Чемберлен Энн

София и тайны гарема

Энн Чемберлен

София и тайны гарема

Посвящаю эту книгу моим кузинам, Куркан Дэглиан и Рут Ментли.

МОЯ ИСКРЕННЯЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ ВСЕМ…

Большинство из них — те же самые люди, о которых уже упоминалось в первой части моей трилогии, но мне хотелось бы воспользоваться случаем, чтобы еще раз поблагодарить их. Не потому, что я стала меньше ценить их помощь — скорее наоборот.

Это мои кузины, Куркан Дэглиан и Рут Ментли, которым я посвящаю свою книгу. Гарриет Клауснер, Алексис Бар-Лев и доктор Джеймс Келли, щедро делившиеся со мной своими знаниями. Хотелось бы еще раз поблагодарить Общество писателей Уосач Маунтин — за дружескую поддержку и терпение. Тедди Кэши, Леонард Чиарелли и Гермиона Байас из библиотеки Мэрриот, а также их коллеги, работающие в библиотеках Уитмора и Холладея, с радостью и охотой оказывали мне любую помощь, какая только была в их силах. Имя Джерри Пиаса до сих пор еще не упоминалось мною, но его помощь оказалась поистине неоценимой.

Я очень обязана многим милым людям в самой Турции. Особенно смотрителям дворца Топкапи. Они ни разу не позволили себе недовольно поморщиться, наблюдая за мной, когда я снова и снова рыскала по гарему. А еще я хотела бы поблагодарить своего мужа, его родителей и наших сыновей — за поддержку. И, самое главное, за их неизменное терпение: все время, пока я работала над книгой, мысли мои блуждали далеко.

Еще одного человека мне хотелось бы поблагодарить, еще одну женщину… Но она просила не упоминать ее имени. Она знает, кого я имею в виду.

И если я допустила какие-то ошибки, боже меня упаси винить в этом кого-нибудь из тех, кто помогал мне в работе над книгой! Нет, нет, не будь их, кто знает, сколько бы их было, этих ошибок.

И, наконец, хочу сказать спасибо Натали Апонте, моему редактору, а также Стиву, Эрин и их коллегам из Тор/Фордж, а также Виржинии Кидд, моему агенту. Без них эта книга, конечно, появилась бы на свет, но никогда бы не дошла до читателей.

ЧАСТЬ I Абдулла

I

Я рабыня Оттоманов, дитя гарема,

Порождение презренного насилия,

Я увидела свет среди роскоши и великолепия дворца.

Горячий песок пустыни — мой отец,

Босфор — моя мать.

Житейская мудрость — моя судьба.

Невежество — моя темница.

Одетая в шелка и золото, я лишь игрушка чужих страстей.

Рабыня сама — и тоже имею рабов.

Одна из многих, тень среди теней,

Сколько их — таких, как я? Сотни? Нет, тысячи!

Мой дом там, где хоронят богов

и вскармливают злых демонов.

Святая земля…

Задворки ада…

Я…

Эсмилькан-султан замолчала. Песня оборвалась на полуслове — песня, которой она, должно быть, выучилась, когда кормилица еще качала ее у своей груди. Это была та самая песня, которую пели все женщины в Константинополе. «Должно быть, — с надеждой подумал я, — султанше пришелся по душе незатейливый, мелодичный напев, а вовсе не слова ее».

Впрочем, почему бы и нет? У нее ведь и вправду есть свои рабы. Хотя бы я…

Она — моя госпожа. Я принадлежу ей. Сколько раз мне доводилось слышать, как пылкие любовники на сцене произносили те же самые слова! Но это было еще в другой… прежней жизни.

Однако даже сейчас слово «любовь» иной раз всплывало в моем сознании, когда я украдкой бросал взгляд на Эсмилькан-султан и думал о тех отношениях, которые связывают нас. И каждый раз у меня больно сжималось сердце — было в них нечто такое, что я боялся потерять. Это было для меня страшнее смерти. Восхитительная женщина была не только моей госпожой. Такие мысли проносились в моей голове в те минуты, когда я терял контроль над собой. Вернее, Эсмилькан-султан действительно была моей госпожой, но в другом, восхитительном значении этого слова. Сколько нам довелось пережить вместе! Да что там! Ради нее я бы с радостью отдал свою жизнь. В стране, оставшейся для меня чужой, она была моим единственным и самым дорогим другом…

Но нет… Любовь во всем сладостном значении этого слова, которое оно имело для меня с детства, которое я впитал с молоком матери, едва увидев свет в своей родной Италии, больше не существовала для меня. Острый нож в руках лекаря жестоко и навсегда положил конец всем моим надеждам когда-нибудь познать любовь.

Эсмилькан-султан принадлежит только мое бренное тело, напомнил я себе. Но не мое сердце, моя душа. Боль, до сих пор терзавшая меня, напомнила мне, что достаточно только выдать свои чувства — и меня ждет неминуемая и жестокая смерть.

Эсмилькан-султан обернулась. Она увидела меня, и лицо ее мгновенно вспыхнуло, сравнявшись по цвету с пунцовыми тюльпанами в китайской фарфоровой вазе, стоявшей на задрапированном шелковой тканью столике в центре комнаты. Уткнувшись лицом в цветы, Эсмилькан-султан принялась поправлять букет — наверное, в двадцатый раз за утро.

— Я слышу, паланкины уже во дворе! — воскликнула она. — О Абдулла! Что о тебе подумают, увидев, что ты не встречаешь их у дверей?!

Эсмилькан стала немолодому уже визирю хорошей женой. «Куда лучшей, чем он заслуживает», — с горечью подумал я уже не в первый раз. Впрочем, они оба с честью выполняли свой долг — в отличие от меня. А моя участь — быть главным и единственным евнухом при моей госпоже.

Ни один из нас не был волен противиться своей судьбе. Мы давно уже смирились с ней, поняв, что выбора нам не дано.

В каждом гареме Константинополя было известно, что Эсмилькан-султан ждет ребенка. Это был плод тех редких ночей, когда Соколли-паша приходил к ней, чтобы выполнить свой супружеский долг. Поэтому возможность полюбоваться роскошным убранством новых покоев, где ей предстояло коротать зиму, стало только предлогом для визита, который она так долго ждала. Но скорее всего, женщины из гарема отца Эсмилькан просто воспользовались им, предлогом, своими глазами увидеть, как она выглядит в ее нынешнем состоянии.

Эсмилькан была всего лишь женщиной, хотя и родной внучкой султана Сулеймана Великолепного — «одетая в шелка и золото игрушка чужих страстей», как говорилось в старой песне. Поэтому ребенок, которого она носила под сердцем, даже если родится мальчик, никогда не будет считаться наследником трона. Впрочем… Удачное стечение обстоятельств, яркая, неординарная личность, умение подчинить себе судьбу, воля Аллаха вкупе с королевской кровью Оттоманов, текущей в его жилах да еще учитывая хитроумие и изворотливость визиря… Иначе говоря, кто знает, как обернутся события лет через двадцать — тридцать, подумал я.

Женщины, я понял это уже давно, начинают просчитывать подобные варианты сразу же, как только в первый раз прекратятся их регулярные недомогания. С другой стороны, в этом мире, где правят мужчины, яркие личности не в чести. Стоит только кому-нибудь угадать в подрастающем мальчишке задатки будущего повелителя, и его заклюют раньше, чем они смогут проявиться в полной мере.

Погрузившись в свои мысли, я смотрел на маленькое круглое личико Эсмилькан немного округлившееся благодаря беременности, на ее огромные темные глаза, пухлый маленький подбородок, видел ямочки, игравшие на щеках, когда она улыбалась, и крохотную родинку возле носа и уже в который раз ловил себя на мысли, что любуюсь ее красотой, красотой, которую почти привык уже принимать как нечто привычное, само собой разумеющееся. В этой комнате, стены которой, обшитые панелями с инкрустацией из перламутра и слоновой кости, делали ее похожей на шкатулку для драгоценностей, Эсмилькан походила на бесценную жемчужину, на фоне бархата и шелков казавшуюся еще прекраснее. «Розовую жемчужину», — заметив легкий румянец на ее щеках, добавил я про себя.

И мягко рассмеялся, увидев ее смущение. «Это же пустяки, просто семейный визит, — хотелось сказать мне, пока я молча убирал с ее лба упавший локон черных волос. — Они удовлетворят свое любопытство и вернутся домой, а я останусь. И пусть себе болтают потом, что хотят: я все равно навеки останусь твоим покорным рабом».

— Абдулла! — запротестовала Эсмилькан, нетерпеливо отбросив мою руку пухлыми, как у ребенка, пальчиками. — Беги туда! Немедленно!

Повинуясь желанию своей госпожи, я рысцой сбежал во двор и бросился на помощь приехавшим евнухам, толпившимся вокруг обитых шелком носилок. Плотно задернутые занавески позволили сидевшим внутри укрыться от взглядов любопытных садовников. Сколько те ни старались, ничего кроме вуалей и шелковых накидок разглядеть не удавалось.

В отличие от них я уже научился различать женщин даже в этом плотном коконе, который делал их столь похожими одну на другую. В первый раз я прибыл в Турцию, еще будучи старшим помощником капитана на торговом корабле, принадлежавшем моему дяде, недавно погибшему в бою. Тогда, помнится, я сгоряча даже решил, что в этой стране вовсе нет женщин. Все они были для меня невидимками. Позже я овладел искусством узнавать их благодаря другим чувствам. Так делает слепой, и иной раз ему это удается даже лучше, чем зрячему.

Вот и сегодня я воспользовался своим умением прекрасно различать запахи. И не зря: если гарем принца Селима и можно было с чем-то сравнить, то разве что с роскошным благоухающим садом.

Прикрыв глаза, я втянул в себя воздух. Первый запах, который я различил, был чуть терпкий, немного смолистый аромат мускуса и амбры. Это появилась сама Нур Бану Кадин, мачеха моей госпожи и матери наследника трона Сулеймана. Незамужние сестры моей госпожи благоухали ароматами роз, сандалового дерева и гвоздики. А их служанки напоминали хихикающий букет фиалок, мимозы и цветов апельсинового дерева.

Внезапно шуршащая шелками волна донесла до меня неизвестный прежде аромат. Его почувствовал и один из приехавших евнухов, который придерживал дверцу паланкина. Я подозрительно повел носом — женщина была мне незнакома. Я не узнавал ее, сколько ни старался. Спотыкающаяся походка, попытка неловко кутаться в покрывала, словно они в любую минуту могли соскользнуть, слегка удивили меня. Новая рабыня, решил я про себя, наверняка издалека, турчанки, с детства привыкшие к покрывалам, носят их с удивительным изяществом. Да, скорее всего, новенькая. Не пройдет и нескольких недель, как от ее неуклюжести не останется и следа. Нур Бану славилась своим умением школить неловких рабынь и превращать их в изящные живые статуэтки. Странным было другое. Как это Нур Бану, явившись с визитом к моей госпоже, решилась взять с собой столь неловкую особу?

То, что произошло дальше, заставило меня замереть от изумления. Весь этот благоухающий мимозой и фиалками строй почтительно замер у дверей, пропуская вперед закутанную в покрывала незнакомую рабыню. Я вновь почувствовал странный, незнакомый мне прежде запах — аромат спелой айвы, смешанной с запахом морозного зимнего воздуха. В нем не чувствовалось обычного женского кокетства. Скорее его можно было бы назвать практичным: это был горьковатый запах какого-то снадобья, смешанный с ароматом айвы.

Кто она, эта чужестранка? Что, если ее появление угрожает нарушить мир и покой гарема, в котором царит моя госпожа?

Я твердил себе, что это всего лишь глупые, детские страхи, особенно странные для мужчины, моряка, с детства привыкшего грудью встречать опасности, которые таятся в море. Но, увы! Того немногого, что еще оставалось во мне от мужчины, уже явно недоставало, чтобы вновь превратить меня в пирата, в моряка, которым я был прежде. Меня превратили в существо бесполое, в жалкое подобие сторожевого пса, призванного охранять этот маленький женский рай, отгороженный от всего остального мира узорной железной решеткой. Вот поэтому-то подобные страхи, сколь бы странными и жалкими они порой ни казались, терзали меня, заставляя все время оставаться начеку.

И хотя мою мужественность у меня навсегда безжалостно отняли, на случай опасности я носил на бедре осыпанный драгоценными камнями кинжал. Привычно коснувшись его рукой, я пытался разобраться в своих подозрениях. «Возможно ли, чтобы это был мужчина, укутанный в женские одежды? Или все-таки женщина? Но тогда откуда мой страх? Почему мне кажется, что ее появление таит в себе угрозу?»

Я снова успокаивал себя и гнал тревожные мысли. Если уж Нур Бану Кадин позволила этой незнакомке занять место в своем паланкине, стало быть, она достойна, чтобы войти в гарем моей госпожи.

Как бы там ни было, очень скоро эта тайна раскроется. Вереница женщин прошелестела мимо меня к двери, и ноздрей моих коснулся иной аромат — сильный и резкий, словно его обладательница надменно не желала смешиваться с остальной толпой. Я тут же узнал его, и мысли мои мгновенно приняли совсем другое направление. Теперь мне действительно было из-за чего волноваться. Жасмин! Крепкий, опьяняющий, подчиняющий все себе аромат жасмина принадлежит к тем немногим запахам, к которым невозможно привыкнуть. Аромат жасмина мог означать только одно: здесь Сафия, София Баффо, как ее звали прежде, до того, как она овладела известным только на Востоке искусством пользоваться духами и благовониями. Сафия была одалиской — любимой наложницей родного брата моей госпожи. Я застыл на месте. Так бывало всегда, стоило мне почуять ее присутствие. В моей душе закипела бессильная ненависть ко всем этим покрывалам, которые давали ей преимущество передо мной: из-за них я не видел ее глаз, не знал, в какую сторону кинуться и откуда грозит опасность.

А пока я молча пытался сдержать охватившее меня чувство, Сафия скользнула в узкие двери и стала подниматься по лесенке, не удостоив меня даже взглядом. Правда, уже на самом верху, остановившись, чтобы сбросить туфли, она все-таки задержалась, чтобы дать мне возможность — нарочно, конечно — полюбоваться на мгновение блеснувшими в темноте щиколотками, молочную белизну которых подчеркивали ярко-красные шальвары.

Я молча отвернулся — нужно было проводить приехавших евнухов в мою комнату на первом этаже и устроить их на отдых. Для начала я помог им аккуратно сложить шелковые занавеси и убрать их в носилки. Сердце мое невольно сжалось от боли. Это занятие напомнило мне, как моряки убирают паруса. Увы, мои новые товарищи вряд ли нашли бы в себе достаточно смелости, чтобы вскарабкаться на мачту. Глядя, с какой жадностью их жирные, унизанные драгоценными перстнями пальцы хватают сочившиеся маслом и медом сладости, я молча обругал себя за глупость. Ясно, что представить себе нечто подобное было невозможно.

Устроившись на шелковых подушках в моей комнате, оба евнуха Нур Бану первым делом распустили широкие пояса, стягивающие их объемистые животы. Шумно отдуваясь, они расправили доходившие до пят полы пропотевших толстых синих халатов, сдвинули высокие белые тюрбаны, и комнату тут же наполнили удушливые, какие-то женские ароматы, смешанные с запахами немытого тела. После этого оба, забыв обо всем, принялись за предложенные мною шербеты.

Выпирающая во все стороны жирная рыхлая плоть заставляла забыть о других уродствах, которыми отличались все без исключения евнухи: пухлой, бочкообразной груди, длинных, как у обезьяны, руках и скрюченных пальцах. А евнухи, целиком занявшись едой, казалось, и думать забыли о своем уродстве.

Глядя на них, я погрузился в невеселые мысли. К счастью, моя собственная внешность пока что еще не претерпела подобных ужасных изменений, но я боялся, что это всего лишь вопрос времени. Если и существовал более верный способ превратиться в такую же гору жира, что мои несчастные собратья, чем нежиться на мягких подушках, то я его не знал. Поэтому, убедившись, что евнухи заняты едой, я тихонько оставил их одних. Пока я взбирался по лестнице, их высокие, как у павлинов, голоса сверлили мне мозг, напоминая пронзительные вопли корабельной дудки посреди ночного океана. Оказавшись на втором этаже, я втянул в себя воздух и прислушался. Тут, в прихожей, где на полу грудой валялись женские туфли, запах жасмина чувствовался еще сильнее. Я тихонько постучал.

— Да, дни стоят слишком теплые, чтобы зажигать жаровни, — услышал я голос своей госпожи, когда стихли охи и ахи приехавших женщин. Все это утро Эсмилькан казалась немного раздраженной. — Но вы, без сомнения, правы, Нур Бану Кадим. Я непременно скажу Абдулле.

— О чем, моя дорогая? — Вопрос прозвучал довольно глухо: лицо говорившей было почти полностью закрыто белой газовой вуалью, доходившей до переносицы. От этого взгляд ее черных глаз казался еще пронзительнее.

— Мне следовало бы начать с летних комнат. И вот, пожалуйста, — для жаровен слишком жарко. И к тому же мы вынуждены томиться в этой душной бархатной клетке, где даже нет ни одного фонтана!

Невольным движением руки Эсмилькан провела по длинному ряду своего йелека[1]. Из-за растущего живота три нижние пуговицы ей приходилось оставлять расстегнутыми. Лето теперь ассоциировалось у нее с беременностью.

— Как-то трудно думать о лете, когда все время мерзнешь, — пожаловалась она.

— Аллах милостив! Все будет хорошо, мой маленький весенний цветок, — ласково пробормотала Нур Бану.

— Иншалла, — эхом повторила Эсмилькан.

— Сейчас тепло, госпожа, — вмешался я, слегка подтолкнув локтем наших не слишком хорошо обученных служанок, давая им понять, что пора помочь нашим гостьям снять накидки. Тогда им сразу же станет легче.

Я перехватил благодарный взгляд госпожи. Все оказалось понятным без слов. Нерасторопность наших служанок доставляла ей много хлопот, и сейчас Эсмилькан была признательна мне за то, что я избавил ее от неловкости. Впрочем, мне и самому не хотелось, чтобы у Сафии появился повод лишний раз позлословить насчет порядков, что царили у нас в доме.

Но в глазах Эсмилькан была не только благодарность, но и сочувствие.

Еще утром, в лихорадке приготовлений к приему гостей, Эсмилькан застала меня стоящим у окна, когда я наслаждался первым теплым дуновением весны. Коснувшись моих рук, сложенных под грудью, — поза, характерная для каждого евнуха, — госпожа тихо прошептала:

— Это ведь случилось ровно год назад, не так ли?

Я ничего не ответил, да Эсмилькан и не ждала ответа. Моя госпожа почувствовала, что весенний воздух, наполненный теплом, светом и звенящий радостными птичьими трелями, напомнил мне о том первом дне, когда я впервые попал сюда. Догадалась она и о том, что мучительный контраст между красотой, зарождающейся новой жизни и безумной болью и гибелью всех надежд, что обрушились на меня в темном домишке в Пера, рвали мою душу на части. Я снова переживал тот миг, когда почти год назад благодаря коварным проискам Софии Баффо, а может, и моей собственной молодости и глупости, разом потерял все — семью, родину, возможность называться мужчиной. Вряд ли человек, проживший свою жизнь без остатка, теряет больше.

У Эсмилькан были и дом, и любящая семья, но несмотря на это госпожа чувствовала мою боль, как свою, и я был благодарен ей. Но наш безмолвный разговор взглядами не укрылся от острых глаз Сафии. Маленькая служанка быстрым движением стащила с нее вуаль, словно отдернула театральный занавес, и я почувствовал невольную дрожь, будто перед моими глазами открылась сцена, где только что совершилось мерзкое убийство.

Лицо Сафии почти совсем не изменилось с того дня, когда я впервые увидел ее и когда роковым образом решилась моя судьба. Против собственного желания я был вынужден признать, что дочь Баффо стала еще прекраснее, если такое вообще возможно. Монастырский садик, где мы встретились, был не самым подходящим местом, где женская красота могла бы расцвести в полной мере, — в отличие от гарема восточного владыки. И вот сейчас Сафия стояла передо мной, красотой своей выделяясь даже изо всех этих красавиц, собранных со всей огромной империи для услады султана.

Ее сияющие золотые волосы и миндалевидные глаза стали еще прекраснее — так меркнет месяц, когда на небе появляется полная луна. Холодная, какая-то демоническая красота Сафии сводила мужчин с ума. Когда-то это случилось и со мной. Зная, на что способна эта женщина, для которой ее собственная красота была всего лишь оружием, я в ужасе отвернулся, словно увидел перед собой змею. А лицо самой Сафии, прекрасное и холодное, как у алебастровой статуи, вновь стало бесстрастным. Легкое облачко недовольства, набежавшее на него, когда она заметила безмолвную близость между мной и моей госпожой, исчезло бесследно, и оно вновь стало безмятежно красивым.

Сцепив зубы, я поклялся не спускать с нее глаз. Оставалось только надеяться, что проклятый лекарь сделал свое дело на совесть и благодаря его острому ножу я больше никогда не поддамся соблазну, исходившему от этой женщины.

Поток восторженных слов по поводу убранства комнат, в которых, к слову сказать, еще почти ничего не изменилось, был прерван Нур Бану.

— Ты помнишь нашу Айву, Эсмилькан-султан, дорогая моя?

Повинуясь повелительному взгляду Нур Бану, к ней подлетела смущенная служанка, и та сунула ей в руки покрывало и вуаль. Она все еще была красива, эта женщина. Даже сейчас, когда ее некогда иссиня-черные волосы, цветом напоминавшие вороново крыло, казались припорошенными пеплом. А всегда присущая ей властность, по-моему, стала еще сильнее.

— Повитуху из гарема? — небрежно спросила моя госпожа.

Незнакомка, окутанная странным запахом, напоминавшим аромат лекарственных трав, склонившись, поцеловала край платья Эсмилькан.

— Ах да, конечно. Добро пожаловать, госпожа. — Эсмилькан, как было принято, вернула ей поцелуй, слегка кивнув в знак уважения. — Вы ведь принимали и меня, не так ли? Или я что-то путаю?

— Да, госпожа. Ваша матушка оказала мне эту честь.

В те времена редкая женщина обладала в гареме такой властью и влиянием, которой обладала акушерка или повивальная бабка. Только они, единственные, попадали в гарем не благодаря своей красоте и чарующей грации, а лишь из уважения к их искусству и знаниям. Мне стало стыдно. Подумать только! Я вообразил, что эта женщина может быть опасна для моей госпожи! Облегченно вздохнув, я подумал: «Какое счастье, что я благоразумно промолчал и не стал поднимать шум».

И это ее дурацкое прозвище! Невозможно было даже представить большего соответствия между именем, которое она носила, и ее собственной уродливой физиономией! Ее слегка желтоватая кожа и впрямь напоминала кожуру айвы, а оливково-зеленый оттенок головной повязки только подчеркивал эту особенность. К тому же лицо женщины было тут и там украшено пучками волос — то ли она не замечала их, то ли просто никак не могла собраться и удалить. Да еще этот удушливый запах айвы, пропитавший, казалось, не только ее одежду, но и тело.

— Нур Бану Кадин решила, что Айва побудет с тобой, моя дорогая Эсмилькан… Пока не родится ребенок.

Это произнесла Сафия, и ее слова немного развеяли тревогу, сгустившуюся в комнате. Женщины притихли, скорее всего припомнив, что мать моей госпожи умерла во время родов. Должен ли я поблагодарить дочь Баффо за это своевременное вмешательство? Сделала ли она это намеренно? Я мысленно обругал себя дураком. Господи, откуда Сафия могла знать о том, что случилось на другом конце земли, да еще пятнадцать лет назад?! Да и какое ей до всего этого дело?

