими проще…

Он остановился, подождал меня: — Незнаю, что у нее на уме, но… Ты бы все-таки, как-то… Мы, может, все, что останется потом… а если еще нас не будет…

— Мог бы мне этого не говорить, — сказал я обиженно, закрылся ладонью от солнца, посмотрел на сосредоточенное лицо Игоря, в мимике появилось что-то новое, ранимое что-то.

— Хотя ладно… Ты прав конечно…

Разговор этот неприятный, но, наверное, нужный. Только показалось, не меня он уговаривает, а себя.

На Саше, желтый спортивный костюм с белыми полосками на рукавах, на ногах белые легкие кроссовки, волосы заплетены в две косички, что торчали как ушки у белочки; и вся она стройная, гибкая, веселая, как хозяйка фитнес центра, нет, как любовница владельца фитнес центра, или просто любовница какого-нибудь… но фитнес центр, все равно где-то рядом.

Почему-то думал, даже надеялся, когда сменит сарафан, найду к чему придраться, что-нибудь все-таки окажется не на том месте или ни в тех пропорциях, но ошибся, и все там же и такое же, и даже более того…

Она и Антон крутились вокруг второй лодки. Хотя, без дела, крутился только Антон; Саша с усердием и удовольствием, качала лодку ножным насосом (лягухой). Запыхалась конечно, но знаю по себе, для новичка это занимательно, будто воздушный шарик надуваешь, гадаешь: что же из него получится? В другой раз уже подумает, но пока…

На фоне лодки, свалка из вещей выглядела угрожающе, их больше, чем нужно, скажу даже: их "очень" больше чем нужно. Кое-что пойдет в моторку, хотя, в ней итак, по людям перебор.

— Не влезет, — сказал Антон.

— А я говорил, — буркнул Сергей, расхаживая вокруг кучи.

— Так, ничего лишнего!

— Вот и думай, куда это "ничего" пихать.

На подходе Игорь закричал:

— Ну что, таки не влезаем? А я вам еще одного пассажира привел. Вытащил из пакета общипанную индюшачью тушку.

— Ух, ты! Что это? — удивилась Саша, даже перестала качать.

— Голубя сбили, — говорит белорус, — пришлось подобрать.

— Голубя?

— Это не голубь, — возразил Антон, — где у него клюв?

— Там же где и голова. Кусался… Отрубили…

— А, точно — головы нету. А откуда он?

— Из голубятни вывалился. Птенец еще совсем, видишь без перьев…

— Бедненький, — пожалела Саша. — А ни великоват он, для голубя?

— Да ну, врут опять, какой голубь? — Бородач встретился взглядом с девушкой, отрицательно покачал головой.

— Обыкновенный карельский голубь, — сказал Игорь.

— Да, а индейцы там рядом не пробегали?

— Может, и пробегали, да я на птаха отвлекся.

Белорус, рассматривая колеблющийся на ветру флаг, как бы невзначай крутил в руках индюка.

— Ой, что это у него?! — крикнула Саша. — Игорь, смотри — торчит!

— Где? Ух ты!

Наши лица пропитались неподдельным удивлением. Ляжка птицы насквозь пробита безжалостной индейской стрелой.

— Ну надо же? — говорю. — А я тогда и не заметил.

— Сергей принялся щупать окорок вокруг раны: — Видишь вот этот угол?

— Ага.

— Сразу видно, что били на лету.

— Настоящая стрела, — удивилась Саша. — Антон — стрела!

Антон разглядывал птицу недоверчиво, молча.

— Он на капот упал, — сказал Игорь, — А я думал мы его сбили, но как… и откуда — это? — Он, показывая указательным пальцем, на торчащее перо, стал заглядывать в глаза окружающих, на Антоне задержался подольше.

— Без понятия. Мистика, — говорю.

— Вспомнил! — воскликнул белорус, повернулся ко мне. — Там бабка овец пасла, видел?

— Точно!

— Это она, наверняка! У меня других вариантов нет.

— Бабка? — недоверчиво спросил Антон.

— А кто еще в этих краях, со ста метров в голубя уцелит? По твоему же так выходит? Местные бабушки, каждое утро садятся на своих скакунов, лук через плечо, колчан, стрелы, топор, нож для скальпирования, так?

— Я не говорил, что это бабки.

— А кто тогда?

— Не знаю. Вообще не пойму, что за птица. Здесь не было таких никогда.

— У тебя ничего не было! Только у нас почему-то все вдруг появилось. Как то это странно? Может пора называть вещи своими именами? Если не замечать того, что очевидно всем, можно прослыть и упрямцем и даже хуже…

— Да ладно вам! — разозлился Антон. — Урода какого-то нашли. Что это вообще такое?

— Вот именно, — поддержал Сергей, — кто он? Может, его милиция ищет?

— Нет, не человек это точно, — возразил Антон, — крылья все-таки видишь?

— Не уверен, не убедил. Это не юг России, не Сочи — это Карелия. Крылья ничего не доказывают. Верните туда где раскопали и памятник с табличкой обратно поставьте.

— Сергей, только не будем все переводить в шутку. Антон, ты признаешь что наличие убитой индейцами птицы и стрелы, чудом, застрявшей в теле несчастной — является неопровержимым доказательством присутствия в этих местах, как минимум одного…

— Нет. Точно, крота где-то нашли… Только, когда увижу вот так вот. — И Антон замахал пятерней перед глазами.

— Ну я так думал. — разочарованно выдохнул Игорь. — Глеб, что я говорил… Хорошо. Давайте говорить на черное — белое.

Наконец, принялись за переноску вещей в лодку. Ну, не-то чтобы принялись, встали возле кучи и крепко задумались.

— Много, — минут через пятнадцать, сказал я.

— Деваться некуда, — подытожил, общее раздумье, Игорь. — Сейчас все влезет.

Потащили. Игорь трамбовал вещи в лодку, остальные подавали.

Постепенно, куча перекочевывала из одного места в другое.

Вовремя опомнились, перенесли лодку в воду.

Сумки одна на одной, возвышались над бортами на метр, а-то и больше. Накинули сверху палатку, притянули к бортам веревками. Центр тяжести получился не совсем, где надо. Ясно, что при малейшем толчке, лодку перевернет кверху дном. Взяли четыре пакета, в каждый — по пятнадцать кило камней (взвесили кантырем, Сергей всегда с собой возит — все на трофейную рыбу надеется), плотно обмотали веревкой, опустили на метр в воду, по два с каждого борта. Может, и получится? Больше ничего не придумать, хотя…

— Нет, не так, — сказал Сергей. — Нам это почти ничего не дает. Камни должны быть строго под лодкой, прямо возле днища.

Опять задумались. Сергей сел на корточки, принялся чертить палочкой на земле: таблички, стрелочки, формулы… Игорь не сдавался, камни по бортам — его идея: чертил рядом свои таблицы, а для наглядности нарисовал виселицу, формулы разместил сбоку от повешенного человечка и идущих от него вниз, стрелок.

— Что значит: Н2О помноженное на 2ПиР квадрат? — раскритиковал расчеты Игоря, Сергей.

— Я к твоим формулам так не придирался, — пожаловался белорус. — Тут важен конструктив, ребро жесткости, масса и плотность погружаемого тела. Как мы можем делать точные расчеты, не имея данных по составу воды, конкретного участка водоема?

— Придираются — "придерасты", а я аргументирую. Короче, делаем, как я сказал.

— Аргумент весомый, — отметил я. — Профессор, вы сдаетесь?

— Не торопитесь, только начали полемизировать, соберем съезд, прослушаем доклады, диссертации, конференции, преференции, иждивенции — да, а так, с плеча рубить, дров наломать, воды не носить, и с лица потом воду не пить… Не спеши, — это дело обмозговать потребность образовывается.

— Все, потребность образовалась, пошли…

Сергей подошел к лодке, снял тапочки, подкатал бриджи: — Подальше от берега, а-то потом не сдвинем…

15

Наконец, сели в лодку. От берега отгребали на веслах, когда песчаное дно растворилось в толще воды, Антон начал заводить мотор. С третьей попытки удалось: двигатель забулькал, затрясся как в предсмертных конвульсиях, завизжал, пронизанный болью оживленного Франкенштейна; винт изрыгнул эпилептическую пену; лодка дернулась, будто к ней подцепили вагон, и… и все. Мотор заглох. Снова стало тихо.

— Что-то не так? — спросил Сергей.

— С чего ты взял? Все отлично, холодный просто…

Антон вытащил из ящика, на котором сидел, темную пластиковую бутылку, долго рассматривал на свет.

— Масло забыл долить? — спросил Сергей

— Нет. — Бросил бутылку в воду. — Пустая.

— Чего ждем? Попутного ветра?

— Я думаю.

— Зачем?..

— Если бы она была пустая, она бы так не плыла.

— Может быть.

— В ней масло… Да, точно, ты прав — я не залил в бак масло… Нужно ее теперь достать.

— Шутишь?

— Нет. Просо не подумал… Потом уже когда бросил, подумал… ой, в ней же масло!.. Подумал, потом — понял?

— Плыви за ней, чего ждешь?

— Я в костюме.

— Так сними!

— Помнется.

— Он сейчас еще и намокнет.

Вижу — Сергей злится.

— Ладно вам, — говорю, — я достану.

Бутылку отнесло ветром, метров на десять-пятнадцать, это расстояние проплыл под водой, думал уже не поднимусь: глубоко нырнул и с воздухом не рассчитал, но риск ведь того стоит. Сашино восхищение — моя награда. Если бы не ее радостные возгласы, то мое бульканье, истерическое барахтанье и кашель через нос и вправду можно принять за… Но все знают — Глеб не только хороший пловец, но и превосходный актер. Назад, я проплыл бы лучше, если бы не судорога, но даже перебирая по собачьи, онемевшими конечностями, умудрился выкинуть несколько эффектных "Па" — впрочем, неспециалист, вряд ли оценит пластику на вид таких простых, незамысловатых движений.

Мотор забулькал, снова пена, визг, вибрация. Антон сделал зверское лицо, оскалился:

— Пооеееххаллии!

…и резкий металлический звон, как молотком по наковальне, и опять дернуло, будто сзади лодку протаранила ракета. Чудо. Не заглохли. Ура!

Моторка, таки попробовала задрать свой строптивый нос, но этот зверь не из тех кто идет до конца. Для вида чуть побрыкалась, но быстро устала, покорно, пошла в поводу. Наш караван не спеша, покатился по мягким, убаюкивающим волнам, но изредка…

… лодку дергало, когда капитан, пытался, переходить с одной скорости на другую. Если на авто с механической коробкой, переключать передачи без сцепления, то эффект будет, примерно, такой же.

— Тут бывают подводные скалы, если увидите впереди что-нибудь подозрительное — говорите, а-то винт можем повредить, — предупредил Антон.

Меня и Сашу — это не касалось; мы сидели низко и кроме бортов лодки и друг друга ничего не видели. Можно попробовать развернуться, хитро так, на корточки, но в этой тесноте, любые перемещения, создавали кучу дополнительных проблем.

Легче всех Антону, у него сзади, полно свободного места, а вот хуже, Сергею и Игорю. Они в центре лодки. Теснились на узенькой дощечке: у бедных затекли ноги; друзья, задевали друг друга широченными плечами, когда меняли позы: один наклонялся вперед, другой подавался назад, и так бесконечно — туда-сюда, туда-сюда.

Сергей все время оглядывался, проверял, на месте ли, багажная лодка.

— Ну, как там? — спросил я. — А-то нам не видно.

— Воду бортом черпает сильно, вещи внизу намокнут, а так ничего вроде, не перевернется.

— Слышь Антон. — Игорь оглянулся на капитана. — Почему столько бревен из воды торчит?

— Это топляки.

— Откуда они?

— Наверное, сплав…

— По озеру?

— Тут есть течение.

— Опять ты ничего не знаешь. Стоп машина… там, желтеет что-то впереди.

Почувствовал как лодка поворачивает, волны стали захлестывать через борт, спина сразу намокла, — а холодно…

— Да, это риф, — сказал Антон. — молодец юнга — твой день, идешь в рост, назначаю, старшим вперед смотрящим.

— Знакомый — гордился, что поднялся по карьерной лестнице. А она оказалась "курьерной". Потом уже дослужился до лифтера, а до того в лифт не пускали, по ступеничкам вверх-вниз, посылки носил, вверх-вниз, вверх-вниз…

— Антон, а можем быстрее? — спросил я.

— Волны большие. Ты не видишь, как ту лодку болтает, опасно очень… пару раз, так наклонялась нехорошо…

— Какое неприятное слово — топляк, — сказал Игорь, — ничего не напоминает?

— Нет, — ответил Антон, — топляк он и есть топляк.

— Тятя, тятя, наши сети, притащили топляка. Хорошо. Играем в игру — называется: "анти ассоциация". Правила простые. Я называю слово — например "топляк". Ты, находишь слово, которое я не могу, никак, связать со своим "топляком".

— Не понял.

— Я говорю — топляк, а ты говоришь — мышьяк. У меня ассоциации, логическая цепочка: топляк, утопленник, смерть. Мышьяк — тоже смерть. Мышьяк, не подходит — думай другое слово, понятно?

— И в чем смысл игры?

— Ты предлагаешь пять вариантов, если на все, я нахожу ассоциации — ты проиграл, ясно?

— А мы играем? — спросила Саша.

— Ну а как же… Антон готов? Давай уже "топляка" дотопим…

Антон задумался:

— Синяк.

— Во первых — оба на "як", ну да ладно… "Топляк" — это бревно… Бревно упало на голову — получился синяк. Слишком очевидная ассоциация, не подходит, думай еще.

— А что, бревно падает на голову и получается синяк? — спросил Сергей.

— Если бревно — "топляк", то почему бы и нет…

— Ничего Сережа, не спорь с ним, у меня есть слово получше: — Троллейбус, — говорит Антон. — Ну что?

— Опять плохо. Объявление по радио было, буквально вчера: "Очередной троллейбус упал с обрыва в реку", а я еще подумал — "ну прямо, как "топляк"". Когда ты только сказал слово "топляк", у меня сразу, тот троллейбус перед глазами, как кадры — бах, бах…

Я поймал взгляд Игоря, покачал головой: — Не убедительно.

— Да и вообще! — возмущенно сказал белорус. — По бордюрам эти троллейбусы летают, но не дрова же везет, в конце-концов… и пассажиры кричат — "Не дрова везешь!" А у меня сразу — дрова, бревно, "топляк".

— Точно, — сказала Саша. — Антон, не подходит. Есть взаимосвязь. Теперь увижу троллейбус, обязательно вспомню про "топляк".

Антон погрустнел:

— Уже и не знаю. Может — энтузиазм?

— Пожалуйста: Энтузиазм, субботник, Красная площадь, Ленин и бревно. Ты не стараешься, Антон.

— Эмансипация, — сказал Антон, в глазах бородача вспыхнула искорка надежды.

— Не стараешься! — уже не оглядываясь на капитана сказал Игорь. — Вот смотри…

— Отпусти его! — поросила Саша. — И он хорошее слово придумал, пусть теперь Сережа…

— Ладушки. Отпускаем.

Игорь посмотрел на Сергея: — Ну что, друг? Пора уже что-то решать с эмансипацией.

— Хорошо, — Сергей задумался, брови съехались к переносице. — Гранатомет.

— Да. — говорит Игорь, — эти "эммансипэ" уже форму напялили… Вояки блин… Как в Англии, не армия, а пансионат для девочек. А случись война…

— Я понял, к чему ты… — отрезал Сергей. — Тогда — дельтаплан.

— Раньше, на дельтапланах в юбке-то, сильно не полетаешь, а теперь конечно, брюки напялили…

— Хорошо. Тогда — рефрижератор.

— Это вообще хохма… Решил на днях купить рефрижератор…

— Зачем он тебе?

— Соседка попросила. Эмансипация бьет через край: хочу — говорит рефрижератор и все… Поперек лестницы легла и хоть режь ее… " иди и купи… иди и купи!", а у самой в руках книжка "Регенерация диффузной биомеханики" и знаешь, что я подумал?

— Подумал, то же, что и все. Что взаимосвязи нет.

— Да?! Почему, когда люди говорят: "эмансипация", всегда добавляют — "и рефрижератор"?

— Рефрижератор подходит, — заступилась за жениха Саша. Игорь недовольно развел руками. Саша взяла на себя роль ведущей; забубнила какую-то считалочку, указательный палец пол минуты трясся в воздухе, наконец, остановился на мне.

Какие красивые пальцы: нежные, маленькие, как у ребенка, и ногти длинные ухоженные, как, со вкусом, подобран лак и узоры, и эти волнистые полоски… Люблю, когда ногти у девушки ухожены. Хотя, еще, секунду назад не любил, вернее, было все равно, но как давно это было…

— Глебушка, теперь ты. У тебя очень легкое слово, не бойся — говори, я не дам тебя обижать.

— С тобой ничего не страшно. Было бы конечно проще, знай я, что это за устройство, хотя… Ну, допустим — лошадь…

Игорь пренебрежительно усмехнулся; Сергей подыграл стыдящим головокачанием; даже невидимый мне Антон, напомнил о себе унизительным — "Хе!"

— Лошадь? — разочарованно уточнила Саша. — Не сочти, за предательство, но на ком еще возить рефрижераторы?

— Ну тогда… А на пингвинах их не возят?

— А к кому их по твоему возят? — спросил Игорь.

— Ах так! Мое слово — ку-клукс-клан.

— Не говори пожалуйста ку-клукс-клан, — попросила Саша. — Я, потом его скажу. Такое красивое — из детства.

— А мне, что тогда?.. Я других не знаю.

— Хорошее слово — гильотинирование, думаю, они его пропустят. Попробуй.

Я сказал — "разведчик", Саша — "зеленка", Игоря помучили, но отпустили с "дельтапланеристом", вернулись к Антону. Его не отпускали долго, он злился, называл игру бредом, говорил, что все в одни ворота, что это насилие над мозгом, что всех жалел и отпускал, а вот в другой раз… но еще на что-то надеялся, предлагал новые и новые варианты.

— Онега, — говорит.

Игорь отвечает сразу:

— Онега — озеро, озеро — река, река — устье, или дельта, дельта — дельтаплан, а там и дельтапланерист рядышком.

— Человек.

— А мой дельтапланерист, еще и хороший человек, трое детей — только официальных, к слову: тоже, почти все, человеки.

— Малинник, — не унимается бородач.

— Классическая ситуация: Собираю малину, в небе виртуозит дельтапланерист, пропеллер конечно отлетает, ужас, авария…

— У дельтаплана нет пропеллера, — говорю.

— Ему же хуже, — говорит Игорь, — да и откуда ему быть, сказал же, винт отлетел. Падает прямо на меня, а я кричу: "Дельтапланерист! Осторожней! Не залети в малинник!"

— Ну, это уже черти что! — кричит Антон.

— Сдаешься?

— Клаустрофобия!

— Ха!..

Ветер поднял волны, они захлестывали перегруженную лодку. Я и Саша полностью промокли, хорошо хоть солнце появилось; борта лодки нагрелись, уже не так холодно. Саша, пыталась, железной миской вычерпывать воду, я уселся на борт, чтобы не мешать. Оглянулся вокруг: какая красота! С утра, было все безразлично: природа, деревья, скалы, как картинки — ненастоящие, придуманные, фальшивые какие-то, а теперь все по другому, ожило вдруг, заиграло. Солнце оживило, или воздух здесь чище, или… или я наконец протрезвел? Бухать надо меньше, вот что, а-то разогнался не на шутку…

На нашем пути — большой остров, чтобы его обогнуть, понадобится, бог знает сколько времени, может день, а может пять — такой он длинный, но совсем не широкий, пол километра, не больше. Эти пятьсот метров можно проплыть по неглубокой естественной канаве, но определить где она начинается, трудно. Она прячется за одним из островков, которых, я насчитал уже больше миллиона, и все они как близнецы похожи друг на друга. Мы сбились с пути, потеряли больше часа, пока плутали между этими островками, и только, когда остановились на одном из них, чтобы вылить из лодки воду, увидели прямо напротив: узенький заросший камышами канал.

Этот участок проплыли на веслах, для мотора слишком мелко.

Вода чистая, но от песка и солнца казалась желтой, как чай скупого студента.

В стороны разлетались потревоженные стайки мальков, в песок зарылся какой-то водяной таракан, с крючками вместо ног и плохо замаскированной под панцирь, параболической антенной.

Я склонился над бортом, разглядывая этот скучный, зацикленный мирок. Вода кишит бестолковщиной. Маленькие, унылые организмики проживают, лишенную всякого смысла, жизнь. Водяные гусеницы, клопики, букашечки — неудачники с заискивающими глазками — видали мы таких. Дайте им еще чуть-чуть мозга и станут пьяницами и наркоманами, мусором обыденности, что гремит по ночам бутылками, обдает резким запахом фекалий, когда его выводит с территории вокзала строгий милиционер.

Из под лодки рванулось что-то крупное красное: взмутило воду, и остановилось в нескольких метрах. За песчаной клубящейся дымкой, проступили неясные очертания рыбы. Песок здесь чистый, тяжелый, сразу упал вниз, опять стал просто дном.

Это окунь. Большой, наверное, под килограмм, а вон рядом еще один, такой же резкий, огромный…

— Не такой уж и огромный, — сказал Игорь, — пол кило, может, даже меньше.

Я оторвал взгляд от воды, посмотрел на белоруса:

— Ты что, читаешь мысли?

Саша засмеялась: звонко, в голос, как она это умеет:

— Ты разговариваешь с собой уже минут десять, думали ты шутишь, но ты такой серьезный… Молчим, слушаем, ты оказывается очень не любишь головастиков, так и не поняла, за что?..

— Это, после игры вашей дурацкой. Все стало похоже на людей: даже деревья, даже камни и даже этот. — Показал рукой на Сергея. — Стал, чем-то похож на человека.

Сергей вяло улыбнулся, попробовал отпихнуться, от нависшей, над нами, острой глыбы. Весло опасно изогнулось.

— Осторожней, — предупредил Антон.

— Все под контролем. Я же чувствую, где предел… Не сломается… Конечно, этот твой врожденный вещизм…

Сергей не договорил, весло треснуло, по пластмассовой кисти пробежала жирная трещина.

— Ой, чего это с ним?

Антон отвернулся, скрестил руки на груди.

— Не сердись капитан, — сказал Игорь. Это весло мне сразу не понравилось, аура у него не подходящая. Да и держать два весла, сегодня, непозволительная роскошь, мы ж ни жлобы какие-нибудь…

— При чем тут?.. — вспылил Антон. — Ну как теперь?..

— Да как все! Два весла — это немодно, безвкусица, "моветон". На международном форуме классической гребли в Борисполе, второе весло отменили. Физики просчитали — оно только тормозит движение, даже на десятивесельных лодках — второе запретили, и их стало девять.

— Девять? — Саша засмеялась.

— Такого не может быть. Сашенька — это бред, не слушай его.

— Ну вот, опять он за свое. Ты последний, июньский "Навигатор" — читал? Не читал, конечно. Еще в прошлом году, в журнале "Капитанский мостик" статьи, как сейчас помню: "Раздавим пятым колесом второе весло?!", "А Может не третий лишний, а как раз второй?!", "Всегда вторые — кто они?", "Сушите весла господа!", "Каждый второй весельник Веслогорска остался без работы", "Мэр Веслогорска, перед отставкой заявил: "Вторые весла — паруса нашей экономики — ОНИ превратили в якорь?!"", а газета — " Не табань!"..

Остров остался позади, опять затрещал мотор, мы поплыли медленно, встречный ветер с силой швырял волны в лодку; мне пришлось переместиться к центу; Саша пересела к Антону — из-за этого нос моторки поднялся, и ее не так сильно заливало.

Скоро волны опять повалили через борта. Ветер все сильнее. Погода испортилась. Солнце ушло. Тучи пропитались синькой, потяжелели, — клубятся, гремят. Резко похолодало. Ветер, как сбесился, стал метаться низко над водой, наверное искал что-нибудь беззащитное, неповоротливое, с низкими бортами.

Все теплые вещи — в другой лодке, мы в безрукавках, футболках; уже после, как затянули палаткой багаж, обнаружил на себе куртку, тогда, все ругались: "Куда ее?.. И так тесно… чем думал?.." Тогда ругались все, а теперь, только одна Саша, кутая в куртку свое озябшее но все еще привлекательное тело, вскользь похвалила за предусмотрительность.

Вычерпывал воду из лодки, и тем немного согревался, но моих усилий не хватало, вниз спустился Сергей; разрезал бутылку, в которой было масло, черпал ей. От холода колотило всех, даже Сашу, сначала окатывало водой, и сразу леденящая струя холодного воздуха…

Так плыли треть пути, а потом мотор заглох. Не сразу, минут за пять — до, предупредительно побулькал, покричал что-то неприличное на финском, понял, что мольбам и угрозам не вняли, выждал положенные пять минут и обиделся (навсегда).

Сергей срезал с борта веревку, крепко затянул треснутое весло, погребли. Игорь греб слева, Сергей справа, лодка пошла, медленно, спотыкаясь, с передышками и отходами назад, для разгона. Антон пытался завестись, что-то подкручивал, переключал, дергал и вдруг, как крикнет — обрадовано:

— Бензин кончился!.. А!.. А я думал, что-то с мотором!..

— Как кончился?! Ты ж говорил: "Хватит туда, обратно и еще на два раза" — недовольно крикнул через плечо, Сергей.

— Не знаю, как так получилось? Потом узнаю, обязательно расскажу… Здорово, задница. Я как, чувствовал! Сашенька — я ведь не хотел ехать!..

Слушая капитана, Саша грустно кивала. Мне показалось, что она плачет. Я этого, так и не понял, потому, что пошел дождь, сильный дождь. Я кое-что видел в этой жизни — конечно и дожди были пострашней, разные: тропические, субтропические, тихоокеанские, дожди с градом, дожди в торнадо, с ураганом. В этом прелесть телевидения — оно, может показать любой дождь, а ты просто клацаешь пультом, выбираешь тот, который больше понравился. Самый страшны дождь был на Венере, читал о нем у фантаста, его звали… Такой как сегодня, тоже видел, кажется в фильме "Утопленник", или " Их никогда не найдут", или "Безнадега". Хорошие фильмы с непредсказуемым концом, все классные парни (главные герои) не дотянули, до титров, всего минуты три.

Говорят: "дождь, такой плотный, что не видно лица человека, которого держишь за руку". Так вот — ни только не вижу чужих лиц, я забыл, как выглядит мое собственное.

Волны гигантские, еще пару таких накатов и вода начнет переливаться через борт обратно в озеро. Все черпали воду: бутылкой, крышкой от бензобака, ладонями…

— "Твою мать!", — как кулаком, оглушительно влетело в ухо. Даже не понял кто кричал, Сергей или белорус, но судя по тому, что Игорь вдруг исчез, понял, что он.

— Где Игорь?! — крикнул Сергею.

— Что?!

— Игоря смыло!

— Какого хрена..! Игорь! Игорь черт!

Сергей встал во весь рост, заорал во всю глотку: Игорь! Игорь!

Я поднял голову, хотел посмотреть на Сергея, но глазам больно, и он оказался бесформенным, размазанным, как акварельная клякса. Сашу с Антоном тоже не видно, но слышно. И они звали белоруса, Антон скоро охрип и замолчал, Саша заплакала, но кричать не перестала.

Через пять минут дождь пошел на убыль, но волны, кажется — еще больше. Вычерпывал один. Сергей кричал, Саша плакала, Антон, похоже, похоронил белоруса, смирился, — молча, без паники, как и полагает капитану, пытался завести мотор. Правильно — бак-то теперь полный, вода аж через край…

Я что-то услышал, или показалось?

— Тихо! — С силой дернул Сергея за безрукавку. — …зовет!

Замолчали. За шумом дождя, еле послышался, знакомый голос.

— Фуф, — выдохнул Сергей. — Живой — сволочь. — Наконец, сел на место:

— Туда. — Махнул в мой бок.

Голос Игоря, уже громче:

— Сюда! Греби сюда! Ну!..

— Туда. — Сергей показал, теперь, в противоположную сторону.

Весло белоруса, нащупал ногами, сел возле Сергея, погребли на зов.

Слышно все лучше, наконец, увидели самого… Сперва, он был большим размытым пятном, но постепенно фокус настроился и пятном оказался не только Игорь, но и перевернутая лодка, на которой стоял.

Я вдруг все понял, на всякий случай оглянулся. Да, так и есть…

— Антон, а когда она оторвалась?

— Только увидел.

— У меня просьба… Прекрати дергать эту муфту! Мотор не заведется!

— Оставь его, — сказал Сергей. — Это нервное, не видишь что ли?

Лодку перевернули втроем, для этого пришлось лезть в воду, но все получилось. Видно, вещи не успели намокнуть, еще пару минут и расстались бы со своим скарбом.

Привязали, и опять в путь, навстречу волнам. Лодка переворачивалась еще два раза, но я уже не помогал, всего трясло, пальцы от холода задубели, а ноги хватало судорогой.

Плыли еще пять часов, каждые пол часа, менялись. То я с Антоном, то Сергей с Игорем. Последний час, гребли только они. Я очень устал.

— Блин этот берег, вообще… Мы, как на месте стоим, — ругался Антон.

— Я, кажется понял, что такое отчаяние, — говорю.

Игорь, издевательски хихикнул:

— Я понял, что такое отчаяние, когда вас только увидел, — говорит.

Всю дорогу белорус пел песни на морскую тематику: то про гордого Варяга, который все никак не сдастся врагу, то про молодого и красивого лейтенанта, что застрял на берегу и отчаянно отталкивается от края родного, или…

И зачем она так смеется, неужели не понимает, что Сергей жутко ревнует? Если уж собралась замуж, так и веди себя прилично… А этот… Он такой самоуверенный, веселый, — этот белорус, аж зло берет. Так, по доброму берет, если конечно зло, может, брать по доброму? Может. Когда берет, и вроде не больно так, но за такое место, что…

Ничего и сам буду как… даже лучше. Вот только трястись перестану… и… и пусть станет мельче… и теплее пусть будет… и сытнее будет пусть, и… и я буду, такой веселый… такой, заразительно-веселый… и… и сильный… да, я буду сильный… и красивый, и… и бррр… — а ведь холодно…

16

Доплыли до заброшенной деревни. Не могу больше, выпустите меня отсюда… Земля, земля… Она, такая твердая, такая… совсем не резиновая… она…

— Давайте, уже доплывем, — сказал Сергей. — Здесь не согреемся, не поедим, не отдохнем толком. Все вещи в той лодке, развязывать, потом опять… Давайте доплывем, тут осталось-то… Глеб, как думаешь?

— Согласен, но думаю Сашенька замерзла, заболеет…

— Да дотерплю уже, столько терпела, — Конечно, к-комуто т-тепло в мо-еейй к-уртке.

Сергей:

— Ну вот и хорошо. Игорь, давай чуть правее, дальше от берега, видишь, здесь волны…

Погребли. Волны исчезли, может, из-за близости к берегу, но скорее всего — на зло. По той же причине из-за туч вывалилось солнце. Последние минуты пути, самые трудные, еще чуть-чуть, еще чуть-чуть…

Из-за камышей показались палатки, ну вот и все, приплыли.

Палатки три. Две под большим матерчатым навесом и одна, что поменьше, у самой воды. Первые две стоят прямо под обрывом; песок осыпается, обнажает толстые корни деревьев; они уходят дальше в землю как вены, по которым стекает в глубь энергия солнца, нет, лучше — жизненная сила зазевавшегося путника — так красивее.

Сами деревья большие, лохматые, из-за них пляж почти всегда в тени.

От палаток, к корням тянутся веревки, на них и держится навес; он скашивается набок и достает прямо до земли, получилось, что-то наподобие предбанника, в нем кастрюли, миски и куча всяких мелочей, видно: люди здесь поселились основательно, надолго.

Причалили. Стали выкарабкиваться из лодки. Я первый. Вылез, подтащил моторку к берегу и сразу плюхнулся на песок, на колени, на руки, на живот, перевернулся на спину, закрыл глаза. Голова закружилась, в ушах загудело, застучало, застонало. Застонал упавший рядом Сергей, а с остальным я пока не разобрался. И еще три хлопка; звук, — будто три гири сбросили с вертолета, и они упали рядом, на песок. Наверное, уже нет сил выставить вперед руки и мои спутники падали плашмя, как бревна. Пляж наполнился трупами. Хорошо, что хозяев нет, перепугались бы, бедные. И нас, стало бы еще больше.

— Да… Чего только не выбрасывало на этот берег, — сказал тихо, чуть шевеля губами. И вообще все говорили ели-ели, как в анекдотах про дистрофиков.

— Сегодня у стервятников будет пир. — Умерло, что-то справа, с голосом Сергея.

— Кого первого, как думаешь?

С того света донеслось:

— Капитана конечно.

— Почему его?

— А у него, подлеца, бензин кончился…

— Я, виноват да? — грустно пропищало над головой.

Сергей:

— Нет, блин, я виноват.

— Там шланг… Я потом заметил… Перетерся, понял?..

— Антон, избавь нас от этих подробностей, — прошептал я, — а-то убью. Мотор у тебя старый, шланг старый, все блин… трындец — гнилое, ржавое, как его гада — "Дуновение"? или "Бриз"?.. или… как его?

— "Ветерок" — отличны мотор, просто шланг…

— Подожди, подожди… не надо шлангов… Купи потом себе… ммм… не "Ураган" конечно, хотя бы "Сквознячок", или там…

— Шланг протерся… Ты не понял… Мотор только перебрали, понял? А шланг, я искал… а сказали…

— Антон перестань оправдываться, — откуда-то издали, пробасил Игорь. — Ты позоришь свою страну.

Не знал, где Саша, просто, почувствовал запах мяты и понял, что она слева. Никаких сигналов из мозга не поступало, рука как-то сама скатилась в бок. Кончики пальцев на что-то наткнулись, так и не понял на что, сразу отдернул руку, и весь как-то отстранился в сторону. Сердце заколотилось, повернулся к Сергею.

Услышал, как Саша улыбается. Почувствовал, как растянулись ее губы, как вытянулись морщинки закрытых глаз и на щеках появились ямочки, и… Зачем это? Зачем я это делаю? А я, что-то делаю?..

Приподнялся, огляделся — все с закрытыми глазами, Антон, кажется, спит.

— Кто-то должен это прекратить! Подъем!

— Холодно, — ответила Саша. — Двигаться холодно.

Игорь поднялся первый:

— Сейчас Сашенька, сейчас маленькая… Разведем костерчик, выпьете водочки, согреетесь…

Кажись, стали оживать, Игорь сказал волшебное слово.

Метров через сто, еще один пляж, там и разбили лагерь. Первым делом, переоделись в сухое, а там уже…

В лесу, метров в двадцати от берега — длинный стол, по бокам — скамейки, когда-то даже навес был, но остались только прибитые к соснам, горизонтально к земле, палки. Тут и поставили палатки. Я занялся костром, Игорь с Антоном потащили вещи, Саша укладывала их в палатки, Сергей натягивал над беседкой тент, словом все при деле. Скоро у нас будет крыша.

Антон размотал, укутанный в мешковину, газовый баллон, поставил на стол газовую плиту, оказывается еще и фонарик с неземным трехкилограммовым аккумулятором есть, крем от комаров и два ведра книг, на непонятном языке (Впрочем, может их и больше, в ведра пока не пересыпали). Словом, подготовились, я и не знал, что все так серьезно. Молодцы. Теперь выдержим любую осаду, за это и выпили. Сергей отказался от водки, поставил кипятиться воду. Саша опять принялась нарезать бутерброды, Игорь открыл консервы.

После четвертой рюмки полегчало, наконец, согрелся, голова заработала, проснулось любопытство, теперь, можно и осмотреться.

То, что сразу принял за пеньки, оказывается — врытые в землю деревянные истуканы. Насчитал штук пять. Ничего интересного в них нет, сделаны грубо, наспех. Думаю, их настругали для туристов, чтобы прониклись духом древней цивилизации. Подготовка перед экскурсией в "Долину Идолов". Мимо нашего лагеря вытоптана тропинка, бежит в сторону леса, упирается в ссохшуюся криворукую сосну, тропа разделяется на две, исчезает за кустами, и уже дальше на холме, светлые полоски соединяются снова. Сколько еще таких деревьев?…и они опять расстанутся, и уже навсегда… Чего это я? А! Понятно. Мрачные мысли навеял прибитый, к той самой сосне, череп какого-то животного. Что-то крупное — корова или лошадь. Стал искать, нашел еще, правда этот помельче, и висит совсем не эффектно, может, сам как-то заполз, случайно…

Еще, есть две таблички. На той, что над дорогой, написано: "Проспект Журавлева", а возле нас, над столиком, красными буквами: "Журавлев А.П. - открыл, изучил и покорил Пегрему".

— А — А.П. Журавлев один здесь живет? — спрашиваю Антона.

— Да. Он здесь с мая по октябрь.

— Как я его понимаю. Я бы не то что таблички, памятники бы из глины лепил и ставил вдоль тропинок.

— Таблички не он… студенты приезжают, чудят.

— Жалко, а я думал, веселый парень…

— Он веселый. Странный немножко, чудаковатый, но… Ты не обижай его…

— Антон, друг, я обижаю только вдов и сирот, стариков не трогаю. Вообще ко всем, кто способен держать в руках тяжелые предметы, соблюдаю почтительный нейтралитет.

Антон наполнил стаканы:

— Сергей, ты точно не будешь?

— У меня чай.

— Налей ему, — сказал Игорь, — видишь, согреться не может.

— Чаем согреюсь.

Игорь наполнил стакан, поставил перед Сергеем:

— Пей.

— Я не хочу, у меня чай…

— Сергей, я оценил… Не переживай, на меня не смотри… Ты же отдыхать приехал. Отдыхай.

— Мне и без тебя, есть на кого смотреть. И с чаем, мне очень и очень даже отдыхается.

— В таком случае, окажи мне маленькую услугу, выпей за мое здоровье.

— Я выпью за твое здоровье, чаю.

Сергей насыпал в чашку заварку и потянулся за кипятком. Я подал ему чайник.

Игорь обиженно:

— Друг, ты ставишь меня в такое положение… мне это не нужно… Корче, если не будешь пить, я уеду…

Сергей наполнил чашку, не стал размешивать всплывшую заварку, подул на нее, отпил кипятка. Потом, посмотрел на Игоря, улыбнулся:

— Проваливай.

— Я серьезно.

— Ты еще здесь? — Сделал еще один свистящий глоток и поставил чашку на стол.

Игорь встал из-за стола, уже собирался уходить, но развернулся, забрал чай Сергея, присел на корточки, и в такой нелепой позе поковылял в сторону пляжа.

— Держи вора! — крикнул Сергей.

Игорь не изменил позы, но в несколько раз увеличил скорость. Смотрелось, конечно, смешно, но я в отличии от Саши, засмеялся, чуть позже, когда белорус пролил кипяток себе на руку и…

— Орет как ошпаренный, — продолжая смеяться, говорю перепуганной девушке. Кажется, она шутку не оценила.

— Игорек — тебе больно? — крикнула испуганно.

— Я не знаю такого слова, — донеслось в ответ. Игорь, упал на колени и продолжал двигаться уже на них, неестественно громко рыдая, исчез за деревьями, скоро плачь сошел на нет, но секунд через десять разразился с новой силой.

— Игорь! — сердито бросил Сергей. — Мы тут не одни! Человека испугаешь!

Белорус затих, через минуту, издалека, донеслось уже знакомое: "Лейтенант молодой и красивый!.."

Сергей взял стаканчик с водкой:

— Ладненько, чем у вас тут закусывают?

Антон, сказал, что ему нужно найти Анатолия Павловича, и отправился вслед за белорусом. Со стороны пляжа доносились их голоса. Долго о чем-то спорили, потом голоса стали тише, тише и совсем пропали.

Не по себе как-то. За последние два дня привык, что они рядом. А может, дело в том, что мы остались втроем? — я, Сергей и Саша.

Весь вечер старался на нее не смотреть, а потом заметил: и она избегает моего взгляда. Все правильно, так и должно быть, только отчего же так грустно?.. Поймал себя на том, что пытаюсь привлечь ее внимание, и ведь не получается; "нарочно злит, выводит из себя, ррр…", и как телок пошел на поводу: нервничал, раздражался, злился.

Если бы Сергей вел себя нормально… Раньше, всегда был отходчивым, и когда ругались, для него не было проблемой первому подать руку, а тут…

Саша тянется к нему, я это вижу; он будто не замечает, все время держит на расстоянии, а почему? Может, передумал? Или стесняется нас? А может, она изменяет, а он узнал? А может, у нее семья — муж и трое детей? Или… родители против?.. Бред какой-то лезет в голову. Но с тех пор, как они, тогда… больше, вроде и не целовались… он так, вежливо, иногда обнимает, скорее, даже по дружески, чем…

Говорю:

— Ребята, а хотите, я вас помирю.

Саша удивленно:

— А с чего ты взял, что мы поссорились?

— А, вы не ссорились?

— Я этого не говорила.

— Вот видишь. Сейчас я вас помирю. Сашенька, от имени Сергея, я приношу тебе извинения… Ну, в смысле он, понятно, да?.. Я был свиньей! Я во всем неправ! И есть всего три слова, которые могут оправдать мое поведение…

— Подожди. — Остановил Сергей. — Я насчет свиньи, не согласен. И что это еще за три слова? Я попросил бы без матюгов.

— Ты помолчал бы, — говорю, — а-то опять будешь спать в нашей палатке.

— А он и так будет спать с вами.

— Только что, мой друг назвал себя последним негодяем на земле, и все равно, ты…

— Эй, каким еще негодяем? Я еще на свинью не согласился…

— Не перебивай! Ну, так что Сашенька?

Девушка посмотрела на Сергея. Он старался, быть серьезным, но не выдержал, улыбнулся:

— Ну что, спим сегодня вместе?

— Да? — С упреком посмотрела на Сергея. — А ты не забыл?

— Что?

— Что я не такая?

— Ты не такая, а я такой, минус тянется к плюсу.

— Кобель ты Сережа. Я вот так и думала…

— Почему кобель? — Возмутился я. Обидно за друга. — Он же к тебе идет, а не к… У него серьезные намерения, и…

— Ладно, Глеб, — перебил меня Сергей, посмотрел на невесту. — Сашенька, давай все-таки… цирк этот…

— Нет, — отрезала она, — и ты мне обещал!

Сергей пожал плечами, их взгляды разошлись, в воздухе повисло что-то недосказанное, но там и останется надолго, наверное. Все в свое время. Только, ничего я не понял. Чего он там наобещал, дурачок, никого не слушай, забудь про обещания, возьми на руки и унеси, куда-нибудь подальше…

Было уже темно, когда вернулись Антон и Игорь. Вернулись не одни. Еще когда подходили, я услышал незнакомый голос. Человек рассказывал что-то с большим воодушевлением, но я расслышал только "Онега" и "Пегрема", голос вдруг оборвался.

— Анатолий Павлович, а вот и они, — откашливаясь, сказал Антон.

Мы с Сергеем привстали.

— Добрый вечер, — донеслось из темноты.

— Добрый вечер, — сухо ответил Сергей. Надо быть все же приветливей, я бросил строгий взгляд на Сергея и улыбнулся в темноту. Наконец, они подошли к костру, я с интересом разглядывал гостя. Он вышел из-за Антона, торжественно развел руки в стороны и произнес:

— "Пегрема" приветствует Вас!

Я слегка растерялся, не ожидал, думал, приветствие будет классическим, начал мямлить, виновато, растягивая слова:

— Мы благодарим радушный край за… за гостеприимство, за… хлебосольность, и… и владыке этой земли наш поклон… Люди, с восточного острова, что Московитами и Питерцами зовутся… чтят… помнят, и… передают приветы, пожелания доброго здоровья, и…

В очередной раз замешкался, Анатолий Павлович понимающе покивал, осек меня жестом, и дальше громко и выразительно:

— Пегрема воскресла из пепла!

И все, что веками хранила.

Достала из мрачного склепа!

И миру! И людям! Явила!

Затем он подошел к Саше, стал на одно колено, страстно произнес:

— Богиня! Дайте вашу руку…

Девушка стеснительно понурила взгляд, чуть приподняла расслабленную кисть.

После непродолжительного лобызания и ахов, гость поднялся и добавил:

— Боги! Боги! Какая женщина! Как зовут Вас — незнакомка?

Антон поторопился ответить:

— Это Сашенька, невеста вот этого, молодого… Сергей, да… Его так зовут…

— Ах! не успел! — деланно расстроился гость.

— А это Глеб, тоже мой друг.

— Отлично, превосходно! Какие красивые, мужественные лица! Молодцы…

Нависла неловкая пауза.

— Анатолий, не смущайтесь, присаживайтесь к столу, — сказал белорус, подтолкнул гостя к скамье. Игорь вел себя фамильярно, впрочем, как всегда, к этому быстро привыкаешь и перестаешь обращать внимание. Анатолий Павлович и не думал смущаться. Сел за стол, подтянул к себе "Онежскую", рассматривая этикетку:

— Устроились великолепно, превосходно. — Посмотрел на Сашу, — Богиня!

— Вовремя мы вас нашли, у нас как раз ужин, — сказал Игорь.

Анатолий не из тех, кого долго упрашивают, перед тем как угостить. Хлопнул ладошками, потер друг об дружку:

— Очень хорошо, прекрасно! И что у нас, так вкусно, пахнет?

— Тушеночка обжаривается, — ответила, улыбчивая Саша. — Сейчас мы ее с макарошками, и на стол. Любите?

— Богиня! Тушенку — очень, очень люблю. Обожаю. Прекрасно!..

Антон изменился в лице, из подтяжка зыркнул на меня. Во взгляде столько тревоги и сомнений, что я не выдержал, засмеялся. Белорус поддержал, но сдержанней, так, слегка отвернувшись в сторону.

Скоро я справился с собой, наклонился к уху бородача, лицо суровое, голос озабоченный:

— Что я тебе говорил!

Игорь, улыбаясь, показал взглядом на Антона, поморщился, покачал головой, хотел, чтобы я отстал от бородатого.

— Ладно, — говорю капитану, — пусть остается на твоей совести. Но учти, банки я пересчитал.

Как-то потом, я спросил, сколько ему лет, он уклончиво ответил — "двадцать пять". Обычно, так ведут себя женщины, впрочем "у каждого свои тараканы". Дам ему — шестьдесят пять. Невысокий, худощавый, но живой такой, общительный. Любит поспорить, и как показалось, всегда старается быть в центре внимания, впрочем, мы не против, сами поставили его в центр и как гостя этого стола и как хозяина этой земли (как-то пафосно получилось, потом вычеркну).

За вечер, потихоньку, Анатолий Павлович рассказал о себе, правда, совсем немного: был женат, есть дети (уже взрослые), зимует в городе, а все остальное время, здесь; с куда большим интересом, поведал о раскопках, которые вел последние сорок лет.

Еще студентом отрыл фрагменты древней керамики, и началось: здесь все перепахали вдоль и поперек, находили древние поселения, могилы, кузницы, статуи, атрибуты культа, и этому — давно забытому прошлому, он отдал свою жизнь, свое настоящее и будущее.

Раскопали, изучили, переписали, сфотографировали и поехали рыть дальше. А он остался, наверное, просто уже не смог уехать. Стал, чем-то, наподобие, смотрителя музея, его гидом, его душой. Теперь, просто, здесь живет, в тех самых трех палатках: ловит рыбу, сочиняет стихи и водит туристов смотреть на каменных лягушек и уток.

Сергей, все уводил Анатолия куда-то в сторону, все на философские темы: смысл жизни, любовь, справедливость, но тот всегда возвращался к своей любимой "Пегреме"; она для него: и первое, и второе и третье.

Ушел он поздно, в полночь. Я кое-что вспомнил, пришлось догнать на тропе.

Спрашиваю:

— Анатолий Павлович, а в деревню пройти..?

— За холмом, что над вами, тропа широкая, и по ней вдоль воды… упрешься в деревню. А к чему такая срочность?..

Сергей и Саша легли в разных палатках. Мы остались втроем, переглянулись, и не сговариваясь, развели в стороны руки, глаза стали круглыми, лица скривились.

Вообще, вся эта излишняя мимичность — влияние Игоря. Все как-то стали копировать его смех, и этот гимн сарказму — вечную полуулыбку. И жесты. Когда рассказывает что-то, ни смотреть на него нельзя: так болтает руками… Никогда не думал, что резкий бросок руки с растопыренными пальцами, в сторону, так легко и эффектно, заменяет слова или целые реплики. Причем, у него, заменят любое слово, фразу, предложение, и все равно понятно. Хотя, что идет одному, не всегда подходит другому, такое мы уже видели. У Игоря, получается непринужденно, естественно, — это часть его натуры, — это откуда-то изнутри из сердца.

И Сергей перенял у него много жестов и ужимок, я думал — это индивидуальные черты его(Сергея), — оказывается, нет. И эта манера перекручивать слова, менять их смысл: "Друг товарищ и Брут", "Поэт плесенник", "Возвращение ублюдного сына", все, что так трепетно растил в себе, чем восхищался, что поражало в Сергее, оказывается, и он в свое время просто скопировал, поддался сильному, заразительному влиянию кого-то другого.

— Ну что, и мы пойдем что ли? — говорю. — Две ночи как ни как…

— Вы идите, я еще посижу, — сказал Игорь.

— Опять, всю ночь, на гитаре?..

Игорь ухмыльнулся: — Сколько той ночи. — Ушел в палатку, опять загудели струны.

— Снова, всю ночь будете трынькать? — ругался Сергей. — Давайте спать, а!

— Спи, все давно спят, тебе это снится.

— Игорь. Третья ночь.

— Я лягу, лягу.

Игорь вернулся, сел напротив, стал настраивать гитару.

— Не намокла? — спрашиваю.

— Она внизу была, повезло. Над ней все сумки промокли, а у нее чехол, чуть-чуть влажный.

Я бросил дров. Костер опять разгорался.

— Ну что, Антон? Давай, что ли?.. — говорю.

— Спать не будем?

— Спать дома.

— А где она?

— Там на столе оставалась, почти полная.

В эту ночь пели только песни "Б.Г.", некоторые, раз по десять, чаще других: "Государыню", про смерть в черной машине, и эту… названия не помню: "мается, мается, жизнь не получается…" Под утро, когда стало светать, Антон попросил, что-нибудь из "Кино".

Игорь запел:

— Белый снег, серый лед…

17

Рассвело, и я ненадолго отлучился, когда вернулся, костер уже потух. Попробовал, как можно тише пробраться в палатку, но задел гитару, споткнулся о сумку, упал, в пакете под рукой, задребезжало.

— Пьянь, — не громко выругался сонный Сергей.

— Чшш… не шуми, — говорю.

Антон посапывал, Игорь не спал, поднял к потолку руку, и, улыбаясь, рассматривал, будто в полумраке разглядел что-то новое, чего при свете не увидеть.

— Глеб, ну как?

— В десять.

— Вот видишь, все получилось.

— Ты можешь себе представить реакцию? Ничего, я тебе потом расскажу…

Игорь захихикал:

— В девять я вас бужу, и вперед. Я пойду, червей накопаю.

Он приподнялся, пополз к выходу.

— Ты что, спать не будешь?

— Нет, — сказал он, — поздно уже, вернее рано, не важно… спи.

Долго не мог заснуть, крутился и так и эдак — не получалось. Опять он пересидел. Да что он — каменный? Нет Игорь, — ты заснешь первый. Не знаю, зачем мне это, но сначала — ты…

А теперь кофе, я хочу кофе, очень крепкий и очень сладкий и горячий, чтобы пальцы обжигались… Выполз из палатки. Уже светло. Поставил чайник на огонь. Решил пойти к озеру, смотреть на туман, там сейчас красиво…

Туман, только над водой, — берег, хорошо просматривался в обе стороны. Игорь уже далеко, шел мимо камышей, в сторону деревни. Появлялся и снова исчезал за кустами. Иногда слышал, как свистит спиннинг и о воду бьется блесна, но эти звуки все тише, тише. Вдруг резкий всплеск, бульканье и треск катушки. Я рванулся к белорусу, крикнул:

— Подожди! Я хочу это увидеть!

Игорь услышал, до меня донесся его смех.

Бежал больше минуты, запыхался, ободрал ноги, но не зря.

Он залез по пояс в воду, дал рыбе уйти на глубину — дальше от камышей, выводил на пляж, где нет травы, там не зацепится.

— Говоришь, щук не ловил? — крикнул через плечо.

— Теперь, могу сказать, что ловил, — ответил я. — Вон какую мы с тобой тянем!

Белорус подкрутил фрикцион, катушка затрещала реже, но стал подматывать, и спиннинг задергался с большой амплитудой, над водой опять защелкало.

Наконец, вывел на чистое, рыба все там же, на глубине.

— Ну раз так, то давай! — Вылез из воды. Протянул мне спиннинг.

— Упущу! Жалко будет… Она там большая…

— Упустишь, убью! Но ведь, кто не рискует… а?..

Перехватил, сразу почувствовал на руке тяжесть. Вдруг, давление исчезло, спиннинг выпрямился, леска провисла. Я растерянно повернулся к Игорю:

— Сошла.

— Да где, сошла?!. Катушку крути! Там она!

Это — уже не нужно, спиннинг снова изогнулся, катушка затрещала, леска натянулась, от порыва ветра вдруг загудела. Не держал таких крупных; руку, будто, током било, легкие вибрации сменяли мощные удары — только бы не порвала.

— Не порвет, — обнадежил Игорь. — Это не леска — это мононить.

— Я что, опять вслух?..

Он смеясь:

— Давай уже, подводи, смелее!

Я с усилиемстал крутить катушку, щука поддавалась, подходила, метров за десять, вспенилась вода, забурлила, как кипяток в чайнике, и опять катушка затрещала, снова рыба пошла на глубину.

— Бред, — возмутился Игорь. — Такого не бывает! Это ж не "Голубой Марлин", полущур задрипанный а форсу…

— Откуда у нее столько силы?

— Сейчас поглядим, что ж там за зверь такой…

Игорь подкрутил фрикцион, сжал пружину до максимума:

— Все! Теперь только ты и она. Сойдет так сойдет, зато почувствуешь всю мощь… Тяни смелее мой мальчик, это момент истины!

Пробковый кончик уперся в живот, стало больно, я и вправду почувствовал "всю мощь"; крутить ручку трудно, не спеша, попятился к лесу. Рыба пошла в бок, обратно, к камышам. Потянул, что есть мочи, порвет так порвет, а в камыш уйдет, оттуда уже не вытяну.

Кончик лески менял направление, петляя и выворачиваясь английской "S" — рыба пошла на меня. Пятнадцать, десять, пять метров; только заметил, что по колена стою в воде, — когда успел, непонятно, наоборот же, от озера шел. Потащил к берегу, как упертую корову за рога, и опять леска обвисла, но щука не сошла, огромная зубаста, она уже в метре от меня, из воды, как выскочит, чуть руку не оттяпала. Не рыба а Анаконда — толстое брюхо и гигантская чешуя, — мерзкая такая, хищная — желтая с серым. Голова огромная, как пятикилограммовый арбуз, жабры раздулись, и там виднелось что-то ужасное, жестокое и голодное, — такие, зубастые колесики, или даже… Не успел разглядеть. Так испугался, что закричал, отдернул руку; спиннинг вырвался из пальцев, вылетел и больно ударил белоруса по голове.

Спиннинг не нашли; щука забрала его с собой. Игорь нырял полчаса, — прощупал дно в радиусе двадцати метров — ничего.

— Тут берег каменистый, он должен был зацепиться…

— Может, еще в камышах?..

Он опять полез в камыши:

— Глеб-Глеб, как же ты мог…

— Ну ты же видел, блин… она хотела меня укусить!..

— В это веришь?

— Я знаю, что я видел. Это не рыба… Какой-то злобный потомок Ихтиандра.

Игорь вышел на берег, стал одеваться:

— Да, так рождаются легенды. — Посмотрел на меня, улыбнулся, осуждающе покачал головой.

Спрашиваю:

— Сколько, думаешь, она весила?

— Пуд — это железно.

— Мало, что-то. Давай говорить: тридцать килограмм.

— Нет в тебе размаха. Семьдесят не меньше. Тридцать, любой дурак вытащит.

Сергей и Саша проснулись, сидели на скамейке, друг напротив друга, тихо беседовали, кофе пили.

— Ребята, что было! — крикнул им издалека. Сергей, какой-то злой, ничего не спросил.

Подошли. Я, то же, но иначе:

— Что было, ребята?!

— Кто оставил чайник на плите? — спросил Сергей.

— А чего сразу, я?! — возмутился я. — Может, Антон, или?!.

— Антон говорит, что не он. И вообще он спит!

— Тогда не знаю. Люди, признавайтесь, кто ставил чайник?

Внимательно посмотрел на присутствующих. Да, и ведь никто похоже не сознается…

— А смелых, и честных не осталось, — упрекнул я. — Жаль. Кстати, а что с чайником?

— Умер.

— Такое прощать нельзя. Любовь к чайникам, человек должен впитать с молотком матери.

— Значит, так и не признаешься?

— Я как все. Если другие признаются… А так, чиволи я хуже других?

Антон не хотел вставать, а между тем, уже пол десятого. Я стал нервничать, опять полез в палатку.

— Все встали, один ты валяешься, пошли…

— Мне надо спать, хотя бы, семь часов. Глеб, дай мне еще чуть-чуть…

— Потом, клева не будет, пожалеешь…

— Не рыбак я, не мое… Прощай Глеб…

— Сашенька просила, чтобы я тебя привел…

— Правда просила?

— Конечно! Говорит, без Антона так скучно!.. Одевайся, мы ждем… Тебе, место такое нашли… Пошли, пошли…

— Ну, разве только, если Сашенька…

Сидели рядом. Игорь справа от меня, у него три удочки. Пока ничего не словил. У Саши и Сергея по одной, и тоже, ни поклевки.

Для Антона, самое козырное место: да — камыша нет и допустим, мелко, зато вид — хоть влево, хоть вправо, — все как на ладони. Поставил ему стульчик, на крючки червей насадил, удочки забросил, садочек на рогатину и в воду, и подсачек, рядышком. А его все нет и нет. А между тем, уже без пятнадцати. Смотрю — Игорь тоже нервничает, на часы поглядывает.

— Сейчас, — говорю, — пойду еще раз позову.

Игорь несколько раз кивнул.

— Да пусть спит человек, — окликнул меня Сергей. — Не трогай его. Во сколько легли? И клева нет, чего будить?

— Давай, давай — зови его, сейчас начнется, — крикнул Игорь. Обратился к Сергею:

— Пропустит, потом обидится… Серега, потом же спасибо скажет… Такую рыбалку нельзя пропускать.

— Да что, пропускать-то? Не клюет ни хрена!

— Да! Не рыбак! — оскорбил Игорь друга, и отвернулся.

Притащил Антона, чуть ли не силой, усадил на стул, всунул в руки удочку:

— Внимательно смотри на поплавок.

Бородач махнул Саше:

— Привет. Вот я и пришел!

— Доброе утричко. — Саша помахала в ответ. — Ты сегодня в штатском.

— Мокрое.

Антон поежился, вздрогнул от сырости, посмотрел на меня:

— Пойду, зубы почищу.

— Антон, давай уже со всеми. Пол часа и пойдем позавтракаем, умоемся.

— А может, все-таки… — Он попробовал привстать.

— Сидеть, — рявкнул белорус.

Антон подчинился. Игорь натянуто улыбнулся:

— Сделай одолжение, посиди с нами пол часика. Я хотел бы поговорить с тобой о рыбалке… о жизни… о "Пегреме"… Понимаешь?

Опоздали. Появились в пятнадцать одиннадцатого и с противоположной стороны. А в остальном, все очень хорошо. Перьев хватило на всех, особенно удался вождь. У него самые яркие, большие. У индюков вообще очень красивые перья, почти, как у павлинов. Маленький был, выменивал: петушиные, утиные, но самые яркие — индюшечьи, очень их любил. Собрал коллекцию и подарил девочке — Настеньке. Где ты сейчас, Настенька?

Голые торсы, перья, разукрашенные лица и гребли правильно: каждый со своего борта.

И тут я испугался, — у третьего в руках гармошка, просил ведь: "Не импровизировать"! Сейчас запоет: "Вдоль по Питерской" и все пропало.

Должно быть так: подплыли, метров за сто — встали, побили ладошками по губам, поулюлюкали, десять раз крикнули — Майя-Майя! Загадочно махнули в сторону противоположного берега, и навсегда исчезли в резервации, за поворотом… Сто пятьдесят долларов — каждому по полтиннику, неужели так трудно сделать, как просил. Ведь все расписал, там, вверху, черным по белому — Майя-Майя! — идиоты, блин… Кричите уже!

Остановились, метров за пятьдесят. Вождь встал во весь рост, качался, чуть не падал, пьяный конечно, а утром трезвый был, рассудительный такой, торговался, как последний бледнолицый — никакой гордости, а еще — дитя прерий…

Гармонь набрала воздуха, человек на лодке запел, инструмент догнал и не в ногу поплелся рядом:

— Настоящему индейцу, надо только одного… — понеслось над озером.

Я посмотрел на Игоря. Белоруса, меньше всех интересует, что приплыло к нам из Америки. Он зол, разочарован и почему-то во всем винит меня. Пока только взглядом, но это, пока.

К песне индейца присоединился собачий лай, Игорь не удостоил взглядом нового персонажа, все так же не весело улыбаясь смотрит на меня. По лодке носился белый пудель или болонка, или… не важно. Видать, спала, а от шума проснулась. Песня, гармонь, а тут еще и болонка — странные такие индейцы. А Саше довольна — бегала, хлопала в ладоши, хохотала:

— Смотрите! Смотрите! Здорово! Здорово! Антон — ты проспорил. Эти настоящие! Эти самые настоящие! Ребята, давайте к нам!.. УРРРААА!..

Сергей посмотрел на меня: — Ты, это тоже видишь? Что это, за размалеванная чепуха?!

— А на что, это похоже?

Антон подошел к Сергею:

— Просто, случайность. Я бы даже подумал, что это Игорь… но он всегда был со мной… как приплыли — рядом все время.

Саша рассердилась:

— Это индейцы! Настоящие Индийцы!

Подошла ближе к воде, крикнула:

— Ребята, вы кто?

— Майя! Майя! — закричали в ответ. — Майя! Майя!

Девушка возмущенно посмотрела на капитана: — Антон, не веришь, спроси сам.

Игорь пожаловался:

— Да плюнь ты на него! Это называется: не верьте своим глазам.

Стал рядом с Сашей, крикнул громко:

— Амиго! Умбэрто лигуэрос флоэрэс бэтисто!

— Майя! Майя! Бэтисто! Бэтисто!

Один из них, вытащил из-за пояса топор и потряс над головой.

Игорь повернулся к Саше:

— Они идут с охоты. Спрашивают, не видели мы, кого-нибудь подозрительного.

Она, сквозь смех: — Скажи им, чтобы плыли сюда!

Игорь, что-то поворчал, про себя — перевел в уме, крикнул:

— Умэрес, флоросту амулини ум помпэро!

— Помпэро! Помпэро, — крикнул вождь. — Майя гоу, — сказал своим, и те опустили весла, лодка стала разворачиваться.

— Они очень устали, не были дома год и семь месяцев, охотились и воевали, — сказал Игорь.

— А кого, подозрительного, мы могли увидеть?

— Не знаю. Последнее, что услышал: "Опасайтесь белого карлика". Я не знаю, что это значит, можешь, не спрашивать.

Лодка быстро набрала скорость; индейцы отплыли метров двести, и пошли параллельно берегу, в сторону заброшенной деревни. Опять заиграла гармонь, донеслись отдельные слова уже знакомой песни, на этот раз ее пели вместе, хором.

Игорь подошел к Антону. Спросил:

— Ну, и какие будут предположения?

— Они не знают языка, но песни поют на русском.

— Блин, а по каковски они должны тебе ее петь — Антон? Они тут живут, они обрусели, языка не знают, но местный фольклор…

— И собака у них чисто индейской….

— Это не корейцы Антон, — зло бросил Игорь, — это индейцы! Кем они будут гризлей травить?! Скунсами?!

— Игорь, ну ты же понимаешь, ребята просто прикололись.

Игорь поймал мой сочувствующий взгляд, пожаловался:

— Вот упертый! Живого Войку Митича ему приведешь, все равно не поверит.

— Не знаю, кто они, — сказал Сергей, — но не русские, точно. И это не Северная Америка. Аргентина, Чили, может Перу. Антон, слышал как они сказали: "ум помпэро"?

— И что?

— Игорь неправ.

Антон облегченно выдохнул.

— Они ушли не в Канаду. — добавил Сергей. "ум помпэро" — чисто Перуанское наречие. Перу — это южная Америка, друг.

На этом рыбалка закончилась. Пошли завтракать. Саша сварила нам рассольник, на второе гречка с тушенкой. Накрыла стол, и пошла на берег мыть посуду, которая осталась с ночи.

— Сашенька, а ты, что не снами? — спрашиваю.

— Глеб, я не завтракаю.

— Но это больше похоже на обед.

— Я и не обедаю.

— Правда?

— Нет, конечно, просто не хочется.

Саша ушла. Я разлил водку по стаканчикам.

— Что же мы, до сих пор все пьем эту дрянь… Пьем, похмеляемся, снова пьем… Потомственные "дровяне"… давайте, чтоб все нормально…

Чокнулись с Антоном (Сергей при Игоре не пил. Его дело, но зря).

Выпил, ложечкой черпнул рассольчика:

— Хорошо… — говорю. — От заката до рассола. Так и живем…

— Ну что, — спрашиваю, — какие у нас сегодня мероприятия?

Антон оживился:

— На "поляну идолов" сегодня не пойдем. На завтра, Павловича попросил. А мы, могли бы съездить, посмотреть на "Велемоны".

— Не, лимонов не хочу, а еще?

— Можем сходить в заброшенную деревню — "Пегрему".

— Опять туда переться, не, не хочу.

— А когда, ты там был?

— Не был. Снилась она мне.

— Ты спал?

— Спал, и проснулся в холодном ПТУ.

— Сегодня никуда не пойдем, — говорит Сергей. — Разведем костер, и зажарим на вертеле птицу, целиком. А? Как я придумал? И в карты будем играть.

— Анатолий Павлович, говорил, вечером принесет шахматы. Не забыли? — напомнил Антон.

— Забыли, — удивленно сказал Игорь. — Что, и хорошо играет?

— Да. Меня, во всяком случае, обыгрывал, а я сильный игрок.

— Зови его сейчас. Чемпионат устроим.

— Если он не занят…

— Да не занят, по берегу бродит туда-сюда, все стихи пишет, не знаешь не печатался?

— Нет, не знаю.

Антон разговаривал с белорусом, и все время оглядывался в сторону пляжа, потом обратился ко мне:

— Нехорошо это. Надо помочь.

— Не обязательно. Будем мыть посуду по очереди, и все.

— Пойду, скажу ей, а-то обидится.

Антон ушел. Я распечатал бутылку вина. Правда, оно для Саши, но что делать? Водку пить одному неприлично. Вино, наверное, тоже не очень прилично, но все же ты остаешься на уровне… Опустившиеся люди, всякие там пьянчужки, не пьют вино. Ищут покрепче и подешевле. Эту мысль когда-то выразил Сергей, с тех пор она прижилась и пустила корни.

Теперь, когда очень хочется, могу пить один. Чувство вины слабее, и легко заменяется нарастающей алкогольной эйфорией. Утром голова болит как у Потемкина или Пушкина, или… Элитная боль, благородная, это не сивухи наглотаться, — это боль избранных, боль "випов". После вина не бывает плохих воспоминаний. Не верите? Хм…

Как-то проснулся именно с такой болью. Телефон разбудил. Сергей звонит.

— Голова болит? — спрашивает.

— Болит.

— Что пил?

— Вино.

— Много выпил?

— Две

— Здорово. Как вообще, как настроение?

— Нормально, а что это ты с утра?

— Ты просто обещал меня встретить с поезда, с сумками помочь и все такое…

— Да?

— Не бери в голову, главное у тебя все в порядке.

— Блин, я забыл. Сейчас приеду, и помогу тебе с сумками…

— Да не стоит, не стоит, дружище. Их украли еще час назад. Я поэтому, как-то так вспомнил про тебя. Решил пожелать доброго утра, справиться о самочувствии… Думаю — приятно будет человеку…

— Украли?

В трубке появился шум. Появился и пропал.

— Забудь. Послушай стих, — говорит Сергей.

И прочитал прекрасное стихотворение на французском. Кажется, Сервантес, но может и Рембо… Я попросил его подождать, подошел к книжному шкафу, достал с четвертой полки томик Шекспира, и тоже прочитал другу несколько стихотворений (естественно в оригинале), потом, поинтересовался его мнением.

— Хм… Недурно, весьма недурно…

Несколько раз наш диалог прерывал чей-то неприятный истерический голос. Он был на второй линии, но там что-то щелкало… И тогда, я слышал мат, настоящий, отборный. Думаю, в царской Росси нашлись бы, пара-тройка кучеров, которые точно могли бы, определить значение этих слов, но и те не рискнули бы, вставить их в свой лексикон. Голос пропадал и появлялся несколько раз. Я обозвал негодяя скотом, а Сергея попросил перезвонить. И очень удивился, когда…

Может быть, я немного переврал, история-то древняя. Важно ведь, как человек помнит, а не, как оно было.

Антон не помогал Саше мыть посуду. Только топтался возле, и что-то старательно "заливал". Саша смеялась, удивленно вскидывает брови, спрашивала, пугалась, снова смеялась.

Что такого интересного, может рассказывать Антон?:

Пятнадцать способов завивки бороды?

Делится соображениями, о перспективах развития мировой индустрии в связи с приходом на токийский рынок нано технологического устройства, под названием — "Ветерок"?

Что может рассказывать этот… — "Человек тушенка", "Капитан Нэмощ", "Душок компании"… ррррр…

— А Антон, оказывается не без чувства юмора, — говорю. — А так маскируется искусно. Просто — мистер "Хе".

— Не всяк сверчок шестком меряется, — сказал Игорь.

— Это как?

— Одно, сильно развитое чувство может заменить пять остальных.

— Не может.

— Чем-то же, он берет.

— Слушай его больше. Как говорят у нас в Туле — "Не все то блоха, что подковано".

Пришел Антон, покрутился возле стола, взял сковородку:

— А моющее мы не брали? Ну да…

— Антон назови свои сильные стороны, — говорю.

— То есть?

— Чем ты лучше других?

— Чем я лучше тебя?

— Можно и так.

— Я моложе. У меня лучше память, знаю "Евгения Онегина" наизусть. Никогда не унываю. Умный, красивый… решительный, находчивый… Я общительней. У меня логика мышления…

— Спасибо. Очень исчерпывающий…

— Чувствительней, тактичней… мм…

— Я понял, понял… Все это лучше чем у меня, или ко всем относится?

— Сам спросил, так что, без обид.

— И?..

— К тебе, больше, чем к остальным. Но и их переигрываю. Только физически разве они… а так…

— Ты умнее всех?

— Может, не всех…

— Меня?

— Ну конечно.

— А Сергея?

— Наравне где-то…

Антон еще раз взглянул на стол, недовольно цокнул языком и направился к озеру. По дороге опустил сковородку, не заметил как масло полилось на землю; жирные брызги испачкали кроссовок.

— Антон капает, — крикнул я.

Бородач оглянулся, посмотрел на нас, не понял, чего от него хотят, отвернулся, пошел дальше.

— Все-та ты заметишь, — говорит Игорь. — А я, сколько ни присматривался…

— Со сковородки капало.

— Ааа… со сковородки…

Сергей улыбался, пока Антон перечислял свои достоинства, когда бородач ушел, засмеялся тихо, издевательски…

— Узнал, что хотел? Хе-хе… Получил пинка…

— Если честно, не ожидал, что…

— Да? Ты думал, он автограф будет просить? Капитан себя любит, а иначе как?.. Иначе, не добиться таких результатов. Любить себя, заявлять, настаивать, бить в грудь — до синяков, до вмятин…

— Ладно, — говорю, — значица — логика мышления. Хорошо. Ну что, Игорь? Чемпионат?

— Давай. Зови Анатолия, и самого умного — этого… капитана "эми-гранта".

— Может, не надо? — спросил Сергей.

— Чего? Поиграем в шахматы, ты ж играешь.

— Не боишься проиграть?

— Тебе?

— Мне-то ладно, а вот если…

— Этого еще не хватало, — говорю.

— А я бы не хотел, — признался Сергей. — Клеймо на всю жизнь. Страшно. Узнать, что чувствует человек, когда… Пытаешься обокрасть дом престарелых, уже тащишь к выходу чемодан с клизмами, и тут крик: "Стоять!" В первую попавшуюся дверь, а там старушка: валит на пол, заламывает руку, поднимаешься, а она костылем по башке. Попался — и кому?! Стыдно…

— Милиция, пресса, — добавил Игорь. — А ты уважаемый член общества: дома, машины, яхты, а тут такое… Не дай бог…

Анатолий, пришел только под вечер. Днем купались, загорали, читали. Читающими оказались все, кроме Антона. У Игоря спортивная сумка, одних только, книг.

— Зачем так много? — спрашиваю. — Все это, успеешь прочитать?

— Я перечитываю. Здесь любимые, без которых, долго, не могу.

Стало интересно, перебрал его книги. Много иностранных, а из наших: Стругацкие, Довлатов, Бабель…

— Из классиков, один Достоевский, — спрашиваю, — а чего так?

— И его бы не брал. Привык. "Притупление Иносказания" — могу цитировать главами, но все равно таскаю с собой.

— Ну, а Чехов, или?..

— С Чеховыми и прочими Хемингуэями все понятно… Стараюсь, больше современных: Гришковцов там, Пелевиных, они слабее, но язык… Современный язык отличается от… Так уже не пишут, как раньше… а я хочу писать.

— Только хочешь, или уже…

— Пытаюсь.

— И как?

— Плохо. Пока плохо.

— Дашь почитать?

— Нет. Если получится, купишь в книжном магазине.

Саша читала "Коэльо".

— Сашенька, чего одна?

— Сергей спит, Игорь там читает, Антон ушел опять к своему археологу. Глебушка, ложись рядом, позагораем.

— Сейчас, пойду, книжку тоже возьму.

— Я тебе дам, у меня две.

Лег рядышком, на краю, влажного после купания, покрывала.

— Эту толстую читать не буду, — говорю.

— Это новеллы — Цвейга. Не любишь?

— Новеллы?

Она улыбнулась: — Новеллы.

— Новеллы, не очень. А вот эта маленькая, про что?

— Не дочитала еще.

— Тогда бери ее, а я новеллы…

— Нет, читай маленькую, тебе понравится.

Стал листать: — А на чем ты остановилась?

— На эротической сцене.

— Ух ты, мои любимые сцены. Покажи, где остановилась, я буду читать дальше вслух?

— Читай, сначала и про себя.

Саша сдула челку с глаз, сверкнула зубками, раскрыла Цвейга, погрузилась в чтение.

— Ну, хоть вкратце, про что, — не отставал от девушки. — А-то начну, и окажется, что эротическая сцена всего одна, и та коротенькая, бисексуальная, расстроюсь и прощай отдых.

— А ты капризный, — шутя рассердилась.

— Позвала меня, а теперь оскорбляешь.

— Ну ладно. — сказала она. — Итак: девушка решила покончить с собой…

— Жизненная книга.

— Да. Наглоталась таблеток и…

— Умерла? — перебил я. Это самый короткий роман, какой читал. И есть эротические сцены?.. Какой ужас! Вот они — будни скорой помощи… Однако вещица.

— Она не умерла…

— Еще бы, такая терапия!

— Но посадила сердце. Жить ей осталось совсем немного. Чуть больше месяца.

— За что боролись…

— Именно. Но ей опять захотелось жить… вот именно теперь, когда все… Понимаешь?

— Еще как! Не поверишь, но я сам хочу жить!

— Но она умирает. Медленно.

— Как интересно. Надеюсь со всеми подробностями? Кардиограмма и амбулаторная карточка на обложке, или прилагается отдельной брошюркой?

— Но в конце она не умрет! — восторженно сказала Саша. — Она сбежит из больницы со своим женихом, который претворялся сумасшедшим.

— Откуда ты знаешь, чем закончится, если не читала?

— Я подсмотрела, никто не видел, и ты не говори никому.

— Страшная книга. А может, получиться, что жених был сумасшедшим — а стал притворяться нормальным? И у них, во втором томе рождаются дети; и тут за дело берется Стивен Кинг…

— Ну вот, ты все испортил. Теперь буду думать, что он только притворяется здоровым. Как, читать книгу с плохим концом?

— А середина, хорошая?

— Вроде ничего.

— Читай с конца, по странице и доберешься до середины.

— Ты так читаешь? — недоверчиво спросила она.

— Делю книгу на три части и читаю назад, по странице каждой части. Попробуй на досуге, такая интрига, выстраивается сама собой…

— Любишь интриги, Глеб?

— Нет, я предпочитаю книги без этих штучек: телефонные справочники, инструкции к мобильным телефонам, пособия для начинающих резчиков по дереву…

— Я вообще спросила. Ты интриган?

— Я родился на стыке полюсов, в забытый час, потерянного тысячелетия. Я — индваган. Восемнадцать мудрецов, восемнадцать лет учили меня восемнадцати наукам. Я должен осчастливить человечество. Люди смогут пить уксус не опасаясь за здоровье, и я добавлю в радугу еще один цвет.

— Зачем?

Хм, ну ладно, не буду добавлять… А ты, любишь?

— Кого?

— Интриги?

— Нет. Нет Глебушка, я не люблю интриги, пойдем купаться?

— Пойдем.

Песочный берег медленно уходит под воду, вода чистая: на большой глубине видно водоросли, камни, рыбу, в основном это окуни, не очень большие, но совсем не пугливые: давали себя разглядеть.

Саша первая, зашла по колена и остановилась, плечики вздрогнули, по телу пробежали мурашки.

— Иди вперед, — говорит. — Нагреешь немножко, и я за тобой.

Расправил плечи, втянул живот, уверенно шагнул. Надо уметь заходить в воду, — я умею.

Этому надо учиться, как бальным танцам, катанию на коньках или игре на рояли. Дилетанта видно, он заходит некрасиво, медленно, трусливо. Так заходить нельзя. Лучше отказаться от купания совсем. Не мучить ни себя, ни окружающих, заняться другим: построить песочный домик, убрать мусор с пляжа, вырыть новый общественный туалет. Ну раз уж полез, не поднимай свои хлюпенькие плечики, не делай так. Понимаю — это первая реакция, но ведь не помогает, ведь теплее не становится. Перестань трогать свою задницу, мацать плавки, поправлять их и щелкать резинкой, будто дышать нечем. Зашел достаточно глубоко, вода достигла мошонки — не вздрагивай — это противно. Если ты не один, и тот, кто залез раньше, брызгается, не визжи как "деффка" — игнорируй. Заходишь быстро, шаги прямые, уверенные; вода достигла пупка, можно нырять. Но ныряешь не брюхом, а красиво, почти под прямым углом, чтобы ножки грациозно клацнули над водой, а не… Лучше с разбега или с вышки, но тут не видно характера, внутренней силы.

…проплыл у самого дна, когда вынырнул, Саши не было. Десять секунд, двадцать, тридцать, начал волноваться, паниковать.

— Саша, — крикнул.

Надо, что-то делать, надо звать Игоря, Сергея, надо искать…

Опустил голову в воду, видно далеко но не достаточно.

— Саша!

— Эй, где ты там? — тихо, почти шепотом, но узнал ее голос. Огляделся по сторонам, — не увидел. Не показалось, точно слышал, оттуда, издалека. Секунд через двадцать появилась голова, далеко, метров за сорок, и опять исчезла. Протяжно выдохнул, выругался: "вот зараза". Кого, спрашивается, хотел удивить своими ныряниями, да она в воде — касатка. Не буду больше нырять. И вообще, я обиделся.

Вынырнула, почти сразу, засмеялась:

— Увидел таки! Испугался?!. Плыви сюда.

— Нет, все я на берег.

— Плыви, плыви…

— Холодная… Я на берег.

— Тону!.. Тону…

— Сашенька, что за шутки?

— Помогите!.. Пома..! — Опять исчезла.

— Саша! Саша!

Рванул к ней. А если это правда, смогу вытащить? Нет, вряд ли… Утонем вместе. Значит судьба… Приплыл быстро, она вынырнула в нескольких метрах от меня.

— Как медленно. Я бы у тебя уже сто раз утонула…

— Саша.

— Сашенька. — поправила меня.

— Саша. Ты испорченная девчонка! Со мной так себя не ведут…

— Вот как?

— Да так. Я плыву обратно.

— Но ведь ты приплыл…

— Первый и последний раз.

— Мне надо сказать тебе…

— Что?

— Подплыви ближе.

— Я отлично слышу.

— Но так, еще лучше.

Она подплыла, коснулась моей руки.

— Ну, не злись, — сказала ласково. — Ты ведь такой хороший, добрый, милый. Ты опять дрожишь… Иди ближе, я согрею. Ты меня почти спас, ты смелый…

— Сашенька, золотце… не делай так… Он мой друг, а я слабый человек…

— Поцелуй меня.

— Что ты делаешь? Саша.

— Смелей, ты же хочешь…

Она близко, очень близко, катастрофически близко… Пропади все пропадом…

Поцелуй был не долгим — две три секунды, но ее язык, дрожь, этот сладкий стон… Ни один поцелуй не был таким желанным, страстным, таким… запретным.

— Русалка, — сказал я, попробовал прижать, но она выскользнула, засмеялась:

— Видишь, а ты не хотел. А теперь на берег.

Из лагеря нас не видно, но мне показалась, кто-то смотрит. Вроде как, кусты шелохнулись, может, показалось?..

17

Сергей занимался индюком, сам. Никого не подпускал. Сам нарубил дров, разжег костер, выстругал вертел и насадил на него птицу.

Мы играли в покер. Сергея пришлось изгнать из компании. Постоянно отвлекался на индюка и тормозил игру. Еще он слишком много проиграл, и на расписках ставил чужие подписи. Поздно заметили, а-то выгнали бы раньше.

Ставки серьезные: я проиграл триста тысяч, Саша пятьсот, бородач миллион. Эти деньги, договорились выслать, сразу по приезду домой.

После каждой игры, Игорь брал расписки. Саша просила скостить долг хотя бы в половину, но белорус неумолим. Предложил заплатить немедленно, по смешному курсу — сто к одному.

Но Саше, проще через пару недель, вернуть пятьсот, чем сейчас — пять. Сейчас, эти деньги лучше пустить в оборот, а через месяц, и ему отдаст, и себе столько же заработает. Игорь, что-то заподозрил, но промолчал. От жадности рассудок его помутился.

Вечером пришел Анатолий Павлович. Принес шахматы.

— Итак, молодые люди, как будем играть?

— Эстафета, — предложил я. — Победитель остается, побежденный уходит, и так, пока все не сыграют.

— Кто начинает?

— Самые сильные, — говорю, — Вы и Сашенька.

— Ой! Я не умею, — сказала девушка. — Хотя, ладно, попробуем. Это ж как шашки?

— Я помогу.

— Глебушка не надо, я сама.

Фигуры на доске. Саша играла белыми. Первый ход ее. Взглядом опытного гроссмейстера осмотрела доску, поцарапала острым ноготком черный квадратик, чему-то удивилась, подняла глаза на меня:

— Е2 на Е4?

Я кивнул.

— Прекрасный ход! — похвалил Анатолий. — Божественный ход!..

— Глеб передвинь пожалуйста, я не знаю, где это.

— Вот эта пешка, становится, вот сюда. — Я сделал ход.

Анатолий сыграл: Е2 на Е4.

— А почему вы повторяете? А что, можно повторять? Глеб, а это честно?

— Вообще не честно… ни-то чтобы, но… В Петербурге, так уже не играют, но здесь…

— Вот! Повторять нельзя! — возмутилась Саша. — Придумывайте свои ходы, а так каждый может.

Анатолий:

— Я давно не был в Петербурге, но отбрасываю всякие сомнения. Такие, прекрасные люди, не могут обманывать. Тогда вот так…

Переставил пешку, на клетку назад. Получилось: Е2 на Е3.

— Все равно похожий ход. Глебушка, а так в Питере играют?

— Ну так, мастера старой школы… Им трудно перестроиться на новый лад…

— Ну, так, что? — спросил Анатолий, — Принимаете?

— Принимаем. Это будет старая школа против новой. Так, куда же теперь?

— Сашенька, давай вот эту лошадку…

— Нет!

— Тогда, вот эту пешечку…

— Нет. В тебе нет размаха. Что с тобой? — Саша скривилась. — Давай ходить королем!

— Может, лучше, все-таки, пешечкой?

— Глебушка — ты не Наполеон! Мне нужен новый советник. Игорь — ты готов умереть со мной?

— Жанна, я пойду за тобой на костер! — ответил белорус.

Игорь сделал нелепый ход: поставил короля на клетку вперед.

— Вот так! — воинственно сказала Саша, и показала мне язык.

Обидно, неприятно. Почему это, я, не Наполеон? Игорь — Наполеон? Тогда, это его Ватерлоо.

Подошел к Сергею, присел возле костра. Сергей посмотрел на меня, улыбнулся:

— Эх ты… Играешь, как немец.

— Почему это?

— Рациональный слишком. Сознательно, но красиво проиграть — вот это по-русски.

— Чего красивого?.. Ход королем…

— Перед такой женщиной, — прошептал он, — надо ходить, только королем.

Игорь сделал еще двадцать ходов и все королем. Каждый ход был маленькой победой. Саша в таком восторге, казалось от радости кого-нибудь укусит. Сергей прав. Завидую: Вот его победа при Маренго, Линьи, Аустерлиц… Когда, оно еще будет, — это Ватерлоо.

Маленькие победы, привели к большому поражению. Но Саша, не чувствовала себя проигравшей. Настроение у нее отличное.

— Но, мы почти победили! Просто сегодня нам не повезло…

— Я виноват, — винился Игорь. — Ошибка на тринадцатом ходе. А вообще, партия была наша.

— Да, мой дженераль! Мы еще всем им о-го-го!.. — Саша, опять показала мне язык, заодно и Сергею: — Вот так вот!

С победителем, играл Сергей. Саша переметнулась в стан противника, выдавала Анатолию Павловичу все ходы Сергея:

— Обратите внимание, как он, конем тут следы путает!

— Да, да…

— Знаете, как надо пойти? А я знаю, как нам пойти. Мы его обескуражим. Мы пойдем королем!

— Нет, нет… Мы пойдем вот так. — И Анатолий скромненько двигал пешку, на клетку вперед.

— И все? — удивлялась Саша. — А давайте так, если маленькие ходы, то, можно делать два.

— Нет, так нельзя.

— Эти пешки тормозят всю игру. А давайте играть без пешек!

— Да, — Анатолий задумался, — пешки… пешки это хорошо…

— Как хорошо?

— Подожди, подожди богиня, тут сейчас серьезно…

— Ой, какая скучная игра… А давайте брать за фук!

— Да, да… сейчас, сейчас…

— Ну, молодой человек, вот вам и мат! — минут, через десять, радостно объявил гость.

— Сашенька, — это все ты меня сбила. Пешки. Фуки…

Сергей, сделал вид, что сильно расстроился, но мне кажется, только рад, что все так быстро кончилось. Он и раньше-то, не очень, жаловал шахматы.

Следующим партнером Анатолия, стал, Антон. Саша, опять поддерживала гостя, но к всеобщему удивлению, победил бородач. Похоже, и сам не ожидал, кинулся просить извинения:

— Анатолий Павлович — случайно, абсолютно случайно… Я дам отыграться… я обязательно дам…. Ой, как нехорошо получилось…

— Ничего, ничего, не расстраивайтесь. В следующий раз, вам обязательно повезет…

Ну что? Значит, теперь я. Проиграю — повешусь.

— Не боишься? — спросил Антон.

— Боюсь, — признался я. — Просто знаю, что играю лучше, но ведь бывает и то, чего не бывает.

— Рассказывай — лучше… хе-хе…

— Только, чур потом не плакать.

— Так уверен в себе?

— Процентов на девяносто, — говорю.

— Тогда, давай, на деньги?

— Ты и так миллион должен. Сначала, Игорю отдай.

— Здесь, триста долларов. — Антон положил на стол стопку десятидолларовых купюр. — Готов поставить деньги?

— Не люблю играть на деньги.

— Трусишь? Это правильно.

— У тебя, еще мельче, не нашлось?

— Какие есть, — ответил он.

— Сейчас и их не будет.

Отправился в палатку, долго искал свою сумку, нашел. Достал кошелек, вытащил все доллары, какие были, вернулся.

— У меня идея лучше, — сказал я, положил на стол деньги. — Здесь восемьсот долларов. — Предлагаю чуть поднять ставки.

— Отлично. Сергей — ты не одолжишь мне четыреста долларов? На пол часика.

— Может, ерундой хватит заниматься?

— Так одолжишь или нет?

— Нет.

— Игорь?..

— Считай, в кармане. Глеб, я сейчас не полезу, если он проиграет, сразу отдам.

Смешал деньги Антона, со своими, отдал Саше:

— Солнце, держи кассу.

— Может, не надо, Глеб? Нам еще столько вместе отдыхать, представляешь, какое настроение будет, у того, кто?..

— Саша права, — сказал Игорь. — Ребята, зря вы так завелись.

— Игорь, не давай Антону деньги, — попросила Саша.

— Игорь, ты обещал! — сказал бородач.

— Я даю, но вы подумайте хорошенько… как, вы потом будете?

Антон ушел в палатку, через минуту подошел к Саше, протянул еще несколько купюр, посмотрел на меня: — И Игорь еще четыреста… Ну что, не передумал?

— Твоя идея, как скажешь…

— Играем!

— Давай.

Не спеша расставили шахматы.

— Вы какими предпочитаете, — поинтересовался Антон.

— Сейчас поглядим.

Взял пешки разных цветов, перемешал за спиной:

— В какой руке?

— В левой.

— У меня черные, тебе ходить первому.

Играли уже больше получаса. Блицкрига не получилось. Антон брал измором, обдумывал каждый ход, от минуты до трех. Я сразу отвечал, и опять минуты ожидания.

— Антон, давай быстрее… Тридцать секунд на обдумывание…

— Мы так, не договаривались.

— Так давай, договоримся.

— Я привык просчитывать, без регламентов… Надо было раньше…

Бородач походил. Я, не глядя на доску, сделал, давно запланированный ход. От злости захотелось курить, привстал со скамьи, схожу-ка, думаю, за сигаретами…

Антон снял с доски моего коня, на его место поставил слона, такого же перепуганного и обалдевшего от счастья, как сам. Я сел обратно. Обидно. Это не стратегический просчет, просто подставил свою фигуру. Сам подставил. По невнимательности. Вот ведь… вот ведь, неумный человек… Не побоюсь этого слова — "очень" неумный.

В таких случаях обычно разрешаю переходить, не люблю случайных побед. Но для бородача, — это большая удача, может, единственный шанс, понятно, что благородных жестов не будет.

Вот так, поиграешь с человеком в шахматы, и за пол часа узнаешь больше, чем за год общения.

Не раздумывая ни секунды, снял ферзем незащищенную пешку. Это не равноценный отыгрыш, но все же… Ааа… Трагедия… Стонет ночь в кровавом месиве "Верденской мясорубки", разлетается в щепки "Перл Харбор", рушится под натиском машин киборгов — обреченный "Зеон". Случилось страшное — мой героический ферзь погиб…из под тяжка, сзади… Нет — ночью — спящего… Нет — отравили… Нет — закололи, бросили на холодный мрамор сената. Как-то так, грязненько, подленько…

Та же история, что и с конем. И бит, опять-таки, слоном, заметьте… Подлость, как видно, у этих тварей, в крови.

А вот это уже серьезно. "А вот это уже провал" — как говорил Штирлиц.

Все-таки, Антон играет, и правда плохо, это меня и спасло. За десять минут отыграл ладью и коня, грамотно выстроил защиту. Еще минут пять гоняли туда-сюда фигуры, но…

— …хорошо, ничья, — согласился Антон.

— Вот и славненько, — сказал Сергей. — Глеб — согласен?

— Ммм… но реванш будет?

— Потом только, да?..

— Хорошо, пусть будет ничья.

Саша обрадовалась, вернула нам деньги.

Потом играл белорус. Легко расправился со мной, так же быстро с Антоном, но проиграл Анатолию. Специально конечно. Саша, так болела за гостя, и наверное бы расстроилась; Игорь пожертвовал самолюбием; я бы не стал. Люблю выигрывать, да и кто не любит.

Потом был ужин. Никогда не ел птицу, жареную целиком на костре. Вкусно.

Не заметил как заснул. Игорь потормошил за плече — разбудил меня.

— Что случилось? — спросил у него.

— Иди в палатку, чего мучаешься?

— Я заснул? Сколько я спал?

— Пол часа.

— Глебушка, чего ты не ложишься? — спросила Саша. — У вас что, спор какой-то? Игорь тоже не спит по ночам… Вы поспорили?

Протер глаза, посмотрел на белоруса, он на меня:

— Ерунда Глеб. — говорит. — Все равно ведь не выдержишь, вон, ели ноги волочишь.

— Вот Игорь ляжет, тогда и я… — говорю.

— Зачем? — спросил Сергей. — Глеб, тебе это ненужно.

— Знаю…

— Нет, не знаешь. Вы очень упертые — оба. Этим похожи, и это плохо. Не надо так. Уступчивость — есть… добродетель. — Улыбнулся, но дальше уже с серьезным лицом: — Эта, ваша бессонница становится уже навязчивой идеей.

— Да ладно перестань. — Отмахнулся я. — Это так… дурь. А где Анатолий?

— Ушел за стихами. Сегодня у нас вечер поэзии.

— Интересно.

— Да, в меру. Но ты, с темы-то не спрыгивай, идем, поговорить надо.

— Надо?

— На секунду.

Сергей встал, пошел по тропинке на пляж, позвал меня. Я с трудом поднялся со скамейки, в коленной чашечке хрустнуло. А ведь устал. Ведь четвертая ночь уже… Интересно, сегодня ляжем?

Сергей дошел до воды, снял тапки, встал на мокрый песок. Я не сильно торопился его догнать. Интересный предстоит разговорчик: " — Глеб, а ты не охренел? — За кого ты меня принимаешь? Это все поклеп. — Клеишься к моей бабе? — Если хочешь честно, то… нет! — А мне, так кажется, что…"

Подошел к нему. Сергей протянул мне сигарету. Закурили.

— Когда я был маленький, — сказал он, — ждал, когда волна отойдет, потом, становился на песок и загадывал желание, если следующая доходила до кончиков носков, то желание сбывалось.

— Сбывалось?

— Конечно.

Тоже снял тапки, стал рядом.

— А если не дойдет? — спросил у него.

— Тогда не сбудется.

— А если волна пойдет дальше, если до пяток добежит, то что?

— Видишь, я босяком. Если вода дойдет хотя бы до сюда. — Сергей наклонился, тронул место, где соединяется большой палец со следующим, самым длинным на ноге (не помню, как называется). — То сбудется наоборот.

— Это как?

— Говоришь: "Хочу всех женщин мира, и сразу". Посмеялся и забыл. Пошел в бар и напился… там, по какому-нибудь дурацкому поводу. А тут, как раз, гей парад. Съехались ребята отовсюду, ну понятно, все ж космополиты. — Сергей брезгливо сплюнул, продолжил, — Увидели бар. Сначала, хотели просто выпить, а тут ты, пьяный лежишь…

— Теперь понятно, — говорю. Залез обратно в тапки, стал на сухое. — А если, пожелать всех геев мира, и встать так, чтоб волна до пяток дошла. Сбудется наоборот, и все бабы мои?

— Не думал об этом. Хочешь поставить чудо на конвейер? Немец ты. Надо быть искренним, и так же ясно…

— Я, зачем тебя, собственно, позвал, — сказал Сергей после небольшой паузы. — Предостеречь хочу. Есть у Игоря такая черта, он во всем видит вызов.

— А, ты опять, о том же…

— Почти. Так вот… вызов. Даже не заметишь, а он уже с тобой соревнуется: Кто съест больше конфет, кто выпьет больше воды, кто пересидит в парилке, или в проруби… Это самое безобидное. Так было в детстве, дальше хуже. Со временем, это становится манией. Кто удержит медведя из зоопарка, за нос, три секунды? Ах, три получилось, давай, тогда дольше, и вообще — зоопарк большой, еще есть львы… Всегда, во всем надо быть лучше. Я пробовал говорить, думать, жить как он. Драться, ухлестывать за девками, прыгать с мостов, да все что угодно. Потом: выбитые зубы, половое расстройство и смещение позвоночных дисков. Мы росли в одном дворе, с первого класса вместе, много чего было. Эти девки, драки, мотоциклы… Знаешь, как гоняли на мотоциклах?.. Так вот, и ему это не нужно… Если я остановился на красном, и он остановится, и поедет не нарушая, и пешеходов пропустит, и… Но если подначить, бросить вызов… Двести сорок, без шлема, трасса забита, а мы… кто первый сбавит… Жизнь на кону, а зачем? Помню, летим так, и бутылка пластиковая на дорогу выскакивает, и… То, что сейчас с тобой, со мной уже было. Поверь: закончится плохо. Это всегда заканчивалось плохо. Бессонница, — ладно, но будет что-то посерьезней, обязательно… Оно, потом, всегда появляется.

— Да брось, Серега. Ерунда.

— Нет не ерунда! Не играй в эту игру, он умнее, выносливей, сильней физически, и ты это не изменишь. Прими как есть. Соревнуйся с Антоном… ха-ха… Ему сегодня очень повезло… Ты конечно, с эти ферзем… ха-ха…

— Может и так, но… Я лягу спать после него, — говорю. — Жалко. Столько мучался…

— Он не спит, потому что, боится. Поэтому запил. Я так думаю.

— Чего боится?

— Это… не важно. Это пройдет. Ложись, и он заснет, и все станет на свои места…

— Чего боится? — переспросил я.

Плечи Сергея приподнялись: — Не знаю, может, себя? Ладно, пошли ко всем, там, Журавлев уже пришел…

Пришли, вечер в самом разгаре. В прямом смысле. Угли уже не нужны, и Антон бросил столько дров, что жар костра прогнал нас от стола. Отошли в сторону, подождем пока стихнет.

— Не будем терять время, — сказал Анатолий. — Так, даже интересней. Я могу читать и стоя.

— Почему бы и нет, как раз все собрались. Давайте.

У Анатолия в руках большая пожелтевшая от времени, тетрадь. Стихи написаны не от руки, они напечатаны на тонкой, газетной бумаге и наклеены на тетрадные листы. Местами, клей сильно пропитал бумагу, сквозь нее, пробились большие синие клетки.

Гость долго решал, с какого бы начать, обильно смазывая слюной палец, смело швырял туда-сюда страницы.

— Вот оно! — Окинул всех загадочным взглядом. — Начинаю!

И он начал:

— "Пегрема" — история мира!

Тобою, себя мне явила!..

Совсем не разбираюсь в стихах. Чтобы понять смысл, мне нужно прочитать его несколько раз, лучше, в изолированном от посторонних звуков помещении, и чтоб никого не было рядом. И обязательное условие: перед этим надо поспать, часов пятнадцать.

Скоро, вернулись к столу. Расселись. Анатолий не стал садиться, читал стоя.

Все стихи про "Пегрему" или ее недалекие окрестности. Вообще, мир, которому Анатолий посвятил свое творчество, ограничен радиусом пяти-семи километров.

Стихи, про "Велемоны", про "Долину идолов", про… Все они полны трагизма, жертвенной решительности. Я хотел сказать Сергею: "Похоже, нас хотят завербовать на какую-то войну, причем, кто на чьей стороне — решит жребий", но друг так сосредоточенно слушал стихи, что…

Слово — "Пегрема", всегда произносится Анатолием с особой интонацией. Представьте: боевого контуженного до глухоты, но все еще крепкого генерала. Он прошел войну, от Бреста до Москвы, и обратно — до Берлина. Когда поднимает бокал, неизменно произносит, один и тот же, короткий тост: "Сталинград!" Такую же интонацию и такой же смысл вкладывает в свою "Пегрему" — Анатолий.

Еще, запомнился стих, про "Висячие озера". "Висячие озера" — это два небольших озерца, они чуть севернее, километрах в пяти от нас, на противоположном берегу. Казалось бы: ничего необычного, ничего героического. Ну озера, и чего тут такого? А вот нет. Стихотворение называется: "Идем к висячим мы озерам".

Идем к Висячим мы Озерам!

Болит душа и стонет плоть!

Но мы там будем, будем скоро!

Боль разорвать, сломить, вспороть!

Идем к висячим мы озерам!

Мой друг поверь, мы победим!

Врага прогоним в глушь, с позором!

Мы стяг надежды, утвердим.

Идем…

Не каждому дано, добраться до "Висячих озер" и при этом, сохранить рассудок, не утратить надежду. Дойти до них — выиграть битву с собой, победить — непобедимое, объять — необъятное…

Никогда не был на творческих вечерах. Необычный вечер. Особенно, когда горит костер, когда причудливо ломаются тени на лицах, когда темнота шныряет между толстых еловых стволов, и желтый пугливый свет греется под ногами, прячется в красных углях, мелкими искорками выпрыгивает из костра, врезается в густые еловые кроны, и дальше, дальше, обратно к солнцу… Наверное, как-то так, я этого всего, не видел. Заснул на шестом или седьмом стихотворении.

Проснулся, от того, что на голову упала очередная "Пегрема". Не сразу понял, где я, но добрая белозубая улыбка Сашеньки, успокоила.

Девушка посмотрела на меня, сложила ладошки, прижала к щеке и наклонила голову на бок, потом, пальцем указала в строну палатки. Сергей в точности повторил ее жест. Игорь тоже. Интересно, может, и Анатолий отмочит что-нибудь похожее?

Нет, Журавлев, игнорировал мое пробуждение, продолжал читать, так же молодцевато, уверенно. Я заснул на его вечере, наверное он меня презирал. В таком случае, все проваливайте. Я пошел спать. Лопайте тут свою "Пегрему". Дурачки… хе-хе…

Укладывались спать долго, шумно. Разбудили меня.

— Только давайте тише, — говорю. — Раз уж пришли, ведите себя прилично.

— Ой! Кто здесь? Сергей тут какой-то объем шевелится… Распространился на пол палатки…

— Шугани его.

— Молодой человек — надо быть ограниченней.

Игорь хлопнул меня по ноге:

— Вы слишком разместились… Надо сделать рекогносцировку.

— Тут уже некуда. — Удивился, своему сонному писклявому голосу.

— Вы топографически невоздержанны. Чего вам стоит, переместиться относительно центра на пару метров.

— Некуда там. И я тут нагрел…

— Нагрел — это уже теплее. Измельчайте присутствие, регрессируйте пространство, а-то ущипну.

Делать нечего, пришлось двигаться:

— Это не справедливо, туда, можно, было бросить Антона. Где он блин?.. Ну почему?.. — застонал я.

— Почему, почему! Потому что, закон такой! Да и, карабкаться ему потом, через тебя…

— Где он?

— Пошел индианок искать, и с концами. Заблудился… Заблудил в трех соснах… Вот! Это уже ландшафт… Так, теперь ты… Серега, ты тоже двигайся…

— Нормально… влезешь.

— Это не я придумал, друг. Есть правила размещения в палатках. Самый длинный ложится в угол, коленками на запад… вот сюда, вбок…

— Я туда не хочу, там сыро.

— Знаешь песню: "Я в холодной землянке с Ирой…"

— Давайте песни потом — а?! — зло сказал я.

— Ааа! — крикнул Сергей. — Больно, чего щепаешься, гад.

— Двигайся блин!

— За живот прямо… Больно же…

— Ничего. До свадьбы за живот! Хе-хе…

— Глеб, — позвал Сергей, когда уже стали засыпать.

— Это я.

— Индейцы — ваша работа?

— Откуда?

— Ты их нашел?

— Зачем?

— Глеб. Тогда иди дежурить. Один из них топором угрожал, ты же видел.

— Он не угрожал.

— Я не хочу, чтобы местные бомжи, за бутылку водки, голову оттяпали… Может нарики? Тревожные ребята. Дежурь, через три часа, сменю…

— Они не нападают ночью, да и так, у них по скальпам перебор — прошлогодние пересыхают, скальпоприемник перенесли, и цены хорошей, сейчас никто не дает…

— Кто они? Рыбаки, что ли, местные?

— Индейцы.

— Блин, Глеб, будь нормальным…

— Точно говорю — индейцы.

— Все, вали из палатки.

— Какой ты нудный.

— Иди, охраняй. Саша одна в палатке, а мы уснем… Я переживаю…

— Ну, рыбаки, рыбаки… Надо вот так, все испортить?

— Во-о-т, тогда смешно… А-то индейцы… Меня не проведешь…

Скоро в палатке показалась голова Антона, попробовал оглядеться в темноте, но не вышло, залез во внутрь, пополз на ощупь, — повсюду руки, ноги, вскрики, трудно сориентироваться.

— Так, а где я?..

— Куда?

— Осторожней!

— Если бы ты только знал за что сейчас схватился рукой…

— Давай уже сюда, — теряя терпение, сказал Сергей. — Тут твой мешок. В уголку тут, подле… ляжешь.

— А… там сыро. Палатка, там еще не высохла.

— Антон, не вари… Я трогал — сухо.

Где-то далеко прогремело. Я услышал, как над нами закачались деревья.

Спросил:

— Что там, Антон? Сильный ветер?

— Будет дождь. Звезд вообще не видно. Там так вспыхивает… дж… дж… Жалко, может, завтра не получится с "Долиной Идолов".

— Ничего. За один день, ведь, их не сопрут.

Ветер сильнее. Грохотало все ближе. Даже храп Сергея уже не заглушал раскатистой канонады. Вот-вот пойдет дождь. Хотелось услышать, как застучат по крыше первые капли. Когда, монотонно, забарабанит по палатке — засну. Шум дождя, всегда, вводит в некое подобие транса, действует, как снотворное.

Игорь заснул позже всех, долго ворочался, наконец, дыхание стало ровным, глубоким.

Дождь, так и не пошел, очень хотелось спать, но не получалось; я думал о Сашеньке, о Маше, о Сергее, потом об Игоре, вспоминал Журавлева, и тогда, почти, шептал слово "толерантность". Это его любимое слово. Вставлял его повсюду, по поводу и без. Оно написано на большом щите, там, дальше, за его палатками — Антон рассказывал… Тихо сказал: "толерантность" и перевернулся, на правый бок. Через пять минут я перевернусь на левый и опять скажу это слово. Оно въелось в мозг и мучает, не дает спать. Перед глазами Сашенька, она успокаивает, сложила ладони вместе, как тогда, и стало тепло; толерантность отвалилась от головы, с тупым звуком упала на землю. Я лежу на траве, солнце льется в глаза, и я жмурюсь. Веки стали тяжелыми, и я раздвигаю их пальцами. Темно. Появляется Журавлев; он пролезает в палатку и таится возле Игоря. Губы двигаются, хочет что-то сказать. Я знаю, что он скажет, уже слышу звук, отдельные буквы. Раздается стон. Горло его превратилось в глубокую пещеру, и оттуда, из глубины со страшным криком несется демон. Дракон. Тело покрыто шипами — даже глаза; как лохмотья из рук и ног торчат куски колючей проволоки, и та скрипит, шаркается об стены и скрипит, цепляется за камни, срывает кусочки и глыбы. Крик ужасный. Я проснулся, но крик не исчез. Где я? Что я?

— Игорь! Игорь! Проснись!

Сергей тормошил белоруса, но тот долго не приходил в себя:

— Просыпайся!.. Давай!.. Давай!.. Просыпайся!..

Игорь очнулся, но долго не мог отдышаться, будто бежал кросс:

— Что? Что?..

— Все! Все, успокоился?!

— Я в норме… все я в норме, — ответил Игорь, голосом человека, который совсем не в номе.

— Ребята, что случилось? Послышалось из другой палатки, и уже четче. — Кто кричит?!

Саша заглянула к нам:

— Что?

— Ничего, просто приснилось, — сказал Сергей. — Ничего страшного, иди спать.

Игорь встал перед входом, на колени, повернулся ко мне:

— Глеб, дай сигарету.

— Будешь курить?

— Угадай.

По дрожащему голосу белоруса, слышно, что его колотит, меня коснулась рука, почувствовал вибрацию.

Я спал в спортивных штанах, пачка в кармане, протянул ему последнюю сигарету. Игорь вышел из палатки.

— Как ты, Игорек? — спросила Саша.

— Хорошо зая, хорошо, иди спать…

— Мне страшно. Я не засну.

— Ложись на мое место, а я у тебя лягу — хорошо?

— Ладно. Ты только не кричи больше, знаешь, как испугалась?!

— Ну что ты? Я вот, совсем не испугался.

— Ты смелый.

— Ну, я же мужчина.

Сашина куртка зашелестела в проходе:

— Я к вам, можно?

— Ложись возле меня, — зевая сказал Сергей.

— Ну а как же… Обними меня, мне страшно. Слышишь, какой ветер поднялся на улице? И гремит, я такого грома еще не слышала.

— Да. Пройдет дождь, и опять станет тихо.

— Ты теплый, у тебя пузо теплое.

— До свадьбы за живот.

— Что?

— Так, просто вспомнил.

И еще через пол часа не заснул, как комок к горлу подступил, и дышать не давал. Она близко, и она не со мной. Может, уехать? Просто взять и уехать. Куда я отсюда денусь, на чем я?..

— Чего тесниться, — говорю. — Я тоже в ту палатку пойду.

Ответа не последовало, вместо этого сладко вздохнула Саша, Сергей захрапел. Я вышел из палатки, и в лицо ударил свежий холодный воздух. Белоруса не было в палатке, вгляделся в темноту, но не увидел его. Ни здесь, ни на пляже, и насколько просматривается берег, его нигде не видно.

Вернулся. На столе сигарета, которую отдал Игорю. Значит, не закурил. Достал спички, ветер далеко отбросил, искристый кусочек серы, с удовольствием затянулся, глубоко, кажется, даже почки и селезенка вдохнули густого дыма. Как можно отказаться от сигарет? Заставить себя курить, тоже нужна сила воли. Когда, столько кричат о вреде курения… Я смелый человек. И волевой. Хоть плачь, а два блока в месяц… Если ни я, то кто?

Налил воду в кастрюлю, поставил кипятиться. Неудобно, конечно, в кастрюле, но чайник кто-то спалил…

Почему же так гадко на душе? Будто солью посыпали. Опять поискал Игоря, но его нигде не было.

Нехорошее предчувствие, даже сигарету не докурил, побежал к озеру. От ветра глаза слезились; лунная дорожка с трудом держалась на больших, пьяных волнах. Стих, еще в школе написал, как же там было? А громоздкий… — нет. А жестокий… — нет. А тяжелый океан, сочной бледностью наполнен, мной раздавлен и уволен, и ревнивой гильотиной рассечен напополам… Как-то так. А ведь он — там! Очень далеко… там, в лунном свете, мелькнула и пропала точка. Показалось?!

— Игорь! — крикнул, как можно громче. Конечно, ответа нет, да и не может быть: такой ветер, со стороны озера. Побежал к лодке. Она рядом, на половину в воде; Антон накрепко привязал к деревянному мостику. Дернул за веревку, но узлы не поддались.

Побежал в лагерь, схватил со стола нож, вернулся. Быстро перерезал веревки, стянул лодку в воду, запрыгнул, погреб изо всех сил.

Оторваться от берега трудно, уже выдохся, а проплыл всего, метров пятнадцать. Вода бьется в тупой нос лодки, и ветер, как дротики вонзает в тело, холодные капли.

Кажется, дальше от берега волны меньше и ветер не такой сильный. Может, просто привык? Нет, лодка плывет быстрее; берег отдаляется; черная полоса становится тоньше, совсем исчезает, когда тучи обволакивают луну. Темнота не сбивает, ориентиром мне ветер, он дует в спину.

А если, это был не Игорь? Может, давно вернулся в палатку, досматривает свой ужастик, с головой залез в теплый спальный мешок, смакует каждый кадрик, посапывает, потеет, и нет ему никакого дела до сумасшедшего Глеба, с его галлюцинациями.

Молнии сверкают совсем близко, от грома вздрагиваю, внутри холодеет, но страх здесь не при чем, я не знаю страха, просто: сильный грохот высасывает из клеток фреон, и тот несется по венам, замораживает мозг, наполняет желудок льдом.

Слышал, что рыбаков в дождь часто убивает молнией. Мокрая лодка проводит электричество, и если каким-то случайным образом, ты тоже намок под дождем… Но и это не пугает, а вот когда ветер разворачивает лодку боком, и волна закручивается в спираль, почти переворачивает к верху дном… — тоже не страшно.

Выскочила луна, и я опять оглядываюсь на дорожку. Что-то там есть. Я видел сети, с такими большими пластиковыми поплавками, и если это они… Никогда никто не узнает, как я спасал ночью пластиковый буек. Чуть не утонуть из-за своей дурости, если даже бородатый уже…

Гребу пол часа, оглядываюсь, зову Игоря, снова налегаю на весла. То, что я видел — не поплавок, не бревно, и не чайка. И все, что издевательски хихикая, придумывало мое второе — я, стало неактуальным. Там, в воде — оно двигается. Медленно, против волн, против ветра.

Он хороший пловец, но волны измотали; совсем обессилел, нахлебался воды. Еще немного, и я бы не успел. Почти не помогал, когда я вытаскивал его из воды. Он большой, тяжелый, и я устал, и эти волны… Я держал его за подмышки, хотел перехватить, за ремень, подтянуть, потом за ногу и в лодку, но это не так просто. Игорь почти без сознания, если выскользнет, то сразу пойдет ко дну. Так я держал его минут пять, наконец, решился, рванул на себя, за волосы, за джинсы, тяну, тяну, тяну… Волна, и ветер в этот раз помогли. Уже упускал его, но вдруг стало легче, вода опрокинулась в лодку и Игорь вместе с ней. Упал на меня, и кажется совсем перестал дышать.

Мы пролежали так, долго. Я не мог пошевелиться, такой он тяжелый. Как получилось втащить?

Белорус пришел в себя, дал мне подняться и опять распластался на дне. Я сел, взял весла, посмотрел на Игоря и улыбнулся. Стало весело, жутко весело, никогда такого не было, и я смеялся, не понимая почему, хохотал и не мог остановиться. Все-таки догнал. А я молодец.

Ветер погнал нас к берегу; я не греб, только корректировал курс, держа лодку перпендикулярно волнам. Но теперь не перевернет, мы стали тяжелее, устойчивее.

Игорь шептал, но не мне, а так, что-то про себя. Я наклонился но, не смог расслышать. Кажется: "…не хочу и не буду…" но это не точно, он все время куда-то проваливался и не получалось разобрать.

— Что? Что ты говоришь?

— …не хочу, и не буду…

— Чего ты не хочешь?

Игорь замолчал, пришел в себя, поднялся, уперся спиной в нос лодки. Я развернулся, стал грести. Надо поскорее приплыть, согреться. Больше не оглядывался, не смотрел на Игоря. Услышал, как плачет; бубнил все тоже, но тише, почти не слышно. Минуты слабости, потом за них очень стыдно — знаю по себе.

— Откуда ты взялся? — услышал я за спиной.

— Я? Мы вместе приехали, ты забыл?

— Ааа…

Говорю ему:

— А ты?.. К финнам подался, на визе решил сэкономить?

— Просто поплыл и все… Хотел освежиться, но все дальше, дальше… дальше. А потом, думаю: "переплыву ка я, на тот берег…"

— Зачем?

— Не знаю. Ты меня как раз вытащил, когда я думал, зачем.

— И что, доплыл бы?

— Нет. Но я слишком поздно понял. Услышал, как ты кричишь, и поплыл на голос.

Игорь помог затащить лодку на берег. Я не стал ее привязывать: тяжелая, никуда не денется. В лагере, кто-то не спал, над столом горел свет. Только, когда подошли, увидел Сергея. Он сидел за фонарем, поэтому его не видно.

— Не спится? — спросил его.

— Почему мокрые?

— Волны.

— Что волны?

— Мокрые.

— Где вы были?

— Патрулировали.

— Что вы делали?

— Ты сам сказал патрулировать, а потом сменишь. Вот мы, вдоль берега на лодке и… Теперь ты давай, охраняй. Лодка у мостика — вперед.

Я разделся, бросил мокрые вещи на скамейку, полез в палатку, Игорь уже внутри, дал мне полотенце.

— А кто ставил кастрюлю на газ? — спросил Сергей.

— Что? — Сделал вид, что не расслышал. Ну что? — это не я, или сознаваться? — А что с ней?

— Эмаль отошла. Трещать начала, Сашу разбудила, а та меня. Говорит — "Там кто-то ходит?" Думал, кто-то из вас, кричу, никто не отзывается… Ты, опять поставил?

— Во первых не я, а во вторых, почему опять?

— Скажи Глеб, в чем нам теперь кипятить воду?

— Я так же как и ты имею право задать тебе этот вопрос.

— Трус.

— Во первых, и без эмали сгодится… Ничего, не нэпманы. И вообще, завтра куплю тебе новый чайник и десять кастрюль.

— Где?

— По приезде, куплю, какая разница?

— У нас есть еще одна, и сковородка, но смотри Глеб…

— Зануда.

Еще в первый день, недалеко от палатки, между деревьями натянули веревки, сушили мокрые вещи; все, что лежало на дне и на верху багажной лодки, тогда промокло. Взял со скамьи одежду, свою и белоруса, привязал к веревке. Прищепок нет, а ветер такой: если сорвется — с концами.

Сергей сделал нам кофе:

— Сахар, сами….

— Мне три ложки, — говорю.

— Сами, я спать…

— Все у тебя на пол шишечки. Взялся, так уж давай до конца.

Сергей недовольно закряхтел, встал, пошел к палатке, стонал, гремел, шелестел пакетами, наконец, выполз с пачкой рафинада:

— Сволочи, все им дай-подай!

— Вот. Теперь всегда, когда я прикажу, будешь приносить сахар. Теперь ты — "сахараложец".

Он бросил в меня пачку, но я увернулся. Сахар улетел в темноту.

— Иди, ищи! — крикнул ему. Но Сергей уже исчез в палатке: — Спокойной ночи!

Пришлось искать самому. Когда вернулся, в руках у Игоря уже была гитара.

— Опять? — спросил его.

— Немножко.

— Кому посвящаем эту ночь?

— Летову.

— Не люблю.

— Мы недолго. Ночью надо спать.

— На пятую ночь сказал Игорь, — говорю. — Кофе, как раз, поможет заснуть. Сколько сахара?

— Четыре.

Я бросил в чашки сахар, перемешал.

— Спасибо, — поблагодарил белорус.

— Всегда — пожалуйста.

— И за кофе, тоже…

Кофе успел остыть. Опять поставили воду греться.

— Чего, водки не выпьешь? — спросил Игорь.

— Я один водку не буду.

— Согрейся. Я бы на твоем месте…

— А ты, с водкой — все?.. Срываешься часто?

— Я могу не пить. Просто иногда не знаю, ради чего.

— Ты, правда, не пил три года?

— И три дня, и три месяца… Тебе нравится Высоцкий?

— Да, люблю…

— Вот моя любимая.

Игорь запел, тихо. Мне тоже нравится эта песня, но ее надо петь громко, с надрывом:

— Во хмелю слегка

Лесом правил я.

Не устал пока.

Пел за здравие

А умел я петь,

Песни вздорные…

…может час, может два, но я уже не выдержал:

— Все Игорь — я иду спать.

— Подожди, еще столько песен не спето!

— Нет. Все. Спать. Ты нет?..

— Не хочется.

— Боишься, что опять?..

— Боюсь, за вас. Днем лягу.

— Все, до завтра…

Я залез в палатку, укутался в одеяло и сразу уснул. Очень быстро. Игорь пел: "Сон мне, желтые огни…", и я хотел послушать, но отключился, еще до припева.

18

Проснулся в обед. Спал бы еще, но рядом громко разговаривали. Спорили. Не вставал, приходил в себя. Голос Антона узнал. А вот Сергей. А где же Саша? Почему не слышно, как она смеется? Прислушался, но нет. Давно бы себя выдала, наверное, опять загорает? О чем это они? Поэзия?

— Нет, Сергей, — это очень классный поэт. Его сейчас все!..

— Модный, не значит классный.

— Сейчас, сейчас еще прочитаю… Вот стихотворение…

— Антон не надо! Не надо. Я уже сложил мнение — мне не нравится.

— Но почему?

— У тебя есть любимый стих этого автора?

— Нет. Я тебе объяснял, они все хорошие!

— В том-то и дело. Не бывает, чтобы все хорошие… Должны быть любимые и не любимые. У всех, без исключения: у поэтов, у прозаиков, максимум, — это процентов двадцать по настоящему стоящих вещей. У бездарей — ноль! Если нравится все, значит, ты ничего не понял.

— Чего не понял?

— Хочешь как все. Все носятся с каким-то "попсовиком", и ты туда же. Декламируешь, и сам не понимаешь, что. Главное — модно, всем нравится, ну я тогда, тоже… Никто ведь не догадается…

— Я не понимаю, про что ты?

— Надо иметь на все свое мнение. Правильное или неправильное, — уже другой вопрос, но свое, понимаешь?.. Нельзя быть прилипалой…

— Я прилипала?

— Некоторые люди — Антон, не искренни по отношению к самим себе. Надо понять, кто ты. Что любишь, и что ненавидишь. И вот, когда ты скажешь: "Вот это я люблю, а это нет… За эти поступки, я осуждаю, — этого человека, а за эти… наоборот…" Понимаешь?

— Сергей! — крикнул я из палатки.

— Да?!

— Ты нудный, Сергей! По-твоему, я не могу любить торт целиком, а только отдельные его кусочки!

— Ты можешь любить торт, но не можешь любить все кондитерские изделия, какие есть! Только часть, маленькую часть из них.

— Могу!

Давай сделаем так. Твой любимый поэт? Хотя и так знаю, что Высоцкий. Сколько у него стихов? Не знаешь. Больше трех тысяч. Сколько слышал? Сколько вспомнишь? Сто, двести максимум, и то не все нравятся, правда?

— Про поэтов я согласен, я только про торт спросил. Вот про торт, я бы с тобой поспорил.

В палатке душно. Солнце нагрело потолок и стену. Я поменял джинсы, в которых спал, на шорты. Они у меня такие веселенькие, с сердечками и губками. Больше ничего одевать не буду, позагораю. Вылез из палатки, зажмурился. Ярко. Люблю контраст. После такой холодной, мрачной ночи, столько света и тепла.

— Ах, хорошо!

— Смотрите-ка, кто выползло! Как минометное видение… Давай к нам. — Сергей позвал рукой. Я кивнул Антону: — Желаю здравствовать всем честным людям. — Посмотрел на Сергея. — Ну и ты, тоже можешь…

Направился к ним: — Чего это вы, с утра?.. — спрашиваю.

— Два часа дня! Садись, выпей с нами… — Сергей постучал по скамье, возле себя.

— Не хочу. Только протрезвел. Как здорово не пить! Как хорошо жить на свете!..

Набрал полную грудь воздуха: — Ах, еще бы курить бросить!

— Ну хватит уже — садись: покурим, выпьем…

— Ах, здорово! Ладно, побалдел и будет — наливай! Сигареты, есть?

Саша и Игорь читали на пляже. Подкрались втроем, схватили белоруса за руки и ноги, потащили в воду. Игорь, еле успел отбросить книжку:

— Куда?! Куда?! Куда?! Паспорт, в кармане… Ааа!

Игорь упал в воду, мгновенно перевернулся, уперся в песок ногами, прыгнул, схватил Сергея за голень и потянул за собой. Сергей потерял равновесие, но не упал; Игорь подхватил на руки, закинул на плечо; ноги белоруса, как лопасти гигантского миксера вспенили воду; как лось он ворвался в озеро и уже там, по пояс в воде, поднял над собой Серегу и забросил на середину Онеги. Ну, может не на середину, но метра на два точно. Быстро выбрался на сушу и побежал за Антоном. Не успокоился, пока всех не побросал в воду. Последней была Саша. И ей досталось, за компанию.

Вода нагрелась, вылезать не хотелось. Купались уже больше часа. Взяли лодку, прыгали в воду с нее. Двое приседают, третий становится на плечи, и отталкивается, когда те, что внизу, встают. В последний раз, получал такое удовольствие от купания лет в десять. Все стали глупыми и веселыми, стали беззаботными, добрыми стали, близкими. Может, я привык к ним ко всем, и уже лучше их понимаю… или все-таки… все-таки, дело только в ней, в ее улыбке, смехе? Не было бы ее, радовался бы я так, как сейчас?

Саша делала двойное сальто, неудачно прыгнула, сильно ударилась спиной о воду. От боли заплакала, и Сергей понес ее на берег. Я испугался, за нее, но… Ничего страшного, вот уже улыбается, помахала мне. Как бы я хотел нести ее, вот также как Сергей. Почувствовать тепло ее тела, запах мяты, прикосновение дрожащих рук. Я проводил их взглядом, а когда отвернулся, увидел, как внимательно за мной следит Игорь.

— Что Игорь? Что-то не так? — спрашиваю.

— Отчего же?..

— Просто, испугался за нее.

— Я тоже.

Скоро и мы вышли из воды. Саша уже не плакала, и я опять почувствовал тепло солнца, снова можно улыбаться, радоваться, жить.

— Больше не болит?

— Все хорошо Глебушка.

Лег возле нее.

— Дать полотенце? — предложила она.

— Так обсохну.

— А я возьму, — говорит Антон. Стал вытираться. — Ух, какой запах… Такой приятный, мягкий… Сашенька, оно пахнет тобой.

— Не ври — оно чистое.

— Не! Я в хорошем смысле…

— Эх ты — фетишист неудачник, — сказал Игорь. Сел рядом на песок: — Вытерся? Давай мне, я тоже хочу понюхать.

— Поздно, — сказал бородач. — Теперь, оно будет пахнуть настоящим мужчиной.

— Никогда оно уже не будет пахнуть настоящим мужчиной. Я, после тебя вытираться побрезгую.

— Зачем ты его обижаешь? — заступилась за Антона, Саша. — Он, между прочим, каждый день обтачивает ноготочки, и грудь бреет, скажи Антон? И от него дезодорантом пахнет.

— Кремом от комаров от него пахнет. И он не бреется, у него стригущий лишай.

— Правда?

— Ты видела, чтобы он брился?

— Видела. Он вот тут, на мостике сидел…

— Та… То он не брился, то… Трогать себя бритвой, еще не значит — бриться.

— Я каждое утро бреюсь, — возмутился Антон.

— Ты бреешь грудь каждый день? — спрашиваю. — Зачем?

— Так гигиеничней. И подмышки тоже, и…

— И даже так? Брови не выщипываешь? Губы не красишь?

— Кстати, у меня пропала помада, — сказала Саша.

— Это не я! — Испугался Антон.

— Есть такой термин, — сказал Игорь: "Латентный гомосексуализм".

— Антон! — из лагеря, окликнул Сергей. — Насос и мяч — где?

— В черной сумке.

— Где в сумке?

— Ааа… — Антон встал, посмотрел на белоруса: — Я не латентный…

— Я просто говорю, что есть такой термин, причем тут ты?

— Ну ты же, про меня, сейчас…

— Я за тебя, уже забыл давно… Нет, но если ты настаиваешь…

Антон раздосадовано махнул, пошел к Сергею.

— Зачем вы его обижаете? — грустно упрекнула Саша.

— Просто, пытаемся привить чувство юмора.

— Не надо, он отлично себя чувствует и без него. И вообще, будете обижать, поссоримся.

Потом играли в волейбол. Игорь с Сергеем, против нас троих. Почти все партии всухую. Они отказались от своих подач, уже откровенно навешивали, чуть ли не подавали мяч в руки, но и так мы не могли выиграть. Хотя, мне это не нужно. Мне больше не нужна победа, ни разу не послал мяч на их поле, всегда отдавал Саше. Зато, когда Антон забил гол, она так обрадовалась, даже в щеку его поцеловала. Почему так, ведь я "хожу королем"?

— Сашенька, а я забью — поцелуешь?

— Еще как!

И я начал играть всерьез. Так паршиво всерьез я еще не играл… Но к своему оправданию скажу, что поддаваться они сразу перестали.

Игорь подает, и из десяти подач, не беру ни одной. Я же стабильно посылаю мяч ниже веревки, или бью с такой дурью, что сам не могу предугадать направление. Мяч живет своей непредсказуемой жизнью. То его тянет в воду, купаться, то в лес по грибы. Мой последний шанс — четырнадцать один. Если я не забиваю, то подает Сергей, и на этом игра заканчивается.

"Великий мяч, бог всех мячей! Подари мне этот гол. Ты самый мудрый мяч на свете; ты летаешь высоко над нами; ты знаешь все наши слабости, тайны, грехи; ты спрятал в себе пустоту, чтобы они не набили тебя мусором; ты стал круглым, чтобы выкатываться из их черных углов; ты стал белым и они ослепли; ты покрылся кожей и им уже не найти тебя среди срубленных голов своих королей!(К чему, я это? Не важно — он меня понял) Воспари же в небо, стань вторым солнцем, новой вселенной, отдайся сути, разродись всем! Всем! Всем! Я дарю тебе свободу, а взамен-то прошу…"

И он взмыл, закрутился вокруг своей оси, и с какой-то горбатой невозможной траекторией пролетел над веревкой, вдруг набрал скорость, и ударился о землю с такой силой: что вздрогнула земля, ударной волной повалило деревья, на километры ввысь поднялся столб пыли и… Может, и преувеличиваю слегка, но гол я забил!

Саша выполнила обещание. А эти, конечно завидуют. Замерли, как столбы на фотографии. Только зря они так. Поцелуй мне не понравился. Не почувствовал того трепета, возбуждения. Скорее, что-то театральное, такой, бутафорский поцелуйчик. Стало неприятно, меня обманули, но все равно улыбнулся, поклонился, когда заголосили: "Ууууу!" и захлопали.

Через минуту — уже пятнадцать-два, и мы отправились в лагерь. Время полдника.

— Антон, а экскурсия сегодня будет? — спросила Саша. — Говорил, сегодня нас куда-то поведут?

— Сегодня Анатолий занят.

— А чем он может быть занят?

— Подожди, — сказал Игорь, — еще не все идолы готовы. Что-то где-то шлифануть, стомесочкой там… Новых, опять же должны подвезти. Только отлили — очень древние, тыщ десять до нашей эры.

— Я, что предлагаю, — сказал Антон. — Давайте перекусим, и сплаваем на "Велемоны". Это недалеко. Часа за три туда и обратно.

— А что давайте, — поддержала его, Саша.

— Это на восточном берегу? — спросил я.

— Да, их, практически, от сюда видно, они за островом, во — что слева…

— На веслах?

— А вот и нет. Журавлев дал бензина, так что, поплывем нормально.

— Не заведется, вода в моторе.

— Кто-то дрыхнет до обеда, а кто-то работает…

— Не заведется, Антон.

— Спорим.

— С тобой не хочу. А вот, честно, "хеменгуэю" с такого отношения. Вон — индейцев проспорил Игорю, и что?..

Но мотор завелся. Выплыли в начале шестого. Озеро спокойное, гладкое. На берегу остался Журавлев; махал нам на прощание. Крепкий старик. На дорожку мы так хорошо посидели. Водочки так… и за Сашей еще вино допили… И пиво. Много пива, еще и с собой взяли пак.

Не думаю, чтобы Игорь сильно хотел рыбачить, но взял спиннинг, и больше часа его не было. Только ушел и Сергей присоединился к нам, тоже так, по доброму… Так напиваться, за час, надо уметь. Давно таким не видел.

Пришел Игорь, принес двух окуней, небольших, с ладошку. Показал нам, и пошли с Сашей, отпускать. Издалека уже крикнул: — Да, и заканчивайте "ледовое попоище", плыть куда-то, вроде собирались!

— Мы готовы давно, — ответил Сергей. — Тебя ждали!

— Собирайтесь…

Разместились, немножко непривычно. Антон(опять в форме), как и прежде на штурвале, Игорь и Сергей на бортах: туда — ближе к носу, я и Саша в центре. Сергей взял фотоаппарат, фотографировал невесту, я рядом, поэтому все время в кадре. Только с нами двумя, уже пол сотни снимков. Игорь забрал фотоаппарат у Сергея:

— Давай я вас клацну… Сергей ниже… еще ниже… Антон, тебя не видно, приподнимись… вот, вот, вот… Ап! Готово!

— А ты? — расстроилась Саша. — Хочу фотографию с тобой.

— А мы попросим Журавлева, и он нас, всех, разом, того…

— Антон, что за "Велемоны", стоит ли?.. — спрашиваю.

— Я дам книжку почитать…

— Так, расскажи.

— Много лет назад, здесь было землетрясение…

— Присутствовал?

— Мне рассказывать? Сам вроде просил…

— Давай, давай…

— Четыре тысячи лет назад. Обнаружили двадцать пять признаков землетрясения. Люди покинули эти места — надолго. Эпицентром оказалось — урочище "Велемоны". Это уникальный природный памятник, и он неразрывно связан с древними поселениями "Пегремы". Благодаря открытию "Пегремского землетрясения", в отечественной археологической науке возникло новое сейсмоархеологическое направление, разработан секторно-графический метод, по фиксации развалов сосудов, для выявления направленного сейсмического удара. Успешно применен в разрушенных жилищах энеолитических поселений…

— Ты читаешь, что ли? — Повернулся к нему.

— Да.

— Саша посмотрела на меня: — А я слушаю, и с ума схожу.

— Рули лучше! В двух словах объяснить не можешь, что там?

— Подплывем, высадимся, поднимемся на гору и увидим разлом. Гигантская трещина, она расползается в разные стороны. Мы будем в самом центре: ширина метров сто и длинна пол километра. Здоровая такая, вам понравится.

— Другое дело. А-то устроил тут — секторно-графический позор.

— Зря. Тут интересно, вот послушайте: "Другая, мощная сейсмодислокация расположена в пятистах метрах к западу от береговой линии…", так, это не то… А вот — "Самообвал имеет форму трех террас, на которых залегают глыбы с разной степенью выветрелости. Такое строение позволило…"

— Стоп!

— Что случилось?

— Антон, друг, не делай так со мной! Я, человек, не для этого!

— Разве, не интересно?

— Не в том дело… Хочется ж самому прощупать глубину "выветрелости", понимаешь?

Не послушался, еще что-то читал, но я уже не слышал. Подумал, кажется, но вдруг явно почувствовал на спине, возле лопаток, Сашину ладонь. Испуганно оглянулся на Антона, но бородач увлечен чтением, ничего не видел. Ее пальцы нежно касаясь, очертили круг, стали грубее, настойчивее, и когда Антон перестал читать, пальцы с силой сжали кожу и ладонь вдруг исчезла; на лопатке, возле сердца вспыхнуло пламя. Саша отдернула руку, и вся отпрянула, отвернулась от меня. Больше ничего не слышу и не понимаю. Все, как в тумане.

Лодка уперлась в большие скользкие камни. Саша испугалась, что лодка порвется о их острые ребра. Но капитан сегодня — сама уверенность, лишь слегка приподнялась верхняя губа, обнажая рельеф искристых зубов, да глаза моряка сверкнули в оправе смелого прищура.

Антон сказал:

— Такую же лодку выставляли на стенде. Ножницы — рядом… Кто проколет — того и лодка. Бесплатно… Такая акция.

— И ты проколол? — спросила девушка.

— Это невозможно!

— Новый сверх прочный материал, — сказал Игорь, — ничего не боится, кроме воды.

Вылезли на берег. Я помог девушке подняться, довел до ровной каменной плиты. Подтащили лодку, привязали к камням.

Над нами скала, вокруг, огромные камни. Под ногами мох и целое море спелой колированной брусники. Все вдруг кинулись ее поедать, и я еле остановился. Брусника и пиво, не лучшее сочетание. Я знаю свой организм.

Ступал осторожно. И эти камни, я тоже знаю:

— Антон, как думаешь, тут есть змеи?

— Журавлев, за сорок лет видел один раз, километрах в двадцати отсюда.

— Блин, значит есть! — Запрыгнул на большой, не очень удобный камень. — Сашенька осторожней, здесь все кишмя-кишит змеями!

— Ой! — Тоже залезла на косую плиту. — Глебушка, ты видел?

— Анатолий видел двадцать штук, в километре отсюда. Сорок лет уже здесь не появляется.

— Очень ядовитые?

— Если долго варить, то не очень.

Игорь и Сергей полезли в гору. Из под ног посыпались мелкие камни. Если оступиться, или не удержать равновесие, то наверняка разобьешься. В скале расщелина, из которой растет ель. Если не разбиться на пути к расщелине, то ель добьет наверняка. Наивные думают, по дереву можно забраться на скалу. Но я, там никого не видел. Куда делись одичавшие, те, что не смогли спуститься?

— Давай за нами, — крикнул Игорь.

— Я не могу девушку одну оставить, ей и так бедной страшно.

— Сброшу Вам веревку.

— Не надо, Сашенька этого всего не любит!

Антон пробрался наверх каким-то другим путем. Там наверху, услышал, разговаривал с Сергеем.

Я слез со своего неудобного камня, взял из лодки пиво, пошел в гости к Саше.

— Ты, хочешь смотреть на разлом?

— Это интересно, но мне не нравится эта скала.

— А мне почему-то совсем неинтересно. Я наверное не люблю разломы.

— А что ты любишь?

Опять этот вызов. Как она это умеет. Сдаюсь.

Не стал долго смотреть в ее глаза, итак все ясно. Одной рукой коснулся чуть выше бедра, пальцы другой скользнули по шее, губы прижались к ее губам…

И я дрожу, и она дрожит, но больше не стесняюсь; ладонь уже на ее груди, сжимаю, не сильно, боюсь сделать больно. Такая, интересная манера целоваться. Ее язык не знает покоя; она будто лижет леденец. Вот он горячий, страстный трется об мой, хочет задушить; а вот он нежный, скромный, чуть касается кончиком, исчезает и снова появляется, но уже другой, опять горит, извивается, ласкает.

Она вдруг убрала мою руку, отвернулась:

— Все, больше не надо.

— Почему? — задал идиотский вопрос.

Повернулась ко мне. Посмотрела в глаза. Опять как-то зло, как тогда на часовне.

Отвел взгляд в сторону, трусливо так, отвел. Неприятный стал сам себе. Откуда эта неуверенность? Живет во мне какая-то паскудь, клоп какой-то по брюхо вгрызся, корни пустил, командует.

— Хочешь пиво? — Дернул за кольцо, зашипело, по рукам побежала пена. — О! Мужское, — говорю.

Даже не улыбнулась.

— Ты за что-то на меня сердишься? — виновато спросил у нее.

— На себя.

— Дурацкая ситуация. Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал, и я сделаю…

Саша погладила мою шею.

— Правда, уже готов сделать все, что попрошу?

Наклонилась, и поцеловала возле уха. Щекотно, слегка передернуло, по спине проехались зубчатые колесики.

— Ты отравишь моего отчима, ограбишь банк, и мы поможем одному хорошему человеку сбежать из тюрьмы.

Повернулся к ней. Хорошо, что опять улыбается. Два угрюмых человека, на таком маленьком камушке — это перебор.

— Еще раз — ограбить тюрьму, подыскать для отчима хорошего человека, и что?..

— Ты меня отлично понял — сделаешь?

Лег на спину, в ребро воткнулось острое, слишком длинный — голова неприятно откинулась, между лопаток хрустнуло.

— Конечно, — говорю. — А можно, я по дороге, еще, кого-нибудь убью?

Девушка спрыгнула с камня, шагнула ко мне, слегка боднула кулачком в грудь:

— Ты можешь быть серьезным?

— Сашенька, ты не физиогномист. Я, сама сосредоточенность.

— Мы договорились?

— Я сейчас в отпуске… Если попозже… У меня, и инструменты все дома.

Саша полезла наверх:

— Все ясно, с тобой мы кашу не сварим!

— Подожди Сашенька. Про кашу ты ничего не говорила! Кашу запросто!

Она остановилась на не большом уступе, задумалась, как карабкаться дальше.

— Нужна помощь? — спрашиваю.

— Какая от тебя помощь?

— Антон забрался как-то иначе, там, за теми сосенками должна быть тропа. Не иди здесь — упадешь!

Переживал, но она легко справилась. Не хотела меня слушать, но смирилась, пошла путем Антона. Осторожно обошла скалу, исчезла за очередным выступом.

Смял пустую банку, выбросил в воду, достал из пака другую — "Барон, незаметно нажирайтесь". Надо написать книжку: "Десять шагов на пути к предательству", "История падения, на пятистах страницах, или — как я стал мерзавцем!"

Скоро, в воду полетела еще одна банка, и еще одна, и еще… Потяжелел на полтора литра, парадокс, но мне легче. Теперь ясно, почему было так тоскливо: организму не хватало жидкости. Теперь, все в норме, все гармонично.

Почти час ждал внизу. Надоело. Пошел за ними. Ползу, цепляюсь, карабкаюсь, прыгаю. Вместо того, чтобы подняться по вертикальной стене, пошел в обход вдоль ельника, залез в березовую рощу, потом поляна, пролез под валежиной, поднялся на холм, впереди еще один, слева осинник и сосны, сосны, сосны… Так, где мое пиво? Вот оно. Без пива в лесу нельзя. Хорошо, что еще не заблудился… Оглянулся. Но плохо, что — уже заблудился. А если назад? Осинник, холм, вот рощица знакомая… поляна, тропинка — стоп. Тропинки не было. Протоптали, пока туда шел? Пойду налево, точно, вон ту ель помню… а вот тех кустов не было. Как, однако, тут быстро все меняется. Поляна, скала, заросли какие-то, так… А где мое пиво? Выпил? Всегда кончается в самый неподходящий момент. Как бы я смотрелся с банкой, возле той березы, и булыжник тот, тоже ничего, медведь — симпатяга. Медведь? Показалось? В ту сторону не пойду. Ерунда конечно, откуда здесь медведи, — не зоопарк же?

Если увеличить скорость — скажем, в два раза, то теоретически, найду их в два раза быстрее, чем… Поляна, дерево, дерево, дерево, стоп… А где мое пиво? А… Почему человек петляет в лесу? Левая нога короче, вот и петляет, — это все знают. Что если временно не пользоваться правой ногой? Нет, тогда я поскачу прямо, и углублюсь еще дальше. А так, длинная правая выведет в изначальную точку. В лесу главное, что? Чтоб без паники и компас… А если все наоборот?

Знаю — мох это Север… или Юг? И что это дает? Спасение рядом. Что я знаю про лес? В лесу нельзя сорить, нельзя шуметь, костры, тоже нужно тушить за собой…

Устал, сел в тени кустарника. Надо собраться с мыслями, перевести дух. Отдыхал, приходил в себя. Как я мог заблудиться? Я — человек, который знает про лес все.

Надо как-то выходить на людей? Что я буду есть? На ночь, наверное, буду делать шалаши? Стелить мох, укрываться еловыми ветками…

— Это так красиво! А тебе, лень два шага сделать! А я тебя ждала…

Саша сказала это скороговоркой. Вышла из-за кустов, сказала, и скрылась за деревьями.

— Аааа! Сашенька! — Подорвался следом.

— Чего ты орешь? Что с тобой?

— Ааааа…

Догнал ее, обнял, присел рядом, на траву.

— Ты чего?.. Черники хочешь?

Протягивает мне, горсть черных ягод. Не смог слово вымолвить, просто смотрел и улыбался.

— Аа-аа! — Девушка укоризненно покачала головой. — Мы тебя ждем, ждем, а ты здесь… Все, не дружу с тобой, и не ходи за мной… — Развернулась, и быстро пошла от меня, почти побежала.

— Подожди! Подожди! — крикнул ей. Побежал следом. — Сашенька, не иди одна, без меня заблудишься!

Догнал, пошел рядом.

— Сергей хотел нас сфотографировать на фоне… Там такой вид…

— Да?

— Да. Здесь правда эпицентр, земля раскололась…

— Да?

— Да.

— Сашенька, не беги так, пожалуйста.

Остановилась, говорит: — Хочу, чтобы ты это увидел?

— Что — это?

— Разлом. Ты сейчас поднимешься наверх, и посмотришь.

— Я?

— Ты.

— Наверх, — это, вот туда, куда, туда? — Махнул куда-то в сторону.

— Наверх, — это наверх! И если ты не пойдешь, я обижусь… уже навсегда…

— А можно, я пойду с тобой? Обещаю убить всех твоих родственников, а так же друзей, подруг и домашних животных. Возьми с собой. Я полезный…

— Нет.

— Сашенька, я не знаю куда идти, если честно — я заблудился.

— Не придумывай.

— Правда. Я час ходил по лесу, ободрался, устал, одичал. Не могу без людей, я забыл человеческую речь, заговариваюсь, не слежу за собой… не брею грудь и почти не пользуюсь косметикой…

Саша засмеялась: — Ты бываешь такой смешной…

Подошла, обняла, поцеловала. Не могу привыкнуть к ее импульсивности, но кажется, осваиваюсь. Прижал к себе. Поцеловал шею, подбородок, губы. Несколько минут блаженства. Но все закончилось резко, как в прошлый раз. Только теперь не злилась, наоборот стала улыбаться.

— Все, иди!

— Уже?!

— Наверх. Не заблудишся.

Сделала несколько шагов назад, подмигнула, пошла вниз.

— Сашенька! — окликнул я.

Остановилась, повернула голову, подбородок слегка подался вперед, глазки вопросительно округлились.

— Сашенька!.. Ты любишь Сергея?

— Да.

Проводил ее взглядом, несколько раз оглянулась, махнула нежной кистью, и не верилось в это последнее: "Да", и я, кажется счастлив; вены обжигал адреналин; слабая грудь болела, ей трудно удержать бешенное, залитое сладкой кровью, сердце. Но это быстро проходило, и вот уже расплата: пустота, стыд, раскаяние…

Наверху их не оказалось. Они внизу, в гигантской расщелине.

Красиво. Объем. Масштаб. Вот они — "Велемоны".

Когда-нибудь потом, придумаю себе воспоминания об увиденном. Один мой друг, несколько лет подряд не может отметить Новый год в кругу семьи, из-за командировок, но нашел выход. Перед тем, как выбросить елку(в двадцатых числах января), одевает детей в новогодние костюмы, себя осыпает конфетти, пластиковым дождиком и на фоне, той самой елки, делает несколько фотографий. Лет через пять у него уже будут идеальные воспоминания о Новом годе, которого не было. Так и я, смотрел кругом и ничего не чувствовал.

Спустился вниз по серпантину. Несколько раз тропинка обрывалась, но спуск легче, чем я думал.

Сергей фотографировал, Игорь лазал по отвесным стенам, Антон читал, лежа на плоском камне, рядом наполовину пустая (или полная, кому, как больше нравится) бутылка коньяка. К кому же присоединиться? Если бы у меня был фотоаппарат, или был бы я альпинистом, то конечно… все равно пошел бы к Антону. Есть в нем какая-то загадка…

— Наливай, — говорю.

— Здесь, это не принято. Мы, как древние Саамы пьем коньяк из горлышка.

Я сделал несколько глотков, закурил. Хороший коньяк, можно не закусывать, даже нужно. Как-то подарил отцу Сергея бутылку "Хеннесси" за двести долларов, а он стал закусывать селедкой…

— А вы тут, два часа сидите? — спрашиваю.

— Ты что? Мы тут все облазили… Такие кадры сделали. Сейчас Игорь залезет, скинет веревку, поднимет фотоаппарат и будет фотать оттуда…

— Зачем?

— Оттуда вид…

Игорь покарабкался по отвесной стене, держась на одних только руках; ногам зацепиться не за что. Засовывал пальцы в щели, подтягивался и опять искал, за что зацепиться. Добрался до маленького выступа, спустил веревку.

Антон допил коньяк, вылил последние капли на землю:

— Да, и это пройдет… Как верно, подметил Пушкин.

— Достоевский, — говорю.

— Что?

— Что сказал Достоевский? — крикнул сверху белорус.

Я задрал голову:

— Акустика… Все услышишь, да? Он сказал: "Красота спасет мир".

— Исторический казус! — крикнул Игорь. — Отдыхая в Переславле в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году Ф.М.Достоевский познакомился с известным лицедеем и бомбистом КрасОтой П.Д. Близкое знакомство, вскоре переросло в дружбу, и их часто встречали в казино или на процедурах. Павел Дмитриевич уверял Федора Михайловича в своей миссии. Теперь уже понятно, Федор Михайлович искренне верил — именно Павел Дмитриевич спасет мир!

Я посмеялся, но посмотрел на пустую бутылку и опять загрустил.

— Значит, все таки, наполовину пустая…

— Что ты говоришь? — Антон хотел читать свою книгу, но отвлекся.

— Не кажется ли тебе, что жизнь наша, подобна клейстеру в треснувшем сосуде? Сосуд, мы держим над головой, и липкая жидкость сочится из трещин, капает на волосы, заливает глаза…

— Однако ассоциации… — перебил Сергей. Он далеко, но слышимость здесь хорошая. — Ученые доказали: жизнь — набитый творогом носок. Мы держим его над сосудом с клейстером, и вот, только после этого уже…

— Не согласен, у тебя неверно соблюдена очередность. Так уже никто не делает.

— Я по другому не умею.