— Со мной, тетушка? — Эсмилькан повернулась к Нур Бану.

— Это придумала Сафия.

— Ну, искусство Айвы невозможно отрицать, — буркнула Сафия.

— Это настоящее колдовство, — подтвердила Нур Бану.

В комнате было тепло, но по спине у меня отчего-то поползла ледяная дрожь.

— Айва, — продолжала между тем Нур Бану, — всегда принимает всех принцев и принцесс.

Эсмилькан кивнула:

— Послать Айву присутствовать при родах хотя бы на час или два, даже если ей ничего не придется делать, разве что держать меня за руку… Какая великая честь для меня!

— Да, это великая честь, — вмешалась Сафия. — Сравнимая только с тем, когда муж роженицы, особенно если это Великий визирь, самолично совершит обрезание своему сыну.

— Ну, так ты получишь Айву, — милостиво кивнула Нур Бану. — Она поселится на это время в твоем доме и будет день и ночь рядом с тобой, чтобы ты смогла выносить и благополучно родить этого ребенка и чтобы он появился на свет здоровым и сильным.

— Тетушка, это поистине великая честь для меня.

— Ну, ну, речь как-никак идет о старшем правнуке самого султана! Так что это самое малое, что я могу для тебя сделать.

Неужели самая старшая из женщин позволила себе тайный намек на бесплодие Сафии? Или это лишь плод моего воображения? Сафия с царственным высокомерием отвернулась и уставилась в окно, всем своим видом показывая, что подобный разговор ее совсем не занимает. Эсмилькан засуетилась, словно опасаясь, чтобы ее не упрекнули в негостеприимстве.

— Спасибо, госпожа, — пробормотала она. — И тебе спасибо, Айва. Абдулла, нам надо приготовить для Айвы комнату. Мы сможем это сделать?

Но, прежде чем я успел ответить, в разговор вновь вмешалась Сафия.

— О, моя дорогая Эсмилькан, не хватает еще спрашивать своего раба! Просто прикажи, и все!

Еще утром, думая о предстоящем приеме гостей, я не замечал никаких подвохов. Но сейчас после язвительного замечания Сафии вдруг почувствовал себя особенно несчастным. Но разве мог я выдать себя? В душе моей бушевала настоящая буря, и на мгновение я даже онемел.

— Так ты проследи, Абдулла, чтобы для Айвы приготовили комнату рядом с моей. И устрой ее поудобнее, хорошо? — Эсмилькан с легкостью перехватила инициативу у госпожи Баффо.

— Как прикажете, госпожа. — Я заставил себя поклониться: спина моя словно одеревенела, и это простое движение далось мне с таким трудом, будто мне никогда не доводилось кланяться прежде. С трудом собрав разбегавшиеся мысли, я постарался придумать подходящий предлог, чтобы заставить Эсмилькан отказаться от этой мысли. — Позвольте только напомнить вам, что рабочие, занимающиеся отделкой летних помещений, привыкли складывать там свои инструменты. На то, чтобы освободить комнату, уйдет целый день, не меньше.

Распрямившись, я перехватил взгляд Сафии, красноречиво говоривший: «Тогда начни прямо сейчас, слышишь, евнух!»

Но она промолчала, словно из вежливости устранившись, когда внучка султана обратилась ко мне с ответом.

— Да, Абдулла, конечно, ты прав. Но тогда пусть Айва спит в моей спальне. Вы не против, госпожа, не так ли?

— О, нет. Так даже лучше. Случись что, я смогу сразу прийти вам на помощь. Впрочем, Аллах не допустит этого. Все будет хорошо.

— Как вы любезны.

Увы, моя госпожа не заметила взглядов, которыми обменялись Айва и София Баффо. Теперь я был более чем уверен: дело нечисто, и знал, что сделаю все, чтобы ноги этой негодной женщины не оставалось в нашем доме. Но как? Я не знал. Пока я ломал голову, стараясь что-нибудь придумать, моя госпожа, взяв Сафию за руку, повела ее туда, где стояли низкие диваны и перед жаровней лежали подушки.

Сафия повернулась к Эсмилькан:

— Если хотите, госпожа, Айва прямо сейчас скажет, кого вы носите — мальчика или девочку.

— Неужели? — Эсмилькан с детским восторгом обернулась к Сафии. Легкий газовый шарф, прикрывавший лицо молодой женщины, сполз вниз, и я заметил, как пылают ее щеки. — Правда? Вы действительно можете это сделать?

— Вы сомневаетесь в моем искусстве, моя госпожа?

— Нет, нет, что вы! Конечно нет!

— Предсказывать подобные вещи достаточно просто. Это самая легкая часть нашей работы.

Я взглянул на Эсмилькан с укором. Наверное, она все поняла: перехватив мой взгляд, улыбнулась и заученным гостеприимным жестом пригласила женщин в комнату.

— Прошу вас, усаживайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома. Садитесь, садитесь, пожалуйста. Спасибо, что почтили своим присутствием мой дом. Гости — дар небес, драгоценный алмаз на подушке гостеприимства. Они принадлежат Аллаху, а не только хозяйке дома.

Женщины принялись рассаживаться соответственно их рангу. Опускаясь на диван, они аккуратно расправляли полы одежды, тщательно скрывая ноги. Внезапно Эсмилькан, судорожно стиснув руки, пытаясь скрыть свое волнение, не выдержала.

— Может быть, — выпалила она, обращаясь к Айве, — вы покажете мне свое искусство, госпожа? Если, конечно, на то будет воля Аллаха.

Заметив, каким нетерпением горят глаза Эсмилькан, я только безнадежно вздохнул. Сердце мое сжалось. Как мог я упрекать госпожу за то, что она решилась довериться акушерке?

II

Достав из шелкового шафранового цвета мешочка, который дала ей повитуха, добрую щепотку соли, Сафия посыпала ею темные волосы Эсмилькан. Крупные кристаллики соли — куда крупнее, чем можно встретить на кухне, каждый величиной чуть ли не с булавочную головку, — ярко вспыхнули дрожащими огоньками, словно предвещая нечто чудесное. В темных локонах Эсмилькан они сияли, подобно бриллиантам.

Эсмилькан, выпрямившись и почувствовав на себе взгляды женщин, беззастенчиво разглядывающих ее, вдруг вспыхнула от смущения. Моя госпожа, привыкшая снимать вуаль с головы только перед купанием, не знала, куда девать глаза. Стиснув внезапно вспотевшие руки, она прижала их к груди. Только один раз в жизни ее так придирчиво разглядывали — когда она была невестой.

— Ее корчит, — произнесла Айва.

— Бедняжка просто нервничает, — возразила Сафия, обхватив рукой обтянутые затканной золотом тканью плечи подруги. — Я угадала, моя дорогая?

Эсмилькан, собрав всю свою волю, постаралась успокоиться, но покраснела еще сильнее.

— У нее нет никакого зуда, — заявила Сафия.

— Есть. Просто она сдерживается, как это положено принцессе королевской крови, — проворчала Айва.

— У тебя, наверное, от соли чешется голова, да, Эсмилькан?

— Н-нет… пока нет, — неуверенно прошептала моя госпожа. Судя по ее голосу, она с радостью согласилась бы терпеть даже чесотку, лишь бы доставить удовольствие своим мучительницам.

— Видишь? У нее ничего не зудит и не чешется! А должно чесаться, как будто у нее вши! Ты ведь так говорила, Айва, верно?

— Нет, у меня ничего не чешется. — Тревога, отразившаяся на лице Эсмилькан, сменилась откровенным ужасом.

— А прошло уже немало времени, — не утерпела Сафия. — Но она не чешется. Что это значит?

— Да, не чешется, — пожав плечами, бросила Айва. — Значит, госпожа носит мальчика.

Дружный вздох облегчения пронесся по комнате.

— Мальчика! Благословен Аллах! У Эсмилькан-султан будет мальчик! — наперебой восклицали женщины, едва сдерживая свои чувства, и принялись по очереди поздравлять хозяйку.

Воспользовавшись тем, что женщины, занятые обсуждением этого радостного известия, совершенно забыли о моем существовании, я украдкой покосился на Сафию и заметил, как она метнула на повитуху злой взгляд, словно приказывая ей заниматься своим делом. Молча пожав плечами и повернувшись ко мне, попросила принести ножницы и нож.

«Какие острые лезвия! — промелькнуло у меня в голове, когда я с вежливым поклоном вручал ей инструменты. — Страшно представить, что они могут воткнуться в мою плоть… или еще хуже — в тело госпожи!»

Рука моя легла на рукоятку кинжала. Незаметным движением я попытался проверить, легко ли он вынимается из ножен.

Возбужденные и щебечущие женщины встряхнули с волос Эсмилькан сверкающие крупицы соли, надели ей на голову шапочку и помогли закрыть лицо вуалью. Порхая вокруг Эсмилькан, они ни на что не обращали внимания. Между тем Айва, воспользовавшись суетой, проскользнула за спинку дивана, как раз позади того места, где минуту перед этим сидела моя госпожа. Я незаметно двинулся за повитухой и увидел, как та бесшумно сунула нож и ножницы за подушки. Пальцы мои крепче сжали рукоятку кинжала. Защищая честь своей госпожи, я не раз сражался с шайкой разбойников, так мне ли бояться какой-то повитухи, особенно если речь идет о жизни женщины, которая мне дороже всего на свете?

— Левее, левее! — Шепот Сафии, спокойно наблюдавшей, как Эсмилькан пытается откинуться на подушки, заставил меня оцепенеть от ужаса.

Заинтересованная происходящим, Эсмилькан сунула руку под подушку с левой стороны. Там сквозь толстый слой шерсти и плотную ткань рубчатого бархата чувствовалось что-то твердое. Наконец она вытащила руку — в ней был зажат нож.

Снова пожав плечами, Айва уверенно заявила:

— Мальчик. Госпожа наткнулась на нож. А это точная примета, что родится мальчишка.

Господи, так вот что это было! Еще одно безобидное гадание! А мне мерещится бог знает что! И все из-за Сафии!

— Слава Аллаху, точно мальчик! — Среди хора восторженных восклицаний молчание Сафии было особенно заметным. Лицо ее омрачилось, но это было даже не сожаление, а угрюмая безнадежность.

— Слава Аллаху, — вместе со всеми радостно повторила Эсмилькан. — О, Айва, и все-таки мне очень горько оттого, что тебе приходится быть здесь!

— Эсмилькан, дитя мое, почему? — удивилась Нур Бану.

— Потому что ребенок, которого я жду, единственный потомок королевского рода. — Эсмилькан участливо пожала руку дочери Баффо. — Дорогая Сафия, дай мне слово, что очень скоро у моего малыша появится двоюродный братик или сестричка, с которыми он будет играть!

Сафия, к этому времени, наверное, уже потерявшая всякую надежду зачать ребенка, только пожала плечами.

— Если на то будет воля Аллаха, — прошептала она.

Одна из рабынь Нур Бану, Азиза, принялась напевать ту же песенку, что незадолго до этого пела моя госпожа.

Сколько сложено песен о таких, как я, — тысячи?

Мой дом там, где хоронят богов

и вскармливают злых демонов.

Святая земля…

Задворки ада…

— Ах, она мечтает о своем прекрасном принце!

Слова Айвы вернули меня к действительности. Медленно попыхивая трубкой, повитуха с добродушной ухмылкой наблюдала за погрузившейся в свои мысли Сафией. Айва принесла собственный кальян, но я, как ни старался, так и не смог различить запах ее табака — в душной, жаркой комнате смешалось столько ароматов, что это было невозможным.

Резной подоконник приятно гармонировал с общим убранством заново отделанных покоев, а серовато-голубой перламутр, которым были инкрустированы стены, напоминал о море. Окруженный со всех сторон соснами и кипарисами, дом моей госпожи стоял высоко над городом. Отсюда открывался великолепный вид на море с его причудливой россыпью островов, а дальше, на горизонте, окутанные дымкой голубоватого тумана вздымались к небу пики азиатских гор.

Глупо было предполагать, что Сафия надеется увидеть из окна Мурада. Если посмотреть вниз, то можно разглядеть разве что клочок земли в саду около гарема, сплошь покрытый цветущими тюльпанами, давно забывшими, как выглядят мужчины. Я подозревал, что Сафия думает вовсе не о Мураде, но, может быть, просто потому, что сам я никогда не вспоминал о нем.

Лужайку внизу изредка косили косой — тяжелая, зато приятно пахнущая работа. Звуки и запахи, доносящиеся до меня, говорили о наступлении весны, внезапно я вспомнил, как год назад, едва ли не день в день, мы впервые приехали в этот город — Сафия и я. Как-то раз она, поддавшись приливу откровенности, поведала мне, как прошла через это море цветущих тюльпанов, чтобы попасть в «логово зверя» — так она именовала царский гарем — в самый первый раз.

Но нужно было знать Сафию так, как знал ее я, чтобы понять, что в душе девушки нет места подобным сантиментам. Даже если они и были раньше, то теперь наверняка исчезли, и в этом, как ни печально, виновата была моя госпожа: ее нежная забота заставила Сафию еще острее почувствовать боль из-за невозможности иметь своего собственного ребенка.

Как бы там ни было, она предпочла оставить замечание Айвы без ответа. Но тут в разговор вмешалась Нур Бану. Именно она прервала тягостное молчание, воцарившееся в комнате сразу же после слов повитухи. На мой взгляд, сделала она это немного поспешнее, чем требовалось.

— Аллах да хранит его, дитя мое. Кстати, ты помнишь тот день, когда родился мой сын?

— Конечно, помню, — улыбнулась повитуха, кивком дав знак Эсмилькан послушать. Может, это было и правильно: молодой женщине вскоре самой предстояло стать матерью.

— Ну и досталось же нам, пока мы научили его брать грудь, верно? Четверо кормилиц промокли до нитки, и все из-за его собственного упрямства!

— Да. Этот маленький львенок целых три дня отказывался…

— Не три, а четыре. Четыре дня.

— Да, почти четыре дня.

— Я уж было подумала, что он умрет с голоду.

— А все, что ему было нужно, это проголодаться как следует. После этого он присосался к груди, как пиявка.

— Слава Аллаху, потом с ним не было никаких хлопот.

— Как ребенок появился на свет и как прошли первые несколько дней его жизни — самые верные приметы. Всегда в это верила, — задумчиво покачала головой повитуха.

— И что, этим приметам можно верить? — удивилась Эсмилькан.

— Ну, разумеется, — кивнула Айва. — Ваш брат, впервые дорвавшись до государственных дел, вел себя точно так же, как и в тот день, когда понял, как нужно брать материнскую грудь. Многие годы мы гадали, будет ли он вообще интересоваться ими. А в этот последний год произошло настоящее чудо! Порой просто диву даешься, как это он ухитряется одновременно успевать везде — и в Диване[2], заседая среди визирей, и на церковном совете среди самых уважаемых богословов государства!

— Это она заставляет его! — Песня Азизы оборвалась на полуслове, и девушка выбралась из своего укромного уголка, видимо, решив высказать свое возмущение.

Сафия то ли не расслышала, то ли со свойственным ей высокомерием решила пропустить обвинение мимо ушей. Вместо нее это сделала Нур Бану. Конечно, просто проигнорировать слова Азизы было невозможно, но женщина постаралась утихомирить рассерженную девушку.

— Великий визирь делает это лишь для того, чтобы доказать, что он великий человек, достойный носить меч своих предков, — примирительно сказала Нур Бану.

— И достойный любви Прекраснейшей из прекрасных, — выпустив клуб дыма, льстивым голосом промурлыкала Айва. Но в ее голосе мне почудилась язвительная насмешка.

Теперь, когда хитрая старуха своим двусмысленным замечанием лишний раз подкрепила подозрения Азизы, вместо того чтобы просто отмахнуться от ее слов, девушка, окончательно осмелев, вообразила, что сейчас самое время, чтобы сделать еще одно язвительное замечание.

— Он даже позволяет себе вольности с самим султаном Сулейманом — да хранит его всемогущий Аллах! А все по ее наущению!

— Ну, владыка Сулейман — великий человек. Куда до него его внуку, — заметила повитуха. — Поэтому он не обращает внимания на выходки Мурада.

— Он все замечает, — оскорбленно поджала губы Нур Бану. — И он счастлив иметь такого внука.

— Возможно, когда-нибудь ему все-таки придется обратить на них внимание, — снова подала голос повитуха. Даже льву иной раз приходится обратить внимание на комара, когда тот его кусает.

Наверное, Айва была единственной женщиной в этой стране, имевшей смелость говорить подобные вещи в лицо Нур Бану и оставаться при этом безнаказанной.

— Вспомните, Мурад как-то раз вцепился зубами в сосок кормилицы, и та, оторвавшись от сладостей, как следует отшлепала его, не посмотрев на то, что он принц.

— Он только попросил дать ему корабль, чтобы отправиться вместе в Кутахию пожить там летом, — продолжала защищать Мурада Нур Бану. — Ты в этом году остаешься тут с Эсмилькан, иначе ты бы вспомнила, дорогая моя Айва, как ужасно путешествовать через всю страну.

— И как опасно: страна кишит разбойниками, — бросив косой взгляд на Сафию, вставила Азиза.

— Разве можно винить его в том, что он хочет избежать всех этих ужасов? — пожав плечами, добродушно добавила Нур Бану.

— Но просить для этого галеон, и в то время, когда Мудрейший воюет с проклятыми европейцами, с неверными, а стало быть, каждый военный корабль, защищающий наши берега, на счету! — возмутилась Айва. — Кроме того, Мурад не постеснялся взять в свой гарем девушку-христианку, дочь могущественного правителя Венецианской республики, предложившего за нее огромный выкуп. Нет, должно быть, Сулейман совсем одряхлел или впал в детство, ибо он не только позволил Мураду безжалостно сосать себя всю зиму — он молчит, даже когда этот мальчишка запускает свои зубы в его грудь!

Сафия повернулась к нам. На лице ее играла улыбка, и мы, к своему удивлению, поняли, все это время она вовсе не витала в облаках, а жадно ловила каждое слово.

— Тогда наш мудрый султан — да хранит его Аллах — и впрямь впал в детство, — заявила она, тщательно взвешивая каждое слово, как алхимик свои снадобья. Осторожно, стараясь не нарушить хрупкого равновесия между собственной дерзостью и желанием удивить, Сафия наблюдала за нашей реакцией. — Принц, мой господин и повелитель, только сегодня прислал мне весточку — как раз после утренней молитвы. Он просит меня встретиться с ним во вторник вечером на пристани. Султан пообещал дать ему галеон. Ах, какое великолепное плавание нас ждет! В это время года вдоль побережья море всегда спокойно.

Нур Бану обрадовалась победе Сафии так искренне, словно это была ее собственная победа. Остальные, убедившись, что все их уловки оказались бесполезными, предпочли молча проглотить обиду.

Только Айва отважилась вполголоса пробормотать: «Ну, это мы еще посмотрим», и разговор перешел на другую, менее опасную тему.

Об Айве ходили легенды: говорили, что она умеет видеть будущее в дыму своего кальяна. Возможно, она имела в виду именно это.

III

— Неужели мой внук и впрямь считает, что любовь тоже придумал он?

Сердитая фраза, как-то в сердцах брошенная Сулейманом Великолепным, донеслась и до гарема. Его собственная любовь к прекрасной Хуррем, память о которой была жива и по сей день, до сих пор служила источником вдохновения для поэтов во всех концах его огромной империи. И сейчас старый султан пребывал в бешенстве, оттого что какой-то желторотый юнец вздумал превзойти его.

— Да будет на все воля Аллаха, — продолжал Сулейман. — Надеюсь только, что Мурад немного поумнеет, прежде чем взойдет на трон наших предков, великих Оттоманов.

Явившись утром во вторник в порт, Мурад обнаружил на пристани не только Сафию, уже кокетливо одетую и готовую к отъезду, в сопровождении кучи слуг и рабов, нагруженных ее вещами, но и поджидавший их корабль. Увы, это был не галеон. В нескольких метрах от берега на воде болтался допотопный, протекающий сразу в нескольких местах кеч[3], тот самый, которому была оказана высокая честь перевезти сиятельную чету через Босфор. Судя по всему, Мураду и его возлюбленной предстояло добираться в Кутахию тем же утомительным и опасным путем, что и простым смертным.

Когда история об этом достигла стен нашего гарема, просочилась внутрь сквозь узорчатые решетки и с быстротой молнии облетела всех его обитательниц, я сначала опешил, а потом принялся хохотать как безумный. Да и неудивительно: в конце концов, я тоже как-то раз оказался на борту корабля вместе с Софией Баффо и буду сожалеть об этом до конца моих дней. Однако мой безжалостный смех опечалил Эсмилькан. Прошло уже три дня, а госпожа все еще продолжала корить меня за то единственное саркастическое замечание, брошенное мною в адрес Сафии, хотя его и не слышала ни одна живая душа.

— Я всего лишь высказал предположение, что ее бесплодие — не только воля Всевышнего, — оправдывался я.

— Но ведь я же просила тебя быть полюбезнее с Сафией, когда она приедет в мой дом!

Мое напряжение тут же передалось Эсмилькан.

— Я всегда любезен с Сафией, — обиженно проворчал я.

— Нет, это не так.

— Во всяком случае, я любезен с ней ровно настолько, насколько она этого заслуживает. И уж, конечно, любезнее, чем она со мной.

— На твоем месте я бы просто не замечала этого.

— Так же, как Сафия не замечает меня!

— Когда она в хорошем настроении.

— Или как не замечают ковер под ногами. — Словно пытаясь подчеркнуть свои слова, я заметался по нашим новым роскошным коврам, нога в которых утопала по самую щиколотку. Одно лишь упоминание имени этой женщины выводило меня из себя.

Моя госпожа, свернувшись клубочком на диване, внимательно наблюдала за мной. Солнечный свет, пробиваясь сквозь резные решетки на стенах, причудливыми золотыми лужицами стекал на ковры. Эсмилькан играла с пушистым котенком, щекоча его павлиньим пером.

— Боюсь, мало кто замечает таких, как ты. Такова уж судьба.

— Пусть так. Но почему она без конца злится и раздражается?

— Вдвоем вы устраиваете порой самые настоящие представления.

— Но начинает не я, а она!

— Ей достаточно только косо посмотреть на тебя, и ты сразу встаешь на дыбы.

— Во всем виноваты ее глаза.

— «Миндаль, пропитанный ядом…» Так, кажется, ты их назвал однажды?

— Да. И еще ее волосы.

— Золотистые, как масло.

— Вот-вот. А стоит только мужчине обнять ее покрепче, как у него появляются слезы на глазах. Так бывает, когда режешь луковицу!

— Абдулла, ты несправедлив. Ты же сам знаешь, что Сафия верна моему брату Мураду.

Я лишь презрительно фыркнул, оставив это замечание без комментариев. Бросив спорить, я опустился на диван возле нее. Конечно, мне было прекрасно известно, что евнуху неприлично сидеть в присутствии своей госпожи, но наши отношения с Эсмилькан были другими — она относилась ко мне не так, как к простому рабу. С тех пор как я категорически отказался отзываться на дурацкое имя, которое она приберегла для первого евнуха своего гарема, Лулу, Эсмилькан сдалась и больше уже не пыталась унизить меня. Даже приказы, которые она отдавала мне, звучали скорее как просьба. Слишком часто ей самой приходилось испытывать унижения, и она хорошо знала, что это такое. А поскольку в гареме не было старшей по рангу женщины, которая обычно устанавливает твердый порядок, то указать мне на мое место было некому.

И потом, в отличие от многих моих предшественников, я слишком недавно стал рабом и лишился своей мужественности. Может быть, поэтому я так остро воспринимал унижения. Но я понимал, что омрачать жестокой правдой невинность Эсмилькан было бы не только бесполезно, но еще и жестоко.

Госпожа вдруг рассмеялась, наконец позволив котенку завладеть пером. Обхватив мое лицо ладонями, она заставила меня посмотреть ей в глаза. Я зажмурился, почувствовав на своих щеках ее мягкие ладони. В моей душе вновь проснулся жгучий стыд. За этот год я понял, что у меня уже никогда не вырастет борода. Новое, жестокое унижение — еще одно напоминание о том, что я обречен вечно страдать, оказавшись в личине евнуха.

— Ах, моя милая, дорогая госпожа, — пробормотал я, не открывая глаз. — Вы ни в ком не видите дурного!

Я схватил мягкую ручку Эсмилькан прежде, чем она успела отдернуть ее, и прижал к своей безволосой, как у зеленого юнца, щеке.

— У меня такое чувство, — с усмешкой пробормотала Эсмилькан, — что подобные перепалки доставляют тебе удовольствие.

— Но вы сами смеетесь и хлопаете в ладоши от радости, наблюдая наши ужимки и кривлянье — будто бы мы котята, затеявшие шутливую драку, чтобы веселить вас.

— Да неужели? — Эсмилькан с притворной досадой дернула руку, и я выпустил ее из своей ладони. — Ладно, ворчи уж, если тебе так хочется. Только я требую, чтобы вы оба перестали вести себя как два венецианца! Когда я вижу это, мне всегда становится обидно, словно я чего-то не понимаю…

— Тогда позвольте мне научить вас своему языку. Мне так давно этого хочется.

— Может быть, потом. После того, как ребенок… — Эсмилькан непроизвольным движением расстегнула еще одну пуговку своего йелека. — И все равно, готова держать пари на что угодно, что, даже знай я итальянский, я бы все равно что-нибудь да упустила бы.

Я отвел глаза.

— Уверяю вас, моя госпожа, вы ошибаетесь.

— Знаешь, я ревную.

— Не стоит, — пробормотал я. — Тем более к Софии Баффо.

— А там, в Венеции, Сафии когда-нибудь удавалось взять над тобой верх?

— Нет, никогда.

— Даже несмотря на то, она всегда заранее придумывает, что ей сказать?

— Неужели она так делает?

— Мне кажется, да.

— Нет, никогда, — храбро ответил я. — Ей никогда так и не удалось взять надо мной верх.

— Хорошо…

— И все-таки, мне бы очень хотелось…

— Да? И чего же тебе хотелось бы? — лукаво спросила госпожа, положив мне на плечо свой маленький округлый подбородок. — Наверное, чтобы я вообще не приглашала ее к себе? — Она заглянула мне в глаза и ахнула. — Не может быть! Ведь Сафия моя лучшая, моя единственная подруга!

— Да, именно этого я и хочу.

— Но это невозможно! Не могу же я отказать ей от дома. — Убрав голову с моего плеча, Эсмилькан смущенно потупилась. — Даже ради тебя, мой дорогой Абдулла.

— Ее появление всегда щекочет нервы. Когда Сафия здесь, в вашем доме, я всегда начеку. Пока она тут, я никогда не отправлюсь спать, как бы поздно уже ни было. Даже стараюсь не дремать. Стоит мне только сомкнуть глаза, как мне кажется, что она тут же воспользуется этим, чтобы сыграть со мной какую-нибудь злую или жестокую шутку.

— Но зато она уже лишилась возможности смущать твои мысли, когда ты не спишь.

— София Баффо никогда не смущала мои мысли…

Я осекся. Наши взгляды внезапно встретились, и в глазах Эсмилькан я прочел сочувствие. Она тотчас отвернулась, а я вдруг почувствовал себя настоящим дураком.

— Ей больше не удается заставить тебя чувствовать себя несчастным? — спросила госпожа.

— Ну, слава Аллаху, это не такая уж маленькая победа, — усмехнулся я.

— Как бы там ни было, мне больно, когда я вижу, что ты несчастен.

— Благодарю вас от всего сердца, госпожа.

— Тогда сделай мне одолжение, Абдулла, и впредь будь поласковее с Сафией.

— Ради вас, госпожа, я постараюсь.

— Не ради меня, Абдулла — ради нее. Теперь, когда я ощущаю, как внутри меня зародилась новая жизнь, мне особенно больно думать, что она живет с моим братом так долго — намного дольше, чем я с моим господином, — а у нее все еще нет детей. И, может быть, никогда не будет.

— Ах, так вот из-за чего весь разговор! — рассмеялся я.

— Конечно. Тебя это удивляет?

— Моя дорогая госпожа, какое же у вас нежное сердце! — вздохнул я. Просунув руку под газовый шарф, спустившийся ей на шею, я ласково погладил бархатистую кожу Эсмилькан.

Повинуясь легкому нажиму моих пальцев, она повернула ко мне голову, и я заглянул ей в глаза. В них стояла печаль. Я еще раз убедился, что бездетность Сафии искренне огорчает мою госпожу. У меня вырвался вздох — ангельская красота Эсмилькан была только отражением ее чистой и доброй души. Разве имел я право огорчать ее?

Решив сменить предмет разговора, я отвернулся и с притворным восхищением принялся разглядывать комнату, будто впервые увидев, как она преобразилась за последние дни. Но, если честно, все в ней было сделано по моему вкусу. Я самолично не раз обдумывал каждый завиток причудливой инкрустации из перламутра и слоновой кости, сейчас украшающей панели из оливкового дерева.

— Должно быть, вы очень гордились, показывая эту комнату своим сестрам и подругам. Даже сейчас, когда в ней нет жаровен, она все равно очень хороша, — заметил я. — Вы можете гордиться тем, что сделали, моя госпожа.

— Что мы сделали, Абдулла, — поправила меня Эсмилькан. — Я хорошо понимаю, что не смогла бы обойтись без твоей помощи и советов.

— В любом случае, комната стала намного красивее. Особенно если вспомнить, какой она была, когда мы увидели ее в первый раз, — кивнул я.

— О да! А ты помнишь, как в самый первый вечер ты пообещал мне дворец, построенный «великим архитектором Синаном»?

— Ну, я ведь сдержал слово, не так ли?

— Да, конечно. Жаль только, что штукатурка кое-где еще не высохла. А мебели тогда вообще не было. Помнишь, как мы спали на ковре, а в комнатах пахло сыростью и везде бродило гулкое эхо?

— Это было настоящее приключение, разве нет?

— С тех пор, как я встретила тебя, у нас что ни день, то приключение.

Я отвернулся: взгляд Эсмилькан жег меня, словно жаровня, в которой развели слишком сильный огонь.

— Ну, за это время кое-что все-таки изменилось…

— И вот теперь, когда Сафия уехала на время… — Эсмилькан не договорила, и я услышал тяжелый вздох.

— Вы будете скучать по своей семье и друзьям, не так ли?

Эсмилькан, потеребив пуговицы на йелеке, вновь невольно расстегнула одну и опять застегнула ее.

— Теперь со мной Айва. А потом и малыш — если будет на то воля Аллаха! И ты тоже, Абдулла.

— Да будет на то воля Аллаха! — эхом повторил я. Больше потому, что это произнесла Эсмилькан, сам я не слишком на это надеялся. — Если Аллах захочет. — Я улыбнулся своим словам, но тут же спрятал улыбку. Не хватало еще разрушать наивную веру моей госпожи. Я ничего не сказал, да и что было говорить. Аллах тут был ни при чем. Я дал клятву защищать Эсмилькан до самой смерти и сдержу свою клятву — тому порукой мое слово.

IV

Впрочем, я скоро заметил, что и Айва тоже, кажется, полагается не столько на волю Аллаха, сколько на себя. Выяснилось это очень скоро. Всего несколько дней спустя она позвала меня помочь ей разместить в стенных шкафах заново отделанных зимних покоев целую кучу снадобий и лекарств, которые она привезла с собой.

— Нет, нет, снадобья, предназначенные для припарок и растираний, следует держать отдельно от тех, что принимают вовнутрь, — командовала повитуха. — Я всегда держу их на разных полках, иначе может случиться, что служанка, которую я пошлю за ним ночью, что-нибудь непременно перепутает в темноте. И драгоценное время будет потеряно. И это еще в лучшем случае. А может случиться и кое-что пострашнее.

Аллаха она не упомянула, и слов, что все происходит по его воле, тоже не произнесла. Я едва удержался, чтобы не ляпнуть: «Боже, сохрани!» При мысли о том, что может случиться нечто непоправимое, у меня все оборвалось внутри. Айва продолжала хлопотливо расставлять свои баночки, нисколько не сомневаясь, что ничего страшного не произойдет, если только все окажется на своем месте.

Скоро я оставил свои беспомощные попытки помочь и только смотрел, против воли завороженный той ее уверенностью, с которой она управлялась со всем этим ворохом неизвестных мне снадобий. Разбирая свои сундуки, Айва что-то мурлыкала себе под нос. Каждая баночка и флакончик извлекались на свет с восторженным аханьем, словно она видела их в первый раз. Повитуха неизменно подносила их к лицу, зажмуривалась, втягивала сладкий или терпкий аромат, и на лице ее появлялась блаженная улыбка. Такая улыбка бывает на лице матери, когда она, приложив новорожденного к груди, вдыхает запах своего малыша. Казалось, Айва каким-то непостижимым образом догадывается, где и почему каждому флакончику хочется стоять. Она ничуть не сомневалась, что именно это место позволит ему наилучшим образом проявить свои лечебные свойства. Похоже, мало кто владел этим искусством лучше Айвы.

Когда же я принялся причитать по поводу безумного количества всех снадобий, которые теперь придется держать в доме, Айва только пренебрежительно отмахнулась.

— Это мне понадобится только здесь. Когда я пообещала переехать в дом твоей госпожи, евнух, я вовсе не имела в виду, что брошу пользовать женщин главного гарема в серале. А ты хоть представляешь, сколько их? Ведь не все же отправились с Сафией и Нур Бану в Кутахию. А гарем, где живет Михрима-султан, дочь нашего господина? А те, что остались в Эдирне? А сколько переехали на Принцевы острова, чтобы укрыться от летней жары? У меня имеется еще садик, где я выращиваю лекарственные травы. Его я тоже не могу оставить: нужно следить, чтобы моим растениям хватало воды, иначе они засохнут, надо вовремя срезать те, что набрали полную силу, иначе она пропадет. И это еще не все. Надо делать прививки от черной оспы маленьким девочкам, облегчать страдания верных старых слуг и рабов, чьи кости ноют после долгих лет безупречной службы, приходится лечить увечных от ран и недугов, неизбежных в их особом положении…

— А… излечить мое увечье… вернуть мне тот орган, которого я был лишен, ты не можешь?

Бог свидетель, я сам ненавидел себя в эту минуту!

И почти обрадовался, когда Айва свирепо отмахнулась от моего глупого вопроса и даже фыркнула при этом — точь-в-точь рассерженная кошка.

— Нет. Не могу. И Боже тебя упаси, евнух, поверить тем, кто, проведав о твоем богатстве и том могущественном положении, которое ты занимаешь в доме своей госпожи, станет уверять тебя, будто сможет тебе помочь! Знал бы ты, скольких таких несчастных, поверивших всяким шарлатанам, прошло через мои руки. Мне приходилось лечить их ожоги. Ты не поверишь, но кое-кто из них пытался раскаленным железом заставить вырасти снова то, что у него отняли! Сколько отравленных аконитом, подумай только! Аконит иногда называют «любовным ядом», а людям достаточно услышать только слово «любовный», а к остальному они глухи. Я видела таких легковерных, доведенных до отчаяния людей, которые, приняв аконит, впадали в исступление, а потом погибали в страшных мучениях. Так, что тут у меня… Чабрец, перец стручковый для внутреннего и наружного применения, «девичья честь порушенная», «драконовы кости»… — бормотала Айва, водя пальцем по своему списку снадобий. — Не говоря уже о той китайской травке с пятью лепестками, с помощью которой китайцы убивают направо и налево. Они рассказывают, что она имеет свойство светиться в темноте, а растет, дескать, не в земле, а над землей. Не знаю, не знаю… Посадила черенки у себя в саду, но в жизни не видела ничего подобного.

Шарлатаны станут твердить тебе, что сумеют вылечить тебя с помощью трав. Но поверь мне на слово: тебе еще очень повезет, если ты потеряешь только деньги, а не здоровье или жизнь, послушайся ты их советов. Если только тебе не отрезали твое мужское достоинство под самый корень… Что ж, тогда, возможно, но маловероятно, и нашлось бы средство помочь горю. Если бы тебе оставили хоть самую малость, я бы посоветовала тебе кое-что. Но куда чаще желание остается, а способность удовлетворить его пропала навсегда. Ты меня понимаешь? Так что мой тебе совет: не трави себе душу и не трать попусту время в поисках чудодейственного лекарства. Его не существует.

Бог свидетель, при этих ее словах, словно камень упал с моей души, хотя они и сулили мне жизнь, лишенную всякой надежды на счастье. И все равно мне почему-то вдруг стало легче. Как будто жгучая тоска, точно ненасытный зверь день за днем глодавшая мне сердце — многие на моем месте назвали бы это надеждой, — приняв «любовный яд», тихо умерла навсегда.

Айва, повернувшись ко мне спиной, между тем продолжала бормотать себе под нос.

— Да вот, возьми, к примеру, хотя бы смерть. Ведь от нее тоже нет спасения. Благодаря искусству, которое дал мне Аллах, я облегчаю страдания тех, кто мучается от нестерпимой боли. Но я никогда не дарю напрасных надежд и никогда не обещаю невозможного. Мне не под силу исцелять мертвых. Да и кому это под силу, спрошу я вас? Но если боль от твоей утраты мешает тебе жить, то я бы порекомендовала тебе настойку опия. Если честно, ты не первый кастрат, кому я ее советую. Только предупреждаю заранее: не стоит калечить жизнь, когда она еще впереди, маковым дурманом. Ты ведь еще совсем молод, Абдулла. Так стоит ли убивать себя только из-за того, что какой-то жалкий кусок плоти больше уже не болтается у тебя между ног?! Я видела, как такое случается, но, если честно, никогда этого не понимала. С таким же успехом я могла бы изводить себя только потому, что я женщина. Конечно, мне случалось повидать и таких, но по мне так это пустое дело.

— Ах, да, кстати, — продолжала Айва, наткнувшись в своей корзинке на наши ножницы и нож и сунув их мне. — По-моему, это ваши.

— Да, — кивнул я. — Спасибо.

Уже повернувшись на каблуках, чтобы отнести их на место, я вдруг заколебался. Повернувшись к Айве, я сунул нож ей под нос:

— Стало быть, родится мальчик?

— Откуда мне знать? — недовольно проворчала повитуха. Похоже, мое общество утомило ее. Всем своим видом Айва давала понять, что с гораздо большим удовольствием предпочла бы возиться со своими травами.

— Но ты же сказала: если госпожа сядет на подушку с той стороны, где спрятан нож, родится мальчик. Она и села на нож.

— Бабьи сказки! Фокус-покус.

— Но ты же сама сказала!..

— Я сказала так, потому что именно это она хотела услышать. Между прочим, Сафие тоже страшно хотелось это знать.

Я впился глазами в лицо повитухи, стараясь понять, что ей известно об этом, но оно оставалось непроницаемым. Айва была слишком хитра, чтобы выдать себя. Она безмятежно продолжала:

— Нож и ножницы под подушкой, соль в волосах — все это просто шарлатанские штучки, но они совершенно безвредны. В отличие от тех снадобий, что они попробовали бы на тебе, обратись к кому-то из них ты.

«Хуже, чем мне сейчас, они вряд ли бы сделали», — уныло подумал я.

— Но ведь все эти твои фокусы не так уж и безобидны: они могут внушить женщине надежду, которой не суждено сбыться.

В первый раз за все время Айва отвела глаза, словно у нее не хватило мужества встретиться со мной взглядом.

— Ну, чаще всего эти предсказания бывают достаточно неопределенными. То ли так, то ли этак, понимай как знаешь. А иной раз вообще противоречат друг другу. Все равно что евнуху гадать про детей.

Рассмеявшись своей собственной шутке, она снова заговорила.

— А если честно, когда я гадала твоей госпоже, то в первый раз на моей памяти в обоих случаях получился один и тот же недвусмысленный ответ — мальчик. В какой-то степени мне помогла Сафия. Ясно же, что она ждала от меня только определенного ответа. Обычно-то я стараюсь этого не делать. Либо просто навожу тень на плетень, либо в одном случае получается мальчик, а в другом девочка. Все равно ведь мать будет рада, кто бы у нее ни родился. Честно говоря, никогда не понимала, почему, — фыркнула Айва, любовным жестом погладив круглый бок банки, в которой хранился дудник. Дудник, или ангелика, был вернейшим средством сбрасывать плод. — Лично мне всегда было приятнее иметь дело с женщинами.

После этого разговора с повитухой глодавшая меня тревога немного улеглась, и я уже перестал возражать против ее присутствия в нашем доме. Проживи я на родине всю жизнь, возможно, я бы и до сих пор верил страшным бабьим сказкам о демонах, пьющих кровь новорожденных младенцев. Эти сказки и сейчас живут в моей стране, поскольку других я просто не знал. Но теперь, столкнувшись с совершенно новыми для меня способами знахарства и чародейства, я стал куда более скептически относиться к средневековым суевериям. То, с какой безжалостной уверенностью Айва развеяла в прах тайно лелеемые мною надежды на исцеление, как ни странно, не разрушили, а, наоборот, укрепили мою веру в ее искусство. Трезвый, лишенный пустых иллюзий взгляд на мир пришелся мне по душе, и то, что я поверил ей, не заставляло меня мучиться угрызениями совести. Теперь я верил, что здоровье моей любимой госпожи и моего маленького хозяина, которому еще предстоит появиться на свет, в надежных руках.

После этого разговора я уже больше не сомневался, что опасность исходила лишь от Сафии. А теперь, когда коварная дочь Баффо была далеко — на суше ли или на море, не имело значения, главное, чтобы подальше от моей госпожи, — вместе с ней исчезла и нависшая над Эсмилькан угроза.

* * *

Только почувствовав у себя под сердцем первое движение зародившейся в ней новой жизни, Эсмилькан полюбила этого ребенка той неистовой любовью, на которую способны лишь женщины и которую они мечтают найти в своих мужьях. Потом, обманувшись в своих надеждах, они ищут ее в любовниках и — если очень повезет, — находят лишь в волшебных сказках. Это была страстная любовь, которую невозможно загнать внутрь. Она не иссушает того, кто любит, а придает ему спокойную, радостную силу и наполняет искренним состраданием к тем несчастным, кому не так повезло. Сдается мне, именно поэтому моя госпожа не позволила мне вволю позлословить по поводу того смешного положения, в которое попала Сафия, обнаружившая у пристани вместо гордого галеона худое корыто.

Радость, переполнявшая Эсмилькан, ни на минуту не давала ей забыть о себе. Изо всех сил старалась она не причинить боли другому.

Исполненная сострадания к людям, она напоминала мне Мадонну. За одним только исключением: в отличие от Божьей Матери моя госпожа, увы, не была бессмертной.

А ее ребенок, мальчик, хотя и издал пронзительный вопль, появившись на свет в середине лета, покинул его, не прожив и часа.

«Время излечит ее боль, — думал я, находя в этой мысли утешение. — Она еще совсем молода. В конце концов она не первая мать, которой суждено было потерять дитя. Пройдет немного времени, и она снова понесет».

Но я ошибся. Шло время, но для Эсмилькан-султан, которая жила, как в аду, оно казалось вечностью. Вновь и вновь нескончаемой чередой тянулись дни, когда она носила под сердцем ребенка, но каждому из них она, казалось, дарила жизнь только для того, чтобы затем потерять его навсегда.

Честно говоря, я ничего не понимаю в таких вещах. Раз за разом я видел только, как крохотный, завернутый в белое покрывало сверток поспешно выносят из дома, чтобы зарыть на кладбище в присутствии равнодушного муллы. Помнил тяжелый, угрюмый взгляд Айвы. И еще слышал горькие рыдания Эсмилькан — и знал, что бессилен ей помочь. Моя госпожа, всегда такая терпеливая и покорная воле Аллаха, теперь изменилась. Горе оставило на ней свой след.

Все это время я то и дело ловил себя на том, что постепенно начинаю верить в существование злобной колдуньи, украдкой пробирающейся в комнату, где лежит роженица, чтобы украсть у матери ее ребенка. Мне не раз доводилось слышать, как по углам перешептываются старухи, вполголоса обсуждая, уж не явилась ли ведьма и в наш дом. И хотя Эсмилькан никогда не решилась бы сказать об этом вслух, но по тем испуганным взглядам, которые она бросала по сторонам, по тому, как она стала бояться темноты, я догадывался, что и она понемногу начинает в это верить.

Только Айва не верила в эти басни. «Такова жизнь», — читал я в ее угрюмом взгляде. И я принял это — так же, как безропотно принял то, что судьбу мою уже невозможно изменить. В конце концов, когда случилась трагедия, Сафия была далеко. Она не могла быть к этому причастна.

Стояла середина лета. Случались дни, когда жаркое марево, словно желтое пыльное одеяло, опускалось на Константинополь, заставляя все живое задыхаться и мечтать о глотке свежего воздуха. В один из точно таких дней острый нож лекаря лишил меня возможности оставаться мужчиной. Именно в такой день у моей госпожи родился сын, и через час его не стало. В такие дни этот город, всегда божественно-прекрасный, давал понять, что и он тоже смертен — как каперсники, упрямо пробивающиеся к свету сквозь каждую щель.

ЧАСТЬ II Сафия

V

Сафия откинула полог и выбралась из паланкина. Расправив многочисленные покрывала и вуали, в которые молодая женщина была закутана с ног до головы, она с наслаждением потянулась, чтобы размять затекшее тело. Они только что вернулись из гостей, и у Сафии было такое чувство, что руки и ноги ее вот-вот сведет судорогой. Впрочем, она догадывалась, что причиной стало вовсе не долгое сидение в носилках вместе с тремя другими женщинами. В сущности, дорога была не такой уж долгой, а носилки, похожие на роскошную бархатную шкатулочку для драгоценностей, оказались на редкость удобными. Нет, просто у Сафии все тело ломило при мысли о том, что проходит еще одна зима. В маленьком дворике сераля, куда выходили окна его обитательниц, тюльпаны, гордо подняв свои разноцветные головки и воинственно вскинув зеленые пики листьев, открыли свой ежегодный парад. Итак, вот-вот минет еще одна зима, а власть, та безграничная власть, о которой она мечтала и которую страстно жаждала получить с того самого дня, когда впервые миновала мраморные двери сераля, все еще ускользала от нее… Или, вернее сказать, не давалась ей в руки так быстро, как хотелось бы.

Стояла зима. Согласно христианскому календарю, шел год 1564 от Рождества Христова. Сафие исполнилось шестнадцать лет.

И каждый день становился подтверждением того, насколько правильно она поняла и оценила могущество той системы, которой бесстрашно вручила свою судьбу. Она не ошиблась, когда пришла в восторг перед великолепием той власти, которую эта система могла бы ей дать — власти, превосходящей все, о чем Сафия могла мечтать в своей родной Венеции. Но время шло, бессмысленно утекая, словно вода сквозь песок, а власти все не было… Безграничная власть, которой жаждала Сафия, была близка, она почти чувствовала ее запах, но никак не давалась в руки, и это приводило Сафию в бешенство.