— О чем вы? — спросил бородач.

— О жизни Антон, о жизни…

Он задумался: — Вы совсем ничего не знаете о жизни… Я хирург, — сказал после долгой паузы. — Я даже спас нескольким людям жизнь… Но я не люблю людей… Зачем я стал врачом?

— Интересно, продолжай.

— У меня состоятельные родители. Даже очень. Но я таксую на "копейке", за копейки. Отец не хочет меня видеть.

— Так врач или таксист?

— Таксист. Уже четыре года. Сам по себе… ну и пусть! Я не видел их четыре года.

— Родителей?

— Пусть сам роется в кишках. Так и не привык. Мерзко. Мать звонила, говорит: "Приезжай. Поговори с ним", а я говорю: "Пусть перезвонит". А он не перезвонил.

— А ты?

— У меня тоже есть гордость.

Сергей подошел к нам, сел возле: — Чего замолчал?

— А ты говоришь, жизнь…

— Антон, за три года, ни разу не слышал от тебя слово — работа. То ты в Москве, в клубах каких-то, то в Карелии, то на Волге, то… На какие деньги?

— Есть тетка, дядя — брат отца.

— Вот видишь. Не так все плохо, оказывается, правда?

— Плохо. У меня было все. Трудно отвыкнуть. Но теперь я морской волк! Я капитан! И я могу выбирать!

— Отлично, — говорю. — Ты счастливый человек. Научился находить радость там, где…

— Да, — сказал он грустно, — я счастлив. — Вздохнул, посмотрел наверх: — А Игорь, обязательно разобьется.

До вершины ему метров десять, вниз падать, чуть больше. Специально выбрал самый трудный участок: стена гладкая, отвесная. Ноги Игоря болтаются над пропастью. Подтягивается на одной руке, замирает, вторая не спешит, гладит стену, пальцы нащупали выемку; переносит всю тяжесть тела на два пальца, подтягивается теперь на левой, и опять замирает. Наверное, профессиональные гимнасты, тоже могут, вот так, на одной руке — не знаю? Только однажды видел такое. Парень, тогда лихо крутил на турнике: выходы, солнышки, склепки, а потом сделал уголок (поднял ноги под прямым углом к туловищу), разжал кулак, повис на одной руке, и с большим трудом, но дотянулся подбородком до перекладины. Правда, он весил килограмм шестьдесят, а Игорь больше сотни.

Какая чудовищная сила в руках. И страшно и красиво и… Даже Сергей не смог скрыть восхищения: глаза загорелись, весь напрягся, вытянулся, как нить воздушного змея в сильный ветер.

— Вот так и в детстве, — говорит. — Думал, можно научиться, но… Тридцать раз я подтягивался в десятом классе, а он…

— А он?

— Больше ста.

— Не бывает такого.

— К сожалению бывает. К сожалению — потому, что, много шишек набил, пока понял: "Что позволено Марсу, то…"

— Ты никогда не рассказывал о нем. Почему?

— С ним все непросто… С ним всегда тяжело. Его бывает слишком много. Думаешь, даже иногда: может, лучше бы его не было совсем?.. А в другой раз… Знаешь, не могу себя представить без него… Я был бы другим. Я был бы не я.

— Расскажи. Какой он?

— Всегда одинаковый. Все люди разные, а он одинаковый. Я расскажу, как-нибудь, потом.

— А Саша? Расскажи про нее.

— Если бы мне кто-нибудь, про нее рассказал…

Сергей ухмыльнулся, погрозил белорусу кулаком. Игорь на самой вершине, поднял руки вверх, пальцы показали римскую пятерку, победа — "Виктори". Разлом наполнился раскатистым: — Э-ге-ге-гей!!

Когда вернулись, было еще светло. Все вдруг перевернулось кверху дном: Игорь пошел спать, Сергей взял гитару, чего-то там завыл, Саша, вместо того, чтобы заняться ужином, стала разводить костер, а мне что делать? Гречку варить? Я, человек, не для этого.

— Сашенька, так кушать хочется, — говорю.

— И не говори Глебушка, так хочется…

— И что же нам, теперь делать?

— Ну, ведь это же не честно, — спел Сергей. — Ты готовь, с нас будет песня. Мы же — это не умеем! Мы от голода немеем…

— Нет ребята, сегодня ваша очередь.

Сергей продолжал:

— Как сказал Наполеон, приготовь-ка нам бульон.

Саша задумалась, и в ответ: — Просит, фройлена Жюстин: "приготовьте сами — блин!"

Первое, что пришло мне в голову: — Как сказал кореец — Тхе: "Мы сегодня, не в духе!"

— Жив китаец Чу-вай-конг, приготовьте макаронг, — парировала она. — Принцу Аль Джамул Кашионку бросьте в макаронг тушенку.

— Ха-ха-ха… Серега, ты смотри, какая умница. Сашенька, давай еще! Одновременно, можешь чистить картошку.

— На сегодня рабство отменяется. Как сказал Лукум Рахат: "Шпрехен зи матриархат".

— Класс! Сашенька, да ты ж поэтесса… Да мы с тобой, такие стихи забабахаем!

— Стихи — хорошо, но как, насчет, поесть?

— Хорошо солнце, я приготовлю. Но если, будет невкусно…

— Не бойся, я буду руководить.

— Где у нас картошка?

— Под столом.

— А, вижу. Я сделаю суп из рыбных консервов — хочешь?

— Очень.

Набрал картошки, сел напротив Саши, принялся чистить.

— Мой друг — художник, давал интервью одной газете. Были такие слова:

"Я давно себя нашел.

У меня все хорошо.

Я рисую и пишу.

С помощью карандашу".

Сергей положил гитару на скамейку. Говорит:

— Идеальная рифма, для меня, или даже не рифма… Обожаю в стихах фамилии… — "…особист Суэтин, уже давно приметил", "Опять, Пача подвел потерей роту", или… Вообще Сашенька: "Жив китаец Чу-вай-конг, не сыграть ли нам в пинг-понг" — это прекрасно! Но, есть нюансик. Бриллиант надо правильно огранить. Лучше, чем шансонье в этом смысле, конечно… Не нашел он рифму, на слово — бывает, и вставляет прямо в центр этого роскошного колье, рубин. Например: "Я иду, избит и грязен, помоги мне одноклассник Колязин", или: "Менты избили пацана, по приказу опера Головина". Идеальная рифма — уже граненый алмаз, выглядит так: "Я иду, избит и грязен, помоги мне одноклассник Колязьев". Чувствуете разницу? "Менты избили пацана, по приказу опера Головиной".

— То есть, идеальная рифма, — отсутствие рифмы?

— Идеальна рифма — почти рифма. Если уж решил вставить фамилию, не стесняйся, чего уж там, пусть все видят. Истинных поэтов пока мало, но мы уже поднимаем мятежные головы…

Чистил картошку больше часа. Уничтожил половину запасов; увесистые бесформенные булыжники, в руках мастера, превратились в симпатичные теннисные шарики. Саша не выдержала:

— Дай сюда!

— Нет. Если я берусь за дело, то довожу до конца.

— Ты победил… Я сама приготовлю… Ужас… Откуда в тебе столько жестокости? Тебя в детстве били картошкой?

— Я не повар, я скульптор. Аппетитной формой, я компенсирую нехватку белка.

— Вот этими — голубиными яичками?

— Вода кипит… Давай сюда… — Бросил картошку в воду. — Так… морковка… А где открывалка?

— Тебя просить, лучше самой все сделать… Отойди от плиты!

— Это, когда я уже все приготовил… Нет уж…

— Уходи! Третий лишний, оставь меня наедине с кастрюлей.

— Вот как?!

— Если хочешь, почисть — вот — луковицу.

— Какую ты хочешь, чтобы я придал ей форму?

— Так, дай сюда!

— Нет, я сделаю!

— О! Наточи нож… и этот. Их два, оба тупые…

— А точилка?

— Нету. Один об другой, смотри… раз-два, раз-два…

— У тебя, так хорошо получается.

— Наточишь?

— Сашенька, я по образованию…

— Тогда иди мой сковородку!

— Ммм… так, дай ножи…

Сергей все это время усиленно расстраивал гитару. Добился своего, отнес инструмент в палатку. Вернулся:

— Давайте сковородку… Что еще?..

— Чашки, ложки — сгребай со стола, не видишь что ли?

— А моющее?

— На берегу… полно моющего.

— Как? Сковородка жирная: песком не отмоется.

— Я же как-то мыла…

— Кстати, я по образованию тоже…

— Сережа — назвался груздем…

— Я не назывался. Глеб, я назывался?

— Он мухомор, Сашенька.

— Он боровичок. — Она сделала шаг к Сергею, поцеловала в щеку:

— Все, иди.

Обрадовался, что останемся наедине, но не успел уйти Сергей, как появился Антон. Уставший, угрюмый сел в углу стола.

— Что с тобой? — спрашиваю.

— Без трех минут девять, а мы еще не ели.

— Как так, только две минуты назад было без пяти… и уже без трех?

— У меня часы идут точно! — Разозлился бородач.

Саша успокоила:

— Антоша, не злись так, сейчас поедим.

— Просто уже без трех… Ну ладно…

Я засмеялся, Сергей потащил посуду на пляж, по дороге хихикнул.

Говорю:

— Как сейчас помню… В прошлую пятницу… Проснулся в семь четырнадцать. Уже в восемь девятнадцать (по Московскому) смаковал в "Аппетитном" бифштекс, конечно с луком. Секундная стрелка отсчитала еще сорок пять делений, когда принесли счет, на тонкой желтой бумажке с двумя поперечными линиями. Чай, в восемь двадцать пять: на серебряном матовом подносе в форме сердечка. Без пяти десять, — по тротуару велосипедист, в красных шортах, и синем шлеме. Через минуту тридцать семь, скрылся на углу "Ленина" и "Гоголя". Десять семнадцать — Площадь Маяковского, фонтан, голуби, запах пирожков. Мимо — "Фиат", номер — четыре единицы и семерка — окна тонированные. Двенадцать тридцать пять — орбит с ментолом. Без двух час — выплюнул. Тринадцать десять — стою на красном, девушка в очках, заколка бабочка — раздает визитки: "Похудей навсегда. Телефон: четырнадцать семнадцать восемьдесят пять". Нет, кажется: четырнадцать восемнадцать семьдесят пять. Семнадцать тринадцать — звонит мобильник, высвечивается номер…

Продолжал бы еще, но в палатке застонал Игорь. Протяжно, жалобно. — Разбуди его, — попросила Саша. — В прошлый раз, тоже так…

…дернул за пятку: — Игорь, пора в школу.

Проснулся, опять всего колотит, посмотрел на меня, кажется, не узнал: — Что? Куда?

— Подъезжаем уже! Сдавай белье и выходи…

— А… Ты сказал: "пора в школу"?

— Приснилось тебе школа, видишь, как трясет. К доске, что ли вызывали?

Игорь приподнялся на локтях: — Я сейчас выйду…

— Спи, если, что я разбужу. Вид у тебя, так себе…

Через минуту вышел: — Доброе утро.

— С Новым годом, — говорю.

Белорус улыбнулся, пошел к озеру. Хотел уже идти за ним, но услышал голос Сергея. Вспомнил, он же сегодня посудомойка.

— Сколько уже не спит? — ни к кому не обращаясь, сочувственно спросила Саша.

— В Питере спал. У Сергея, как приехал… и все.

Захотелось курить.

— Без меня, ничего не ешьте, — говорю. — Пойду, помогу Сергею.

Распечатал новый блок, пошел на пляж.

Сергей встретил радостно:

— О! Помощник идет!

— Не-не, я сегодня ужин готовлю, во — Игоря проси.

— Да Игорь… — Сергей расстроено посмотрел на белоруса. — Проснуться никак не может.

Игорь нас не слышал, стоя на четвереньках, опустил голову в воду, и так больше минуты. Не шелохнется. Я закурил, подкурил Сергею, воткнул ему в зубы сигарету, руки жирные, в песке, сам взять не может.

— Что с ним?

Сергей пожал плечами.

— Он ночью плавал на тот берег, — говорю. — Я еле успел…

— Тонул?

— Еще немного и…

Цвет лица у Сергея стал белым как бумага. Я не ожидал такой реакции:

— Ты чего друг? — спрашиваю. — Все уже в порядке. Мы же вернулись…

— Поэтому вы были мокрые? Все правильно.

— Не расстраивайся так.

Сергей опустил глаза, скрипнул зубами. Разозлился. Потом встал и силой швырнул сковородку в воду. С шумом скользнула по поверхности; в небо взлетела стая белых брызг; черный чугунный бок махнул на прощанье; вода сомкнулась и больше ничего; Онега поскупилась даже на круги, желчно затянула обрывистой рябью.

— А я спал!

Сергей нервно улыбался.

— А чем бы ты помог?

— Ты же помог. Что ж ты делаешь, скотина! — крикнул белорусу.

Игорь вытянул голову из воды:

— Ты это мне?

— Зачем Игорь, что опять?..

— Голову мочу… Что?

— У тебя и так водянка мозга! Сушить пора! — крикнул зло, сплюнул, пошел в лагерь.

Игорь посмотрел на меня: — Истерика какая-то, чего он?

— Я рассказал ему…

— Что рассказал?

— Как ты тонул… Не надо было, да?

— Сказал и сказал.

— Ну извини.

— Ладно. Он сковородку выбросил?

— Да. Старая уже была, — говорю. — Поломалось в ней что-то, скрипела все время, на нервы действовала.

— Монолитная вроде была…

— А запах…

Игорь вышел из воды, собирает разбросанную по берегу посуду.

— Оставь, — говорю. — Я домою.

— Переоденусь.

— Давай.

Игорь ушел, я принялся начищать жирные миски. Думал, будет проще: песок хорошо счищает накипь, а вот жир… Не люблю мыть посуду. Всегда мыла Маша. Сначала из-за этого ругались, но отстоял свое мужское достоинство. Зато я мыл полы, и готовил по выходным. Супружество требует компромисса. Как низко я пал. Я мыл полы… да-да! Я — "человек, который вращает сферами!" — и на самое дно. Я рыскал в трущобах семейного благополучия: протирал монитор телевизора, выставлял бокалы в сервант, поливал цветы и кормил хомячка. Стыдно, стыдно… Подумать только — я выносил мусор. И сейчас это делаю, но совсем иначе, с гордо поднятой головой. Вернулась былая стать, косой саженью раскинулись удалые плечи; лихо заломлен молодецкий чуб, смелый, напористый голос пленит неискушенных деревенских барышень и видавших виды посетительниц престижных Губернских салонов.

Как же так вышло? И мы с ней хорошо жили, не помню, чтобы ссорились. Говорят: любовь через три года проходит, остается привычка, люди устают друг от друга, выговариваются… Ничего этого не было: только ее хотел, только о ней думал, ни разу не изменил. Ни разу! Не верите? Хорошо. Только один раз изменил, от силы — два.

19

Дима серьезно раскрутился в девяностых. Недвижимость — небольшая часть его бизнес империи. Кода появился я — этого направления еще не было. Пришел как наемник, со временем стал вторым человеком в компании. Но мы росли, развивались, появились новые люди, неплохие были, и талантливые и трудолюбивые, но мне то, что до них? Ведь я пришел раньше. Так, слегка стали теснить, но у меня уже были свои планы. Уже знал, чем хочу, и буду заниматься. Записался на прием к Дим-Димычу. У меня был идеальный "бизнес план" (Правда тогда мы с ним серьезно пролетели — первый блин… Зато потом…) Димон, или кто-то другой, тогда было все равно. Но зная мою хватку, он думал не долго. И началось, и закрутилось. Это мое направление, сам пробил, выстрадал, построил. Никого Дима не брал в долю, но меня взял, чем-то понравился. Моя только четверть, но мне хватало.

Ему тогда исполнилось тридцать семь. Второй раз, он пригласил меня на свой день рождения. Конечно, мне это льстило. Что же я подарил? Сейчас и не вспомню.

Всегда отмечал дома. У него большой дом за городом, гостей собралось человек сто, потом бывало и больше.

Маша — младшая сестра, разница у них пятнадцать лет, есть еще средняя — Лида, она у него любимая. Лида добрая, ветреная девушка, вышла замуж за военного, родила девочку, и ушла к другому, потом еще к одному, и еще… Наверное, сама уже не помнит сколько их было. Дима жалел ее, подсовывал богатых женихов, но она долго с ними не могла. У нее патологическое влечение ко всяким неформатным личностям, преимущественно подонкам и отбросам общества, с ними кстати, она тоже долго не выдерживала… Как-то Дима говорит:

— Глеб, приглядись к моей Лидочке…

— Я ей не понравлюсь, — говорю. — У меня даже судимости нету.

— Дело поправимое…

Маша только закончила учебу, училась в Москве, этим летом вернулась в Питер. Она жила с родителями в центре города, а Лида с братом и его семьей. Так удобней, ее дочка и дети Димы примерно одного возраста. В школу не ходили, их учила гувернантка.

Машу заметил сразу. Высокая сероглазая блондинка, выделялась красотой даже среди юных модельных девочек, спутниц друзей и деловых партнеров Дим-Димыча. Мужики, почти все "прошлогодние", а девочки все новые.

Я не знал ее. "Очередная однодневка, думает, схватила удачу за задницу. Куда они потом деваются? Где тебя искать через год девочка — Архангельск, Красноярск, поселок "Северный"?"

Весь вечер смотрела на меня. Я демонстративно не замечал, но следил все время, высматривал, с кем она? "Ну, покажись, толстячок". Я бы не подошел к ней. В том году приударил за одной, потом был неприятный разговор с Димой. Аргументы, более чем… Босс прав — все эти люди, так или иначе, связаны с криминалом, зачем играть с огнем?

Она подошла сама:

— Можно сесть рядом?

Подвинул стул, и повернулся к соседу справа.

— Бах! Бах!.. — возбужденно орал пьяный сосед, здоровяку, что напротив. У обоих кисти синие от татуировок (уже позже, познакомился со здоровым — не глупый, начитанный оказался, занимался пельменями — даже получалось) — Мимо! Мимо… А эти шмалят!.. Выстрел — утка, выстрел — утка! Не понял! Да шож такое?!

Сосед вдруг замолчал, повернул ко мне голову. Стал рассматривать. Внимательно. Я улыбнулся, смущенно, опустил взгляд, повернулся к девушке. А она на меня в упор, не моргала даже. Передо мной тарелка, в ней что-то лежало; взял нож сосредоточенно разрезал, это "что-то", на мелкие кусочки.

Сосед опять, закричал, но я уже не смотрел на него: придумал куда деться: у меня в тарелке спасительное нечто.

— Будете, это есть?

— А что?

— Знаете, что это?

— Трюфель?

— Нет. Но, если с философской точки зрения…

— И что же это, по-вашему?

— Сигара. Я видела, она упала, в грибной соус… Видите, вот эта твороженная масса?.. Ее курил, вон тот симпатичный парень… Видите танцует с курносой дурнушкой в парике?

— Вы про того толстяка и милую девушку, со славным носиком и прекрасной фигурой?

— Но она в парике, с этим согласны?

— Ну и что?

— У меня волосы свои, видите, какие шелковые.

— Да? А похоже на парик.

— Чего же не идите свой трюфель? Кушайте! Это вкусно…

— С вами поделиться?

— Спасибо. У меня аллергия…

Получилось шесть кусочков. Ну что, думаю, есть или?.. Если бы не этот вызов в ее глазах, нет — отступать было нельзя.

Хотел проглотить сразу два, не вышло, поперхнулся, пришлось долго пережевывать. На девушку старался не смотреть, чтобы не вырвало. У нее лицо, будто жует она, а не я.

— Ну как?

— Повар — свинья. Недоперчил. Лимонад подайте, пожалуйста…

— В горлышке першит?

— Просто, хочется пить.

— Возьмите сами.

— Что с Вами? Уже догадались, что не в моем вкусе?

— Вот как?

— Вас как зовут?

— Вы неприятный тип.

Дотянулся до лимонада, налил себе:

— Вы будете?

— Да.

Поставил перед ней бутылку: — Угощайтесь.

— Хам. Ты знаешь, кто я?

— Только хотел перейти на ты.

— Думаешь, — одна из этих?..

— Где-то видел тебя… Из обслуги что ли?

Проглотил, не жуя еще один кусочек, запил.

Разозлилась, глаза прищурились:

— Надо же, какие мажорики пошли пижонистые! Или ты так — очередной холуек?

— Последний кусочек — точно не будешь? Смотри… в Улан-Удэ такого нет. У тебя на когда билет?

У нее получилось. Зацепила.

— Ты не засиделась? — продолжил я. — Наверно уже ищут? Надо же отрабатывать…

— Хочешь, расскажу как ты умрешь?

— Сначала заведующий алко-диспансером, теперь ты туда же, ну-ну, расскажи — интересно…

На плечо упала чья-то тяжелая рука, блеснули знакомые перстни.

Дима:

— Спасибо за подарок, я приятно удивлен.

— Все, что мы отдали — наше. Сергей Довлатов.

— Это не его слова, но… Я присяду рядом…

— Давай-давай…

Взял стул, сел между мной и девушкой, но так, что мы видели с ней друг-друга.

— Я ждал от тебя поздравлений. Ты говоришь, такие красивые тосты…

— Выпихнули из очереди, слишком много желающих.

— Вина, немного плесни…

— Белого?

— Нет… вон того… да-да. И себе… Говори.

— Желаю… желаю… всего, что уже пожелали… но в стихах!

— Это все? А конкретней…

— Запросто… Сейчас…

— Лидочка, весь вечер про тебя спрашивала: "Где наш Глеб? А не скучает он там один?.." Чует мое сердце, что-то будет… Ну давай, за тебя Глеб!

— С днем рождения! — говорю.

Выпили.

Дима задумчиво:

— Эх… девушки, девушки, как ранимы их сердца… А с моей младшей сестрой, смотрю, уже познакомился?

— Сестра?

— Да. В том году ее не было, болела. Чем ты болела, Маша?

— Гриппом.

— Она болела гриппом. Рассказывает. Любовь там наверное у нее, ну ничего… Мы найдем нормального, солидного… На фиг этих гопников Московских, да?!

Дима провел рукой по ее волосам, ей не понравилось, отдернула голову, отодвинула стул.

— Моя строптивая сестра. Знаешь, как люблю ее!

— Значит, это Маша?

— Да. Вы так увлеченно о чем-то… Думал, познакомились… Маша — это Глеб. Славный парень — авангард моей армии. Если когда-нибудь, мне понадобится рука или почка, первым, кого возьму в доноры, будет — он.

Маша — мне:

— Ты отдашь ему свою почку?

— Ну… может, не всю… Часть какую-то… на время…

— Отдаст, отдаст Машенька, не сомневайся. Скоро Глеб станет членом нашей семьи.

— Вот как? Лидин жених? Очередной…

— Да. Как он тебе? Скажи хорош!..

— Мне не нравится.

Я расстроено покачал головой. Дима оценивающе оглядел с головы до ног, будто впервые видит:

— Почему?

— Смазливый, непутевый какой-то, желудок, наверное, больной — ест всякую дрянь.

— Это все?

— Хамоватый он… Весь из себя… Не люблю таких.

— Ну и хорошо, тебе за него замуж не выходить! Ой Лидочка! Иди к нам!

Лида уже давно ходила кругами, все ждала, когда Дима позовет.

— Привет Глеб.

— Привет.

— Чего сидите, почему не танцуете?

Дима встал, потащил еще один стул:

— Сейчас, все пойдем танцевать… Садись пока, вот сюда. Смотритесь обалденно! Куда собралась?! Сядь! Посиди с нами, поворкуйте — голубки.

В нашем углу стало тихо. "От меня, наверное, чего-то ждут"?

— Как жизнь, Лида? — спросил я.

— Хорошая. А у тебя?

— Ты знаешь?.. Тоже…

— Как… тебе, сегодня у нас?

— Необычно. Стол такой богатый. Трюфеля, особенно удались.

— Трюфелей не было, Глеб, — сказал Дима. — Но спасибо. Я, меню, всегда сам…

— Значит, не было. Я так и думал…

— А это моя сестра. Как она тебе? — Продолжила светскую беседу, Лида.

— Она мне очень нравится.

— Больше чем я?

— Я ее люблю.

— Любишь?

— Глеб! Глеб! Глеб!.. — Дима постучал ладонью по столу. — Ты чо-то все не-то говоришь… А как же..? Нехорошо…

Так она еще не улыбалась.

— А я тебе нравлюсь? — спросил я у Маши.

— Нет. Ты ей не нравишься! — возмутился Дима. Крикнул ей: — Иди отсюда — пигалица, не видишь, серьезный разговор!

— Не обзывай ее, она хорошая, — попросил я Диму.

— Я сам решу, как ее называть.

— Больше, не будешь ее при мне, так называть.

— Не зарывайся, Глеб!

— Так, все я пошла, — сказала Лида. — Я хочу танцевать!

— Сидеть! Зараза! Это мне надо? — закричал Дима.

— Ну, так что? Нравлюсь я тебе? — повторил свой вопрос.

— Нет! Нет! Нет! Не нравишься! — настаивал Дима.

— Очень нравишься! — сказала она.

— Может, это любовь?

— Да — любовь.

— А так бывает?

— Нет.

— Значит, точно она! — говорю.

— Глеб, а ты не боишься?

— Чего мне боятся?

— Он тебя уволит.

— Уволю! Уволю! Правильно! Уволю!..

— Не уволит. Дим-Димыч у нас человек дела.

— На роботу можешь не выходить, — прошипел Дима.

— Хочешь танцевать? — спрашиваю.

— Хочу.

— Пошли.

— Уволю. Уволю. Уволю…

Взял ее за руку, и мы пошли танцевать. А все таки интересно "Идти завтра на работу или?.." Нет, придется поработать. Позади причитал Дим-Димыч:

— Сволочь какая. Но отчаянный… За что люблю его… Ну иди ко мне, дурочка.

Лидина голова уперлась в Димино плечо: — Непутевая ты у меня, глупенькая…

Тогда я жил с родителями, с мамой и отчимом. У отчима своя большая квартира, но я не хотел туда. Жил с ними, и кормили и обстирывали, и с отчимом я подружился… С ним и в спортзал — футбол, тренажеры, и в кафе — коньячок, кофе, и дома в карты, до утра…

Через неделю, после дня рождения переехал. Мы с Машей стали жить вместе. Самое счастливое время, когда люди только узнают друг друга. Разница у нас три года, но рядом с ней чувствовал себя стариком. Веселая, наивная, энергичная — ворвалась в мою размеренную, устоявшуюся жизнь. И мне это понравилось. Ни дня покоя, всегда: театры, клубы, путешествия… Ее надо было хорошенько выгулять, и я старался, изо всех сил. Во всем потакал, баловал, и казалось мало, хотелось еще, еще… Не когда ее не обижу, говорил себе, не расстрою, она всегда будет улыбаться… Я неплохо зарабатывал, но наш медовый месяц, превратился в медовый год. Объездили всю Европу, и из Южной Америки уже поглядывали на Азию. Я влез в долги, но останавливаться не собирался. Пришлось продать свой любимый "Ровер", пересел на старенький "Опель". Продал дачу, гараж, и все равно не хватило. На обратную дорогу из Мальты, пришлось одалживать у отчима.

На этом наши путешествия закончились. Но потребность в них, отпала сама собой. И стоило тратить столько денег?..

Сергей купил домик, под Новгородом, триста километров от нас, совсем недорогой. Лес, река, грибы, рыбалка — отлично. Все свободное время, все праздники — там. Мы оккупировали его дачу, хозяйничали, как хотели: построили баню, посадили деревья, разбили огород. Сергей не был против, даже нравилось, что дом не пустует, сам появлялся редко, а со временем совсем перестал приезжать. Работал без выходных, с шести утра до десяти вечера: на дачи, на хобби(катался на Кайте), на личную жизнь, ни на что, времени у него больше не было. Последние два года виделись раза три, и так — мельком в городе.

Жизнь вошла в колею, все стало на свои места: робота, дом, дача, робота… Три года — как один день.

Как-то Маша сказала, что хочет ребенка, и я испугался. Я любил ее, сам хотел детей, и только от нее, но куда ей… Сама еще ребенок. Я сказал: к этому разговору мы вернемся, через два-три года. Ночью, услышал, что она плачет. Обнял:

— Машенька, нам надо поговорить.

— Ты злой, ты не любишь детей…

— Не надо так, зачем ты?.. К таким вопросам, надо подходить серьезно…

— Это как?

— Это жертвы.

— Перестань. Он будет. Такой маленький, крошечный…. Вот представь…

— Ты меня не слышишь.

— Права мама…

— О! Расскажи, лучше, про маму… Любопытствую…

— Какие жертвы, Глеб?

Машенька плакала взахлеб, я включил торшер, погладил ее волосы:

— Маленькая, перестань, что ты?

— Какие жертвы?

— Мне пройдется бросить курить…

— Я согласна… Это все?

— Нам придется бросить пить.

— Я не пью.

— Отлично, опять все мне.

— Ты тоже не пьешь.

— Наивная, маленькая, девочка, даже не представляешь себе величину ответственности…

— Назови причину, хоть одну…

— Причину?!

— Да!

— Хорошо! Ты..! Дети — это… Когда я, еще… даже раньше… Головная боль человечества… понимаешь?

— Причину назови.

— Причину?

— Да.

— Хорошо!

— Чего молчишь?

— Думаю, с какой причины начать.

— Ты меня не любишь! От любимых женщин хотят детей.

— Я хочу, от тебя детей, много детей… И я люблю тебя.

— И что?

— Маша, я задам вопрос, ответь только честно… Это будет плохой вопрос, но я задаю его себе… Часто задаю… В этот мир придет человек, в мир бездарностей и холуев. Он придет, прилетит к нам звездой, и его начнут сжимать, пилить, шлифовать. Грани сотрутся и звезда станет, монеткой, маленькой, серенькой, плоской монеткой. Хитрить, подстраиваться, унижаться, и закрывать глаза, всегда закрывать глаза, потому что смотреть — больно. Научится ходить мимо чужой боли, а иначе станет самым несчастным на земле.

— Что ты такое говоришь?

— Это было в Чите, в аэропорту. Мы встречали папу. Мне десять лет, темно; я сижу в машине. А перед входом в аэропорт лежат трое. Одного запомнил, он ко мне лицом, на нем зеленый пуховик… такой, с кубиками… И люди, человек пять — шесть, две женщины среди них, точно помню… Бьют ногами… тех которые лежат. Долго бьют: минуту, две, отдыхают и опять бьют. А те даже лиц не закрывают, может, умерли уже… Выходит компания, из дверей, тоже — пять-шесть человек, может, думаю — заступятся? Нет. Тоже принялись бить. Тяжелыми ботинками: всмятку, в мясо, понимаешь?.. У одного в руках, бутылка пивная… так, просто вспомнил. Это люди — Маша. Люди. Десять, может их пятнадцать человек было, и что не одного нормального? Каждый… И каждый, в лицо ж гад метит! Кто они? Как они так, подобрались, в одну компанию?.. Все же подонки, как такое может быть? Это — люди, Маша. И я должен отдать им своего ребенка?.. А если он, станет, таким же как они?

— Ты не рассказывал… Зачем же ты врал? — "Через три года". Ты же совсем не хочешь…

— Мне нужно подумать.

— У тебя комплексы, а ты врешь про ответственность.

— Не будет театров — будут сОски, не будет ресторанов — будут подгузники и бессонница. Желтуха, ветрянка… "Маша, нас опять вызывают в школу!", "Ваш сын курит на переменах", "Мама, я беременна!", "Глеб! Она не отсталая — просто она флегматик".

— Я хочу спать.

— Машенька, согласись, что пока мы к этому не готовы…

— Выключи свет. Я буду спать… Нет, убери руки, я не хочу… В этом больше нет смысла.

— Как нет? Совсем нет? И что же мне теперь делать?..

Маша стала отдаляться от меня. Из отношений ушло тепло. Чувствую, как теряю ее, и ничего не могу поделать. В постели стала холодной, равнодушной. Я целую, она не отвечает, обнимаю, а она смотрит куда-то в сторону.

— Маша, если хочешь, ребенка, то давай заведем. Давай.

— Я уже не хочу. Ты прав, ты всегда прав…

— Ты любишь меня?

— Любви нет, — это выдумка, химические процессы головного мозга…

— Ты любишь меня?!

— Я не знаю, отстань…

Вот так, на голом месте. Взяло и рассыпалось. "Все вернется, все наладится, — успокаивал себя, — у каждой семьи бывают кризисы. Вот появится работа… интересная, увлекательная робота, и…"

Маша вышла на роботу, все стало еще хуже. В день мы могли быть вместе час-два, и ее это устраивало, меня — нет. Пол года жил с ощущением, что живу один; даже привык к одиночеству, смирился с ним. Одни выходные она в гостях у матери, другие на роботе, потом в Москву навестить больную подругу… Если не считать время на сон, за шесть месяцев провели вместе часов пятьдесят-сто.

Все очень просто. Не думал, что такое произойдет со мной, таким: умным, красивым, веселым, добрым, внимательным… — Так ему и надо гаду, в другой раз будет знать!

Хотел забрать ее после роботы, когда парковался, увидел, как Маша садится в джип; он ждал ее у обочины. Меня не увидела: не говорил, что приеду. Номера у машины Московские, парень, что за рулем, не местный, стало ясно по тому, как неуверенно ехал по улице, становился не в те ряды.

Не рассчитал со светофором и потерял их. Час ездил по городу, объехал все наши места, все кафе, все рестораны, нигде их не было. Остановился в парке, у моста, просто отдышаться, прийти в себя. Сзади припарковался джип, как не удивительно — тот самый. Маша не узнала нашу машину и в этот раз, просто не обратила внимания.

В парке — пруд с утками. Грязная вода отражала унылый вечер, унылые черные деревья, унылые тусклые фонари, унылых уток, унылого меня, унылую парочку, что сидела под унылой матерчатой крышей летнего кафе.

Хотя, парочка, кажется, не такая уж и унылая.

Я сел рядом. Фонарь над скамейкой не светил: меня не видно. Доносились некоторые слова, но не слушал, не вникал, не понимал… Он держал ее за руку, трогал ее волосы; она улыбалась, гладила его пальцы.

— Алло…

— Ну?

— Здравствуй друг.

— Ну?

— Давай напьемся…

— Чиво?

— Напьемся?!

— Ааа! Ну-у…

— Ладно, пока…

— Шура!! Ты чего приходила та?

— Я думал, у меня есть друг.

— Сейчас говорят — Фрэнд. У меня есть один знакомый, доктор — он мне все объяснил. Его Антон зовут.

— Сергей — ты мне друг?

— Надо подумать…

— Не думай долго, друг не сильно нужен… Нужен собутыльник.

— А — это конечно… Наливай.

— Скажи куда, и я заеду.

— Записывай.

— Запомню.

— Карла Маркса сто девять. Записал?

— Да.

— Город, Кривой Рог.

— Это в Украине?

— Ну конечно…

— Ты в командировке?

— Ага…

— Все! Пошел к черту. Ты мне не интересен.

— Тоже, был рад тебя услышать!

— Пока.

— Подожди…

— Жду.

— Как там погода, в Питере?

— Тепло.

— Чо тада звонишь?

— Пока Серега! Давай, удачи…

— Маша?

— Да.

— Московський товарищ?

— Что ты сказал?

— Я скорее… спросил…

— Ты что-то знаешь?

— Ничего не знаю.

— Говори.

— Угадал, да?

— Номера Московские. Ну…

— Это давно было… Года два наверное… У Маши на дне рождения была такая — Тая — помнишь? Такая ууух!.. Мы с ней тогда ааах!..

— И?

— Ну ты вспомнил?

— Да помню я ее, — говорю. — У ее брата с Димоном, какие-то дела. А вообще она… поблядушка, бабушка отечественного хламидиоза… Так что, зря ты это…

— Не наговаривай. Я ее весь вечер уламывал…

— Она тогда ублажила почти всех приглашенных, для избранных — секс в ванной.

— Ни хрена, не в ванной!..

— Не знаю? Лоджия использовалась как петтинг-холл. Везде, разные инструменты…

— Плохой ты человек — завистливый…

— После душа она выдавала серу в тюбиках, от лобкових вшей, и этот… тенидозол или треханазол…

— Блин

— Ребята с роботы ее называют "Голливуд".

— Голливуд?

— Кричит сильно, когда…

— Кричит, правда… но ты все врешь! А какие таблетки давала?

— Брат… Мне жить не хочется…

— Не переживай, я здоров!

— Расскажи про него…

— Про кого? А… Вот дура… обидела моего мальчика… Ничего… Знаю одно место, там такие цыпы, и недорого…

— Ладно… какая разница? Пока…

— Что, будешь делать?

— Для начала напьюсь.

— Это понятно, — это я одобряю, а потом?

— Скотина ты, что ж ты мне не сказал? Скотский мир… Все, пока!

— А ну смирно! Кто скотина?..

Сергей разозлился, но резко, что не свойственно его вспыльчивому характеру, осекся. Сказал мягко:

— Не обижай меня, друг… Я, правда, не знал. Тая рассказала. К Маше, несколько раз, приезжал какой-то крендель из Москвы. Старая любовь, с института еще. Но она вообще никак… Не приезжай мол, все кончено, другого люблю. И все, понимаешь? Тебе не сказал, потому, что… незачем. Ты такой счастливый тогда был, а это… ее прошлое, понимаешь? Сейчас-то, конечно… надо было сказать, теперь это касается и тебя, а тогда — это было только ее дело, понимаешь?.. Ну не молчи, Глеб!..

Отключился, сунул телефон в чехол. Сергей набрал меня. Маша услышала мелодию (рингтон у меня оригинальный, сам сделал — есть такая программка). Да, помню, смотрит она прямо на меня, долго так смотрит, но знаю — не видит. Я в темноте. Теперь, думаю, я буду долго в темноте.

Отключил телефон совсем. Посидел несколько минут и ушел. Того, что увидел вполне достаточно, зачем себя мучить. Все кончено.

И все-таки не удержался, позвонил уже из машины, просто услышать голос, никаких разговоров, просто голос…

— Да.

— Добрый вечер, Машенька.

— Ага. У тебя странный голос.

— Простудился.

— Я задержусь на роботе. Ужинай без меня, — говорит.

— Могу забрать.

— Не надо… Столько роботы… Не знаю, когда закончу.

— Правильно, старайся, директор обязательно похвалит.

— Директриса, — поправила Маша.

— И она тоже, — говорю. — Целую тебя нежно.

— Ага.

— Поцелуй и ты на прощанье.

— Тут люди.

— Когда, это тебя останавливало?..

— Все… Дома… Пока…

— Прощай…

— Зачем — прощай? До вечера.

А вот теперь все.

Написал письмо, длинное такое письмо: сначала плакал, потом ругался, пророчил страшное, даже угрожал. Как хорошо, что пролил на него остатки коньяка. Порвал, выбросил в ведро, вместе с пустой бутылкой. Записка была короткой:

"Уехал командировку Уходи Даю неделю".

Наспех собрался, набрал — ерунды какой-то. Все забыл: и бритву, и щетку, и шорты не взял. Очень пьяный был, с собой разговаривал, смеялся, кричал чего-то. Бросил в сумку зимние ботинки и дубленку, увидел газету, позвонил в туристическое агентство — первое, какое попалось.

— Хочу в Баден-Баден!

— Добрый вечер.

— Хочу в Баден-Баден!

— Поздно, я сейчас не смогу помочь, позвоните завтра.

— Почему? Баден-Баден на вечер закрывают?

— Тут никого нет? Я охранник.

— В Баден-Бадене никого нет?

— Всего доброго, позвоните завтра.

Телефонные гудки прервали разговор. Я рассказал им все, что думаю, про их паршивое агентство: "так грубо со мной еще не разговаривали!", требовал директора, грозил тотальным уничтожением им и всей бездушной половине человечества.

Всю ночь бродил по каким-то гадюшникам. В три утра нашел себя возле закрытого клуба. Пьяный человек дышал в стеклянные непроницаемые двери, протирал их рукавом, рассматривал свое отражение, опять дышал, и… Через час, я понял, что это бессмысленно и поехал домой. Сумка исчезла, но деньги и паспорт оказались со мной. Приехал на такси, долго смотрел в черные окна своей квартиры. "Почему я не дома?" — размышлял вслух, раскуривая очередную сигарету — "Мало того, что без фильтра дали, еще и хрен раскуришь! Вот уроды, сигарет уже сделать не могут! Что за страна?! А!.. Пачку не с той стороны распечатал. Все равно, все сволочи…"

Окна холодные, чужие — "Может я дома, там, за этими окнами — сплю, и Маша рядом, обняла меня, а это, просто, сон?.." Немного очухался, поймал такси, поехал к маме.

Проснулся утром с головной болью. Наверное, тогда и начал блевать желудочным соком, раньше такого не было.

Ни с кем не разговаривал, даже маме ничего не объяснял, только заму позвонил, предупредил, что буду через пару недель, несколько распоряжений, и все… Утром следующего дня прилетел в Турцию.

Три дня не просыхал, их не было, утонули в гуле туалетного бачка, вместе с желудочным соком, скрылись в бурлящем потоке "ручного водопада". На четвертый день начал ходить, сначала неуверенно, по-над стенкой, вдоль перил над опасными ступеньками, на плечах злого метрдотеля, но двигаться, перемещаться, жить; тело взбунтовалось, требовало еды, сна и женщин. На лице появилась мимика, через пять дней произнес первые слова, через шесть — уже читаю по слогам, еще день и можно цеплять на грудь значок ГТО.

Дима позвонил на пятый. Последствия пищевого отравления еще ощутимы.

— Ку-ку.

— Привет Дима.

— Ни слуху, ни духу, появился в сети, значит, созрел, думаю — позвоню, пока в оборону опять не ушел. Как отдыхается? Как водичка?

— Еще не выходил, говорят, ничего.

— В Турции, да?

— Вроде.

— Никто ничего не знает, где, что? Пропал человек, нет человека. Через аэропорт узнали… Даешь ты, однако. Роботу бросил, невесту бросил…

— Дима, я…

— Нет, не думай, я так… Просто, как вообще?.. Понимаешь? Я предупреждал тебя по поводу Маши… Предупреждал, — ты не слушал. Итог — вы расстались. Звонит, спрашивает: "Где он?" Ну, я узнал. Успокоилась. Переехала к родителям, в Москву уезжает, завтра. Надо ее наказать Глеб, проучить надо… Да! Давно хотел сказать… по поводу роботы… Молодец! Так взялся… раскрутил… Вот это хватка… Бульдог! Другие бегают — "Дмитрий Дмитриевич, а как тут?.. Дмитрий Дмитриевич, а как там?.." Ты, все сам: сделал, порешал — вот вам результат. Инициативный, практичный, самостоятельный. А строительство какое затеял — голова. Инвесторов набрал каких-то, ну, и мы тоже… Торговые центры… Думаю, пойдет. Сколько ж ты объектов сразу тянешь?

— Дима… Давай уже… Затянул вступление…

— Да. Знаешь, я люблю тебя, как… как младшего брата…

— Дима…

— Да. Ты свободный человек… теперь. А я деловой человек. Может, это слегка преждевременно, может… может, еще как-то, но ты взвесь, ты подумай…

— Дима…

— Да. За Лидой… приданое…

— Дима!..

— Слушай, не перебивай. У тебя четверть… Я даю тебе все. Еще семьдесят пять. Ты знаешь, какие это деньги. Ты на волне, твое время… Через пару лет, в два, в три раза… Прогнозы друг, сейчас это такая тема… Родится первенец, и волью в тебя, хорошо волью. Никуда уже не денешься, и я… не пожалею. Мне этот бизнес не нужен. Знаешь, каким деньгами ворочаю, на какие средства живу.

— Она не станет со мной жить, она уйдет.

— От тебя? Нет. Сама мне сказала. Чего бы я пыжился? Да и… не уходят от таких… Это Машка — дура, еще приползет. Ты не простишь, я знаю, она знает: ты у нас гордый. Лида никогда бы так не поступила. Никогда.

— Я не люблю ее.

— А кого ты любишь? Эту пигалицу? Любишь, когда об тебя вытирают ноги? Ты не спеши. Прикинь. Посчитай.

— Лида — добрый человек, я даже по-своему ее люблю, и тебя тоже — по-своему, Машу… Но я скажу — нет. Я сделаю ее несчастной, нельзя так, нельзя…

— Раньше не спрашивали, женили, и были самые крепкие семьи. Представь — ты уже не лопушок из Купчино, ты член нашей семьи, уважаемый человек…

— Ты не слушаешь меня…

Дима разозлился:

— Что ты там устроил с этими центрами?.. Затеял строительство, без документов! У тебя на руках нет бумаг! На что надеешься? На авось?! Построишь центр, знаешь, сколько заломят за оформление!

— Дима, не первый год замужем. Знаю, что делаю.

— Ты зашился. У тебя восемь параллельных объектов. Половина, вообще без документов. Калькуляция — дерьмо. На супермаркет, в полтора раза превысили лимит. Кто, скупал дома под снос? Что за цены? Это не Рублевка мальчик!

— Не дави на меня. Я знаю свою роботу. Сейчас строю холобуды, оформляю, сношу все нахрен, и строю центр. Так делают в Европе, так делают у нас, что тебе не нравится? На смете по Супермаркету — твоя подпись.

— Подсунул, да?..

— Недвижимость дорожает, строй материалы подросли. И вообще, знаешь?..

Дима, уже спокойней:

— Да я не говорю, что прямо…

— Я соучредитель. Найдешь, за те же деньги директора, с моим опытом и мозгами — только за! Мне в Москве предлагают в три раза больше, — я здесь, только потому, что тут моя доля.

— Хочешь стать "тихим вкладчиком", не выйдет. Долю имеет только тот, кто работает на предприятии.

— Я продам тебе свою, недорого. Я нежадный.

— Как заговорил. Роботу, бегает — ищет, фрондит. Спаскудился ты Глеб. Уже и пожурить нельзя…

— Дима, я не ищу роботу. И ты прав, ты должен принимать участие, — мне нужны твои советы, но не так: Раз в пять лет позвонить и вылить на голову ведро помоев…

— Погорячился я, но…

— Я понял тебя Дима. По поводу Лиды… Думаю, нет… но… терять уже нечего… Я подумаю… но мне ее жалко. Я отравлю ей жизнь. Я знаю.

— Подумай. Вот это уже разговор… Отдохни там…

— Все, счастливо.

— Целую.

Потом ругал себя: "Вот глупый человек, ну зачем дал ему надежду, теперь не отстанет. Возьму, год на раздумье. А там, может, и вправду…"

Машу не видел почти год; она звонила несколько раз: я сбрасывал звонок. Пришло два сообщения: "Надо встретиться" — я не ответил. Так, я остался один.

К маме не переехал, жил в квартире отчима. Понравилось одному."…но одиночество прекрасно!" — слова песни. В них большая доля истины, но только доля… Дома почти не был, ушел в роботу. За неуплату — отрезали электричество, все порывался оплатить, но как-то привык: темнота, свеча, книга — эта темень и тишина гармонировали с моим внутренним состоянием, отражали его. Счастье для меня — смеяться в солнечный день и тосковать в дождь. Как вовремя пришла зима, холод, темнота… Мрак, мне нужен был мрак, даже в белые ночи, плотно закрывал окна шторами.

…ну, ни-то чтобы, совсем один, иногда встречался с одной замужней особой, но это почти не грело. Не мог с ней долго — час-два — все: встаю, одеваюсь: — Не поверишь, дел по горло!.. Бежать… бежать… Опаздываю…

— Мужики свиньи!.. Получил свое, да? Все, побежал?!.

— Ты, можешь, называть свиньей меня, но зачем ты так про ребят?!

— Когда теперь?

— Всегда рад тебя видеть, но сейчас столько дел, столько дел… Дня через два созвонимся, можно будет встретиться…

— А через два дня, скажешь…

— Светочка, не я придумываю правила, подозреваю, земля крутится не тридцать километров в секунду, а все шестьдесят… Никуда не могу успеть!

Я был у нее не один такой. Моего зама, тоже заставляла испытывать чувства вины. Тоже, долго с ней не мог.

20

Это была тяжелая ночь: чуть не попали в аварию, потом, морочили голову в участке, потом, по ней били; все это вперемешку с большим количеством спиртного, шишками, ссадинами и тошнотой.

Антон был против этого ресторана, я тоже. Два голоса против двух, пришлось, подчинится большинству.

Семь утра. Стоянка забита машинами. На улице курили красноглазые мужчины. Громкая музыка, и топот танцующих ног. Крики, смех, посуда гремела, кто-то звал Колю, Нина плакала, сморкаясь, в черное боа пышной брюнетки в откровенном вечернем платье.

"Не плачь Нина, не плачь!" — успокаивала брюнетка, одной рукой хватаясь за перила, другой придерживая за волосы рыдающую подругу.

Зачем она плачет, думаю, — вот я, умираю и не плачу.

Сергей подтолкнул в спину: — Чего уставился, пьяных баб не видел?..

— Нинку обидели…

— Мы отомстим за Нинку… потом…

Игорь шел впереди, повернулся: — А что, сегодня за праздник, откуда столько людей?

Антон сбоку от Сергея, но обратился почему-то ко мне, оглянулся, сказал:

— Там, наверное, все занято, давайте не пойдем.

— Коней на переправу не меняют, Антон.

— Глеб прав, — сказал Сергей. — Кони на переправе не линяют.

Игорь крикну: — Коней на переправе…

Не расслышал, музыка заглушила; из вежливости, улыбнулся белорусу, он засмеялся, я показал знак — класс. Игорь кивнул, и вдруг потемнело. Я потерял друзей из виду. Вокруг толкались незнакомые. Смеялись, дышали в лицо и толкались. Источали запах: пота, косметики, алкоголя и толкались. Ходили по ногам, терлись о бедра, и…

С трудом пробился сквозь толпу, вынырнул возле бара, протиснулся возле кресел — вырвался на свободу. Танцевали, оказывается, только возле входа — там на возвышении несколько музыкантов: ударник, гитара, третьего не видел, он за колонками. Зал большой темный, много столиков, были свободные. Красная скатерть, притушенный желтый свет ламп, клубы дыма. Что-то далекое, из другой жизни; я соскучился по этой атмосфере.

Увидел Сергея, он мне помахал, крикнул, но я не услышал. Антон сидел за столом, нога на ногу, читал меню. "А вот и Игорь, с кем это он разговаривает? Где-то я его видел? — худой, рыжий…"

Я подошел, Сергей подмигнул, показал глазами в сторону незнакомца: — Не узнаешь?

— Нет.

— Привет Глеб! — крикнул мне собеседник Игоря, пожал руку, обнял. — Толстый стал! Кучерявый!..

Спрашиваю шепотом у Сергея: — Кто это?

Не услышал меня, но прочитал по губам, засмеялся: — Вспоминай, давай!

Тот, которого не узнал:

— Не узнаешь меня, ты что?

— Почему? Узнал, — говорю.

Кто же ты такой? — думаю. Откуда они тебя знают, даже Игорь?.. Вспомнил.

— Женя ты?! Женька!! Блин! Восемь лет!..

— Девять!

— Да — девять! Откуда ты здесь?! — Обнялись еще раз.

— Живу в Архангельске… Сразу, после института! А здесь я играю!

— Что?

— Играю… летом… Потом, домой!

— Ничего не слышу, кричи громче! Музыка орет!

Он — мне:

— Музыкант — говорю! Бас гитара!

— Я помню, помню! Ты и в институте играл…

— Что?!

— Помню! Как в институте играл!

— Да, мы учились с тобой вместе! Вспоминай!

— Да уже вспомнил давно! — блин. Садись с нами!

— Нет! Играть надо!

— У вас всегда так орет!

— Что?

— Орет говорю!

— Женя Ефимов! Ну что ты… — вспоминай!

— Музыка у вас всегда так орет?!

— Ааа! Нет! День рождения… Попросили! Сейчас оттанцуют, будет тихо! Тут сегодня дурдом! С семи вечера, и!.. Я пошел…

— Приходи потом!

Женя удивился, что-то крикнул Сергею.

— Он после амнезии никого не помнит! Не расстраивайся! — крикнул в ответ Сергей.

Женя ушел, и музыка сразу стихла. Танцующие разбрелись по столикам.

Спрашиваю у Игоря: — Ты его знаешь?

— Три года играли в одной группе.

— Потом ты перевелся?

— Выгнали.

— Кто это был? — спросил Антон, не отрывая глаз от меню. Видно, так увлекся чтением, что не слышал нашего разговора.

— "Одноквасник", — говорю.

— Понятно.

Закурили. Подошел официант, сделали заказ. Я, таки решился выпить водки, Антон тоже.

Принесли сразу. На всякий случай нашел глазами туалет. Сейчас будет смертельный номер… Алле…

…запил томатным соком, не скажу, что все прошло гладко, но в целом… Еще рюмку, и все… — думаю. — Там пить не буду. Хватит уже.

Кто-то подошел сзади, закрыл мне глаза ладонями. Растерялся, попробовал повернуть голову.

— Нет-нет, нельзя! Угадай кто!

Голос женский густой, с хрипотцой. Очень знакомый.

— А вы не ошиблись? Вряд ли мы знакомы.

— Знакомы, знакомы…

— Говори еще.

Поцеловала шею, чуть ниже затылка.

— Мне это, ни о чем не говорит. Может, мы с тобой, тоже, вместе учились?

— Нет, мы тогда уже все умели.

— Ап.

— Самая отчаянная, самая смелая, самая…

— Бабушка?

— Еще…

— Эта… Подожди… Подожди… Первая женщина космонавт… Как же ее?.. Нет-нет, не говори…

— Самая красивая в мире!

— Наоми Кэмбелл?.. Нет, нет, подожди… Из блестящих… Она еще поет, что-то там… типа?..

— Самая добрая девушка на земле! Ну?

— Все, я озадачен. "Добрая" — сбила с толку, а так, это была бы — Тая.

— Узнал… — Убрала ладони. — Разве я не добрая?

— Ты сказала — "на земле". Ангелы, ведь живут на небе.

— Хитрец… Привет Сережа.

— Здорова. — Подошла к нему, обменялись скользкими поцелуями в щеку.

— Ты, тогда так внезапно исчез. А мне так хотелось пообщаться.

— Слишком много впечатлений. Надо было побыть одному.

— Такой впечатлительный… — Села к Сергею на колени. — Откуда вы здесь, ребята?

Сергей занервничал: — Ой Таичка, извини, присядь пока сюда, мне надо в ту комнатку, попудрить носик…

Пересела на соседний стул; Сергей ушел. Надо же, думаю, — чистоплюй. Верность блюдит. Знаю этого бабника, надолго ли?..

— Глеб, так давно тебя не видела. Ты похудел.

— То похудел, то потолстел, вас не поймешь…

— Вы что, в аварию попали?

— Типа.

— В Карелию едите? Или из?..

— Ты, тоже проездом?

— Нет, не проездом. Я часто думаю о тебе, Глеб…

— Да?

— Ты мне очень дорог… И как друг, и как…

— Хочешь водки?

— Давай.

Налил в рюмку Антона.

— Возьми салат.

— Я запью… За мою подругу. Помнишь, какой сегодня день?

— Вчера. Двадцать восемь. Хорошо, давай за нее…

Выпили.

— Как она? Ей хорошо?

— Спроси сам.

— Она здесь?

— Мы ее день рождения отмечаем. Тут все его друзья и родственники… Такие мудаки. Не хотела отмечать, он настоял, хочет сделать объявление какое-то… Понял — да?

— Я думал, они уже…

— Еще нет, но… А чего так побледнел? В обморок не свались. Из-за нее что ли?!

— Где она сидит?

— Не увидишь… Там, дальние столики…

— Ну что ж, все бежит, все изменяет. За любовь!

— Она его не любит… А тебя ненавидит… Сама сказала.

— Тогда за ненависть!

— Частишь. А ты как, сам?

— Мир, не без добрых блядей.

— Ты стал злым.

— Когда я был добрым?

— Ну, я еще вернусь. Закажи мне мартини…

— Не говори ей, что я здесь.

Ушла. Я не смотрел в след. Наверное, боялся случайно увидеть…

Четыре рюмки, а ведь хотел тормазнуться. Опять пьяный. Чего уж теперь, налил пятую, чокнулись с Антоном. Следующая будет на "брудершвайн".

Вернулся Сергей, сел на свое место, стал улыбаться.

— Чего лыбишься?

— Нужен ты мне… Здравствуй Машенька! — крикнул громко.

— Привет здоровяк!

Она за моей спиной. Однако. Надо собрать, то, что осталось от воли в кулак.

— Иди, иди я тебя поцелую, — говорит Сергей.

Поднялся. Я понурил голову, впялился в тарелку с салатом, принялся выкладывать вилкой горошек, отдельно лук, яйцо… Ух ты, да это же оливье, ну надо же, как интересно…

— С днем рождения! — Чмок-чмок.

— Спасибо. Ты, как будто, еще больше стал?

— Да, я такой… Садись, вот сюда…

— Если никто не против?

— Да, кто может быть против, счастье мое!

— Мда… — говорю. Съел горькую горошину, запил сладкой водкой. Может, наоборот, не важно, все равно вкуса не почувствовал.

— Это — друг детства — Игорь. — Представил белоруса, Сергей.

— Здравствуйте Игорь.

— С днем рождения.

— Спасибо.

— Это Антон, друг. — Представил капитана.

— Здравствуй Антон…

— Поздравляю… тоже…

— Спасибо.

— Этого, ты знаешь…

— Кто его знает?.. Антон, какая у тебя борода смешная…

— Борода, как борода! — Вступился я за друга, поднял взгляд, строго посмотрел на Машу.

— Ой! Кто это у нас такой сердитый? Салатик вкусный?

— Замечательный.

Отвернулась от меня, посмотрела на Сергея: — Сережа, как ты живешь, как твои дела?

— Отлично… У меня все отлично, ты как?

— Я?.. А как моя дача?

— Маша, как деревья выросли…

— Березки мои…

— Да… Малина, как разрослась, ты не представляешь… А цветы…

— Те, что я сажала?

— Те, что вы сажали в позапрошлом.

— А собака, моя?..

— Собаку вашу соседи кормят. Ощенилась зараза. Через Интернет распихал дворняжек ваших.

— А огород, наверное, совсем запущенный?

Голос у нее задрожал. Я и сам с комом в горле, чуть не плачу.

— Зачем ты пришла?! — говорю. — Тебя звали?!

— Сиди, салат жуй! — крикнул Сергей. — Маша ко мне пришла.

— Только не ссорьтесь из-за меня. Я пойду.

— Да щас!.. Мы с тобой водки выпьем. Дай рюмку! — крикнул мне.

— А за руль?

— Разберусь.

Он налил себе и Маше: — Антон, будешь?

— Да.

— Машенька, желаю счастья! Пусть, все у тебя будет хорошо… И еще… Что бы ни случилось, помни, что у тебя есть друг. Что бы ни случилось!..

— Спасибо Сережа.

— Да. А у меня, кажется, уже нет, — говорю.

— Сережа, а…

Я остановил ее:

— Ты долго собираешься сидеть здесь… Тебя уже ищут. — Щеки у нее вспыхнули, посмотрела на меня, насупилась, отвела взгляд в сторону.

Сергей:

— Глеб, еще одна выходка, и… Я прошу: веди себя прилично…

— Ладно Сережа, я и так ухожу. Не надо, я не хочу быть причиной каких-то ваших ссорах.

— Говорить правильно, так и не научилась, — говорю.

— Правильно — это так, как тебе нужно?

— Правильно — это без ошибок. У тебя туго с падежами, так не говорят.

Маша махнула рукой: — Падешь скота.

— Падешь домой!

— Глеб, я попрошу тебя, последний раз… Будь нормальным! — со злостью сказал Сергей.

— Я нормальный!

— Нет!

— Я нормально себя веду!

— Ты пьяный.

— Я трезвый!

— Тогда успокойся.

— Только не надо меня успокаивать. Я трезвый!

— Отлично. Только на пол тона ниже…

— Какого хрена! — Ударил кулаком по столу, расколол тарелку.

Сергей встал. Сквозь зубы: — Успокойся, или я тебя успокою.

— А ну давай! Тоже поднялся, крикнул Маше: — Ты еще здесь?..

— Ну, держись! — Сергей кинулся на меня, я рванулся к нему, — вот его горло, сейчас схвачу и…

И не успел. Между нами встал белорус, левой рукой схватил за грудь меня, правой — Сергея.

— Они мне нравятся. — говорит, улыбаясь. — Чем ближе к финнам, тем горячее кровь.

Пробовал вырваться — не получилось. Я не слабый человек, но если даже у Сергея не получилось…

Подержал секунд двадцать и усадил на свои места.

Какое-то время молча, переглядывались с Сергеем.

— Ладно, — говорю, — пока ребята, я домой…

Маша взяла мою руку: — Глеб, не уходи пожалуйста, останься.

— Тогда уходи ты.

У Сергея опять заиграли желваки, но промолчал.

Маша Ушла.

Сергей, чуть успокоился, но еще со злостью сказал:

— А ты, оказывается, плохой человек. Знаешь, как ей тяжело было сюда прийти!

— Думаешь, мне легко?

— Она тебя любит. Это же видно… Вы же были счастливыми людьми.

— Зачем ты лезешь в это?.. Да я, подыхать буду, на нее не посмотрю…

— Глеб, ты мой друг, но ты… Ты плохой человек… Я… Разочарован.

— Нет Сергей, — сказал Игорь. — Ты неправ.

— А он — прав?

— Наверное, и он неправ. Когда, два близких человека, готовы друг-друга разорвать… Нет… Они неправы оба… Но, Глеб не хотел ее видеть, а ты… Кто тебе дороже — она или он?

— Я, это делал для него.

— Вот и делай дальше — для него.

Прошло минут пять. Мы немного успокоились. Игорь предложил нам с Сергеем пожать друг-другу руки; я не был против, Сергей тоже.

Вдруг, погас свет, все притихли. Тихо, будто и звук отключили.

Вспыхнул прожектор; луч пробежал по потолку, спустился, осветил человека на сцене. Лет тридцать пять-сорок, высокий, с животиком, аккуратненькая причесочка с проборчиком, стильные очечки без оправы, пиджачок такой — словом: неприятнейший тип.

Щелкнул в микрофон.

— Рас — рас. О! Нормально… Господа, прошу вашего внимания! Сегодня все уже привыкли, и я не буду лишний раз извиняться, за то, что выключили свет…

— Ха-ха-ха… — пронеслось по залу.

— Но, для тех, кто здесь случайно, для тех, кто невольно оказался заложником обстоятельств… Короче, я недолго!..

— Ха-ха-ха!..

— Я созрел! Это последний раз! Я не шучу!

— Уууууу!..

— Маленькое отступление… В горах, есть красивая река…

— Толян жжот!

— Не перебивать… Попрошу… Она превращается в водопады, снова становится рекой, острова разбивают ее на ручейки, но опять она становится рекой, и много еще преград, гидроэлектростанции… запруды… мельницы, но рождается, снова и снова… и бежит, несется, в долины, чтобы напоить всех своим живительным нектаром… Встретились на берегу юноша и девушка. Она расцвела как бутон, и он в расцвете — молодой аксакал!..

— Какой Толик, молодец! — сказала женщина с соседнего столика. — Сегодня уже десятый тост. И все такие кавказистые. Эрудит, наш Толик.

— Хе-хе-хе… — тихо подленько засмеялся Игорь. Шепнул мне: — А Толик у нас очень любит дешевые тосты. Есть книжка: "Как стать душой компании", по любому эта… прелесть оттуда. Боялся, уже не встречу — эрудита, — как верно подметила дамочка, которой осмелится процитировать эту великолепную… великолепную… Русский язык настолько богат ненормативными оборотами, не знаю какой и употребить… Теперь понял, почему тебя с утра тошнило?

"Нет Ибрагим, не быть мне твоей, обливаясь слезами голосила девушка. Это мы еще поглядим, сказал горец и третий раз прыгнул в воду…" — Толик увлекся, изо рта летели слюни.

У Антона, в чехле от телефона что-то застонало, вытащил:

— Да… Блин, точно… А я думаю, ты или не ты… Конечно… Подожди, подумаю… Все, подумал, выхожу. Серега! Серега!

— Чего тебе?

— Дай ключи от машины.

— Далеко собрался?

— Знакомую встретил… Мы тут, по месту…

— Смотри, скоро едем…

Ключи упали на-пол, Антон подобрал: — Все, я быстро…

— Блин, все всех встретили, один я никого не встретил, — обиженно пробасил Игорь.

"Но может ли один человек повернуть эту реку вспять? — взмолился Ибрагим. — Может — ответил старец. И собрал Ибрагим всех старейшин из кишлака. А самый старый, привел с собой хромого осла. — Зачем ты…"

— Как ты думаешь, Ибрагим выберет ее или осла? — спросил у меня Игорь.

— Это — реалити-шоу, — ответил я. — Никто не знает. Сейчас, Толяну сообщат, и он нас оповестит…

— Ибрагим недоносок какой-то. Бабу продал, на осле женился. Когда он уже скотина сдохнет.

— Ибрагим — молодой. Это может затянуться, — предупредил я белоруса.

— Нет, скоро кого-то должны убить, или его или Толика.

"Я уже не так молод и не так силен, — сказал гордый старик. — Я прорыл два канала и оросил семь долин, посадил лес и по камушку перенес гору в океан. Спасибо тебе за похвалу юноша. А совет мой тебе, будет таков…"

— Так, у меня отбивная остыла, — пожаловался Игорь. — Я не могу есть в темноте.

— Потому, что любовь, вечна! — закончил Толик.

— Ууууу!.. — Зал зааплодировал.

— Опять я все пропустил. — Белорус дернул меня за безрукавку. — Глеб, ты чего-нибудь понял? Сергей! Я протестую… Мулы бесплодны. — Будь ваш Ибрагим, хоть трижды зоофил — "миссия не выпал мимо"!

— И этот бокал текилы, я выпью со своей второй половинкой, так же как Ибрагим и Сулла пили реку, каждый со своего берега! — сказал Толик и отпил больше половины.

— Ууууу!..

— "Текиллер"! — выругался Игорь. — Не уймется никак. Я есть хочу.

— Можно много говорить про любовь, про страсть, про нежность… — Видно, у Толика открылось второе дыхание.

Игорь, обиженно:

— Скотина. Теперь он будет про промежность рассказывать…

— Но есть вещи, которые не говорят, а показывают!

Толик достал из пиджака коробочку, раскрыл, показал всем. Маша не будет его носить, я знаю. А ты, видно, нет. Она не любит кольца.

— Мария! Ты выйдешь за меня?!

Опять тишина. Толик дал знак и свет прожектора кинулся в зал, побежал по головам, по столам, по тарелкам. Хорошо, что меня не видно. Сам бы сейчас испугался смотреться в зеркало. Челюсти так сжал, — голова, наверное, сантиметров на пять укоротилась.

Чтобы увидеть Машу пришлось встать; встали многие, не один я.

Луч нашел ее, остановился, чуть рассеялся, — рядом с ней Тая, и еще какая-то девушка, незнакомая. Глазу у Маши стали узенькими, вокруг них распухло. Думаю, только перестала плакать. Наверное, от умиления: еще бы — такая трогательная минута.

Вот, появился и наш герой: встал на одно колено, протянул ей бокал. Маша что-то сказала и поставила бокал на стол.

По залу пронеслось: — Уууу!..

Она не пьет — придурок — ты не знал?! — ругался я, про себя.

Все-таки сделала глоток. Пришлось. Заставили. Лицо у нее такое… такое… совсем не счастливое.

Ты сейчас, думаешь обо мне — Маша? Девочка моя, что мы делаем со своей жизнью?

Они обменялись фразами, но здесь не слышно. Маша взяла у него кольцо, натянуто улыбнулась, показала (кольцо) окружающим. Бог ты мой, думаю, цирк какой-то… Но не одела, положила на стол.

И опять возмущение: — Уууу!..

Одела.

…и конечно овации.

Когда, включили свет я уже ел свою отбивную. Сергей, садясь на свой стул, удивленно посмотрел на меня: — А тебе не интересно?

— А чо там?

— Жалко, что ты не видел…

— Адбиые адо еть яычими.

— Что, ты сказал?

— Отбивные надо есть яычими… горячими.

— Прожуй сначала.

— Ууу вкусно…

— А может, правда, любишь только себя?

— Чего ты от меня хочешь?

— Я бы не обиделся, если бы ты уехал вместе с ней.

— Я понимаю… Красивая девчонка… Сама невинность… Представляешь… белая простынь, наволочка с рюшечками… Она — распаренная после ванной… Соль подай… Спасибо… Голая — как сам понимаешь… Вся такая ухх… А рядом он… Трогает ее, целует грудь… Представляешь?

— Не представляю!

— А я представляю!.. Каждый день… Представляю…

— Ну и дурак.

— Я не понимаю тебя. Ты что делаешь? Ты специально идешь на конфликт, зачем? Откуда это желание меня обидеть?

— Глеб не заводись, — сказал Игорь.

— А я, тебя не понимаю, — сказал Сергей, насупился.

— Надеюсь, это единственный вопрос, в котором мы не нашли взаимопонимания.

Сколько же лет мы знакомы? Больше десяти… Да — больше десяти. В первый раз с нами такое. Откуда эта злость, — эта неприязнь? Ау! — Ведь это Сергей, мой друг, самый близкий мой человек. Что с нами? Ведь я за него… да куда угодно за него!.. Конечно мы оба неправы… Я конечно прав, но все-таки оба…

— Знаешь, что я тебе скажу?

— А ну…

— Я… Тебя… Очень… Люблю… Не смотря ни на что. — Я улыбнулся. — Но то, что касается…

— "Упырямец", — перебил Сергей.

— Ладно, все… Последняя. — Взял графин. — Месяц пить не буду. Тебе налить?

— Мне за руль.

— Вспомнил наконец?

Вернулись музыканты. Зафонили динамики. К микрофону подошел Женя:

— Друзья! А теперь прозвучит легкая лирическая мелодия. Мужчины, приглашайте своих дам…

И заиграла мелодия. Помню эту песню: "Welcome to the hotel California". Никто не поет. Может, это и хорошо?.. Из-за столиков поднялись пары: заскрипели стулья, застучали каблуки.

— Эта песня посвящается Калифорнийским пожарам, — говорит Игорь. — "Велком ту зе хот хэлл Калифорния".

— Я не знаю английский.

— Добро пожаловать, в горячий ад — Калифорния, — перевел Игорь.

Подошел Женя, налил в мою рюмку водки, выпил:

— Ну, чего скучаем?

— А, кто там играет?

— Нормально.

Женя посмотрел на Игоря: — Нужна помощь. Вокалист заболел… Поможешь? Пару песен буквально, спеть надо… У тебя ж голосище… Выручай.

Налил себе еще, сразу выпил. Не закусил.

— Ты помнишь мой репертуар? Эти люди не станут танцевать под "Секс-Пистолз".

— Игорь… сколько мы по кафешкам с тобой?.. и чего мы там только не играли…

— Никогда, не пел попсу. — возразил Игорь. — И не играл.

— Пел. И играл. Забыл все…

— Забыл?.. А помнишь, мы копили деньги на аппаратуру, помнишь? Веселые деньки. А потом, за ночь, ты продал наши инструменты, мои гитары, забрал все деньги и… И больше я тебя не видел. Ты в академку тогда ушел. Как сказали в деканате…

— Не помню… У меня, тогда отец болел.

— Знаю. Если бы твой отец был здоров, болел бы сейчас ты.

— Так шо? — произнес Женя говорком одесского еврея. — Шо сказать ребятам, за вокал?

— Скажи: Игорь знает за вокал.

— Так что — споемся?

— Сейчас подойду.

Женя ушел.

Я — Игорю:

— Хм… Получается — Женя подонок?! А я, ничего этого не знал. И ты, так спокойно с ним разговариваешь?

— Я всех простил.

— Пойдешь петь?

— Я думаю.

— А я его считал хорошим парнем. Квартиру ему нашел… знакомая ему сдавала. Деньги одалживал. А он их вернул? А он вернул мне деньги? — Посмотрел на Сергея.

— В подкладке поройся.

На мои плечи, медленно, легли чьи-то руки. Маша, подумал я. Если это она?.. Пусть это будет она!

— Не вижу на столе мартини, — сказала Тая. — Ты не купил мне?..

— Ты тоже, не выполнила просьбы.

— Она сама тебя увидела. Сергея… когда он вставал… Почему ты не приглашаешь меня танцевать?

— Я сегодня не очень "танцпортабельный".

— Как я соскучилась по тебе! Пойдем…

— Я чет приболел…

— Вставай… пойдем-пойдем!

Подняться, оказалось непросто. Даже алкоголь уже не притуплял боли в спине и ногах… И ребра, кажется их стало больше. Не хотели срастаться, каждый обломок возомнил себя индивидуальностью, организм для них — инородное тело.

Калифорния сгорела. Построили что-то новое: тихое, успокаивающее. Тая обвила руками мою шею, положила свою голову мне на грудь.

— Какая я счастливая сейчас, а ты, Глеб?

— О! Не-то слово…

Опустила руки, прижалась ко мне бедрами. Принялась делать подозрительные вращательные движения тазом… Если бы ни темнота, мне стало бы стыдно, а так…

— Сейчас, это называется — танцевать? — спрашиваю.

— Ты смотрел фильм "Грязные Танцы"?

— Документальный, про бунты филиппинских шахтеров?

— Я чувствую тебя…

— В смысле? Это бляшка, от ремня…

— Ты засунул туда бляшку? Что ты еще носишь в трусах?

— Перестань…

— Ты уже не мужчина?

— Что означает — это — уже?

— Не сопротивляйся… Это неизбежно. Знаешь, что будет через десять минут?

— Только что было. Мне уже пора пойти покурить, и поменять плавки…

— Не обманывай, я же чувствую.

— Таисия, Через десять минут, ничего не будет… За… за… за исключением двух, если повезет — т… трех рюмок водки.

— Как давно ты ни заикался… Это неспроста…

— Ты же ее подруга, как ты можешь?..

— Думаешь, где она сейчас? Тут есть такая комнатка… Пошла туда со своим Толиком… Оттуда такие стоны… Она всегда так стонет, когда он ее…

Я оттолкнул Таю.

— Отцепись!..

— И он у нее не один такой!.. Думаешь, не изменяла тебе?! Я же ее подруга… Она много рассказывала… А ты, лопух, верил… Да она перетрахала всех твоих друзей! Она с Сергеем спасала! Он не рассказывал?!

— Отпусти руку!

Тая говорила очень громко, со злостью:

— Она ездила в Москву к подруге — да?! Ночевала у Мамы — да?! Она таксистам отдавалась, пока ты за покупками ходил! С проводником… как же его звали?!. Подожди, не уходи! А здоровяк твой, вообще с нее не слезал!