Да, конечно, она понимала, необходимо ездить с визитами, ласковым обхождением и богатыми подарками стараться снискать расположение и дружбу высокопоставленных женщин, безудержно льстить одним и очаровывать других… Все это она делала. И небезуспешно: не было в Турции ни одной женщины, которая могла бы позволить себе не принимать всерьез даже самые пустые ее слова. Но Сафие этого было мало. Женский мир стеснял ее, как плотное облако вуали, прикрывавшее лицо. Больше всего на свете она желала проникнуть… нет, захватить в свои маленькие цепкие ручки мир, в котором правили мужчины.

Но как? Тело Сафии сводило судорогой бессилия, от которого хотелось кричать. Нечто похожее она испытывала, когда приходилось неподвижно сидеть часами, пока служанка наносила ей на руки пасту из хны. Большинство турецких женщин — может быть, потому, что все они с детства привыкли красить ладони хной, — терпеливо выносили эту пытку, и многочасовое ничегонеделание даже нравилось им. Да вот взять хотя бы, к примеру, ту же Эсмилькан-султан, с раздражением подумала Сафия. Как можно вести столь растительное существование?! Не женщина, а какая-то диванная подушка, честное слово!

Впрочем, многие венецианки вели такой же образ жизни. Сафие вдруг вспомнилось, как мучительно ныли ее ноги после многочасовых стояний на молитве, когда она еще жила в монастыре, но она тут же одернула себя, спохватившись, что пора уже забыть о нем, а уж считать его своим домом и вовсе глупо. Сафия ненавидела бессмысленное времяпровождение, и вряд ли ей когда-нибудь удалось прижиться там.

Отмахнувшись от воспоминаний, Сафия принялась перебирать в уме тех, кто мешал осуществлению ее планов. Конечно, в первую очередь сам старик. Султан Сулейман, просидев на троне почти сорок лет, похоже, и не думал умирать.

Не в первый раз Сафия лениво пожелала ему поскорее отправиться к праотцам — даже не по злобе, а просто из озорства. Жизнь казалась ей похожей на азартную игру, и девушке не терпелось поскорее узнать, как лягут карты после того, как главный козырь будет бит. На какое-то время в государстве воцарится хаос, во время которого умный и хитрый сумеет воспользоваться случаем и расставить все по своим местам. Рыбку лучше всего ловить в мутной воде — эту науку Сафия усвоила с детства.

Мысли ее галопом неслись дальше. И сразу она подумала о яде — вот самый верный, тихий и, главное, безопасный способ для женщины убрать с дороги мужчину. К тому же он не требовал применения физической силы. И, что самое важное, в этом случае вовсе не обязательно было делать грязную работу собственными руками.

И вот тут-то как раз может пригодиться Айва.

Все последние месяцы Сафия предусмотрительно пыталась разнюхать, какие блюда предпочитает старый султан, как они готовятся и как подаются к его столу. Наконец ей удалось выяснить, что все без исключения блюда, которые подаются султану, пробуются, и не раз. Люди же, занимающиеся этим, судя по всему, неподкупны.

Будь прокляты эти их идиотские предосторожности, в бешенстве думала Сафия. Как они мешали ей! Не будь их, уж она придумала бы какую-нибудь уловку и добилась бы своего!

Вскоре ей донесли о сервизе из селадона[4], которым пользовался только сам султан. Согласно поверью, бледно-зеленые тарелки немедленно почернеют, если в пищу подмешать яд. Итак, выходит, султан предвидел возможность отравления и поспешил ее предусмотреть. Стало быть, о яде придется забыть, решила Сафия.

Нур Бану как ей удалось выяснить, принимала те же меры предосторожности.

Как бы там ни было, Сафия, жадно разглядывая султана, насколько это было возможно в щелку между занавесями, думала — впрочем, как и многие другие в его огромной империи, — что его попросту невозможно представить мертвым. Могущественная Тень Справедливейшего, так называли Сулеймана, простерлась над миром, а руки его, цепкости и силе которых мог позавидовать и молодой, вот уже сорок лет крепко держали кормило власти. У Сафии хватило ума и хитрости примириться с его существованием. По крайней мере на время. К тому же в настоящее время султан далеко на севере, сражаясь под стенами Вены. После чего, насколько ей это удалось выяснить, он двинулся на восток, собираясь покарать за дерзость персидского шаха, Великого Еретика. Потом султан, собрав своих корсаров, мановением руки послал войско на ее родину. И уже бросал взгляды дальше, за Геркулесовы столбы, в надежде вернуть под свою длань еще и Испанию. А может, строил планы, намереваясь двинуться на юг и подавить взбунтовавшиеся Йемен или Эфиопию. Или, возможно, рассчитывал сразиться с португальцами за власть над Персидским заливом, через который лежал наиболее безопасный путь к сокровищам Индии.

Да, этот могучий человек и в самом деле имел полное право дерзко говорить о себе: «В Багдаде я царь царей, в Византии — цезарь, а в Египте — султан. Воля Аллаха и чудеса Магомета — все подчиняются и служат мне!»

Пару раз ей удавалось видеть султана во время торжественных процессий, в которых он принимал участие. Конечно, среди огромной толпы народа трудно разглядеть чье-то лицо. В лучшем случае был виден лишь тюрбан, огромный тюрбан, в ярких лучах солнца ослепительно сияющий своей белизной. Увенчанный роскошным плюмажем из перьев цапли — привилегия исключительно царственных особ, — он в высоту достигал чуть ли не трети человеческого роста. Это чудовищного размера сооружение из великолепного шелка и тончайшего льна непременно должно было иметь определенную длину — в пятнадцать раз длиннее расстояния от кончика монаршего носа до вытянутого пальца руки. А второй такой же тюрбан, надетый поверх шеста, обязательно несли перед султаном во главе процессии. Эта великая честь обычно оказывалась какому-нибудь могущественному аге: он заставлял тюрбан кивать в ответ на приветственные крики толпы.

Но Сафие все же удалось увидеть султана поближе. И тогда его резко загнутый книзу нос, смахивающий на клюв хищной птицы, глубоко посаженные черные глаза, в которых светился острый ум, суровое худое лицо, обрамленное бородой, с только еще начинающей пробиваться сединой и не скрывающей властных и жестких очертаний его подбородка, — все это заставляло трепетать сердце девушки: такая властная сила исходила от этого старика. Злые языки твердили, что у султана болезненный вид, поэтому он и заставляет себя румянить. Но Сафия не верила болтовне — здоровый румянец на щеках султана опровергал любые сплетни, а обветренное, загорелое до черноты лицо словно говорило том, что этот человек предпочитает битвы праздному лежанию на диване.

От султана на сто шагов исходило какое-то сияние. Поговаривали, что всякий раз, когда Сулейман появлялся на людях, несколько человек, оказавшихся на его пути, становились богачами. Сафия скоро узнала, почему. Все дело в том, что по велению султана несколько драгоценных камней — из тех, что украшали его одежду, — намеренно пришивались небрежно. Во время торжественных шествий некоторые из них падали в пыль под его ногами. Нежданный подарок судьбы тому, кто имел смелость поднять сверкающий алмаз и торжественно объявить его своим!

И хотя сама Сафия дерзко именовала султана стариком — а случалось, и похуже, причем старалась делать это нарочито громко, выбирая момент, когда ее могли услышать, — в глубине души она не могла не признать, что этот «старик» — великолепный образец мужской породы. Даже мимолетное появление Сулеймана в Алеппо вызвало среди обитательниц гарема настоящий переполох. При одном только воспоминании об этом сердце Сафии сладко трепетало. Нет, у нее не поднимется рука причинить зло султану. Этот человек заслужил ту славу и почет, которыми он пользовался. Да будь ее власть, она с радостью бросила бы ему под ноги все сокровища мира! Какое было счастье сказать ему об этом… Наедине, разумеется! К тому же сияние власти, окружающее султана, великолепно подошло бы ей самой.

«Жаль, что меня не купили для его постели, — мелькало порой у нее в голове. Сафия понимала, что противоречит сама себе, но ничего не могла с этим поделать. — Вот уж не повезло, так не повезло. Оказаться в гареме его же собственного внука! Это значит, что я, возможно, так никогда и не узнаю султана!»

— Забудь об этом! — резко осаживала ее Нур Бану, когда однажды это неосторожное замечание вырвалось у Сафии. — Вспомни: у султана есть сын, причем достаточно взрослый. Он тебе в отцы годится. И не только сын, но и внук. Мой сын, а твой господин и повелитель. Так что твое время придет. Терпеливо жди, когда оно настанет, а пока делай, что тебе говорят.

Ждать как раз было труднее всего. А уж ждать, когда великолепный султан умрет… Глупо, думала Сафия, скорее первым к праотцам отправится его сын. Кстати сказать, Сулейман уже успел благополучно пережить трех своих сыновей, а последний из оставшихся в живых, Селим, единственный наследник престола, тоже, похоже, не задержится на этом свете.

Да, в этом-то и крылась опасность. Принц Селим казался наиболее слабым звеном, вполне подходящим для того, чтобы слегка подкорректировать волю Аллаха. При первой встрече будущий султан, которому только-только стукнуло сорок, произвел на нее потрясающее впечатление — ничуть не меньшее, чем его отец. Одного взгляда, хоть и со значительного расстояния, Сафие было достаточно, чтобы воспламениться. Но потом, когда схлынул первый восторг и слегка развеялось сияние титула, который ему предстояло унаследовать, она смогла разглядеть и по достоинству оценить и его коротенькую тучную фигуру, и нездоровую бледность лица, увенчанного громадным тюрбаном, который, казалось, вот-вот свалится на землю. Поговаривали даже, что он вовсе и не сын Сулеймана Великолепного. Злые языки в гареме упорно твердили, что у красавицы Хуррем-султан был любовник. Сказать по правде, глядя на Селима, поверить в это можно было без особого труда.

А вот в то, чтобы Хуррем, эта потрясающе красивая и умная женщина — о ее красоте слагались легенды, существовавшие до сих пор, — решилась вдруг так опозорить себя, уже верилось с трудом. Поразмыслив на эту тему, Сафия решила, что в каждой семье отыщется своя паршивая овца и на дне бутылки с самым великолепным вином всегда найдется осадок. По ее мнению, это было наиболее разумным объяснением. Такова ирония судьбы: в то время как наиболее достойные сыновья султана — здоровые, красивые и умные — пали в борьбе за власть, жалкий заморыш Селим уцелел.

Из-за такого ублюдка даже и рисковать не стоило. К чему яд, если Селим и так убивал себя, причем делал это так старательно, словно ему не терпелось поскорее покинуть этот свет.

Здесь, среди турков, где употребление спиртных напитков считалось государственным преступлением и приравнивалось к оскорблению величества, к Селиму накрепко прилипла презрительная кличка «пьянчуга». Возмущенный отец писал ему письмо за письмом, убеждая сына «отказаться от мерзкого пристрастия». Все напрасно. Даже в Италии, где вино иной раз заменяет детям материнское молоко, Сафии никогда не случалось видеть более горького пьяницу, чем этот наследник трона Оттоманов. Может быть, думала она — и эта мысль приятно тешила ее гордость, — религиозный запрет, столкнувшийся с врожденной тягой к спиртному, пробудил в душе этого ничтожества демонов, которым он был не в силах противостоять? А то обстоятельство, что он, знавший об ожидавшем его высоком предназначении, был вынужден многие годы существовать в тени своего отца, нетерпеливо ожидая его смерти, только усилило его тягу к спиртному.

Итак, на Селиме нужно поставить крест. Его уже не изменить. Значит, лучше быть любимой его сыном, Мурадом. Сафия поплотнее завернулась в накидку, словно опасаясь, что воспоминания о минутах любви с этим, как она его называла, «чудовищем» вырвутся на свободу. Нет уж, пусть остаются в ее сердце. К тому же, находясь у самого подножия трона и при этом оставаясь в полумраке, она имеет полную возможность удовлетворять не только физические потребности, но и жажду знаний молодого принца, его растущий интерес к политике. Когда они только встретились, Мурад уже почти пал жертвой неодолимой тяги к опиуму, превратившись в его покорного раба. Сафие удалось положить этому конец, и сейчас юноша, проводя долгие часы в Диване, полностью отдал себя острой и возбуждающей политической игре, найдя в этом замену наркотику.

Даже Сулейман, равному по могуществу которому не было в целом мире, только жмурился от удовольствия, радуясь тому, как разительно изменился за это время его внук. В письмах султана — Мурад с гордостью показывал их Сафии — больше не звучало ни угроз, ни насмешек. Это были письма, которые один зрелый мужчина мог написать другому. Письма, в которых речь шла о самых важных государственных делах. Итак, если Селим — это слабое звено в цепи, то Мурад — ключ, которым она сможет ее отомкнуть.

В один прекрасный день у нее родится сын и тоже станет для нее таким же послушным орудием, как его отец. Но пока нет нужды заглядывать так далеко. В конце концов, с детьми всегда столько забот! Лишь те, кого Бог не наделил красотой и умом, могут рассчитывать, что беременность поможет им возвыситься. А пока что изготовленные Айвой противозачаточные свечи, в которых особые растительные смолы были смешаны с овечьим жиром, надежно служили ей: Сафия не намерена была позволить такой ерунде, как беременность, помешать ее планам.

Затея с галеоном, на котором они собирались плыть вдоль побережья, обернулась провалом. Это была идея Мурада. Непонятно, по какой причине, ему вдруг втемяшилось в голову придать романтическую окраску их отношениям. В своем неистовом желании порадовать ее он действовал чересчур поспешно и напролом. И к тому же совсем не в том направлении. Мурад так до сих пор и не понял, что лучший способ доставить удовольствие Сафие — снискать дружбу и доверие султана, а не пытаться ослепить ее пышностью.

Вспомнив убогий кеч, болтающийся у пристани в ожидании сиятельной четы, Сафия вспыхнула от стыда. Уму непостижимо, как они вообще не потонули, перебираясь на этом корыте через Босфор! В первый раз Сафия радовалась проклятой вуали, скрывавшей предательскую краску стыда на ее щеках. Но преподанный ей урок она усвоила твердо. И с этого дня намерена была неусыпно следить за причудами своего царственного любовника. Теперь она знала, что только разумная сдержанность и здравый смысл, а отнюдь не глупые мальчишеские выходки помогут Мураду вернуть доверие его царственного деда, а возможно, и вознесут его к вершинам власти.

Усилием воли Сафия взяла себя в руки. Убедившись, что на лицо ее вновь вернулась обычная прозрачная бледность, она снова принялась решать вопрос, который уже в течение многих дней не давал ей покоя: как наилучшим образом использовать расположение султана, как обратить его на пользу Мурада… ну, и себе самой, разумеется. Увы, не найдя достойного применения своим талантам и воинской доблести, молодой человек, вполне возможно, устанет ждать и еще, чего доброго, примется вновь прожигать жизнь — как это делает его собственный отец.

Что ж, подобная участь может постигнуть и молодую женщину. Причем не какую-то, а вполне определенную, подумала Сафия, зябко обхватив себя руками.

— Почему ты не позволишь мне купить тебе евнуха, любовь моя? — Именно такой вопрос задавал ей молодой принц всякий раз, как она приходила к нему со своими сомнениями. — Я дам тебе деньги, сколько угодно денег. Выбери себе евнуха — самого лучшего, которого только можно купить за золото. Тогда ты вырвешься из-под опеки моей матери и ее прислужников. Подумай только: каждое твое желание, каждое движение перестанут служить предметом обсуждения. Сейчас, куда бы ты ни пошла, за тобой по пятам непременно следует один из ее сторожевых псов. Тебе сразу станет легче дышать, поверь мне. Ты почувствуешь себя свободнее.

— Свободнее? — Странное слово, если учитывать, что она вовсе не мечтала вырваться из гарема. Нет, Сафия жаждала лишь одного — поглубже пустить там свои корни. Но спорить не стала. — Что ж… Хорошая идея. Если, конечно, мне удастся найти такого, чтобы подошел мне.

— Не сомневаюсь, тебе все удастся без труда.

Так обычно заканчивался любой разговор на эту тему. Мурад, забыв обо всем, водил губами по ее шее, трепещущими ноздрями с наслаждением втягивая запах женской кожи. Уткнувшись носом в ее волосы, он неразборчиво бормотал:

— Ты самая умная женщина из всех, кого я знаю. — Довольно-таки глупое замечание, это и так понятно. Впрочем, на уме у принца было совсем иное.

В этот раз она тоже, пожалуй, последует его примеру: потрется носом о его шею, хватит с него и этого. А потом бросит что-нибудь вроде:

— У твоей сестры Эсмилькан-султан тоже есть свой евнух. Тот венецианец, Веньеро.

— Кто, Абдулла? — возможно, спросит он. А может, просто примется покусывать зубами пуговки на ее йелеке.

— Он неглуп.

«Он даже может быть опасен, если иметь в виду, сколько ему известно, — но об этом она благоразумно промолчит. — Сколько он мог бы порассказать обо мне…»

— Любовь моя! — Это уже можно и вслух. Стон наслаждения тоже не помешает, поскольку к этому времени Мурад уже наверняка отыщет ее грудь.

Все вокруг без исключения терпеть не могли беднягу Веньеро, считая его негодным товаром, за который и медный грош отдать жалко. Эсмилькан жалели: ну как же, кому нужен этот жалкий евнух — молодой, с беспокойным характером и к тому без какого-либо опыта. Одна только Сафия видела и замечала другое — «О мой дорогой князек, знал бы ты!» — этот Веньеро-Абдулла был весьма и весьма многообещающим человеком.

Но следует быть осторожной: к этому времени Мурад наверняка уже овладеет ею, и если она потеряет голову, то с ее уст с каждым его толчком начнут срываться необдуманные слова. Что-нибудь вроде: «Ох уж эти полумужчины, пугливые, вечно хныкающие, обожающие посплетничать! Не мужчины, а глупые гусыни! Они еще хуже, чем сестры-послушницы из моего прежнего монастыря!» Естественно, Сафия имела в виду евнухов.

Наверняка он опять резким толчком раздвинет ей бедра, так что придется закусить губу, чтобы не застонать. Таков уж Мурад: на пике наслаждения он забывает обо всем, лишь бы поскорее достичь желаемого.

А потом тело принца тяжело содрогнется и обмякнет. А Сафия, шутливо подергав знакомый хохолок у него на темени, от которого всегда исходит запах корицы, лукаво усмехнется:

— Наверное, вместе с мужским достоинством лекарь ножом отхватывает у них заодно и часть мозгов! Не так ли, мой прекрасный господин и повелитель?

А про себя ехидно подумает: «Именно там, между ногами, у всех мужчин и находятся мозги! Чик-чирик — и нет его!»

Надо признаться, Эсмилькан тоже здорово повезло с мужем. Правда, в отличие от принца Мурада, Великий визирь сейчас находится на пике власти. Соколли-паша то и дело совещается с государственными мужами самого высшего ранга, а бедняжка Эсмилькан ничего не видит дальше своего хорошенького глупого носика. Вот, кстати, и еще одна причина, почему стоит бывать у принцессы как можно чаще.

Тем более что сама глупышка Эсмилькан собственную беременность считает исключительно «волей Аллаха». Кабы не это, глупая гусыня могла бы превратиться в силу, с которой пришлось бы считаться даже ей, Сафие. И уж тогда визитами вежливости и услугами знаменитой повитухи не ограничишься.

Сафия в свое время предлагала сестре Мурада громадные деньги — лишь бы только она согласилась уступить ей своего евнуха. Потом уговорила своего принца посулить сестре еще вдвое. Но Эсмилькан только смеялась своим дурацким смехом и качала головой, твердя, что не расстанется с ним «ни за какие сокровища в мире». Сафия нисколько не удивилась бы, узнав, что сам евнух каким-то образом причастен к ее отказу. У глупышки Эсмилькан без труда можно было выпросить все что угодно — уж кому, как не ей, Сафие, знать об этом.

С другой стороны, Веньеро, хоть и умен, однако может оказаться не столь покорным. Правда, до сих пор он если и осмеливался бунтовать, то лишь изредка. И никогда против Эсмилькан.

Нет, решила Сафия, пока лучше продолжать наблюдать со стороны. Придет время, и она подыщет себе евнуха — умного, ловкого и при этом беззаветно преданного ей одной. Храбрость тоже имеет немаловажное значение: в конце концов, он должен быть готов умереть ради нее. А подобным требованиям удовлетворяет далеко не каждый. Сказать по правде, подобное сокровище легче вообразить себе, чем отыскать. А ее красота, до сих пор превращавшая всех мужчин в покорных рабов — женщины, почуяв в ней опасную соперницу, обычно предпочитали заключить с ней молчаливый договор о ненападении, — казалось, ничуть не волновала тех, кто уже перестал быть мужчиной.

С этими мыслями — и со вздохом — Сафия заставила себя перебраться из одной обитой бархатом шкатулки в другую: гарем хоть и был по размерам значительно просторнее носилок, однако и в нем она чувствовала себя как в темнице.

Даже покинув портшез и поднимаясь в свой гарем, женщина не имела права откинуть с лица вуаль. Сафия шла почти вслепую, ничего не различая перед собой, кроме унылых серых каменных полов, и, машинально переступая через порог, только зажмурилась, нырнув после яркого солнечного света в темный, узкий, без окон коридор. Она не заблудилась лишь потому, что часто ходила здесь. И к тому же стоило ей только протянуть руку, как она касалась дряблой руки одного из евнухов, вытянувшихся вдоль стен — на манер почетного караула.

Ну и конечно, благодаря доносившимся до нее звукам. Шумным, бесцеремонным звукам, мучительно отзывавшимся у нее в ушах и говоривших о том, что в преддверии султанского Дивана идет заседание суда. Впрочем, шум очень скоро утих, превратившись в мраморном горле коридора в неясное бульканье. А потом пропало и оно: все звуки заглушил ритмичный свист плетей — во дворе той части дворца, где жили евнухи, кого-то наказывали.

Сафия не сразу сообразила, что чего-то недоставало. Как странно, нахмурилась она, свист плети и шум ударов доносились совершенно отчетливо. Только на этот раз им не вторили истошные вопли провинившегося.

С омерзением оттолкнув от себя трясущуюся пухлую руку евнуха, она машинально повернулась налево. Остановившись и дав глазам немного привыкнуть к свету, царившему во внутреннем дворике, — именно так она сделала, перед тем как шагнуть в темный коридор, — Сафия молча наблюдала за происходящим. Постепенно в голове ее начал вырисовываться некий, пока еще неясный план.

VI

Шесть прихотливо разбросанных колонн образовывали выход в садик для евнухов. Их массивные основания из серого камня, совсем недавно украшенные причудливой рельефной резьбой в виде цветков лотоса, судя по всему, являлись творением рук знаменитого Синана, архитектора самого султана. Рядом с ними особенно неуместно выглядел грубо сколоченный деревянный навес, призванный защищать от капризов погоды каменное кружево колонн и располагавшиеся вдоль южной стены спальни евнухов. Под навесом два огромных черных евнуха, больше похожие на жирных быков, чем на людей, мерно взмахивали плетьми. Угрюмые улыбки на их обрюзгших, заплывших лицах выдавали удовольствие, которое они при этом испытывали.

Остальные евнухи, белые, чьей обязанностью было провожать Сафию в ее комнаты, казалось, были только рады иметь возможность беспрепятственно полюбоваться, чем занимаются их черные собратья. В своих высоких, похожих на сахарные головы шапках, длинных, отороченных мехом одеждах коричнево-красного и фиолетово-голубого цвета, окутанные по-женски сладкими ароматами, они походили на чудовищно огромные леденцы, благодаря чьей-то растерянности забытые на солнце и медленно тающие в его жарких лучах. Остановившись, чтобы убедиться, что все их закутанные в покрывала и накидки подопечные не заплутали в паутине темных коридоров, они не выразили ни малейшего протеста, когда Сафия, привстав на цыпочки, принялась наблюдать за тем, что происходит во дворике.

Один из их собратьев лежал ничком, изогнувшись под каким-то немыслимым углом, так что Сафия не могла видеть его лица, а задранные кверху ноги были зажаты деревянными колодками. Чернокожие евнухи, угрюмо переглядываясь, лупили его по пяткам тонкими, как хлысты, палками.

Обычно так наказывали провинившихся одалисок: после порки они около месяца и шагу не могли ступить, зато красота их при этом нисколько не страдала. Считалось, что десяти ударов по пяткам для женщины вполне достаточно. Самым непокорным и дерзким хватало пятнадцати — после этого проблем с ними обычно не возникало.

Но Сафия насчитала уже двадцать ударов, а потом и вовсе сбилась со счета. Насколько она могла судить, истязуемый не был чернокожим. Нет, он был белым, вернее, очень смуглым, с кожей желтовато-бронзового оттенка, напоминавшей шкуру льва. Тростниковые палки мучителей оставляли на ней кровоточащие рубцы. С каждым ударом брызги крови разлетались в разные стороны, страшным дождем оседая на выбритых наголо головах и могучих, похожих на бычьи лопатки руках чернокожих евнухов. И по-прежнему ни одного крика, ни одного стона не срывалось с губ жертвы. Все его тело мучительно содрогалось, но казалось, оно сотрясается от ударов палок, потому что душа несчастного уже покинула истерзанную плоть.

— Пошли, моя красавица, — услышала Сафия шепот Нур Бану, которая ласково взяла ее за локоть. — Тебе не стоит на это смотреть. Такое зрелище не для твоих прекрасных глаз. Оно может расстроить тебя, и ты не сумеешь ласково встретить моего сына в постели.

Это уже что-то новенькое! До сих пор Нур Бану никогда не показывала, что душевное спокойствие любимицы Мурада хоть сколько-нибудь заботит ее. Жгучая ревность и соперничество давно и прочно разделили обеих женщин. Сафия прекрасно понимала, что мать Мурада ненавидит ее, боясь, что эта новая любовь вытеснит ее из сердца сына. Сафия слегка смутилась. Этого она не ожидала. Конечно, девушка понимала, что не должна упустить такую возможность. Она так давно мечтала об этом! Упускать шанс нельзя. Удача сама плыла к ней в руки: приручить мать принца, самую влиятельную женщину в гареме, вертеть ею, как захочется, — Господи, да о таком можно было только мечтать!

Но страшное зрелище, свидетельницей которого она случайно стала, заставило ее забыть обо всем. Если у Сафии и были намерения приручить Нур Бану, то сейчас они вылетели у нее из головы.

— Кто это? — шепотом спросила она, невольно содрогнувшись всем телом, когда пальцы Нур Бану сжали ее локоть. Девушка словно почувствовала ту жгучую боль, которую испытывала несчастная жертва.

— Гиацинт. Ты, должно быть, помнишь его. Евнух из гарема Михримы-султан. Да, да, видишь, как бывает. Она всегда была слишком доброй, дочь нашего господина и повелителя.

Теперь Сафия вспомнила его. Ее сбило с толку то, что лежавший перед ней мужчина был совершенно обнажен — великолепно вылепленную, с рельефной мускулатурой грудь, мощные стройные бедра она видела впервые. Раньше все это было скрыто длинными белыми одеждами с меховой оторочкой — их носили все евнухи гарема.

Но что за дурацкое имя! Гиацинт! Подумать только — дать подобное имя мужчине с таким потрясающим телом! Наверное, бедный парень сгорал со стыда!

— Но в чем его обвиняют? Что он такого сделал? Попортил одну из девственниц Михримы? — Сафия едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

— Его застали с любимой фавориткой Селима, — раздраженно буркнула Нур Бану.

— Говоря «девственница», я просто пошутила. Насколько я могу судить, этот несчастный кастрат не только не в состоянии обесчестить кого-то из этих девиц, но вряд ли даже помнит, как это делается.

— Я не имела в виду одну из девушек Селима, — с презрением в голосе выплюнула Нур Бану. — Это был мальчик!

В глубине души Сафия порадовалась, что давно уже приучила себя никогда не выдавать своих чувств. Дать волю удивлению значило бы расписаться в преступной слабости. Поэтому она ограничилась тем, что просто пожала плечами.

— Да, думаю, известие об этой мерзкой шалости отнюдь не порадовало нашего господина и повелителя Селима. — В ее глазах, когда она смотрела на Нур Бану, читалась не столько жалость, сколько презрение. Подумать только — у этой старухи не хватило силы воли удержать собственного мужа от пристрастия к бутылке! А теперь вот еще и мальчики! Итак, наследник престола не только пьяница — он даже и не мужчина! Или?… Впрочем, такие мысли лучше держать при себе, спохватилась Сафия.

Очевидно, Нур Бану почувствовала в голосе Сафии какую-то неясную издевку, потому что смерила ее взглядом, каким гончар окидывает только что вышедший из его рук негодный, уродливый кувшин, прежде чем смахнуть его на землю. Пожилая женщина тут же взяла себя в руки, однако у Сафии екнуло в груди, и она поспешила принять обычный кроткий вид.

Нет никакой причины, решила она про себя, почему бы ей нельзя было просто полюбоваться этим зрелищем. Ее отношения с Нур Бану к настоящему времени испортились настолько, что теперь открытое столкновение между ними было лишь вопросом времени. До сих пор Нур Бану страшилась вызвать гнев Мурада, но очень скоро она решит, что ее время пришло. Конечно, принц Мурад был единственным мужчиной, на которого его мать в настоящее время имела хоть какое-то влияние — отвратительный случай с мальчиком, любимцем Селима, служил лучшим доказательством тому. Но если Нур Бану и попробует очернить в глазах Мурада его возлюбленную и вызвать тем самым его гнев, то сделает это с величайшей осторожностью. А пока лучше выжидать, решила про себя Сафия. Не хватало еще испортить всю игру, раньше времени выдав себя каким-нибудь неосторожным поступком.

Но, несмотря на благие намерении, Сафия все-таки не удержалась:

— И все-таки я очень сомневаюсь, что бедняга в чем-то провинился, — осторожно заметила она.

Говоря это, она отнюдь не желала бросить Нур Бану открытый вызов. Произнесенная ею фраза, каждое слово которой было тщательно взвешено, скорее походила на паузу, когда два соперника, исподволь присматриваясь друг к другу, готовятся нанести следующий удар. И это сработало.

— Он тоже твердит, что невиноват, — кивнула Нур Бану. Гнев ее утих, сменившись спокойным презрением. — Впрочем, все они так говорят.

— Я ему верю, — выразительно бросила Сафия, решив, что пора перейти в наступление.

— Твердит, что просто позволил мальчишке забраться к нему в постель — мол, уж слишком тот был измучен страстью своего господина.

На мгновение Сафия представила себя на месте этого несчастного мальчишки. И хотя она скорее бы умерла, чем призналась в этом, однако позволила себе немного помечтать. Представив, как это смуглое, жаркое тело прижимается к ней в темноте, как эти мускулистые руки обвиваются вокруг ее тела, она даже зажмурилась от удовольствия, словно кошка, вдоволь налакавшаяся сливок.

Нур Бану, ничего не заметив, между тем продолжала:

— Гиацинт сказал, что всего лишь позволил мальчишке поплакать у него на плече. Но, увы, все они так говорят.

— Спаси, Аллах, — я ему верю.

Лежавший в колодках несчастный евнух, услышав ее слова, чуть заметно шевельнулся. Из-под копны спутанных, похожих на львиную гриву волос на одно краткое мгновение блеснули его глаза — бледно-голубые, как кусочки арктического льда. Только в самой глубине их мерцали зеленоватые огоньки. Почувствовав на себе его взгляд, Сафия чуть заметно поежилась. Быстрым движением она слегка приспустила вуаль, прикрывавшую лицо, и взгляды их встретились. Теперь он обязательно узнает меня, подумала она. Если, конечно, будет жив после этой пытки. Оставалось надеяться, что боль все-таки не убьет его.

— Пойдем, Сафия, — нетерпеливо проворчала Нур Бану. — Долго это не продлится. Как только порка закончится, его отправят в Семь Башен.

— Семь Башен… — пробормотала Сафия, толком не зная, что испытывает при этих словах — страх или острое, ни с чем не сравнимое возбуждение. Впрочем, такое бывало с ней часто.

Сафия никогда еще не бывала в этом месте. Даже не видела, хотя, конечно, знала, что древняя крепость, построенная еще в эпоху раннего христианства, являлась раньше частью огромного дворца, стоявшего на самом берегу моря, так что волны его, вздымаясь до небес, жадно лизали крепостные стены. Там, почти на самом краю империи Оттоманов, заживо гнили несчастные пленники. В крепости хранились орудия пыток столь изощренных, рядом с которыми удары палками по пяткам могли показаться просто детской забавой. Здесь только палачи да еще немые каменные стены темниц могли слышать крики и стоны несчастных жертв, а море, приняв их последнюю исповедь и молчаливо оплакав, глухо роптало вдали.

Но море становилось могилой и для тех несчастных, кто, не выдержав пыток и долгих лет заключения, погибал в этих стенах. Те же, кто был достаточно силен, чтобы выдержать муки, мог позавидовать мертвым. Тех, кто еще стоял на ногах, отводили, других волоком оттаскивали в камеры перед Фонтаном Пыток, и очень скоро головы, вздернутые на кол, служили предупреждением остальным смельчакам.

— Да, пусть его отправят в Семь Башен, — небрежно кивнула Сафия, поворачиваясь, чтобы идти вслед за Нур Бану, которой не терпелось поскорее увести ее отсюда. — Удары палкой — просто детская забава для такого человека.

Но она была достаточно осторожна, постараясь произнести это тихо, не поднимая вуали, и опасаясь, чтобы ее не услышал никто, кроме Нур Бану.

VII

Желая мысленно отгородиться от блеска и шума гарема, так же как гарем решетками отгораживался от всего остального мира, Сафия обычно смотрелась в зеркало. На мгновение в нем промелькнула травянисто-зеленая головная повязка Айвы, густо усеянная по краям звенящими золотыми монетками. Сафия, недовольно дернув плечиком, повернула зеркало так, чтобы видеть в нем только свое отражение. Украшенная прихотливой резьбой овальная золотая рамка зеркала служила очаровательным обрамлением ее личику, которым она никогда не уставала любоваться.

Такими же овальными были и серьги, сделанные в форме яичек колибри. Огромные прозрачные изумруды в них были как раз под стать другому камню, побольше, размером с воробьиное яйцо, сверкавшему между ключицами наложницы. Изумрудный гарнитур был последним подарком принца своей возлюбленной. Овальная форма изумрудов, красиво подчеркивавшая изящный овал лица, приводила Сафию в восторг.

Но еще более острое наслаждение она испытывала, наблюдая, как многократно повторяется ее отражение в гранях драгоценных камней — словно разбегаются круги по глади лесного озера, если бросить в него камень. Вглядываясь в зеркало до боли в глазах, Сафия чувствовала, что это помогает ей оставаться собой и не позволяет бесследно раствориться среди многочисленных обитательниц гарема. Больше всего на свете она боялась именно этого. Сколько раз это случалось у нее на глазах с другими женщинами — умными, волевыми, жесткими. Но, попав в гарем, они очень скоро поддавались царившей в нем неге, толстели, глупели и забывали обо всем. Словом, с ними происходило именно то, что и должно было произойти.

— Нас и держат тут как раз для этого, — стиснув зубы, чуть слышно пробормотала Сафия.

«Очень скоро Мурад пошлет за мной, если, конечно, сегодня вечером султан не задержит его надолго. Подумать только: весь день мне приходится ждать той минуты, когда за мной пошлют. По крайней мере, так считается». Но за этой мыслью последовала другая, более приятная, и Сафия принялась перебирать в памяти все то, чему на самом деле был посвящен ее день. И, конечно, вспомнила своего нового евнуха, Газанфера, который успел уже доказать свою преданность.

В очередной раз убедившись, что ее волю ничто не может поколебать — что, естественно, служило еще одним доказательством ее превосходства над другими, — Сафия позволила себе немного расслабиться. Кончиком длинного, овального ногтя она подцепила немного миндального крема. Сильный аромат жасмина поплыл по комнате, и Сафия принялась втирать крем в кожу, с наслаждением вдыхая его запах, ласкавший ее, словно ароматная ванна. Всегда алебастровая кожа девушки побелела и стала упругой. Поглаживая ее кончиками пальцев и ощущая их прохладное прикосновение, Сафия задумалась.

«Когда турки превозносят до небес красоту девичьего лица, сравнивая нежную кожу с сыром фета[5], — презрительно сморщилась она, разглядывая себя в зеркало, — мне право, смешно! То же мне еще одно турецкое лакомство! Нет уж, предпочитаю свою, похожую на драгоценный алебастр. Сыр такой рыхлый, ноздреватый. А вкус у турок явно не отличается изысканностью. Впрочем, и то и другое достаточно легко переварить!»

В очередной раз убедив себя в том, что она занимает совершенно исключительное положение, которое ничто не в силах поколебать, Сафия совершенно успокоилась на этот счет и снова позволила себе переключиться. Теперь ее внимания удостоилась хрупкая прозрачная склянка голубого стекла, где Сафия держала крем, помогавший поддерживать ее красоту. Стекло явно из Мурано, тут же отметила она про себя, но сердце ее при этом не забилось чаще. Такие чувства, как тоска по навеки утраченной родине или одиночество, были знакомы ей лишь понаслышке. А то, что склянку выплавили в Мурано, только лишний раз подтверждало факт существования прочных торговых и политических связей между ее прежней и новой родиной.

Взгляд Сафии упал на руки, которые держали перед ней зеркало, — узловатые суставы, с навечно въевшейся в поры зеленью: Айва вечно возилась с лекарственными травами. Подавив вздох, она позволила этим рукам зачерпнуть из склянки крем и втереть в ее лицо.

Она была даже рада ненадолго отвлечься от мыслей о своем новом евнухе. Что ж, наконец-то ей повезло — она нашла для себя собственного евнуха, причем такого, кто мог со временем стать ее вторым «я». А может, предложение Айвы действительно взволновало ее. Но скорее трепет, который испытывала Сафия, имел куда более таинственное происхождение: — ей казалось, она сейчас там, с Газанфером. Представив, чем он сейчас занят, она даже слегка зажмурилась.

Сафия промолчала, не ответив на приглашение повитухи. Когда же дразнящее, волнующее ощущение мысленного слияния с евнухом схлынуло, она, очнувшись, заговорила совсем другим тоном. Только в голосе ее сохранилась та волнующая, чувственная хрипотца, благодаря которой, как это было известно Сафие, повитуху тянуло к ней словно магнитом.

— От того, как дальше будет продолжаться война с Португалией, зависит, насколько охотно ты станешь умащать мое лицо своими чудодейственными снадобьями, моя дорогая Айва.

— О прекраснейшая, я не перестану ухаживать за твоей красотой, даже если миндаль будет на вес золота!

Сафия тяжело вздохнула с таким видом, словно весь мир был против их дружбы с повитухой.

— Хотелось бы мне… — Она помолчала немного, позволив воображению Айвы заполнить оставшуюся паузу, потом продолжала, недовольно оглянувшись через плечо на других женщин в комнате. При этом лицо у нее было таким, словно именно их присутствие здесь и служило главной причиной того, что ее желание не могло мгновенно исполниться.

— …хотелось бы мне, чтобы его величество захватил побольше рабов. Достаточно, чтобы можно было поскорее закончить строительство канала, соединяющего Средиземное море с Красным. Тогда наши корабли получат выход к Суэцу. Это окончательно подорвало бы силы проклятых португальцев, поставило бы их на колени!

— О Аллах всемогущий, да какое же отношение к тебе имеет какой-то канал, мое сердечко?

— Иногда узость твоих суждений, Айва, просто ставит меня в тупик. Послушай, ты же умная женщина, может быть, самая умная в этом гареме.

— Могу ли я принять это за комплимент? — Айва смущенно подергала прикрывавшую лицо вуаль, словно впервые за весь день вспомнив о ней.

— Конечно.

— Я не уверена. Иногда мне было бы приятнее услышать, как ты называешь меня красивой.

— Ну, моя дорогая Айва, будь ты и в самом деле красива…

Сафия, спохватившись, прикусила язычок, но было уже поздно. И вдруг она услышала, как Айва беззаботно рассмеялась, словно ничуть не обидевшись. С души у девушки словно камень упал.

— Порой мне кажется, что красота твоя может сравниться разве что с твоей мудростью, — произнесла Айва, — как будто кто-то, в ком есть хоть капля ума, стал бы мечтать еще и о красоте в придачу.

— Ну а как же иначе? Любая женщина…

— Да, да, и это, разумеется, свидетельствует о том, что ты не только самая прекрасная женщина в нашем гареме, но еще и самая умная, верно?

Сафия обрадовалась, услышав, что повитуха снова рассмеялась, хотя смех старухи был какой-то странный, с легким, но едким привкусом горечи, и это заставляло сразу вспомнить ее прозвище — Айва. Тем не менее Сафия предпочла на всякий случай оставить вопрос без ответа. Да и как это сделать, чтобы не обидеть ее?

Айва прервала наступившее молчание:

— Нет, я не так уверена в этом — по крайней мере, не так, как ты. Нет, нет, дело вовсе не в том, что по красоте и уму тебе никто тут и в подметки не годится. Просто мне кажется, что эти два качества не очень-то дружат между собой. Я не слишком верю и в то, что красота предпочтительнее ума. А в глазах некоторых людей, в том числе и мужчин, куда привлекательнее иные качества: доброта, очарование, заботливость. Любовь, наконец.

— О, Айва! Кто ты такая, чтобы рассуждать о добром любящем сердце и сострадании? Все мы хорошо знаем, что твое собственное сердце такое же твердое и выжать из него слезинку так же невозможно, как надкусить плод, в честь которого тебя назвали.

Повитуха вздрогнула, и на лице ее отразилось смущение. Видимо, удар попал в цель, и легкий намек на шантаж не остался незамеченным.

— Неужели узкие коридоры гарема до такой степени успели уже иссушить твой мозг? — насмешливо продолжала Сафия.

— О моя Сафия, неужто соблазн далекого миража ослепляет тебя до такой степени, что ты забываешь о настоящем?

— Что же может быть важнее, чем укрепление великой империи повелителя нашего Сулеймана, расширение ее границ? Его империя когда-нибудь перейдет к Мураду. А после него — к нашему сыну.

— И твоему, конечно?

— Да, и к моему.

— Если будет на то воля Аллаха.

— Конечно, если на то будет воля Аллаха.

Некоторое время обе молчали, только натруженные пальцы Айвы порхали в воздухе, легко, точно крылья бабочки, касаясь кожи Сафии. Наконец, волнение Айвы, чем бы оно ни было вызвано, улеглось, и она, обретя свое обычное хорошее настроение, решила снова вернуться к разговору.

— Насколько мне известно, — начала повитуха, — к нашему господину и повелителю прибывают послы из самых дальних стран, даже с Малабара и с Суматры. Умоляют во имя нашей общей веры прийти к ним на помощь против нечестивых португальцев.

Айва, убедившись, что алебастровая кожа Сафии уже начала лосниться, отставила в сторону склянку с кремом, но продолжала осторожно массировать ей лицо, мягкими движениями втирая драгоценную мазь в кожу. От висков к губам, от переносицы к кончику носа, а потом к подбородку. — Казалось, ей была ненавистна сама мысль о том, чтобы оторваться от Сафии. Прикосновения ее пальцев были так же нежны, как ласки любовника на рассвете после ночи любви.

Закрыв глаза, Сафия вздохнула, пытаясь заставить себя найти верный тон. Судя по всему, Айва надеялась доставить ей удовольствие, а вместо этого ее докучливость и дурацкий разговор вызвали в душе Сафии только раздражение и разочарование.

Сделав над собой усилие, она заставила себя ответить.

— И каждого из просителей наш повелитель одаривает драгоценными золотыми одеждами или серебром, но не обещает ни людей, ни пушек, за которыми они явились сюда и которые нужны им до зарезу.

— Думается мне, ни один человек в мире, даже наш могущественный султан, не в состоянии быть одновременно везде. Он должен сам выбирать, какие битвы ему вести.

— А в гареме, этом обиталище женщин, существует закон, по которому женщина не имеет права вообще бывать где бы то ни было.

— Да, но благодаря тем же самым законам она может быть куда более вездесущей, чем любой мужчина во всем остальном мире.

«Вот, снова! На что она намекает, эта повитуха? Занималась бы лучше своими травами да снадобьями и не совала бы свой нос туда, где она ничего не понимает!» На мгновение Сафия почувствовала, как скользящие движения пальцев Айвы словно затягивают ее, навевая дремоту. Спохватившись, она вовремя прикусила язык, решив оставить свои мысли при себе.

Айва между тем продолжала бормотать, и монотонные звуки ее голоса убаюкивали, словно колыбельная.

— А женщина умеет оставаться невидимой, хотя даже самое легкое прикосновение ее пальцев чувствуется повсюду.

— Как Аллах? — промурлыкала Сафия.

— Как Аллах, — подтвердила Айва.

VIII

Попытавшись представить себе женщину-невидимку в роли этакого всеведущего божества, Сафия невольно улыбнулась. И тут же почти раскаялась в этом: ее улыбка заставила повитуху содрогнуться всем телом, словно от удара бичом. Веки Айвы опустились. Нахлынувшие на нее чувства были так сильны, что старуха едва смогла сдержать их.

— Но я, почти так же, как наш султан, сама выбираю свои битвы, — продолжала Сафия. — И мне кажется — если есть на то воля Аллаха, конечно, — что я делаю это лучше, чем старик. Лучше знаю, какую битву мне выбрать. Да вот сама посуди: он сражается с португальцами, но это так далеко от дома, а союзники его разбросаны по всему миру, так что пройдет целая вечность, прежде чем станет известно, что там происходит, и еще столько же — чтобы понять, чем же это обернется впоследствии.

— Обернется для султана. И его внука.

— Нет, для меня. Кстати, то, что ты рассказала мне о ценах на рынке пряностей, очень важно. Это очень точно — а главное быстро — показывает, что происходит в мире.

Айва, услышав эту неожиданную похвалу, сразу расцвела. Сафия даже удивилась слегка — сказать по правде, у нее и в мыслях не было делать повитухе комплимент. Но так даже лучше, решила она. Значит, теперь у нее появился союзник, с его помощью всегда можно будет точно знать, что происходит в гареме.

А знать это нужно. Здесь, в стенах гарема, бурлила, сверкала и переливалась жизнь. Два десятка юных красавиц, предоставленных самим себе, двадцать женщин, собранных здесь со всех концов света, самых разных национальностей и цвета кожи, изнывали от безделья, не зная, куда себя деть. И все то особенное, что было в каждой из них, плотно укутанное в покрывала, чадры и вуали, грозило вырваться наружу в любой момент. Все они были красивы, поскольку и отбирали их в первую очередь за красоту. Но недостаток внимания, испытываемый большинством из этих несчастных рабынь — а все они были рабынями в полном смысле этого слова, — будил такие страсти, что гарем иной раз напоминал бурлящий котел.

— Твой принц очень скоро пошлет за тобой, — со вздохом пробормотала Айва.

Сафия, поглощенная своими мыслями, только что-то рассеянно промычала в ответ.

— Слишком скоро.

Еще раз окинув придирчивым взглядом лицо Сафии, повитуха продолжала:

— Ему так же, как и мне, нравится, когда от тебя исходит аромат жасмина, да, голубка моя?

Сафия давно уже заметила, как больно ранит Айву ее рассеянность. Она просто исходила желчью, когда чувствовала, что на нее не обращают внимания. Благоразумнее было отвечать ей, пусть даже вновь повторяя одно и то же. Это все же лучше, чем молчать, отдавшись своим мыслям.