И я ударил ее. Сильно. Закрыла лицо руками, присела. Густая челка упала до пола, не видно лица. Посмотрел на свою ладонь, попытался сжать и не смог, как онемела, как чужая. Никогда не бил женщин… Я пошел сквозь танцующих, — потерялся, растворился в людях. Шел и не зная куда. О чем я думал? Ни о чем… Нет… Думал… Я думал, что я ударил женщину… Если, все это правда, то, за что же, я ее ударил? Даже, если неправда, зачем я это сделал? Я ведь не такой… Это не я… Я не мог… А про Сергея?.. А про таксиста?.. Почему, нелепость, так похожа на правду?.. Почему, это так важно, ведь она с другим?..

Передо мной, почему-то опять возникла Тая, наверное сделал круг. Как и оставил: сидела на корточках, лицо закрыто ладонями.

— Тая, больно? Прости, я не хотел.

Тронул ее за плечо.

Думал, плачет, но нет. Встала, улыбнулась как безумная, посмотрела, как-то… с вызовом. Темень, но было видно как вздрагивало ее лицо, от нервов, от возбуждения…

— Дай руку, — говорю.

Дала.

— Куда идти? — спрашиваю.

— Я с тобой никуда не пойду!

Потащил за собой, через толпу, она слабо сопротивлялась.

Выбрались. Дверь, с рифлеными стеклами, коридор, еще какие-то двери — все закрыты. Опять коридор, и еще двери: дергал ручки, толкал, стучался… — одна поддалась. Оказалась на цепочке.

Мужской голос:

— Кто? Кто там?

— Нужна помощь! Женщине плохо!.. — Посмотрел на Таю. — Упрись мне в плечо, — тебе плохо, поняла?!

Она ели сдержала смех. Но уперлась, от волос резкий запах шампуня — аж в носу зачесалось. Дверь открыл парень, лет двадцати- двадцати пяти.

— Что нужно?

— Вы один в номере?! Отвечайте вы один?

— Один.

— Девушке плохо! Очень. Поласкает всю!.. Отравление! Где ванная!

— Там.

Парень дал нам пройти.

— Может, вызвать кого-то… В больницу позвонить?

— Мы сами!.. Не в первый раз!

Взял Таю на руки:

— Нам надо пять минут… Сейчас, промоем желудок и уйдем!..

— Стасик, кто там?! — Женский грубый голос.

— Мама, тут девушке плохо!

— Я ж спрашивал: "Вы один?!"

— Ну, я думал!..

Тая не станет вести себя тихо, парень бы это пережил, а вот маму жалко…

Поставил девушку на-пол:

— Пошли отсюда!

— Почему, не на руках? Мне понравилось!

— Своим, своим ходом… Давай-давай, теряем время!..

— Так вам, нужна ванная?

— Нет, перенесем на вечер… Никому больше не открывайте…

Опять по коридору. Все закрыто, но вдруг…

Кладовка: ведра, тряпки, запах хлорки и какой-то старый стул — вот это удача!

Она закрыла дверь; я на что-то наткнулся, полетели швабры, задели ведро: покатилось, проехалось по ногам, что-то еще упало, что-то разбилось, но уже не обращал внимания… Не знаю, чего во мне больше: злости, страсти или водки.

— Раздевайся…

…вскрикнула последний раз, немного отдышалась, прижалась губами к моим.

— Ураган! Животное! Монстр! Даже лучше, чем в прошлый раз.

Опять полезла целоваться, ответил, но отодвинулся. Вернулась брезгливость, во рту стало кисло. А ведь, думаю, она этим занимается всю ночь. Какой я у нее, сегодня по счету? Явно, не первый в очереди… Фу — как противно… Не подцепить бы чего…

Как-то спрашиваю у расстроенного Сергея: — Трихомонад? Откуда?

— Подкрался на цыпочке…

— Что значит: "лучше, чем в прошлый раз"? — спрашиваю.

Сползла с меня, подняла трусики, легко, непринужденно надела — одной рукой, другой застегивала блузку.

— Вот бы мне так научится, — говорю.

Поднялся со стула, тоже стал одеваться.

— Ты, значит, типа ничего не помнишь?

— Почему? Наоборот, типа все помню…

— Значит, все-таки помнишь?

— Тая, не морочь голову…

— Я после той ночи Глеб, только о тебе и думаю.

— Какой ночи?

— Нашей ночи. Лучшей ночи моей жизни.

— И что мы делали той ночью?

— Да вот, то же самое…

— Трахались?

— Любились!

— Тая, никогда этого не было. Сегодня в первый раз… Кстати мне понравилось… Как-нибудь повторим… на восьмое марта.

— Ровно два года назад. На Машин день рождения…

— Ты путаешь меня с Серегой…

— Про Сергея, я не забыла… Вспоминай… Маше стало плохо, и она пошла спать… Помнишь?.. Мы сели рядом, и так нахрюкались… Ты еще сказал… Ой умора… Я так смеялась! — "Иногда, последняя рюмка становится хрюмкой!"… Ну, вспоминай…

— Я, так не мог сказать… Даже это, уже неправда.

— Да? И все ушли. Маша спала в другой комнате; я закрыла двери…

— И?

— С двух ночи, до восьми утра. Я умерла десять раз. Ты бог. Правда, потом у меня был выкидыш. Я хотела этого ребенка… Твого ребенка…

— Смешно…

— Не очень… А в десять ты проснулся… Сказал, что ничего не было, что ты уже забыл, и мне сказал, лучше забудь. А как я могу забыть?..

— Замечательно… Бред…

— Такого не бывает… Ты был трезвый и все понимал. Нельзя вот так, взять и вычеркнуть из памяти… Претворяешься, что не помнишь… Все ты помнишь….

Тая заплакала:

— Помнишь все и притворяешься… а как мне жить?..

— Только не плач, ладно… Если хочеш… ну было… Хотя не было… Какая разница? Ну… Веселе!..

— Глебушка, ты моя половинка, ты мой… Я все рассказала Маше…

— Ты все рассказала Маше. Я твоя половинка, и ты все рас сказала Маше… — повторил несколько раз, пытаясь вникнуть в смысл слов.

— Да. Я не смогла… Через месяц все ей рассказала… Про нас…

— Про каких еще нас?

— Про тебя, про меня и про наше будущее.

— Наше будущее?..

— Она меня поняла… Как женщина.

— Дай подумать… ничего не говори… Наше будущее… Через месяц, сказала ей, что беременна… от меня… Так?..

— Да…

Пауза.

— Она мне изменяла? — спрашиваю. — Скажи честно…

— Зачем себя мучить… Все в прошлом… Теперь у тебя есть я…

— А про Сергея? Для меня это важно…

— Про Сергея? А что это меняет?

— Многое.

— Про него… допустим наврала… Но ты сам виноват… Весь такой надменный… Весь такой пархатец… Все тебе как с гуся вода: "Через десять минут, я выпью литр водки, а на тебя мне…" Ну, и где оказался через десять минут?..

Вытянул сигарету из пачки, закурил. Все перевернулось, смешалось… навалилось, раздавило. О-ой-ой-ой… какая гадость! Я что — сам… сам все угробил? Неправда! Даже, если бы что-то и было, она не стала бы рассказывать Маше?! Да?.. Или?..

Несколько минут назад, в эту кладовку зашел: надменный, злой, уверенный в своей правоте — я. А какой — я, отсюда выйдет? Меня обидели, меня предали. Жертва — как раз вот этот парень с сигаретой в зубах, заклинившей собачкой на молнии, и… и не надо тут рассказывать… Или нет?.. Так было просто: тут наши — там немцы, наше дело правое… — а теперь?.. Как далеко это зашло, чтобы что-то вернуть.

— А мне не предлагаешь? Ну и воспитание…

Протянул ей сигарету, подкурил. Не было ничего, все ты врешь, думаю. С двух до восьми — это… это получается шесть часов. Шесть часов быть богом, и ничего не помнить?

— Чего ты молчишь? — спрашивает.

Я не ответил, у нее зазвонил мобильник: — Да… Да Маша… Сейчас, подожди…

Тая приоткрыла дверь, посмотрела в щелочку: — А я тебя вижу… А вот так… Нет, я не одна… Если видела, зачем спрашиваешь?

Вышла в коридор, махнула: — Да здесь! Здесь… Иди сюда!

В кладовку пробился свет; я зажмурился, сел на стул, совсем закрыл глаза. Меня нет.

Тая распахнула дверь, подошла ко мне:

— Пусти к себе на коленки.

— Нет. Я устал… И вообще… прекращай этот цирк…

Не послушала, села сверху. Не стал отпихивать, сопротивляться, какая теперь разница?

— Всегда все делаешь по-своему?

— Глеб. Уступи мне один раз…

Кажется, покраснел, или побледнел, опять пот — капля скользнула по переносице, нырнула в глаз. Вытер свой лоб о ее плечо.

В дверях появилась Маша: — Ааа… Вот ты с кем?

— Извини. Ты так быстро пришла, я не успела слезть… — Потом обратилась ко мне: — Ну что, тигрик, отпускаешь меня?

— Иди… Уже…

— Когда приедешь — позвони, котик.

Запустила пальцы в мои волосы, сжала в кулак, притянула голову к себе, присосалась к губам.

Я стал похож на покойника, которого усадили на стул. Руки беспомощно свисли, голова опущена, взгляд уперся в воздух, пустые глаза, смотрят никуда.

Тая встала, картинка не изменилась. Зрачки слабо реагировали на колебания света. Перенервничал, видать — хлюпик.

Наклонилась, добила, контрольным поцелуем в лоб, подошла к Маше, натянуто-развязанно спросила: — Где ты была? Я тебя искала.

— За столом. Там же, где ты меня оставила…

— Не смотри на меня так… Он притащил меня сюда…

Самого удара не видел, только услышал смачный шлепок. Испугалась дубля, отскочила, стукнулась головой об дверь. Бедная, все ее сегодня бьют.

— За что?!

— Сука!

Машины туфли побежали по коридору, Таины следом.

— Я вообще здесь не при чем! Слышишь?! Все он… Скотина, бабник! Я вообще ничего не!..

В коридоре зашумели: шоркала об пол подошва, скрипели дверные петли, где-то смеялись, кто-то плакал. Таин голос растворился в скрежете оконной рамы.

Пальцы обожгла сигарета. Поднял ведро, бросил окурок, сразу закурил новую.

Игорь на сцене больше часа. Когда пришел, он пел: "Как жаль, но ты сегодня не со мной…", потом, еще, что-то легкое непритязательное… не помню, не слушал. Сергей задавал вопросы, я улыбался, что-то отвечал, не в тему; наконец он про меня все понял, оставил в покое. Пусто… пусто… "Кажется, что-то ем, кажется — пью, наверне, думаю о чем-то. Интересно о чем?"

А потом что-то случилось: перестали танцевать, привычный гомон куда-то пропал. За столиками не разговаривали, даже приборы перестали звенеть.

И не-то чтоб, белорус пел очень громко, хотя не без этого, но он еще и хорошо пел, с надрывом… "Белое безмолвие" — Высоцкого, для меня, лучше самого автора, спел только Егор Летов. Игорь пел лучше Летова.

Под некоторые песни танцуют, другие — слушают. Пора бы вернуться к первым, но Игоря понесло…

Интересно, в каких клубах они это играли? "От Кореи до Карелии" — необычная подача. Услышит Шклярский, — умрет и перевернется в гробу.

"Эст" — "Сталь номер тридцать ХГСА" — хорошая песня, но самое время спеть про ягоду-малину, или… Нет Игорь, — точно не эту…

Они не поймут, что значит: "Весенний ветер, комиссаров качал, они висели… уже на всех столбах.."?

А все-таки, нам дадут уйти самим, или?..

И тут, Игорь как и обещал, перешел на "Секс Пистолз", и оказалось… Оказалось, что чудеса бывают!

Зал сначала разделился: одни в восторге — столпились возле сцены: кричали, прыгали, тянут руки, чуть ли волосы на голове не рвали, а другие не в силах отойти от шока: затаились возле столиков, переглядывались, поругивали… Но последних все меньше, толпа затягивала, и скоро все столы опустели… Куда делись эти брюзгуны? Панк — это не культура, — Панк — психическое оружие.

Вдруг, женский визг и уже знакомое: "Ууууу!.."

Глянул на Сергея:

— Чего это они?

Он засмеялся: — Стриптиз, — говорит.

Наверное, ему там жарко. Только увидел: Игорь разделся до пояса… а вот очки не надо было снимать, с таким синячищей… хотя…

— Ты так не увидишь, встань, — говорит мне Сергей, и сам поднялся.

— Да чего не увижу?

— Сейчас… Гляди!.. Будет проигрыш… Он всегда под эту песню… Я помню…

Так еще не визжали; я заткнул уши. Чем Серый там, так восхищается?.. — А — брейк. Ну и что?

— Тоже, так когда-то умел. Дает, скажи?! — Сергей толкнул меня в бок. — Хорошо говорю, да?!

— Гимнастикой, наверное занимался?

— И гимнасткой тоже…

— Ааа… Ну конечно… Так и я мог бы… если бы… Я-то думал…

Сергей сел: — Потихоньку собираемся? — спрашивает.

— Да. Пора заканчивать глобальное "впотепение". Стаскивай его оттуда. Все. Последняя песня… Дамы приглашают "ковырялов", и по домам…

— Пойду за ним… Глеб, позвони Антону. Где, он пропал?!

— Телефон дай… Разблокируй… Где он у тебя?.. Что это такое?.. "Мастурбаловень судьбы" — это он?

— Нет. Подожди. Как же он у меня забит?

— А нельзя было просто написать: Антон?.. "Безобыдлый" — он?

— Дай сюда.

— Погоди теперь… А я у тебя, как забит? О! "Вассал на все" — не мой номер… "Черепахло тратилом" — это кто?.. Ладно, дальше… "Психопадший ангел", "Серийный упийца" — о, мой номер. Хоть так. А где Антон?

— Не помню. Только, всех переименовал.

— "Обожрица любви" — это девушка, да? "Отщепенес"?..

— Он!

— Есть еще "Ерепенес".

— Точно он.

— Точно?

— Звони, я за Игорем… — Сергей встал.

— С улицы позвоню, — говорю. — Серега, я не буду заходить… Там жду…

— Давай… Мы быстро…

Когда я выходил, Игорь пел что-то "рокенроллистое". Разносторонний парень, этот белорус. Надо было сразу начать с "Рок-н-ролла", — о как пляшут!

На улице позвонил Антону. Он сбросил. Видать, не вовремя. На стоянке много машин, подумал: а вдруг… но нашей среди них не было. Зато знакомый "Мерс" с московскими номерами… В конце стоянки — возле самых деревьев.

Обошел вокруг. Кирпич в окно бросить, что ли? Пальцем увековечил на заднем стекле слово из трех букв. Ну что, теперь мы в расчете? Он спит с моей женщиной, а я написал х… Не хватает чего-то, не равноценный аргумент получился. Может, на лобовом, тоже написать?..

21

Посуду помыл. Сложил в большую миску. Разделся. Залез по колена в воду. Куда же он ее бросил? Надо себя реабилитировать. Сковородка — десятерых чайников стоит.

Нырял долго. Потемнело. Думал, уже не найду, но… Справедливость все-таки есть: кому не везет в любви, тот находит сковородки.

Так получилось, что ужинали не за столом, а вокруг костра. Сергей долго не мог зажечь огонь. Бумаги не было, трава тлела, но не загоралась. Чтобы не бегать туда-сюда, друг перебрался к костру ближе. Мы потянулись следом.

На двух стульях уместились: напитки, салат из капусты и помидоров, соль, миски держали в руках. Да — рюмки тоже на стуле.

Саша села напротив меня. Не надо было. Встречаясь взглядами, всегда улыбались. Это очень заметно, но сдержаться трудно. Сегодня она выпила больше обычного: почти пол бутылки вина. Щеки вспыхнули, глаза заблестели, стала похожа на какого-то зверька, мягкого и ласкового.

Вроде обедали поздно, но все успели проголодаться. Несколько минут было слышно только ложки. Первым выдохнул Сергей:

— Хуфф… Спасибо хозяюшка, поподчивала…

— Еще насыпать, Сережа?

— Надо оставить, может гость объявится.

— Поздно уже, — возразил Антон, — не объявится.

— Такая темень, — сказала Саша, — а он один. Как ему не страшно. Все время кажется, что ночью кто-то ходит вокруг палаток.

— Тебе, тоже показалось? — спросил Игорь.

— Когда ты заснул, кто-то ходил…

— А я эту ночь, сижу возле костра… будто кто-то смотрит. Пошел, посмотрел — никого нет. Костер тухнет, и я чувствую такой тяжелый взгляд на себе… Не поверишь, аж мурашки…

— Мамочка! Мне страшно! — прошептала Саша.

— Нашла чего бояться, — говорю. — Мурашек…

— Я тоже слышал, — подтвердил Антон. — Кто-то ходил. Я даже запах почувствовал, такой…

— Только не надо меня пугать, — говорю. — Имейте совесть. Хватит с меня сегодня и медведя…

— Медведя?! — переспросили одновременно три голоса, с одинаковой недоверчивой интонацией. Только Игорь продолжал звенеть ложкой. Не переставая жевать, поднял голову, оторвал взгляд от миски, кивнул несколько раз и опять погрузился в недосоленную кашу.

— Глеб, ты правда видел? — настояла на ответе Саша.

— Тут, недалеко. Могу, прямо сейчас следы показать… Если повезет, самого застанем… Пошли? Только обещайте, что не будете дразнить и делать ему больно…

— Блин… А я поверила уже… Вот, несерьезный человек…

— Игорь, — говорю, — мне тут не верят. Ты же тоже видел, чего молчишь?

— Да ну их! Странная подобралась кампания; они своим неверием отбивают всякую охоту врать… Но медведя, я все таки видел, — добавил после небольшой паузы.

Я посмотрел на Сашу: — Чего так перепугалась?

— Там что-то есть…

— Где?

— В темноте… Я не придумываю…

— Вот и ты увидела Сашенька, — сказал Игорь, — а я еще в первую ночь… Только, это не зверь… Это другое…

Спрашиваю: — Солнце, хочешь я сяду рядом?.. или… Сергей, обними невесту… Видишь, девушка перепугалась вся.

Сергей проигнорировал.

— Как хочешь, — говорю. Сел возле нее: — Не холодно?

— Ты что… Такой кострище…

— Тебя знобит.

— Кто-то смотрит… оттуда… Аж в ушах гудит.

— Мало ли… Мы ж не на необитаемом острове. Турист какой-нибудь заблудился… Или, Палычу не спится…

— Это не человек… Дышит тяжело… Во всяком случае, не живой, человек…

— Чего вы меня все пугаете?! Я с вами по-хорошему… Про зверюшек рассказываю… А вы мне какую-то нечисть подсовываете…

— Глеб, а я гляжу, ты такой… скептик по жизни, — говорит Игорь. — Я тоже раньше был… Пока на Тисле не порыбачил…

— Тисла?

— Речка такая, в Забайкалье…

Игорь выдержал паузу, заглянул каждому в глаза, отвлекся на костер; еле заметная ухмылочка и тревожный взгляд, обращенный в себя.

Начал:

— Давно это было. Еще в школу ходил. Отец у меня военный, он тогда с проверками по полкАм ездил, оценки какие-то выставлял.

Военные люди добрые, щедрые — кто красной рыбой (киту, тогда в пайкАх выдавали), кто полушубками, "танкачами"(танковые куртки — теплые такие), короче, кто как мог, так оценку и зарабатывал.

А эти, ему предложили пару деньков в охотничьем домике отдохнуть: порыбачить, поохотиться. Сам то он по баням, да наверное, по бабам, а меня значит, в этот домик определил.

"Хочешь? — спрашивает у меня. — Конечно хочу, — говорю". Такой случай прогулять школу. "Но учти, — говорит. — Один будешь. — Не вопрос, — отвечаю".

Оставил меня в этом домике. Ружье оставил… с патронами — удочки, там были. Еды на несколько дней… Не хватило еды; он на пять дней опоздал… В больнице был… В бане пьяный упал на раскаленные камни — ожог второй степени. Оформили, что принимал участие в тушении складов — получил премию от государства… Это, конечно к истории уже не относится… это так…

Три дня я балдел. Охота — так себе… За все время одного зайца убил. А вот рыбалка… Ребята!.. Такого больше, ну нигде не было… Столько рыбы!

На третий день, под вечер бросаю спиннинг. Нереальное что-то… Три раза подряд, с середины хватает и сходит… хватает и сходит… у берега… Вода темная — самой рыбы не видно. Не знаю, как это можно объяснить? — но вот, реально, чувствовал сопротивление… Причем, конкретное такое… Подтаскиваю… ходит леска, что-то там борется… и метров за пять, как вкопанная… Сом, думаю, или щука большая… вокруг коряги видно обмоталась… Эх, оборвет, думаю, — надо лезть. И блесну жалко, и рыбу жалко, и… Страшновато конечно было. Что-то страх тогда напал, в воду лезть… бррр…

Делать нечего, разделся, полез, и спиннинг, значит, в руках держу… Подхожу и подматываю… Иду и катушку кручу… Сергей, помнишь, катушки тогда были — "Нева"… Бррр… Подождите, что-то трясет всего… Сейчас, водички выпью.

Налил в чашку сок, выпил ни на кого не глядя. Весь в себе. Хорошо рассказывает, думаю. Какой актер, а! Так вошел в роль!

— А холодно, — продолжил белорус. — Апрель месяц. Почти, по-грудь залез. Леску подматываю… Чуть перебрал… Спиннинг изогнулся… Я, как раз под ним, получается… Леска натянулась, и… И пошла рыба… Прям на меня… Только, это не рыба была…

Я потом понял… ну и мне рассказали… Весной река разливается… поля всякие, низины затапливает…

Вверх по течению — старое кладбище. Большое. И его тоже, в какие-то годы заливает. Течение сильное… грунт вымывает… И, раз там, в несколько лет, по речке значит… плавают покойнички… прям в гробах.

Мой, без гроба был… Леска натянута, и прямо в лицо мне… Стукнулся… Я гниль изо рта у него услышал, представляете? Ох и орал я тогда…

Глаза у него такие — красные с прожилками… Живые такие глаза…

Я из воды пытаюсь выскочить, и не получается. Бегу медленно, движения ватные такие… как во сне. Удочку, оказывается не выбросил… Тянул покойника за собой… На берегу только разобрался в чем дело…

Ну ничего, пришел в себя. Успокоился. Подтянул к себе мужчинку этого… А глаза-то у гада — закрыты. А ведь были, только что… Блесну свою из под кожи вытащил… Прям возле ключицы, я, его… Рубашка на нем была — желтая выцветшая, и пиджак темный, — я разорвал… и на крючке, такой… старый такой замш, от пиджака… гнилой такой… Запомнилось… Цепочка на шее у него была… не золотая — простая… и кулон. Череп.

Отпихнул я его обратно, в воду… покойника… и он так — буль-буль… и пропал. А цацки эти, я в карман положил… вот сюда, в правый… Ну все значит — ночь. В одежде лег… даже сапог не снимал.

Заснуть долго не мог, все ворочался… но… Заснул. И снится мне, как плыву я, в черной воде… Волочит меня по дну… Лицом по песку… Ил забился в ноздри…

— Ааа!!! — страшно закричал Антон. — Ааа!..

Меня передернуло, Саша упала со стула, Игорь подскочил.

Сергей смеясь, выставил вперед ладони:

— Что ты орешь, дурак?!

— Сволочь, ты схватил меня!.. Он схватил меня за ногу, сзади! За голень! Сволочь!

— Ну и что? Орать-то зачем?

Я помог Саше подняться.

— Мне страшно, — сказала она.

— Антон! Не кричи, перепугал всех!

— Он меня схватил!.. За голень… — оправдывался бородач. — Нельзя за голень!.. Ночь же…

— Все? Разобрались? — спросил Игорь. — Могу продолжать?

Уселись. Я взял Сашину руку, нежно провел пальцем по ладони:

— Все, уже не страшно?

Не глядя на меня, отцепила мою руку, отодвинулась со стулом. Чего она опять злится? — не понятно. Странная она…

— Плыву, значит я, — Игорь, окинул всех беглым взглядом, убедился, что его слушают, продолжил:

— Снится мне значит… черная вода, но видно все хорошо… отчетливо так. Пытаюсь двигаться, но больно… каждое движение — невозможная боль. Шевелюсь еле-еле. В спину цепляется что-то острое, впилось в кости, и тянет куда-то, тянет… Крикнуть хочу: от боли, от страха, от злости… и не могу — во рту вода и грязь, и… Вцепился в камень, но, не удержусь, думаю. Вдруг вижу — ноги! Человеческие ноги… далековато так, но… чувствую запах сырого мяса… Ощущение непередаваемое… Такое чувство голода… Однажды только, наверное, так хотел есть: на картошку, помню, поехали… Не важно…

Подошел он ко мне близко-близко… и выдернул меня из воды. Я за камень держался. Так палец разрезало, как-то… вот тут вот. — Белорус вытянул руку, взялся за мизинец, согнул. — Где-то здесь… Он там и остался… палец. Мизинец, так, по ощущениям.

Вытянул он меня из воды, — а это я. Лицо мое — понимаете? Страшно…

И опять в реке оказался… Боль… такая боль! Душу из меня будто вытянули… Трогаю себя… а нет ее больше… Души моей нет. Все сошлось во мне тогда: и голод, и злость, и сила — такая сила в руках! А нОги — нет. Может, позвоночник перебит, думаю.

Выполз ночью на берег. А пальцы в грязь проваливаются. Видно, дождь был вечером, ползти трудно. Пальцы скользят… Знаете, когда глина с грязью?..

Ползу… на запах сырого мяса. Голод меня зовет… Душа моя к телу чьему-то прижалась, сосет его, но мне лишь крохи с этого пира… капельки. Такие вот мысли в голове — да. Глаза — красные от чужой крови. Налились, пульсируют. Увидел дом. Большой с черными окнами. Во мне все дрожит, желудок заработал: сокращается, дергается от нетерпения. Даже отрыжка, такая — тинная… отрыжка. Я к двери — закрыта. Дергаю ручку — не поддается. Вокруг дома прополз… Только через окна, а они высоко…

Ничего, ухватился за карниз, подтянулся — рама приоткрыта — я руку в окно, и за подоконник. Кровать — возле меня: лежит в ней… он лежит. Он — который — я. Сопит вертится. Я в окно головой. Туго идет. Прижался щекой к стеклу, петлицы ржавые — заскрипели, и…

— Мамочка, — говорит Саша.

— Проснулся. От шума, от скрипа, от страха. А глаза открыть, боюсь. Потихоньку… чуть-чуть… чуть-чуть… веки разжимаю. Вижу: лицо чье-то, к стеклу прижалось, смотрит…

Я зажмурился, сильно, до боли в глазах, и закричал… потом вскочил, и графин… бросил графин со стола, в окно… но там никого не было, и окно не разбилось… рамы открыты, потому что… — Игорь говорил сбивчиво, обрывисто, совсем остановился. С трудом проглотил слюну, запил соком.

Продолжил:

— Окно нараспашку, а никого нет. Ружье взял, зарядил… свет не включал, чтобы видно было, кто там за окном ходит. Укутался в одеяло, и сижу с ружьем наготове… всю ночь сижу, боюсь от окна взгляд отвести.

Но под утро успокаиваться начал, даже покимарил немного. Вот, думаю про себя — малолетка. Сильно впечатлительный, думаю: вот и снится всякая дрянь. Солнышко вышло, припекает. Я осмелел. Окончательно уже решил: все это подростковая фантазия, мнительность. Жмурика увидел, вот и… На улицу вышел, специально без ружья. Перед собой, чтоб потом, стыдно не было.

Вышел… вышел значит… Нет-нет Сашенька, не переживай, ничего страшного не было, просто… Вокруг дома — полоса, как мешок тяжелый тащили. Во только не тащили… сам он себя тащил… В грязи, вдоль полосы — следы. Руки, руки… — не руки, а кисти… блин… ладони… Вот, как он полз… все видно. Под карнизом… под окном — тем, все в грязи… и окно грязное. И как увидел я это окно… Тот самый страх — ночной. И рвать меня начало… грязью. Ну, может не грязью… вечером чернослив ел, хотя… не похоже чтоб… Не важно.

Прошел я весь его маршрут. Где он выполз из реки и где заполз… видно все было, после дождя… очень хорошо. Лоскуток замшевый — возле воды, на коряге…

Выбросил конечно цепочку с черепком… в воду. Сразу выбросил…

Вот, как бы и вся история… Почти вся…

— Почти? — спрашиваю.

— Даже не знаю… стоит ли?.. Я и забыл уже, про случай этот, а тут… Ладно, ерунда…

— Какая еще ерунда?! — спросила Саша. — Рассказывай до конца… байку свою…

— Байку?!. Значит — байку! — Игорь, будто обиделся, разочарованно ухмыльнулся.

Я бросил в костер дров, отошел к столу, сел, закурил.

— Честно говоря… — Белорус задумался. — Ну, ладно… Залез я сегодня в воду, гляжу — блестит что-то у ног. Поднимаю…

— И что? — Испугалась Саша.

— Вот! — Игорь положил руку на стул, не спеша убрал, а там…

…конечно же цепочка, и кулон в виде черепа. Я даже не докурил, так интересно стало.

Такие цепочки с черепами, продают (по доллару (можно торговаться)) на диких пляжах, не сильно переборчивым туристам.

Скорее всего, и вправду нашел, а потом и история сама собой придумалась. Хотя, мог и заранее подготовиться. Страшилка-то интересная.

— Подари, — говорю.

— Ты что? Не страшно? Может, выбросим?

— Жалко. Такая вещь, такой путь проделала…

— Игорь, а может, — это все-таки не та цепочка? — спросила Саша.

— Думаю, не та… Просто, очень похожа… Один в один. Просто, совпадение, наверное…

— Нет Игорек, — подумав, возразила девушка, — не совпадение. Не похоже… Антон, как думаешь?

— Совпадение конечно…

— Вот и хорошо. Антоша сходи, пожалуйста, к озеру, набери ведерко воды, я посуду обмою…

Бородач посмотрел в темноту, потом на Сашу, опять в темноту, снова…

— Сашенька, — говорит, — это нечестно! Почему — ты всегда моешь посуду? Завтра утром, я сам все помою…

Девушка кивнула, улыбнулась, думаю, другого ответа и не ждала.

Я историю вспомнила, — сказала она. — Сестра двоюродная рассказывала. Прямо как у Игоря… И тоже все правда. Все равно не усну сегодня… хотите расскажу?.. Слушайте…

В деревне, где живет моя сестра, угорела семья. Бабка и двое детей — мальчик и девочка. Родители на неделю уезжали, приехали — дома все мертвые. Дымоход забился, и угорели — такое бывает.

— Слышал эту историю, — говорит Антон. — Это, которых без вскрытии похоронили… Вранье… У нас всех потрошат…

— Если знаешь, так и помолчи… и вообще — это другая история…

— Та самая… Похоронили их втроем, так?.. Бабка стала по ночам в дом ломиться… к родителям детей, и говорит: "Мне надо рассказать… Мне надо рассказать!.." А те, не пускают ее в дом — тоже, дураки такие — можно подумать… Десять дней она ходила, а те, с ума сходят, не знают куда деваться. И в церковь… и святить… и попы и заклинания — ничего не помогло. Раскопали бульдозером могилу бабки, задели гроб мальчика, а он как выскочит, пробежался и помер… Раскопали девочку, а она мертвая, за косички держится, — так? Ха-ха!.. Я говорил — знаю!

— Не та история!

— Та. Ну расскажи свою!

— Не буду… Настроение испортил…

— Давай-давай!

— Антон, не преставай, — попросил белорус. Посмотрел на Сашу, подмигнул мне, Сереге:

— А хотите я расскажу?

— Продолжение? — спрашиваю.

— Нет. В моей жизни было две странные истории. Одну рассказал… Давайте, тогда и другую…

Возражений не последовало. Игорь начал:

— В трех километрах от китайской границы, есть поселок "Биллитуй". В Советские годы там был военный городок, сейчас, наверно, уже нет… Расформировали пади все…

Городок — четыре четырех этажных дома и школа. Кругом — голые сопки. Это такие, высокие холмы. И не горы, и не холмы — что-то среднее. Ни леса, ни реки, ничего… только сопки и железная дорога. Вдоль дороги — посадка. Поезд ходил два раза в неделю.

Что-то я затянул…

В общем — стали пропадать люди. Солдат, потом, кто-то из местных, учительница моя по литературе, тоже пропала… Искали везде: с вертолетов, на машинах, солдаты пиками, каждый сантиметр… Не нашли. Как испарились. Мне гулять месяц запрещали… да и с кем гулять?.. Улицы, как вымерли. Но, время идет, надо как-то жить дальше…

В десяти километрах от нас обломался товарный поезд. Где-то там, на запасных путях, его и оставили. Вагоны были китайские; на них висели маленькие, красивенькие такие блестящие замочки… Жутко-красивые цацки. Я их потом использовал как кастеты.

Пошли мы туда. Я, и трое моих товарищей. Посрывали этих замков, назад идем. По железной дороге, вдоль лесонасаждений.

Темнеет уже — торопимся.

Васька — друг, говорит: "Живот крутит — не могу. Полторы минуты подождите, пацаны".

Мы ему: "Давай-давай. Только быстро чтоб, как десантник…"

А он: "Я при вас не могу. Я в посадку… Я быстро, одна нога здесь…"

Ждем его минуту, две, десять… Кричим — не отзывается.

В посадке кусты начали трещать, будто бегает кто-то. Мы кричим Ваське, чтоб дурака не валял, и так не видно ничего, а пока домой доберемся…

Не он это, — говорят друзья. Я и сам понял, что не он. Треск такой, что…

Появился Вася, совсем с другой стороны. Вроде он, а вроде и нет… Кричу: "Вася — ты?!" Молча идет, не отзывается. Опять кричу. Молчит. Друзья не сговариваясь рванули по железке к дому. Я им: "Стойте! Куда Вы?!.

"Беги дурак… не видишь что ли?!" — в ответ.

И самому страшно, и друга оставить не могу. Стою. Будь, что будет, думаю.

Подошел ко мне, близко. Сел на рельсу. Молчит. Не могу узнать его… Вроде он, но только какой-то старый…

"Я нашел их, — говорит.

— Вася, это ты? — спрашиваю.

— Нашел их. Теперь меня наградят… — говорит.

— Пошли домой, а..? — За рукав тяну его.

— Как же я их теперь оставлю? Висят… почти не шевелятся, — говорит и улыбается. И как-то странно говорит, как чревовещатель, не раскрывая рта. Трудно разобрать слова…

— Кто висит? — У меня сердце в пятки…

— Пятеро… Пойдем покажу, — говорит.

— Мертвые? — спрашиваю.

— По запаху да, а так… — Смотрит на меня и улыбается.

— Федоровна, тоже там? — спрашиваю (это учительница наша, что пропала).

— Ага, — говорит. — Тебя спрашивала".

И опять по посадке треск. Вот-вот кто-то вывалится оттуда.

"Бежим! Бежим скорее!" — кричу. А друг скривился, мне вдруг показалось, что у него губа оторвалась, и вдруг засмеялся, смеется, остановиться не может. Не хорошо смеется, как больные люди, скорее не смех, а…

Оставил его, не выдержал. Бегу, а слева от меня посадка трещит, так будто бегемот по ней ломится. Долго еще слышал, как друг сзади смеется, но треск сучьев, заглушил.

Вдруг, шум этот обогнал меня, метров на двадцать вперед ушел.

Я остановился. Куда бежать? Если в посадку — это конец. Я так быстро, как он не смогу. Пытаюсь отдышаться, сердце колотится. Вижу — тень, на дорогу выползает. Как бы тело, но прозрачное. И на меня… прям на меня кинулось… Я к деревьям… Повезло — там кусты густо посажены, увяз бы и конец, — а тут тропинка, и я по ней… Он по кустам, за мной… Я бегу, как робот, как машина… Земля подо мной мелькает, и я заранее, как-то угадываю куда повернет тропинка. Перепрыгиваю поваленные деревья, срезаю через не высокие кусты, где-то поднырнул, где-то перескочил, чувствую — отрываюсь. Не успевает он за мной. Тропа на железку выскочила, и я опять по шпалам…

Да, эмоционально рассказывает Игорь, — в очередной раз, заметил я про себя, — нет, все-таки актер он хороший! И опять, так машет руками, что… А может, это гипноз? Вот так, смотришь на него, слушаешь, и всему веришь, ни можешь, не верить. Посмотрел на остальных и они притихли, рты пораскрывали. Хотя, страшилка-то средненькая… Харизмой берет, паразит. Делает с нами, что хочет… Ну-ну, что дальше? Догонит тебя начальник депо, или?..

Игорь:

— Оторвался я метров на сто-сто пятьдесят. Посадка заканчивается, впереди уже фонари светят. Тусклые такие фонарики. Там вообще с иллюминацией слабо было… Два фонаря на перроне, и те на ночь гасили: на случай ночного вторжения "вражеских оккупантов". Хоть не много, но грели меня, и вдруг, ни с того ни с сего — гаснут. И вой… такой пронизывающий вой сзади услышал… Громкий, протяжный… Луна вышла — прям фильм ужасов. Споткнулся, упал и ногу вывихнул. Встать не могу, хриплю, как загнанная лошадь.

И вдруг тихо стало. Сперва, только себя слышал, а потом… вроде плачет кто-то. Звонко так, но и приглушенно, будто шакала подушкой душат. А потом, думаю, нет — человек. Новорожденные так сопят… На коленях, на четвереньках но потихоньку, потихоньку… страх сильнее боли. Ногу подволакиваю, но вперед, вперед…

На дороге сверток. Подхожу, смотрю — вроде кукла, а вроде и нет, ребенок… маленький совсем — грудной. Приглядываюсь, а лицо у него — восковое и старое-старое. И рот… леской зашит.

— Все! Капец! — сказала Саша.

— Что? — спросил Игорь.

— Я больше не засну… Никогда… Что ты такое рассказываешь, Игорь?

— Да уже рассказал, в общем-то…

— Это что, конец истории?

— Да.

— А ребенок?

— Он меня не догнал, он же в пеленках был.

— Ты оставил ребенка?

— Это, не мой ребенок!

— А с другом, что? А людей нашли?

— Не знаю. Я на утро уехал в охотничий домик… Ну, я вам рассказывал… а оттуда меня отец забрал уже в другой городок — "Дасатуй". Потом в "Гусиноозерск" — через три месяца, а потом… Мы тогда много переезжали, бывало, даже вещи из КамАЗа не доставали. Месяц, два и в путь. Мы на уазике, а сзади КамАЗ. По диким степям Забайкалья. Папа смотрел в окно и говорил: "Ну и дичь!.."

Антон закурил.

— Саша же просила, не курить при ней, — говорю.

— А… Да… — Затушил.

— О чем задумался, друг? — спросил Игорь у Антона.

— Да так… мысли…

— Если есть, что сказать, не держи в себе. Поведай.

— Нечего мне поведать…

— Ты уверен?!

— Да.

— Точно-точно? По глазам же вижу — хочет человек сказать, но молчит… Аааа… — Махнул рукой. — Не готовы мы еще к интеллектуальному штурму космических абстракций…

Бородач взглянул на Сергея:

— Не знаю, как это объяснить, но… — Про леску и ребенка — это мой старый сон… и, вот… — Вытащил из кармана, положил на стул бумажку.

— Что там? — настороженно спросил Игорь. — Я возьму.

— Возьми.

— Интересно.

Игорь развернул, сложенный в несколько раз рисунок.

На весь лист — шар головы, рядом маленькие овалы ушей. Глазки узенькие, как у китайца. Нос — две дырочки. Рот приоткрыт, внутри молния, которая заканчивается гигантской иголкой.

— Откуда это у тебя? — испуганно спросил белорус.

— В кармане был.

— Сам и нарисовал, не помнишь просто…

— Бред. Концовка твоей истории — ребенок. Ребенок из моего сна. Ты нарисовал! И подсунул… Но, откуда ты знаешь?

— Во-первых, я ничего не подсовывал. Теоретически, конечно, я могу знать твои сны, ведь ты проспорил мне душу. Но зачем мне — это? У меня, на нее, совсем другие планы…

— Так, все! — сказал Антон. — Мне надо туда.

— Куда? — спрашиваю.

Антон ткнул пальцем в темноту: — В самое логово. Кто со мной?

— Дураков нет, — говорю. — И тебе, отходить от лагеря, не советую.

— И что мне делать?

— Терпи.

— Час терплю… Глеб, а ведь мне надо тебе, кое-что сказать.

— Надо — говори.

— Тет-а-тет.

— Ребятам не понравится, что у нас секреты. Это не по товарищески. Ребята! — крикнул я зычным голосом пионер вожатого. — У некоторых наших товарищей появились секретики. Я не стану молчать! Подобная близорукость, в условиях тотального противостояния общественных единиц, была бы непростительной ошибкой? Консолидация, монолит, единоцентрие — под угрозой. В преддверии митинга, я как глава комитета, как избранный лидер ячейки требую: пригвоздить к позорному столбу: нерадивых, отколовшихся, единоличников и прочих заблудших овечек…

Антон потянул меня за руку:

— Пойдем… Это интересно. По дороге расскажешь…

— Возьми Серегу. Я боюсь тебя… У тебя в карманах странные рисунки…

— Пойдем…

— Почему, я?

— Ты, нужен. Именно ты. Есть разговор. Пошли…

Отошли метров двадцать, но до туалета не дошли. Антон сошел с тропинки, уперся рукой в дерево, и…

— Ааа..! Когда, долго терпишь… Секс отдыхает!

— Подозреваю, ты сказал, все, что хотел?

— Погоди-погоди…

Капитан вернулся на тропинку.

— Странные вещи у нас происходят, — говорит.

— Ты, про бродячих покойничков? Для этих широт, это нормально… Они ж после дождя, как грибы…

— А я серьезно.

Антон закурил. Я тоже.

— Игорь — мистификатор! — говорит. — Сатанист. Он готовит какую-то колоссальную каверзу… И птица эта странная, знаешь, я ее не ел…

— Бензин в баках есть?

— Да, а что?

— Ты кидаешься в ноги, я бью стулом по голове. Хорошо, что ты сам предложил. Думал, ты с ними за одно… Тела сожжем… Прах расфасуем в чайные пакетики…

— Не веришь… Я понимаю…

— Сделаем свою религию. Братство белых капитанов, а?!

— Помнишь, сумку, которою ты уронил?

— Не ронял никаких сумок.

— У нас аккумулятор подсел, а вы пошли за Сашей… Позвонил Игорь. Говорит Сергею: надо Глеба разыграть, он, говорит, сумку уронил, и перечислил все, что в ней якобы разбилось… Было такое?

— Ах вот оно что! Ах вы сволочи… А я ее все выглядываю. Переживаю. Все, думаю, про сумку эту как-то быстро забыли? А шуму-то, шуму было…

— А вот картинка — это не фокус. Это сон. Он не мог знать…

— Ладно. Спи спокойно, — говорю. — Ты в первую ночь на пристани, напился, и сон рассказал…

Антон выдохнул облегченно: Правда?

— Кажется, да.

— Кажется?

— Я тоже, не сильно трезвый был. Так что живи… Заводи детей… Только осторожней с леской и иголками…

— Знать бы точно, рассказывал или нет…

— Ты, правда, врач?

— Да.

— Хирург?

— Ну.

— Пойдем, выпьем "сорокогРадостной" жидкости. Чтобы люди никогда-никогда не болели… А-то ведь, не дай бог, они к тебе придут…

Вернулись. Игорь опять что-то рассказывал.

Я перебил:

— Вы еще долго планируете этим заниматься? Спать никто не хочет?

— Ага… спать, — сказала Саша. — Вам-то хорошо, а мне ведь, тоже туда надо…

— Проводить?

— Ладно. Дотерплю.

Сергей встал, взял ее за руку: — Пошли… Тоже, будешь терпеть…

— А если он выскочит?

— Если выскочит… Ты главное беги за мной, старайся не отстать…

— Только быстро не беги, — попросила Саша.

— А ты не кричи и не цепляйся за одежду. И не бойся. Если что, я тебя утром найду.

— Возьми фонарик.

Сергей полез в палатку за фонарем; Антон налил мне и себе водки, Саше в стакан вылил остатки вина: — Для храбрости, Сашенька.

— Думаешь, храбрых не едят?

— Анестезия, — говорю. — Алкоголь, хотя бы, притупит боль.

— Говорите тост, — потребовала девушка.

— Актуальный или банальный? — спрашиваю.

— Добрый.

— Соседка моя, по этажу, работала в морге техничкой. Мыла всякие тележки, каталки, инструменты кипятила…

— Добрый тост?

— Очень добрый… Вот… И вот в холодильник привезли новеньких, свежатинки — как у них говорят. Увидела она, что у одного старичка — золотой зуб. Не позолоченный, а именно золотой. Взяла плоскогубцы, отвертки разные, и за дело. И так и сяк — не подступиться к зубу: челюсть сжал как Пикбуль. Через пол часа, таки разжала, быстренько вставила между челюстей отвертку, тыльной стороной — за которую держатся, и значит, плоскогубцами зуб тянет. Дерг-дерг, дерг-дерг, — никак, но вдруг пошел; от радости хватку ослабила, зуб выскользнул из зубцов, и в рот упал. Она палец в рот, а рукоятка у отвертки скользкая, не удержалась, выскочила, и, челюсть — клац. Палец, там и остался. Так и ходит теперь, без пальца.

А пожелание мое такое: Выпьем за то, чтобы мы всегда, в любой ситуации, при любих раскладах, могли за себя постоять.

Выпили.

— Все ребята, спокойной ночи, — говорю. — Вы скоро?

— Да. Сейчас, только быль одну дорасскажу, — сказал Игорь.

— Сашенька с вами ляжет, конечно, а я в ее палатку… Удобно, никто не храпит под боком…

— Цепочку возьми, ты ж хотел.

— Ааа… Ну, давай.

Цепочку с кулоном положил в нагрудный карман.

— Приятных сновидений, — сказал белорус.

— Может со мной? У меня куча места.

— Нет, не хочу вам мешать.

— Кому — нам? Я один.

— Тебе, так, только кажется. Ложись, потом расскажешь…

Заснул быстро, но меня разбудили. Сначала Игорь залез, что-то искал, не нашел, вылез. Потом он громко начал свою историю. Я попросил его тише, он чуть сбавил. Потом Саша спросила, нет ли в палатке ее свитера, я опять проснулся, свитера не было. Сергей искал подо мной сигареты. Последним был Антон, дернул меня за ногу:

— Не спишь?

— Уже нет!

— Извини… извини…

— Ты чего хотел-то?

— Показалось, ты с кем-то разговариваешь…

— Я ни с кем не разговариваю! Хватит тут шляться! Люди вы или белые карлики?! Совесть у вас есть?!

"Белые карлики", потому что, Игорь минут двадцать, пока мне не давали спать, рассказывал историю про белого карлика. Если коротко, то:

На Онеге с недавних пор лед стал очень опасным. Местные рыбаки прокляли ноябрь — месяц, когда появляется этот самый лед. Каждый из них потерял друга, товарища или знакомого. Лед такой тонкий и острый, что врезается в моторные лодки, разрезает, чуть ли не до половины. Были случаи, когда отрубал рыбакам конечности, нескольким, даже туловище отсек.

А виной всему белый карлик. Немногие спасшиеся, видели его на берегу в те злосчастные минуты, когда…

Карлик внебрачный сын рыбака и немой сумасшедшей, что жила на одном из местных островов.

Он ходил в белом мешке, из пластиковых нитей, с прорезями для рук. Белым, его назвали еще при жизни.

Карлик воровал домашний скот, нападал на людей в лесу, кусал их и вообще вел себя неподобающе.

История длинная: то, что я рассказал, только предыстория. В ноябре местные рыбаки его поймали и утопили. И началось…

Я заснул, еще до того как мстительный покойник уничтожил рыбацкий поселок, но опять ненадолго ("уснул" ненадолго). Саша дернула меня за большой палец ноги:

— Ты спишь?

— Ааа?

— Я хотела, пожелать тебе спокойной ночи.

— Мне?

— Да. Спокойной ночи, Глеб!

— Ааа?

— Мы спать. Осторожней тут.

— Ааа…

Минут десять они укладывались: болтали, смеялись и покрикивали, наконец наступила долгожданная тишина. Только спать больше не хотелось. Костер почти погас, потемнело. Я лежал, ворочался, не мог заснуть. Закрывать глаза опасно. Покойник, может подкрасться в любую минуту, надо быть на чеку. Все-таки палатки слабо защищают от агрессии карликов. Я уязвим. Их острые когти легко вспорют тонкую ткань, а что уже говорить о людоедах с перебитыми позвоночниками…

Нащупал пальцами цепочку с кулоном. Вытащить, что ли? Никто ведь не узнает. Позор. Мне за тридцать а я лежу и думаю черти о чем. Закрыл глаза. Теперь считать баранов. Нет! На зло всем, я буду считать белых карликов. Раз — белый, два — белый, три…

Уже засыпал, как вдруг возле уха хрустнула ветка. Потом еще одна и… дыхание… Там, за палаткой, кто-то был.

— Эй! Кому там делать нехрен!

Крикнул, негромко, чтобы не разбудить тех — в соседней палатке, но достаточно мужественно, чтобы те — снаружи, поняли: со мной шутки плохи!

Минут пять, тихо, и уже далеко, со стороны леса, приглушенное гортанное: "Ууууу…"

Я сел, отбросил в сторону одеяло, прислушался.

Саша — одна, ночью — испугается, Антон — тоже, Сергей — тяжелый на подъем, Игорь? Этот может. Легко проверить: его кроссовки и тапки всегда перед палаткой, а вот если их нет… Заодно и покурю.

Высунул голову, осмотрелся, вышел. Белорус на месте: вся обувь здесь. Странно.

Подошел к костру, угли еще красные, быстро разгорится. Бросил несколько толстых поленьев. Сейчас займется. Светло станет, а я как раз засну. Подкурил от головешки, присел на стул. Тихо, никого больше не слышно.

Минут через пять, когда был уже в палатке, опять знакомое: "Уууу!.."

Медведь? А ведь запросто… И Игорь говорил… Хотя, этот, много чего говорил.

Они бывают огромные. Голова, как большой цветной телевизор. Медведи — это страшно. В Карелии они точно есть. Просто, представить, что такое чудовище, не в клетке, не в далекой Африке, а здесь, может, в нескольких километрах… а если метрах?

Опять стал ходить вокруг палатки. Что же я топор не взял? Антон говорил, про запах. Принюхался — точно есть. Сладкий такой… Что это? А — Сашины духи. Нет, что-то еще есть. Тяжелый такой, как у медведя из пасти. Откуда я знаю, как у медведя пахнет из пасти. Вот она — мнительность. Но кто-то ведь ходит.

— Кто там, бляха-муха, шляется?!

Снова тихо. И вдруг плачь — детский плачь. Только не детский, а слышно, что кривляется взрослый. Выдохнул с облегчением: "Ну сейчас я вам!.."

Выскочил на улицу. Светло — костер разгорелся. Подошел к их палатке, аккуратно расстегнул молнию. В предбаннике — фонарик. Включил. Блин… Полный комплект. Капитан у стенки, с головой в спальном мешке, только видно как дышит. Игорь, на спине, лежит раскрытый; Саша, между ним и Сергеем, под одеялом, только нос торчит.

Сергей приподнялся на локтях:

— Что?

Как сами, мучили меня пол ночи.

— Ничего! — говорю. — Пришел, пожелать вам спокойной ночи!

— Чего не спишь?

— Спокойной ночи — говорю! — И не надо меня будить, и желать спокойной ночи в ответ! Вот так! Все.

— Пьяный что ли? — буркнул Сергей, отвернулся к стенке.

Я выключил фонарик, подошел к костру, подкинул еще дров, закурил.

Допился. Все люди как люди — спят по ночам. А я? Ладно, клин клином, как говорится. Саша недопила вино: осталось пол стакана. Выпил. Бросил стаканчик в костер. Поднял топор и пошел по тропинке, в сторону деревни. Прошел метров сто, несколько раз останавливался, прислушивался — ни звука. Если кто-то и был, то ушел.

Сделал крюк, вышел к озеру. Сегодня темная, тихая ночь: нет ветра, лист не шелохнется, вода застыла, будто льдом покрылась. Снял тапки, залез по щиколотку в воду, и пошел вдоль берега, к нашему пляжу. Недалеко плюхнулось что-то большое. Замедлил шаг, присмотрелся. Вода опять гладкая, и вдруг на поверхности мелькнуло темное, покатое: спина рыбы, какой-нибудь нутрии, или… но это вряд ли, все таки это не Тисла.

И ощущение, будто следят. Не врал белорус, когда рассказывал про чей-то тяжелый взгляд. Думал, если пройдусь по темноте сам — страх исчезнет, но он не исчезает. Вряд ли засну, даже если будет тихо.

Закатал джинсы, залез по колена в воду. Стало неприятно, жутко. Вот, что по настоящему пугает — черная вода.

Вышел на берег, стал снимать одежду.

Кажется, Горбатов описал в своих воспоминаниях, как еще ребенком увидел в лесу повешенного. Тогда он стал бояться — всего: темноты, леса, людей. Было трудно, но заставил себя пойти в лес, и встать под тем самым деревом. И ходил, много раз, пока страх не исчез.

Я разделся, когда безрукавка коснулась земли, развернулся и не давая себе одуматься с разгону влетел в воду, сразу нырнул, проплыл под водой — долго, на сколько хватило дыхания. Минута, одна минута и я буду в порядке. Сейчас главное расслабиться, главное отогнать всякие мысли: совсем ни о чем не думать, ни о чем… Как там, Игорь говорил: "лежу на дне и вижу чьи-то ноги, сырые ноги…" Нет, нет я не буду об этом думать… Но я не могу об этом ни думать…

Представил, как выгляжу со стороны; как он лежит там, внизу, на песке и смотрит. Смотрит на меня, смотрит, — как на еле заметном фоне звездного света, барахтается кусок сырого мяса.

Что-то коснулось ноги. Что-то гладкое и холодное, как старое слизкое бревно, как кожа налима, большого угря, или пугливая и вместе с тем настойчивая рука… но это вряд ли, все-таки, это не Тисла?

Все, я победил свой страх, отсюда надо срочно выбираться. Погреб назад, старался, плыть медленно, чтобы не испугать самого себя, нащупал ногами дно, повернулся, теперь я спиной к берегу, потихоньку попятился. На берегу успокоился, собрал одежду, пошел в лагерь.

Костер освещал только стулья и вход в мою палатку, быстро угасал.

Я воткнул топор в полено, положил одежду на стул, наклонился у входа, хотел залезть в палатку за полотенцем, но опять этот знакомый плачь. Близко-близко. Я, кажется, увидел очертания, кто-то маленький, похожий на ребенка, шел из темноты… Нет, не кажется — точно, вот он идет!

Вдруг он остановился и запищал, неприятно пронзительно, как кролик, в капкане.

Я замер, оцепенел. Все понимаю, а пошевелиться не могу. Даже вскрикнуть от страха не получилось; голосовые связки породили, что-то хилое, обреченное: такие звуки, иногда доносятся из стоматологических кабинетов и утренних мед вытрезвителей.

Маленький человек сделал еще несколько шагов и опять остановился. В тусклом свете костра — безобразное красное лицо. На туловище — белый, заляпанный кровью мешок. Из под белой мешковины торчали толстые босые ноги. Он стоял ко мне боком, оскалился, нелепо заломил руки. Из спины выпирал — огромный острый горб.

Еле успел отпрыгнуть, когда он кинулся ко мне. Правда, отпрыгнул неудачно, сзади оказался стул, и я через него перелетел, сильно ударился плечом.

Горбун завыл, подбежал ко мне и схватил за лицо; я закричал, отпихнул его, попробовал подняться; карлик навалился сзади и укусил за шею. С трудом сбросил с себя, отпрыгнул, схватил стул, поднял над собой, замахнулся.

— Убью!..

Он упал на спину, задергался, как эпилептик, и вдруг вой перерос в хохот. В палатке грохнуло, показалось, сейчас взлетит. Сначала из нее вывалился Игорь, упал возле горбуна, производя ужасные булькающие звуки; следом Сергей: прополз вокруг меня на четвереньках, ржет и не может остановится; по-пластунски, на локтях выкарабкалась Сашенька и она хохочет — подлая.

Из под белого балахона фантома выросли ноги. Спортивки закатаны, только до колен.

Я опускаю стул, сажусь на него. Закуриваю. Прихожу в себя, кажется улыбаюсь, может быть, даже смеюсь…

Смеялись долго, приступами. Начнут успокаиваться, но кто-то посмотрит на меня и по новой: — Ха-ха-ха…

Как у него получилось быть таким маленьким? Это он полу-присядя бегал?.. В целом — неплохо, убедительно.

— Антон, — говорю, — ну ладно они, но ты — серьезный человек… Как ты мог согласиться… как они тебя втравили?..

Капитан встал, я помог подняться: — Все, надо пойти помыться, — сказал он. — Час хожу, все лицо в помаде. Но ничего… За это Игорь возвращает мне мою душу… Он обещал…

— Ну вы даете… Простынь изорвали всю — не жалко?

— Она старая, — сказала Саша. — Глебушка, сильно испугался? Прости — это все они. Я была против.

— А вы видели: у меня был топор… Я ведь мог и…

— Так и ждал же ж час, пока ты его бросишь, — сказал Антон. — А чего тебя купаться понесло? Думали, уже там тебя обрадовать, но слишком темно, ты не оценил бы костюма.

Антон несколько раз повернулся вокруг своей оси: — Как тебе?

Я обратился ко всем:

— Подождите, так а в палатке, он был, когда я проверял?

— Я рукой двигала, будто он дышит… Не представляешь Глеб, как мы хохотали… Только ты выключил фонарь, я в подушку лицом… думала, лопну от смеха. Бедненький… Мы тебе спать не давали… Это все Игорь…

— Я так и понял. Я отыграюсь. Я вам такую страшилку расскажу…

Игорь достал гитару, она совсем расстроенная, но для таких песен — как раз то, что надо.

— Белый карлик, белый карлик — стоп сигнальные огни… если можешь догони…. - запел белорус.

— Эта песня, всегда будит во мне аппетит, — говорит Саша. Вытащила из палатки пакеты: — Так — я бутерброды… Глеб — ты открываешь шпроты… Открывалка на столе… Антон… А где Антон?

— Белый карлик, белый карлик — беззащитны шипы.

Что с тобой сделал снег и морозы, лед витрин голубых… — задушевно голосит Игорь.

Сергей взял топор, разрубил несколько поленьев, бросил в огонь. Подпевает белорусу:

— Карлики на снегу

Белые с нежной кожей

Ты им еще поможешь…

Думал, Антон переоденется, но остался в том же одеянии, только кроссовки обул. Бородач умылся, но обмотал лицо простыней, опять измазался в помаде.

— Снял бы уже, — говорю ему. — Горб хотя бы вытащи.

— С ним теплее.

— Смотри, привыкнешь.

Антон принес водку. Разлил по стаканчикам:

— Сергей, ты?..

— Я не буду.

— Окей. Будем! — Никого не дожидаясь капитан залпом опрокинул полный стакан, взял пальцами из банки шпротину, закусил. Не успел отдышаться, опять себе налил.

— Говорите тост.

— Куда-то спешишь? — спрашиваю.

— Перенервничал немного… Я за деревом прятался, а ты возле остановился… там, на тропинке. Смотрю, а у тебя топор. Думаю, увидит, рубанет еще со страха…

— Запросто кстати… Веселые вы ребята…

Антон выпил.

— Чего уставились? — спрашивает.

— Закуси.

— А, да…

Он взял всю банку. Проглотил пять рыбин, почти не пережевывая; глазки заблестели, захлопал в ладоши, крикнул: — Ээх! — Спрыгнул со стула, пошел танцевать вокруг костра. Что-то непонятное: то в присядку, то в припрыжку, но заразительно. Смотрю — и Сергей руками машет, будто мошек ловит, и Игорь кренделя ногами выделывает, но и на гитаре успевает бренчать:

— … не отпускай.

Мое сердце у тебя в руках.

Ты один меня согрел.

Карлик мой любимый — ка-эм-эл!

С песнями у него, это хорошо получается, только страшно за него. Как можно засорять мозг, такой… Он ведь их все наизусть знает.

И Саша не удержалась, тоже в пляс пустилась. Не видел еще как она танцует, встал рядом, попробовал ритм словить. На счет ритма — это я, конечно, погорячился, — у нас тут, кто во что горазд. Я назову этот стиль — пластическая анархия, или — атипичный чреслокрут, или…

Саша махнула мне, чтобы подошел ближе:

— У тебя хорошо получается! Ты бальными танцами не занимался?

— "Погребальными", — говорю.

— Возьми меня за талию… Вот так, да… только не медленно, а быстро…

— Нет, Сашенька, я так не могу…

— А как ты можешь?

Отошел лунной походкой, пытаясь эмитировать движения Майкла Джексона. Никогда раньше не пробовал, оказывается, отлично получается:

— Ну как? — спрашиваю.

— Честно?.. Ну, думаю, он сейчас и так не сможет.

— Он, вообще-то умер.

— Я знаю, — говорит девушка. — Я это и имела в виду.

Опять подошел к ней, танцуя брейк, как человек который никогда не видел как это делают, но всегда чувствовал, что может, даже лучше.

— То есть, тебе не понравилось? — спрашиваю.

— У Джуда Сена это выглядело грациозней.

— Это был Джексон! Ты что, не узнала лунную походку?

— Ааа… теперь узнала…

— А Джуда Сен, вообще никогда не танцевал. Пел, причем тихо, только голову по телевизору показывали, и то не полностью…

— Не расстраивайся Глебушка, зато, ты хорошо делаешь другое…

— Что например?

— Например — целуешься!

— Да… может быть… или… — промямлил, что-то самому непонятное.

Сергей танцевал рядом, слышал наш разговор с Сашей. Я посмотрел ему в глаза; он улыбнулся, подмигнул, будто ничего нового для себя не узнал. Я улыбнулся в ответ, но танцевать перехотелось. Вернулся к нашему импровизированному столику, присел на стул. Кажется, спина вспотела, быстро, за несколько секунд.

Зачем она это сказала? И Сергей?.. Фуф!.. Все правильно… Волейбол… Она поцеловала при всех. Вот о каком поцелуе речь.

Отпустило, как камень с плеч. Налил себе водки.

В конце-концов, чего я так испугался? Разговор с Сергеем — вопрос времени. Вот только, пока, совсем не знаю, что скажу. Надо только подумать. Неплохо было бы не пить хотя бы сутки: надо собраться с мыслями. Как я ему скажу?..

Подошел Сергей:

— Пить хочется, где у нас вода? — Взял мой стакан. — Вот она, водичка.

— Там водка, — говорю.

Сергей подмигнул: — По запаху — вода.

Поднес стакан к моему носу. Я понюхал, и громко:

— Да, точно. Вода.

Сергей выпил, даже не поморщился.

— Чего заскучал, друг?

— Да так. Как говорит Антон — мысли. Серега ответь мне, только… искренне…

— Черт… Знаешь, ждал этого вопроса… боялся его… Ну в общем… Блин… Ну… Очень редко… В первый раз, в двенадцать лет… В последний и не вспомню даже… Давно… Еще в школе, наверное… Бывают мысли конечно, но…

— Я не про игровую приставку.

— Так, интересно… а про что?

Подошли остальные, расселись. Игорь положил гитару, взял бутерброд. Антон разлил водку:

— Сергей, точно не будешь?

— Антон! Травитесь этой фигней сами… И больше, меня, пожалуйста, не спрашивай.

Белорус посмотрел на Антона: — Как ты можешь пить эту заразу?! Она разрушает твой мозг. Хочешь, прочитаю лекцию о пагубности спиртуоза?

— Обязательно, — ответил Антон, — только завтра… С утреца похмелимся, и режь правду-матку!..

— Вечером ты ее любишь, утром ненавидишь. Водка — "воздыхаятельный" нагнетатель, детерминант изнеженного характера.

— Мне, больше нравится как сказал Лагутенко, — говорю, — "Водка — это трудная вода".

Игорь налил себе персикового сока, поморщился: — Не понимаю, почему вы не пьете персиковый сок? — выпил, занюхал рукавом и добавил, сквозь зубы: — В нем ведь столько витаминов!..

Саша подняла свой стаканчик: — Ну что ребята… Давайте, выпьем за вас!

— Нет Сашенька, сначала за тебя! — сказал Антон.

— Потом за меня…

Бородач расстроено развел руками.

— Мне, правда, с вами очень хорошо! — сказала она. — Вы очень хорошие, добрые и веселые люди… Я очень рада что с вами познакомилась. Жалко, что раньше вас не знала… Но теперь, думаю, мы будем видеться часто, правда?!

— Конечно!

— Каждый год

— Раз в месяц!

— В неделю.

— Каждый день!

— И ежечасно будем созваниваться! — говорю.

Выпили. Интересно, я еще когда-нибудь их увижу? Пригляделся к их лицам: кажется, знал их всю жизнь. Нет никакого прошлого, мы всегда сидели возле этого костра, что-то пили, говорили глупые, но не злые тосты, улыбались друг-другу.

— А теперь я вам спою! — сказала Саша. — Хотите? Или вместе, давайте…

— Спой ты, — сказал Сергей. — Игорь подыграй Сашеньке.

— С удовольствием. — Игорь взял гитару, провел большим пальцем по струнам.

— А, можно, я Сама?

— Ты сможешь?.. С ногтями? — спросил белорус.

— Я струны, как раз ногтями и прижимаю, так звук чище.

— Ты умеешь играть?

— Могу дать пару уроков. Я преподаю в музыкальной школе.

Мы засмеялись, Саша, только улыбнулась. Игорь подал ей гитару:

— Сашенька, только очень аккуратно… Показать как бой делается? Смотри, большой палец идет вниз, потом указательным…

— Я знаю, — отрезала она. — Я же видела, как ты играешь.

Саша держала гитару как-то необычно, будто это тромбон: гриф возле плеча, барабан уперся в ноги; указательным пальцем прижала все струны, сильно ударила по ним всей кистью. Звук получился неприятный, резкий. Игорь скривился.

— Ну как? — спросила она. — Ведь уже неплохо, скажите?!

Игорь приподнял кулак с оттопыренным большим пальцем, натянуто улыбнулся: — Супер!

Она посмотрела на меня:

— Глеб?

— Мне очень понравилось! — говорю. — Это все?

— Погоди.

Предостерег ее:

— Сашенька, не боишься испортить первое впечатление? Все уже поняли: ты играешь на гитаре не хуже чем в шахматы.

Белорус бросил на меня взгляд отчаяния и боли, уронил его под стул, похоронил на песке, где-то между окурком и левой ногой Антона.

Саша ударила по струнам еще раз; Игорь закрыл глаза.

— Игорь, — говорю ему, — нельзя так привязываться к вещам.

Девушка покрутила анкеры на грифе, подергала струны: — Она у тебя расстроенная совсем.

Белорус с подозрением наблюдал за ее действиями: — Где ты видела, чтобы так настраивали?

— Это мой способ. Не переживай ты так за своего динозавра. Все равно на свалку пора, обшарпанный весь…

— Она не…

Саша ударила еще раз и мы замерли. Звук получился металлический, звонкий. Случайность?

Девушка вскользь посмотрела на нас, ухмыльнулась, вдруг прижала к себе инструмент, и…

… бегали по струнам, цепляли их кончиками ногтей, порхали над ними как крылья стрекозы. Звуки чистые, насыщенные, яркие.

Смотрел и не верил глазам, ушам тем более. Играла что-то из классики, что-то красивое, необыкновенно-мелодичное. Как она это?!. Переходы, темп а главное — ощущение, что играет не одна гитара а несколько, будто две мелодии вплетены одна в другую, то разбегаются, то текут параллельно, опять сходятся, и снова…

Играла несколько минут, я не мог оторвать от нее глаз. Никто не мог.

Чуть сбавила темп, наверное пальцы устали; Саша, еле отодвинула от себя гитару, посмотрела на меня, но не только; взгляд задерживался на каждом, подолгу.

Стиль изменился, стал проще, звуки мягче, будто поменяли инструмент, и я услышал знакомые нотки. Эту мелодию я знаю.

"На дальней станции сойду, — запела девушка. — Трава по по-о-ояс. Зайду в траву, как в море босяком…"

Почему она не пела раньше? Очень красивый голос: густой, даже чуть грубоватый, немножко мальчиковый, озорной…

Сидели зачарованные, не шевелились, слушали.

Закончила эту песню, сразу начала другую, грустную, раньше не слышал, что-то про гимназисток — проституток. Не вникал в слова, они не нужны; я слушал как блестят ее глаза, слушал ямочки на щеках, слушал как легкий ветер гладит черные вьющиеся волосы.

А ведь я наверное влюбился. Думал, после Маши никого не смогу полюбить, а оказывается… Как этого боялся, уговаривал себя: Это легкий флирт, игра. Все быстро исчезнет, легко забудется… А теперь?.. Если бы она не давала повод, думать, что между нами что-то есть, не давала бы надежду, не смотрела бы так… может, ничего бы этого и не было? Или было бы? Может, от судьбы не спрятаться, и как ни крути?.. Нет… Нет… Зачем это делаю? Зачем простое объясняю сложным и путанным? Конечно влюбился бы! Не при чем тут судьба… Просто, таких женщин нельзя ни любить. Если проще, — то у нее правильные черты лица и фигура в моем вкусе… Если еще проще, — даже, не только в моем, а вообще… фигура женщины готовой выносить "полноценного гражданина"… Если, совсем просто, — то в кого здесь, еще, можно влюбиться? — одна на сто верст вокруг: и в статую влюбишься.

Мда… Что-то я слишком упростил. Все не так. Еще не видел ее, и уже знал, что люблю. И фигура не при чем, и лицо и голос, все не при чем… Пусть станет толстой и некрасивой, пусть… Так, даже лучше! Чтобы они не смотрели на нее так… Один я буду знать, какая она на самом деле, и никому не отдам… Моя родная душа. Как говорит Тая: "Моя половинка".

Антон дернул меня за плечо, тихо спросил: — Будешь?

— Да. Налей полный.

— Полный?.. Как скажешь…

А потом она выйдет замуж за Сергея. Будни, быт. Появятся дети, седина, скандалы, измены.

Иногда — раз в месяц, или в пол года, на какой-нибудь пошленький праздник, к ним в гости приходит несчастный одиночка со взглядом побитой собаки. Приходит на правах друга, хотя прав этих у него давно нет. Делает вид, что увлечен беседой с кем-то из приглашенных, а на самом деле просто ждет. Ждет, когда она выйдет из кухни, чтобы унести грязные тарелки, принести очередное блюдо, или…

Она не любит встречаться с ним взглядом, давно ничего не чувствует к этому человеку, ничего, кроме жалости и презрения. Он это знает, но приходит; он не может ни приходить. Старается не обременять ее своим присутствием: тайно, украдкой любуется ее глазами, улыбкой, смехом, но скоро и это кончится. Люди догадываются, смеются с него, даже друг, наверное, знает, но пока молчит. Может, жалеет, а может…

Гости расходятся, и он (тот несчастный) просит ее, что-нибудь спеть. Она берет в руки гитару, и он не может слушать. Идет курить на лоджию или на лестницу, или снимает с вешалки куртку и бежит на улицу — туда где никто не увидит его слез, стыда и горя.

Саша пела песню про еврейского портного:

"Было время, были силы, да уже не то

Годы волосы скосили, вытерли мое пальто…"

Я почувствовал, как из глаз потекли слезы, опустил голову вытер ладонью. Мне не стыдно — Игорь вон, тоже плачет, да и Сергей носом хлюпает.

Рассветало, собрались ложиться. На какое-то время мы с Сергеем остались одни. Он хотел встать, но я остановил:

— Присядь… Я хочу спросить…

Может, покажусь не искренним, но в этот момент, и о нем думаю тоже, может, даже больше, чем о себе. Понимаю, если и не я, то, кто-то другой. Она не будет верной женой. Он к этому готов? Он это переживет?

— Скажи друг, ты точно решил жениться?

— Конечно.

— Ты без нее уже не сможешь?..

— Мне было бы плохо.

— А если она не умеет готовить?

— Разведусь, да и все.

Сергей засмеялся, сел на соседний стул, что ближе ко мне.

— А измену простишь? — спрашиваю.

— Себе или ей?

— Будь серьезней.

— Где?

— Ну ответь.

— Каким?

— Когда люди любят, то прощают все, даже измены. Ты тоже так считаешь?

— Кто ж такие вопросы ночью задает?.. Ладно… Трудно сказать. Я бы задумался. Ну а ты? Сам-то ведь не такой. Ты Машку простил?

— Я другое дело. — говорю. — Я не о том хотел вообще… Может ты подождешь с этим, — а? Подождать… Может это не то?.. Мне, кажется, ты ее совсем не знаешь. А вдруг измена… и что тогда? В петлю полезешь?

— Ну зачем у тебя все так грустно? Убью вместе с любовником. А потом, найду другую…

— Убьешь?

— А что, смотреть на них.

— Еще водки? — спрашиваю.

— Давай.

Налил.

— Хороших снов, — говорю.

— Спокойной ночи!

22

Когда я встал, все еще спали. Все кто ложились. Игорь всю ночь играл на гитаре, но не пел: так, что-то подвывал. Я узнавал некоторые мотивы. Наверное он запомнил аккорды, или умеет их подбирать, но я услышал много из того, что играла Саша.

Я просыпался несколько раз, выходил курить. Казалось, белорус меня стесняется, всегда начинал играть что-то другое.

— Зачем? Играй то… У тебя хорошо получается.

— Очень плохо…

— Сыграй портного…

— Я сыграю "Doors", про девушку, которая живет на улице любви. Хочешь?

— Валяй…

Ревнует ко мне ее музыку? Может и он, тоже?..

Встал я рано — Игоря не было. Обеспокоился сначала, но напрасно. Потом заметил: спиннинга одного, тоже нет, и чемоданчика с блеснами. "Ну, что ж — удачи. Может сегодня, наконец, настоящей ухи отведаем?" Подумал об ухе, аж слюну сглотнул.

На столе — Сашина косметика, рядом зеркальце. Посмотрелся, провел ладонью по щетине. Надо привести себя в порядок.

Залез в палатку, нашел свою сумку, взял шампунь, мочалку, бритву, в общем решил основательно собой заняться.

Через пол часа — я в полном порядке. Специально, поставил воду на медленный огонь. Потихоньку из палатки стали выползать сморщенные люди; на пороге их встречал элегантный и красивый я, в черных матовых туфлях, черных брюках, голубой рубашке и черном галстуке (галстук Игоря), с чашечкой ароматного кофе на пластиковом блюдце.

Первый — Антон:

— Кофе — отлично! Я конечно ждал, что ты в постель подашь… Ой, а что у тебя с лицом?

— Просто выспался.

— Ты спал на нождачке, возле включенной бензопилы?

— Это вместо спасибо?

Бородач забрал кофе: — Береги себя.

Саша:

— Доброе утро…

— Еще бы, — говорю. — Как спалось?

— Ой, какой красивый!.. — Забрала у меня чашку.

— Ну… — говорю я, стеснительно.

— Какой красивый кофе!

— А я?

— Разговариваю с тобой, только из-за кофе… Мы были такими классными, дикими, от всех одинаково плохо пахло, а теперь? Пропал отдых, пойду мыть голову и брить подмышки… Эх ты…

— А Антону можно?

— У Антона физиология…

— Ааа!..

Сергей от кофе вообще отказался. Первый вопрос: — А где зануда? Всю ночь… Устроил: "чистили-тили-траливалище"! "Ржаворонок", блин!

— Наоборот — сова. Он на рыбалке.

— Ааа… Так и знал… Щщщука! Что это — кофе? С ума сошел! С утра маковой соломки во рту не было, а ты… Этот еще — рыбак… Все равно ж ничего не поймает…

— Чего ж ты хочешь, родной?

— Пивка голубчик! Пивка мне! И себе и всем, всем пива, за мой счет! Одно большое, пивное счастье для всех! И пусть никто не уйдет обиженным!

— Ладно, как скажете, Вам в бокале или?.. Может, тогда водки?

— И ее тоже…

Вытащил из палатки пак с пивом, полез обратно за водкой:

— Однако вы, — говорю, — прямо с утра…

— Я в отпуске или где? И шевелись быстрее, сами себя задерживаете…

— Не Серега, я не буду.

— Ха-ха-ха!.. Отличная шутка! Давай еще…

— Не, правда, я решил… все!

— Ааа!.. Еще! Говори еще!.. Ха-ха-ха… Ой потешный… ой умора!..

— Ладно, перестань.

Поставил на стол пиво, налил в стаканы Антону и Сергею водку.

— И себе налей, — говорит.

— Не хочу.

— Просто налей…

— Налью, но пить не буду. — Налил. — Пить не буду. Буду закалять волю!

— Нечего закалять… Не смешил бы людей! Бери стакан…

— У меня есть воля!

— Нет!

— Если я сказал!..

— Слабак. Все равно же выпьешь.

Сергей поднял стаканчик:

— Давай Антон, и ты слабак, давай — за новый день! — Они выпили.

Сергей заел огурцом, удивленно посмотрел на меня:

— Ну ладно, — говорю, — одну выпью, но больше не наливаю!

— Заметано.

Выпил, тоже закусил огурцом.

— Разливай еще, — говорит Сергей.

— Вам налью, себе не буду.

— Точно решил?!

— Железобетонно!

— Ах так?!

— Хорошо, налью, но пить не буду. — Налил.

— За то, чтоб все нормально! — говорит Сергей.

— Точно! — подметил Антон. Опустошил стаканчик вслед за Сергеем. Запил кофеем.

— А ты чего ждешь?! — Сергей посмотрел строго.

— Выпью, но третью наливать не буду! У меня, тоже принципы!

Сергей обратился к Антону:

— Учись — молодой! Вот, человек — кремень! — Сжал кулак. — Сказал: "Не буду" — и все! Как отрезал!..

Я выпил вторую: — Ничего, — говорю. — Научится еще! Принципиальность, она с годами приходит, с опытом…

— Еще по одной, и…

— Я вам налью… Я все… — говорю.

— Так не делается Глеб… Обсудить надо… Обмозговать… Сядем за "стол перегаров", и…

— Игорь идет.

Сергей отодвинул стакан с водкой, взял свой кофе:

— Я говорю: не буду я пить, блин! Отстаньте от меня! Глеб — хочешь с утра пьянствовать — пожалуйста! Не надо только других заставлять! — Отпил из чашки: — Кофе кстати, мог бы быть и лучше, — говорит.

— Поможет мне кто-нибудь или нет?! — крикнул Игорь.

Все повернулись: — Ух-ты!! — в один голос.

В одной руке нес снасти, а в другой у него огромная щука; хвост рыбы волочился по земле.

Саша и я пошли к белорусу. Забирая у него щуку: — Здоровенная какая, — говорю. — Смотри Сашенька.

— Вот это карасик! Дай подержать…

— Осторожно, тяжелая.

— Сашенька за жабры не бери, порежешься… — сказал Игорь, пошел в лагерь.

Мы за ним.

Сергей:

— Вот он, наш рыбачек идет… Один я, в тебя верил — друг! Говорю: "Этот, без рыбы, еще никогда не приходил!"

— Приветствую! — поздоровался белорус.

— А зачем ты ее почистил? — спросила Саша.

— Сашенька, я всегда на берегу чищу, чтоб потом не пачкаться…

— Сколько же она весит?

— Пятнадцать-шестнадцать, — ответил Игорь.

— Ого!

— Вот, чего трындеть? — возмутился Сергей. — Два семьсот, тире — три кило, не больше. Можем взвесить…

— Конечно, я ее выпотрошил…

— Она у тебя гантелями питалась?

Через час у нас уже была уха. Позвали Анатолия Павловича. Опять пришлось пить. Правда, не много, я ограничился тремя порциями. Лимит исчерпан. Это уже те, которые планировал выпить в следующем году.

Потом, пошли смотреть на идолов. Многое из того, что по дороге рассказывал Анатолий, я уже слышал, от него же. И про то, как опускалась вода, и поселенцы периодически переезжали вниз, чтобы быть к ней ближе, и про то, как местные стали использовать металлические орудия труда, и про горшки из глины, и про медь, и про землетрясение…

Минут через пятнадцать пришли к поляне. "Долина идолов" — кое что я читал про это место в Интернете, видел даже какие-то фотографии, так что, никаких особых иллюзий, радостных мыслей, как и обещанного Антоном мистического трепета, предстоящая экскурсия не пробуждала…

Поляна, усеянная не очень большими(примерно метр в высоту) булыжниками. Они беспорядочно разбросаны по всей территории. Для таких как я — пояснительные таблички: утка, лягушка, матрона…

Мое воображение взбунтовалось. С трудом узнавал в неотесанных камнях: зверей, земноводных и птиц. Анатолий сказал, что камни обработаны грубо, ведь у древних Саамов не было необходимых инструментов, но если приглядеться…. И я приглядывался, я подключил все отделы обоих полушарий, пожертвовал участками мозга регулирующими процесс дыхания и сердцебиения, нашел в себе несколько рудиментарных извилин, и они пошли в дело, но… Напрягся, сузил глаза, поджал пальцы на ногах, принюхался, вслушался — ничего. Я вычислил химический состав камня, просчитал массу, возраст, скорость на момент соприкосновения с землей при сбросе с пяти километровой высоты, спрогнозировал поведение каменной пыльцы погружаемой в жидкий азот, и хлорированную ртуть нулевой температуры; я даже незаметно пнул несколько идолов, но так и не смог идентифицировать биологической и половой принадлежности.

Ходили гуськом за Анатолием от валуна к валуну, слушали каким из них молились утром, каким весной, каким с похмелья, а каким всегда и просто так, от древнего своего невежества.

Антон не в первый раз на экскурсии, он от всего этого в восторге. Комментарии Анатолия разбавлял дополнениями и личными наблюдениями. Бородач действовал из лучших побуждений, хотел помочь нашему гиду, чтобы рассказ получился насыщеннее, интересней; настолько увлекся, что не замечал, как меняется выражение лица Журавлева, от каждой его (Антона) реплики.

Анатолий, мне кажется, добродушный человек, не думал, что вообще может злится. Но, таки да! Назову это эпизод: "забавное недоразумение". Антон похож на ученика, который хорошо выучил урок; он очень хочет, чтобы учитель похвалил, выделил перед всем классом, только ради этого старается, поддакивает, уточняет… Анатолий же, видит в бородаче конкурента, того, кто претендует на его место, кто хочет подловить на неточностях, недосказанностях, хочет подмазаться к чужой славе, отобрать последнее… На этом, эпизод "забавное недоразумение" заканчивается.

Через пол часа признался себе, что скучно. Думал, не только мне, но ошибся. Сергей фотографировал. Журавлев рассказывал. Антон дополнял. Саша не могла заскучать, ей надо было кивать: этого требовал приставучий Антон. А белорус — вот кому я завидовал. Игорь, правильно повел себя с самого начала. Откололся от группы еще на подходе к поляне, и пошел собирать бруснику, что растет густыми островками между камнями, а особенно на окраине, возле елей. Я бы тоже ушел, но теперь это выглядело бы не вежливо: в меня ведь уже вложено столько знаний, и до диплома осталось совсем не долго — я надеюсь!

В жизнеописании древних, Анатолий не упустил и вопрос взаимоотношения полов. Все взаимоотношения происходили прямо здесь, на поляне. К такому выводу пришли после удивительной находки. Возле одного из идолов откопали девять продолговатых отполированных камней, как смело заметил кто-то из членов археологической группы — фалообразной формы. К слову сказать, форма у них не фалообразная, впрочем… А у вилки — форма, тоже ведь напоминает… А ложка?! А скалка?! А бутылка?! А ножки от стульев?!(Аж четыре — заметьте) А кухонный стол?! Страшно, что о нас подумают потомки?..

А когда нашли булыжник, под названием "Матрона" тут уж заткнулись самые отчаянные скептики. Видимо, все тот же наблюдательный парень подметил, как похожа часть камня на женский зад, а небольшое углубление сверху не оставляет уже никаких сомнений: здесь, на этом самом месте и свершалось таинство превращения. Прилюдно, в свете костров шаман лишал девственности будущих жен охотников и рыболовов. Присутствовала вся деревня. Явка, строго — обязательно. И тут начиналась оргия. В этот день, каждый мог делать это с кем хочет. И вся поляна наполнялась стонами и…

Весь этот процесс, Анатолий запечатлел в длинном страстном стихотворении. Наверное, трудно жить здесь пол года без женщины, и не такое "нашаманишь". Я бы одним днем не ограничился. У меня бы сюда их свозили ежечасно, со всей области, и не обязательно только девственниц, чего уж там, люди мы простые — не нэпманы!

Экскурсия закончилась; мы поблагодарили Журавлева, позвали Игоря и пошли в лагерь. Но по дороге передумали идти к себе, миновали палатки, направились в "Пегрему" — заброшенную деревню. Анатолий с нами не пошел: попрощались на тропе, обещал прийти на ужин. Белорус заскочил в лагерь, взял спиннинг и несколько блесен, догнал нас.

— Ну что? Какое будет мнение? — первое, что спросил Сергей, когда Анатолий скрылся за деревьями. — Резюмируйте.

— Игорь вел себя очень некрасиво, — упрекнула Саша. — Так нельзя, человек рассказывает, а он ушел…

— Да, — говорю. — Думает, ему одному хотелось уйти…

Белорус виновато пожал плечами: — Если бы я хохотал при нем, было бы лучше?

— А с кого смеяться, с древних людей, с их быта?.. — вомутилась Саша.

— Нет, современники и их фантазии куда смешнее…

— Что, по-твоему, фантазия? С чем, из того, что рассказывал Журавлев, ты не согласен?

— Я потом, в письменном виде…

— Ну все-таки, — настаивала Саша.

— Нет, Антон обидится. Этот оруженосец, Санчо Панса мировой археологии…

— Чего ты обзываешься? — сказал Антон.

— Вот видишь, уже обиделся! Солдата, назвали генералом, и он обиделся.

— Знаешь, на что обижаюсь? На то, что привез вас сюда, хотел, ну хоть немного приобщить к древней культуре, рассказать о прошлом… да развлечь просто хотел, блин, а ты даже не подошел посмотреть…

Игорь обнял Антона за шею, слегка притянул к себе: — На, что посмотреть Антоха?

— На лягушку, блин!.. Пусти…

Игорь потрепал капитана за плечо: — Любишь лягушек? У вас в Питере отличный зоопарк, там такой террариум… Хочешь, вернемся и…

— При чем тут? Ее высекли люди четыре тысячи лет назад…

— Кого высекли и за что?

— Идолов.

— Идолов значит, — сказал Игорь. Значит так, — первое: я очень рад, что посетил долину идолов — спасибо тебе Антон! Во первых, потому что налопался спелой брусники, а во вторых — черника тоже встречалась. Теперь, относительно поляны в частности и археологии в целом: из сорока булыжников — два оказались на что-то там похожи… Я бы, конечно, постеснялся раздувать из этого… ладно, оставим на совесть… Я не буду говорить про шаманов и прочих тараканов, тут понятно, я не понял другого… Почему — долина? Если здесь кругом эти булыжники, только не раскопанные, вон смотри…

Игорь сошел с тропинки, пнул большой, на половину закрытый мхом камень.

— Еще один идол! Давай на поляну оттащим!.. Вот… Теперь — археология. Археология — она ведь не для всех. Чтобы этим заниматься, надо быть фанатиком. Ладно, еще раскапывать Помпею, Трою, или какие-нибудь Мохенджо Даро и Харраппа, но здесь, Антоха!.. Найти ничего не могут: начинают придумывать. Быт отсталых народов — это неинтересно. У них ничего не меняется тысячелетиями. Что древние саамы, что современные бушмены — нет отличий: приметив, грязь, дичь… В Африке и сегодня людей жрут, аборигены Австралии спят со своими детьми — интересно? Купи билет, слетай, полюбуйся, и не надо в земле копаться. За день узнаешь больше, чем за жизнь.

Правда в том, что, я сейчас на самом деле, конечно, прикопался к этим несчастным псевдо идолам. Будь они настоящими, окажись все истории Журавлева правдой, я все равно ел бы бруснику. Мне просто, неинтересно слушать, про то, как жили какие-то древние оборванцы.

— Вот с этого бы и начал, — сказал Антон. — Ты просто не любишь археологию.

— Не люблю, — согласился Игорь. — Ладно, со мной все понятно, а вы сами- то, что думаете? Мне вот показалось, что Глеб тоже…

— Не-то чтобы… — говорю. — Не сработали, некоторые блоки: информация проникла слишком глубоко, пошло отторжение внутренних органов, впрочем, к черту селезенку и печень, ведь я посетил великую долину!

— Не понял, Глеб? — спросил Антон. — Какое впечатление? Понравилось?

— В общем или в целом?

— А мне понравилось, — сказала Саша. — Журавлев молодец. Думала, будем одни, а тут, оказывается, живет такой интересный человек.

— При чем тут Журавлев? — возмутился Сергей. — Тебе долина понравилась? Атмосфера сопричастности с… Каменные идолы — холодные пальцы прошлого… Тысячелетия замерли под прицелом беглого взгляда… Четыре тысячи лет сошлись в одном часе, ушли в грядущее, оставив тебя позади! А?

— Да, как-то так. И лягушка очень похожа, зря Игорь говорит…

За пол часа дошли до деревни, могли быстрее, но мы не торопились. Дом на окраине — единственный жилой. В нем живут рыбаки. С того раза, больше их не видел. Они ставят сети в противоположной стороне от нашего лагеря.

Навстречу выскочила кудрявая нервная болонка, остановилась метров за пять, принялась неистово лаять. Проходили мимо, она не успокаивалась, наворачивала круги, выбирая самого слабого.

— Серега, прикрой горло, — говорю, — не дразни ее. Артерию перекусит и все…

Саша остановилась, разглядывала собачку: — Цыпа-цыпа-цыпа… Где-то я тебя видела?

— Сашенька не отставай, съест. Мало, что ли похожих собак. — говорю.

— Недавно совсем, а где не помню, блин…

— Пошли, — позвал Сергей. — Я вас возле церкви сфотографирую.

Саша подозрительно:

— Сергей а ты эту собачку видел? Тебе не кажется…

Он посмотрел на меня, на девушку.

— У ребят с баяном была похожая, но это не она, — говорит. — Та, сука была, а эта… Пошли…

— Глазастый, — сказала Саша. — Глеб, ты любишь животных?

— Да, в детстве у меня даже была черепаха.

— И что с ней стало?

— Застрелили.

— Как?

— Она заболела чем-то и стала худеть.

— Черепаха?

— Да. А что?

— Да, ничего, и что дальше?

— Щеки впали, хвост потрескался, одни ребра торчат; кожа да кости — одним словом. Не черепаха а… перед соседями стыдно! Врач посоветовал выгуливать.

— Черепаху?

— Ну… Поводок купил, ошейник, как полагается… Зима была, я поскользнулся, она вырвалась и на кошку соседскую набросилась.

— Ааа Понятно.

— Еле оттащили. Перестал выгуливать, она совсем скисла; забьется под диван, когда-никогда чирикнет или пискнет, а так вообще — немая, ну, похрапывала еще разве что. На балкон ее переселил, на воздух, а она в спячку впала. Паяльной лампой разогрею, покормлю и на бочек. Дело к весне, у черепахи гон. Я ее вывести боюсь, а ей не сидится. Стала кусаться, под конец, сбила с ног, вырвалась на улицу, а там участковый; она на задние лапы и к нему лизаться, а он за пистолет.

— А я думала у тебя правда была черепаха.

— Хомяк у меня был, серый, как крыса, но добрый очень. На руках у меня засыпал.

— Тоже застрелили?

— Год назад маме отдал. До сих пор меня узнает. Прихожу — хвостиком виляет, копытцами цокает, улыбается…

Сергей сфотографировал нас возле часовни. Внутри все то же: иконка, баночка для пожертвований, лестница на верх. Все, кроме меня полезли на крышу. Я снизу сделал несколько фотографий; оставил фотоаппарат на пеньке, пошел к озеру. Дно каменистое, вода чистая-чистая. На берегу несколько деревянных лодок. Облокотился о высокий борт, закурил. Что-то не-то с настроением, что-то скребет, где-то скрипит, протекает. И дело не в заброшенной деревне, не в этой атмосфере покинутости, старости. Наоборот, перекошенные дома с обвалившимися крышами, прогнившими оконными рамами, дырявыми стенами, вызывают как ни странно положительные ассоциации. Детство: казаки-разбойники, прятки, штабики…

Саша переменилась ко мне. Вот и сейчас, думал оставит всех, и подойдет, а вместо этого, вышла из часовни, дождалась Антона, взяла под руку, и они пошли по дороге к дальним, почти завалившимся избам. Он что-то рассказывает и она опять смеется. В последнее время делает это постоянно, смеется со всех его плоских острот. Что там, из последнего?: "Одиссей вовсе не был находчив, просто воспользовался коньструктором". Как она смеялась: "Ну надо же — коньструктором! — ха-ха-ха…"

А я? А как же я? Вот они, залезли на крышу, и я крикнул: "Эй вы! Мандражники высотники!" — смешно же? Игорь смеялся, Серега кстати тоже, а она чего?.. Даже не улыбнулась. А колючие тапочки, которые назвал "гистапочками", а "гангренки"… это же все очень, очень смешно! Нет?! Ну, тогда ладно…

Услышал:

— Глеб, дай сигарету, свои забыл…

— Держи.

— Не скучай. Наслаждайся воздухом, тишиной… Сядь в лодку, сфотографирую тебя.

— Серега, не хочу… Куда тебе столько фотак?

— Прислал бы тебе зимой… А оно, как нахлынет…

— Грустно.

Подошел Игорь.

— Ну что мужчины, долго еще здесь планируете? Я вас не жду. Пойду в лагерь, вдоль берега. Заводь, там есть интересная…

— О! Вот так, стой! — крикнул Сергей. — Сейчас я тебя увековечу.

— Только не "увеколечь"!

— Стань левее…

— Серега, в другой раз… Тут не тот ракурс, не та симметрия…

— Как раз симметрия не нужна. Замри.

— Ты занимаешься "антисеметризмом".

Сергей нажал кнопку: — Все! Свободен.

Белорус нацепил блесну, сделал несколько бросков и пошел вдоль берега.

Сергей крикнул вслед: — Игорь, не задерживайся! Все голодные, ждать не будем!

В ответ:

— Разводите костер. Ужинать будем копченой щукой!

Сергей посмотрел на меня: — Раз повезло, думает, теперь всегда будет ловить… Ну что, пошли домой?

— Пошли. Остальных не ждем?

— Догонят. Пойдем-пойдем, пива выпьем.

Мы пошли быстрым шагом. Один раз я оглянулся: далеко, на том конце деревни, кажется, на бревне сидела Саша. Антон стоял напротив, сильно размахивал руками. Они видели, что мы ушли.

— Как ты думаешь? — спрашиваю друга. — Сколько, человек может не спать?

— Слышал, есть такие, которым хватает пол часа в сутки. Но, чтоб совсем… Правда, они вялые, реакция заторможенная… А этот… Ты же про Игоря? Не знаю откуда у него столько энергии.

— Что с ним? Он всегда так спал?

— Нет. Я расскажу… Я бы и раньше рассказал, тут ничего такого нет… Просто… близко это переживаю… Будто я виноват… От тебя, у меня нет секретов, но… не обо всем легко рассказывать… Сейчас придем, выпьем…

Пришли, выпили. И еще. Без закуски. Водку запивали пивом. Закурили.

— Мама Игоря — белоруска, папа — русский, коренной "Питербуржуец". - сказал Сергей. — Развелись, когда ему было пять лет. Отец оставил им квартиру. Человек он был военный, мотался по всей великой стране, так, что вопрос жилья… В мое дворе они жили, в соседнем подъезде. Иногда, отец забирал Игоря к себе на пол года, даже год как-то он с отцом жил. А мы, всем двором ждали, когда вернется. У нас был дружный двор, куча детворы, но без него как замирало все.

Возвращался, и по новой: чемпионаты по футболу, гонки на велосипедах, вечные походы с ночевками, да все что угодно… Он центр мира, всегда что-то происходит, все вокруг него крутится. Каких игр только не придумывал…

В школе мог не появляться месяцами, и ему это разрешали. В конце сентября сдавал экзамены по всей школьной программе за год. Ему говорят: "прыгай в следующий класс", а он ни в какую. Мог закончить за пару лет, но не хотел.

Веселый был, чем только не увлекался. Читал много. В третьем классе цитировал "Войну и мир". Словом — мальчик индиго. Я кстати тоже прочитал, тогда же, под его влиянием, правда, не понял ничего…

Куча журналов у него было: выписывал, менялся. Увлекся садоводством, присадил весь двор. И все друг к другу с корешками, листочками, цветочками…

Игорь увлекся рыбками. Отец каждый месяц, высылал деньги на аквариумы. Аквариумный бум. Весь двор покупает аквариумы. Весь город покупает аквариумы! У меня у самого дома пятнадцать аквариумов.

Игорь увлекается птичками. У него дома попугаи и канарейки, на чердаке голуби. Весь двор чирикает. В городе дефицит попугаев и канареек. Птицы дорожают втрое. Веришь? За две недели. Я не успел купить попугаев — их нет!

Игорь всеобщий любимец: про него говорят, его любят, им восхищаются, его боятся. Спорить с Игорем?! Никто никогда не спорит с Игорем. Игорь цитирует Ницше и Шопенгауэра их же высмеивает. Говорил: "Никому не дано знать "зачем", по сему: вся философия — умничения дураков. Первый дурак, тот, кто скажет: "делай так, ибо это правильно". Как можно быть уверенным в решении, ответа на которое не знаешь?" — и так далее.

С ним ищут дружбы старшеклассники, девушки подкарауливают возле подъезда, дерутся за него во дворе и в школе. Но, что подкупало в нем лично меня, тогда?.. Кроме прочего, наверное, — сила. Нечеловеческая просто… Он рукопожатием — кисти в муку крошил.

Я себе не хотел признаваться, но завидовал ему. Даже где-то желал неудачи. И такое было. Никому бы не признался… Вот, тебе только.

Я был второй ученик в классе, выигрывал на всех олимпиадах, а Игорь не ездил, не любил. Я был самым высоким в классе, выше только Ульян, — такая машина, что… Я был лучшим, но только вторым лучшим — понимаешь?

Ладно, обо мне… Что еще, из детства? Что еще про Игоря? Говорил, что хочет остаться по середине, слишком многим интересуется, чтоб посвящать себя чему-то одному. И поменьше абстрактных идеалов. Есть: дом, семья, друзья и достаточно, и никаких сверхзадач. Я этого не понимал тогда: "а как же: перевернуть мир… великое предназначение… и все такое?" У Игоря своя философия. Во всем быть проще: в словах, в желаниях. Говорил: "банальность — есть истина!" Просил, говорить умно но просто.

Я прервал Сергея:

— Как Базаров у Тургенева: "Прошу, не говори красиво!"? Не ново, — говорю.

— Ммм… Похоже… Но это не плагиат… Нет… Он, такой вот и есть…

Сергей задумался, потом продолжил:

— Не можешь умно и просто, значит только просто — то же сойдет. И только свое. Можно и коряво но свое. Если кто-то выдавал чужое за свое, сразу ставил на место, высмеивал таких умников, что… Не хотел бы оказаться на их месте. Память хорошая, и он просто давил информацией: всегда куча примеров, сравнений… от древнего Рима и…

После седьмого класса Игорь увлекся единоборствами. Я конечно тоже, куда же он без меня. Вот, когда он стал легендой. Семиклассник дрался с мастерами спорта. Валил, таких кабанов, что… И по одному, и пачками, и никто не мог с ним справиться. Всякие криминальные дяденьки приезжали, ставки делали.

Половина ребят, что ходили в спорт зал занимались рэкетом. Конечно, ему предлагали, даже настаивали, но надо знать Игоря… Он и тогда их не очень любил! Сильно "не очень"…

А потом у него был разговор со мной. Мне нужны были деньги, проигрался тогда…(кстати больше не играл). Был такой — "Алик Боксер" — неприятный такой, и опасный. Только неделю у него поработал (деньги собирал), и Игорь узнал. Побил меня — гад. Две недели потом со мной не разговаривал. А Алику руку пожал, так что тот потом три месяца со спицами ходил.

С ним поговорили, но без угроз, так, предупредили на будущее. Забыли на время. Алика убили через пол года, ребят его почти всех посадили.

В десятом классе Игоря навестил отец. У них телевизор сгорел… Тогда ламповые были, тяжелые такие… Решил отец сделать подарок, пошел на рынок за телевизором.

— На рынок?

— Ты забыл просто, тогда все на рынках покупали.

— Ну-ну…

— Вообще с телевизорами…. Года через четыре, после истории, которую сейчас расскажу, отец Игоря умер от сердечного приступа. Сел в кресло, включил телик и умер. Четыре дня покойник просидел перед включенным ящиком. Он один жил…

Приехал значит он в гости, и пошел за подарком.

Был у нас одноклассник (бывший, в десятом уже не учился) — Ульяном величали. Папа Ульяна, всю жизнь по тюрьмам, старший брат туда же, ну и младшенький не стал менять семейных традиций. Сколотил банду, таких же отчаянных, смелых ребят и за роботу. "Лохотронили" на вокзалах, грабили челночников (тогда много возили), вымогательство, рэкет, все как полагается… Ну и на рынках тоже, конечно…

По вечерам они в бильярдной зависали. Несколько раз был там, так, без всяких целей, встречал его. Так радостно он кричал: "Здорова Серега Друг!" Даже льстило. Молодой, но уже такой известный бандюган, и я, простой смертный…

Отец Игоря выбрал телевизор, достал доллары из кармана и сзади подошли трое. Один за правую руку, второй за левую, а третий просто поглядывал по сторонам; был еще четвертый, но тот совсем далеко, так, на крайний случай подстраховывал. Ульян держал дядю Гену, отца Игоря, за левую руку, в которой были деньги. Лезвие ножа прижал вот здесь, где кисть сгибается. — Сергей согнул руку, указательным пальцем другой, ткнул в изгиб: — Сказал, если тот не разожмет кулак, то пережит ему сухожилие на руке, вот тут…

Сергей взял мою руку, я выдернул:

— Я уже понял где, — говорю. — Не надо на мне показывать!

— Дядя Гена дернулся, и Ульян сделал как обещал: перерезал сухожилие. Вены наружу, кости повылезали… От души он тогда…

Там же в бильярдной Игорь их и нашел. Двоим, в том числе Ульяну перебил позвоночники. Второй потом начал ходить, а Ульян уже не встал. Инвалид на всю жизнь… Видел его потом в парке. Катала в кресле, то ли дочь брата, то ли… Я прошел мимо, и он сделал вид, что не узнал.

Третьему тоже досталось, но по сравнению с теми, конечно… Просто, есть везунчики. Через пару месяцев вернулся в строй, и опять за старое…

Четвертого не было, Игорь его сутки искал, — а я — Игоря: тоже переживал же за него. Четвертый, потом, в коме долго лежал, но очухался. Несколько лет все в порядке, а потом в психлечебницу… и так несколько раз… Не знаю из-за травмы, или… Воооот…

Игоря не посадили. Не знаю, как там у ментов, заявления нет, значит и пострадавших нет. Слухи ходили разные: говорили что Игорю отомстят, что приговорен, что убью и убьют жестоко… Ничего не было… Вечером вышли из спорт зала, Игоря окликнули. Возле старенького джипа стояли четверо. С одним из них Игорь отошел в сторону, разговаривал пол часа. Поговорили и разошлись — все.

В свои шестнадцать Игорь был очень взрослым. Для него, что с бандитом разговаривать, что с профессором. Казалось, у него за плечами, вот такенный жизненный опыт. — Сергей широко развел в стороны руки.

— Профессорм?

— Когда увлекся микробиологией, переписывался, потом даже подружился с некоторыми, на лекции к ним ходил… Я с ним, тоже…

— И все, так легко обошлось? — спрашиваю.

— Думаю, за него заступились, все-таки в тех кругах его хорошо знали. Да… Что еще? Про детство, вроде… Никогда не курил, не пил… в смысле, — до двадцати пяти. Может вина, и-то чуть-чуть, на праздники.

Закончили школу, поступили в наш институт. Игорь забил на учебу совсем. Как, он продержался три курса?.. Весь ушел в бизнес. Возил, помнишь, сигареты "ЛМ" — были такие. Вот он их вагонами по всей стране… Кидали несколько раз, но разгребался как-то, парень не глупый… Относительно легко заработал первый капитал. Потом уже, когда с матерю переехал в Белоруссию, все вложил в древесину. Купил несколько лесопилок; доски гнал к нам, да и по всему СНГ. Потом перепрыгнул на металл. Несколько лет жил в Украине: Донецк, Днепропетровск, Киев. Зарабатывал тогда много. Было шесть пайщиков, у всех равные доли: вложили свои, взяли кредиты, что-то в аренду, что-то купили… в общем, было несколько заводов по прокату, плюс, гнали металл отовсюду и Китай и Америка, торговали всяким.

Игорь купил дом, несколько машин, женился. Сын у него родился…

Я вспомнил мальчика в переходе: — Даниил, — спрашиваю.

— Данька, да… Откуда знаешь?

— Догадался. Что дальше?

— А потом этих ребят начали отстреливать. Остался Игорь и еще один, сейчас главный в конторе. У них все забрали. Осталось только направление по импорту, и его бы отняли, но там все держалось на Игоре и его партнере: связи, договора; ВЭД — это сложно, а если еще и в таком масштабе…

Их оставили в покое.

— Забавно… — говорю.

— Что забавно?

— Игорь кому-то что-то отдал? Вот так, взял и отдал? Вроде, человек не из тех кого можно испугать?

— Значит другого выхода не было. — Сергей задумался, потом добавил: — И ты не прав, у каждого своя ахиллесова пята. Его испугали, именно испугали. Не за себя конечно, за семью боялся… Машину сожгли, дом расстреляли, так, для острастки. Его и семьи тогда в доме не было.

Но ты не переживай, не бедствовал. Ему хватало.

Созванивались, он как всегда был веселым, оптимистичным. Помог мне с деньгами. Ты помнишь, после института, еще четыре года не знал куда приткнуться; Игорь научил, показал, рассказал…

Всегда хорошо водил машину: хорошая реакция, чувствует ее. Раньше, вообще, гонял как сумасшедший… А на мотоциклах, как гоняли… Помню, шпарим и бутылка на дорогу вылетает… Покурим?

Я взял пачку со стола, оказалась пустой.

Сергей засмеялся:

— А ты думал?..

Я сходил в палатку за сигаретами, захватил за одно и пива. Сел на прежнее место, подкурил Сергею, закурил сам.

— Что дальше? — спрашиваю.

Сергей затянулся, посмотрел на небо, пустил вверх струю дыма. Помолчал.

— Да, хорошо водил, но… Тонут, как раз те, кто умеет плавать, — чуть подумав, продолжил:

— Ехал с семьей, к родителям жены. Он в пригороде Минска жил, а они в: "Марьина Горка" — город такой — название интересное. Запомнил.

— И что? — Поторопил друга, а-то опять задумался.

Очнулся, и как-то нехотя:

— Нарушил правила, пересек сплошную, и в КамАЗ… Жена с ребенком насмерть, а он выжил. Пока лежал в больнице мать его умерла. Всех я хоронил, — он пол года в реанимации… Вот, с этого момента, того Игоря, которого я знал — не стало.

Сергей замолчал, закрыл глаза ладонью, размял кожу вокруг глазниц и на лбу.

— Жарковато, да? — спросил он.

— Не сказал бы, наоборот хмурится. Будет дождь.

— Пойдем, я умоюсь.

— Полотенце брать?

— Да я, только лицо обмыть… или поплаваем? Правильно, давай искупнемся…

Пришли на берег, разделись. Сергей привлек мое внимание, кивнул в сторону: — Смотри-ка поймал!

Я посмотрел, увидел Игоря, махнул рукой. Он в ответ поднял вверх раскрытую ладонь, задержал на несколько секунд, опустил.

Стоял далеко: метров за двести от нас, возле тех самых камышей, где я упустил своего монстра.

— Откуда знаешь, что словил?

— Он показал…

— А мне? Я тоже хочу.

Игорь, будто услышал, поднял с земли две рыбины, потряс ими в воздухе. Или щуки, или судаки, отсюда не видно, и не большие, по килограмму, может, меньше. Я сцепил руки над головой в замок, потряс ими, что одновременно означало: приветствие, и восторг.

Плавали минут пять. Вода теплая, но с озера подул холодный ветер. Я замерз, выбежал из воды, нырнул в полотенце и сразу одеваться. Сергей вышел не спеша, вытираться не стал, обсыхал на ветру. Опять закурили.

— Вот такая история, друг, — говорит.

— И тогда он начал пить.

— Да. До того допился, меня не узнавал. Первый год ни дня, ни часа не был трезвым. Так пил, что… Не спал, не ел, только пил, пил, пил… Работу забросил, месяцами не выходил из дома. Как-то приехал к нему, дверь нараспашку, захожу а он удавочку к турнику привязывает. И упек я его тогда в психушку… в первый раз… Он выходил, и опять пил, и опять в больницу… Разговаривать вообще перестал, даже со мной… На все одна фраза: "Не хочу жить и не буду…" Заговорил потом, но… такое мел… лучше бы молчал. Кроме депрессии появились: фобии, припадки и алкогольная зависимость. Несколько раз звонил мне, просил приехать, то его хотят отравить, то потолки на него падают, то… И я приезжал. Жил у него несколько недель, и обратно. Не давал ему пить, а он втихаря, у него в подвале нычки, как оказалось… Я как узнал, психанул и ухал. Честно, просто нервы уже сдали… Все, что мог, сделал. Все бЕстолку. Сколько книг про алкоголизм перечитал, сколько статей, сколько всякой хрени про психические расстройства… Как в "Обыкновенном Чуде" — "…только про медведей, сто книг про медведей…"

Через два дня, как я уехал, — он мне звонит, говорит, пить не буду, но сам бросить не смогу, приезжай, говорит, поживи у меня месяц. Сразу у меня не получилось, но потом, почти три недели был с ним. Больше он не пил. И потихоньку, потихоньку… Вернулся на роботу, через пару месяцев уехал в Германию. Ничего нового: все по тому же профилю… Сделали, что-то вроде филиала. Но не только там жил, по всей Европе мотался. Ему это пошло на пользу, хоть развеялся.

— Английский знает?

— И Английский, и Немецкий, и Французский… С месяц, как назад вернулся, в Минск. Взял себе замов. Теперь, только с проверками туда…

— Сколько он жил в Германии?

— Больше трех лет. Видишь, вернулся и опять… Рецидив. Мне говорили, что такое может быть.

Сергей обсох, стал одеваться. Взялся за мою руку, натянул на ногу носок.

— А что ему снится? — спрашиваю.

— Авария. И после… Жена не сразу умерла, на глазах у него… А самый страшный сон, когда ходит по кладбищу, ищет их могилы и не может найти… Это не он, врач рассказал.

— И что здесь страшного?

— Не знаю. Он тоже не знает, просто накатывает, дышать не может… Он ведь на кладбище так и не был. Ни у жены с ребенком, ни у матери.

— Почему?

— Говорит, ему так легче. Так они будто живые. Приходят к нему, разговаривают…

— Может, надо сходить?

— Не знаю. Но он не пойдет…

Сергей оделся, мы пошли к Игорю; он уже недалеко, метрах в двадцати…

— Ну, как там, еще что-то есть? — на подходе крикнул Сергей.

— Тур Хеер дал, — ответил белорус. — Столько ударов, и только два карандашика. Ненавижу, когда сходят, лучше б совсем не клевали… Ладушки, на сегодня все.

Игорь бросил еще раз, не спеша подвел; возле берега кончик спиннинга дернулся; белорус посмотрел на меня, улыбнулся, отрицательно покачал головой: — Нет Глеб, не смотри так, не в этот раз…

Вертушка показалась над водой, на крючке трепыхалась ракушка.

Сергей поднял одну из щук, покачал, определяя вес:

— Ладно уж прибедняться… кило двести — кило триста будет… И та, тоже… — Раскрыл рыбацкий чемоданчик, достал нож.

— Что хочешь делать? — спросил Игорь.

— Почищу.

— Не чисть, кишки вытащи и все; мы ее коптить будем.

— Как, у нас ничего нет?

— Что-нибудь придумаем, люди мы смекалистые, головастые, и коптилку я видел у Анатолия.

— Тогда, точно придумаем, — говорю.

Игорь отцепил блесну, бросил в чемодан, намотал на катушку мононить:

— Серега, ты заканчивай тогда, а мы с Глебом дров принесем, да Глеб?

— Как скажете, — говорю.

Пока я рубил дрова, Игорь принес маленький железный ящик. Та самая коптилка, про которую говорил. Я потряс ее в руках, вздохнул, пожаловался:

— Все-таки жалко, что все так легко… Романтики нет, трудностей…

— Каких тебе еще трудностей надо? — спросил Сергей.

— Готовим на газе, коптим в коптилках, спим в палатках — не то. Мне не хватает дикости, чего-то такого, настоящего… Чтобы, как Робинзон: без фонариков, без ложек…

— Без сигарет, без водки, — добавил Сергей.

— У Робинзона была водка, — сказал Игорь, — и табак он выращивал.

— Да, но он голодал, — настаивал я, — каждый день боролся за жизнь. Только он, остров, холод и отчаяние…

— Ты так хочешь? — спросил Сергей. — Чего не спишь на улице? Главное, жрет за троих, хруст такой: разговаривать невозможно, глотать не успевает, изо рта валится, пальцы в жиру, лицо в соусе, на живот суп отрыгивает, еще и бубнит: "Слишком сытно… Хочется чтоб потруднее…"

— Сплю в палатке, потому, что она есть. Но лучше, чтобы ее не было! Если бы я мог так легко отказаться от комфорта, то спал бы в подъезде или на скамейке во дворе, а не в квартире. И не ездил бы ни на какие озера, ощущений, хватало бы и в городе.

— Давай, мы тебя на остров какой-нибудь выкинем, — сказал Сергей. — Тут полно островов. Поживешь там, поробинзонишь. Мы тебя потом заберем… зимой.

— Вы давно не читали Робинзона, — сказал Игорь. — Робинзон — самое яркое разочарованнее детства.

— Чего так? — спрашиваю.

— Нет там никакой борьбы за жизнь, никаких особых трудностей: ни голода, ни холода, ничего… Все твои детские воспоминания о нем — ложны. Робинзон — история жирения, накопления, и алчности. Да и… Робинзон — не то имя; он должен быть Гансом или Фридрихом. Думаю, этот рассказ написал ростовщик Гюнтер Штейн под псевдонимом "Дефо".

— Наверное, мы читали разных Робинзонов, — говорю. — Мой хороший был, не жадный, не…

— Это не совсем жадность — бюргернизм — зов крови.

Как, истый немец, Робинзон не мог остаться нищим, и перед крушением выгодно вложился в Южно-Американские плантации. По возвращении, через двадцать восемь лет, его состояние удесятерилось. На острове праотец Плюшкина не терял ни секунды. С первого дня: приобретал, копил, расширялся. Девять суток обирал севший на мель корабль.

Писатель оставил в живых только одного члена экипажа, — чтобы вместе с ним насладиться богатством судна и дарами острова.

— Ты что, недавно читал? — спрашиваю.

Игорь ухмыльнулся, поднял вверх указательный палец, концентрируя внимание слушателей, продолжил:

— Девять дней Робинзон перевозил: порох, ружья, еду, ром, слесарные инструменты, паруса, канаты, металлические листы, и… так увлекся, перетащил бы весь корабль, но опомнился, ведь есть и другие способы обогатиться. Гюнтер Штейн, передумал сажать на рифы еще две каравеллы с золотом и софитами, — это слишком просто. Каждый немецкий мальчик должен знать: только труд, упорство и молитва есть добродетель, что на склоне лет воздаст сторицей: насытит тело, и успокоит душу.

Ежегодно Робинзон увеличивал посевы зерна, расширял загоны для скота, упорно отгораживая забором свое экономическое чудо. Бушели с мукой, корзины с сушеным виноградом, горой возвышались над островом. Не хватало рабочих рук. Во избежание кризиса Штейн послал Робинзону Пятницу; работа пошла быстрее. Возникла новая беда — переизбыток товаров. Штейн послал на остров несколько нахлебников, но это не решило проблемы. И вообще, почему это немцы должны всех кормить? Гюнтер Штейн понял — это тупик, и вывез Робинзона на материк, там можно развернуться. Несовершенство, по сути: крах, первой экономической модели Штейна, родили аксиому, — основное правило торговли: "Война — двигатель экономики!"

В следующей книге, Штейн хотел вернуть Робинзона на остров и начать войну с дикарями. Войну за правильную религию, новые земли, новые бушели, и…

— Понесло, — оборвал Сергей. — Ты книжку хоть читал?

— А чем она кончается? — спрашиваю. — Он, правда, стал богатым?

— Стал богатым и на него напали волки, и он убил триста волков сразу, а пятница убил медведя, а еще, до острова, плыл по морю, из леса выскочили два леопарда и поплыли к нему, чтобы съесть. Рыбаки знают: в море, страшнее леопарда, только волки.

— Что-то ты путаешь, друг. — говорю. — В той книге, про волков не было. Не было ведь, Серега?

— Не было, — подтвердил Сергей.

Игорь пожал плечами: — Как скажете (А они там были).

23

Нам пришлось заниматься не только рыбой, но и всем ужином. Саша пришла, мне показалось, расстроенная, постояла у костра, пожаловалась на головную боль и легла в палатку. Антон ушел к Журавлеву.

Сегодня готовим макароны с сыром. Игорь, поставил на газ сковородку, открыл банку с сосисками, сейчас обжарим, и ужин почти готов. Я делал салат из помидоров и огурцов, Сергей занимался рыбой. Вытащил из огня железный ящик, поставил на стол, отодвинул крышку: — Ну как?

— Еще рано, — сказал Игорь. — Должна быть золотистая, аж коричневая, но запах уже… да?

Я наклонился над коптилкой; в нос ударил приятный запах копченой рыбы.

— Готово! — говорю.

— Пять минут еще надо потомить, — сказал Игорь.

Сергей вернул рыбу на костер.

— У нас гости, — говорит.

Я не стал оглядываться, подумал, идет Антон с Журавлевым, но Игорь странно изменился в лице, сосредоточенно посмотрел мне за спину:

— А, — говорит. — "Бисексуалые паруса".

Я засмеялся: — Что ты сказал?

Белорус вышел из задумчивости, улыбнулся мне.

— Я когда вдоль берега шел, мимо яхта проплыла, там девушка стояла, потом яхта круг сделала и еще раз проплыла, и уже две девушки стояли… и я подумал… ну, вот, то самое и подумал…

Я оглянулся: к нам поднималась девушка, симпатичная такая девушка, я бы даже сказал очень… Остановилась недалеко от костра: — Добрый вечер. — Улыбнулась.

— Добрый-добрый, — поздоровался Сергей.

— Ну сколько можно Вас ждать? — спросил Игорь. — Ужин давно готов, вас все нет и нет. Некрасиво, все ж голодные…

Она засмеялась: — А что уже готово?

— С обеда, — говорю. — Третий раз разогреваем.

Игорь позвал жестом: — Садитесь. — Мы рады каждому, кто приплывает к нам на своей яхте!

— Я вас узнала, — обратилась к Игорю, — вы ловили рыбу, да? И я подумала, пусть он поймает… и вы поймали, сразу… Я видела.

— Теперь, Вы хотите ее забрать?

— Не всю. Я могу вас угостить. Что больше любите хвост или голову?

— Нам хватит и чешуи, — смесь, сказал Игорь. — Хотите пива?

Девушка немного освоилась, села на скамейку, возле меня, напротив Игоря.

— А какое у вас пиво?

— Вечерний "Туборг" — любите?

Пак с пивом в ногах у Игоря, наклонился, поставил возле девушки банку.

— Люблю такое, — сказала она. — Я только такой и пила, а утренний вкуснее?

— Я вам потом дам баночку с собой, утром откроете, сравните.

Игорь вылил на сковородку масло, оно сразу вспенилось, полетели брызги.

— Глеб, вода закипела, макароны бросай, — сказал он. Сам принялся выкладывать на сковородку сосиски.

Я взял банку, которую дал девушке Игорь: — Вам открыть?

— Будьте любезны.

— С вами, кажется, подруга была?

— Сестра моя, мы близняшки. Она Таня, а я Инесса.

— Очень приятно, — говорю. Представил нас, себя последнего. — И что Инесса, вы вот так вдвоем с сестрой отдыхаете? — Открыл пиво, налил в чашку.

— Спасибо. Нет, мы с папой.

— Вас трое?

— Да. Нас было четверо, но Пашу папа выгнал…

— И вы с ним согласны, насчет Паши?

— Он глупый, не искренний, и умничал… — сказала она.

— Правильно, — говорю. — если Паша не умеет себя вести, то нафиг Пашу!

— Да вы правы, — согласилась девушка.

Высыпал в кастрюлю спагетти, сбавил огонь.

— Игорь, давай еще сосисок, — говорю.

— Банку еще, — да? Или две? — Он задумался.

— Инесса, вы любите вечерние сосиски? — спрашиваю.

— Конечно. А утренних, тоже с собой дадите?

— Если останутся. Игорь открывай, наверное, сразу пять.

Девушка испугалась:

— Это из-за меня? Я не буду есть, я пошутила, я не люблю сосиски…

— Зато папа, наверное, любит?

— Папа — да!

— Ну, зовите тогда их сюда, — говорю.

— Не удобно. Приходите лучше вы к нам!

— Не получится, — сказал Игорь. — Я глупый, Сергей неискренний, Глеб любит поумничать — прогонят нас, как Павлика.

— Не будете, как Павлик, домогаться моей сестры, не прогонят.

— Да, но какой смысл тогда идти? — расстроено сказал Игорь.

— Хорошо, но не делайте этого хотя бы на глазах у папы.

— Нет смысла. Мы любим, когда папы смотрят.

— Мы его напоим, он ничего не поймет, — сказала, одаривая каждого из нас игривым взглядом.

— Нет, папа должен быть трезвым. — настаивал Игорь.

— Шутки шутками, но между прочим, вы очень понравились моей сестре, — сказала Игорю. — Она меня даже разбудила, чтобы я на вас посмотрела.

Она сказала смотри какой А… А…

— Абориген? — говорю.

— Нет, А…

— Адольф, — подсказал Сергей.

— Нет, А…

— Анахронизм, аллерген? Атрибут? — предположил я.

Сергей продолжил: — Амбицыл, артрит, астеохондроз?

— Остеохондроз, — возмутился Игорь.

— Она могла этого не знать, — возразил Сергей.

— Ваша сестра не медик? — спросил у девушки.

— Она будет экономистом.

— Вот видишь, — сказал Сергей, — диагноз на лицо, но как он правильно звучит, никто ж не помнит.

— А вы смешные, — сказала Инесса. — Хорошо, придем к вам в гости. Сейчас только переоденемся… Папу, тоже звать?

— Конечно! — ответил Игорь. — Как его зовут?

— Валерий Иванович, — четко выговорила Инесса. — Только не называйте его: отец Валерий, как Павлик! Лучше — дядя Валера.

— А Павлик был Таниным женихом?

— Нет, моим.

Инесса поднялась со скамейки:

— Ну, что, я пошла за ними?

— Мы вас ждем.

Девушка отошла метров пять, потом оглянулась: — А почему вас трое, а палатки две?

— А сколько их должно быть? — спрашиваю.

— Одна, — ответила Инесса, подумала, — или три, но не две…

— Ты просто — Мегрэ, — говорю. — Как ты их вычислила! Вторая для меня, не люблю им мешать. Пришлось поставить вчера…

— Да? Жалко. Но мы все равно будем…

— Он все врет! — крикнул ей в след Игорь. — Мы сами его прогнали, чтоб не мешал!

— Да, — сказал Сергей, но Инесса уже не слышала. — Мы не голубые, мы просто любим друг друга.

Посмеялись. Принялись сервировать стол. Я сливал воду из кастрюли, Сергей выкладывал рыбу, Игорь натирал сыр для макарон. Слаженно, сообща, как всю жизнь на одной кухне.

— Симпатичная девушка, — говорит Сергей. — Все при ней, фигура и вообще…Такие интересные черты лица, а улыбка…

— Не увлекайся, — перебил Игорь, — тебе завтра в загс.

Скоро пришли гости, правда, только девушки, отец Валерий не пришел, может, оно и к лучшему. Игорь сходил за Антоном и Журавлевым, Сергей разбудил Сашу.

Девушки пришли не с пустыми рукам, притащили большой пакет, выложили на стол несколько видов сыра, колбас, копченого мяса, банки с красной и черной икрой, вина…

— Ну зачем вы так? — упрекнул я, нарезая солями.

— Не стоило, — негодовал Сергей, откупоривая бутылку в форме кувшина, с постылыми французскими каракулями, вместо родной привычной кириллицы на этикетке.

Я из под тяжка разглядывал сестер. Инесса выглядит старше, и держится уверенней. Таня, тоже смазливенькая, но они не похожи. Только, в форме глаз и в изгибах лица есть какое-то сходство, что-то азиатское, жгучее что-то. Инесса вся такая круглая, мощная блондинка: пышная грудь, тонкая талия, широкие бедра, чуть толстоватые, но красивые рельефные ноги. Таня миниатюрная, у нее все меньше, и сама она чуть ниже ростом, волосы каштановые прямые, глаза темные, совсем не как у сестры.

Думал, сядут рядом, но обе захотели сидеть возле Игоря, так, он оказался между ними. Я возле Инессы, Антон возле Тани, Анатолий, Сергей и Саша на скамейке напротив. Саша прямо передо мной.

Саша сердилась, — это видно по тому как щурилась, по резким движениям, по редким коротким фразам. Делала вид, что смотрит куда-то в сторону, но — изучала, оценивала. И показалось, ревновала Игоря. Хотя нет, не показалось, а именно ревновала. Девушки ухаживали за ним, только предложат что-нибудь со стола, Саша не спрашивая бросает ему в тарелку, что-то альтернативное. Так, вместо колбасы, у Игоря оказалась буженина, вместо сосисок — рыба, вместо черной икры — красная.

Обиженно говорю:

— А за мной, никто не ухаживает?

— Все перед тобой, — сухо ответила Саша.

Я рассердился. Хотя, на Сергея тоже не обращает внимания, а казалось бы… Сергей этим почему-то не удручен, наоборот, улыбался и с каждым выпадом Саши, улыбка, только шире.

— Глеб. Что Вам дать? — спросила Инесса.

— До макарон не дотянусь.

Инесса привстала, Саша перехватила сковородку: — Я насыплю.

Таня посмотрела недружелюбно, спросила: — Саша, а вы с Сергеем будете венчаться?

Сергей хотел открыть рот, но Саша опередила: — Будем!

— Насыпьте Сергею тоже, у него тарелка совсем пустая.

— Я все вижу… Он быстро ест… Я ж тоже не могу за всеми поспеть!

— А когда у вас свадьба?

— Скоро!

— Да?

— Ага.

— Вы очень красивая пара, — сказала Инесса.

Саша в ответ скривила улыбку, нервно потрясла головой, что, видимо, означало согласие.

Таня сделала глоток вина: — Игорь, а вы не пьете?

— Нет, я алкоголик.

— Это не смешно.

— Я не шучу.

Она взяла его руку: — Ух, покажите… Инесса, смотри какая интересная рука!..

— Нога у него тоже интересная, — сказала Саша. — Я на пляже, всегда любуюсь. — Наигранно засмеялась. Стало за нее неловко, никто, даже не улыбнулся, я хило хихикнул: положение это не спасло.

— Уверена, у Сергея нога, не менее интересная! — сказала Инесса.

— Что, Вы хотите этим сказать? — возмутилась Саша.

— Так! Дамы, господа… давайте оставим физиологию в покое!.. — сказал Сергей.

— Да! Да!.. — громко поддержал Игорь. — Сейчас тост скажем…

Надо как-то выруливать, тоже решил добавить немного суматохи: — Кому водки, кому вина? — Привстал. — Антоха, давай стаканчики… Серега, тебе?..

— Сок, — сказал Сергей, подмигнул. Я незаметно плеснул в свой полный стаканчик, апельсинового сока; водка, слегка, окрасилась в желтое. Подал ему.

— Так, кому что?.. Не стесняемся… Много едим, много пьем… Все свои, все пьяницы и проглоты… Так, белый карлик, тебе? Не, полный, полный — фраерок… Саша, тебе?..

Таня поймала взгляд белоруса, улыбнулась: — Я налью вам сока.

— Нам? — спросил он.

— Я им уже налила, — сказала Инесса, — протянула Игорю стакан, — угощайтесь.

— А может они хотят томатного? — Таня предлагала Игорю стакан с другой стороны. Белорус принял сок от обеих, проглотил апельсиновый, тут же запил томатным, крякнул, и говорит: — От нас обоих большое спасибо.

Антон сказал тост: — За дам!

Все выпили.

— За дам, по задам, задам, — сказал Игорь.

— Хармс, — блеснул я эрудицией. Но никто не заметил, одна часть стола увлечена закусками, другая Игорем.

Игорь кивнул мне: — Иван Топорышкин, наливай сразу вторую. — И сам налил девушкам вина. Я опять закрасил Сергею водку соком, разлил остальным.

Наблюдал за Сашей; она не успокаивалась. Все в ней напряжено, все вот-вот взорвется. Я разделился: одна часть меня готова была рвать на себе волосы от обиды и ревности, а другая злорадствовала и хохотала: "Так вот, дорогая, монополия отменяется!"

Обидно. Обидно… А ведь она игралась со мной, просто игралась… и с Антоном играется, а Игорь, только в планах, или уже?.. Чистый, наивный человечек, так, кажется, говорил про нее Сергей.

Я махнул капитану: — Ну что Антон, — говорю. — Надеюсь, следующий твой тост будет не менее красноречив и содержателен?!

— А, вы всегда так торопитесь? — спросила Инесса.

— Можем не успеть, — отвечаю. — Третья уже на подходе, а мы все со второй возимся.

Потихоньку оживали, смотрю, и Сергей с Анатолием, что-то про будущее археологии, Таня — Игорю: "Ой, морская болезнь…", Инесса повернулась ко мне: "Глеб, а мы уже третий год так… а вы здесь раньше..?"

Антон поднялся, его взгляд задержался на Инессе, точнее на той ее части, что выпирала над столом. Кажется, забыл зачем встал, задумался о высоком…

Я рассказывал Инессе про долину идолов, про неописуемые ощущения, магнетизм, сопричастность, и никак не мог вспомнить, что там Сергей вворачивал, про беглый взгляд тысячелетий…

Антон щелкнул пальцами, никто не обратил внимания, попробовал постучать вилкой по пластиковому стаканчику — глухо, наконец, поднял вверх руки, взгляд морского волка опять застрял между приветливых, чем-то уже родных, грудей, моей соседки.

— Прошу… прошу… прошу минету внимания! — наконец, выговорил Антон.

Все вдруг замолчали, посмотрели на капитана. Перепугался — похоже, сам не ожидал от себя…

— Вы настаиваете? — спросил Сергей.

— Тост, — виновато сказал Антон.

Сергей привлек его внимание, щелкнув пальцами: — Так, только не смотри туда… Смотри на меня и говори…

— Я бы хотел выпить за честность, за искренность…

— Ты совсем не знаешь Сергея, — перебил я. — Смотри на меня и продолжай. Слова должны соответствовать форме, содержанию…

— Если он будет смотреть на тебя, — обратился ко мне Сергей, — нам придется пить за глупость и цинизм…

Антон сбился: — За наших боевых подруг!

— Ура!

Чокнулись. Выпили.

Таня коснулась пальцами ладони Игоря, не спеша взяла в руку: — Игорь, а вы не военный?

— Да, вам пошла бы форма, — подметила Инесса, оккупировала вторую ладонь белоруса. Теперь, обе руки у него заняты.

Белорус: — Служить бы рад, прислуживаться тоже.

— Так вы, не военный?

— Ну… Отчасти… — путано, начал Игорь.

— Вы, от какой именно части будете? — спрашиваю. — Увольнительная с собой?

Засмеялся, подмигнул мне: — Это хорошо. Потом уткнулся лицом в тарелку, выхватил оттуда колбасу.

— Вам, так удобно? — спросила Инесса. — Возьмите рукой.

— Да, но какой?

— В том то и дело, какой… — сказала Таня, подмигнула Игорю и сестре. Все замерли в ожидании.

— Мне и так удобно, — говорит Игорь. — Глеб, если тебе не трудно?..

— А… понятно!

Я взял вилку Игоря, наколол сосиску, он проглотил почти не жуя, потом покормил его икрой и салатом, потом спагетти, но с ними труднее. Вообще — смешно, лицо его измазалось сыром, косточками помидора, к подбородку приклеилась макаронина, когда я, как бы нечаянно проносил мимо его рта ложку, размазывая икру или салат по щекам, все просто помирали со смеху. Все, кроме Саши.

— И все-таки, — сказала Таня, — кто вам больше нравится, я или Инесса? Вам надо выбрать.

В руках у Саши хрустнул пластиковый стакан, смялся, по пальцам потекло вино: — Игорь, можно тебя на минутку? — спросила она. — Надо тебе кое-что сказать!

Белорус удивился, но быстро пришел в себя, улыбнулся, извиняясь встал из-за стола. Саша подошла к нему, взяла за локоть:

— Не переживайте, скоро верну в целости и сохранности.

— Игорь, мы вас ждем, — кокетливо щурясь, сказала Таня. Белорус послал в ответ воздушный поцелуй.

Они пошли в сторону пляжа: молча, проводили их, взглядом.

Нависла тишина. Неловко стало. Инесса вздрогнула: — Ух, холодно…

Сергей перекинул ноги через скамейку: — Конечно, мы водку пьем, а вы…

Подошел к тлеющим углям, бросил еловых веток, чтоб быстрее разгорелось, когда занялось, кинул, несколько поленьев.

Я наполнил емкости: — Таня, Инесса, может, тогда, чего-нибудь покрепче?

— Нет, я от водки дурею, у меня от нее развратные мысли, — сказала Инесса.

— Да? В таком случае, я просто настаиваю, чтобы вы выпили водки, — говорю. — Во первых — это антисептик… Во вторых, не бойтесь никаких мыслей — я рядом!

— Ну хорошо, наливайте, только немножко… Да, вот так… Все-все, хватит…

— И мне тогда, — Таня протянула стаканчик. — Чего же они так долго? — спрашивает.

Посмотрела на Сергея: — Сергей, он и без вас разгорится, давайте с нами, а-то вы весь вечер сок да сок. — Чуть помолчала, потом добавила: — А, вы не очень ревнивый, да, Сергей?

Ответил, присаживаясь на прежнее место: — С чего взяли?

— Как сказать… — Таня осеклась. Инесса сделала вид, что поправляет волосы, на самом деле незаметно покрутила у виска.

— Просто, вы, всегда такой… спокойный. Вы, наверное, очень добрый?

Добрый, думаю. Валенок! Ведь все видит, все понимает. Неужели так легко смерился, и вот так… готов, все простить?.. Легко и просто, сразу наперед, взять все и простить. Что с ним стало? Где его сила, заносчивость, цинизм, где?.. Куда пропало? Ни гордости, ни… Да разве так можно? Но если можно, то… то, наверное, это настоящее… Упаси бог от такого настоящего…

— Таня, как все таки легко, вас ввести в заблуждение, — говорю. — Бывают — добрые, и бывают — добренькие. Сергей — добренький. Весь такой: Сю-сю пу-сю ха-ха, а на деле, пальца в рот, я бы ему, не… Вообще не советую, совать ему в рот какие-то части тела или хрупкие предметы.

Скоро с нами попрощался Журавлев, пожелал спокойной ночи, и ушел. Сегодня его совсем не было слышно, устал от экскурсии, и рыбачил пол дня, обещал кстати, принести завтра на жареху ведро окуней. Антон пошел его проводить.

Мы выпили еще немного водки, и разговор стал налаживаться. Таня еще держалась, но Инесса не смогла простить Игорю получасового отсутствия, вся любовь, вся нежность, что копилась все эти тридцать минут, неиссякаемым потоком хлынули на меня. Как-то пропустил момент нашего духовного сближения. Не помню, когда пододвинулась так близко, как моя рука оказалась на ее коленке?.. И вообще, как так получилось, что мы целуемся?

"Ой какой ужас!.. Ой какой кошмар…" — ужасалась Таня. Она пересела ближе к Сергею и он рассказывал ей страшные истории: про девочек с косичками, про ребенка на рельсах, про бродячих покойничков.

Когда мы с Инессой не целовались, то пили. Причем, я уже пропускал; последние две Инесса выпила сама.

— Инесса, тебе будет плохо, — говорю.

— Ты мой папа?! — сказала она, страстно, вскарабкалась на меня.

— Я не твой папа. Твой папа сейчас заявится и навешает мне трындюлей, кстати правильно сделает.

— Как тебя… Глеб? Глеб, надо выпить…

— Не пей больше, поверь, еще рюмка и тебя, просто вырубит… Не надо… Даже я не пью, просто знаю, как оно бывает…

— Какой ты рассудительный, до тошноты.

— О! Тебя тошнит, да?

— Нет, нет, нет!

— Если ты сказала это слово… это не спроста… Поверь моему опыту… Я знаю, как оно бывает…

Налила себе полный стакан, выпила не закусывая. Меня передернуло.

— Ты замерз?.. Хочу тебя, пойдем в палатку…

— Не.

— Чего?

— У меня принципы.

— Какие еще цыпы? Что еще за хрень такая? Ха-ха… Йодом прижжем и все пройдет.

Улыбнулся. Удивительно: еще чего-то соображает, еще шутит.

— Понимаешь? — говорю. — Есть мужики, которые спаивают баб, а потом тащат их в постель…

— Только не говори, что ты не такой!..

— Я, именно такой. Но я сегодня, такой пьяный…

— Ты понимаешь, что я тебя люблю?!

— Я сам, тебя люблю!

— Так, как тебя зовут? Я ведь не шучу, я ведь всем сердцем… Глеб — вспомнила, Глеб, я люблю тебя… Пойдем скорее…

— Не… нет.

— Ты же сказал, что любишь меня!

— Я от слов своих не отрекаюсь, но… Мы должны сначала получить благословение твоего папы.

— Кого?!

— Папы твоего.

— Зачем?

— А иначе не получится. Такова моя физиология.

— Ты издеваешься, да? Думаешь, я пьяная и издеваешься?!

На меня вдруг смех напал, смеялся, не мог остановиться. И вроде повода нет, но смешно, аж захлебываться стал…

— А может, ты голубой? Аааа!.. Я сейчас буду плакать!

— Инесса-Инесса, ну подумай, давай вместе подумаем, давай?!

— Давай!

— Давай, да?!

— Давай! Давай! Давай!..

— Ты представляешь себе звукоизоляцию палатки? А тут люди: Таня, Сергей, те — скоро припрутся…

— А мы тихонько… Тихонько… Тихонечко…

— Да хрен там… Не умею я тихонько-тихоничко. Хочешь, завтра прогуляемся, что-нибудь придумаем… Хочешь?

— Аж завтра?

— Ты много выпила любовь моя. Я боюсь, что завтра не смогу смотреть тебе в глаза, понимаешь? Хотя, ты не понимаешь…Ты когда-нибудь столько пила? Тебе плохо? Тебе плохо!

— Опусти меня… Тошнит.

— Аккуратнее, аккуратней, потерпи, потерпи…

Отбежали метров пять. Инессу стало рвать. Я вернулся к столу, взял бутылку минералки и полотенце.

— Что с ней? — спросила Таня. — Блюет?

— Ни без этого, — говорю.

— Глеб, уложи ее пожалуйста, пусть поспит.

— Вас папа искать не будет? Я могу ее к вам отнести. А вообще смотрите, у нас места полно.

— В палатку…

— Окей.

Но сразу не легла, ее рвало еще минут десять. Я умывал ее лицо, обтирал полотенцем, только она прополощет горло и опять… Когда ее рвало она начинала громко рыдать, причитая: "Мне страшно… мне страшно… Я так этого не люблю… Я так этого боюсь…"

— Ну-ну любовь моя, не плачь, сейчас все пройдет, сейчас ляжешь…

— Глеб, нужна помощь? — спросила Таня.

— Не надо! — сквозь слезы крикнула Инесса, схватилась за карман моих джинсов. — Не уходи!

— Я здесь, здесь, — говорю ей, — не волнуйся. Таня, мы справимся.

Уложил девушку в палатку, снял с нее босоножки, накрыл ноги одеялом.

— Попробуй уснуть, — говорю.

— Не уходи.

— Хорошо. Тебе лучше? Тебя немного отпустило…

— Мне очень плохо… Все кружится… Подними меня…

Помог ей приподняться, держа на весу заготовленный тазик. Минуту поглотала слюну, опять легла.

— Возишься со мной, как с ребенком. Так стыдно. Я такая дура… Ты ненавидишь меня… Пойми, я никого не хотела обидеть… Простите меня… Я опозорила папу… — Опять плачет.

Совсем пьяная. Надо бы ей что-то съесть, а-то уснуть не сможет, а завтра вообще — хана.

— Я сделаю тебе бутерброд, и ты съешь: хорошо? Договорились?..

— Не уходи…

— Эй кто-нибудь! Принесите бутерброд! С сосиской…

— Только не с сосиской! — жалобно взмолилась Инесса.

— Только не с сосиской! — говорю. — И салата!

— Чуть-чуть…

— Чуть-чуть!

Поела, ей лучше, показалось, что спит, попробовал выйти, но она крепко держала за руку.

— Куда?

— Я здесь, здесь…

Вот блин. Я бы кстати уже бы и выпил бы, с удовольствием бы… Ладно, потерпим, и вообще больше не пью… все… Лег рядом, почувствовал, засыпаю.

— Глеб, ты спишь?

— Да.

— Мы скоро уйдем, — сказала тихо, почти шепотом.

— Зачем, оставайтесь.

— Мы завтра придем, хочешь?

— Хочу.

— А, что мы будем делать? А, что вы обычно делаете, целый день?

— Тебе, этого нельзя, у тебя печень неподготовленная…

Я с закрытыми глазами, но она выдохнула и догадался, что улыбается.

— Тебе лучше? — спрашиваю.

— Голова кружится, и слабость… Так что, мы будем делать? — повторила вопрос.

— Будем играть в волейбол.

— А еще?

— В карты.

— А еще?

А еще я буду загадывать загадки про лжецов и хитрецов, и про фальшивые двадцать пять рублей, и про пятьдесят монет, и про…

— А еще?

— Можем порыбачить, пойти за грибами… Хочешь, покажу тебе поляну с камнями?

— Хочу. А что еще?

— Еще… еще… если ты захочешь… я возьму вот это одеяло, бутылочку вина и мы пойдем… пойдем куда-нибудь, подальше от всех… Позагораем… там…

— Вот, там и загадаешь свои загадки. — Опять быстро задышала, — Подай тазик… Спасибо…

— Воды?

Открыл ей бутылку с минералкой. Сделала глоток. Вернула бутылку, убрала тазик, опять легла.

— А сколько вы еще будете здесь? — спрашивает.

— Пять дней.

— А вы?

— После завтра домой.

— Чего, так быстро?

— Папе надо на работу.

— Где работает?

— В налоговой.

— Нужный человек твой папа. Жалко, что вы в Москве…

— Переезжай.

— Я подумаю.

У костра загомонили, засмеялись. Узнал голос Антона и Игоря.

— Таня, а где Инесса? — спросил Игорь. — Я по ней соскучился.

— А по мне?

— По тебе еще больше.

— Ей плохо… Ее, Глеб спать укладывает.

— Глеб укладывает ее спать? — услышал встревоженный голос Саши. — Интересно.

— И вообще, — с вызовом бросила Таня. — Мы берем Глеба к себе на яхту. И Игоря возьмем…

— Да пожалуйста…

— Мы и вас приглашаем с Сергеем, но он не хочет, и вы ж без него не захотите.

— Не переживай, не захочу.

Дальше, не слышно, опять загомонили, опять смех. Игорь взял гитару, послышалось что-то знакомое, из "Аквариума".

— Игорь, вы Любите Гребенщикова? — спросила Таня.

— Сложный вопрос. Так вот с марша и не ответить. Мы, с Сергей росли на его песнях. Он как отец, — а родителей — не выбирают. А вам как?

— Мне нравится "Русский альбом".

— Хвалю.

Опять Сашин голос: — Дай мне.

Как в прошлый раз, сильно ударила по струнам: — Расстроенная она. Когда ты успел?..

Саша, недолго настраивала гитару, потом запела, тихо, громче, еще громче: — Видели ночь, гуляли всю ночь, до утра-а-а! Видели ночь, гуляли…

Потом, присоединился Игорь, потом — Сергей, потом… И вот уже поют все, даже Таня: — Видели ночь, гуляли всю ночь…

Саша, ведь и меня ревнует. И его ревнует. И Сергея тоже. Может, ей хуже, чем всем нам, в разы… может, такой человек, что всех, всех любит: страстно, заразительно…

— Глеб… Глеб ты меня слышишь? — Инесса вытащила меня из задумчивой дремоты. Кажется, я спал, кажется, даже видел сон…

— Глеб, меня Таня зовет. Мы уходим. Я приду завтра.

— Пусть Таня идет, оставайся.

— Ни косметики здесь, ни зубной щетки… Я буду в обед.

— Приходи утром.

— Утром не получится. Папа должен людей забрать в Ламбас Ручье. А потом, мы вернемся.

— Хорошо. Тогда спокойной ночи.

— И тебе.

Поцеловала меня, выскользнула из палатки.

А потом я заснул. Мне снился сон. Я его уже видел, давно. Это даже не сон, это целая жизнь. Я просыпаюсь и ничего не помню, а потом закрываю глаза и опять проваливаюсь в другой параллельный мир. Знакомые дворы, дома, люди.

— Иди, иди, они ждут!

— Глеб, где ты был так долго?

— Глеб, когда пойдешь обратно, расскажешь про моих?

— Привет брат, ты к нам или опять проездом?.. Ой, извини, вижу, что проездом. Тебя спрашивали…

— Внучок здравствуй!

— Здравствуй дедушка, — говорю. — Как папа?

— Болеет.

— Сколько его помню, всегда болел. Вспоминает про меня?

— Купил тебе погремушек, я говорю, твой сын вырос, а он не верит…

— Я зайду к нему, потом. Меня ждут.

— Знаю. Но ты не успеешь, как всегда…

Я вышел из городских ворот, пошел по бетонной дороге, свернул на тропу, поднялся на холм и оглянулся. Дед шел за мной, но под аркой остановился.

— Глеб! — крикнул мне старик. — Не отдавай его.

— Он сам хочет! — говорю в ответ. Дед покачал головой.

Я быстро дошел до городского кладбища, открыл калитку, скрипнула и на меня все посмотрели. Везде, возле каждого памятника, возле каждого креста — люди, маленькие, взрослые, старые, но все нарядные, и все мне улыбались.

— Здравствуйте, — поздоровался.

— Привет. Тебе вон туда…

— Дядя Глеб. — Мальчик махнул мне рукой. Я узнал. Он играл на баяне в переходе. Только волосы потемнели, и чуть повзрослел. Почему я не узнал его, тогда? Игорь вот, узнал.

Поздоровался с ним за руку: — Привет Даня.

— Здорова.

— Ты так вырос.

— Тебя давно не было.

— Дела старик.

Отвлекся от него, прислушался к разговору двух мужчин; в самом начале сидели, возле самой калитки. Не стоило слушать: о чем еще здесь могут говорить…

— … и пил много, последнее время, — сказал седой широкоплечий, маленькому с бородкой.

— Ну?

— Да. Мотор плохо закрепил… Пьяный был, наверное. Чья-то сеть бесхозная на винт намоталась, стал отцеплять, сам запутался; мотор сорвался, и в воду, ну и он за ним…

— Утонул?

— Да, утоп парень… Хороший мотор был, японский. Брат жены ему подарил. Хороший мотор, — повторил он. — Тяжелая, мощная, дорогущая такая — штукенция. Как же фирма эта… Хонда, что ли?.. Нам на таких не кататься…

О ком это? — не обо мне? Подошла она, и я уже не слушал, отвернулся от них, с любопытством стал разглядывать девушку.

— Привет Лада, — говорю.

— Привет Глеб. — Слегка коснулась губами моей щеки. — Это мы тебя звали.

— Я уже понял.

— Отпусти его к нам.

— Рано. Есть порядок.

— Не обманывай, его время пришло. Мы уже знаем. Или ты хочешь, вместо него?..

— Зачем он вам, разве вам плохо?

— Жалко его, мучается.

— Все мучаются.

— Тогда — ты.

— Это шантаж? — Улыбнулся.

— Думай, Глеб, — сказала она строго, но потом смягчилась. — Пусть, просто зайдет. Скажи ему. Хотя бы это сделай. И еще… Пусть он не будет один… Он ведь всегда один… Сделаешь?

— Нет.

Опять рассердилась: — Ну не будь ты таким!..

Мальчик потянул за руку:

— Дядя Глеб, играем в карты?

— Раздавай.

Мы сели за столик. Играем. Опять он мухлюет.

— Я все вижу, — говорю.