— Знаешь, когда я впервые оказалась в гареме… — начала Сафия, — еще до того, как меня купили, до того, как я узнала, что буду тут жить… Так вот, еще в тот самый первый день я почувствовала, как тут отовсюду исходит ощущение власти. Она присутствовала незримо, но сильно, так в мертвом теле внезапно мощным толчком пробуждается жизнь. О Айва, ты понимаешь меня? Ты когда-нибудь испытывала это чувство? Видела что-то подобное?

— Нет. Те мертвые, что проходили через мои руки, были и в самом деле мертвы. И никогда не возвращались к жизни.

— Нет, нет, ты не поняла! Это было не просто существование, а жизнь — жизнь роскошная, могучая, великолепнее которой мне ничего не доводилось видеть. — «Жизнь, которая должна быть моей!» — мысленно добавила Сафия и в зеркале увидела, каким огнем полыхнули ее глаза.

— Но в гареме есть нечто такое, о чем мне хотелось бы предупредить тебя, моя светлая красавица. Я хотела тебе объяснить… но никак не могу найти подходящих слов. Это… это кое-что такое, что происходит между женщинами. Может быть, это и есть то, что ты почувствовала?

Сафия покачала головой. Но не в ответ на слова повитухи — нет, она едва ли даже расслышала, что та сказала, — а на свои собственные мысли.

— Теперь я точно знаю: то ощущение власти, которое я сразу почувствовала, исходит от Нур Бану.

— Ну, между женщиной и ее свекровью отношения складываются всегда непросто.

— Со свекровью?

— Нур Бану — мать Мурада, следовательно, тебе она свекровь, хоть и неофициальная. У нас в Турции такое часто бывает. Между двумя женщинами, старой и молодой, нередко возникают проблемы.

У Сафии чесался язык отпустить какую-нибудь шутку по этому поводу, и какое-то время она даже обдумывала эту идею. Но мысль об этом исчезла раньше, чем она сообразила, что именно хочет сказать, а с языка сорвались совсем другие слова:

— В Венеции то же самое. «Сыну — мать, его жене — ведьма», — мне сто раз это говорили, еще в детстве. Но в жизни я знала только мою тетушку и ее приятельниц-монахинь, а у них свекровью была Божья Матерь, так ведь? Забавная мысль. Раньше мне как-то никогда не приходило это в голову. Не думаю, чтобы у кого-то из них появился повод жаловаться на нее. Или возникло желание спорить, кто из них главнее. А ты как думаешь?

Айва буркнула что-то насчет неверных и их идиотского отношения к женщинам вообще, но так неразборчиво, что Сафия догадалась: повитуха особо и не рассчитывала на то, что ее слушают.

— Нет, — Сафия с неожиданным упрямством повернула разговор в ту сторону, куда увлекал ее поток собственных мыслей, от которых она никак не могла отрешиться. — Честно говоря, в тот первый раз, когда мы встретились, я не почувствовала особой неприязни с ее стороны. Мне бы и в голову не пришло, что Нур Бану сразу невзлюбила меня. Нет, такого не было. А что я чувствовала с ее стороны… не знаю. Ревность, должно быть. Но мне показалось, что в конце концов мы сможем быть друзьями.

— Ну, тогда ты, выходит, не подумала, что теперь вам придется делить любовь одного мужчины. — Голос Айвы опять понизился до едва слышного шепота. — Да, я готова спорить, ты тогда просто об этом не подумала.

— Но я и в самом деле хотела стать ее другом. Честное слово, хотела. Ты даже представить не можешь, как отчаянно я мечтала об этом. Ну и конечно, разделить с ней власть. Власть над всем этим гаремом. А она была у нее, эта власть, я почувствовала это сразу так же ясно, как слышишь биение собственного сердца.

— А другие девушки… то есть женщины… По-твоему, они не стоят того, чтобы с ними считаться?

— Другие? Они всего лишь послушные рабыни. Нур Бану крепко держит их в руках. Как сердце толчками гонит кровь по венам, так и мать Мурада благодаря им держит в руках гарем. Она умудряется диктовать им свою волю, даже когда ее здесь нет. Да вот хотя бы сегодня. Посмотри на них — трещат, как сороки, сплетничают, радуются тюльпанам, а на самом деле…

Сафия махнула рукой в сторону вазы с тюльпанами.

— И все-таки, — продолжала она, — все они чувствуют над собой ее власть — власть, которой обладает в гареме только одна-единственная женщина.

— Старшая жена. И власть принадлежит ей потому, что она родила сына своему господину. Может, мне не стоит больше готовить тебе пессарии[6]? Наверное, лучше сварить особое снадобье для зачатия — из корня кориандра с солью. Оглянуться не успеешь, как понесешь.

— Нет, ты только посмотри на них сегодня! — Сафия никак не могла успокоиться. — Чем они только заняты! Пакуют вещи в сундуки, сворачивают тюфяки и ковры — знают, что в конце весны обязательно отправятся в Кутахию, чтобы провести там жаркие летние месяцы.

— Но ведь ты-то и не думаешь им помогать.

— От меня никто этого и не требует.

— Да, верно.

— И потом, я не рабыня и не прислужница. Не хватало еще, чтобы я появилась пред светлые очи моего господина и повелителя потная и взъерошенная.

— Ну, зато ты будешь потной и взъерошенной очень скоро после того, как попадешь к нему. Вот помяни мое слово. — Айва вздохнула и усмехнулась, даже не пытаясь спрятать улыбку. — А жаль все-таки, что тебе и в голову не приходит помочь им.

Сафия ничего не ответила, просто молча смотрела в зеркало, делая вид, что не понимает намека. На самом-то деле она отлично все поняла.

— Я хочу сказать, — не успокаивалась Айва, — что так тебе легче было бы подружиться с остальными женщинами. А уже потом, заручившись их дружбой, приблизиться к самой Нур Бану.

— Ну, после того как я завладела сердцем Мурада, я не так уж сильно в этом нуждаюсь, — отмахнулась Сафия.

— А ты уверена, что это разумно? Строить все свои планы в расчете на любовь мужчины… насколько я помню, такое скорее в обычае деревенских женщин у тебя на родине. Но не стоит стараться вводить подобные обычаи здесь. Это большая ошибка, поверь мне. А вот гарем со своими законами и обычаями помогает нам избегать подобных ошибок.

Все это в ушах Сафии звучало сущим вздором, поэтому она постаралась снова перевести разговор на то, что по крайней мере было ей понятно.

— Мне удалось лишить Мурада влияния матери так же, как я отучила его от пристрастия к опию. Как ни странно, именно поэтому, из-за моей власти над ним, Нур Бану и возненавидела меня. Глупо и бессмысленно было бы это отрицать.

— А теперь послушай моего совета, краса моего сердца. Как ты думаешь, могла бы я пользоваться своим искусством с той свободой, как я делаю это сейчас, если бы мне пришлось жить в мире мужчин? Моя работа… мое искусство… Они завладели бы им, отняли бы его для себя. Даже если бы мне позволили заниматься знахарством, то лишь по их собственным правилам. И тогда мужчины диктовали бы мне… кстати, и тебе тоже… когда можно иметь ребенка, а когда нет.

— Причуды какой-то другой женщины — как вены, по которым кровь уходит в другое сердце. Значит, тем хуже для моего собственного.

Сафия даже почувствовала некоторое облегчение, когда Айва бросила свои бесконечные причитания. Здесь, в этой обособленной от всего остального мира комнатке, в самом сердце гарема, где она когда-то нашла свою судьбу, дочь Баффо не испытывала ничего кроме легкого раздражения — иначе говоря, вообще ничего.

Вся эта бесконечная суета и беготня за спиной, ощущение, как чья-то чужая, лишенная тревог и волнений жизнь раскладывается по многочисленным сундукам, — вот что раздражало ее.

И еще эта нескончаемая трескотня, сопровождаемая унылым голосом, который монотонно тянул какой-то тягучий припев, в то время как в другом конце комнаты звучала мелодия веселого зажигательного танца. Плеск и журчание фонтана вносило в этот рефрен третью ноту, уже свою собственную.

А кроме этого — сводящая с ума удушливая смесь запахов. Аромат тюльпанов смешивался с запахом духов, маслянисто-жирных сладостей и неизменного шербета, а над всем этим господствовал смолистый дым жаровни, отдающий дурманящим ароматом сандалового дерева и амброй, которым женщины по давнему обычаю окуривали свои одежды.

Сверкание драгоценных камней соперничало с переливами роскошных тканей, и все это вместе с шумом и болтовней напоминало гнездо попугая, в котором недавно вывелись птенцы.

Многообразие цветов, красок, звуков, смешиваясь и соперничая друг с другом, разом обрушивалось на входившего. А из-за обилия зеркал и изразцовых плиток, которыми были выложены стены, эффект оказывался вдвойне потрясающим.

На лице Айвы появилась снисходительная улыбка. Казалось, она разговаривает с непослушным ребенком.

— Но Нур Бану вполне способна подстроить так, чтобы вызвать тебя на грубость. А потом выгнать, обвинив в непочтительности.

— Меня это не слишком пугает, по крайней мере пока.

Сафия снова уткнулась в зеркало. Был ли это своеобразный способ самозащиты в ожидании, пока Мурад пошлет за ней? Или своего рода развлечение, возможность отвлечься? Может быть, но ей было бы неприятно услышать об этом от Айвы.

— Два года назад мать принца Мурада заплатила четыре сотни курушей[7] за девушку-венецианку такой красоты, что у всех, кто ее видел, захватывало дух. Она купила ее, перехватив девчонку на аукционе у самого султана. Это было вложением денег, причем долговременным, на что, собственно, и рассчитывала Нур Бану. Именно такой товар будет приносить доход многие годы, и деньги не утекут неизвестно куда, как вода сквозь песок. Мудрый шаг. Вложить деньги, получив взамен преданность, — это, знаешь ли, непросто. И ты должна это знать, коль скоро тебе тоже придется попробовать завоевать доверие женщин за спиной Нур Бану.

— Понимаешь, нужно придумать, что делать с моими нарядами — с теми, которые я уже не ношу. Мурад, как и его великий дед, очень быстро дал понять, что не считает лестным для себя видеть меня дважды в одном и том же туалете. Вот и приходится их выбрасывать.

— Не кажется ли тебе это утомительным — после стольких-то месяцев! — постоянно быть начеку, лезть из кожи вон, стремясь к одной цели — добиться от мужчины, чтобы он вечно обожал тебя?

— Что? Что ты говоришь? Неужели тебе не пришелся по душе наряд, который я приготовила на сегодня? А мне этот травянисто-зеленый дамаст понравился сразу же, с первого взгляда. Но теперь… послушай, ведь я впервые увидела его днем, на ярком солнце! Ох уж эти торговки! Готова спорить, вечером, да еще при свете масляных светильников, он много потеряет. И цвет наверняка будет грязноватый, уже не такой сочный.

— Сердечко мое, опомнись! Ты прекрасна в любом наряде! В лучах твоей небесной красоты даже рваные тряпки превратятся в яркий наряд!

Сафия молча упивалась откровенной лестью повитухи. Видя, что ее любимица замечталась, Айва в конце концов не утерпела и осмелилась нарушить ее молчание.

— И кому же ты собираешься отдать потом то платье, что наденешь сегодня вечером, о роза моего сердца?

Шепот Сафии был не громче шелеста узорчатого дамаста, который она бережно перебирала пальцами:

— Даже эти щедрые дары не купят мне ничьей преданности. И никому я не смогу верить настолько, чтобы вручить ему свою судьбу…

— У тех девушек, которым не выпало счастье стать фаворитками мужчин, в которых течет кровь Оттоманов, или у других, пусть не родовитых, но богатых, — у них не так уж много нарядов. Бедняжкам приходится день за днем носить одно и то же по будням и по праздникам. Ты ведь догадываешься об этом, не так ли? Новенькие ходят в зеленом, служанки — в ржаво-коричневом.

— Зато Нур Бану может с первого взгляда понять, кто есть кто и кто из них тут явно не на месте. Женщина, попав в гарем, может пробыть в нем долгие годы, прежде чем заслужит право носить отороченный мехом наряд. А те из них, кто получил эту привилегию, носят его постоянно, даже такими теплыми вечерами, как сегодня — просто для того, чтобы другие об этом не забывали.

— Ну, тебя-то это в любом случае не касается, верно?

— Зато я прекрасно знаю, что все те вещи, которые я раздаю, потом продают на рынке. Просто для того, чтобы выручить хоть немного денег.

— Только не те, что ты даришь мне. Те наряды, которые ты отдала мне, я храню как величайшее сокровище. У меня даже особое место для них имеется.

— Но ты никогда их не носишь.

— Радость моя, что носить! Да я их даже никогда не стираю! Все они пахнут тобой!

Сафия рассмеялась. Правда, немного скептически, хотя слышать такое ей было лестно.

— Если мои подарки продают, они теряют всякую силу. И потом, если они и имеют какую-то силу, так только здесь, в гареме.

— Ты так уверена?

— Во всяком случае, насколько мне это известно.

— Может, твои отношения с матерью твоего возлюбленного убедили тебя, что от предательства нет защиты?

— Ты ведь тоже не слишком жалуешь Нур Бану, верно? — задумчиво протянула Сафия.

— Ты угадала. Так… ничего серьезного. Просто расхождение во взглядах. Да и было-то это давным-давно. А вот неприязнь, которую питаешь к ней ты, больше смахивает на раскаяние… на угрызения совести, что ли. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Просто мне напомнили, что Нур Бану с некоторых пор не встречается с Селимом, а ведь он отец ее единственного сына. Интересно, откуда вдруг такая самонадеянность? Можно подумать, она может себе это позволить! Все влияние, вся власть, которой она пользуется, кончается тут, у ворот гарема! Ах, вот когда у меня будет свой собственный гарем…

И вдруг вокруг нее разом наступила тишина — словно плотный полог, опустившись за ее спиной, отрезал Сафию от остального мира. Оборвалась возбужденная женская болтовня, в которой стихи из Корана мешались с вечными спорами на тему «Кто самая красивая из всех?», прерываемая нервическими смешками и гортанным хихиканьем. Сафия понимала: кто-то, находящийся за пределами ее бытия, взывает к ней, но она была бессильна ответить. Возможно, алебастровое лицо девушки выдало одолевавшие ее мысли. Или журчание фонтана оказалось не настолько громким, чтобы ее разговор с Айвой не коснулся больше ничьих ушей?

И только тогда Сафия заметила то, что должна была бы почувствовать раньше, не будь она так погружена в свои мысли: Нур Бану, ненадолго отставшая, чтобы немного побыть в одиночестве — как дикий зверь, у которого вырвали сердце, — вернулась занять принадлежащее ей по праву место.

IX

И она заняла его — место в самой середине дивана, на которое никто и никогда не осмеливался садиться, даже когда Нур Бану не было в комнате. Села, откинулась на спинку и удобно облокотилась на одну из подушек, разбросанных вокруг. Браслеты, мелодично звякнув, спустились ей на запястья, маленькой ножкой она небрежно подкидывала вышитую жемчугом туфельку. Конечно, Нур Бану была уже далеко не молода, но сегодня она выглядела моложе своих лет, отметила про себя Сафия, подавив невольное раздражение. К тому же даже в складках на ее шее, в слегка впалых щеках — за ними она, конечно, ухаживала, но тут чудодейственный миндальный крем был уже не в силах помочь — чувствовалась спокойная властность, которой часто недостает более юному, свежему личику.

Девушки, устроившиеся на ковре по обе стороны от Нур Бану, разом повернулись к ней, почтительно подобрав под себя ноги, и уставились ей в рот с видом полнейшего подобострастия. Аура, окружающая эту женщину, была настолько мощной, что казалось, она вбирает в себя все: звуки, запахи, краски… Сафия зябко поежилась — на мгновение ей почудилось, что ее затягивает в себя какой-то водоворот. Похоже, Нур Бану что-то сказала, и сейчас девушки почтительно ждали, что на это ответит Сафия.

Сразу собравшись, Сафия не придумала ничего лучшего, чем пробормотать:

— Прошу прощения, госпожа.

Скромно, даже почтительно склонив головку набок, она не ждала ответа. Но уверенность в прочности ее нынешнего положения придала ей достаточно смелости, и дочь Баффо не упустила случая уколоть соперницу:

— Извините, но, боюсь, я не слушала. Вы что-то сказали?

Нур Бану презрительно фыркнула, в ее обсидиановых глазах вспыхнул гнев. Но Сафия заметила и другое: Нур Бану переполнена какими-то новостями и буквально сгорает от нетерпения выложить то, что узнала, причем новости эти явно таковы, что она даже забыла о привычной осторожности. И Сафия тихонько порадовалась про себя.

— Я сказала, дерзкая девчонка, что очень скоро мы будем иметь удовольствие отправиться в поездку по морю.

— Да, мой принц тоже обещал мне это.

— Это благодаря отцу моего принца, а вовсе не твоего! Сколько дней уже прошло, а живот твой как был, так и остается плоским. Так что нет у тебя никакого принца!

— И жизнь, и смерть наша — все в руках Аллаха, — смиренно пробормотала Сафия.

— Это верно. На все воля Аллаха. И все же есть кое-что такое, что мы способны сделать и сами — с его помощью, конечно. Например, обещание, которое я выпросила у моего сына. Он дал мне слово, что никогда не сделает тебя своей женой. Да, да, ты не ослышалась — он дал мне слово и сдержит его, потому что любит свою мать!

— Вы и раньше пугали меня этим, госпожа, но кому, как не мне, знать, как часто люди нарушают свои клятвы. Есть соблазны, перед которыми невозможно устоять.

— Эту клятву он не нарушит. Мой сын не женится на тебе, раз ты бесплодна.

— Ах вот как, госпожа? Ну, а я поклялась, что никогда не подарю ему сына, прежде чем не стану его законной женой!

— Ты безумна! Разве может султан взять в жены бесплодную женщину?! Ввергнуть государство в смуту?! Отсутствие наследника — это война, голод, кровь и нищета! Даже Хуррем-султан доказала свою плодовитость, подарив Сулейману несколько прекрасных, здоровых сыновей и дочь, прежде чем он сделал ее своей законной женой.

— Да, да, помню. Я уже слышала все это, и не раз. Но мне кажется, что сегодня вы пришли сюда не для того, госпожа, чтобы снова повторить свои угрозы, не так ли? — промурлыкала Сафия, чувствуя за спиной молчаливую поддержку остальных женщин, которым и до этого много раз случалось быть свидетельницами подобных стычек. — Насколько я помню, вы говорили что-то о поездке по морю?

— Да. Только на этот раз туда отправится весь гарем, а не одна эгоистичная, самовлюбленная девчонка.

— Чудесные новости, госпожа, — сдержанно буркнула Сафия, решив сделать вид, что смягчилась. Здравый смысл подсказывал ей, что лучше на время изобразить смирение. — Значит, часть пути до Кутахии мы проделаем морем?

— Кто сказал, что в Кутахию? Нет, речь идет не о Кутахии. Это ты когда-то так нахально требовала, чтобы тебя отвезли в Кутахию. Благодарю Аллаха, что у нашего господина и повелителя Сулеймана хватило ума указать тебе твое место.

Сафия и ухом не повела. Ей и в голову не пришло бы скрыть от Нур Бану тот факт, что она и пальцем о палец не ударила, чтобы собраться в дорогу.

— Стало быть, вы пришли сказать своим девушкам, что им больше не нужно укладывать вещи? Или я чего-то не поняла? Уж не хотите ли вы сказать, что всем нам придется остаться в Константинополе и торчать здесь все лето? Сидеть в городе в летнюю жару?!

В голосе Нур Бану зазвенело нескрываемое торжество.

— Нет! Мы уедем отсюда на все лето. Могу обрадовать вас: большую часть пути мы будем путешествовать морем.

При этих словах по комнате пронесся приглушенный шепот восторга и удивления. Сафия улыбнулась про себя. Раньше никто из обитательниц гарема и подумать бы не смел так явно выразить свою радость. Стало быть, она все-таки добилась своей цели — ей удалось заставить Нур Бану приоткрыть свои карты!

«Осторожно! — одернула себя Сафия. — Не показывай ей своего торжества! Один неосторожный шаг, и ты выдашь себя!»

И хотя внутри у девушки все пело от радости, Сафия улыбнулась Нур Бану самой кроткой из тех улыбок, что имелись в ее арсенале. Выждав несколько минут, чтобы ликование, воцарившееся в комнате после слов Нур Бану, несколько улеглось, и убедившись, что обитательницы гарема вновь чинно расселись по коврам, дочь Баффо решила, что пришло время привести в исполнение свой план. А для этого ей нужна была тишина. Она хотела, чтобы ни одно слово из того, что она сейчас вытянет из Нур Бану, не ускользнуло от внимания остальных женщин.

— И куда же мы тогда отправляемся, госпожа?

— В Магнезию.

Известие это обрушилось на девушек, словно меч, которым могучий воин отражает ответный удар, и головы всех, кто находился в комнате, покорно склонились, будто ветки дерева, когда налетевший порыв ветра гнет их к земле.

— В Магнезию?!

— Морем!

— Ой, а ты помнишь?…

— Какое это тогда было счастье!

— Это было еще до меня, но…

— Я слышала об этом столько чудесных рассказов!

— Что ни делает Аллах, все к лучшему.

— Ох, какие замечательные вести!

Сафия молча ждала, пока взрыв радости, вызванный новостью, немного уляжется. Что ж, пусть упиваются счастьем. Миг ее торжества недалек. Потом все они будут благодарить ее, Сафию, напрочь забыв о той, перед кем раболепствуют сейчас.

Воспользовавшись воцарившейся паузой, она вновь вернулась к разговору:

— О, госпожа, новости и впрямь чудесные. По меньшей мере… молю Аллаха о том, чтобы так и было на самом деле.

— На что это ты намекаешь? — Нур Бану грузно повернулась к девушке, и в ее черных глазах блеснул огонек.

— Да нет, ни на что… Надеюсь, Аллах будет милостив к нам. Но ваш господин и повелитель Селим… он ведь не может оставить свои обязанности, не так ли? Я-то думала, мы поедем в Кутахию, чтобы присоединиться к нему — ведь наш господин и повелитель султан доверил ему пост сандджак-бея — губернатора этой провинции. А поскольку мне хорошо известно, что долг каждой жены — быть рядом со своим мужем, а вы никогда не позволите себе пренебречь долгом, то я и решила…

Опасный огонек в глазах Нур Бану разгорался все ярче, но Сафия уже не могла остановиться.

— Всем нам известно, что Селим… ммм, как бы это сказать? Словом, он иной раз позволяет себе слегка пренебречь возложенными на него обязанностями, поддавшись соблазну… Нет, простите меня, госпожа. Не гневайтесь. Я немного забылась.

— Так оно и есть, девчонка, — злобно прошипела Нур Бану. — И я поставлю тебя на место. Так вот, Селим больше уже не сандджак-бей!

Поскольку единственным ответом на эти ее слова было воцарившееся в комнате гробовое молчание, Сафия решила, что было бы глупо с ее стороны не воспользоваться этим.

— О Аллах, спаси и помилуй нас, грешных! Именно этого я и боялась!

— Вот как! Выходит, ты боялась этого, глупая девчонка? А я молилась, чтобы это произошло! Нет уж, хватит с нас Кутахии! Или ты забыла уже, что нас попросту сослали туда, когда Селим еще совсем зеленым юнцом имел глупость начать войну против своего же родного брата?

— Но ведь его брат Баязед мертв — погиб смертью, которая ждет всех предателей. И случилось это года два-три назад, еще до того, как я попала сюда, госпожа. Надеюсь, вы простите мне мою смелость, если я скажу, что ждала этого, только предполагала, что это случится намного раньше. Но, — имела осторожность добавить Сафия, — на все воля Аллаха. Он лучше знает, что делать.