— Не обижайтесь на нее дядя Глеб. Знаете, как вас ждала… — Наклонился ко мне. — Сейчас, они будут спрашивать про своих, скажите, что все хорошо, они так надеются…

— Конечно. Ты добрый мальчик Даня, только не надо брать семь карт.

— Я уберу одну.

— Я сам вытащу…

— Только не эту… и не эту… Да-да вот эту…

Лада отошла от нас, потом оглянулась, и сказала. Не расслышал, прочитал по губам: "Ты или он".

Что-то случилось, откуда-то взялся ветер. Лада на моих глазах постарела, появились морщины, вырос живот, опустились плечи; Даня стал маленьким, пятилетним, и все вокруг меняются, кто-то стареет, кто-то наоборот. Мне трудно дышать, потемнело, во рту вкус мяты, и… И я проснулся. Правда, трудно дышать; на мне лежала Саша, смотрела в упор. Ее глаза в десяти сантиметрах от моих.

— У тебя сердце не билось, — прошептала она. — Ты не дышал. Минуту не дышал, а теперь опять дышишь. Так страшно.

— Ты давно здесь?

— Минут пять. Рассматриваю тебя. Шрам почти зажил. Хорошо, что побрился… Такой гладкий.

— А где все?

— Спят.

— И Сергей спит?

— Спит.

— Жалко. Мне надо знать, как звали его жену… Это важно. Если ее звали не Лада, то… то все в порядке…

Саша улыбаясь: — Ты бредишь. Сергей не был женат.

— Сергей, да…

— Глеб, я тебя оставляла… ты хорошо себя вел?

— Плохо.

— Не расстраивай меня.

— Говорю, как есть. Плохо.

— Я тоже, — сказала она и поцеловала меня в губы.

— Я нисколько не сомневался.

— Не ревнуй. Ничего не было. Просто надо было поговорить с Игорем.

— И с Антоном, — говорю.

— И с ним.

Я разозлился. Зачем опять? Я со всем смирился. Зачем давать надежду. Что мне делать с этой надеждой. Она будущая жена моего друга, и этого не изменить. Если бы можно было это изменить, то Сергей давно бы все это прикончил. А он все видит, и тем не менее женится. Ну и хрен с вами, живите и размножайтесь. От меня-то вам, что нужно?

— Знаешь, — говорю, — я понимаю Сергея, который любит тебя, понимаю себя, который любит, понимаю тех, думаю, они тоже уже влюбились. Я только тебя не понимаю. Что ты делаешь с нами, чего добиваешься?.. Что тебе нужно?.. Знаешь ты кто!..

— Сейчас скажешь гадость, а потом пожалеешь.

— Плевать!

Она прижалась к моим губам своими. Я отвернулся. Обвила руками голову, прижала к груди, стала целовать шею, опять впилась в губы, горячий юркий язык проник в мой рот. Я обнял ее, прижал.

Засмеялась: — Не так сильно… Задушишь.

Оторвал ее от себя, приподнял на руках: — Завтра мы поговорим с Сергеем, и уедем.

На мое лицо упала ее слеза.

— Я не знаю.

— Чего ты не знаешь? — спрашиваю. — Сколько это может продолжаться? Я устал.

— Я люблю Глеб. Я никогда так не любила. Не было такого, поверь. Я не знаю, как такое бывает, но я люблю вас двоих. Я бы убила за вас двоих! Я умру за вас двоих.

— Ты с ума сошла.

— Да, я сошла с ума. Давайте жить втроем. Ха-ха. Это "ха-ха", она сказала очень грустно.

Опустил ее, отодвинул, повернулся к стенке: — Не мучайся, — говорю. — Живите с Серегой. Вы будете хорошей парой. Только, прошу: будь ему верной. Иди. Уходи Саша.

Она встала, вышла в тамбур, опять заглянула ко мне: — А если, это не Сергей?

Я повернулся, приподнялся на локтях: — Кто?

— Спокойной ночи Глеб. Спи любимый.

— Спокойной ночи.

Долго не мог уснуть, только задремал, как разбудил Игорь. Опять кричал во сне. Потом, разгорелся костер, запела гитара, и тогда уже, я заснул.

24

Меня разбудили. Ворвались: веселые, громкие, мокрые и разбудили.

— Вот он! Я его нашла! — крикнула Саша. Попробовал открыть глаза, но на лицо упали ее мокрые волосы. Холодные, скользкие руки залезли под майку; Саша протяжно процедила воздух сквозь зубы: — Ссссс… какой он теплый.

— Аау! — Моя непроизвольная имитация, простреленного на вылет тушканчика. — Сашенька, ты что? Я, человек, не для этого!..

— Да у него жар! — обеспокоено сказал Игорь, он у изголовья, прижал мокрые ладони к моему лбу, ушам.

— Игорь, ты что? — холодно!

— Пропустите-пропустите. — Волновался Сергей; мокрая рука залезла под одеяло, разжал кулак и в мой живот будто впились раскаленные угли; растопленный ледяной жир потек по бокам. Я закричал. Попытался подняться, но голову держал Игорь, Саша руку, Сергей другую.

— Саша, чего ты ждешь?! — нетерпеливо говорил Сергей. — Ассистент, мы теряем его!

— Я не могу! Он кричит!

Навалился на меня всем телом, крикнул ей: — А как же клятва Игги попа?!

— Глеб прости меня… — сказала Саша.

— Не прощу! Не прощу! Предатели!.. Саша, не делай этого! Сколько бы тебе не заплатили, я дам вдвое больше!

— Глебушка, дело не только в деньгах…

Саша раскрыла одеяло, в ее руке появилась железная кружка.

Я изобразил рыдание, застонал от несуществующей, но адской боли.

— О чем бы они не просили — Сашенька, не делай этого…

— Сережа, я не могу! Глебушка, ты простишь меня?..

Замотал головой, и сквозь стон, жалобное: — Нет!

— Ты эгоист, мы столько их собирали, мы промокли…

— Ой больно! Ой как же мне больно!..

— Где, где болит родненький? — жалобно, почти плача спросила Саша.

— Все тело болит, Сашенька! Руки мои молодые исковеркали, грудь опоганили… боров этот дыхло локтями выдавил… — крикнул задыхаясь.

— На жалость давит, гад! — разъяснил Сергей Саше. — Не жалей, он бы нас не жалел, тут или-или!

— Я может и на жалость, а ты хоть чувствуешь на что?.. Ты коленку… чуть левее, а-то дисквалифицируют, — "дисквалифицируют" — пропищал фальцетом.

— Бедненький прощай! — сказала Саша, выражение лица девушки отразило всю уготованную мне боль. Сочувствие, не помешало ей высыпать содержимое чашки мне на грудь. Размазала по животу и бедрам. Град уже подтаял и холодная вода стекала на спину, подбиралась к плавкам. Я закричал, застонал, завыл, как человек, которому ежесекундно отрубают по пальцу.

— Глеб не переигрывай, — сказал Сергей. — Теперь, мы отпустим тебя, если поклянешься, что не будешь мстить.

— Трусы! Втроем на одного, а теперь боитесь?! Правильно! Трепещите! По одному-то, я вас, как слепых котят…

— Вот видите! — сказала Саша. — Он мстить будет, а я вас предупреждала…

— Кто ж знал, — удивился Сергей. — Такая странная реакция.

Прогремел гром, и сразу, будто дождавшись этого сигнала, по палатке забарабанило.

— Опять град, — сказал Игорь.

— Ладно, отпускайте меня, — говорю. — И выйдите, я переоденусь.

— Куда? Изверг, — возмутилась Саша. — Там же мокро! Тебе совсем-совсем нас не жалко?

— Давайте отпустим, — предложил Игорь. — Глеб, ты же понимаешь, что половина из нас — слепое орудие в руках палача: темные, обманутые, но совсем не злые, достойные прощения туристы.

— Гаагский трибунал разберется, отпускайте.

— Нет. — сказал Сергей. — Сначала расскажешь о своих планах на ближайшие пять лет.

— О планах, — говорю. — Смотрел фильм "Техасская резня бензопилой"?!

— Жестокий! — сказал Сергей. — Ты не заставишь нас смотреть его… Только не это!

— На три, — выдохнул Игорь, — Один, два… Трррии!

Отпустили, отпрянули: Сергей упал на пол, ткнулся лицом в одеяло, закрыл голову руками, Игорь забился в угол, поджал колени к подбородку, наблюдал через щели пальцев, Саша подняла руки над головой.

— Нет, убить вас сейчас — слишком слабо, — проговорил я сквозь презрительную ухмылку. — Я отомщу элегантно, благородно. Отравлю вам жизнь. Буду писать доносы, царапать ваши машины, поносить вас перед соседями, выслеживать и оскорблять ваших детей, отыграюсь на родителях; бог помогает терпеливым и обиженным, и я дождусь, когда станете слабыми, уязвимыми, и тогда обходите темные переулки, глухие подворотни, и оглядывайтесь, да-да почаще оглядывайтесь… Хе-хе… Тем обидней будет, получить удар в спину!

Больше часа шел дождь; палатка протекала, пришлось свернуть одеяло, пока совсем не промокло; внутри образовалась лужа; с горки потек ручеек, обогнул палатку, и часть воды стала просачиваться.

Перебрались в соседнюю, разбудили Антона. Вторая на относительном возвышении, и здесь сухо.

Играли в дурака, двое на двое. Антон пытался спать, но мы его тормошили и требовали вести счет. Он злился, но ни разу не сбился. Мы с Сашей выигрывали. На счете двадцать семь — двадцать появилось солнце, мы высыпали на улицу. Первым делом, курить. Саша поставила воду на кофе, мы с Антоном достали пиво, Серега повесил сушиться одеяло, залез в мою палатку, собирал тряпкой воду, выжимал в тазик.

— Сергей, может, помочь? — спрашиваю с опаской.

— Не надо! Ты предлагаешь с такой интонацией… Соглашусь, и гореть мне вечно в аду.

— Маленькая неприятность, по сравнению, с той помощью, которую предлагаю.

Игорь положил на стол свой драгоценный чемоданчик. Выложил блесна, силиконовых рыбок: маленьких, огромных, черных, белых, блестящих, потом деревянных: с нелепой раскраской, с перьями на хвосте, с цветными лоскутками, с большими тройниками и маленькими незаметными крючочками, доставал мормышки, грузила, пружинки, колечки, крюк (чтоб вытаскивать из лунки, за жабры), и много, много… Весь стол завален смертью. Перед нами поэтапная эволюция инструментария камеры пыток, от примитивных комплектов: зевник, плюс свинец (для заливки в горло), до сложных плоско и острогубчастых держателей, "аля — ноздрякрут", или — "эксклюзив-модерн-ребродерг".

Игорь делился с Антоном планами на вечер:

— …нет, не с берега. Ты слушай. В пластиковой бутылке делаем много дырочек, набиваем ее кашей.

— Какой кашей?

— Так, с начала варим кашу, из всего, что есть: гороха, картошки, крупы бросим, даже тушенки… Всю эту мачмалу запихиваем в бутылку, привязываем к ней груз, бросаем в воду. Место обозначаем поплавком, — другой бутылкой… Привязываем к той, что на дне, — понятно?

— И что, щука все это ест?

— Какая щука? Причем тут щука? — На леща идем! На шестикилограммового. Тут, только такие водятся…. С вечера прикормим, а рано утром…

— А я? — обиженно спросила Саша.

— Все идем, — ответил Игорь. — Я подготовлю снасти… Сделаю маленькие удочки.

— Маленькие? — спросил Антон.

Игорь кивнул: — Это, как зимняя рыбалка. Только ловим не со льда, а с лодки, на кивок. А ты накопаешь червей.

— Я? — удивился бородач. — Я не умею.

— Антон, каждый археолог за жизнь выкапывает вагон червей. Реши для себя: ты любитель или профессионал?

— Хорошо, а где закопаны черви?

— Я покажу, — сказал Игорь. — Придется разрушить несколько гробниц, порыться под истуканами, откатишь несколько камушков. Прикинь, окажется, что это не лягушка, а верблюд. Тут важно, под каким углом смотреть.

— Какая красота, — восхищалась Саша искусственной рыбкой (воблером); взяла в руку, стала имитировать движения под водой. — И елочные игрушки можно не покупать.

— Это "карнавал", — говорит Игорь. — Я его так обзываю, видишь, какой пестрый, один из любимых. Я на него поймал сома — восемь кило. На нем отпечатки зубов… Вообще, черная спина и красное брюшко — это сомовьи воблеры.

— На этом, тоже зубы. — Саша взяла другую рыбку.

— Это "счастливчик". На него ловил больше всего.

— Такой невзрачный, серый, пожеванный весь. Мне кажется, он не очень счастлив.

— Это от того, что остальные ему завидуют.

— А мне нравятся блесна, — сказал Антон. Взвесил в руках тяжелую желтую блесну. — Смешная какая.

— Классическая колебалка, — говорит Игорь. — Как выглядит, так и называется — "ложка". Но я зову ее — "оружие возмездия" — самая дорогая, во всех смыслах — пятьдесят долларов. На нее попалось пятнадцать щук, пять судаков, и сома как-то зацепил, но губу порвал, и сошел, гад.

— Какай тройник на ней страшный… Эти зазубрины…

— Зато рыба не сходит… но есть минусы, потом из пасти трудно вытащить. Сплав тут сумасшедший, не гнется, не тупится.

— Тридцать ХГСА, — говорю.

— Что-то типа того… — смеясь, ответил Игорь.

— Ты им всем, даешь имена?

— Сразу, после улова… А этот — "боксер", он с погремушкой…

Я отвлекся на тропинку, но никого не было; поднялся ветер, качал деревья, болтал мокрое одеяло. Еще рано, она сказала, будет после обеда, а сейчас… одиннадцать?.. Начало двенадцатого?

Я открыл втору банку, сделал глоток. "Инесса. Что я к ней чувствую? Она мне нравится, даже, даже… В общем нравится!

— Но, ведь не люблю?

— Нет, не люблю.

— А Сашу?

— Очень люблю.

— А Машу? Машу?.. Только честно…

— Честно? Вот тебе честно — я не знаю! Может, только она мне и нужна, может?.. Но я вычеркнул ее из своей жизни, она умерла, ее нет… и никогда больше о ней не вспоминай — договорились?!

— Да, но она спуталась с "этим" назло тебе, это была месть за измену…

— Хватит! Ну и что?! Она не поговорила со мной, а вместо этого… Она не имела права! Если любила, то не имела… А теперь конец… И вообще, сейчас придет Инесса, не мешай готовиться!

— Если придет!

— Спорим!"

— Глеб, чего ты там бубнишь? — спросила Саша.

— Чего, чего… а, стишок детский вспомнил, — соврал я, посмотрел на белоруса, и первое, что пришло на ум: — Вот Игорь чай наливает, и мне вспомнилось:

"В огороде растет редиска

На баяне играет артистка

А я пью чай — чрезвычай".

— Блин, я его тоже слышал, — говорит Игорь, — лет двадцать назад.

— Да, — это не мой стих, — признался я.

В руках у Антона все та же блесна — "оружие возмездия", смотрел на нее, как под гипнозом:

— Игорь, можно я половлю на нее?! Такая красивая. У нас, сейчас с ней, все получится!

— Валяй.

— А на глубине, щука больше?

— Вообще да, — ответил Игорь.

— Тогда, я с лодки. А ничего, что ветер… смогу бросать?

— Она тяжелая — сможешь, — потом добавил, — но лучше по ветру.

Антон взял спиннинг, подсаку, и ушел: — Я скоро! Разжигайте костер.

— Ни пуха!..

— Не надейтесь!

Игорь возится со снастями, мы сидим рядом, молча наблюдаем. Временами он отвлекается, смотрит на нас, и опять погружается в свои лески и крючки.

— Ааа..! Ничего не получается, — психует. — Ты, чего прицепился, отцепись от него… ррррр!..

— Как он их любит, — говорю Саше и Сергею, — не только дает им имена, но и разговаривает с ними…

Игорь в очередной раз поднимает взгляд:

— Так, ты, — говорит Сергею, — читаешь свои дурацкие стишки. — Поворачивается к Саше: — Ты — Мальвина, хохочи во всю! А ты. — это уже мне. — Ты… О, — говрит уже спокойней, — Глеб, у тебя там "Легенды Невского…", я видел. Почитай нам, про теплоход "Вера Артюхова". Саша, ты ж не читала?

— Кстати хотела…

— Вот… Будет вам занятие… А-то, у меня из-за вас все из рук валится… Так смОтрите…

Идея оказалось хорошей. Первый читал я, потом Сергей, потом Саша. У нее получилось, лучше всех; у нее все получается лучше, чем у всех. Снова моя очередь. Саша попросила не начинать, подождать ее: показалось, что-то услышала, пошла посмотреть, как там Антон. Спорили, какой рассказ следующий, когда с пляжа донесся крик Саши. Сначала, просто эмоция, испуг, а потом:

— Сюда! Сюда! Скорее!.. Кто-нибудь!.. Мамочка!..

Несколько секунд и мы у воды. Ничего не понял. Саша увидела нас, махнула и кинулась в воду, Сергей с Игорем слету за ней. Я остановился в недоумении "Куда? Зачем?" По волнам плла пустая лодка, ее сносила в сторону, скоро прибьет к берегу. Антона невидно, но вдруг, далеко, на секунду, показалась голова, снова ушла под воду. Далеко — сто-сто пятьдесят…

Попробовал, запомнить место, на случай если больше не вынырнет. Как, там было? Ориентир на земле, под прямым углом. Провел невидимую черту. Коряга — слева, тут он вынырнул, а вот прямой угол и справа — дуб, нет, точнее вон та сосна. Как запомню? Что в ней необычного? — Дупло… в ней дупло! Два прямых угла, — ближайший к сосне, наш. Кажется, так?!

Игорь проплыл метров семьдесят, Сергей с Сашей не проплыли и половины его пути, я бы и их не догнал.

Белорус остановился, махнул мне, крикнул: — Глеб! Видишь его!

Я залез на мостик, махнул, чтобы плыл вправо, кричу:

— Тридцать метров в право и тридцать назад!

— Куда?! К тебе?!

— Тридцать вправо, и тридцать назад! От берега — дальше!

Игорь нырнул, скоро показался.

— Еще вправо! — кричу.

Опять исчез, вынырнул: — Ну!

— Что ну! Ищи его там! Он под тобой!

— Нет тут ни хрена!!

Снова провел угол от коряги к ели с дуплом: — Еще десять-двадцать метров назад! — кричу.

— Твою мать! — выругался Игорь, набрал воздуха, нырнул.

Лодка уже не далеко от берега, я с разгону влетел в воду, быстро доплыл до нее, вскарабкался, погреб что было сил.

— Есть! Он здесь! Сюда, ко мне! — крикнул Игорь.

Не видел их, греб спиной к ним.

— Где он? Игорь!

— За корягу зацепился… блин, тут хана!..

— Попробуй еще раз на себя!..

— Бляха… не могу, его назад тянет… скотина…

— … ломай ветку на хрен!..

— … не получается… "бл…"!

— Игорь, ну куда ты?!.

— Не дергай его… Ты не вытащишь… падла, такой тройник, что!..

— Еще тяни!.. Ну, куда отпустил!..

— Да толку!.. За руку надо!..

— "…дец"!..

— Кисть надвое разорвет, он по средине зашел!..

— …что делать, Игорь?!

— Я рву кисть на хрен!..

— Давай, попробуем ветку!..

Сколько уже? Минуты три — четыре?.. Не успеем… Подплыл. Игорь появился возле борта:

— … прыгай сюда, будем ветку ломать.

С другого борта показался Сергей и Саша. Сергей напрягся, вытянул за волосы Антона; на секунду над водой показалось серое незнакомое лицо.

— Может вытащим? Упрись в борт, — говорю.

— Это предел, дальше не поднять.

Я привязал веревку от носа лодки к руке, прыгнул в воду. Думал, неглубоко, но тут метров пять. Под нами дерево: огромное, ветвистое. Как здесь оказалось? Каким ураганом занесло? Тройник впился в толстую, мясистую ветку одним крючком, и двумя проткнул кисть Антона. Зашел так плотно, что его не видно, никак не зацепиться.

Поднялся, набрать воздуха. Сзади Игорь — дернул за плечо:

— Ныряем, ломаем у основания, — протараторил, пытаясь отдышаться. — Уперлись ногами в ствол и тянем вверх. Вперед…

Вперед, так вперед… Дернули вчетвером, одновременно, потом еще, еще… С третьего раза — треснула, с пятого отломалась.

Сергей сидел на веслах, Игорь, по ходу пытался запустить Антону сердце, мы с Сашей плыли сзади.

На берегу трясли его вверх тормашками, делали искусственное дыхание рот в рот, давили на грудь, опять трясли… Долго. Я не верил что очухается, думал, прошел час, или два, или… Но он вдруг закашлял, попробовал перевернуться, но не пустила прибитая к руке ветка. Помогли перевернуться на другой бок. Открыл глаза, дышит, что-то прошептал

— Что? — улыбаясь спросил Игорь.

— В гробу я видел такую рыбалку, — сказал Антон уже громче, сильно закашлял.

— Не понравилось? Плохо клевало? Это все давление… Вот завтра с утра…

— Звиздец — сказал Антон, но улыбнулся.

Мы засмеялись, Саша сквозь слезы. Все перенервничали, отойдем не скоро; я очень, очень, очень… хочу водки!

Неприятно смотреть на кровь и крючки, морщился от каждого скрипа надфиля (это такой маленький напильник). Антону, кажется, все равно, совсем пришел в себя, спокойно давал советы, как лучше подступиться к тройнику. Пробовал даже пилить сам, но ему неудобно, опять передал надфиль Игорю. Минут через десять первый крючок сдался, но его пока не тронули, взялись за второй.

Антон рассказывал о своем маленьком приключении. Про то как тщательно искал место, про то как долго учился бросать, про то как стало получаться, и вот свершилось — удар и спиннинг приятно изогнулся. Минута — незабываемого абсолютного счастья. Вдохновенно он крутит катушку, ощущая, как там, на конце шнура отчаянно борется сильное, но обреченное нЕчто. Но ошибся — бывает. Ветка, которую зацепил, слегка изгибалась, и когда ее пружинило назад, казалось, под водой действительно сопротивляется "что-то не реальное, фантастическое что-то". И какое же было разочарования, когда подплыл и отчетливо увидел под водой, в метре от поверхности — корягу и впившееся ей в глотку "оружие возмездия". Если с силой тянуть за шнур, то ветка поддавалась, казалось, еще немного и до блесны можно будет дотянуться и отцепить. И он тянулся, тянулся, тянулся и дотянулся…. Для этого ему даже пришлось засунуть голову в воду; лодку качнуло, он неловко дернулся, и… Крючки впились в ладонь, ветку отпружинило; Антон инстинктивно потянулся за своей болью, скоро оказался в воде. А дальше… дальше паника, ужас и редкие глотки воздуха.

— Готово, — сказал Игорь.

Антон отцепил руку от ветки: — Больно.

— Это еще не больно, — успокоил Игорь. — Сейчас будет самое интересное.

Он взял плоскогубцы, сказал нам: — Держите ему руку. Может, отвернешься, капитан?

— Шутишь? Я врач.

— Извини. Может, отвернешься, врач?

Игорь взялся пассатижами за острие крючка: — Как говорил мне один дядя в халате: "Я еще ничего, не делаю; я только померяю зубик". Антон застонал, чуть не сжал кисть, но мы держали.

— Я его не знал, — сказал Антон, — Я бы ему не позволил… мммм…

— Не ври, все вы покрываете друг-друга. Оттяпаем лапу, злодею эскулапу!

Игорь быстро вытащил оба крючка: — Все. Следующий.

— Такая маленькая ранка, — сказала Саша, — и такая опасная.

Игорь, снял с лица носовой платок (импровизированная марлевая повязка), снял задом на перед одетую рубашку, попросил полить ему; вытирая руки, деловым тоном сказал: — Постельный режим, половое воздержание, и много всяких таблеток. Заходите в аптеку, и по правую руку от двери до кассы, все полки — ваши. Запомните, или записать наименования? И поменьше жидкости, избегайте жидкости… в любом виде. И думайте о хорошем, о рыбалке, о дайвинге, о кораллах, о Синдбаде-Мореходе, о…

— На вокзал можно… — сказал Сергей фразу, кажется из какого-то фильма.

— Да, — согласился Игорь, после некоторых раздумий.

Саша протерла рану водкой, залепила пластырем, намотала бинт:

— Антон, не рыбачь больше, не твое это.

— Сашенька — веришь? Никогда!..

Потом он встал из-за стола, качнулся, озабоченно сказал:.

— Будем надеяться, что отека легких не будет. Такое бывает, когда откачивают. Поглядим.

— Куда собрался? — спросила Саша.

— Могут быть у меня секреты, — реагировал Антон. Направился в строну туалета.

— Вот, где он хранит свои секреты, — говорю.

Игорь взял в руки покалеченную блесну: — Да, — сказал печально, — славный путь — пятнадцать щук, шесть судаков, и один не пойманный сом.

— Вроде, было пять судаков? — возражаю.

Игорь загадочно подмигнул: — С Антоном — шесть.

А потом пошел дождь. Игорь убирал со стола свои рыбацкие причиндалы, Сергей снимал одеяло с веревки, Саша спряталась в палатку, я взял соперку; меня посетило озарение, решил прокопать вокруг палатки канавку, чтоб вода со склона уходила в нее.

Вернулся Антон, сел на мокрый разборной стул, взгляд уперся в землю, поддерживал перебинтованной рукой здоровую.

— Чего ты там, Антон — крикнула Саша. — Иди в палатку… Ты что, такой дождь?!.

— Он думает, что теперь неуязвим, — говорю.

Дождь пошел сильнее, я бросил лопату, забежал под навес к Игорю, Сергей в палатке с Сашей, капитан не двинулся с места.

Саша настаивала:

— Антон, иди сейчас же в палатку!

— Зачем, — говорю, — у него так жабры быстрее растут.

Дождь еще сильнее, на землю падали мелкие градины.

— Чертов мокрец, — смеясь, сказал Игорь. — Капитан, не боишься очковой болезни?

— Ни фига ему не будет, — сказал Сергей. — У него отец — подводник.

Саша не выдержала, побежала к Антону, но вдруг поскользнулась, упала в лужу. Мы с Игорем рванулись к ней, помочь.

— Вот дурак, из-за тебя упала, — крикнула Саша.

Антон никак не отреагировал. Странно. Я мимо Саши, сразу к нему. Ей Игорь поможет.

— Антоха, тебе плохо! — спрашиваю. Попробовал, поднять за локоть, он отдернулся, заверещал:

— Не надо! Не надо, — согнулся, будто болит живот, застонал.

— Что с тобой?

— Рука…

— Пройдет, твоя рука, там ничего страшного, — говорю. — Ты ж сам врач…

Он поднял голову, вгляделся мне в глаза. Лицо у него, совсем бледное, и яркие алые пятна на щеках.

— Я руку сломал, — простонал еле слышно.

— Да нет, — говорю, — вроде целая…

— Я в туалете упал, и руку сломал, — пропищал сквозь слезы.

Саша уже рядом, очень расстроенная, и совсем не из-за того, что упала, испачкалась, ей очень жалко капитана, на долю бедняги, столько сегодня выпало.

— Антон- Антон, — Саша провела ладошкой по его волосам. — Да что ж за день такой, а?..

— Все равно идемте в палатку, — сказал Игорь, помог Антону подняться. — Открытый, закрытый? — спросил у него.

— Закрытый перелом, — ответил Антон. Убрал перебинтованную руку, взялся за плечо Игоря; теперь я увидел, действительно, кисть на правой у него неестественно изогнулась, опухла.

Заходя в палатку, Антон повернулся ко мне: — Блин, а ведь я, так и не… Только расстегнул… и как наеб… — Посмотрел на Сашу. — Как навернулся! Так больно…

— Знаешь, — говорю ему, — ни только рыбачить не твое, но и ссать, желательно, тоже пореже!

24

Через пол часа отплыли. Я Игорь и Антон. Сергей и Саша остались вдвоем. Может, это и хорошо, во всяком случае, им давно пора выяснить отношения, думаю, мы им мешали; может, теперь, что-то изменится?..

Она еще порывалась плыть с нами, но дождь, ветер и наши уговоры, вкупе срослись в увесистый монолитный аргумент. Еще не ясно, как долго будем там, и если не успеем вернуться сегодня, то спать придется в машине. Втроем, худо-бедно еще переночуем… Даже лучше, если бы отправились вдвоем, лодка шла бы веселее, но я не дружу с мотором, а вот Игорь сразу нашел общий язык; тронулись плавно, без рывков, истерик, и так же легко прошли весь путь.

Игорь шутил по дороге: "Ладно я — управляю лодкой, Глеб вписан в тех паспорт — тоже нужен, но нафига мы этого калеку с собой взяли?.."

А потом выглянуло солнце, ветер угнал волны за горизонт, и мы помчались "на всех парусах" без страха намокнуть или перевернуться, обгоняя стаи дельфинов, и летучих рыб, с трудом маневрируя между блестящих перископов японских подводных лодок. Может, и преувеличиваю, ни рыб ни субмарин в тот день, конечно, не видели, но их присутствие, где-то на глубине — ощущалось.

Я смотрел вперед, пытаясь разглядеть вдали яхту, на худой конец маленький катерок, но это зря…

— О чем задумался Глеб, — спросил Игорь.

— Похоже, любовь юных кокеток тает быстрее льдинки в криокамере, — сказал я, подумав, добавил: — Быстрее чем уж жарится на сковородке, быстрее слова, оброненного не пойманным воробьем, быстрее…

— Быстрее, чем утонет в пруду, вытянутая с трудом рыбка, — добавил Игорь.

— Верно, — согласился я, потом спросил: — Скажи Игорь: а большая у них была яхта?

— Огромная. Скучаешь по ней?

— Если очень-очень огромная, то — да.

— Смешно. А все-таки, как тебе Инесса?

— Да вот, написал вчера стихотворение… Не могу придумать рифму на любовь. Быть может… Как течет по венам… по венам… Нет, ничего не идет на ум.

— Придумаешь, скажешь?

— Тебе только скажи.

Игорь смеясь: — Думаю, они сегодня еще появятся. Только нас не будет. Жалко. А она мне понравилась.

— Кто именно?

— Яхта.

В пять часов мы были в поселке. Причалили к той же пристани. Пока Игорь сдувал лодку, я пошел за машиной.

Не заводилась. Несколько минут рассматривал предохранители, заговаривал решетку радиатора, проверил качество крепления двигателя, замерил уровень жидкости в бачке для обмывания стекол — все в норме, должно ехать. Но оно не едет. Отчего же так? Под конец, все-таки догадался прочистить клеммы аккумулятора. Помогло. Но завелась ели-ели. Подсел аккумулятор, срочно менять.

Только теперь, когда сел и поехал, ощутил, как сильно соскучился по рулю. Недели не прошло, а кажется — вечность.

Что с тобой стало? — педали жесткие, руль еле крутится, не поворотливый, пока разгонишься… Ааа, — это ж не моя машина. Ну да, мой Опель мягонький, шустрый… А ведь когда-то тоже ездил на джипе, кажется, даже любил его.

Глупые, избавьтесь от этих бегемотов, потратьте деньги на женщин, которые вас бросят; гротеск жизни — ее рифма; возьмемся ж за руки друзья, пересядем на старенькие немецкие мыльницы. Проникнемся магией разнообразия.

Я помог Игорю сложить лодку, быстро запихнули в багажник — ее, мотор, весла, переоделись с Игорем, бросили туда же сумки с вещами.

Кроме черных туфлей и брюк, на белорусе ярко-желтая рубашка и темный замшевый пиджак, во всем этом было что-то знакомое, но я смотрел, и не мог вспомнить, а ведь где-то, раньше, видел. У Антона память лучше.

— Знаешь, на кого ты похож? — спросил он у Игоря.

— Интересно.

— Ты похож на утопленника, из своего рассказа. — Бородач засмеялся, тут же скривился от боли.

Игорь рассматривая свое отражение в стекле машины: — Может быть. Ты знаешь, очень даже может быть.

Я достал из сумки, уже сложенную безрукавку, вытащил из кармана цепочку с черепком: — Давай, в таком случае, закончим этот образ…Так сказать, нанесем последний штрих.

Игорь, как-то грустно посмотрел на меня, улыбнулся: — Ну давай.

— Нет, если не хочешь, то…

— Давай-давай, так даже смешнее…

Помог ему нацепить эту безделицу, Игорь покачал черепок на открытой ладошке, чему-то усмехнулся, небрежно швырнул за шиворот рубашки:

— Поехали.

По дороге, пришлось, уступить руль белорусу. У меня вдруг обнаружился перегар в запущенной форме. Не хотелось, а что делать?..

Проехали указатель "Медвежьегорск", поглядел на часы — ровно семь.

— Что у нас сегодня? — спросил я.

— Воскресенье, — ответил Игорь.

— А число?

— Не знаю, я не местный.

— Поликлиники ведь работают в выходные? И очередей не будет, да? Может успеем?

— Вряд ли, — недовольно пробурчал Антон. Говорить ему больно, даже дышать, от малейшего движения — передергивает. — Я даже, думаю, может, в городе и заночуем… У меня тут знакомые, и…

Не договорил, из-за припаркованного у дороги микроавтобуса вышел гаишник, приказал остановиться.

Встали, метров через десять, на обочине; Игорь выключил двигатель, достал из бардачка документы.

— Будем надеяться запрещенную литературу и листовки Сергей уже вытащил из запаски, — говорит.

— А во что он по твоему наркотики заворачивал?

— Пойдешь со мной?

— Давай.

Вышли, я закурил. К нам не очень торопились. Инспектор азартно жестикулируя, что-то объяснял водителю автобуса. Очень такой, не типичный гаишник: худенький, сутулый, с бегающими выпученными глазками, и совсем молодым, даже подростковым лицом. Не гаишник, а только эмбрион, зародыш, того рыхлого, с ленцой, со взглядом перезрелого интеллектуального превосходства. А вот и он, только через десять лет… С дороги не было видно, только сейчас обратил внимание: там, за кустами — милицейская машина, в ней напарник, постаревший клон нашего героя.

Дверь машины нервно скрипнула, и неестественно быстро, для своего грузного тела, милиционер выкарабкался на волю. Как-то не хорошо он на нас смотрит, думаю. Взгляд директора мясокомбината, только что разжалованного до заместителя начальника убойного отделения. С таким вот выражением лица он запирается с новой партией бычков, до этого, с таким же выражением взял в руки топор, попросил два часа не беспокоить.

Гаишник протер левый глаз, потом правый, опять левый, и окончательно убедившись, что мы не мираж, окликнул напарника. Молодой милиционер тут же посмотрел в нашу сторону, глаза подозрительно прищурились, он ссутулился еще сильнее, отошел чуть левее, ближе к центру дороги, заглянул Игорю за спину, туда, где в тени могучего торса белоруса, прятался автомобильный номер.

Подошли вдвоем, потребовали документы. Я протянул свои права, тому, что постарше.

— А кто за рулем?

— Игорь Геннадьевич. — Я показал на белоруса.

— А зачем мне ваши права?

— Я в тех паспорте.

— Понятно. Откуда едете?

— Оттуда. — Я махнул, показал откуда едем.

— Откуда — оттуда?

Поднял руку, вытянул указательный палец, точно указывая направление. Подержал в таком положении пять секунд, и опустил.

Меня немного насторожил их интерес, даже не немного; мне не понравилось, как смотрели на Игоря, не понравилось, как изучали номер, как переглядывались между собой, и вообще… На всякий случай, думаю, лучше болтать поменьше.

— Так откуда вы едете? — с вежливой настойчивостью, игнорируя мой предыдущий жест, повторил гаишник.

— С Онеги.

— Откуда с Онеги?

— С берега Онеги. Палатка номер один, палатка номер два.

— И какая цель?

— Рыбалка.

— Втроем отдыхали?

— Как видите.

— Может, вчетвером?

Теперь уже мы с Игорем переглянулись.

— Нет, — говорю, — не может.

— Понятно, — сухо сказал милиционер. — И куда направляетесь?

— Домой?

Гаишник постучал по машине, крикнул Антону: — Выйдите пожалуйста.

— Зачем он вам? — спросил Игорь. — Пусть сидит, у него рука поломанная.

— Рука поломанная? Так ему в больницу надо. — Подошел к двери, открыл, — Покажите руку… О да, да. Что ж вы так? Спрячьте. Аккуратней надо…

Потом заглянул в салон: — Ни палаток, ни рыбы, ни удочек… Все ясно.

— Извините, — говорю, — а в чем собственно…

— Да не в чем, — оборвал он. — Вы сейчас в город, в больницу?

— Да.

— В Медвежьегорск?

— Да.

Вернул нам документы: — Можете ехать. — Отдал честь.

Я недоверчиво взял документы на машину, Игорь свои права. Странно получается: "Ни палаток, ни удочек…" и вдруг: "Можете ехать…" — странно.

Мы тронулись. Я сделал музыку тише, посмотрел на Игоря:

— И что это было?

Сразу он не ответил, недовольно щурясь, посмотрел назад, туда, где остались странные гаишники. Я тоже повернулся. Как-то они засуетились, наспех попрощались с хозяином микроавтобуса, прыгнули в свою десятку, завелись, но с места почему-то не двинулись.

— Думаю, они поедут за нами. — сказал Игорь.

— Зачем? Они всегда могут нас остановить.

— Вот, сейчас и увидим…

На въезде в город Игорь не весело засмеялся: — А вот и ребята, — говорит.

Оглянулся, посмотрел в заднее окно, никого не видно: — Где ты их видишь? — спросил Игоря.

— Там они, там… плетутся. Ведут нас.

С восьмидесяти сбавили до тридцати, вдогонку, из-за поворота выскочила знакомая милицейская машина, сразу, заметно сбросила скорость.

— Да, похоже на-то, — согласился я с белорусом. — И как нам объяснить сей феномен?

— Есть одна мысль, — неуверенно сказал Игорь.

Не сбавляя скорости, под большим креном вошли в крутой поворот; заревел двигатель; клацнул рычаг коробки передач; быстро перешли с третьей на четвертую, потом на пятую, на перекрестке — по тормозам, еще поворот, и снова: третья, четвертая, пятая. Милицейская десятка копировала наш маршрут.

— Куда мы едем? — Не понял Антон. — Нам не сюда!

Игорь ничего не ответил, остановил джип на остановке, впритык к бордюру, выключил двигатель. Преследователи остановились метров за сто. Белорус вытащил руку из окна, позвал жестом, потом вышел из машины, махнул уже размашистей.

Подъехали, остановились в десяти метрах. Игорь направился к ним. Я прыгнул следом, догнал и пошел рядом. Тот, что постарше вышел нам на встречу, улыбнулся: — Мир тесен!

— Какая встреча! — Белорус широко развел руки. Гаишник потянулся для рукопожатия. Поздоровались. И со мной, за компанию.

— Я вроде не гнал, вы успеваете? — спросил Игорь.

— С трудом. По городу, чуть превысили, у нас так не принято. Да и больница, в другой стороне… Не знали?

Игорь не ответил, оскалился. Возникла пауза: секунда, десять, двадцать… Тогда, белорус, как мим, вопросительно развел руки, поднял плечи, выпучил глаза и мотнул головой вверх, что переводится, как: "Какого хрена вам — "м…", от нас надо?" Гаишник повторил жесты, только вместо вопросительного кивка, отрицательно покачал головой: "…ничо не понял, само как-то так, получилось…" В ответ Игорь прижал подбородок к груди, все так же скалясь прищурил глаза: "Кому ты чешешь?.." Милиционер поднял брови, закивал: "Достойны ль мы имени человеческого, коль верить мы, друг-другу перестали?" Игорь: "Ну, а серьезно?" В ответ: "Гадом буду!"

Я достал сигареты, предложил одну в виде взятки сотруднику Гаи; он с негодованием ее принял. Закурили.

— Так понимаю: вам — мы не нужны, — сказал Игорь.

— Правильно понимаете, — подтвердил милиционер.

— Но нас ищут, — говорит Игорь.

— Ищут.

— И вы знаете кто?

Гаишник сморщил физиономию, несколько раз мотнул кистью, будто откручивал невидимую лампочку.

Игорь:

— И в том, чтобы нас нашли, есть, ваш личный интерес?

— Как сказать, начальство требует, мы выполняем. Но премию, думаю, дадут.

— Кто?

— Вам лучше знать, кто.

Я дернул Игоря за рукав: — Я ничего не понимаю, — говорю.

Он положил руку мне на плечо: — Нас ищут, но не милиция, хотя и ни без ее помощи.

— Кто?

— Кто-кто…Что у тебя было с этой Инессой? Рассказывай.

— Причем тут Инесса? — не понял я.

Игорь засмеялся: — Да, к сожалению, кажется, не при чем…

Потом, он обратился к милиционеру: — Вы ведь уже сообщили, что нас видели, так?

— Да вот нет. Сначала, хотели посоветоваться с вами.

— Я и не сомневался, что скажете именно так. — Игорь посмотрел строго: всмотрелся в глаза человека в форме, будто мысли хотел прочитать: — Хорошо. А что, про нас, вообще говорят?

— Слухи.

— Какие?

— Ребята из Питера некрасиво повели себя. Обидели серьезных людей.

— Кто эти несчастные ребята, имена, адреса, все уже известно… — Игорь спрашивал без вопросительной интонации, скорее — констатировал.

— Кому надо, тот знает конечно, — сказал милиционер, потом добавил: —

У нас есть: количество человек, их приметы, марка и номер авто. Сам понимаешь, не сложно узнать, что за люди, и прочее и прочее… Нам это не нужно. Для нас, — вы обычные добропорядочные граждане. От нас — что? Если увидим — сообщить — где. А что там дальше… не наше дело…

Из машины донесся голос Антона: — Блин, ну долго там?! Заражение же может быть! Люди!

— Да. Надо ехать, — говорю. — Давайте договариваться, и… Люди мы не богатые… учтите.

— Мы, в общем-то тоже, — улыбаясь сказал шантажист. — Учтите и вы.

— Сколько?

— Ну сколько? И нас же двое, тоже…

— Ну…

— Две штуки, сколько… и-то не знаю, согласится напарник, или?.. Парень молодой, женился недавно, жена беременная, а зарплата…

— Извините, а две штуки, чего?

— Чего… Ха-ха-ха… — Подмигнул Игорю, в расчете на поддержку. — Смешной товарищ.

— Это много друг… Столько нет, — говорю. — Мы дадим четыреста долларов на двоих. Это все, что есть. А нам еще аккумулятор покупать…Так что, даже, наверное, меньше… Триста пятьдесят.

Игорь толкнул меня в бок: — Дадим четыреста. У меня есть н.з. — пятьдесят добавлю.

— Потом отдашь, — говорю ему. — Я сейчас, я за деньгами, — сказал гаишнику, пошел к джипу, по дороге достал кошелек, отсчитал четыреста долларов, потом залез в машину, повозился в бардачке, вернулся, отдал деньги: — В расчете? — говорю. — Вы нас не видели, мы вас не видели.

— Сколько там?

— Как договорились.

— Ладно.

— Мы по пути, ваших коллег не встретим? — спрашиваю.

— Езжайте по центральной, никого не будет.

— Ну, удачи!

Простились, пожали руки. Уже, когда садились в машину, гаишник окликнул: — А чего, вы все-таки там натворили?!

Мы с Игорем не сговариваясь отмахнулись, дескать — чепуха.

— Ясно! — крикнул он. — Счастливого пути! Не нарушайте!

Минуту ехали молча. Игорь не отрывал взгляда от зеркала заднего вида. Я вроде успокоился, но волнение Игоря передавалось, — опять стало тревожно, на душе заскребло…

— Чего ты такой? — спросил его. — Расслабься. Дома уже разберемся: кто такие, чего хотят… Надо будет — встретимся, вот только на равных, а не здесь, с бухты-барахты… Ничего. Как говорил Шариков: "У самих револьверы найдутся".

Свернули с главной дороги, заехали во двор частного сектора.

— Ну куда опять? — жалобно протестовал Антон.

Игорь повернулся к нему, приложил палец к губам: — Чшш…

— Зачем мы здесь? — спрашиваю.

Игорь не ответил, молча вышел из машины, перед тем как дверь захлопнулась, я услышал: — Если хочешь, идем, поглядим.

Вышел, отправился за ним, остановились на углу дома, так чтобы видеть дорогу, и самим оставаться незаметными.

— Кого ты хочешь увидеть? — спрашиваю.

— Да все их же. Мы отъехали, они развернулись, поехали назад, а потом, показалось, опять их видел…

— Думаешь, они… и вашим и нашим?

Игорь засмеялся: — Вот блин, надо было расписку брать… Смотри Глеб: если они едут за нами, то больница временно откладывается… Значит, нас и дальше ведут… и надо скорее мотать. Согласен? Хотя, они могут быть и возле больницы… но… это вряд ли. — Как бы размышлял вслух. — Если они нас засекли, сообщили кому надо, и упустили из виду, то… то их не похвалят.

— Понятно, — говорю. — Ты перестраховщик. Никого нет, как видишь, поехали в больницу.

Постояли еще пару минут, я успел покурить. Наконец Игорь сдался: — Поехали.

Оказывается, люди ломают руки, ноги, разбивают головы, и… даже по выходным. С другой стороны, как еще развлекаться, в маленьких провинциальных городах.

Сначала очередь к врачу, потом на рентген, опять к врачу, снова… и в конце-концов — долгожданная операционная. Все-таки перелом, причем не простой; треснуло запястье, сломались две косточки в кисти. Не вывих, как я думал, — гораздо серьезней; признаться — до последнего подозревал беднягу в симулянстве, — каюсь.

Операцию делали под общим наркозом. Мы с Игорем ждали возле операционной, на втором этаже, в коридоре. В отличии от первого, на втором, людей почти не было: я и белорус, рядом — щеголеватого вида старик, в кричащей ковбойской шляпе, рубашке с закатанными рукавами, узких кожаных брюках, и… Хотя, не стоит пускаться в подробные описания, если интересно — в Медвежьегорске его должны знать, найти не сложно.

Рядом с ним, два породистых бомжика, — описывать? Ну, разве что, так: Еще есть два типа с синими, с трудом натянутыми (на скулы и лоб) — лицами. Оба опухшие, беззубые; свежие шрамы на передней — лицевой части черепа, впопыхах перемазаны зеленкой, на одном одета… Впрочем, много чести, достаточно. Хотя, когда на них смотрел, непроизвольно улыбался, и не потому, что в них было что-то смешное, нет, даже наоборот, — просто вспомнилась история:

Судя по внешнему сходству, их близкого родственника (дедушку или внука) мне доводилось встречать в Питере, и не раз. Если коротко, то: Идем мы со "здоровым" по набережной Невы, проходим, как раз мимо "такого вот". Вид, неаккуратного мужчины выдернул Сергея из задумчивости; друга передернуло, лицо скривилось, и громко, со злостью, сквозь зубы: "Вот он, — блядь!" — Наконец-то он нашел его! Сколь ж можно?! — примерно, такой смысл содержало восклицание. Это в общем-то вся история.

Мы долго сидели на длинной кожаной скамье, потом Игорь принялся ходить по коридору туда сюда, из конца в конец, потом остановился возле окна, и больше полу часа стоял возле него, рассматривая больничный двор.

Мне надоело сидеть, я лег на спину, закрыл глаза, при этом ноги остались на полу. Минут через пять снял туфли, вытянулся полностью, зевнул, потянулся в предвкушении хорошего сна.

Меня разбудил Игорь, он с кем-то разговаривал. Открыл глаза, и никого рядом с ним не увидел: в коридоре пусто: остались только мы. Значит, это он со мной?

"… в профессии, а не людях, — услышал я, конец какой-то фразы, и дальше: — Особенно это заметно у медиков. Рекламисты зарабатывают на нашем желании заработать, адвокаты на незнании законов, даже подлые формалисты гаишники, штрафуют в общем-то за дело, а эти… Эти знают, — выбора у нас нет. Эти берут по максиму. Добро, их созидательного ремесла — адекватно злу их алчности. Где мы возьмем деньги, и как мы потом будем жить, им не интересно. Нет, я не осуждаю… я констатирую. Издержки профессии: из работяги, учителя, водителя такси, — мерзость прет, под куда меньшим давлением. Хотя — это те же люди; я их не делю. Но, как чувствуется разница в отношении к богатым и бедным больным… Терпеть не мог… а потом… потом, мама работала в больнице, правда, недолго… Даже, моя добрая, справедливая мама, из кожи вон угождала щедрым, а с другими… И ты знаешь? Я ей это простил. И сразу я простил всех… Хотя нет, не сразу. Это был долгий противоречивый миг переосмысления. Я очень многое могу простить бедности, Глеб. Но, дело не в бедности. Бедность, это так, для самоуспокоения. Если бы Тарас простил сына Андрея, ему пришлось бы простить и оправдать любое предательство, понимаешь?.. Свои пороки, мы и другим прощаем. И эти гайцы — сволочи конечно, но… Я не держу на них зла… Жена, говорит, у него, беременная…"

Он еще что-то говорил, а я никак не мог понять, — о чем он? На что он не держит зла?.. Какие ребятишки?.. Какие машины?.. Что, за отморозки?..

Вслушался, кажется понял, и вдруг ощутил бледность своего лица, услышал сердце, почувствовал, как кровь отхлынула от пальцев. Никогда, не был трусом, может, это нормальная реакция, может, так человек мобилизует силы, для… для…

— Ты уверен? — спрашиваю.

— В смысле? А, да, конечно… Так вот, о чем я?..

Быстро одел туфли, подбежал к окну:

— Вот черт! Давно они здесь? — спрашиваю.

— Кто? А, эти… Да. Ты меня сбил…

— Блин Игорь, надо что-то делать… Бежать надо…

— Бежать? — тихо, почти про себя, спросил Игорь. — Отвернул от меня лицо, опять посмотрел в окно:

— Осень в этом году будет ранняя, столько желтых листьев… Но, я бы не сказал, что холодно, а деревья уже… да? Может, здесь всегда так? Как в Забайкалье: июнь — еще не лето, июль — уже не лето. Когда я жил в Краснокаменске…

— Игорь!

Он отвернулся от окна, положил руку мне на плечо, смотрит в глаза, улыбнулся:

— Не переживай ты так. Сейчас, Антон очухается, и вы уйдете, через задний двор…

— А ты?

Игорь опустил взгляд, опять повернулся к окну: — Думаю… договоримся.

— С этими?.. Не договоришься… Не получится — Игорь. Они не договариваться приехали. Берем Антона на руки, и уходим… Игорь! Ну, чего стоишь?!

— Машину оставим, да?..

— Да плевать на нее… Мне нужно время, я все утрясу…

— Это радует… Это очень хорошо Глеб, — сказал он. Протянул мне руку: — Давай прощаться.

Я не сильно ударил его в бок: — Бежим — сволочь! Ты же сам говорил: "надо мотать…"

— Я передумал. Не тот возраст. Старею.

— Быстро ж ты постарел.

— Там, где с ментами договаривались, — видел кафе? Встречаемся там, — сказал он. Рука осталась на весу, в ожидании моей.

Отстранил его пятерню: — Нет.

— Да.

— Без тебя не пойдем, — говорю. — Ну, почему ты такой упертый? Нас сейчас поубивают из-за тебя… Почему, мы должны рисковать из-за твоей…

Перебил меня, сказал улыбаясь:

— Дурости? Правильно. Вас здесь совсем не нужно. Бери Антона в охапку, и… Будущее археологии в твоих руках…

— Игорь!..

Он ухмыльнулся, отвернулся от меня, упершись локтями в подоконник, вплотную приблизился к окну: — Так и думал, машины будут именно такими.

— Какими такими? "Копейка" и две "восьмерки"?

— Такими — значит дешевыми… Чтоб, не жалко…

— Игорь, как они так быстро приехали?

— Гайцы сразу позвонили, еще на трассе, до того, как тронулись за нами.

В коридоре включился свет, нас сразу заметили с улицы. Сперва один поднял указательный палец, удивленно крикнул, и четверо других оживились, посмотрели вверх. Одновременно открылись двери припаркованных на тротуаре машин, вышли еще трое. Одного я узнал: показался из той, которая заперла наш джип спереди. Улыбнулся, даже махнул нам, приветливо так махнул. Он и тогда, помню, улыбался, все анекдотики рассказывал.

Я насчитал восемь человек, семеро из них, скрылись за козырьком, что навис над входом больницы, один остался у машин. Шли быстро, гурьбой, разглядел только одного. На улице тепло, но трое в серых матерчатых плащах. Самому здоровому — наряд совсем не впору; на стыке рукавов швы разошлись, на спине, свежий шрам разорванной материи; плащи распахнуты, но только здоровяку, не удалось спрятать: закругленный, мясистый кончик бейсбольной биты.

— Ну вот, дождались, — говорю.

— Иди в кабинет, закройся там, — сказал Игорь. — Я потом тебя позову.

— Будешь драться? Думаешь справишься?

— Шансы есть… Если у них только биты…

— Их семеро, — говорю.

— Да! — Обрадовался Игорь. — А я насчитал восемь! Мои шансы только что, увеличились на одну тысячную процента — ха-ха-ха… Все, иди Глеб, они уже здесь…

Я подошел к стене, возле окна, уперся спиной в шершавое, холодное.

— Игорь, как звали твою жену?

Удивился, посмотрел на меня, и вдруг не с того не с сего засмеялся. Его эмоция передалась мне, тоже хохотнул.

— Ход мысли приговоренного к смерти — загадка, — сказал он. — Зачем тебе?

Я не ответил, только прищурил один глаз, улыбнулся.

— Алла, — сказал он. — Ее звали Алла.

Ну и хорошо, подумал, я, значит никакой мистики. А-то уже, придумал себе: "Художественный оформитель книги судеб", "Лодочник подземного Тибра", "Старший статист смерти"…

Скоро они поднялись к нам на этаж, правда, насчитал только пятерых, еще двое застряли на лестнице, слышались их голоса; они о чем-то спорили.

Я остался, возле той же стены, Игорь рядом, сел на подоконник, сложил руки на груди, — совсем спокойный. Замечал за ним, когда нервничает или злится, начинает улыбаться, но не в этот раз.

Подошли к нам, стали полукругом, двое, что в пиджаках, расстегнули их, демонстрируя рыхлые шарики сытых животов. Жир, некрасиво навис над тугими ремнями, вдавливая в пах вороненые тэтэшники.

Игорь улыбнулся, обратился к одному из бойцов: — Писюн не отстрели.

— Тварь! — донеслось в ответ. Жирный неуклюже достал пистолет, наставил на белоруса. — Сдохнешь тварь!.. Где еще один?

Выражение лица Игоря оставалось таким же добродушным.

— Где еще один? — повторил вопрос толстяк. — Где здоровый?..

Игорь резко спрыгнул с подоконника, наши гости отпрянули, а он между тем наклонился амортизируя прыжок, выпрямился, расправил плечи, и смачно харкнул в сторону жирного. Тот дернулся, но не успел: густая слюна зацепилась за брюки, и уже пустила яды. У толстяка, оказывается, иммунитет, — не умер, чего, по лицу не сказал бы.

— Ты ж тварюка! — громче обычного крикнул он, опять поднял пистолет, рука затряслась, лицо покраснело. — Все равно мочить, здесь вальну "п. са"

— Мишань! Мишань! — Не здесь!.. — Испугался другой с пистолетом, схватил нервного за руку. На помощь подошел еще один, попытался забрать у толстого тэтэшник.

— Мишаня-Мишаня — успокойся!..

— Валить! Валить "п. са"! Вы что, слепые "бл…"! Это же мразь! Тварь!

— Миша! Миша!.. Потерпи Мишаня…

— Пусти меня! Эрнест — пусти! Порву гниду!.. Это же ублюдок…

Он еще много кричал, но когда обезоружили, немного успокоился. Тот, кого называли Эрнестом засунул отобранный пистолет за ремень за спину, повернулся ко мне: — Где ваш друг? Где здоровый?

— Я, здоровый, — говорю.

Он оскалился: — Тот был во-о-от такой. — Занес ладонь высоко над собой.

— Тебя ж там не было, откуда знаешь? Я на каблуках был…

— Может, он? — предположил один из молодчиков.

— Может, — согласился Эрнест. — Сейчас Феликс скажет… Где он?

— С Тасиком на лестнице.

— Приведите Феликса, — театрально сказал Эрнест. — Поднимите ему веки. — Громко засмеялся, высунув язык. Несколько почитателей его актерского таланта слюняво просвистели, что видно, означало смех.

Сейчас Игорь стоит по среди коридора, его окружили, но близко не подходят. Здоровяк в рваном плаще сзади, качает в руках массивную биту, еще один с битой, по левую руку, у остальных в руках — ничего, думаю, припрятали кое-что посерьезней. Я подошел к Игорю, стал за спиной.

— Зачем? — спрашивает. — Люди нервные, чего доброго стрелять начнут.

— Что ж ты такой радостный? — пакость ты, гнойная. — Это был Эрнест — это он Игорю. — Писюн говоришь? Скоро… скоро будешь свой жрать! Паскуда!

— Подойди ближе, плохо тебя слышу, — говорит Игорь.

— Ближе?! Это можно… Не пожалеешь?

— Таких мудаков, даже матери не жалеют!

Эрнест подзывает пальцем нервного, возвращает пистолет: — Не пали без дела, прохавал?

Потом подходит к лысому, квадратному молодцу с шеей вместо головы, или головой вместо шеи, я еще не разобрался. Эрнест забирает у него биту, и не глядя, с разворота машет над местом, где должен был дожидаться белорус. Но Игорь не ждет, ловко ныряет под биту, отскакивает в сторону, пригибается, замирает.

Здоровяк, что стоит сзади, замахивается, я прыгаю на него, но тот успевает ударить: не сильно, амплитуды не хватило. Я падаю, вижу перед собой два телеграфных столба, вдруг понимаю — это его ноги, прыгаю, хватаюсь, валю гада на землю. Подтягиваюсь, и со всей дури луплю в скуластый подбородок; здоровяк цепляется мне в горло, но повезло, я удачно попадаю кулаком в кадык, противник задыхается, но… Через несколько секунд, я уже возле двери, двое бьют ногами, но боли не чувствую, сгибаюсь, закрываю лицо руками, пытаюсь отмахиваться, но это зря, сразу пропускаю удары в лицо. Рядом кто-то падает. Кто-то, кто бил меня; я понимаю, потому, что удары теперь реже. С трудом поднимаюсь, пячусь в глубь коридора, только сейчас замечаю Игоря.

Эрнест крутит биту мощно, размашисто. Игорь с трудом уклоняется от опасных ударов, но во время очередного замаха успевает подскочить, хватает противника за шею, глаза Эрнеста вздуваются, слышу как хрипит, тело молодца трясется, как под напряжением…

— Пусти его! Пусти его, ублюдок! — это кричит уже знакомый, нервный Миша. — Ты же убиваешь его, гнида! — Прицеливается в Игоря, но белорус умело прикрывается телом дрожащего Эрнеста.

Меня уже не бьют. Ребятам надоело играться, почти у всех в руках появляются пистолеты; холодная сталь упирается мне в голову.

— Поднимайся, дерьмо!

Так и делаю, хоть, и не дерьмо. Как можно, вот так огульно, не узнав человека до конца?..

— Эй ты, отморозок! — кричит Игорю, тот, который держит меня на мушке, — Ты, ты обморок, я к тебе обращаюсь! Отпусти Хемингуэя, а-то приятелю твоему шмальну в голову и убью! Он умрет от этого, понял?! Считаю до трех!

Игорь сквозь зубы:

— Стрельнешь, и я порву Эрнесту гортань! Слышал, как хрустят Адамовы яблоки в райском саду?

— Какие еще яблоки? Обморок, отпусти его.

— Это, такая косточка в горлышке. Стрельнешь, и я тебе ее брошу, чтоб поближе разглядел!

Светлые брюки Эрнеста темнеют, на пол потекло.

— Ну-ну, все, все успокоились! — Появился в коридоре, старый знакомый, за ним шел "третий плащ"; я думал, вытащит биту, но у этого в руках оказался "Калашников".

— Не надо, не надо! — сказал ему, старый знакомый. — Убери это! Все убрали стволы! Убрали-убрали! Так же не делается, братушки, ну что вы?!

— Феликс, он Эрнеста схватил, — крикну нервный Миша. — Я порву, эту тварь, Феликс…

— Я все вижу! Все вижу… — Старый знакомый подошел к Игорю, остановился в метре, повернулся к парню с автоматом. — Ведь, просил их, по хорошему. Если мы к людям по хорошему, так они к нам… той же монетой…

Обратился к Игорю: — Отпусти его, хлопец. Ты же не хочешь, чтобы убили твоего друга. Этого, и того, на озере… Они нам не нужны. Ты нужен. Подставил ты ребят… Отпусти Хемингуэя, а я их, не трону… Идет?

— Твое слово?

— При пацанах говорю.

— Игорь, не слушай его, — крикнул я.

Эрнест упал на пол, Игорь выпрямился, брезгливо морщась вышел из желтой лужи, опять скрестил руки на груди.

— Он будет жить? — спросил Феликс.

— Какое-то время, — ответил Игорь.

— Отойдем.

— Отойдем. — Принял предложение белорус.

Кроме Эрнеста, возле двери лежали еще двое; один очухался быстро, а другого поливали водой, били по щекам, даже делали искусственное дыхание, наконец очнулся. Ему помогли встать, из глаз потекли слезы, челюсть заметно съехала в строну, видно, пытался открыть рот и не смог.

Игорь с Феликсом отошли в конец коридора, разговаривали минут пять. Собеседник Игоря, так громко смеялся, да и белорус несколько раз улыбнулся, что я, уже подумал: обойдется, должно обойтись…

Потом они вернулись. Игорь подошел ко мне: — Ну что, боец, держишься?

— Как видишь, а ты?

— Все отлично.

Феликс взял Игоря за плечо: — Пойдем.

— Минуту, — сказал Игорь.

— Далеко собрались? — спрашиваю.

— Они не очень, я чуть дальше. — Он подмигнул. — Ну, давай прощаться.

— Незачем прощаться, — говорю. — Я пойду с тобой.

— Не надо. — Достал из кармана ключи от машины, вложил в мою руку.

Я сильно сжал их в кулаке.

— Никуда ты с ними не пойдешь, — говорю. — Эй ты, мудила, — крикнул Феликсу. — Он никуда не пойдет!

Игорь подтянул меня к себе, обнял, потом взял в руку ладонь: — Приятно было познакомиться с Вами Глеб Евгеньевич. Сереге передавай… Знаешь, там с Сашей… Все это как-то запущено, и неправильно. Я видел, ты с ней… Тут, больше ее вина — знаю… И я бы не удержался, тем более… кхм… — Закашлял. — Как бы там ни случилось… Не делай ему больно, может, даже в ущерб себе, но…

— Я понял… Ты за него сейчас сильно не переживай, ты о себе немного… Сейчас я с этим Феликсом поговорю, и все улажу, понял?..

— Пока!

— Нет, не пока.

Игорь улыбнулся: — А ты не такой уж и мерзавец.

— А ты гад, — говорю. — За кого ты меня держишь? Думаешь, я тебя вот так отпущу?

— Игорь Геннадьевич! — крикнул Феликс. — Вы один, а заставляете ждать семерых, — не красиво.

Игорь снова подмигнул: — Но ведь, мы неплохо отдохнули. И рыбалка была… Вот если б мы — ту — первую, не упустили… э-эхх. Возьми себе мои снасти…

— Игорь, блин, что это за разговоры?! — сказал сердито. — Сейчас, я все улажу, понял!

Белорус козырнул: — Как говорил папа: "Часть имеют".

25

…а Эрнеста уносили на руках. Я опять попробовал вырваться, но держали крепко. Смог высвободить правую руку, заехал кулаком Феликсу в глаз, но другой, которого звали Тасиком, сильно ударил в живот, и так удачно, что я минуту приседал, пытаясь ртом, ухватить скользкий воздух.

Феликс вытащил травматический пистолет, приложил к глазу: — Не бей его больше. На фига нам эти неприятности.

— Это за него просили? — спросил Тасик.

— За него, педераста.

— То-то я гляжу, сильно наглый…

Я чуть отдышался, подошел к окну: — Слышишь Феликс… Это все эмоции, конечно… Надо поговорить…

Он встал рядом: — Смешной ты: "Макаров — боевое оружие" — скажешь, тоже. Куда дели, может вернешь?

— Выбросили… в реку.

Феликс махнул расслабленной рукой: — черт с ним… Слушай анекдот…

— За меня кто-то просил?

— Слушай анекдот.

— Кто просил?

— Слушай анекдот: Просыпается ночью теща, слышит, зять на кухне гремит посудой…

Из под козырька вынырнул нервный Миша, здоровяк нес на плечах Эрнеста, потом, сломанная челюсть, Игорь, и за ним еще двое. Тот, что ждал на улице, сел за руль восьмерки, включил габариты, завел двигатель. Перед тем, как залезть в Ладу, Игорь посмотрел наверх, нашел меня в окне, улыбнулся, поднял раскрытую ладонь, подержал так несколько секунд. Я не успел ответить, когда прижал ладонь к стеклу, он уже скрылся в машине.

— Да, — задумчиво сказал Тасик. Тоже смотрел на Игоря, теперь перевел взгляд на меня. — Интересно было, посмотреть.

— Кому я рассказываю?! — обиделся Феликс.

Тасик посмотрел на него: — Я только спрошу.

Пододвинулся ко мне, как и я положил локти на подоконник:

— Я, и про наших, не сильно верил, — сказал он, — но… вы же и с мусорами чего-то там не поделили?.. Весь участок "Н-ска" в больничку переехал. Три машины скорой помощи… Было такое?

Я не ответил, отвернулся от окна, подошел к Феликсу.

— Мы вам машину разбили, — говорю. — Без проблем! Заплатим, сделаем, будет лучше новой… Если надо извиниться…

— Слушай анекдот.

— Феликс, этот парень, сам мог бы вас убить, но не убил, ведь так… Тебя вообще не тронул, пожалел, — и ты номер запомнил. Получается — доброта наказуема — так?

— Зять приезжает к теще на блины. Проходит в дом — обутый, садится, ноги на стол…

— Отпустите его, — говорю.

Улыбка Феликса из радушно-веселой, — вдруг стала сухой, ироничной.

— Парень, его уже нет. Смирись. Лучше, слушай…

— Еще есть, — перебил я.

— Это ненадолго.

— Я заплачУ, скажи сколько? — Наклонился к его уху. — Тебе лично — Феликс.

— Ты не понимаешь… — сказал он.

— Нет, это ты не понимаешь. Все стоит денег. Мы ж не спорим, мы неправы… Конечно неправы… И мы готовы заплатить, за ошибки… Тем более, — Игорь уважаемый человек, авторитет — почти криминальный…

— Подожди-подожди, ты не понял… Твой друг — скот!.. Его не убьют — его — недоноска — четвертуют.

— Да за что?..

— Да за то!.. Мразь самодовольная! Он же нас за людей не считает… На фонарях, говорит, этих "ган…ов"… Ну-ну!..

— Это он сгоряча…

— Надо уметь разбираться в людях. Понимаешь? С кем можно сгоряча, а с кем… — Ирония вдруг исчезла, улыбнулся опять во всю, весело. — Слушай, лучше, анекдот: Приехала теща в гости к дочке с зятем. Ну туда-сюда: стол, самовар, посидели, а утром…

— За что? За что убиваете? За то, что ведете себя на дороге, как скоты?.. Вы же сами выпросили, — придурки…

С трудом остановился, прикрыл рот рукой. Зачем, я его злю? — думаю. Так ничего не получится. Это не подход, тут надо, как-то иначе… Как-то по другому надо…

Феликс сжал кулаки, ноздри задергались.

— Ладно, извини Феликс, — говорю. — Чет я пылю… Просто, время идет… Каждая секунда… Я… Я могу заплатить. Я починю машину… Я дам сверху — десять… двадцать тысяч долларов. Честно, я могу… Сегодня воскресенье, а во вторник, нет, в среду утром, я привезу…

— Не надо, оставь себе… Двадцать тысяч… — сказал: "Двадцать тысяч" и громко рассмеялся: — Ха-ха-ха… Слышал, Тасик? Двадцать тысяч.

— Тоже деньги, — сказал Тасик, и добавил: — Говорят.

— Сколько надо? Скажите сколько…

— Все парень, пока. Пошли, — сказал он Тасику.

Двинулись по коридору, к выходу. Я шел следом:

— Секунду, — говорю. — Мы так, ни к чему и не пришли.

— И не придем.

— Я могу дать больше. Куплю вам новый, "Лексус". Я найду деньги. В пятницу — привезу машину. Или сами купите. "Лексус" — хорошая машина… Ну что?

Сейчас они согласятся. Сейчас. Так, — сразу в Питер, и к Диме. Он может дать сразу, а если… А если нет? Он на меня злой сейчас… Тогда продам долю, — желающие есть. Быстро, может, не получится, но если дешево, то… то успею к пятнице… О! Еще Серега поможет, если что… Точно — Серый, у него всегда есть на счету…

Феликс остановился, протянул пятерню: — Здесь и простимся.

Пожимая ему руку: — Ну так что? Семьдесят тысяч, в пятницу…

— Это уже деньги… Хочешь совет? Купи себе нормальную тачку, а-то ездишь на… архаизме каком-то.

Они по лестнице, я за ними:

— Так если деньги — соглашайтесь! — говорю.

Развернулся, схватил меня за волосы, потянул к себе, я не сопротивлялся.

— Слышишь ты! Бык Питерский! Ты думаешь, на базар приехал, скот? Я кто — барыга? Я вор, понял?!.

— Понял. Ты не злись… Помоги брат, человека хорошего спасти… Что мне сделать?

— Я бы и тебе — педерасту ноги отстрелил, — хотел бы, но нельзя. Брат. Ты знаешь, на кого эта гнида руку подняла?.. Да я, из под него, лично, табуретку выбью, — скотина. А тебе фотографию потом, на телефон. Какой у тебя номер?

Я схватил его за уши, ударил лбом в нос; он вцепился в рубашку, падая увлек за собой.

Скатились на лестничный проем, я оказался на Феликсе. Он поднял голову, и я, с силой уронил кулак на его переносицу, от чего, голова отдернулась, затылок стукнулся о бетонный пол. Хотел ударить еще раз, но тут подоспел Тасик…

Очнулся, там же, на лестничной площадке. Рядом никого. Поднялся, тронул затылок: между пальцами липкая, уже загустевшая кровь; вытер об рубашку, спустился вниз, — ноги резиновый, не мои. Вышел, на улице — никого. Уехали.

Совсем уже темно. Спустился по перилам, сел на асфальт. Гул в голове, постепенно проходил. "Но зачем же она так болит? Я заплакал. Не от боли: от обиды, бессилия, безысходности. Потом, ко мне подошла женщина, помогла подняться; я облокотился на перила:

— Спасибо большое, дальше я сам.

— Вы уверены?

Входная дверь приоткрылась, протяжно скрипнула, через пять секунд распахнулась полностью, и я услышал Антона:

— Ничего-ничего, я помогу.

Женщина ушла, я уперся в здоровое плечо капитана; он довел до скамейки, усадил: — Ты упал, что ли?

— Да, упал, — говорю.

Бородач огляделся по сторонам: — А где Игорь?

— Игорь?.. Ты ничего не слышал?

— Нет, а что? — Он, как-то неестественно удивился.

— Тебя, так долго не было…

— А ты как, хотел?.. Сложная операция…

— Долго… — говорю. — Как ты так, умудряешься, пропускать, все самое интересное… Дай свой телефон.

Антон промедлил, задумался, разглядывая кровавое пятно на моей рубашке. Ничего не спрашивая, протянул телефон: — У тебя голова разбита. Я аптечку принесу.

— Валяй, — говорю еле слышно, отдал ключи.

Не успел смахнуть со щеки соленую каплю, как чувствовала, перемахнула через старую ссадину, спряталась в опухших губах.

…опять потекли; я закрыл глаза рукой. Антон не видил: он пошел к машине. И я сказал в слух, то, чего сам не понял. Наверное, думал об этом: где-то там, глубоко, в дебрях этой вареной бессмысленной головы, тлели мысли: "Как же… как же не отдавать, если он сам хочет…"

Пытался, разобраться с телефоном — имена все не те, никого не знаю, кому же мне звонить? Так, сейчас… сейчас… надо только успокоиться… Только прийти в себя. Поможет, только Дима, а больше никто… Никто?.. Никто. Вот, только, забыл его номер, хотя нет, никогда и не помнил. Просто Дима и все… нажал кнопку и вот он — Дима… И что же теперь делать? Как найти? Позвонить на работу, или к нему в офис?.. — Нет. Воскресенье — никого не будет. Только она… Только ее номер помню… Она скажет… Она поможет…

Набрал ее номер, взяла не сразу; играло что-то классическое, потом ее голос: — Да?

— Маша — это Глеб. Извини, что… Мне очень нужен телефон Димы…

И тут на меня вылилась лавина, лавина нежности, страха, любви, переживаний…

— Глеб! Мальчик мой!.. Родной мой!.. Где ты?! Что с тобой?! Ты живой… — и дальше, плача, захлебываясь, — живой, слава богу… Сейчас дам Димин, подожди… Я ждала, что позвонишь… Пятую ночь не сплю… Дима звонил, сказал тебя ищут… А ты трубку не берешь, опять отключил… Дима сказал, что все очень плохо… Уже ведь лучше? Глебушка… родненький, не молчи… Как ты?.. Любимый, я сейчас приеду! Скажи где ты, и я приеду!.. Сейчас, сейчас Димин номер, так…

Не могу ответить, закрыл микрофон в трубке, чтоб не слышала, как плачу.

Маша, Маша, как я соскучился по тебе. Как мне было плохо без тебя. Ведь я и не умел, и наверное уже не сумею жить без тебя. Сейчас ты приедешь. Я только вытащу Игоря, и больше никогда, никогда тебя не отпущу от себя!..

Как же я смог, целый год..? Какой же я все-таки болван… Зачем же я себя так мучил?

— Глеб, родненький, записывай номер… — диктует, я сразу набираю его в телефоне.

— Записал?

— Да.

— Глеб… Глеб, ведь ты… Ты хочешь чтобы я приехала?..

— Хочу. Очень хочу.

— И мы опять будем вместе…

— Я позвоню тебе. Только позже, хорошо? — говорю.

— Я буду ждать. А я в Питере… Я…

— Я позвоню… Извини Машенька…Мне нужен Дима.

— У тебя ведь все уже лучше?.. Все будет хорошо, да?..

— Я позвоню…

Отключился, нажал кнопку вызова. Дима взял сразу:

— Чиво надо?

— Дима — это Глеб. У меня неприятности…

— Ой! Какие люди! — обрадовался он.

— У меня неприятности, — повторил.

— Ой! Да?!