— Да, Аллах лучше знает. А если ты думала, что это случится раньше, стало быть, ты так и не поняла, что Аллах всегда действует с величайшей осмотрительностью. Именно эти новости я и пришла вам объявить. А на пост губернатора Магнезии по обычаю всегда назначают наследника трона.

— Потому что Магнезия совсем рядом от Города городов, Константинополя, — пробормотала себе под нос Сафия. — В случае, если… Впрочем, Аллах не допустит этого… Я хотела сказать, если с нашим возлюбленным султаном случится несчастье, его наследник в Магнезии, которая расположена буквально в двух шагах от столицы, сможет тут же вернуться и незамедлительно взять бразды правления империей в свои руки. Но, увы — прошло уже несколько лет с тех пор, как у господина нашего Сулеймана по воле Аллаха из всех его могучих сыновей остался только один, а султан что-то не слишком торопится передать ему пост губернатора Магнезии!

Нур Бану небрежно отмахнулась от этих слов, словно от назойливого насекомого.

— Селим как-то давно был уже губернатором Магнезии. Ах, прекрасная Магнезия! Чудесный, восхитительный город! Как мы были счастливы тогда! Селим любил меня больше жизни! Именно там родился наш сын!

— Да, но он потерял пост губернатора Магнезии, помните? Тогда султан разгневался на него! Это случилось, когда Селим поднял меч на своего брата. И губернатором назначили другого — не наследника Оттоманов, а простого чиновника. Султан, видимо, решил, что для Магнезии, да и для всей империи в целом, так будет спокойнее.

— Ну, раз уж ты такая всезнайка, может, тебе будет приятно услышать, что султан Сулейман — да продлит Аллах его дни на радость всем нам! — решил наконец, что пора покончить с этим. И снова вернуть славную традицию, когда губернатором Магнезии был принц крови, прямой наследник трона Оттоманов. Тем более что прошло уже немало времени, и Селим с тех пор успел поостыть.

— Для этого ему потребовалось немало вина, верно?

Кто-то — только не птица — жалобно пискнул. Нур Бану начала злиться. И постепенно теряла осторожность. Первой, естественно, это заметила Сафия.

— Не смей так говорить! Пить христианское пойло противно законам ислама, а Селим был рожден, чтобы править государством правоверных!

— На все воля Аллаха, — с притворным благочестием вздохнула Сафия. Она обожала эту присказку: благодаря ей можно было ловко умолчать о том, что она на самом деле думала обо всем этом. В отличие от Нур Бану она была совершенно спокойна.

— Так вот, — торжествующе продолжала Нур Бану, — Сулейман во всеуслышание объявил, что пришло время наконец сместить того человека, который занимал пост губернатора Магнезии во время отставки Селима.

— Ферхад-бея, — вполголоса подсказала Сафия.

Она снова перехватила на себе злой взгляд Нур Бану. И тут же повеселела: девушка давно уже успела подметить, как та бесится, когда Сафия наглядно показывает, что разбирается в делах империи куда лучше, чем супруга наследника престола.

Сделав вид, что не замечает угрозы, Сафия беспечно продолжала:

— Помнится, этого человека зовут Ферхад. Он служил в кавалерии. Способный, только совсем еще молодой. По-моему, прошло всего несколько лет, как он закончил дворцовую школу. И был губернатором Магнезии все то время, пока длилась опала Селима. Значит, теперь султан решил лишить его этой должности?

— Это не отставка, вовсе нет. Его просто ждет другой пост, причем более высокий. — Нур Бану решила, что пришла пора показать свою осведомленность в государственных делах. — Насколько я слышала, этот молодой человек — один из любимцев Соколли-паши. Вот Великий визирь и решил наградить юношу за верную и безупречную службу. И дал ему должность, которая позволит ему быть ближе к нашему повелителю и к трону.

— Ближе, чем даже сам наследник? — вполголоса промурлыкала Сафия.

— Султан бесконечно посылает за Селимом, чтобы посоветоваться с ним… Наверняка это неспроста. И ведь так все время, что мы живем в Константинополе. Должно же это что-то означать? Никогда еще султан не проводил столько времени со своим наследником. Такого раньше не бывало. Помяните мое слово, за этим что-то кроется.

— Может, слишком большое искушение снова поднять смуту?

— Спаси нас и помилуй от повторения такого несчастья! Да сохранит нас Аллах! Нельзя дважды искушать судьбу!

— О да, — согласилась Сафия, чувствуя, как по спине пробежала знакомая дрожь. Так бывало всегда, когда добыча сама шла к ней в руки и победа, о которой она мечтала, доставалась слишком легко. Однако она хорошо понимала, что требуется быть очень осторожной, чтобы не спугнуть Нур Бану. — Итак, выходит, губернаторский дворец в Магнезии в настоящее время пустует.

— Да, губернатора там нет.

— Стало быть, все решено? Новым губернатором станет наш господин Селим?

Сафие показалось, что ее сердце, гулко колотившееся в груди, пропустило один удар. Все то, что она сейчас услышала из уст Нур Бану — о смещении Ферхад-бея и о том, что кресло губернатора, обычно занимаемое наследником престола, в настоящее время пустует, — было ей известно уже с самого утра. А слухи о том, что это случится, передавались из уст в уста целую неделю. Благодарить за это следовало Газанфера с его умением выслушивать и вынюхивать подобные сплетни, а причиной служила его безусловная преданность лично Сафие и жгучее желание отомстить. К тому же Газанфер обладал неоценимой способностью ради нее пробираться в такие места, где другие евнухи краской стыда или внезапным обмороком непременно выдали бы себя.

На одно мгновение Сафия даже пожалела, что Газанфера сейчас нет рядом. Разделить триумф со своей госпожой — вот возможность еще раз доказать, что своей преданностью Сафии он заслужил право быть приближенным к ее персоне. Бог свидетель, это было нужно не только ему, но и ей тоже. Она должна быть полностью уверена в нем — чтобы добиться еще одной победы. Однако Сафия очень скоро заставила себя успокоиться. В преданности евнуха она была уверена даже больше, чем в доверии Айвы. Так же, как и в том, что впереди ее ждет новый триумф. И добиться его поможет именно он, Газанфер.

И вдруг червячок страха неясно шевельнулся в ее душе. Что, если евнухи Нур Бану окажутся не глупее Газанфера? К тому же их намного больше, стало быть, они быстрее сумеют добиться цели. Кто знает, вдруг приказ о новом назначении Селима будет вот-вот объявлен?

«Ни один приказ о новом назначении нельзя отменить другим приказом», — вспомнилось ей. Но Сафия постаралась отбросить прочь терзавшие ее сомнения. Может, у Нур Бану много евнухов, но ни один из них и вполовину не был так предан супруге Селима, как Газанфер — Сафие. И ни у одного из них нет личных причин способствовать ее замыслам. Уверенность в своей победе, которую сейчас испытывала Нур Бану, крылась в том, что она не ломала над этим голову столько, сколько Сафия. А вот Сафия успела немало подумать, как добиться своего — просто потому, что страстно жаждала победы, причем именно громкой. И сейчас она наслаждалась возможностью поводить ненавистную соперницу за нос, прежде чем та успеет что-либо предпринять. И уже тогда уничтожить ее.

— Значит, нашему господину Селиму твердо обещали пост губернатора?

О, этот затравленный взгляд обсидиановых глаз Нур Бану! Сафия задрожала от восторга. Случалось ли когда самому Сулейману одерживать столь славную победу?

Самообладание этой женщины поистине заслуживало восхищения. Лишь легкое подергивание рук Нур Бану, когда она молча принялась поправлять сползавшие с рук браслеты, да еще поспешность, с которой она отвела глаза, выдала ее неуверенность.

— Нет… пока еще нет. Сказать по правде, ничего определенного пока не было сказано. Но он будет им. Потому что если не он, то кто?

— Конечно, кто же еще, госпожа? В самом деле, кто?

Полностью удовлетворенная этой капитуляцией, Сафия вновь уткнулась в зеркало и принялась любоваться своим отражением. Не проронив больше ни слова, она предоставила Нур Бану и ее служанкам свободно обсуждать смещение Ферхада и радоваться, что кресло в губернаторском дворце Магнезии в настоящее время свободно. Пусть тешат себя мыслью, что это лишь недолгая отсрочка — пусть. Пока пусть. А там будет видно.

* * *

Сафие не пришлось ждать слишком долго. Прошло совсем немного времени, как открылась дверь и в комнату вошел Газанфер.

Она скорее почувствовала, чем услышала, что он уже здесь, и в который раз изумилась, как бесшумно двигается евнух, несмотря на изуродованные пыткой ноги, — словно огромный кот. Впрочем, и руки тоже были изуродованы. Они и сейчас невольно приковали к себе ее взгляд, когда он по обычаю евнухов сложил их на груди — каждый палец их тоже был сломан во время пыток.

Сорванные ногти только недавно начали отрастать. В свое время их вырвали щипцами, сохранились только лунки, а все остальное представляло собой жуткое зрелище, от которого бросало в дрожь. Оставалось лишь только гадать, какую нестерпимую боль причиняло ему каждое движение.

Сафия повернула зеркало так, чтобы украдкой поймать тот момент, когда в глубине его узких, похожих на острие кинжала зрачков вспыхнут недобрые зеленые искорки. Если не считать искривленного, переломанного в нескольких местах носа, только эти глаза и остались такими же, какими она запомнила их: еще меньше месяца назад, завороженная этим зрелищем, Сафия смотрела, как его наказывают палками. Только из-за этих глаз она и сделала все возможное, чтобы вытащить Газанфера из Семи Башен, причем как можно скорее.

Даже имя его теперь стало другим. Вместо дурацкого прозвища Гиацинт Сафия дала ему имя Газанфер, что по-турецки значит «Отважный Лев». Она сильно сомневалась, что кто-то, даже сама Михрима-султан, сможет узнать в этом человеке своего бывшего евнуха. Но при всем его ужасающем облике, от которого так и веяло первобытной свирепостью, это был как раз такой евнух, который требовался Прекраснейшей.

Сафия украдкой послала ему улыбку — почти незаметную, скорее отражение в зеркале. Зеленые, как у дикого зверя, глаза Газанфера обладали свойством замечать все, даже мелькнувший на стене солнечный зайчик. Его улыбка была такой же мимолетной, как у Сафии, вернее, ее и улыбкой-то назвать было нельзя. Но Газанфер вообще редко улыбался — заставить его улыбнуться было практически невозможно. Губы его из-за отсутствия выбитых во время пытки зубов были всегда плотно сжаты, и рот поэтому напоминал узкую щель, а свойственная ему гордость заставляла держать его закрытым.

Однако взгляд, который он послал своей госпоже, оказался достаточно красноречивым. По спине Сафии пробежала невольная дрожь: в этом сумеречном взгляде она почувствовала холод и мрак ночи так же безошибочно, как если бы, коснувшись руками его изуродованного лица, ощутила ледяную влажность его кожи. Нет, невольно содрогнувшись всем телом, она подумала, что ей почему-то не слишком хочется выйти из этой комнаты в темноту и почувствовать ночную прохладу на своем собственном лице.

Она и без этого знала, что дело, которое она поручила ему, сделано. И сделано хорошо.

И как раз тогда Мурад послал за ней.

X

Рано утром на следующий день Азиза вместе с другой девушкой, Белькис, задыхаясь, ворвались в комнату, где все еще спали мирным сном, накануне засидевшись допоздна. Эти двое были неразлучны, их повсюду видели вместе. Что стало причиной такой тесной дружбы — их красота или то, что пару лет назад принц Мурад отверг обеих, никто не знал, да особо и не задумывался. А теперь обе девушки дрожали всем телом и беспомощно жались друг к другу, точно перепуганные пташки. Ужас, искажавший их лица, отразился в многочисленных зеркалах, и в комнате внезапно повеяло могильным холодом.

— Спаси, Аллах! — подняла на них глаза Нур Бану. Сразу почувствовав приближение несчастья, она тут же оторвалась от разговора с одной из своих служанок, предметом которого был наиважнейший вопрос — каким именно образом перешить дорожное платье, которое обычно надевали во время путешествия по пыльным дорогам, чтобы приспособить его для плавания по морю.

От нетерпения девушки приплясывали на месте. Торопясь рассказать обо всем, они перебивали друг друга, и слова сыпались из них горохом.

— Мы видели его!

— Вернее, видели его голову.

— На колу.

— Аллах да защитит нас всех!

— Он мертв!

— А когда мы увидели и узнали его…

— …то послали за евнухом…

— И он подтвердил!

— У Фонтана Палачей!

— Мы просто проходили мимо, госпожа.

— Конец надеждам!

— Конец жизни!

— Аллах да спасет нас!

— Он мертв!

Наконец Нур Бану улучила возможность вставить словечко.

— Он мертв? А ну успокойтесь, глупые девчонки! Кто мертв?

Сафия продолжала невозмутимо разглядывать в зеркало свои волосы, еще взлохмаченные после страстной ночи с возлюбленным. Девушки ее не интересовали. Осторожно повернув зеркало, она жадно вглядывалась в лицо Нур Бану и заметила, как от ужасного предчувствия оно помертвело и с него разом сбежали все краски. Единственное слово, которое дошло до ее помутившегося сознания, было имя отца ее единственного сына.

— Селим!

— Селим?! Аллах да поможет мне! Нам конец! — Эти слова, казалось, вырвались из самой глубины ее разбитого сердца.

— О, нет!

— Это не Селим, госпожа!

— Аллах милостив!

— Он защитит вас, госпожа!

— Селим жив!

— Да будет благословенно имя Аллаха!

— Но это… это Луфти Эфенди!

— Луфти Эфенди, друг нашего господина Селима.

— И вот Луфти Эфенди мертв.

— Казнен.

— Возле Фонтана.

— Но за какое преступление? — Лицо Нур Бану все еще было бледным как смерть, дрожащий голос выдавал охвативший ее ужас.

— За пьянство, — упавшим голосом объяснила Белькис.

— О, госпожа!

— Все уже знают! И султан тоже знал.

— Луфти Эфенди пил.

— …они вместе пьянствовали с нашим господином Селимом прошлым вечером.

— Прямо здесь, во дворце.

— Говорят, праздновали отъезд бея из Магнезии.

— И Луфти Эфенди поймали.

— Когда он возвращался к себе пьяный.

— Нам сказали, что султан просто наступил на Эфенди.

— Говорят, он был мертвецки пьян, просто языком не ворочал.

— Лежал пластом, как мертвый, даже пошевелиться не мог…

— …причем как раз там, где султан не мог его не заметить.

— И вот он и в самом деле мертв.

— Теперь он уже больше не сможет оскорблять нашу веру.

— За это нужно благодарить Аллаха… вероятно. — Голос Белькис упал, голова беспомощно свесилась на грудь. Всем своим видом девушка демонстрировала величайшее горе, которое была бессильна выразить словами.

Нур Бану изо всех сил старалась взять себя в руки.

— Но Селим? Что с моим повелителем Селимом?

— Мы думаем, он жив.

— Если на то воля Аллаха.

— Очень трудно было понять.

— Но евнухи говорят, он жив, госпожа.

Один из евнухов Нур Бану, оказавшийся в комнате, молчаливым кивком подтвердил, что так оно и есть. Но Нур Бану, снедаемая тревогой, послала других евнухов с приказом выяснить все в точности и рассказать ей.

— Думается мне, — продолжала между тем расхрабрившаяся Белькис, — что эта публичная казнь была задумана, как предупреждение.

— И не для кого-то там, а именно для нашего господина Селима.

— Чтобы дать ему понять, как сильно недоволен султан привычками своего единственного сына.

— Чтобы тот одумался.

— И он обязательно исправится, — с жаром закивала Нур Бану. — Это его долг. — Она наконец нашла в себе силы встать на ноги, но голос едва повиновался ей. Потом, окончательно собравшись с духом, даже нашла в себе силы добавить: — Я сама найду для него хорошую девушку. Самую красивую, какую только смогу. Или мальчика. Пусть будет мальчик, раз его не влечет к женщинам.

Слегка повернув голову, Сафия заметила, как в углу комнаты вспыхнули и погасли зеленые глаза, но даже ухом не повела, совершенно уверенная в том, что во всем гареме только ей одной известна тайна прошлой жизни Газанфера.

— Да поможет нам Аллах. Все будет хорошо, девочки. Нужно успокоиться.

После этого Нур Бану принялась отдавать евнухам приказы. Но хоть она изо всех сил и старалась казаться спокойной, гарем гудел, как встревоженный улей. Азиза и Белькис, обнявшись, забились в какой-то уголок и молчали, как мыши. Остальные же женщины продолжали в панике метаться из угла в угол.

Только девушка в зеленом — новенькая — осмелилась робко прервать эту сцену.

— Госпожа, значит, мы уже не отправимся в путешествие по морю?

Тишина, обрушившаяся вслед за этими словами на всех, кто находился в комнате, подсказала девушке, какую она сморозила глупость.

Сафия на лету перехватила взгляд, которым молча обменялись Азиза и Белькис, и без труда отметила, как побледнели их свеженькие мордашки. На лицах девушек отразилась борьба. Их явно терзали сомнения. Видимо, ни та, ни другая не решались заговорить первой. В конце концов тяжелая обязанность выпала на долю Азизы. Сафия видела, как та долго кусала губы, пока на них не выступила кровь.

Только спустя какое-то время она осмелела настолько, что решилась произнести то, что вертелось у нее на языке.

— Госпожа…

— Что тебе, Азиза? — От резкого окрика девушка съежилась от страха. Супруга Селима, разгневанная тем, что ее отрывают по пустякам, буквально испепелила несчастную взглядом.

— Госпожа, вы не знаете… Это еще не все. Случилось еще кое-что. Еще одно предупреждение.

— Предупреждение? Что еще за предупреждение?

Азиза судорожно сглотнула:

— Султан издал приказ… — От страха перед неизбежностью того, что сейчас должно произойти, язык уже не повиновался ей. В поисках поддержки Азиза повернулась к подружке.

— Наш повелитель Селим не будет назначен губернатором Магнезии, — продолжала Белькис, придя на помощь Азизе. Язык у той, похоже, просто присох к гортани. — В знак своего глубочайшего разочарования и неудовольствия сыном султан объявил, что решил назначить вместо него губернатором своего внука, принца Мурада.

На миг сверкающие глаза Нур Бану вонзились в лицо Сафии. Нет, страшно ей не было. Скорее то, что она испытывала сейчас, было похоже на пьянящее возбуждение. Должно быть, именно так страсть к извращенным наслаждениям возбуждала и Селима. Сафия думала о том, что сумела одним движением пальца убрать его с дороги, и это было странно и волнующе.

А потом комната как будто взорвалась. Ярость Нур Бану была страшна — с жалобными криками бились в клетках перепуганные попугаи, и разноцветные перья кружили в воздухе, словно сорванные ураганом листья.

— Убирайся! Убирайся отсюда! — визжала Нур Бану, тыча пальцем в Сафию.

Но этим дело не закончилось. Взгляд Нур Бану случайно упал на скляночки с чудодейственными кремами, и через мгновение они вслед за угрозами и оскорблениями одна за другой полетели в Сафию. С жалобным звоном драгоценное венецианское стекло из Мурано разлетелось брызгами осколков, и в воздухе поплыл аромат жасмина. Остальные баночки с глухим стуком шлепались о подушки совсем близко — слишком близко — от спутавшихся локонов Сафии.

— Убирайся, я сказала!

С ленивой кошачьей грацией, ни на минуту не теряя своего обычного спокойствия и даже нарочито помедлив, чтобы выказать презрение, Сафия поднялась и неторопливо выполнила ее приказ. И никто, даже Айва, которая как раз в этот момент проскользнула в комнату, чтобы привести в порядок волосы Сафии, не осмелилась последовать за ней.

И все же Сафия была не одна — девушка была уверена в этом, хотя сейчас до нее не долетало ни звука. Прямо у нее за спиной бесшумно выросла грозная тень Газанфера. В темноте коридора Сафия успела заметить только его огромные руки, распахнувшие перед ней другую дверь, и как только они, захлопнув ее, отрезали Сафию от воцарившегося позади хаоса, она сразу же почувствовала себя в безопасности.

Эти руки, эта могучая сила, таившаяся в них, не выходили у нее из головы. Они были достаточно сильны, чтобы с легкостью справиться с пьянчугой, который заплетающимися шагами тащился к себе домой, и им не нужно было никакого оружия. Да и зачем оно, когда они могли мгновенно погрузить человека в беспамятство и сделали бы это быстрее, чем любое из таинственных снадобий Айвы. А потом те же самые руки, без труда вскинув обмякшее тело Эфенди на плечо, уложили его как раз в том месте, где оно непременно попалось бы кому-нибудь на глаза. Вернее, не кому-нибудь, а именно тому, кому нужно.

— Потом я влил ему в глотку еще немного этого пойла, — по обыкновению лаконично сообщил ей евнух, и воздух, со свистом вырывающийся наружу через осколки выбитых зубов, делал его похожим на змею. — Целую бутылку ракии.

Он рассказывал, и Сафия читала благодарность в его глазах — самую настоящую благодарность, от которой немного смягчился звериный блеск его зеленых глаз. Сафия не удивлялась — она знала, что евнух благодарен ей, и догадывалась, за что. Она дала ему возможность отомстить — и он сделал все, чтобы помочь ее честолюбивым замыслам.

— Убирайся!

Пронзительный вопль Нур Бану настиг их и здесь. Но в тот же самый момент евнух захлопнул еще одну дверь, и они остались в тишине.

В мозгу Сафии помимо ее желания вспыхнули те слова, которые так и не сказала ей Нур Бану и которые она, возможно, не скажет ей никогда.

«Итак, ты победила… Ты одержала надо мной верх, ты, сука, демон, вырвавшийся из ада! Ты выцарапала у меня должность губернатора для своего любовника — моего сына, который уже больше не слышит меня, когда ты рядом. Ты добилась его для него… и для себя. А вместе с этим ты получила возможность обзавестись своим собственным гаремом — вдобавок к новому евнуху. Гарем, в котором у меня не будет никакой власти. И благодаря этому мой Мурад и ты вместе с ним окажетесь вне пределов моей досягаемости. Да и как же иначе? Нас сошлют в Кутахию, а вы отправитесь в Магнезию. Мурад станет еще ближе к своему деду, вернее, к его трону, который старик очень скоро ему передаст.

А я? Что же я? Меня лишили всего — и не только чудесного путешествия по морю. Меня обрекли на прозябание, я вынуждена снова задыхаться от жары на краю света, в Кутахии. У меня больше нет будущего: до конца своих дней я привязана к этому человеку, к Селиму, с его вечным пьянством и презренным пристрастием к мальчикам, и так будет до тех пор, пока один из нас не умрет».

Эти горькие, полные бессильной злобы слова звучали у нее в мозгу. Но даже они были бессильны заглушить отголоски пропитанных ненавистью воплей, до сих пор летящих ей вдогонку. Тех оскорблений, которые выкрикивала Нур Бану.

— Да, ты выиграла. Ты, которую льстивые языки называют Прекраснейшей, ты, которую я сама купила на невольничьем рынке. Лучше бы я купила самого злобного ифрита, чем тебя, змея. Но не радуйся! Не спеши радоваться — война еще не окончена! Нет, не окончена! А знаешь, почему? У тебя нет сына, лживая шлюха! Твое лоно бесплодно, как выжженная солнцем пустыня. Может, Мурад и обезумел от любви, но он устанет от тебя, как когда-то Селим устал от меня. Но у меня был сын, а у тебя его нет!