— Не делай такое лицо, я знаю: ты в курсе…

— Видишь мое лицо? Ты — паразит, не виде его вчера…

— Дима, совсем нет времени… Нужна твоя помощь.

— Скажи мне сначала, что это за"…" привычка отключать телефон? Где ты — "…", этого гопничества московского набрался?.. Или ты сам по себе такой"…" хитро-"…ный"!..

— Дима! — крикнул, чтоб наконец он услышал, и уже тише: — Мне нужна помощь! Время, Дима!..

— Кто там, рядом с тобой? — спрашивает. — Дай этому мудаку трубку. Тупые, что ли?..

Оглянулся: вокруг никого; Антон копошился в машине.

— Тут, вроде нет никого… — говорю.

— Никого? Ну здорово. Ты, просто так позвонил?..

— Нас нашли, только что…

— Ну, еще бы… Ну, ты не бойся, тебя не тронут… Не слышу слов благодарности.

— Дима, они забрали парня — Игоря…Он был с нами…

— Нет.

— Что нет?

— Не получится, — сказа он, цыкнул.

— Как не получится? Дима, ты…

— Не телефонный разговор, Глеб, — сказал, как отрезал.

— Дурдом какой-то, да кто они такие?! Скажи хотя бы номер, я сам поговорю… Ну можно же как-то оговориться… Я заплачу им…

— Вот блин. А я думал ты умный, а ты неумный. Если я говорю, что человек неумный, значит, он… очень неумный.

— Но поговорить-то, они со мной могут?

— Нет конечно. Да я думаю, уже и не о чем… Когда его забрали?

— Минут десять, пол часа, от силы час…

— Я думаю — все… Он твой друг?

— Да.

— Я сожалею. Помочь не могу… И поздно… Трубки не надо было отключать…

— Тут, все равно не берет… Дима?!.

— Нет. Пока Глеб…

— Ну подожди… подожди… Должен быть выход…

Он не отключился, молчали пол минуты.

— Дима?! — говорю.

— Я не бог. Знаешь, у меня тоже неприятности. Как я с ней устал, Глеб. Два дня, как вышла из больницы. Говорили, уже не откачают. Я плакал… Ну ничего…

— Лида?

— Да. Связалась с каким-то нариком. Вот его, уже не спасли.

— Передоз?

— Нет. Под трамвай попал, до дома дополз, залез в ванну и захлебнулся. А она не верит. Не разговаривает теперь со мной… Ну да ладно… Ты скоро назад?

— Да. Дима?!

— Пока Глеб.

Дима отключился. Я еще звал его в трубку, хотя и знал: он не слышит. Подошел Антон, сел рядом:

— Аптечки нет. Все перерыл. Как он ездит без аптечки?

— Мы ее с собой взяли, она в палатке, я вспомнил.

— Ну что там? — спрашивает.

— Где — там?

— Ты ж звонил куда-то?

Я коснулся его загипсованной руки, он занервничал.

— А ты, — спрашиваю, — звонил своему волшебнику?

Капитан опустил голову:

— Да. Как только в коридоре крики услышал, позвонил. — Он захлюпал носом, отвернулся, потер глаза. — Я бы все равно не помог. Чем помогу, у меня рука сломана…

— И ты ждал, пока уедут.

— Глеб, так страшно было…

— И что дядя Коля? — спрашиваю.

— Послал меня. Его убьют, да?..

И ведь правда, чем бы он помог? Ну вышел бы, ну пнули бы пару раз, рука еще у него… От чего ж так неприятно смотреть на него. И ничего он нам, наверное, не должен, своя шкура у него, и… И он прав конечно. Только вот, я бы так не смог. Я бы от такой правоты повесился.

— Да. Убьют, — и говорю я это так, чтобы понял — убьют, и именно из-за него. И пусть не думает, что не при чем. Не-ет… мы все здесь, немножко — "при чем"!

Я набрал Диму еще раз. Еще не знал, что скажу, хотя… хотя…

— Да, Глеб…

— Дима, я вот подумал… Может, попробовать?.. Может, со мной… Она ведь неплохая девчонка: добрая… ветреная немного, ну ничего, воспитаем, поможешь… Симпатичная, красивая даже… Правда, я ее немного боюсь, но…

— Вот, так вот, да? — удивился Дима, задумался. — Такая вот, ты значит, получаешься, сволочь… Хм…

— Ну так что?

— Задачка конечно… Ннн… не получится, Глеб. Там, все не так просто…

— Получится! — говорю. — Тебя послушают…

Помолчали, потом:

— Я попробую, конечно… Ты ей нравишься… Давно нравишься. И я всегда был за этот брак, ты знаешь… Если чудеса бывают… если у меня получится… — это будет хорошая сделка.

— Так что, по рукам?

— Но смотри… Если вдруг — договорюсь, сразу иду к ней, говорю, что ты приезжал, и просил у меня… на коленях просил! — ее руки… И моя девочка опять оживет… А потом будет венчание… Но помни — это сделка! Если откажешься, если бросишь ее, если обидишь… Я убью тебя.

— Я понял. Ты теряешь время. Вытащи его…

— Сильно не надейся. Шансов почти нет. Почти… Ладно. Я тебе позвоню. Жди.

Пошли гудки, вернул телефон Антону. Вытянул из кармана мятую пачку, достал последнюю обломанную сигарету, закурил.

— Ну что там? — спросил Антон, все так же виновато пряча глаза.

— Позвонит.

— Поехали?

— Куда?

— Знакомая есть. Она с подругой живет… С двумя… Я звонил, сказал заедем… Так что?

— Если хочешь, езжай, — говорю. — Я пойду в кафе. Игорь говорил: "если что, встречаемся там". Буду его ждать. Телефон, только оставь.

— В двенадцать закроется.

— Ну и что. Рядом сяду.

Мы пошли к машине, по дороге Антон закурил, я забрал у него пачку, достал новую сигарету.

Сразу заметил: с машиной что-то не-то. Достал из сумки с инструментами, фонарик, посветил. Так и есть — колеса проколоты. Все четыре — на ободах. Да и двигатель не завелся; аккумулятор сдох окончательно. Отправились в кафе пешком.

Какая страшная штука — выбор. Как легко, когда его нет. Маша. Я не буду ей сейчас звонить, и если Дима поможет, то наверное, уже не позвоню. Как я все это объясню? Да у меня сердце разорвется. Я и сам уже не знаю, чего хочу. Но я все правильно сделал. Может, и буду жалеть, даже — не может, а точно буду, но если вернуть все, — по другому, все равно, не смог бы. Нет, не смог бы. Его жизнь дороже. Да и, жил ведь я как-то без нее, целый год…

Заметили колонку, подошли. Я снял безрукавку, простирнул ее, обмылся сам, вымыл голову. На затылке — пульсировала большая, мягкая шишка… а на темени глубокая ссадина, из нее опять пошла кровь. Я заткнул рану ладонью; Антон тем временем побежал искать аптеку. Ждал долго, минут двадцать; он принес перекись, ваты, несколько разных пластырей и бейсболку. Это, он хорошо придумал; комок ваты на голове, почти, не отображал моих половых предпочтений, бросал тень на гражданскую позицию, ставил крест на политической карьере.

Добрались до кафе в начале одиннадцатого. Оно мне сразу понравилось. Особенно оформление — оформление отсутствовало. Мрачно, все столики свободны — очень хорошо. Если бы еще, — вон тех не было — у стойки, и динамики накрыть, чем-нибудь звуконепроницаемым.

Сели в дальнем от входа — темном углу; я положил руки на стол, сразу вляпался во что-то липкое, тягучее.

Антон заказал себе поесть, я попросил сто грамм коньяка и кофе. Еще попросил протереть стол, на что, нам предложили пересесть. Мы остались, я протер столик салфеткой, бросил ее под ноги.

Из посетителей, кроме нас, еще две девушки; они сидели возле барной стойки, как зашли, они стали хихикать и оглядываться на нас. Может, с меня смеются? Надо же — девушка из Медвежьегорска взяла, и вот так сразу, все про меня поняла. Спросить у нее: как жить дальше?

Коньяк мне принесли сразу, я выкурил сигарету, сделал глоток и меня стошнило, в голове опять загудело, пошла носом кровь. Антон дал мне вату, я заткнул нос, сразу стало трудно дышать, кровь потекла в рот, я поднялся, поспешил в туалет.

Когда вернулся, мой кофе уже остыл. Заказал себе пиво, опять закурил.

— Лучше тебе вообще не пить, — посоветовал Антон. — У тебя сотрясение, и серьезное. От пива, тоже может стошнить.

Ему принесли салат и хлеба.

— А остальное, скоро?

— Десять минут.

Он допил мой коньяк, запил кофеем.

— Давай, я позову знакомую с подругой? Чего сидеть вдвоем? Игорю, все равно уже не поможем… Ну, в смысле… толку, от того, что мы тут…

— Я никого не хочу видеть. Если не терпится, вон тебе девочки, иди пообщайся. Только сюда не зови, хорошо.

Он оглянулся, несколько секунд рассматривал томных аборигенок. Лицо вернулось уже скривленным. Потряс головой:

— Не то. — Взял вилку, без энтузиазма стал ковыряться в салате "Под шубой", — Глеб, мне надо посоветоваться с тобой. — Воткнул вилку в темную, пахнущую рыбой кучу, опять повернулся к девушкам.

— Если пойдешь, — говорю, — оставь мобильник. И если что… Завтра, все равно с утра возиться с машиной, часов с одиннадцати подходи сюда.

Антон положил телефон передо мной. Я набрал Диму. Приятный, но холодный голос сообщил: "Абонент недоступен". Я выругался, засунул телефон в карман брюк.

Чего же он не звонит? Неужели так трудно перезвонить? Еще и телефон отключил — мерзавец. Я уже готов принять все, но это неведение, выводит из себя. Это жуткое, неприятное состояние, — смесь ужаса и тоски, и все это ползает где-то в брюхе, накатывает болезненными спазмами мышц живота. Такое было в детстве, когда будили рано утром, в комнате холодно, изо рта — пар, и надо куда-то ехать, далеко-далеко, на какой-то вокзал, с пересадками, и еще куда-то, еще дальше…

И вдруг я понял, что все напрасно. Все усилия, переживания, ничего не стоят. Теперь не стоят, вот с этой самой секунды. Это было, как письмо из будущего, видение, откровение. Но сначала были знаки: крестом на стене сошлись лучи света, отраженного от стеклянной двери, и вспыхнувшего плафона; на зубах Антона хрустнула кость, он поморщился, сказал: "Дохлятина, какая-то"; девушка у стойки громко заказала: "Кровавую мери!"; в зал зашли два низкорослых парня, громко говорили, но из контекста мой слух вырвал только: "Убили-убили, да! Камень к ногам и в воду"… А потом у меня перехватило дыхание, в глазах потемнело, и…

…из-за тумана. Я старался идти рядом с Сергеем, но когда тропинка сужалась обгонял его или пропускал вперед. Когда мы сходили с тропы, старался, держаться за его плечо, потеряться в этой глуши ничего не стоило.

Человек, в милицейской форме, часто оглядывался, проверяя не отстали ли мы, и все время повторял: "Скоро, скоро, уже почти пришли… Уже близко…" От него тоже старались не отставать, держались близко, но он все равно, как то умудрялся пропадать, проваливался в плотную тяжелую сырость, а потом звал, с самого неожиданного расстояния, с самой непредсказуемой стороны.

Одежда пропиталась влагой, я замерз, тело трясло. Колено разболелось. На ботинки налипла грязь, я часто поскальзывался и уже несколько раз упал бы, но Сергей подхватывал, тянул за собой. Ему трудно меня удержать, мы как-то изменились; он стал меньше, слабее, а во мне наоборот, появилась какая-то жесткость, сила.

Туман немного рассеялся, мы вышли на берег. Людей было не много: трое гражданских, среди них одна женщина, и еще двое в форме. Тот, что привел нас — самый молодой из них. Он пожал милиционерам руки, спросил:

— Ну что, вытянули?

— Нет еще. Водолазы только приехали.

Я посмотрел на Сергея: — Может не он?

Сергей не ответил, опустил голову.

— Как долго, — говорю необычным, потяжелевшим голосом. — Думал, он уже в морге будет. Так давно нашли, и до сих пор не вытащили.

Потом, я услышал, как хлюпает вода. Из тумана вырисовывался темный силуэт. Водолаз вопреки ожиданиям был один. Шел не спеша, неуверенно, аккуратно прощупывая ногами дно. В руках у него — ржавый длинный крюк. Чтобы удобней держаться, на конце накрест приварена толстая железка, на нее намотана изо лента. За этот крюк, он и тянул утопленника. Даже, издалека видно, как сильно раздулась голова, как разбухло тело мертвеца. Ближе к берегу водолаз пошел быстрее, от мертвого потянулись высокие стрелки волн, вдруг гнилая одежда треснула, тело сорвалось, соскользнуло в воду. Водолаз выругался, нащупал труп под водой, поднял и с силой воткнул крюк где-то возле ключицы. Сергей вздрогнул, сжал кулаки, но ничего не сказал, отвернулся.

Даже, когда перевернули на спину, не узнал его, но потом, под мокрой выцветшей рубашкой проступили темные очертания цепочки; я расстегнул ворот, вытащил и положил себе на ладонь блестящий увесистый черепок.

Пришел в себя, сердце стучало, щеки горели; перед тем как Антон ударил меня еще, — перехватил его руку.

— Все? Ты пришел в себя? — спрашивает.

— Да, я в порядке. — Встал, огляделся, потом наклонился, поднял опрокинутый стул.

— Ты очень хреново выглядишь, Глеб, — сказал Антон. — Тебе в больницу надо. У тебя обмороки.

— Мне уже лучше, — успокоил я, сел за стол. — Я надолго отключился?

— Секунд на пять-десять.

Пять-десять — странно. Когда был в сознании, вроде, пива еще не приносили, а теперь в нем даже пузырьков не было, будто час стояло. Сделал большой глоток, отпил больше половины, закурил. Антон тоже.

— Тебе, правда лучше?

— Сознание, больше не потеряю, — отвечаю.

Возле Антона три пустые тарелки. Когда он успел? Не помню. Может, отключился, а упал не сразу, — через пару минут, тогда он и заметил?

Антон налил себе водки из графина: — будешь?

И водку успел заказать, и даже выпил, кажется, изрядно?

— Налей, — говорю.

Налил: — Глеб, мне надо посоветоваться с тобой. Это очень важно. Очень важно! — Заискивающе посмотрел в глаза, хотел сказать, но не решился, стыдливо наклонил голову, задумался.

Не буду переспрашивать, в конце-концов, это ему надо, да и не могу давать сейчас никаких советов, кто бы мне дал совет…

— Глеб. Я и Сашенька, как бы это сказать… — начал он, не глядя в глаза, но сбился, опять замолчал.

Почему я знал, что он скажет именно это? Потому, что это худшее, что мог сказать? Я устал, я перенервничал, я опустошен. Внутри все вымерзло, холод повис в сквозных коридорах полой души. Почти ничего не изменилось, — Антон чуть шире приоткрыл дверь, но мерзлым фибрам все одно, может, чуть гуще резонируют на разгулявшемся ветру, а так…

"Я и Сашенька", он и Сашенька — отлично. Продолжай, чего замолчал? Хуже уже не будет.

Я улыбнулся, вспомнилось, как Сергей сказал, правда не помню уже, к чему он это: "…когда хорошо, так оно в общем-то — нормально, а когда плохо, — так оно гора-а-аздо хуже!"

Допил пиво, подкурил, от своего же тлеющего бычка.

Антон поднял голову, посмотрел в глаза:

— Я очень люблю ее, Глеб, — сказал дрожащим голосом. — Думаю, и она меня любит. Как быть? Сергей он… — опять сбился, замолчал.

Я махнул девочке — официантке, попросил еще пива.

Антон, не стал уточнять, что там Сергей… Разглядывал меня не моргая: следил за реакцией, — ему очень надо знать мое мнение — мне кстати тоже.

— Ну, а с чего ты взял, что и она тебя любит? Она тебе говорила? — спрашиваю.

— Нет, но…

— Но?..

— Это, наверное, плохо… по отношению к Сергею… но это фантастическая женщина… Мы целовались… Глеб… Никогда такого не было… не поверишь. Меня же разрывает, а поделиться не с кем, понимаешь?.. Какая женщина… Я в себя прийти не могу.

Вот так. Вот он значит — второй. А ведь я думал — Игорь. По крайней мере, выбирать между мной и им… но между мной и Антоном?.. А может, врет? Просто хвастается? Сидит тут — "великолепит" горбатого.

— Как она целуется, Глеб. — не унимался бородач. — У нее от страсти — слезы на глазах… Просто от поцелуя… Ничего, больше не было, пока… но…

— От страсти, — подумал, что повторил, про себя.

Он услышал: — Да. Да Глеб — это фантастическая женщина. И я, не отдам ее Сергею…

Врешь, ты все, не может она тебя любить, думаю. Жалеть еще — может быть, но чтоб так.

— Хочу о ней говорить! Глеб — знаешь какая она?..

— Нет. И ты тоже, не знаешь.

Принесли пиво, я сделал глоток. Холодное, как я люблю, обожгло пищевод, почувствовал, как растекается по желудку.

Последних слов он не услышал, наливая себе водку, возбужденно продолжил:

— У нее поцелуй… С чем же сравнить? Она, будто леденец сосет. — Меня передернуло, он не заметил, так же продолжил: — Такой интересный поцелуй… Даже, не леденец, а знаешь, такая конфета — барбариска и, даже вкус во рту… — Замолчал, улыбаясь, посмотрел куда-то сквозь меня, очнулся, мое тело заперло его мечту, где-то между солнечным сплетением и седьмым позвонком.

Продолжил: — Она — моя жизнь… Но Сергей… все это так, понимаешь..? Все это как-то… — Пытался подобрать нужные слова. — Как ты думаешь?..

— С барбариском для жизни, — говорю.

— Как?

Я не ответил, выпил рюмку водки, запил пивом.

— Глеб, ты знаешь?..

Остановил его жестом, опять набрал Диму, и снова: "… не доступен".

— Подонок, — выругался я. Сам еще не решил, кому это ругательство больше адресовано.

— А знаешь, когда это было?

— Ты, теперь, все мне будешь рассказывать?

— Прости, я просто не могу сдержаться, — прижал кулак к сердцу.

— Антон, я не уверен, что хочу этих подробностей?

— Как скажешь.

— Ладно, когда? — спросил, после небольшой паузы.

Он засиял:

— Вчера. Я думал, я хотел, но… но сам не рискнул бы… Ты там с Инессой развлекался, в палатке…

— Я спал, — перебил я, — просто спал.

— Не рассказывай… ну… твое дело. Даже Саша заметила: "У Глеба, — говорит, — появилась подружка". И Игорь же ж, тоже пошел… Ну с этой… Танькой. Да, на пляже — там, я слышал.

— И Саша слышала?

— Так получилось.

А потом стала его целовать, и плакать от возбуждения. Понятно.

— А, Сергей? — спрашиваю.

— А?.. Сергей уже спал давно, — сказал весело, почти смеясь, но пригляделся к моему лицу, сразу погрустнел. — Да. Сергей…

Теперь, кажется, прояснилось. Так и было. Я с Инессой, Игорь с Таней, и Саша — со своей странной, непонятной ревностью… Ну и шла бы к Сергею, но зачем, с "этим"?..

Одна из девушек, что стояли возле бара, оказалась вдруг в шаге от меня. Даже, дернулся от неожиданности.

— Молодые люди, — сказала она, — у вас ни будет лишней сигаретки?

Антон раскрыл пачку, протянул ей: — Угощайтесь. И подруге возьмите.

— Благодарю, но она не курит.

Бородач подкурил девушке. Она широко улыбнулась: — А, вам не скучно, одним?

— Мы ждем своих жен, — говорю.

Во взгляде прочитался укор; она презрительно ухмыльнулась, и не спеша сильно виляя бедрами, пошла к стойке.

— Я сейчас, — сказал Антон, побежал вслед за девушкой, догнал уже возле бара, принялся, о чем-то воодушевленно информировать.

26

Сложил руки на столе, как прилежный ученик, опустил на них голову. Темно. Пола не видно; только — ноги, краешек стула на котором сидел, и светлая узорчатая клеенка, заметно подалась на меня, закрывая все самое интересное. Может быть там, ответы на все вопросы, может, там, такое… Почему мы ленимся, сколько шансов мы упускаем в жизни из-за… Отогнул краешек клеенки указательным пальцем, под ней — ничего, — пустота. Ну что ж, по крайней мере, использовал свой шанс.

Я всегда говорил: "Если ты не выстрелил, то, в любом случае, промахнулся". А Сергей, в ответ: "Ты не выстрелил, и как минимум сохранил патрон". Зачем он так? Теперь, придется вызубрить, какую-то другую глупость. Я уже не так оригинален в кампаниях. Он всегда портит, украденный мной афоризм, своим ущербным дополнением.

Антон тронул меня за руку; я отцепил взгляд от пола, выпрямился, поправляя бейсболку.

— Слышь Глеб, я отлучусь не на долго… Ты, где будешь? Может, со мной?..

— Я здесь буду, — ответил ему.

— Скоро закроется. Начало первого… Сейчас попросят…

Я покрутил пустой графин, посмотрел на свет:

— Девушка, — окликнул барменшу, — еще сто миллилитров.

— Мы скоро закрываемся.

— Тогда — сто пятьдесят… и пива.

Бородач тормоша мое плечо: — Ну, так что?

Я громко выдохнул:

— Номер свой помнишь? — спрашиваю.

— Помню.

— Если меня здесь не будет — позвонишь.

— А сейчас куда?

— На улице сяду.

— Холодно, — предупредил Антон. — А ты, ничего не одел.

— Ты, такой трогательный парень, — говорю. — Иди, девочки ждут.

Он сел на свой стул, помолчал, собрался с мыслями: — Интересно. Ты так говоришь, как будто обвиняешь в чем-то. Если я здесь нужен…

— Нет. Не нужен, — говорю.

— Тогда, чего ты такой? Чего дуешься… я же вижу. Ну честно…

Принесли графин с водкой и бокал пива, забрали грязную посуду: — Через десять минут закрываемся.

— Хорошо. Рюмочку, только оставьте…

— Извините.

Я наполнил рюмку, сразу выпил, запил пивом.

— Думаешь, мне легко, — продолжил Антон. — Просто… Если ты будешь тут сидеть, что-то изменится? Не изменится.

— Я тебе, что-то сказал?

— Нет. Но я бы не хотел, чтобы обо мне думали плохо.

Я улыбнулся: — Ты бы не хотел?..

— Да.

— Два часа рассказываешь про любовь, и тут же путаешься с местными шлюшками, это как? Друга убивают, а ты сидишь, отбивнушки кушаешь, и лезет же ж в тебя… А в больнице…

— Ну знаешь, Глеб… А ты водку жрешь, и ничего…

— Антон, на самом деле, я сейчас, очень злой… а у тебя рука сломанная… Шел бы ты, от греха подальше…

Он встал: — Ты неправ.

— И лучше, сделать это молча, — говорю.

Сделал вид, что обиделся, ушел, подруг не забыл, конечно.

Минут через пять я вышел на улицу, прошел метров сто в сторону парка, приметил, большую деревянную скамейку, чуть дальше, были еще, и они хорошо освещены фонарями, но с этой просматривалась вся улица в обе стороны, на ней и остановился. Оставалось пол пачки сигарет, за час все выкурил. Попробовал, опять, позвонить, но это бесполезно — дурной день. Не хочешь, чтоб тебе звонили: выбрось телефон, разбей об стену, продай, купи себе каких-нибудь пирожных там, или, что еще..? Так ведь, не разобьет и не продаст, и завтра будет на связи, как ни в чем не бывало, вот, только — завтра: будет, уже, завтра.

Возле кафе остановилось такси, вышли пожилые мужчина и женщина, перешли через дорогу, скрылись в темной арке дома напротив. Первая машина, что появилась на этой улице за целый час. Хорошо, что их мало, меньше переживаний.

Похолодало, или трезвел; помахал руками, попрыгал — вроде помогло. В кармане завибрировал телефон, я нервничал, долго не получалось достать, наконец вытащил, нашел нужную кнопку, но номер… Номер. Это не Дима. Звонила Маша. Да, та самая комбинация… Цифры, которые набирал каждый день, а вот нажать вызов, так и не решился.

Девочка моя. Моя Машенька… что же я тебе скажу? Прости меня. Пока, нечего сказать, потерпи, ты видишь, как мне трудно… Телефон не умолкал; я погладил трубку, представляя, что это ее рука, вспоминал ее лицо, глаза, волосы… Почти два, а она не спит. Где она? В Питере? Да, сказала, что приехала. Значит у родителей, в свой комнате, у окна, как всегда, если звонит… Отдернула шторы, распахнула окно, смотрит на луну, она это любит… Поднял голову, и надомной та же луна, — большая, светлая, как Машина улыбка, как…

Телефон умолк, и я услышал шаги. Далеко в свете фонаря промелькнул знакомый силуэт. Появился, и сразу нырнул в темноту. А может, и показалось? Показалось. Теперь увидел. Ветер колыхнул фонарь, и дрожащий свет вытянул из мрака распущенный парус целлофанового странника. Простой пакет. Обычный продуктовый пакет. Почти долетел до меня, метнулся в высь. Но шаги? Слышно. Шаги все ближе. Цок, цок — стучали каблуки. Цок, цок — отскакивало эхом от серых домов.

Я вышел на дорогу, на свет, но зря, так видно еще хуже, всматриваясь, отошел назад. Шаги все отчетливей, ближе, а человека все нет. Скоро через меня пройдет, да где же он? Может, я сплю? Протер глаза, посмотрел на скамейку — меня там нет. Значит, не сплю. А они все громче, громче… и вдруг стихли. Жутковато. Хорошо запомнил, как отстукивали по бетонному полу коридора — туфли, когда Игоря уводили. И там, на лестнице, в грохоте посторонних каблуков, — его, легко узнавались. Что это, — очередное видение? Эти сны, знаки… Фантомы, приведения приходят ко мне, чего-то хотят, зачем-то я им нужен. Знаю зачем. Это я включаю свет в конце тоннеля; я решаю: куда поедет лифт, в глубь или в высь, подбираю нужные шумовые эффекты. Я, главный проводник в этом поезде, я…

И опять этот стук… Цок, цок… Цок, цок…

— Игорь, — крикнул я в темноту. Больше не стучали. Остановился.

Может, думаю, я, как проводник, должен сделать какие-то шаги на встречу?

И я побежал на ветер, споткнулся на ровном, упал. А думал — трезвый. Ошибочка. Ну да ничего, — ведь не машинист, а только проводник.

Поднялся, пробежал метров тридцать до горящего фонаря, и вдруг услышал:

— Глеб! — голос белоруса, точно его, — не спутаешь: сильный, басовитый.

Стоя под лампой, поднял голову; вокруг плафона кружилась жирная ночная бабочка

— Где ты?! — крикнул ей.

— Глеб!

Оглянулся, туда, откуда прибежал. Под тем самым фонарем, где был минуту назад — стоял Игорь. Улыбался. Внешне — очень даже живой, размер головы — подходящий, весь такой — сухой, и никаких крюков…

— Живой, — прошептал я.

— Как видишь! — крикнул он. Наверное прочитал по губам. — Прикольная бейсболка! Подаришь?!

— Живой! — крикнул я, что есть силы. Засмеялся, прямо как тогда, в лодке. — Живой! Ха-ха-ха…

Игорь заразился от меня, тоже хотнул:

— А где капитан?!

— Ушел в море… "ненаблядный" наш.

Почувствовал слабость, ноги подкосились, уселся прямо на асфальт. Какой груз свалился с плеч, — улыбался, но из глаз, опять слезы. А все таки я его вытащил. Вытащил!.. Живой!

— Иди сюда! Хоть пощупаю тебя!

— Глеб, давай лучше ты. Пока дохромаю…

— Что с тобой? — спросил его.

— Вражеские личности меня невзлюбили.

— Бывает. — Пытаясь подняться, уперся кулаками в грубую нождачку асфальта, и… Не смог, устал. — Меня тоже, — сказал ели слышно, — невзлюбили…

Игорь потрогал колено, поморщился, кряхтя присел на корточки, посмотрел на меня, махнул рукой, плюхнулся задницей на асфальт.

— Что с ногой? — спросил я.

— Отвинтилась. Экология у вас паршивая. Пестициды везде… Чего я приперся сюда? Знал же — вода с хлоркой, яблоки кислые…

Еще говорил что-то, но ветер отнес слова, я не расслышал.

— Груш в этом году — неурожай! — сказал я громко. Как там у Довлатова… — Опять же — язва гомосексуализма! — кричу.

— Это — да! — согласился Игорь. — Не знаешь, какие правительством разрабатываются анти-коррупционные программы?

— Есть, несколько серьезных, — говорю. — Еще, пара откатов, — и нужные печати у нас… Вот тогда заработает…

— Как решаете демографический вопрос?

— По старинке!

— Как отреагировала оппозиция на принятие решения о продлении президентского срока?

— Чего… решения… продления?.. Достойно отреагировала, — отвечаю, — достойно…

— Ты, за скольки палатную систему?

— А чоб, все нормально, по лЮдски! И чобы не злоупотребляли…

Игорь засмеялся: — И чоб цибуля подешевше?!

— И бульба.

— Молодец! И еще вопрос…

— Хоть сто.

— А чего ты от меня драпанул?

— Когда это? — Не понял я.

— Ну я — плетусь, ковыляю себе потихоньку, ты на дорогу вышел, я к тебе подхожу, а ты, как впилил… потом кувыркнулся, и дальше почесал. Странно…

— Да я, как-то не догадался, что ты сзади… Эхо здесь такое… — Засмеялся, и сквозь смех: — Понимаешь, я думал, что я проводник, в… ну… Долгая история… В общем я не проводник, даже скорее всего, на полу-проводничка не тяну.

Из-за поворота, позади Игоря, не спеша выкатился белесый москвич(пирожок), поехал в нашу сторону, ослепил дальним светом.

Белорус, как и я, расселся по среди дороги; места проехать хватает, но авто остановилось в нескольких метрах. Игорь махнул ему, чтобы проезжал:

— Давай-давай, катись!

Москвич сдал назад, вывернул колеса, медленно объехал белоруса; возле меня уже не останавливался, чуть сбавил скорость, потом, по газам и со всей дури — на клаксон, не отпускал долго, видать с испугу.

— Глупо, так сидеть! — говорю. — Давай, хоть, плакаты напишем. А-то, люд пужается, серчает!

— Чего напишем?

— Напишем: "Не хотим быть рабами!"

— Чревато, — сказал Игорь.

— Хорошо, — соглашаюсь. — "Не хоти быть рабами Америки!"

— Уже лучше, но…

— Хорошо! "Мы против инопланетного вторжения! Скажем — НЕТ, Гуманоидам!"

— Видишь, ты все таки намерен с кем-то поругаться. Лучше, написать: "Мы против плохих!" А для тех, кто все таки узрит в этом угрозу, добавим сноску… Нет, лучше так: "Мы против плохих, которых нет!" Вот, борьбе с этими, и жизнь не жалко посвятить!

— А потом, окажется, что они есть!..

— Об этом я не подумал. Вот видишь, мне твоя идея — с плакатами, сразу не понравилась!

— Рисково, — соглашаюсь, опять уперся в асфальт, на этот раз поднялся. — Ну что друг, пошли отсюда!

Он с трудом поднялся: — Хочешь сказать — поползли? — Огляделся. — Так, чего встал? Иди сюда… Нам, в ту сторону…

— Нет… как раз в мою.

— А ты, куда собрался?

— К машине, — говорю.

— Да? А я домой хотел… К машине… так к машине. — Захромал ко мне, остановился на пол пути, тронул колено. — А как же — знаменитые Медвежьегорские казино, стриптиз бары, и эти, как их?..

— Все там, — говорю. — Клуб экстремальных эксбиционистов, библиотека, музей музыки народов севера, и секта любителей черно-белых комиксов, — все возле машины.

В кармане что-то задрожало, не сразу понял — что, только, когда услышал знакомую мелодию — разобрался. Звонил Дима. Разговаривали недолго: он спросил все ли в порядке; я ответил, что все хорошо, поблагодарил; он спросил надо ли мне о чем-то напоминать; я сказал, что все помню, на том и попрощались. Теперь, надо позвонить Маше, и сказать, что… сказать, что… Что сказать? Позже. Вот позже, все это, ей и скажу…

Игорь шел медленно, я поковылял ему на встречу, встретились, обнялись.

— Ну что ж Глеб Евгеньевич, приятно видеть вас в добром здравии…

— О да! Дай бог и вам моего здоровья, Игорь Геннадьевич!.. Побежали?

Белорус посмеялся, опять закряхтел, перенес тяжесть на здоровую ногу, больную приподнял. Я подставил ему плечо, чтоб уперся; он так и сделал. Не спеша, мы сошли с дороги на тротуар, поддерживая друг друга поплелись в направлении больницы.

"Колено прокляненный" — говорит про себя Игорь, когда становится на больную ногу. "Конная ковылярия" — говорю я, уже про нас.

Игорь опять заскрипел.

— Не притворяйся, — говорю. — Можно подумать… прям, так больно…

— То есть, можно, не кряхтеть, все равно не поверишь?..

— Ничего, — говорю, — крепись… Контраст — полезен. В другой раз, будешь ценить здоровье.

— Это, когда контраст, а что делать, когда кастрат?

Я посмеялся: — Что с ногой-то?

— Прострелили… враги-злодеи.

— Правда?

Игорь кивнул кудрявой челкой: — Зашили… пулю вытащили… в больницу пришел…

— Странная последовательность, — говорю. — Ты правда, в больнице был?

— Ну да, говорю же… зашили, забинтовали. Думал вы в машине спите, а вас нет. Пошел кафе искать… Пока нашел…

Дошли до перекрестка, через дорогу светился киоск. Показалось — никого нет, я постучал, сразу не открыли; уже собирались уходить, как окошко скрипнуло, донесся сонный бесполый голос:

— Я слушаю…

Я — Игорю:

— Ты все еще "бляголодный" мужчина?

— Знаешь, что возьми… возьми… — Задумался.

Я заглянул внутрь киоска; женщина продавец зевнула, слабо прикрыла рот; я повторил ее жест.

— А это у вас консервы, да?

— А на что это похоже?

— А вы откроете, если мы купим? — спрашиваю.

— Я дам нож, откроете сами.

Отлично… тогда четыре сардин в томате, пачку парламента, и… и… Черт с ним, будь оно проклято… Банку "Невского". Вот интуиция… Не хотел ведь подходить, как чувствовал, что будет спиртное…

— Не покупайте.

— А смысл? Не я, так другой купит… А хлеба нет?

— Нет.

— Тогда не надо хлеба. Вилок одноразовых, тоже?..

— Нет.

— И их тогда не надо.

— А завезут скоро? — спросил Игорь.

Женщина пожала плечами.

— Думаю, нет смысла ждать, — говорю ему.

— До поезда еще три дня, — возразил белорус, — время есть.

— Что-нибудь еще? — спросила продавщица, раздраженно.

— Чай, холодный, лимонный — один, и чипсов… нет, лучше фисташки…

Игорь мне:

— … так, все это и еще…! Мне! Мне! Карасей жирных и рыбешки мелкой, сырой на закуску! И молока, и сметаны побольше… и еще…

— И три корочки хлеба! — говорю ему, смеясь.

— Богатенький Буратино, — продолжал Игорь. — Какой аппетит! Какой помощник для папы Карло!

Как же там было? — вспоминал я.

— Кто хорошо ест, тот хорошо работает!.. — говорю.

Посмеялись.

— За эту роль Быкову надо было дать Оскара, — сказал Игорь.

— Басов и Этушь, тоже в общем-то…

— Ну да…

Недалеко нашли скамейку, расположились. Пока я пил пиво, Игорь расправлялся с консервами.

— Хочешь, съешь мою, я не голодный, — предложил ему.

Игорь прожевал, показал знаком "ок", и окунул пальцы в банку, за очередным куском. Я закурил.

— Ты веришь в знаки? — спрашиваю.

Белорус перестал жевать, оглянулся по сторонам, качнулся в мою сторону: — Я давно заметил, — прошептал он, — "Уступи дорогу", "Пешеходный переход", и "Шлагбаум" — не настоящие знаки. Я им… не верю. Очень настораживает: "Конец ограничений", и "Парковка". — Засмеялся.

— С парковкой, все как раз понятно, — говорю. — Есть еще знаки внимания, препинания, согласия… я не о них. Гляди: открываешь пачку, — там три сигареты, в три часа — попадаешь в аварию, три голубя — пьют воду из лужи, афиша — фильм "ТРИстан и Изольда". Звонишь в вен кабинет, узнать: чего там с анализами, но вовремя бросаешь трубку. Понимаешь: сегодня звонить нельзя, — сегодня скажут — ТРИппер.

Игорь посмеялся, открыл пачку фисташек.

— Тебе смешно, да? Я видел знаки сегодня… Было видение… Ты утонул, друг…

— Я не верю в знаки, — сказал Игорь. — Просто трудный день, — субъект — ты впечатлительный. Капитан чуть не утоп, мальчики эти нехорошие, головкой стукнулся, плюс алкоголь, плюс… все в общем-то понятно.

— Знаешь, что? — говорю. — Отдай-ка ты мне эту цепочку, на всякий случай.

Игорь улыбнулся, снял ее, протянул мне: — Суеверный, да?

Я забрал, бросил в карман: — Нет, просто не хочу дать себе повода, стать суеверным.

Белорус открыл бутылку с чаем, сделал глоток: — А про знаки… Встречался я с девочкой… в школе еще. Надей — звали. Переехала в другой город с родителями, сказала позвонит. Год прошел, и еще год, и еще и вот выпускной. Да, а я ж все это время звонка ждал… каждый день. Просыпаюсь утром от того, что во дворе кто-то Надю зовет. По телевизору про Надежду Крупскую, включаю радио, а там: "Надежда, мой компас земной…" Тогда я, подхожу к телефону, слушаю, есть ли гудки, проверяю контакты, — все шнурки, проводки, сажусь рядом, жду. На глаза дневник попался, а там мое отчество — "ГенНАДИевич". Смотрю на шкаф, думаю, надеть пиджак или… и сам себе улыбнулся — НАДЕть. На выпускной не пошел, так весь день перед телефоном и просидел.

— Позвонила?

— Не помню. Слушай другую историю. Одолжил я сто рублей одному знакомому…

— Что значит: "не помню"? — рассердился я.

— Давно это было…

— Позвонила или нет? Подлец.

— А, про сто рублей, значит не интересно?! — Обиделся Игорь.

— Знаешь, что… Я тебе удочки не отдам… Ты мне их подарил… И рыбок всех своих, и всякие отцепы, и крючки, и…

— Подожди-подожди… Когда я тебе подарил? — Удивился он.

— В больнице, когда прощался…. - говорю.

— Эта бейсболка слишком тугая. Вены передавила, кровь в мозговой пузырь не поступает. Ничего. Завтра утром куплю тебе цилиндр. Огромный оранжевый цилиндр.

— Ах так… Значит про то, что снасти подарил, тоже не помнишь?..

— Чего только не померещится с перепугу… Знаки говоришь… Я тебе снасти обещал, до того как утонул, или после?

…возле машины. Игорь еще раз провернул ключ в замке зажигания, под капотом запищало, но двигатель не завелся.

— Говорю же аккумулятор сел. Бесполезно. Давай ложиться.

Игорь сделал еще две попытки, сдался.

— Сглазил ты ее, — упрекнул он. — Ладно, не хочешь, чтобы я ее завел, не буду. — Отодвинул кресло, опустил спинку, вытянулся. — Прохладно здесь у вас. И машины не заводятся… Плохие у вас машины, я тебе скажу…

— Да, особенно японские.

— С каждым годом все только хуже и хуже… — как бы размышлял вслух белорус. — Ничего… ничего же не греет. Даже машина отказывается…

Игорь вздрогнул, поежился. Интересно, — не помню, чтобы он брюзжал. Может быть, просто… Да, наверное, вся эта история нас сблизила. Я еще ниже опустил спинку сидения, повернулся к нему.

— Не говори, — поддержал тему. — Страшное что-то: хрусталь уже не хрустит, парнокопытные — парами не скопычиваются, заморыши — за морем не орышут…

— Чего не делают заморыши?

Я хохотнул: — Слышь Игорь, — у меня в сумке куртка, — хочешь, накинь.

— А ты, чего не одел?

— Не удобно. Ты раздетый, а я… Где, твой пиджак?

— Изорвался весь… выбросил я его, — ответил Игорь, зевнул. — Тащи свою куртку. Извращенное у тебя какое-то представление о… Давно надо было товарищу предложить. А так ведь, никто благородства твоего не оценит…

Я достал сумку, вытянул куртку, отдал Игорю.

— Держи, — говорю, — помни мою доброту.

— Да брось ты — доброту, — сказал, кутаясь в куртку, — все вы претворюхи- мухи… корчите из себя, — а я ничего… а я подыграю… И тебе приятно — типа хороший, и мне тепло… Не каждый человек удостаивается чести сделать мне добро! Теперь, ты мой должник.

— Хорошо, я тоже окажу тебе подобную честь.

Игорь, вздрогнул под курткой:

— Все равно скоро замерзнешь, — сказал он. — Сознавайся, чего тогда в коридоре меня не оставил? Чего хотел: бассейн ПЖ, желтые штаны?..

— Подожди, что-то очень, очень знакомое… Блин, из какого это фильма?

— Вот тебе подсказка….

— Не надо, все, вспомнил.

— Хороший фильм.

— Отличный, — говорю, зевая.

— Давай спать? — предложил белорус.

— Игорь, — решил, все-таки спросить его, — а чего не расскажешь, как оно там, все было?

— Да особо и нечего… Нет — если интересно?..

— Интересно конечно.

— Если не боишься… Смотри, как было…Сначала лесом ехали, потом по полем, потом на пароме, поднялись на гору, спустились в грот, идем по лабиринту, вдруг дверь, — вся свита моя, в рассыпную… Один я, в темной комнате оказался. Комната, решеткой разделена. Свет включили, а через решетку — главный их. Одноглазый. На бочке сидит, а в ней, как водится — кровь младенцев, невинно убиенных. Смотрит на меня: "Вот ты какой — потомок славного рода. Будем биться с тобой князь! День, месяц, год… А может, полюбовно разрулим? — говорит. — Продай отчизну, — говорит". И все, думаю, и в чем подвох? Ладно, думаю, поторгуюсь, — для начала скажу: нет. Але… Глеб, не спишь? Что, не интересно?

— Слушаю-слушаю, — говорю, открыл глаза. — На пиджаке в общем сторговались? Как-то так, я себе все это и видел. Не хочешь, значит, рассказывать, ладно…

— Да не-то, чтобы… Просто нечего.

— Как хочешь, — говорю, отвернулся к своему окну.

— Приехали мы в лес, — сказал Игорь, зевнул. Я опять, на левый бок.

Белорус продолжил: — Эрнесту — бедняге — совсем поплохело, может, даже, уже и… Какая разница. Лопатку мне дали, попросили ямку вырыть. Я сказал — внеурочно не работаю. Конфликт у нас случился, на почве не верной трактовки трудового законодательства. Мужчина один, совсем плохие слова стал говорить, и я его ударил, и еще одного, и… и мне перепало конечно, ну так, ничего, я не упал. Потом, мы ждали дядьку на черной машине. Он приехал, весь такой злой и… даже руки не подал. Может, не узнал, а я его помню, и ты должен помнить. Он ругался с кем-то по телефону, долго, а потом ругался с Феликсом, и вообще они все ругались. А потом, Мишка мне в ногу выстрелил — до сих пор в душе, осуждаю его, за этот его поступок. А потом опять ругались и спорили, но я их не слушал. А слушал я знаешь, что?..

— Откуда? — говорю.

— В машине радио играло, а там?.. Ну?..

— Б.Г. -?

Игорь засмеялся, запел: — Видели ночь, гуляли всю ночь, до утра…

— Ааа… И что потом?

— Потом новости были: сначала о политике, новости спорта, погода…

— Как там, кстати, погода?

— Дожди обещали.

— Ясно.

— Потом? Потом, меня отвезли обратно. А Феликс рассказал мне анекдот про тещу.

— Что за анекдот? — спрашиваю.

— Старый. Ты точно его знаешь….

— Ну?..

— "Злые вы уеду я от вас" — помнишь ведь?

— Да, помню. Хороший… Старый, но хороший… Слышь Игорь, я приоткрою дверку, покурю, ладно?

— Кури.

Я поднял сиденье, открыл дверь, закурил: — Скажи Игорь… Тебе что, не было страшно?

— Не знаю. Я себе в таких вещах не признаюсь. Злость была. А страх?..

— А я испугался, — говорю.

— Ты молодец Глеб, — сказал Игорь, тоже поднял спинку. — Ты хорошо себя повел. — Снял куртку, протянул мне.

— Не надо.

— Согрейся, я потом заберу. Давай-давай…

Положил куртку мне на ноги.

— Светает, — говорю. — Сколько уже, четыре?

— Еще не рассвет, — возразил он. — Тут, светает поздно.

Сильно затянулся, выпустил дым на улицу: — Можно нескромный вопрос? — спрашиваю.

— Если не боишься нескромного ответа…

Спросить? Вроде передумал, а потом все-таки — почему бы и нет? Ведь это, наверное, уже касается всех… Хотя, меня, уже и не касается… Ну а все-таки?.. Все-таки спрашиваю:

— Саша? О чем вы говорили, когда ушли?.. Чего хотела?

Он, сразу не ответил, сказал только: — Ну да… — Задумался. Потом, как-то неуверенно:

— Я сам, думал… а она… просто, взяла за руку, и… мы гуляли… Просто гуляли… молча. По пляжу, потом по тропинке, вдоль озера…

— И слова не обронили? — недоверчиво спросил я. — Понятно… И что — это все, значит? Как ты, себе объяснил? — Выбросил бычок, вскользь глянул на Игоря, ничего не увидел: лицо у него в тени. Потом закрыл дверь, опустил сиденье, лег, укрылся курткой.

— Есть, конечно какие-то… Чужая душа, она… Свадьба эта… в голове не укладывается. Она не собирается замуж… это понятно, а он… Я спросил, говорит, через месяц. Не уезжай, говорит, далеко. — Тоже опустил спинку, лег, заложил руки за голову.

— А ты ему?

— Что я? — Не понял Игорь, или сделал вид, что не понял.

— Ты же видел нас, тогда в воде… Она ведь и тебя целовала… и в любви, наверное, тоже признавалась?

— Тоже? — прошептал белорус, усмехнулся. — Ладно, черт с ней, — сказал сердито.

— Черт с ней? Это, конечно понятно… Но вы там, с Сергеем, все-таки разберитесь. И вот это все… насчет: "пожертвовать собой, ради…" Я бы еще поспорил. Если, она сама так решила… сама, тебя выбрала… А Сергей? Очухается же он когда-нибудь… Вам надо втроем сесть и… Даже ему, так будет лучше.

— Хм… — Игорь улыбнулся, отогнул согнутую в локте руку, посмотрел на меня. — А ты, значит, самоустраняешься из любовного квадрата?

— Я — да. — Опять поднялся, открыл дверь, вытащил пачку. — Ну ты, не расстраивайся, Антон, за меня будет.

— И он?

— А, как без него? — Я закурил.

— А ты чего? У нас получается — не комплект.

— Я, Игорь, женюсь скоро, — говорю. — Не на Саше, не переживай.

Наклонился к рулю, нащупал замок зажигания, провернул ключ, вдруг машина дернулась, взревела; еле успел переключиться на нейтралку — чудом не заглохла.

— Ух ты! — удивился Игорь. — Как?

Включил печку, выставил вентилятор.

— Я загадал, — говорю. Протяжно выдохнул, потер лицо, глаза. — Значит, точно женюсь.

— Это хорошо или плохо?

— Она меня скоро бросит, — подумал я в слух, — я надеюсь. Она такая: ветреная, неверная…

— Тогда, женись, конечно, — неуверенно сказал Игорь. — И кто она?

— Машенька, — говорю. — А… нет, — Лида. Лидой зовут. Да и… приезжай на свадьбу. Думаю, совсем скоро… Чего так смотришь? Я не шучу?

— Да я, вроде… А чего раньше молчал?

— Сам, только узнал. — говорю.

— Ааа… — Белорус посмотрел подозрительно, помахал у меня перед глазами. — Ты не думал, избавиться от этой бейсболки?

— Зачем?

— Нуу… Ты — это имя — Лида, слышал, до того, как напялил эту штуку?

— Слышал, — говорю. Улыбнулся, — но, узнал, что женюсь, уже после того, как одел — это правда.

— Так это, многое объясняет. Давай ее сюда. — Потянулся за бейсболкой. Я наклонил голову, помог ему снять:

— Аккуратней, аккуратней, — вот так.

— Зачем бубон на голове? — спросил он.

— Шел в комплекте. — Я посмотрелся в зеркало, аккуратно отлепил комок ваты от волос, тронул рану, вроде сухая, палец нащупал подозрительное углубление, и мгновенно от головы до пяток пронесся электрический разряд, от резкой боли щелкнули челюсти, всего передернуло.

— Эй-эй… Ты чего? — испугался Игорь. — А ну покажи. — Включил в салоне свет, посмотрел.

— Ну что там Игорь? Дыра есть?..

— Дыра-то есть… А — это ухо… Нет, все-таки есть… Ого!.. Даже желудок видно. А где мозг?

— Очень смешно, — говорю. — Зашивать надо?

— Ох блин!..

— Что там?..

— Череп.

— Да ну?

— Целый.

— Хоть так.

Игорь с трудом натянул себе на голову бейсболку:

— Есть!

— Что есть?

— Лида! Хочу жениться на Лиде… — сказал Игорь возбужденно, сложил на голове руки домиком, и уже спокойней: — Можешь, задавать вопросы, между нами есть астральная связь.

— Нормально?! — возмутился я. — У него, уже связь с моей будущей женой.

— Спрашивай, пока она здесь… Ну…

— Что спрашивать-то?

Игорь недовольно скривился, пожал плечами.

— Хорошо, — говорю. — Спроси, кто стрелял в Кеннеди?

— Итак все знают — Освальд, — недовольно пробурчал. — Спрашивай что-нибудь нужное… полезное, что-нибудь спроси…

— Ты погоди, — говорю. — Про Освальда она сказала, или ты? Ну — она.

— Вот, ты и попался. Она бы сначала спросила, кто такой Кеннеди.

Белорус опустил руки, цыкнул: — Мда… Но бейсболку тебе, все равно не отдам…

Потом, не с того не с сего рассмеялся, посмотрел на меня:

— Женя… Ефимов, ну ты помнишь, — гитарист…

— Ну?

— Знаешь же, — весь такой флегматичный, "улитизированный" — такой типчик… Подходит к Сереге за дружеским советом. Я, говорит: "женится надумал… хотя не знаю, может?.." Здоровый спрашивает: "На ком?" Тот ему: "Да на Светке, ну… ты знаешь ее" — говорит. Серый, так обрадовался, трясет его за плечи: "Здорово! — кричит, — Молодец! Женись конечно — натрахаемся!.."

Посмеялись.

Я убавил тепло, поставил вентилятор на минимум:

— Может, совсем выключить, — спрашиваю.

— Пусть работает. Она на холостых палит, не больше двух литров в час.

— Да?

— Не знал? А на легковых вообще до литра.

— Не знал, — говорю. — Так что, может, тогда поспим? Раз, такая жара пошла…

— Я не засну, — сказал Игорь. — А ты давай. — Потом приподнялся, включил магнитолу. Зашумело, он, сразу убавил звук, наткнулся на шансон, стал искать дальше; я услышал голос Шевчука.

— Плохая песня, — сказал он, опять нажал поиск.

— У Шевчука нет плохих песен, — возразил я.

— У всех есть плохие песни… Но если хочешь, я к ней вернусь.

— Да ладно…

А потом, нам пела Агузарова, песню "Старый отель". Игорь сделал чуть громче, откинулся в кресле, выключил свет, как и прежде, заложил руки за голову.

Телефон опять завибрировал, вынул из кармана, посмотрел на номер, положил в бардачок, с силой хлопнул крышкой. И где он надыбал этот рингтон? Эта песня и раньше не нравилась, а теперь… Да заткнись уже! "Знаю, скоро тебя потеряю…" Антон — смени пластинку, — когда это было? Он давно уже все потерял! — а теперь, и я…

После первого звонка, Игорь ничего не спросил, после третьего не выдержал:

— Кто это, такой настырный?

— Руссо, — говорю.

— Он же умер?

— Дождешься от него.

Мобилка не унималась; я открыл бардачок, достал ее, положил на ногу.

— Это Маша, — говорю. — Помнишь Машу? Там… в ресторане…

— Помню конечно… Почему бы мне, не помнить, Машу? — сказал Игорь. — Поговори с ней…

— Я женюсь на ее сестре.

— А ты хочешь?

— Нет.

— А эту Машу, ты?..

— Да, — говорю. — Да. Я даже, сам не знал, насколько — да.

— В таком случае, хочешь совет? — Игорь засмеялся. Я тоже.

— Кажется, знаю, что ты посоветуешь, — говорю. — Если б все было так просто… У них есть брат, — старший. Он мой босс… И он давно видит меня мужем младшей сестры, и она… как оказалось… в общем-то…

Белорус бросил ироничный взгляд: — Хочешь совет?

— Понимаю, конечно… можно, и работу поменять, если припечет, но… Я обещал ему… Я его должник…

— Нет, я все таки вижу, тебе нужен мой совет… — сказал Игорь, все так же иронично улыбаясь.

— Да, даже не в моей честности и принципиальности дело, — говорю ему. — Тут другое…

Игорь посерьезнел, рассматривая меня, задумался. И я изменился в лице, будто опомнился. А ведь, наверное, это не так уж и смешно…

— Если откажусь, он меня убьет, — говорю. — Найдут меня в ванной, забитого до смерти, и поставят диагноз: "переехан трамваем".

— Советую тебе… — сказал он, нарочно затягивая с окончанием.

— А вот это уже интересно, — говорю. — Что ж ты посоветуешь?

— Женись… на Лиде. Потому что, если слово дал, да еще и движение трамваев плохо регулируется… Хоть кто-то, должен быть честным… за нас, за всех. Как сейчас помню: "Давши слово держись, а не давши — крепись!" — догоняя меня кричали они, и бросали в спину камни.

Игорь приподнялся, опять побежал по радиостанциям, динамики зашипели.

Попросил его:

— Оставь эту. — Подпел: "…отпрыск Россия, на мать не похожий: бледный, седой, евроглазый прохожий…"

— Да он, просто, оккупировал эфир, — возмутился Игорь.

— Нормально… Не понимаю людей, которые, переключают Высоцкого или Шевчука… — И опять. — "Мюсье — Ленинград, я влюбился без памяти, в ваши стальные глаза…"

— А, если хочешь серьезно? — Игорь вдруг и сам, даже не посерьезнел — помрачнел, так изменился — встретил бы — не узнал. Глаза почернели. Лицо стало серым. Губы побледнели, ужесточились. — Прав Сергей. Бери, и прямо сейчас езжай к ней! И на все плюнь. Слышишь? Езжай.

— Плевать… Раньше, оно конечно, и плюнуть можно было… А теперь, глотать придется, — говорю. — Сколько б не плевал, рано или поздно начнешь сглатывать.

— Блин, Глеб! — Игорь разозлился. — Откуда, ты такой нумняченный? Какие-то сопли глотать собрался. Ты что, и с собой такой неискренний? Не говори путано, — это плохая привычка. Излагай мысли проще, и проблемы станут простыми, и решатся легко. Ты знаешь — чего хочешь. И у тебя есть выбор. А теперь наложи одно на другое. Как бы там ни было, все чепуха, — пока вы живы… и пока нужны друг-другу. И что бы там кому, не обещал, поверь: твой случай, не тот, когда уже нельзя переиграть.

— Игорь, ну откуда ты знаешь, как там…

— Я знаю, — перебил он.

Как-то резко замолчали, и радио смолкло. Игорь отвернулся, стал смотреть в боковое окно; я опять закурил.

Да, наверное, он знает. Он бы сделал все, чтобы вернуть тот день, когда… Но у него-то, выбора уж точно никакого… Наверное, я его злю. Как, калеку от рождения, злят самоубийцы, наркоманы, пьяницы. Как легко они отрекаются от жизни, — жизни, за которую он(калека), цепляется с таким трудом.

— Мы, не всегда можем поступать так, как нам хочется, — сказал я.

— Опять он это делает, — сказал Игорь, но теперь улыбнулся. — Мы не всегда будем поступать так, как нам не хочется. Мы можем поступать так, как нам хочется или не хочется. Нам не хочется поступать так, как мы можем. Мы не можем поступать так, как можем, потому, что нам не хочется. Блин. Блин. Ты, так ничего и не понял. Не так, это говорится. "Я не еду к Маше, потому, что… за младшей большое приданое, а я хочу быть богатым", или: "Я не еду к ней, потому, что… брат узнает и убьет(хотя конечно не узнает, а даже узнает, — не факт, что убьет), а я хочу быть живым". Вот — как-то так. Мерзко, но честно. Без всяких туманных соплей. Да и вообще… братья, сестры, — смотрю все свои… Ты бы и с ней тоже посоветовался, а-то вот так, трубку не брать….

— Ну, ладно перестань, — говорю. — Ты прям, как Сергей… Как прижал… А, — это он у тебя, наверное, набрался… Ну понятно… Может, ты и прав. Может. Навалилось — понимаешь? Уехать с ней, бросить работу. Знаешь, сколько я наворотил. Сколько труда. Начать с ноля… все с ноля…

— Ну вот и все. Сразу, все понятно.

— Ни хрена не понятно! Еще я обещал — тоже важно. Нельзя вот так: умолять человека, а потом — до свидания!

— Да, что он такого сделал? Жизнь спас?

— Да, спас жизнь, — говорю. — И измену Машкину, я не забыл, и весь этот год… и еще, много-много чего!.. Каша, конечно в голове. И Саша, кстати, тоже там…

— Продолжай, в таком же духе. Это, уже лучше. Еще плохо, но уже лучше.

— Никуда я не поеду. У меня еще три дня. Пить водку, ловить рыбу, читать — блин! Книг набрал, и хоть бы одну… Ааа…

Помолчали с минуту, я успокоился, продолжил: — А как, это все представлялось: Солнышко, легкий бодрящий ветерок, птички поют… А кто, этот бодрячок, с интеллигентным умным лицом? Уж не Глеб ли? А что у него в руках — Чехов? Кафка?.. Прекрасно. Ай-да Глеб, ай-да молодчина. А посвежел, а похорошел, какая легкость во взгляде, какая утонченность, изыск — во всем, даже в позе, а, с какой грацией, эти чувствительные пальцы, перелистывают страницы. Милок, душка: не пьет, курить бросил, бегает по утрам, и вообще… Не человек — шедевр. Как мастерски перекроил обветшалые лоскуты утомленной души, и не худыми заплатами — свежим бархатом обшил, в расшиванку-косоворотку облачил, нарумянил: теперича и на люди вывести не срамно.

— А "теперичь", там откуда взялся?

— Да вот, прибился, — говорю. — Кровь сосет, а выгнать жалко, привык.

— На люди его пореже выводи, и так косятся… Или, хотя бы, каску немецкую с него сними.

— Трофейная каска… С убитого Гитлеровца снял, — они в одном полку служили.

27

Проспал часа три, как заснул, не помню. Спорили о чем-то… Я упомянул Пикуля, а Игорь, про какого-то японца… Потом — Вторая мировая, потом, кажется… Алексей Суворов, и еще о ком-то, или о чем-то… — не помню. Нет, если постараться, то… но зачем?

Восемь утра. Двигатель работал, динамики пищали, машину покачивало, и снаружи, такой скрежет, будто качели везли на ржавой дрезине. Игоря в салоне не было. Я поднялся, увидел его: он возился с передним колесом, с моей стороны.

Открыл окно, приветливо скалясь, сказал:.

— Товарищ, постеснялись бы, средь бела дня…

Игорь улыбнулся, но поднял голову и улыбка исчезла, нахмурился, сочувственно покачал головой.

— Вчера, этого не было, — сказал он. — И, вроде, спал, никуда не ходил. Что, тебе снилось? — Джек Потрошитель?

— Все, так плохо? — Посмотрелся в боковое зеркало, протер глаза. Ничего нового: ну, синяк под глазом, ну, губу раздуло, поцарапало там, местами, а в целом… — Ничего не вижу, — говорю. — Сейчас умоюсь, зубы почищу, и буду как новенький.

— А нос отгрызут, скажешь: "сейчас, побреюсь, и я как новенький"?

Тронул старую ссадину, подмигнул — тому, в зеркале: — Ничего, — говорю. — Шрам украшает мужчину.

— Блин, один не правильно расслышал, и пошло!.. Шарм — украшает мужчину. Шарм — правильно говорить!

Игорь, еще раз скрипнул гаечным ключом, и колесо отвалилось, но не упало, он вовремя подхватил, покатил к тротуару. Я поглядел в ту сторону, оказывается, — оно не первое, там уже ждут два близнеца, гадают: "Может, теперь отпустят? Вдруг наши уже в правительстве? — революция, иго низвергнуто, рабству кирдык, долой автопром!

Открыл дверь, еле выкорчевался из машины, заломил руки за голову, потянулся, в шейном позвонке хрустнуло, по отекшим членам побежала кровь, плечи и бицепсы увеличились, приятно заныли широкие мышцы спины. Да, в этом тельце хаотично, но все-таки мигрируют еще какие-то кусочки мяса. А когда-то ведь, весил девяносто семь. Нет, не хочу быть таким большим. Восемьдесят-пять — мой вес, можно, даже меньше.

Не пойму, откуда взялось хорошее настроение? Не выспался, лицо — как несколько раз жевали и выплевывали, желвак на голове — ноет, и Машеньку — свет мой, опять потерял, женюсь — на чужой, посторонней тете, а настроение, как не странно… Не-не — уже хуже… хуже, хуже… Так, чего еще плохого? Мир несправедлив, мы умрем, планета высохнет, небо выдохнется, тьма поглотит вселенную… Правда, потом, пото-о-ом, чуть позже. А настроение все равно хорошее. Надо найти первопричину, и все станет на свои места. Я боюсь радоваться, боюсь улыбаться, за эти крохи счастья потом приходится дорого платить. Как то это нечестно, неправильно, смеюсь будто в долг, всегда с подозрением, с опаской… Да, лучше уж совсем никак. Или как последний год: зло, цинично, ненавидя всех, и прежде всего себя. Если смотреть на мир сквозь черные очки — не разочаруешься. А лучше, через сварочный шлем.

А все-таки, хорошее. И я знаю почему. Потому, что солнце в глаза, потому, что Игорь живой, потому, что Маша меня все таки любит! Как это здорово, когда тебя любят!.. И еще… еще, потому, что скоро я вижу Сашеньку…

— Как, так можно? — услышал белоруса. — Каждое утро, начинаешь с сигареты.

А я и не заметил, как закурил. Что значит, привычка.

— В каждом мужчине заложен ген самоуничтожения, — отвечаю. — Каждый борется с ним, по своему. Я курю, чтобы притупить, сублимировать неуемные суицидальные наклонности.

— Хм. — Игорь подумал, сказал. — Думаю, ты в чем-то прав, но корень этой беды в другом. Курильщик бравирует, хвастает своим презрением к жизни. Такая, пошленькая поза, дескать — смотри как я крут: по лезвии бритвы босячком… И происходит это на подсознательном уровне, не каждый отдает себе отчет, нет… вообще никто не понимает откуда эта псевдо-крутизна берется. Парадокс в том, что, жить-то все-таки хочется. И когда попрет бочиной весь этот гной, — что накурит, когда вылезет инсультом, раком, еще какой-нибудь фигней, вот тогда… тогда начнется правда. Такое будет пить, такое мазать на башку, в таком яйца полоскать… Дерьмо будет жрать, чтобы выжить. Жалко, что не прилюдно, а-то ведь, еще, после всех унизительных процедур на балкончик выползет, за сигареткой потянется, чтоб видели — "парень-то, я рисковый, хоть сейчас сигану, и сопаткой об асфальт, чоб покрасившее, с брызгами!"

— А никотиновая зависимость? — спрашиваю.

— Ты, с ней родился? — Игорь улыбнулся. — Моя, сгенерированная завистью, к твоей утренней сигарете — теория — это основа. Никотиновую зависимость, курение за компанию, и курение от нечего делать, никто не отменял.

— Что значит: "сгенерированная завистью к моей сигарете"? — спрашиваю. — Правда, хочешь курить?

— Ты затянулся, и у тебя было такое счастливое лицо, что я позавидовал.

— Дать сигарету?

— Да нет, не стоит, зачем начинать? Да и неудобно, после такой лекции… Иди сюда Глеб. — Игорь зашел за джип, присел на правую ногу, больную левую вытянул. — Еще одно колесо надо снять. Еще кирпичей надо…

— Понятно, — говорю. — И где ты их брал?

Антон, пришел в начале десятого, но в такси он не влез, колеса заняли багажник и почти все заднее сиденье; остался охранять джип, чтобы не угнали, точнее — чтоб не утащили.

На СТО справились быстро, на том же такси, заехали в авто магазин, купили аккумулятор, потом на рынок: взяли мясо на шашлык, овощей, фруктов, хлеба, и всяких мелочей, кстати, я купил кастрюлю и чайник. Вещей и продуктов получилось немного: все вместилось в два пакета. Отдыхать-то всего ничего, — три дня без малого.

В одиннадцать выехали. Я за рулем, Игорь справа, Антон сзади, сразу заснул. Как пришел, молча поздоровались, и больше не замечали друг друга. С белорусом у него тоже, как-то не клеится, может, даже и не спит, а так — только вид делает. А вдруг, все-таки стыдно? — случается же такое с мужчинами, в Карелии.

Маршрут знакомый, до поселка добрались быстро, без приключений. Выгрузили лодки и вещи на прежнем месте, я погнал машину на стоянку. Поставил, где и в прошлый раз, благо хозяева были дома. Опять, пришлось, заплатить, хотя и договаривались на две недели. Не-то чтобы просили, — но во взгляде… Вобщем просили. Узнал у местного дедушки, где у них магазин, отправился туда. Хотел купить две банки холодненького, но вспомнил Антона и все таки взял шесть. Шкура — он конечно — небритая, но пить при нем и не предложить, не смогу, не в моем характере, хотя и стоило бы проучить подлеца.

Когда пришел, лодка уже была на воде, Игорь сносил пакеты, я помог перенести канистры с бензином, подцепили мотор, легко завелись, тронулись. Прогнозы на дождь, не оправдались, день сегодня солнечный, теплый. Антон сел возле самого носа, на сумку с вещами, высматривал подводные камни. Игорь, как и прежде рулил сзади, все-таки, нога у него сильно болела, вытянул вдоль лодки по дну, иногда непроизвольно поглаживал колено, при этом всегда морщился, кряхтел.

Я разделся до плавок, лег на сиденье поперек лодки, голова оказалась на левом борте, ноги перекинулись через правый, чуть касались прохладной воды.

— Игорь, тебе же в ляжку попали, — говорю. — А ты, колено трогаешь.

— Ноет зараза. Не знаю, как уже положить эту ногу. Нерв задело…

— Я могу порулить, — говорю. — Смотри, если не удобно… Чего не раздеваешься? — жара такая.

— Да, сейчас… Ты бы капитану, помог раздеться, а-то у него рука коркой, какой-то покрылась.

Антон повернулся. Не хотелось к нему никак обращаться, поднял руку: привлек внимание: — Помочь? — спрашиваю.

— Спасибо, не надо! — сказал бородач с каким-то пренебрежительным упреком. Ах ты ж пакостник, думаю, будешь тут мне козьи морды корчить!.. Сейчас вот засвечу в пятак, будешь знать…

Капитан выпил две банки, открыл третью, — осмелел, вытащил загипсованную руку из петли, положил на борт. Я закрыл глаза, бросил на лицо футболку, так хоть, солнце не режет; яркое оно сегодня, даже через закрытые веки, пробивается докучливая желтизна. Вспомнилась песня "Пикника", которую пел в ресторане Игорь, и я запел про себя:

От Кореи до Карелии, завывают ветры белые.

Завывают ветры белые, путь-дорогу не найти.

От Кореи, до Карелии, сам не ведаю, что делаю.

Ой не ведаю, что делаю. Меня темного прости!

Точно, пел, про себя, но услышал, и Игорь поет эту песню, повернулся к нему, подпел: "От Кореи до Карелии…

Спели, я приподнял футболку, посмотрел на Игоря, поймал его взгляд.

— Красиво здесь, — говорю.

Белорус смеясь: — Ну, дай посмотреть.

— В смысле? — Не понимаю.

— Ты закрыл глаза, обмотал голову тряпкой, и говоришь, что у тебя там красиво. Не хорошо, надо сначала другим предложить "красиво", а потом уже самому.

Игорь, взял ближе к берегу; я приподнялся, мельком глянул на высокий расколотый утес, что сильно навис над водой, на самой его вершине — сосна, наклонилась, вот-вот бросится вниз.

— Блин, эти скалы, — говорю, — как настоящие. Антон оглянулся, непонимающе осклабился, Игорь улыбнулся, кивнул: — Да, — говорит, — потом станут настоящими, когда будешь вспоминать. Я опять лег, спрятал голову под майкой. Заснул.

Меня разбудил дождь, не сильный, — моросило; капли налипали на лицо, шею, соединялись, разбухали, срывались к скулам, к затылку, и дальше: в пропасть. Вытерся ладонью, открыл глаза и сразу схватил каплю, небо, деревья — размылись, я поморгал, утерся майкой, прижал ладонь ко лбу козырьком, осмотрелся. Мы уже не плывем, лодка на берегу, и я в ней, кажется, один.

— Проснулся?! — это Саша, кричала издали, спускаясь по тропинке. Улыбнулся ей, помахал, вставая, раскинул руки, стал ловить дождь.

— Здорово! — крикнул. — Классный какой, теплый. Хорошо они это придумали!

— Да, сегодня стараются, — сказала она, подошла ко мне, обняла, поцеловала в щеку, но себя прижать не дала, отодвинулась. Я уже не улыбался, понимающе покивал, опустил взгляд.

— Ну перестань Глеб. — Как бы случайно, вскользь коснулась моей руки, но успела ущипнуть.

— Как вы здесь, без нас? — спрашиваю.

— Знаешь, как волновались? Думали, еще вчера приедете, а вас и утром нет, и в обед нет, и уже вечереет, а вас все нет и нет… Сутки уже на мостике сидим, выглядываем…

— Я скучал по тебе, — говорю.

— И я по вас очень скучала!

Это "Вас" мне не понравилось. По выражению моего лица, она это поняла. Цыкнул, кинул взгляд на лодку; вроде, вещей нет, все уже унесли, только моя безрукавка мятая, кто-то под голову подложил, пока я спал. Наклонился, поднял.

— Ну что, бери меня под руку, пошли ко всем.

Она не торопилась, посмотрела с укором: — Глеб…

— Ну что?..

— Конечно, я по тебе скучала…

— Но ведь, не только по мне, правда…

Промолчала. Я подался вперед, согнул руку в локте: — Хватайтесь сударыня.

Взяла под руку.

— Это я сказала, чтобы тебя не будили, — говорит. — Ты улыбался во сне…

— Да, во сне меня сильно тянули за уши.

Она потрогала мой синяк, провела пальцем вдоль глубокой царапины: — Как же тебе досталось. Ты, правда, на спор разбил об голову бутылку?

— Игорь сказал?

— Наврал конечно… — сказала она. — И из машины ты не выпадал… и цыпленку голову не откусывал… и в бане, с дальнобойщиками, голышом, тоже, ведь не дрались?

— Ну почему? — Не согласился я. — С чего началось: Игорю в рот залетела жирная зеленая муха, он хребет ей перекусил и сплюнул в чужой бокал. Тут, пацаны выходят из парилки — по виду — дальнобойщики…

Саша засмеялась: — А он не так рассказывал….

— Он тебе расскажет, — говорю. — Ты меня слушай. Вот. Мы ж тоже пошли париться. И слышу я, кто-то усиленно сморкается, там — в предбаннике… Ну, сморкается и сморкается… но уже не приятно ж, скажи?.. Вернулись, простынями обмотались, и Игорь берет стакан с минералкой, он на столике его оставил, и залпом — хлоп. Покраснел, смотрит на меня…

Саша брезгливо морщась: — Ужас какой… А Игорь по другому рассказывал…

— Он тебе расскажет, ты меня слушай! — продолжаю. — Он два пальца в рот — и ни фига: не помогает. "Запить, запить! — кричит. — Дай!" А у меня, под рукой — ничего. Гляжу — тазик на полу стоит, вроде какая-то жидкость присутствует… Содержимое тазика на вилку намотал, весь нектар в стаканчик пальцами выдавил, даю ему…

Саша, смеясь: — Фу — гадость какая… Дальше, не рассказывай… Но Игорь, говорил, что ты отпираться станешь… Может, все-таки были дальнобойщики? Да, кстати, все это легко проверить.

— Интересно.

— Дай безрукавку, — говорит.

Я насторожился: — Зачем это?

— Сейчас узнаем, где вы были… Давай-давай!

Протянул ей: — К гадалке понесешь?

Саша не взяла безрукавку, только пощупала карман: — Что-то есть, — говорит. — Вытащила визитку, прочла: "Грузоперевозки… до двадцать пять тонн… Россия и ближнее зарубежье…", и телефоны, — Потом, подозрительно так: — Вот и дальнобойщики нашлись. Значит и остальное правда?

Я засмеялся: — Получается, правда. Такая улика, что не отвертишься.

— И про цыпленка? — Испугалась она.

— Не расстраивайся, он совсем плохой был, по любому в печь; он свиным гриппом болел.

— Болел?

— А чего Игорь хромает, по-твоему?

Задрал вверх лицо, вытянул перед собой руки: — Перестал вроде. Как думаешь, распогодится?

— Весь день у нас так, — сказала Саша, — то парит, то дождь… Так все-таки, где вы были, кто вас бил?

— Но-но, когда это нас били?!

— Ты весь покоцаный, Игорь хромает, Антон… ну с Антом понятно, а с вами что?

— Игорь же рассказал…

— От Игоря правды не дождешься. То одно говорит, то другое, и хохочет все время…

Я улыбнулся: вот ведь чудила, где-то ж подобрал эту визитку. Сидел наверное и думал: "Чего бы такого с ней сотворить? И Глеб тут, разлегся без дела, никакой пользы обществу…" Все-таки, меня веселят его дурачества. И с этими рыбаками, если б самому не было интересно, ни за что не поперся бы ночью, черти куда… И ребята загорелись, душевненько так, на полную выложились…

— Сашенька, ничего там интересного не было, — говорю. — Просто на кону была честь дамы, а я в таких вопросах щепетилен… В том кону, масть, к сожалению не пошла, проиграл я ее честь, в следующем украшения, одежду, косметику, блокнот с номерами клиентов, а она убежала, — паразитка…

Саша не переставая смеяться: — И за это вас побили?

— Ну почему сразу — побили?

— Я не сказала, что "сразу".

За этой беседой мы с Сашей поднялись в лагерь. Все трое — за столом, что там у них — кофе? Ага. Только Антон пивом дулся. Сергей поднялся, вышел из-за стола, мы обнялись.

— Наслышан, наслышан! Хук справа, хук слева — красавец!

Я улыбаясь: — Путаете меня с кем-то. — Сжал кулак, потряс. — У меня один — по центру.

— Хук — это удар такой, в боксе.

— Ага — рассказывай… Вот об чем об чем, а про хук, мы и сами расскажем, — говорю.

Сергей рассматривая мое лицо, недовольно покачал головой.

— Интересный у нас отдых получился. — Погрустнел. — Как, с первого дня пошло…

Я взял со стола пиво, открыл.

— Брось ты, — говорю. — Отлично отдыхаем. — Сделал глоток, предложил Сергею. Он поморщился, все так же пристально меня разглядывая: — Лицо мне твое не нравится. Надо больше витаминов есть.

— Порчу на меня навели, — говорю. — Сглаз.

Сергей кивнул:

— Что в глаз, ток оно и ежу понятно. Но тут не один Порча бил. Хотя, может, он бил, а двое держали?

Я усмехнулся:

— Всего двое?

— Я хотел сказать — на килограмм.

— Заметь — живого веса, — говорю. — Получается, что-то около ста семидесяти человек. По ощущениям — конечно больше. Но… не хочу, чтобы меня считали хвастуном.

— Я считал без стариков и детей, — сказал Сергей.

— Тогда — да.

Все расселись за стол. Саша вдруг спохватилась: — Ой, вы ж, наверное, голодные? У нас же столько наготовлено…

— И чем здесь кормят? — спросил Игорь.

— Ой, ребята, я вам столько гречки наварила. Сначала гречневый суп сварила, но вода выпарилась, и получилась просто каша. Я сделала из нее гречневые оладьи, а те, которые подгорели, я называю гречневым печеньем. Сергею так понравились, что он почти все вам оставил. Ту гречку, что вы не доели в прошлый раз, перемыла, пересушила, и по новой сварила.

— Компот, тоже из гречки? — спрашиваю.

— Гречневый кисель, — сказала Саша.

Отстали вы здесь, — говорю. — Сейчас на материке столько новых блюд появилось.

— Из гречки? — Удивился Сергей.

Саша поставила кастрюлю на газ, достала овощи, что мы привезли, обмывала, сразу резала на салат.

— Ты, так говоришь, будто, бывает что-то еще! — Возмутился я. — Вывели новые сорта озимой гречки. Салат из нее делают — "грени-грет" — кажется. Появилась: фруктовая гречка, овощная, со вкусом дыни…

— Чо за дыня? — спросил Сергей.

— Большая желтая гречка. Сам не видел — рассказывают. Далеко растет, на самом краю Карелии, там, где боги куют когти железным птицам.

— Дальше, чем "Велемоны"?

— Почти там. Если утром выйти, и от воды, между кривой сосной и сухой березой — напрямки, и так, не сворачивая, по над бровкой — лет пять. И к обеду, дойдешь.

Саша насыпала нам борща, на столе появился сыр, колбаса, шпроты…

— Так, а где гречка? — спрашиваю сердито.

Саша улыбнулась:

— Деликатесы завтра, сегодня, мы скромненько…

Сергей сузил глаза, пристально посмотрел на нее.

— Ты ничего не забыла?

— Нет, а что?.. Салат, я порезала… Хлеб есть…

— Сергей обиженно опустил глаза.

— Точно! — Саша аж подскочила. Сергей улыбнулся, выпрямился, воткнул руки в бока.

— Сейчас принесу, — сказала Саша, скрылась в палатке. Через пару секунд вынесла длинную, широкую доску, — на ней, под легким кухонным полотенцем что-то большое, и судя по натуге, с какой девушка опустила импровизированный поднос на стол, совсем не легкое.

— Пять килограммов, триста пятьдесят семь граммов… с мелочью, — деловым тоном сказал Сергей, и эффектно откинул полотенце в сторону.

— О-бал-деть! — воскликнул белорус.

— Это судак? — спросил Антон. Игорь посмотрел на Антона, кивнул. Я наклонился над столом, потянул носом от хвоста до головы, сладко выдохнул.

— А как, ты ее закоптил? Она же не влезет…

— По частям, — ответила Саша. — А потом замаскировали, там, если приглядеться…

— Везет же некоторым, — позавидовал Игорь. — На джиг?

Сергей кивнул: — На силикон.

— Да, — сказала Саша. — Попросили лодку у Журавлева, поплыли аж туда, за деревню…

— Да, и я ее вытянул, — подытожил Сергей. — А потом я ее чистил, а потом…

— Да ладно, чистил… — Игорь прервал Сергея. — Сашенька, расскажи как тянули… Ты ж раньше не ловила… Куча впечатлений, наверное?..

Глаза у нее заблестели, и она так посмотрела на Игоря, что… Нет, это уже не спрятать… Нет Серега — это конец.

Я отвернулся, нащупал в кармане пачку, отойду, покурить…

— Да, интересно было, — сказала она. — Плавали два часа, а потом зацепились, за…

— Ну ладно, — это не интересно, — опять влез Сергей. — Что ты, рыбу никогда не ловил? Все, как всегда: удар и…

Игорь, недоверчиво, остановил Серегу жестом:

— Ты помолчи… Сашенька, рассказывай- рассказывай, что вы там зацепили?

— Ну сеть же зацепили, — улыбаясь во весь рот, сказала она. Сергей разочарованно махнул рукой: — Ааа… — Будто, не доверяя Сашиным словам, потряс головой, потом, устремил взор куда-то вверх.

Саша продолжила: — Ну да, сеть, а в ней судак это был… Такой сильный… Думала, как вырвется… Он так, хвостом бил…

Игорь перевел взгляд с нее на Сергея, все так же улыбаясь: — На силикон, говоришь?

Я отошел от стола, прислонился спиной к дереву, закурил. Сергей удивленно приподнял руки, посмотрел на меня: — Она все напутала, а мне теперь не верят!..

Я сочувственно улыбнулся и развел ладони.

Сергей повернулся к Игорю: — Ты, кому не веришь? Ты… Ты, своему боевому товарищу не веришь?

— Ты мне не товарищ… Ты трус и браконьер.

Откуда… откуда… Блин, точно. Вспомнил. Диалог из "Место встречи…", правда, переврали как обычно, но это в их духе…

Игорь продолжал: — Ты, когда эту поганую рыбу вытягивал, не о товарищах-спиннингистах думал… а про пять триста — шаровых, да похрюкивал — кабанчиком…

Сергей засмеялся, я тоже. Антон и Саша похоже не понимают, что это за ахинея.

— Да! — сказал Сергей. — А еще про Сашеньку голодную подумал! Ты, что ли — горлопан, ее в люди выведешь? Вы все, все… как только рыбу эту вытянул, стали по другому ко мне относиться! Как будто я украл эти пять триста, а не государство мне дало… Государство мне дало… — Захлюпал, закрыл лицо ладонями.

— Сдать спиннинг! — строго потребовал Игорь.

Посмеялись. Я не докурил сигарету, выбросил бычок, вернулся за стол.

— Ешьте, давайте, — сказала Саша. — Кому я разогревала?

Переглянулись: — С богом. — Одновременно застучали ложками. Ели молча, быстро, жадно. Игорь, справился первый.

— Добавки? — предложила Саша.

— Можно. Тем более, рыбу, я есть не буду…

— Почему? — удивилась она.

Игорь иронично улыбнулся, мотнул головой: — Не-не… Браконьерская. Ты что?.. У меня принцип. Я честен по отношению к добыче…

Саша расстроено: — Ты шутишь?

— Нет Сашенька. Я, за спортивную рыбалку… Я могу ударить человека, только за то, что он ставит сети… Я такой. Сети это зло. Особенно на реке, когда протягивают от берега до берега, и рыба не может отнерестится, и…

Она, глядя под ноги: — Мы так старались… Я помогала Сергею коптить, думала, вы приедете… — Глаза у нее стали влажными, алые губки задрожали.

— Сашенька-Сашенька — смотри. — Игорь вырвал рукой большой кусок, из жирной судачьей спины, откусил: — Ух, как вкусно… Я пошутил. Ты что? — судак, моя любимая рыба…

Саша обрадованно посмотрела на меня: — А ты?

— Конечно. Сейчас, только, с первым закончу… Борщ у тебя — обалденный.

— Старалась.

— Научишь мою жену.

— Может, она сама будет уметь.

— Нет, — говорю. — Она не умеет. И к свадьбе, вряд ли успеет научиться. Если, конечно, ты не поможешь…

— Не ври, я все про тебя знаю. Ни на ком, ты скоро не женишься…

Я зло улыбнулся: — Ребята. Кстати, по этому поводу, можно выпить водки… Антон, если не трудно…

Он встал, пошел в палатку. Я продолжил: — Друзья, я официально, от своего имени, и от имени своей невесты приглашаю вас на свадьбу! Думаю, через месяц сыграем…

Сергей недоверчиво прищурился.

— Я очень, очень серьезно… — Посмотрел на него: — Вообще не шучу. Очень буду рад видеть, каждого из присутствующих!

Антон расставил стаканчики. Разлил водку.

— Ну и здорово, — говорит. — Любовь это… Поздравляю.

Только сейчас заметил, какой он подавленный. Ревнует бедняга. Понять не может, чего она, вдруг, так охладела.

— Ну тогда и я выпью… одну, раз такое дело, — сказал Сергей. Взял стаканчик. — И когда это решилось? Вчера?

— Сегодня… ночью, — говорю.

— Ты видел Машу?

— Нет.

Он улыбнулся: — По телефону договорились?

— По телефону, — говорю. — Только, это не Маша…

— Как интересно, — нервно сказала Саша. — Глеб, где-то за ночь нашел невесту. Куда вы ездили? Как, вы все успеваете?

Игнорируя Сашу, посмотрел на Сергея: — Это ее сестра — Лида. Вздрогнули.

Выпили.

— Я ни хрена не понял, — сказал Сергей. — Ты мне сейчас, все объяснишь… Да, еще, пока не забыл… Приплывали же эти вчера… пассии ваши. Телефоны оставили… у Сашеньки… Отдай им, а-то забудешь.

— Оно им надо?

— Пусть, сами решают… Меня просили передать… Я обещал…

— Хорошо, я потом отдам, — сказала она.

— Игорь, а тебе же эта — Таня…

— И ему отдам, — зло бросила Саша. — Позже.

Сергей встал из-за стола, подошел ко мне, положил руку на плечо: — Покурим?

— Сначала выпьем.

— Хорошо. — Налил мне водки. И себе тоже. — Значит женишься? Ну… давай… — Чокнулись. Выпили. — Теперь пошли?

— А выпить?

— Потом. — Потащил меня за собой; я слабо упирался, но деваться некуда, пришлось подчиниться.

Нас не было пол часа. Вернулись. Уже во всю полыхал костер; Игорь затачивал ветки, чтоб потом нанизывать на них мясо(нормальных шампуров у нас нет); Саша села на краю скамейки, повернулась к костру, в руках- пустой бокал, рядом, на столе открытая бутылка вина. Антон, на противоположной скамейке, тоже, сел лицом к костру, но не смотрел на пламя, уперся локтем здоровой руки в ногу, уткнулся челюстью в ладонь. Рядом с ним, на столе, пустая бутылка водки.

— Вы что, в бутылочку играли, — спросил Сергей.

Саша усмехнулась: — Да, и Антон выиграл.

— Он что, выдул, почти всю бутылку?

— Да, — говорит Игорь. — Он многому научился на отдыхе.

Я вытащил из палатки пиво. Последний пак. Чуть-чуть не хватило. Еще завтра целый день. Значит, будем пить водку… или вино. У Саши еще пять бутылок, куда ей столько?

— Игорь, — говорю, — а мясо?..

— Уже замочил.

— А лук, там, порезали?

— Порезал.

— А?..

— Поперчил.

— ?

— Посолил…

— Здорово, — говорю. — Можно было, еще в майонезе его…

— Не надо.

— Да, ты прав.

Антон встрепенулся, попытался встать, но не получилось, уперся рукой в стол, но она соскользнула. Игорь подошел к нему: — Давай, я тебе помогу?

— А жжж… ззз… бба… спать?

— Спать-спать…

— Бы…

— Понятно, — сказал Игорь, взял капитана на руки, отнес в палатку.

Я подмигнул Саше: — А вы тут неплохо посидели. Чего вы такие грустные?

— Оплакиваем, твою холостую жизнь.

Игорь уложил Антона, вернулся к костру, пожертвовал ему еще два полена. Я взял Сашину бутылку, наполнил стакан Антона.

— Правильно, — говорю. — Пусть покоится с миром.

Сергей взял мое вино: — Пей свое пиво, а вино Сашино. Предлагаю тост. — Встал возле меня, погладил по голове. — Это была, не легкая холостая жизнь. К сожалению, — это все, что могу про нее сказать, иначе сорвусь, на мат и проклятия… Много, еще будет сказано другими, а я хотел бы выразить все, одним точным, объемным и вместе с тем таким конкретным, характерным словом… — Задумался. — Но зараза… я не могу его придумать… Вздрогнули. — Сергей, без всяких угрызений совести, выхлебал мое вино.

— Еще? — спрашиваю.

— Да нет, все, хватит уже… — подмигнул. Я качнул головой в ответ.

— Это я так. — говорит. — Две рюмки… Только, из уважения к…

Из палатки показалась голова Антона: — Ааа… ж… з… бы!

— Чего ты хочешь? — спросил Игорь.

Капитан задумался: — Жжж… бы… б…

— Иди спать!

Антон исчез. Я посмотрел на Игоря.

— Как же он служил… в очистке?! — спрашиваю.

Белорус хохотнул: — Не знаю, — показал на Сергея. — Ему Швондер — дал рекомендацию.

Потом, было еще пиво, еще вино, шашлык, водка, и еще немного пива, а потом карты, пиво, и опять карты, карты, карты — много карт. Играли в преферанс. Увлеклись. Саша уже давно спала, несколько раз выползал из палатки Антон. Трезвый, хмурый, — посидит, покурит и обратно — дрыхнуть.

Три раза гас костер, и три раза разжигали его по новой. Рассвело и я пошел спать, а они еще играли. Когда ложился, разбудил Антона, и он снова пошел курить. Потом, капитан играл с ними, и ему везло. Он громко радовался, и даже давал наставления, но потом это кончилось, — заныл, опять: "судьба злодейка…"

Я, немного, расстроился из-за того, что Сергей пьет при Игоре, ведь столько держался. Хоть, Игорь и делает вид, что ему все равно, но я больше при нем не буду. Хотя бы один из нас, должен его поддерживать. Антон залез в палатку, загремели бутылки. Значит, думаю, праздник продолжается. Он вышел. Я заснул.

Они громко разговаривали, и я вздрагивал во сне, просыпался, и снова проваливался в пустоту, и так много раз. Голова разболелась, сон превратился в пытку. Старался, не слушать, но слова лезли через подушку, сочились, сквозь прижатые к ушам ладони, в голове раздувались, становились предметами, событиями, чувствами.

Сергей: — …и если не сидит сиднем, то пробьется. Всегда можно подняться… У всех равные шансы. И не надо… не надо тут гнать на олигархов… Ты их не любишь, потому, что завидуешь… вот они-то, как раз работали…

Игорь: — Еще как работали… Я понимаю, тебе поперло, и, думаешь, так будет всегда. Жизнь справедлива, она вознаграждает за труд — да?

Сергей: — Именно!

Антон: — Поехали.

Сергей: — Давай.

Игорь: — Краны, Маны, КамАЗы — все в кредит, дай бог — успеешь выплатить. Капитализм — это кризисы. В девяностых, парень занимался кондитеркой, и тоже — так перло, такой самоуверенный был. "Игорь, — говорит, — чувствую, даже если сяду на пять лет, выйду и сразу поднимусь! Я понял — как! Понимаешь?!" Он не сел, но через пять лет уже был нищим. Капитализм — друг. Даст бог — поднимешься, конечно. Только прошу, не кричи, что иначе и быть не могло… Бизнес — казино… Красное, черное… А про олигархов… Они, нам не нужны. Они нужны власти, она на них держится. Экономику, они душат: монополизируют рынки — не дают развиваться частнику, админ ресурс и все такое… Вспоминайте, старика Столыпина, вспоминайте…

Сергей: — Среди них, много грамотных спецов.

Игорь: — Им все дали. Дураки, отсеялись, конечно, но грамотных там единицы. В России, есть неплохие менеджеры, некоторых, знаю лично, только здесь, им ловить нечего.

Сергей: — Через десять лет, ты не узнаешь этой страны.

Игорь: — Узнаю. Дороги и дураки…

Сергей: — Это в Беларуси так, а у нас, уже будет по другому.

Игорь: — Оставь в покое Беларусь.

Сергей: — А ты не гони на Россию!

Игорь: — Людей не изменишь. Воровать привыкли. На нефть надеешься? Да она же вас и утопит. Зачем менять гнилую систему, если и так можно выжить. Вон и тебе чего-то перепало, и олигархи, классными пацанами стали. Не понимаешь, чем она дороже, тем вам же хуже. Средний класс поднимать надо, а не в Швейцариях виллы строить. Жесткие меры нужны. Взвинтить пошлины на ввоз… или, вообще, запретить импортные автомобили, нахрен…

Сергей: — На муре всякой, будем ездить?

Игорь: — Свои надо уметь делать. Люди, у вас, живут плохо. Свинство, ездить на дорогих тачках.

Сергей: — А я купил себе дорогую тачку. Потому, что хочу ездить на хорошей машине.

Игорь: — Флаг в руки, но помни, что живешь, за счет других… Только, я не понял, ты про какую машину? — Про грузовые, так это совсем другое…

Сергей: — "Субару" я себе взял, в кредит… за семьдесят штук…

Игорь: — Это правда? Чего ж раньше, не похвастался? И почему, мы на таете катаемся, а не на?..

Сергей: — Потому, что знаю, что чморить начнешь… Нудь свою, про справедливость и несправедливость…

Игорь: — Конечно начну.

Сергей: — Ну убей меня теперь за это! Надо же, какая скотина, купил себе хорошую машину…

Игорь: — Убивать не буду, но повторю, — это скотство. Очень жаль, что мой друг стал жлобом… Уоррен Бафет — второй в списке Форбс, тратит сто тысяч в год, — заработок, средней американской семьи, — а мог бы… Мог бы! Но, у него есть совесть…

— Сам ты жлоб, — сказал Сергей. — Играть еще будем?

— Сдавай.

Пауза.

Сергей: — А сам, как на "бумере" ездил…

Игорь: — Эта машина стоила двадцать тысяч. Это — допустимый предел.

Сергей: — Кто, его определил?

Игорь: — Я. Хотя сейчас считаю, что был неправ. Это много…

Я опять заснул. Не знаю, сколько проспал. Во сне ругался, сначала с Сергеем, потом с Игорем, потом с обоими, а когда открыл глаза…

Игорь: — … именно, так, как в Китае! Или еще на триста лет: коррупция, опричнички, алкоголизм, и широкая русская душа…

Сергей: — "Бл…", не трогай Россию!

Игорь: — Слышишь, ты, защитник Росси. Ты с ментами разберись, которые в ресторанах на столы мочатся, в качестве оплаты.

Сергей: — Я разберусь!

Игорь: — Ты разберешься! Ты, с мое, по Европе покатайся, а потом сравни… Разберется он… в этом Содоме. Не построишь нового, не разрушив старого. Жечь, все, скопом… и по новой строить… А понадобится, — еще раз… и опять, по новой… Это не лечится, это можно, только, вырезать…

Антон: — Серега поехали!

Сергей: — В Беларуси, — оно конечно лучше! Давай Антон.

Игорь: — В Беларуси, его бы за это кастрировали… а у вас — фиг там. Чиновник — скот — это норма. Привыкли-сс… Таких, убивать надо, а вы…

О ком они? Нет, — это уже не дружеская беседа, это ругань. Надо встать. Разгорячились ребята, и Сергей, вроде, перебрал. Я откинул одеяло, нашел бриджи, носок, так, а где второй?

— Достал ты "бл…", со своими учениями… Приперся "бл…", рассказывать как у нас все"…во"!.. Вали в свою Белоруссию гребаную, в Европу на"…ер" вали…

— Не понял…

— Все ты понял.

— Ложись-ка ты спать, — сказал Игорь.

— Я лягу! Ты мне рот не затыкай! Вся твоя Европа еще у нас"…" возьмет — понял?!

— Еще бы.

— И не скалься мне "бл…"! Этих убить, тех повесить… Сами разберемся! — Сергей говорил громко, почти кричал.

— Делайте, что хотите — это ваша страна.

— Ублюдки "бл…" — эмигранты вонючие! Рассуждают они у судьбе России… Своих убивай, понял! А не Русских… Ты свою семью уже убил "бл…", тебе мало?!

— Что ты сказал? — крайне удивленно спросил Игорь.

— Что слышал… Железный Феликс "бл…" А на могилу, теперь!..

Я не успел одеться, еще в палатке услышал: глухой шлепок, а за тем грохот. Выскочил в одной штанине, но уже поздно. Антон сидит перепуганный, Игорь, возле Сергея стоит — лицо красное, злое, сжал кулаки; Сергей без сознания: лежит на спине, голова на черных углях от костра: изо рта, на перламутровый пепел, струйкой стекает кровь. Уже, через секунду, из своей палатки выбежала Саша, кинулась к нему.

— Что ты сделал, дурак?! — крикнула на Игоря. — Зачем, ты его ударил?! — Присела, подняла голову Сергея, вытерла рукавом лицо. Взглянула вверх, на Игоря: — Отойди… садист!

28

Я вернулся в палатку, натянул вторую штанину, взял бутылку минералки, обул тапки, вышел, посмотрел по сторонам, — Игоря уже не было, наверное, ушел на берег.

Сергей пришел в себя, мы помогли подняться, подвели к скамье.

— Не надо, я сам могу, — отпихнул наши руки, сел, потрогал челюсть, глотнул воды. — Подонок…

Я обратил внимание, что Сергей с голым торсом; Игорь, тоже, кажется, был в одних джинсах. Переглянулись с Антоном.

Спрашиваю тихо: — Чего они раздетые?

— Купались? — ответил он.

Я поежился: — Холодно же?

— Нормально, — сказал Сергей. Закурил. — Подонок…

— Сашенька, посмотри пожалуйста, как там Игорь, — попросил ее.

Подошла ко мне: — Дай сигарету.

— Не надо… Не дам. Посмотри пожалуйста, — повторил просьбу.

— Глеб, зачем он так?

Я не ответил, поднимаясь: — Хорошо, я сам схожу.

Саша остановила меня, положила руку на плечо: — Сиди-сиди, я сама.

Ее, не было минут десять. Сергей с Антоном, успели выпить по две рюмки водки; я отказался, не хотел с ними пить. И говорить с ними, не хотелось. Устал я от всех. Домой хочу.

Саша вернулась, но ничего не сказала, села возле меня.

— Глеб, дай сигарету.

Протянул ей, раскрытую пачку: — Где он?

— Ушел.

— Куда это?.. — подкурил ей. Саша сделала затяжку, не ответила.

— Ладно, — говорю, — никуда он не денется… в одних-то джинсах. Скоро вернется.

— Не думаю, — сказала она, посмотрела в сторону пляжа. Я тоже оглянулся, перевел взгляд на нее.

— Почему это?

— Он к Журавлеву ходил, спрашивал, как отсюда выбраться. — Закашляла.

— Ну, вот, зачем куришь?.. А что, есть дорога? — спрашиваю.

— Какая-то, вроде есть, — сказал Антон.

Босой, раздетый, без денег, без документов? посмотрел на Сергея.

— Сергей, у него были документы?

— Права… думаю они здесь… — ответил он. — Паспорт, билет, вещи какие-то, дома у меня оставил. В принципе… в принципе, он знает, что ключ от квартиры у соседки по площадке… Там, панели должны были класть… так что… Ну и хрен с ним…

— Как же он, до Питера доберется?

— Его проблемы. — Сергей налил себе и Антону, предложил мне: — Ты будешь?

Я промолчал, посмотрел на него с укором. Сергей отвел взгляд, повернулся к Антону: — Ну, чего капитан? Давай, тогда с тобой, за наш славный отдых. — Выпил, не дожидаясь его, сразу налил еще.

Саша опустила голову, и так вот, потупившись, ни на кого не глядя, ушла в палатку. Итак знал, что будет плакать, даже ждал — вот-вот услышу, как всхлипывает, но когда услышал все равно вздрогнул. Сергей посмотрел на меня, улыбнулся: — Не дрожи… Филипыч, выпей с нами…

— Гуляйте, гуляйте, — говорю. Подошел к нему, похлопал по плечу. — Он тебя, один раз, звезданул?

— Ага. Сбоку, в челюсть… Подонок.

— Жаль, — говорю.

Сергей оскалился: — Угу… Понятно. Меня ударили, и я еще в чем-то виноват. Спасибо тебе друг, за понимание…

Я повторил его мимику: — Не стыдно?

— Мне?

— Если до двух, его не будет, то, собираемся и уезжаем. Если, не хотите, я пойду сам.

Сергей закурил, посмотрел на меня, потом обратился к Антону: — Вроде завтра собирались? Капитан, согласно покачал головой.

— Во сколько у него завтра поезд?

— Вечером… в восемь.

— Если не хотите, значит, я сам… Я не настаиваю. Если, правда, есть дорога, то… то нет проблем.

Сергей, ничего не ответил, нахмурился, отвернулся от меня. Я достал из блока пачку, и пошел к воде.

Пять часов бродил вдоль берега, в два, поднялся в лагерь. Уже думал, выбираться буду сам, но здесь сборы в самом разгаре: навес уже сняли, убрали одну палатку; я помог засунуть в мешок баллон и плиту; Саша сложила кухонную мелочь… Мусор, что после нас оставался: банки, стаканчики, бутылки распихали по пакетам; я отнес все это в лес, закопал. Когда вернулся, от лагеря уже ничего не осталось; меня ждали на берегу. Помог привязать груз к днищу, — как делали в прошлый раз, так же затянули багажную лодку, палаткой.

Думали, идти прощаться к Журавлеву, но он сам увидел, что мы собираемся, подошел. Постояли минут пять, перекурили, и в путь.

Выплыли, в пол четвертого, в семь, причалили к нашей пристани. Всю дорогу почти не разговаривали. Я старался ни на кого не смотреть, даже шея заболела от того, что голова все время повернута набок. Саша, как раз напротив, на носу лодки. Сначала, ждала моего взгляда, но потом обиделась, отвернулась, смотрела в противоположную сторону. В эту игру, я, больше не играю. Все становится на свои места. Ничего этого нет… и не было. Моя жизнь другая, и я в ней, совсем другой. Там, нет Саши, нет озера, нет Игоря, нет этих скал, там даже Сергея почти нет. Там есть беготня, печати, пустые лица… там черная комната и свеча. Я, просто, уснул. Читал книгу, уснул, и все это мне приснилось. Сейчас, открою глаза, потушу фитиль, лягу на диван, но не усну больше, буду глядеть в темноту, — долго. Я уже хочу быть там, хочу лежать и ни о чем не думать. А потом… потом, конечно, я захочу вернуться обратно, но мне уже будет легче, ведь, пройдет время, и многое, из этого сна, забудется. И чем дальше, тем легче, легче… Поскорее бы туда. И пусть там нет радостей, но ведь, и разочарований — нет…

Они, остались разгружаться, я пошел за машиной. Потом, заехал в магазин, купил холодного чая, и шоколадок, а-то, мы как-то неосмотрительно, оставили все напитки и продукты Журавлеву, уже успели проголодаться, а еще ехать и ехать.

Быстро загрузились, перекусили, тронулись. Сергей сел за руль, хоть и пил, буквально вот-вот. Я предупредил, что запах чувствуется, но он отмахнулся. Не стал спорить, пусть делает, что хочет. Не хотелось ругаться, итак он весь на взводе. Всю дорогу хмурый, как отплыли, ни слова от него не слышал.

Я сел сзади, рядом с Сашей, Антон на переднем — сбоку от водителя.

Выехали из поселка, пол часа ехали по уже знакомой разбитой дороге. Сергей гнал, нас сзади сильно трясло, но я молчал; после очередной ямы, Саша не выдержала.

— Сережа, у меня спина разболелась, не гони пожалуйста.

— Хорошо, — сказал он, но скорости не сбавил. Нас, опять тряхануло, Саша подлетела, чуть головой не ударилась об крышу.

— Сергей, ну я же просила…

— Здесь, такая дорога… Хочешь, сама сядь за руль… Все умные… — Не успел сказать, как колеса нырнули в очередную яму, по днищу заскрежетало, нас, опять подбросило вверх; я стукнулся носом, о спинку водительского сидения.

— Сергей, что ты делаешь?! — крикнула Саша. — Глеб сильно ударился из за тебя!

— Переживет.

— Ты, пьяный, сел за руль!

— "Бл…", успокойся!

Я разозлился, дал ему подзатыльник: — За базаром следи!

— Ты, там, руки не распускай, а-то ведь, я могу и остановиться.

— Что?.. А ну давай, тормози…

— Глеб, я не шучу. Не зли меня.

— А ты меня. Я тебя не боюсь. И вообще, вот мы молчали, как плыли, вот давай, молча и доедем.

— И ты мне, рот будешь затыкать?!

— Если понадобится. Ты сегодня, до хрена лишнего сказал, и сам это знаешь… И зло срывать на мне не надо! Как бы потом не пожалеть.

— Как бы ты, не пожалел!

— Рули молча, Шумахер.

— Глеб, ты договоришься! Выйду и дам по рогам.

— А ну тормози… И не таких кабанов валили. Испугал!

— Сергей, ты бы и правда, уступил бы руль Глебу… Ну ты же выпил, — говорит Саша.

— "Бл…", ты вообще заткнись!.. Ты-то, куда лезешь?!. Кто ты такая?!.

Я опять, дал Сергею подзатыльник, на этот раз приложился основательно. Машина резко остановилась по среди дороги; за стеклами, заклубилась пыль. Сергей склонился над рулем, посидел молча несколько секунд, потом поднял голову, медленно, повернул ко мне лицо.

— Я тебя предупреждал.

— А я тебя!.. Я тебя не боюсь!.. Хочешь драться?.. Да хоть сейчас… Ведешь себя как последний скот! Эта девушка — не блядь! Понял, мудак?! Она, между прочим, твоя невеста!

— Где ты, сука, увидел мою невесту?! — прорычал сквозь зубы.

Я наклонился вперед, наши лица очень близко.

— А ты глаза из задницы вынь — увидишь!

— Мою невесту зовут Вика, — произнес Сергей медленно, чеканя каждое слово. — И ты, кажется, это знал. А это — Саша. Чувствуешь разницу? Саша — Викина подруга. И эта Саша, меня, и всех, уже затрахала!

Я растерялся, злость пропала, откинулся на сиденье, посмотрел на Сашу. Девушка потупила взгляд, покраснела, отвернулась к своему окну.

Я опять посмотрел на Сергея, сказал, уже без злобы: — Да кто бы она ни была, не смей, говорить о ней, в таком тоне, а иначе…

— А иначе?.. — перебил Сергей. — Да пошли вы все на"…ер", понял?! Ты, мне, еще по угрожай, из-за какой-то суки…

Не договорил, я ударил его в подбородок, — недостаточно сильно, чтобы вырубить, но этого хватило, чтобы вывести из себя. Попробовал ответить, но ему не удобно и я отбил все удары, еще и успел садануть, открытой ладошкой, по уху. Это, его здорово взбесило, с силой уронил кулак на подлокотник: — Убью, собака! — Развернулся, открыл дверь, выскочил на улицу. Я тоже выпрыгнул из машины, кинулся ему на встречу, замахнулся, кинул руку вперед, но Сергей сделал шаг назад, я потерял равновесие, туловище закрутило, и мне вдруг показалось, что в живот выстрелили бревном. Сергей ударил так сильно, что я подлетел на несколько сантиметров. Наклонился, в глазах потемнело; следующий удар пришелся в скулу; отбросило к машине, ударился головой об дверь, теперь, наверное, вмятина останется, дай бог, чтоб, только на двери. На несколько секунд потерял сознание, открыл глаза, но в себя не пришел, не мог дышать, попробовал подняться… хотя бы на колени, но никак. Кажется, умираю, подумал я, глаза лезли из глазниц, пол минуты не получалось запустить дыхалку, опять потемнело, но услышал свист, — это воздух пошел в легкие. Лежал на земле, губы в крови, полный рот пыли, закашлял, выплюнул зуб. Сергей отошел, с силой грохнул два раза кулаком по водительской двери.

Я поднялся на колени: — Сейчас, сейчас я тебе, мудила… Не уходи. — Опять упал, закашлял.

— Не торопись, — тихо сказал он. — Я жду.

Надомной склонилась Саша, погладила мои волосы: — Глебушка, облокотись на меня… Вот так, да… Давай, давай я помогу тебе встать…

— Саша не плачь…

— Я не плачу…

— Я же вижу, что ты плачешь… Это мы так… играемся… Такие, у нас игры…

— Плохие у вас игры.

Помогла подняться. Я уперся спиной в дверь, посмотрел на Сергея. Он перед машиной, опустил голову, руками уперся в капот.

Я опять закашлял: — Кх-кх… А будешь, продолжать в таком духе, еще добавлю, понял?.. кх-кх…

Саша плача, трогала мое лицо; я убрал ее руку: — Не надо Сашенька. Это все не к чему… Все… Все… Это конец.

Я подошел к багажнику, открыл его, достал свою сумку, захлопнул багажник, закинул сумку на плечо, и пошел по дороге, в обратную сторону, в Ламбас Ручей.

Отошел метров пятнадцать, ремешок сполз с плеча, резко дернул, подтянул ближе к шее, но ткать затрещала; сумка упала на дорогу.

"Блин!.." Ну ничего, думаю, ничего, — все правильно, все — по закону… Все, должно быть гармонично.

Присел, привязывая ремень к петле, оглянулся на шум.

…- вещи заберу у Вики, — крикнула Саша, хлопнула дверью, не спеша направилась в мою строну, остановилась: — Глеб!..

Затянул второй узел, поднялся:

— Зачем ты это делала?

Ответила не сразу, а потом еле расслышал:

— Я не хотела… не хотела, чтоб вы поссорились… Вы бы все переругались… Вы бы ревновали, требовали, сделать выбор… Выбор… А я не могу…

Сергей обогнул капот, сел в машину. Из салона послышалось:

— А ты, что, еще здесь?!

— Чего, ты бесишься?

— Тоже, можешь, на хрен валить от сюда!..

— А я, что сделал?!

— Тебе помочь?!

Антон вышел, аккуратно закрыл дверь, подошел к багажнику, вытащил пакет.

— В Питере, заберу остальное, — сказал, как бы спрашивая, потом добавил: — Ну ты, все-таки и…

Сергей оборвал: — Дверь закрыл! Быстро.

Антон захлопнул багажник, и сразу, заревел двигатель, из под колес полетели камни; от резкого старта машину занесло, съехала с дороги, но вот уже вернулась на асфальт, понеслась по выбоинам, сильно раскачиваясь на рессорах. Метров через триста, перед поворотом Сергей остановился, вышел из машины, уперся спиной в кузов, кажется, закурил.

Антон не двинулся с места, присел на корточки, поправляя повязку, что держала загипсованную руку. Саша до меня не дошла, остановилась, где-то между мной и Антоном, ждала, что позову, но этого, наверное, не будет… Скорее всего — нет. Капитан смотрел на нас, я не отрывал глаз от Саши, а она глядела на меня, и длилось это — вечность.

Я не слышал, как сзади ехала машина, но вот сбоку промелькнул синий кузов, и Саша подняла руку. Я отвернулся.

Она окликнула меня, но я не реагировал, позвала еще раз и я вытянул руку в сторону, изогнул ладошкой к Саше (большим пальцем вниз), два раза сжал и выпрямил кисть, потом, спрятал руку в карман. Закурил.

Антон уехал с ней. Все-таки не выдержал, посмотрел им вслед. Услышал два коротких гудка, когда они сравнялись с джипом Сергея. Это, Саша попросила водителя, Антон, не стал бы. Сергей помахал в ответ, сжал кисти над головой, потряс, улыбался, наверное, — отсюда не видно, но я бы улыбался: еще одна дань абсурду.

Больше, не смотрел в ту сторону. За час проехали три машины, — две из них шли в поселок, а водитель попутной девятки, оказался трусом. Через пол часа еще одна машина прошла мимо и я отчаялся. Все, конечно правильно, и я бы не взял человека, который судя по всему, кожу с лица, иногда сдает в аренду группе "Жестокие барабанщики". Про людей с такими лицами, всегда все понятно. Таких, надо отлавливать и опять бить. Да… И дырозубая улыбка, почти, не спасала положения…

Темнеет. Надо как-то устраиваться. В поселок не пойду, нет смысла: четыре, может пять часов, да еще по темноте… До города, — еще дольше. Куда же мне? Что справа лес, что слева лес… Ну, значит, в лес. Недалеко, через дорогу, кажется, есть просека, вот по ней и пойду. Закинул на плече сумку, пошагал.

Просека вывела на поляну, на той стороне — ельник, — то что надо. Оказалось, не совсем, то… — Думал, наломаю веток на костер, а из хвои сделаю постель, но ветки высоко, — не дотянуться, а под ногами, только трава да земля. Прошел, еще минут пять, лес изменился: здесь березы, вперемешку с соснами, и здесь много листьев, если не доберусь до… хотя, зачем? — вон там, справа, молодой соснячок, а вон и старые, поваленные ели, так что, будет у нас и костер и постель, и… И, пока достаточно.

…опять открыл глаза. Нет, наверное не засну, повернулся на бок, уперся на локоть, дотянулся до веток, бросил еще несколько в костер, снова, лег на спину. Чистое ночное небо, много звезд; завтра будет солнце. И будет много-много машин. Такие, длинные черные лимузины. Выберу тот, в котором сауна и джакузи, а потом пересяду, в тот, где много еды, и вина, в третьем — глупые, похотливые женщины, в четвертом — дантист, в пятом еще еды, и еще две женщины, в шестом…. Блин, что-то я не наелся и не на… Может, в шестой, тоже женщин и еды? А в седьмом — огромная, мягкая постель. Пощупаю, пожмакаю, чтобы не одна еловая иголка, не тыкалась в спину. И шишки, чтоб не упирались в задницу. И постель эту мне, сначала, хорошенько протравят, от всяких отвратительных букашек: чтоб не залезали под рубашку, не ползали по животу, не кусали за… "Ай!.. Как же ты туда забралась — скотина!.."

…опять протяжный гудок. Сейчас, наверное, полночь, но может, и час, или два. Я даже поспал немного, но потом, Сергей стал сигналить, разбудил. Сначала стоял на месте, гудел по пол минуты, небольшой интервал, и по новой. А потом, казалось, ездит вокруг меня, — то слева, то справа, то ближе, то дальше, протяжное — "Пииии…" Где-то с час, как вернулся на прежнее место, уже не кружит, но все равно гудит. Может, думал, что я заблудился, вот и мотался туда-сюда? Сволочь. Я, никогда, не ударил бы его кулаком, и там, в машине, пальцы согнул и костяшками, плашмя… а он… сволочь.

Костер угасал. Бросил палок, потолще, подвинулся ближе к огню. Как же я забыл, у меня же бутылка вина? В сумке. Точно. Откупорил же, думал, захотят, по дороге. Сам-то за руль, а их думал — обрадую. А разве они заслужили это вино? Ничего подобного! Есть только один человек, который его заслуживает. Судьба вырвала его из плотных рядов наидостойнейших. "Кто же… кто же ты — избранник?" — произнес вслух.

Сел, поджал под себя ноги, подтащил сумку, вытащил бутылку, выдернул пробку и сделал глоток: "Что, и требовалось доказать". Как он, тогда сказал? "Из пункта "А", в травмпункт "Б""… — так и получилось. Накаркал — нехороший человек.

Вино терпкое, густое. Не люблю сладкое вино, но оно крепче, — хорошо вставляет. А для чего еще пить? Да для этого вот самого, и пить. Сделал, несколько, больших глотков, — отпил почти половину, поставил бутылку на землю, закурил. Говорю, самому себе: "Хм… И зачем же он ей подыгрывал? Она попросила? Да, наверное… И тогда, когда хотел их помирить, он ведь чуть не сознался… А может, и он к ней не равнодушен, а мы в сторонке… и ни на что не можем претендовать? Удобно. Да, к такой нельзя быть равнодушным. Может, он уже и не женится ни на ком? А может, и нет никакой Вики? Или… нет, все-таки есть. Да, он психовал, тогда, на дороге… Сказала, что не может поехать, и он разозлился… Да, и тогда появилась Саша… Точно. Вот тебе и разные палатки… "она не такая…", "А с чего ты взял, что я собираюсь за него замуж?" Хм… Действительно, подруга… Зачем я об этом думаю, какая, теперь разница?.. А, я пьяный… Ну, тогда можно".

Взял бутылку, отхлебнул половину того, что оставалось. Что ж ты не сказал мне, друг? Но ведь, и я тебе не рассказывал… И за это, я заплатил. За все, платим. За шесть часов с Таей — год тоски, одиночества. Когда, мне было хорошо? Вспоминай. Мы купались, прыгали с лодки… да, точно… Давно, я так не смеялся, как тогда… И, что мне за это — выбитый зуб, разбитое лицо и головная боль. Когда, еще было хорошо? Когда целовал Сашу, там, на "Велемонах". А за это, что? За это, я потерял друга, Машу, и за это, я сегодня весь день голодный. "Однако расценочки у вас! — говорю в голос. — А завтра? Не дай бог, прохожая девушка улыбнется мне на улице, и что, за это? — год, вместо воды пить кипящую смолу? Паршивцы! Кто у вас главный?! Что за расценки?.. Я непритязательный… Где магазины уцененных товаров?! Где секонд хенд, блин?! Когда распродажа?! Скидки когда?!"

Да, думаю, выпил — похмелье, изменил — депрессия; а холодненького пива с жары? — И всю ночь воду хлещешь — сушнячоксс… Ну, это физиология, к этому бартеру привыкли, а душу, душу за что вынимаете… Все, что я люблю, забрали, а где замена? "Где замена, скупердяи?!" — опять крикнул.

Допил вино, бросил в костер оставшиеся ветки, лег на спину. "Мы, не из тех, кто ищет спасения на дне бутылки… Мы уже знаем, оно возле горлышка и там, ближе к середине" — к чему я это? Пьяный. А… тогда можно. И не так, там было… Было что-то про дно стакана… Я все перепутал… А все-таки, хорошее здесь вино, что ж я раньше сюда не приходил?

А Игорь? Этот платит по полной. Сила, ум — за это берут много… За это, ему всю жизнь платить не расплатиться. Привык я к нему… А ведь, он мне не понравился сразу… А оно всегда так… А Серега — зачем же он его так?.. Ведь, годы прошли, а он и сейчас ночами не спит… Не, — поганец… поганец — Серый. Думай, что говоришь… ведь друг твой… Не много их, на свете… Один, два?.. А Дзержинский? Дзержинский ведь убил, кажется, родную сестру, из ружья, случайно… еще в детстве… А Сергей знал, когда, назвал Игоря Железным Феликсом, или так, — совпадение?.. А Саша?.. А Маша?.. Нет-нет, ни Саш, ни Маш… не сейчас… Только не сейчас, а-то завою… зареву… И о том, что было на дороге, тоже не хочу… Этого не было… Не могло, такого быть… А вот, что по настоящему важно, так это… А где здесь туалет? Опять поднялся, всмотрелся в темноту, вздрогнул: показалось, там, что-то двигается, большое что-то, темное. Минуту сидел, не шелохнулся, набрался смелости, вытащил палку из костра, замахнулся, бросил: улетела метров на десять, стукнулась об дерево, упала; кто-то шарахнулся в сторону, затрещали кусты, и дальше, дальше по лесу, понесся прочь перепуганный треск. Несколько минут, не двигался, слушал, опять лег. Ничего страшного: какой-нибудь заяц… конечно заяц… Что, еще может водиться в окрестностях Медвежьегорска? Хм… Интересное название… Что бы оно значило? Об этом, тоже, думать, не буду? Ерунда все это… Никого здесь нет… Только я, и небо… и звезды… Одна… две… три… четыре… пять… шесть…

Утром, вернулся на дорогу. Джипа не было. За пол часа, в город проехало несколько машин, а потом показался автобус…

Около шести вечера, я приехал в Питер. Устал с дороги. Опять, считай, ночь не спал, а потом: пересадки, вокзалы, очереди, общественные туалеты и пищевые трансвеститы — еда, лишенная гастрономического самолюбия.

Через час, как выехал из Петрозаводска, увидел на заправке, знакомую машину. Сергей, вытаскивал из бака заправочный пистолет, переговаривался с девушкой; она сидела на переднем сидении, сильно свесив голову из окна. Не разглядел ее: только русые прямые волосы, и… и все.

Они обогнали мой автобус через несколько минут, но я опять ее не рассмотрел: повернулась лицом к Сергею — увидел, только, затылок.

Уже в городе, пересел на такси, поехал к себе. Долго стояли в пробке, и я подумал, что не успею на вокзал, поэтому, подниматься не стал, отпустил такси, и сразу на стоянку: она в двух минутах, от дома. Место у меня козырное: и под навесом, и сразу возле входа, — хорошее, долго его ждал. Вот он — мой — серебристый красавец, чистенький, как новый. Петрович моет машину по понедельникам: так с ним договорились. Охранник, — ему даже в радость: и лишняя копейка, и хоть какое-то развлечение.

Поздоровались, он принес ключи, спросил вернусь сегодня, или нет. Я сказал, что вечером буду, поблагодарил за мойку, и помчался на вокзал.

Доехал быстро, и сразу в справку, уточнить, когда поезд на Минск. Оказалось, в запасе еще уйма времени; вряд ли Игорь будет час слоняться по вокзалу, а с другой стороны, куда ему еще идти. Я улыбнулся, поймал себя на мысли, что ищу босяка в закатанных по колена джинсах и голым торсом, каким видел Игоря в последний раз. Глупо. Конечно, оделся, хотя… Может, он до города еще не добрался?

Я прошелся по залу ожидания, побегал по платформам, остановился возле входа, чтобы пропустить людей. Где он, еще может быть? Может, не в здании вокзала, может, в ресторане или в кафе?

А люди, все идут и идут. Как их много! Я отвык от людей. Море людей. Океан людей. Они все сегодня пришли сюда, зачем? А вот схвачу, вон того, в жилетке, вытяну из толпы и спрошу: "Зачем, вас так много сегодня — люди?" Нет, не поймет, не ответит, еще чего доброго — ударит. Дурачок, я ж в философском смысле…

Город, как он наваливается… всей своей тяжестью, духотой, асфальтом, машинами. Еще секунду назад, я был частью другого мира: частью холодной воды, голубого неба, теплого солнца, тишины, а теперь все. Город. Затянул. Город — настоящий. В нем нет этого ощущения иллюзорности. Здесь если начнешь сомневаться в происходящем, то обязательно подсунут для убедительности, что-нибудь нелепое. Сумкой, кто-нибудь стукнет, в неожиданное место, или — о! — пожалуйста: мужик на плечах тащит овчарку. Ну правильно — затопчут в толпе, вот и тащит, или вон, еще: негра запустили, да какого негра — длиннющий и лицо… такое, будто хочет убить Тайсона… Или уже убил. Нет — город, город всегда настоящий, город он…

И вдруг я увидел Сашу. Только секунду… может, меньше, но ее лицо, глаза, улыбка… вот только что… Где?.. Где она?..

— Саша! — кричу я. — Саша! — Поднимаю руки. — Саша — это Глеб! Я Здесь Саша!… - Люди обходят меня, пугаются, но не обращаю внимания, снова и снова кричу ее имя: — Саша! Саша!… - Но ее нет. Город — настоящий, но не всегда…

— Игорь, не пей больше, пожалуйста, — попросил я.

— Он не послушает, — сказал Антон. — Он не соображает, вцепился в эту бутылку…

Игорь опять поднял глаза, посмотрел куда-то вверх, но я знаю, что на меня. Такое бывает у очень пьяных. Может из-за того, что в глазах двоится?..

— Кто ты? — спросил.

— Я Глеб.

— Что тебе нужно?

— Мне надо, чтобы ты не пил.

— Зачем?

— Я объясню, если ты отдашь мне бутылку.

Он прищурил один глаз, приподнял руку, назидательно покачал пальцем.

— Ну что, договорились? — спрашиваю.

Не ответил опустил голову, стал смотреть под ноги. Пьяные люди очень подозрительны, так легко мне ее не выудить. Я повернулся к Антону: — Давно, вы здесь сидите?

— Я, уже больше часа здесь. Я нашел его, а тут еще три алкаша сидели, деньги у него взяли и за водкой пошли.

— Все деньги?

— Нет не все. Я смотрел, он им не много дал.

— И что, сидишь, смотришь как он пьет?

— А что делать?

— Он тебя, тоже не узнал? — спрашиваю.

Игорь поднял голову, откинулся на стуле, поставил бутылку на стол, положил рядом руки, ладонями вниз. Несколько секунд разглядывал меня, и опять уронил подбородок на грудь.

— Почему? — спросил еле слышно.

— Что ты сказал?

— Я тебя узнал… Я не о чем тебя не просил… Почему, ты не даешь мне… умереть?..

— Игорь… Игорь посмотри на меня.

Он усмехнулся, но голову не поднял. Я посмотрел на Антона:

— Ты, давно в городе?

— В два приехал.

— А Саша?

— Осталась в Петрозаводске… Мы с ней поругались там… Ты знаешь, она… она нас просто разыграла всех… Думаю… думаю, ей нравилось наблюдать за нами… Она, наверное, какая-нибудь сатанистка… Как, думаешь?

— Очень может быть, — говорю. Достал пачку, вытянул две сигареты, одну протянул Антону. — Ты не знаешь, как он добрался?

— Не знаю Глеб. Он ничего не рассказывает. Вот, только что, за два часа, в первый раз…

Игорь поднял, и перевернул бутылку, сделал большой глоток, потом бросил под ноги, она там не первая, загремели, покатились под столом.

— Этот… старший брат… Это он меня вытащил? — спросил белорус шепотом, трудно разобрать слова. — И теперь ты ему должен, да?

Ты ж гляди, соображает, да еще как…

— Да. И я сделаю, что обещал. А ты должен мне. И ты пообещаешь мне, что там пить не будешь… Ты дашь мне слово.

Не ответил, наверное не понял меня, думаю, последняя порция подействовала; он наклонился, уперся лбом в край стола.

— Глеб, он алкоголик, — сказал Антон. — Он может и пообещать, но…

— Он не будет пить.

— Будет.

— Сейчас я тебя ударю.

— Это ничего не изменит.

— Ты ни хрена не знаешь, — зло сказал я. — Ты не знаешь, сколько у этого человека воли. Ему просто надо знать зачем… зачем жить… И я объясню ему… Эта жизнь, стоит того, чтобы жить… Я, просто, поговорю с ним, и все объясню… И он поверит, потому, что я сам верю…

— Ну, не знаю.

— Не знаешь, так… помолчи.

— Идут, — сказал Антон. Я посмотрел куда и он. К нашему столу подошли трое, стали садиться. Двое мордастых, и один маленький, щуплый, поставил пакет, внутри загремели бутылки.

— А ну стоп! — остановил их. — Развернулись и пошли отсюда!

Один из мордастых повернулся ко мне: — Что? Я рабочий человек…

— Столик занят!

— Мы здесь сидели…

— Туго доходящий?! Нормальных слов, не понимаешь?!

— Я буду пить здесь… Потому, что я!.. Рабочий человек! — Сел. Двое помялись, но последовали примеру. Значит не поняли. Что ж, раз такое дело… Я уперся кулаками в стол, чтобы встать, но…

Чья-то рука схватила "Рабочего человека" за ухо, от боли вскрикнул, вцепился в руку, но оторваться не смог; голова неестественно повернулась; он поднялся со стула, встал на цыпочки, потянулся вверх, вдруг потерял равновесие, и… бабах… Упал, стукнулся копчиком, ноги подлетели на пол метра. Только теперь, я увидел Сергея.

29

Сергей наклонился за стулом, замер, повернул голову, посмотрел на самого маленького из троицы: — Блин, вы еще здесь?! Вы смелые люди…

— Все-все — уходим!

— Бежим… нахрен! — зло бросил Сергей.

— Да, бежим!…

Маленький, кивнул на пакет: — Мы одну возьмем… возьмем?

— Берите все. Только быстро, чтоб я вас не видел…

Схватили пакет, торопливо вышли из-за стола: — Мы его заберем, да?

— Всенепременно, и не сбрасывайте темпа.

Помогли подняться третьему, пошли быстро, по очереди оглядываясь на нас.

Сергей поставил стул на ножки, уселся, взял со стола пачку, закурил, взгляд блуждал где-то внизу, но вот поднялся, уткнулся в меня:

— Ну, что у вас тут происходит?

Я не ответил. Сергей скривился, будто удивлен моим молчанием, повернулся к Антону: — Как дела капитан?

— Нормально.

— Как рука?

— Поломал.

— Ааа…. — Опять ко мне: — Так и будешь, вот так вот… с таким лицом… как дурак?

Не обращая внимания, я глядел вперед: на Антона, на Игоря, который все также сидит, упершись лбом в стол.

— Тебе это не идет Бузыкин… не идет… - сказал Сергей.

Откуда это, — про "Бузыкина"? Вспомнил — "Осенний Марафон".

— Ну?.. Узнал откуда? А? Какой фильм? Давать подсказку, а?.. Я ж вижу… ты азартный Парамоша…

Сергей положил руку мне на плечо; я посмотрел на него, строго так посмотрел.

— Да перестань ты, — говорит. — Хочешь, ударь меня.

Смахнул с плеча его ладонь.

— Ах так?! Вот ты какой субъект оказывается?! Как личность, ты уже не прав! Прими к сведению: индивид в тебе сейчас — устранен! Ты ввергаешь ситуацию в конфликтный момент; диалогом надо общаться, а не… Эй — "человек не для этого"… — щелкнул пальцами перед моим лицом. — Ну… ну давай, улыбайся уже…

Я закурил. Не хочу улыбаться, но улыбка может сама вылезти, — не хорошо так, по предательски. Так, я серьезен и зол. Я злой… я злой…

Потряс меня за плечо: — Отставить веселье! Твою мать… возьми себя в руки!.. Будь серьезней…

Игорь очнулся, медленно поднял голову, посмотрел на меня. Я ему подмигнул; не отреагировал, кажется совсем меня не видел. Сергей замолчал, отвернулся от всех, нервничая, покусывая нижнюю губу, перекладывал с пальца на палец брелок от машины. Помолчали. Не долго, минуты две. Потом Сергей встал, подошел ко мне, наклонился, обнял за шею, уперся лбом в мой затылок.

Попытался убрать руку, но он сжал сильнее:

— Перестань Глеб, — сказал тихо. — Хватит, все. — Запустил пальцы в волосы, потормошил. — Извини друг, я не хотел.

Потом подошел к Антону, похлопал капитана по плечу, обогнул стол, остановился в шаге от Игоря. Белорус повернулся к Сергею, пригляделся, думаю — только сейчас узнал его, грустно улыбнувшись: — Ааа… Мальчик из "Субару"…

Обнял Игоря, так же как меня: — Прости братишка.

— За что? Ты все правильно говоришь… Я убил их…

— Нет… Это не так…

Игорь усмехнулся: — Так… Я не успел… Я всегда успевал… Просто вышло из под контроля… на секунду… на секу вышло из под контроля… Так просто… съехать влево… конечно влево… Тварь! — Со всего размаха ударил кулаком по столу, и рука полетела дальше, вниз; в строну отлетел сорванный кусок ДСП.

Сергей прижал голову белоруса к своей груди: — Ну все, перестань!

Игорь завыл, зарыдал, громко, — сжал кулаки, плечи затряслись: — Почему не я?!. Почему, не я?!.

— Перестань! Все, перестань! — по лицу Сергея скользнула слеза, хотя оно как каменное, ни какого выражения. — Опять, опять ты это делаешь… Зачем?.. Несчастный случай… Мы ведь столько говорили про несчастные случаи, помнишь?.. И опять…

— Я не хочу жить… Не хочу и не буду… Не хочу и не буду…

— Ничего-ничего. — Сергей гладил Игоря по волосам. — Все будет хорошо… все будет…

Игорь успокаивался, Сергей не отпуская его голову, посмотрел на меня.

— Глеб, надо сдать билет. И взять на завтра. Я поеду с ним.

— Давай билет, — говорю.

Он сел возле Игоря, положил руку на плечо: — Дружище, где билет?

Белорус не ответил, отвернулся.

— Игорь, мне нужен билет.

Отрицательно покачал головой.

— Игорь.

— У него в лопатнике, — сказал Антон. — Я видел, когда он "этим" деньги давал.

— Где лопатник?

— В сумке, там, сбоку… Хотя — нет. Он вытащил из сумки… В кармане, левом, посмотри.

Сергей вытащил кошелек, Игорь хотел забрать, но Сергей отдал Антону, тот передал мне. Отстегнул кнопку, раскрыл: билет в кармашке, но внимание привлек не он, а несколько фотографий: на одном снимке — девушка с грудным ребенком на руках, а на другом — женщина, у нее короткая стрижка, и выразительные черные глаза. Узнал. Это она была в моем сне, только там была моложе интересней, но эти глаза — они не изменились. Показал фотографию Сергею: — Кто это, на снимке?

— Билет там?

— Билет здесь, а эта женщина?..

— Мама Игоря.

— Лада?

Сергей удивился: — Да.

— Ты мне рассказывал о ней?

— Не помню, а почему ты спрашиваешь? — удивился он.

— У тебя дома, в альбоме, есть ее фотография? — спросил я.

— Кажется есть… Да была.

— Она там молодая?

— Не помню уже… У меня много фотографий, но вроде не старая.

— Тогда это кое-что объясняет…

— Что объясняет?

Я покачал головой, вяло отмахнулся. Игорь протянул мне руку, ничего не говоря, но я догадался — хочет чтобы вернул кошелек. Попросил его подождать, ни как не получалось вытянуть из кармашка билет.

— Не надо, — сказал он.

Я отвлекся: — Что?

— Оставь билет. Я еду сегодня.

Как-то быстро протрезвел, хотя, скорее только временные проблески. Такое у него уже было, когда познакомились. Взгляд стал острым, осмысленным, но слова проговаривал тщательно, из-за чего фразы получались сухие, рубленные.

— Я должен быть… завтра в Минске. После завтра… я должен быть на таможне… потом приедут люди из Украины… мне надо подготовить документы…

— Поедешь завтра. Вон, Сергей хочет с тобой…

— Мой поезд отходит, через пол часа… — Оглянулся по сторонам. — А где люди?

— Какие люди?

— Кинули… бухарики питерские, — посмотрел на Антона. — Капитан… надо купить водки.

Ладонь Игоря на столе, Сергей положил на нее кулак, прижал: — Поедешь сейчас ко мне, а завтра вместе в Минск, понял?

— Мой поезд уходит через пол часа.

Я посмотрел на Сергея, развел руками, вернул кошелек с билетом Игорю.

— Мне нужен билет на этот поезд, — сказал мне Сергей. — Как думаешь, паспорт нужен?

— Нужен.

— В машине паспорт. Ну что встаем… Давай-давай встаем… Познакомлю вас со своей будущей женой.

Домой я приехал поздно; машин сильно поубавилось, улицы обезлюдели, окна потухли, редкие одиночки светились в черных дворах. Ну вот и все: последний день отдыха. Что еще было? Сергей познакомил нас с Викой; она ждала в машине, расстроилась, когда сказал, что ему надо уехать, но никаких сцен, никаких лишних вопросов не было. Девочка вроде неглупая, сразу все поняла. На машине Сергея, отвез ее к нему домой. Хотя, теперь правильней сказать, — к ним домой. За одно подбросили Антона; помог ему занести какие-то сумки, но мотор и лодки, уже в другой раз: на это сил уже не было. Сергей ставит машину во дворе, под окном; там я ее и бросил, поймал такси, поехал на вокзал за своей.

Подъезжая к дому, увидел, что у меня на кухне горит свет. И это очень странно: во первых, электричество отрезали за неуплату еще год назад, а во вторых, кого это ночью занесло в мою берлогу?

Сергей вернулся через неделю. Встретились, поужинали в кафе.

Пока был в Минске мы созванивались и ничего нового в тот вечер я не узнал, только еще раз искренне порадовался за Игоря: за то, что он все-таки сходил на кладбище к своим, за то, что дал слово не пить еще три года, три месяца, и три дня, за то, что теперь не будет один, ведь к нему приехала Саша.

Быстро закончилось лето, а осень чуть задержалась: шли туманные дожди, падали желтые листья, серые дома… Серые дома, как всегда, — просто были серыми; цветные машины разбрызгивали лужи, и… Да, лужи в этом году были, чуть темнее обычного, голуби летали ниже, а кошки залезали так высоко, что их не было видно. Да, за год, кажется, не видел ни одной кошки. А вот с людьми — наоборот. Людей было много; они бродили под туманным дождем, топтали желтые листья, выходили из серых домов, садились в цветные машины, отражались в темных лужах и мешали смотреть на низко летящих голубей. С кошками они тоже как-то взаимодействовали, не знаю, ведь кошки высоко, а я всегда старался смотреть под ноги.

А потом полетел снег, и с ним был холод, и лужи замерзли, и я оделся в теплое, и люди последовали моему примеру. Что дальше? Кажется, пришла весна, да, точно — пришла, ведь без нее не было бы лета, а оно ведь было, — помню-помню. Наивные, которые еще верят календарям, сказали бы, что прошел год, но это не так, ведь после лета, опять что-то сломалось и с деревьев стали падать… — кошки? Нет, все-таки листья. И опять зима, совсем короткая, от силы месяца три, и вдруг — бах, и сразу май. Теплый, зеленый, долгожданный май.

Два года, без малого. Что-то упустил, что-то не рассказал… Финансовый кризис, — но это еще в первую осень?.. Да, в первую. Меня не задел — наоборот, столько я еще не зарабатывал. В ту осень поменял машину: взял "Инфинити" за сто тысяч евро, купил дом, дачу, кстати — дачу, у Сереги. Его конечно подкосило… Он не шутил насчет "Субару", и правда взял эту машину в кредит, но уже зимой продал. Дешевле, чем хотелось бы. Не достающие пятнадцать тысяч одолжил у меня: не отдаст конечно. Да, и джип, на котором мы ездили тоже продал, совсем дешево; я и сам чуть не взял, но потом подумал: "на фига мне два джипа?"

Капитан частенько заезжал, тоже, все деньги просил, а потом, как-то внезапно пропал, почти пол года ни слуху ни духу, и нате — "вот он я!" Побрился, постригся, брошку из языка вытащил; я очень хвалил: — Не человек, — говорю, — а настоящий член общества! Но не задавайся. Помнишь, как там говорил Есенин?

— "И это пройдет" — так?

— Правильно.

Антон занялся своим любимым делом — медициной, помирился с папой, вернулся под крышу отчего дома, так что теперь у него все хорошо.

Что еще было? Да, вспомнил: пол года назад ездили с Серым в Беларусь, погостили два дня. У Игоря с Сашей родилась девочка, назвали Настенькой, и я стал ее крестным папой, так что и меня за одно окрестили.

Игорь меня очень ругал за машину, называл предателем и инопланетянином, выпытывал дату и место высадки "Проктерианских" поработителей. Я предупреждал, что спастись не удастся, склонял на нашу сторону, но…

Два года, без малого. И два года наша любимая тема — отдых на Ладоге. Собирались еще в прошлом году, но как-то не сложилось. А в этом поедем обязательно, в конце Июля, как раз Сергей придумает что-нибудь новенькое для кредиторов, и в путь. Хотим, объехать озеро на велосипедах, чисто мужской компанией. Нет — "хотим", не правильное слово, — они хотят. Я лично, десять дней крутить педали не собираюсь. Ничего им говорить не буду, просто поеду на машине и все. Пусть мучаются — дурачки. А я, каждое утро, не спеша, собираю палаточку, догоняю их где-нибудь по дороге, ободряюще машу ручкой, и вперед: еще километров на сто. Там, опять разбиваю лагерь, весь день читаю, ловлю рыбу, сплю. И вот уже вечер: горит костер, смотрю на дорогу, почесываю пузо, жду и завидую, завидую… их выносливости, воле, пренебрежению к усталости, к боли. Да, у них болят ноги и задницы, лица обгорели на солнце, одежда несколько раз пропитывалась потом и высыхала — запах у нее странный, но глаза… глаза друзей святятся радостью, ведь завтра снова в путь.

Но это будет только через три месяца, а до этого обязательно съезжу на Онегу, опробую лодку и мотор. Давно хотел туда смотаться, на денек, и именно один, чтоб никто не мешал; запущу двигатель и понесусь по волнам, мимо облаков, вдоль скал, под солнцем, на встречу ветру… Лодку я купил, а мотор Дима подарил. Хороший мотор — японский (Хонда). Тяжелая, мощная, дорогущая такая — штукенция. Хотя, это ни очень интересно…

Про кого еще? Ну, может про себя? А что про себя? Все ведь и так понятно… Пью, правда, последнее время многовато, но это — чепуха. Мне бросить, ничего не стоит.

А что же было в тот последний вер того отпуска? Дай бог памяти…

— … так, я не вижу твоего лица, — тихо сказала она, — а я так скучала по нему… Давай потушим свечи, включим свет?

Моя рука скользнула по ее оголенной спине, снизу вверх, задержалась возле маленькой родинки на лопатке.

— Не сегодня. Это зрелище не для слабонервных, — говорю. — Вот, лет через сорок, когда шрамы сольются с морщинами, придешь ко мне днем, и…

— Куда собрался?.. Лежи.

Опускаю ноги с дивана, повернулся к ней, убрал волосы с ее лица, наклонился, поцеловал в губы.

— Я принесу тебе кофе, — говорю. — Хочешь кофе?

— Чай. Я люблю зеленый чай, разве забыл?

— Нет, я помню. Я не пью зеленый, а несколько месяцев назад купил. Наверное, думал, — ты вернешься, если куплю твой любимый чай.

Маша улыбнулась: — "Наверное"? Ты не отдаешь отчета своим поступкам?

— Смешно, правда? Сам не знал, зачем купил… но как видишь, все совсем не просто. Видишь, как я тебя подманил…

— Ну, подожди, не уходи… Дай руку…

Я сам взял ее ладонь, прижал к своей щеке, к губам.

— А как же чай? — спрашиваю.

На ее щеке сверкнула слезинка; я опять наклонился, лизнул тонкую влажную полоску, что протянулась от ресниц до подбородка.

— И зачем только покупал соль? — говорю.

Обняла меня за шею, притянула к себе.

— Знаешь, я часто приходила сюда, когда тебя не было. Ходила по комнатам, лежала на этом диване… вытирала пыль, мыла посуду, разве ты не замечал?

— Я, думал, мама…

— Может, мама тоже?.. Ты же, такой непутевый. А столько жить без света… Если бы не я… Ты лентяй…

— Неправда, я романтик.

— Лентяй.

— Машенька, я все таки хочу пить. Пустите меня…

— Никуда не пойдешь…

Она повернулась на бок, откинула простынь, положила мою ладонь себе на бедро.

— Запрещенные приемчики, — говорю.

— Ну, уходи, если хочешь.

— Как я теперь тебя оставлю, в таком виде?

Вернулся в постель, совсем откинул простынь, пододвинулся к Маше, обнял; она высвободилась, легла сверху, сильно прижалась своей грудью к моей.

— Какая ты горячая… какая сильная!..

— Ммм… ты уже в норме?! — прошептала на ухо, куснула мочку.

— А, когда было иначе?

— Мммм… сссс!..

— Как думаешь, сколько сейчас?

— Не знаю милый… три-четыре… Мы спать сегодня будем?

— Обязательно. Но если я засну, то это на сутки… Я потерплю, побуду еще немножко с тобой. Знаешь, я все-таки поставлю воду на кофе… и пойду покурю.

— Глеб, не уходи… Будь рядом.

— Я буду рядом. — Встал, поднял с пола халат, одел, потом подошел к трюмо, выдвинул шкафчик, достал телефон, включил; завибрировал в руках, запищал.

— Ого! Сколько непримятых вызовов… — удивился я. — Машенька, только от тебя двести звонков…

— Я звонила тебе, целую неделю.

В коридоре заиграл Машин телефон, он был в сумочке, принес, положил возле Маши.

— Это ты мне звонишь?

Показал жестом, чтобы взяла трубку.

— Я слушаю, — говорит.

— Ну здравствуй Машенька.

— Здравствуй любимый. Почему ты так давно не звонил?

— Свет мой, столько дел…

— Не обманывай… небось и сейчас с бабой какой-нибудь…

— Ну, что ты?.. Я на работе.

— В четыре утра?

— Строгий начальник увеличил рабочий день.

Я послал Маше воздушный поцелуй, прошел на кухню, поставил кипятиться чайник.

— Глеб… мне скоро надо уходить… Она тебе уже звонила?

— Не знаю. Я посмотрю, по не принятым….

— Она придет в обед, может раньше… — сказала Маша. — Она сегодня… то есть вчера, приходила. Никогда, она не была такой злой… Дала мне сутки, сказала если потом увидит нас вместе, у тебя будут неприятности.

— Вот как? Хорошо, я поговорю с Димой… Рановато она начала права качать…

— Она права. Столько тебя ждала…

— Никогда не ждала, — говорю.

— Ждала-ждала, ты ничего об этом не знаешь… а я знаю. Ха-ха… наверно, думаешь, бросит тебя скоро, да?

— Была такая мысль…

— Нет, Глеб. Нет, — сказала тихо, грустно. — Ты привыкнешь к ней, вы срастетесь, станете одним целым, станете семьей. Ты такой… Ты домашний. А она… она еще покажет тебе, как умеет любить.

— Почему, твой брат так поступает? Ты ведь, тоже сестра… тоже, хочешь счастья…

— Он думает, что я сильная, а она слабая… ей надо помочь.

— А ты сильная?

— Когда с тобой.

Чайник вскипел, сделал Маше чай, себе кофе, отнес на подносе в комнату.

— Куда ты опять?

Поцеловал ее.

— На балкон, покурю.

— У меня телефон садится.

— Я быстро. — Вышел на балкон, прикрыл за собой дверь, закурил. Город, как на ладони. Но я не люблю утренний город; он сейчас пустой и грустный, а вот вечером…

— А с ним ты какая? — спрашиваю. — Слабая или сильная?

— С ним, как со всеми… Знаешь, а ведь между нами до сих пор ничего не было… ничего…

— Зачем, ты это говоришь? Разве я тебя в чем-то упрекал? Мне не нужна эта ложь… Машенька — я уже свыкся с той правдой, которая есть.

— Это правда.

— В тот вечер я ждал тебя, видел как ты садишься в его машину, а потом видел вас в парке…

— Знаю. Я слышала твой телефон… Я просто жалела его Глеб. Между мной и им ничего не было и уже не будет, слышишь?

— Не вернешься в Москву?

— Нет. Я не люблю его. И Москву не люблю.

Я усмехнулся: — Да… Ты, с твоим темпераментом и год без секса… Какая че-пу-ха… Ха-ха… Вранье, а приятно… Знаешь, ты всегда так говори…

— Не хочешь, не верь…

— Знаешь, между мной и Таей тоже ведь ничего не было!

— В который раз, не было?

— Ни в который… мы с ней только общались и все.

— А вот это уже вранье! — немного разозлилась.

— Нет Машенька… Правда!

— Клянись!

— Клясться не буду, просто скажу — честно. Ты знаешь: если я говорю "честно", значит — честно.

— Хм… Знаешь, ты тоже так говори…

— Скажи, приятно?!

— Да, мне понравилось… Но ведь это неправда. Я знаю, что ты спал с ней.

— Правда-правда Машенька, верь мне….

— Ты Лиде, будешь изменять?

— Да… с тобой. Много, много раз. И вообще, ты родишь мне ребенка…

Она рассмеялась: — Ха-ха-ха, — а потом, печально так: — Нет Глеб, это наша последняя ночь. Мы больше не будем встречаться.

— Я проснусь, и ты будешь рядом, и завтра, и послезавтра, и… если захочу, у меня будет еще три дня отпуска. А потом… делайте со мной что хотите. "Потом" — я себе уже не принадлежу. Но эти три дня — ты будешь со мной. С братом твоим — договорюсь, и Лиде, что-нибудь навру. Три дня. Маша — только три дня, мне больше не надо.

Отключила телефон, вышла на балкон, укутанная простынею, обняла меня сзади, прижалась.

— Хорошо, — говорит. — Три дня… а потом — мы просто друзья. Обещай. Обещаешь?

— Обещаю.

— Клянись.

— Честно!

— Клянись! — настаивала она.

— Честно-честно!

— Ну хорошо.

Постояли, помолчали несколько минут.

— Холодно, — говорит Маша. — А там, было холодно?

— На озере? Нет, там было хорошо. Прижмись сильнее. Во-от так…

— Ты хорошо отдохнул?

— Да, на удивление, очень…

— А Сергею понравилось?

— Думаю, да.

— А этот — Игорь, так хорошо пел… всем так понравился… И мне он очень понравился. Красивый парень.

— Мне тоже, — говорю, — понравился.

— Подружились?

— Да, подружились. Хотя… уже и не знаю…Что значит — "красивый"? А я?..

— Я тебя люблю, — поцеловала меня в шею. — Расскажи про Онегу.

— Про Онегу… — задумался:

— Твои глаза похожи на Онегу утром, — сказал я. — Я скучал по тебе, и когда просыпался, то шел к воде, и тога мне казалось, что ты совсем рядом.

Да, у Маши — серые, глубокие глаза. Я очень люблю ее глаза… А ночью, Онега становится черной, блестящей… Такие глаза были у Саши. Жгучие, страсные.

Онега бывает капризная и ревнивая, но бывает и другая: спокойная, ласковая. В ветер волны закручиваются, как кудри непослушных волос, падают на знакомые черты. Я вижу ямочки на щеках, пухлые губки… А когда ветра нет, волны маленькие, накатывают на берег, оставляют на песке причудливо изогнутую полосу, так напоминает она Машины светлые волосы, что упали на ее обнаженную спину, и я гляжу в спокойную воду и опять передо мной лицо: прекрасные черты… такое доброе, такое родное…

КОНЕЦ

Content

Жейнов Станислав Другой

Жейнов Станислав Другой