И вот посмотрим, что тогда будет с тобой! Могу поспорить, что дьявольские снадобья Айвы уничтожат тебя так же верно, как и других. Вот увидишь, они выжгут тебя изнутри, превратят в пепел. Ты превратишься в сморщенный стручок, один из тех, которые она собирает для своей коллекции.

Но даже если ты и выживешь, то счастье твое продлится недолго. В этом мире девочки рождаются на свет так же часто, как мальчики! Даже еще чаще — наверное, на то воля Аллаха, потому что тебя это вряд ли обрадует.

Сафия старалась пропускать эти крики мимо ушей, она делала так всегда. Да и к чему ей слушать их? Небеса не могут быть столь жестоки к красоте, которой они сами одарили ее. Неужто Господь Бог сможет поднять руку на свое самое бесценное творение? И все-таки… все-таки совсем не думать об этом было свыше ее сил.

— Ты поймешь это сама, Прекраснейшая, у которой нет и никогда не будет сына! Ты беззащитна, еще более беззащитна, чем даже я!

XI

Морское путешествие в Магнезию превзошло все ожидания. Ничего более восхитительного и представить было нельзя. Оставшиеся в Константинополе обитательницы гарема могли бы позавидовать им. Правда, дни не были заполнены той ленивой праздностью, от которой время, казалось, тянулось бесконечно и к которой все уже привыкли, но это даже радовало Сафию. Будь это не так, она бы не так наслаждалась поездкой.

Она упивалась собственным восторгом при виде мощи турецкого флота и тем неоспоримым преимуществом, который он приобрел на море. Сафия нисколько не скучала, разглядывая бесчисленные кораблестроительные верфи, сплошь покрывавшие южную оконечность полуострова, на котором стоял город. Ей даже удалось насчитать пять еще недостроенных военных галеонов, издали похожих на обглоданные солеными ветрами скелеты каких-то неведомых морских чудовищ. А потом, с трудом оторвавшись от созерцания берега, она принималась считать силуэты кораблей на горизонте и радовалась как ребенок, когда ей удавалось различить на мачте знакомый крест святого Марка. Сафия ничуть не боялась и нисколько не стремилась укрыться в безопасном месте. Вместо этого она принималась гадать, кому может принадлежать корабль, знает ли она капитана и каким попутным ветром его занесло к этим берегам. И невольно прикидывала про себя, сможет ли он устоять против мощи турецкого флота.

Не зная почти ничего о венецианских судах, она приставала с расспросами к Мураду, без конца выпытывая у него названия тех кораблей с венецианским крестом на флагах, что стояли у берега. Ей хотелось знать все — сколько груза они могут перевезти, их мощность и количество пушек и даже сколько людей у них на борту. Сафия жадно ловила каждое слово, заставляла Мурада выяснять, кто капитаны этих судов, а если он, случалось, чего-то не знал, она просила принца даже приглашать корсаров на борт. Укрывшись за пологом во время этой встречи морских волков, чтобы не пропустить ни единого слова, она с вниманием прислушивалась к их разговору, пока судно стояло на якоре.

Потом, уже перед самыми Дарданеллами, Мурад взял ее с собой на берег, и они вдвоем осмотрели два неприступных форта, построенных еще предшественниками принца. Форты с двух сторон охраняли вход в узкую гавань.

— Видишь, тебе нет никакой причины бояться, моя Сафия, — ласково сказал принц, — или забивать свою хорошенькую головку страшными мыслями, опасаясь, что на нашу столицу могут напасть. Теперь ты сама можешь убедиться, что никакое нападение с моря на Константинополь просто невозможно. Он неприступен.

Не ответив ему, Сафия какое-то время еще молча бродила по форту. Она догадывалась, что ее лицо, до самых глаз укутанное вуалью, возбуждает жгучий интерес занятых своим делом мужчин. И вот, наконец, она решилась заговорить о том, что было ясно для нее с самого начала — что она заметила, еще находясь на борту корабля. Впрочем, Сафия еще не решила: с таким же успехом она могла бы оставить эти сведения при себе… или продать капитану первого же галеона венецианцев, который бы попался им по пути.

— Так уж и неприступен? — ехидно прищурившись, переспросила она принца. — Ну, не знаю. Может быть. Только это было давно — еще в те далекие времена, когда те, кто строил эти крепости, надеялись, что стрелы их защитников долетят до палубы корабля.

— А теперь у нас вместо стрел пушки, так что тебе тем более нечего бояться.

— Но ведь у неприятеля тоже есть пушки, не так ли? Давно прошли те дни, когда Мухаммед Великолепный, твой славный предшественник, обрушился всей мощью своих пушек на корабли византийских греков и те со своими стрелами оказались совершенно беззащитны перед ним.

— Но, видишь ли, сладкая моя… — начал Мурад тем же тоном, которым взрослые обычно пытаются втолковать что-то ребенку.

Сафия не обиделась. Если ему это лестно — пусть! Бедняга принц до сих пор не догадывался, что именно ее он должен благодарить за должность губернатора.

— Видишь ли, пушки стреляют ядрами сверху вниз, а это легче, чем кораблям, которые стреляют снизу вверх, — наставительным тоном продолжал объяснять он.

— Примерно так я и думала.

— Что? Не понял…

— Видишь ли, желая добиться того, чтобы стрелы долетели до кораблей, твои предшественники выстроили оба форта как можно ближе к проходу, не позаботившись, чтобы выбрать для их местоположения наиболее высокую точку — тогда бы они господствовали над всем проливом. Взгляни на этот обрыв… И тот, по другую его сторону. Оба голые и уязвимые, точно новорожденные младенцы, к тому же любой, кто спустится по ним вниз, окажется как раз во внутреннем дворе крепости. Все, что потребуется от противника, это поставить сюда пушки. Нелегкая задача, согласна, но вполне возможная, достаточно только выбрать ночь потемнее, и после этого обе твои крепости вместе с проливом окажутся у него в руках.

Взгляд Мурада беспомощно перебегал от одной крепости к другой и вновь возвращался. Он искал доводы, чтобы возразить возлюбленной, и не находил. Не находил, потому что Сафия была права. Она спрятала улыбку. Немного позже девушка помогла Мураду составить султану письмо, в котором он подробно описал все, что видел, — естественно, в таких выражениях, как будто только его собственная исключительная проницательность позволила вовремя обнаружить угрожавшую им опасность, — а также предложил сделать все, чтобы в самое ближайшее время исправить положение.

Уже в Измире Сафие представилась возможность увидеть побережье, некогда опустошенное набегами свирепого Тамерлана. Впрочем, оно и сейчас выглядело так, словно захватчики покинули его только вчера.

Язык не поворачивался назвать эти руины руинами. Горделиво взирая на тех, кто проходил через них, они всем своим видом словно давали понять, что видели много поколений и увидят еще больше, прежде чем безжалостное время наберет достаточно сил, чтобы обратить их в прах. Оставалось только надеяться, и Сафия искренне верила в это, что те, кто придут вслед за ними, отбросят, наконец, ханжескую стыдливость ее современников. Иной раз, правда, случалось, что Мурад принимался ворчать, находя нечто предосудительное в их многочасовых блужданиях по городу. Уж слишком много тут обнаженных фигур, возмущался он. Беломраморные статуи с гладкой кожей и бесстыдной, откровенной красотой бросались в глаза на каждом углу, и Мурад никак не мог взять в толк, как это ни одному из завоевателей, что прошли через город с тех пор, как были высечены статуи, не пришло в голову сбросить их с пьедесталов?! Мраморные идолы явно оскорбляли его представления о прекрасном. Сафия перепугалась не на шутку — она умоляла своего принца не делать того, до чего у его предшественников, видимо, просто не дошли руки.

— Только не это! — умоляла она. — Подумай сам: если неверные, греки и римляне, поклонявшиеся стольким богам, смогли создать на своей земле такие чудеса, то почему бы этого не сделать и туркам?

Этой ночью он любил ее так, что Сафия успокоилась — видимо, ей удалось его переубедить.

XII

Время шло. Но для любовников оно промелькнуло незаметно. А для обычных смертных оно растянулось на семнадцать или даже восемнадцать месяцев, которые либо летели незаметно, либо тащились нестерпимо долго — в зависимости от того, что ждало их впереди.

По христианскому календарю заканчивалось лето 1565 года, но здесь, в Магнезии, долгие прогулки в паланкине совсем не были такими тягостными, как те, когда она жила в гареме, в Константинополе. В первую очередь потому, что тут ее почти всегда сопровождал Мурад. Для этого в носилках по его приказу поставили удобное двойное кресло.

Он ехал вместе с ней и сейчас, велев открыть верх носилок, чтобы наслаждаться утренним солнцем, пока оно еще не взялось припекать по-настоящему. Любовники собрались на охоту.

— «Ты не должен брать с собой на охоту Сафию, сын мой! — прочитал он вслух первые строки полученного утром послания. — Иначе тебе грозит подвергнуться всеобщему порицанию. Ты станешь посмешищем!..» — Предательская влага, блеснувшая в его глазах, и дрогнувший на мгновение голос подсказали Сафие ответ. Письмо было от матери принца, Нур Бану.

Между тем Мурад продолжал (вернее, продолжала Нур Бану):

— «…Надежно укрытая от чужих глаз в гареме, женщина не может запятнать честь своего господина. Но выставленная на всеобщее обозрение, она сразу же становится легкой добычей. Один не вовремя вырвавшийся смешок — и люди примут это за предосудительную фривольность или просто глупость, но осудят не ее, а тебя. Достаточно только поскользнуться носильщику, только слегка оступиться ей самой, когда она, выйдя из паланкина, будет усаживаться под навес, чтобы произошло непоправимое. Мой дорогой, подумай сам: одна вывихнутая лодыжка, и народ уже никогда не позволит принцу моего сердца забыть о его оплошности, в то время как другой, доказавший, что способен обходиться без женщины, спокойно избежит этой опасности. Вспомни, мы до сих пор не смогли изжить страха перед разбойниками, и это при том, что большая часть их уже перебита. А ты объясняешь свое неблагоразумие тем, что твой дед — да продлит Аллах его царствование навечно, — очистил дороги для путешественников!

Если ты по-прежнему будешь настаивать на том, чтобы брать ее с собой, твои охотники начнут перешептываться у тебя за спиной, утверждая, что ты из тех, кто превратился в раба этой женщины, кто поддался исходящим от нее чарам. „Если он и часа не может пробыть без своего гарема, даже отправляясь на битву, то что за султан из него получится?“ — будут спрашивать они себя. И потом укоризненно качать головой: „Не удивительно, что он не в состоянии даже сделать ей…“.

— Ну что же ты? Продолжай, любовь моя! — насмешливо бросила Сафия, отлично зная, что это за слово, на котором он споткнулся. „Сына“! — Что еще она пишет?

— Да все то же самое, — буркнул Мурад, овладев своим голосом. — В конце ее обычные причитания: „Молю Аллаха, чтобы он наконец открыл тебе глаза…“, „пусть он возвысит тебя, как возвысил…“, „эта ничтожная рабыня“, „твоя навеки мать“.

— Ты читаешь замечательно, любимый, — усмехнулась Сафия. — Мне на миг даже показалось, что она тут, вместе с нами.

— Слава Аллаху, нет.

И тут, словно в подтверждение его слов, крыша паланкина, которую он незадолго до этого велел открыть, непонятно почему с громким стуком захлопнулась. Захлебываясь смехом, Сафия слышала громкие проклятия носильщиков. Принц крепко схватил ее за плечи и держал до тех пор, пока носильщики с трудом восстанавливали равновесие, если не забывать про жару и немалый вес носилок, от которых у них ломило плечи.

Может быть, куда вернее было бы сказать, что это она берет его с собой повсюду, где требуется присутствие губернатора, хмыкнула про себя Сафия.

Сафия подобрала ноги, на которые всей своей тяжестью навалился Мурад, и аккуратно оправила тяжелый рытый бархат, из которого был сделан полог паланкина, чтобы не помять свой летний наряд из тонкого, как раз для лета, шелка. То, что Мурад читал ей вслух письма матери, своим открытым неповиновением бросая ей вызов, стало обнадеживающим знаком. Настолько обнадеживающим, что Сафия, улыбаясь, ласково пощекотала выкрашенными хной кончиками пальцев щеку Мурада. Судя по всему, он не возражал, и рука ее моментально скользнула за пояс его шаровар.

Прижавшись губами к его лбу, она тоненьким голосом прошептала:

— Твоя мать пишет такие ужасные вещи, и ты осмеливаешься не повиноваться ей?

— Пусть пишет все, что ей хочется. — Задыхаясь, Мурад осыпал поцелуями ее шею, веки полузакрытых глаз, со стоном прильнул к ее губам. — Этому письму недели две, а то и больше. Кому это важно, что она думает, тем более здесь, где я бей? Это письмо — всего лишь листок бумаги, один из сотни таких же, не больше!

— И все-таки, когда речь заходит о том, что для меня важнее всего, ты не осмеливаешься противоречить ей…

Сафия не закончила, почувствовав, как мгновенно закаменело под ее пальцами тело Мурада. Он отшатнулся. Вопрос о браке вечно стоял между ними, хотя Сафия, отлично зная, что он просто не выносит эту тему, старательно избегала заводить его. Она безумно боялась выглядеть в его глазах сварливой, хотя, в сущности, никогда такой не была. Но порой ей казалось, что она похожа на попугая, которого выучили одной-единственной фразе.

„А что случается с попугаем, когда он надоедает?“ — с грустью думала она. — Его продают».

— Я ничего не обещал матери, ничего, кроме этого. — Губы Мурада, всегда такие яркие и пухлые, побелели и сейчас были похожи на узкую прорезь между усами и бородой. — Она ведь моя мать. Это доставит ей радость, и она будет довольна. И ты тоже, красавица моя, должна научиться быть довольной. Ты ведь все время со мной.

— От этого мне только тяжелее, любовь моя. Быть с тобой и не являться твоей законной женой — значит дать повод людям смеяться надо мной.

— Может быть, кто-нибудь и смеялся бы над тобой в Венеции. Но здесь никто не осмелится это сделать. Прошу тебя, любовь моя, будь терпеливой. Поверь, что ничто не доставило бы мне большей радости, чем сделать тебя своей законной женой перед всем миром, как это когда-то сделал мой дед, взяв в жены мою бабку, — да благословит Аллах ее душу.

— Ну, так сделай это.

— Я дал матери слово.

— Нарушь его.

— Я… я не могу.

— Да, это верно. — Сафия с угрюмым видом отодвинулась. — Только, боюсь, ни одна женщина в мире не будет достаточно хороша для ее драгоценного мальчика.

Даже не глядя на него, Сафия почувствовала, как он болезненно поморщился при слове «мальчик». Но она сказала это нарочно, чтобы еще больше разозлить его.

— Обычай потомков Оттоманов не жениться уходит своими корнями еще к…

— Да. Знаю. К Тамерлану.

— Когда мы были еще лишь крошечным племенем, Тамерлан покорил нас.

— И с тех пор у вас так и не дошли руки привести в порядок побережье возле Измира.

— Тамерлан забрал себе любимую жену моего предка Баязеда Первого, увел ее за собой в цепях. Делал с ней такие вещи, что мой язык отказывается описать их тебе. Прошли долгие годы, прежде чем его сыновья смогли смыть с себя пятно позора и вновь покрыть свое имя уважением в глазах других людей. Теперь мы стали великим народом. Нет ни одной принцессы в Европе или Азии, которая бы стоила того, чтобы ради политического альянса осквернить королевское ложе…

— Осквернить?! Вот это здорово!

— Прости, любовь моя, я не имел в виду тебя. — Он робко коснулся ее плеча, но Сафия сердито сбросила его руку.

Мурад сделал попытку зайти с другой стороны:

— Ни один раб не способен так опорочить честь мужчины, как его жена.

— Уж не хочешь ли ты намекнуть, что сам ты так слаб — ну, по сравнению с твоим дедом, которого прозвали Великолепным, — что боишься Тамерлановых цепей?

— Нет. Я скорее умру, чем позволю кому-то сделать с тобой такое. Но даже в наше время есть вещи…

— Что еще за вещи?

— А ты забыла уже тех разбойников, что похитили тебя у меня? Все эти десять дней я был раздавлен горем.

— Ну, разбойников больше нет. И не будет. — Уверенность в голосе Сафии можно было толковать по-разному. Даже можно было подумать, что в тот раз она сама организовала покушение. Или с легкостью могла бы избежать его, если бы захотела.

— Пока Аллах бережет нас, так и будет. Но именно тогда, в дни печали и гнева, когда я обезумел… Именно тогда моя мать и взяла с меня клятву. И сейчас мне достаточно только вспомнить, как я мучился тогда, понимая, что задета моя честь, чтобы снова слова той клятвы огнем вспыхнули у меня в мозгу. Аллах свидетель, я не нарушу ее, пока моя мать жива.

— Тебе в первую очередь нужен ребенок, — обвиняющим тоном бросила Сафия.

— Конечно, я бы хотел сына. А то как же. Да и кто из мужчин не хочет его? Но любовь моя к тебе так велика, что я скорее позволю своему брату унаследовать трон вместо меня, чем…

— Аллах не допустит этого!

— …чем отвергну тебя, потому что я люблю тебя больше жизни. Но она… она моя мать, Сафия.

— Понимаю, — процедила она, зная, что ее ледяной тон еще больше воспламенит его.

— Возможно… возможно, мне удастся уговорить ее… убедить избавить меня от клятвы, которую она заставила меня дать.

— Если я дам слово больше не ездить с тобой на охоту? Возможно. — Она отодвинулась от него, с удовлетворением отметив, как Мурад болезненно поморщился.

— Может, ты поможешь мне составить ответное письмо, Сафия? Ты, с твоим даром убеждать, обязательно найдешь подходящие слова.

— Похоже, это ты обладаешь даром убеждать, ваше величество. — Мурад терпеть не мог, когда она обращалась к нему так. — Нет, она не согласится. Просто из-за ревности. Ведь твой отец так никогда и не женился на ней. Наше счастье будет ей как кость в горле. Тем более когда она сама так несчастна.

— Возможно, ты и права.

«Старая крыса удавится со злости, если я буду султаншей, а не превращусь просто в няньку при своих сыновьях», — промелькнуло у нее в голове, но Сафия была достаточно умна, чтобы оставить эти мысли при себе.

— Может быть, если бы Аллах послал нам ребенка… — вслух размечтался Мурад. — Она бы стала бабушкой… и на радостях…

— Да, такое вполне возможно.

— Или если бы у нее было время узнать тебя получше.

— Ну, думаю, к этому времени мы успели уже узнать друг друга достаточно хорошо.

— Однако она не знает тебя так, как знаю я.

— И я благодарю Аллаха, что это так. — Сафия, развеселившись, запечатлела звонкий поцелуй на том месте, где тюрбан сполз Мураду на одну бровь.

Он притянул ее к себе, и она, взвизгнув, принялась отбиваться.

— Так что до тех пор, любовь моя, прошу тебя… — Мурад попытался удержать ее, но это ему не удалось.

— Только до тех пор. Или пока она не умрет.

— Аллах, спаси нас от такого несчастья! — Глухое проклятие сорвалось с его губ, и страсть Мурада, которую он с трудом сдерживал до тех пор, обратилась на Сафию.

Дочь Баффо поняла, что на этом лучше всего остановиться. Пальцы ее скользнули под край тюрбана, туго намотанного вокруг головы принца, принялись ласкать знакомые впадины и выпуклости гладко выбритого черепа. Так продолжалось недолго — лишь до тех пор, пока не наступил тот миг, когда от нее уже ничего больше не требовалось: только откинуться назад и лежать, наслаждаясь любовью своего принца и тем, как каждое ее прикосновение приводит его в экстаз. До горы Боз, где лагерем стояли войска и где должна была состояться охота, ехать было еще далеко. В лучшем случае они доберутся туда к вечеру.

Воспользовавшись моментом, Сафия украдкой сунула руку за спинку сиденья, и в тяжелых бархатных складках пальцы ее осторожно нащупали серебряную коробочку с фаразикхом. Это снадобье по ее приказу приготовила для нее повитуха, поклявшись, что лучшего средства, препятствующего зачатию, в природе не существует. Трудность состояла в том, чтобы успеть ввести один из пессариев внутрь своего лона раньше, чем туда проникнет Мурад и, конечно, проделать все так, чтобы он ничего не заметил. В подобных делах Мурад проявлял потрясающую наивность, а в угаре страсти вообще не замечал ничего вокруг. Конечно, ночью все было гораздо проще, а Сафия, заранее зная, когда принц призовет ее к себе, старалась, чтобы снадобье всегда было у нее под рукой.

Но сейчас был день, и солнечный свет, несмотря на плотно задернутые занавески из толстого бархата, пробивался в глубь паланкина. Но она все-таки ухитрилась незаметно приоткрыть коробочку и осторожно вытащить один из пессариев. Сделанный из курдючного сала, он тут же начал тихонько таять в ее кулаке, испуская знакомый запах сильнодействующих снадобий — руты и мирта, к которому Сафия уже успела привыкнуть. Наверное, этот аромат обладал вдобавок и стимулирующими свойствами, потому что плоть Мурада сразу же отвердела. Испустив слабый стон, возбудивший его еще сильнее, Сафия принялась спокойно ждать, пока он возился с завязками своих шальвар. Она уже не сомневалась, что теперь Мурада уже ничто не остановит.

Свободной рукой она продолжала ласкать его голову. Пробравшись под муслиновый тюрбан, ее пальцы нащупали сначала подкладку из тонкой льняной ткани, потом добрались до знакомого хохолка у него на макушке. Сафия слегка потерла в пальцах прядь волос и удовлетворенно улыбнулась, когда аромат масла, которым ему обычно умащали волосы, заполнил носилки, перебив запах пессария в ее кулаке. Полузакрыв глаза, Сафия потянулась к Мураду губами, уже слегка припухшими от его поцелуев, и почувствовала, что он задыхается. Ее язычок дразнящим движением скользнул в его рот, а в следующий момент она сдернула с него тюрбан.

Дернувшись, как от удара, Мурад резко сел, и с губ его сорвалось такое громкое ругательство, что носильщики тут же остановились. Можно было подумать, она опрокинула на него ведро с ледяной водой — прямо на его оголенный череп, на котором уже слегка пробивалась щетина — огненно-рыжая, как шерсть лисы, которую он, по всей видимости, унаследовал от своей русской бабки. Сафия непонимающим взглядом уставилась на него, гадая, в чем дело.

— Что случилось, любовь моя?

Носилки накренились, и через мгновение она вдруг почувствовала, что они оказались на земле.

— Приехали, — сдавленным голосом пробормотал Мурад.

— Как это — приехали? Куда приехали? До гор еще много фарсаков пути. Любовь моя, мне кажется, тебе следует сменить носильщиков. Эти, которые у тебя сейчас, похоже, просто не в состоянии делать свое дело и при этом оставаться глухими и слепыми к…

— Чума на этот проклятый тюрбан! — выругался Мурад. Он был в полном отчаянии: для него, как и для любого правоверного, тюрбан был не просто головным убором, а неким священным символом веры. — Придется перематывать его самому, без помощи слуг. А эти ослы носильщики станут хихикать в кулак и вдобавок глумиться надо мной!

— Пусть хихикают. Потом отделаешься от них, и все.

— Мне бы этого не хотелось.

— Вот как? — рассеянно переспросила Сафия, не в силах оторвать глаз от огромного вздутия под тонкой тканью его шальвар. Не утерпев, она даже коснулась его кончиками пальцев, в который раз уже изумившись про себя его величине. Сколь же велико было его желание, когда проклятый тюрбан, свалившись на пол, отвлек мысли Мурада в другую сторону!

Внезапно паланкин заполнили складки тончайшего белого муслина. То, что еще мгновение назад тугим белоснежным коконом облегало бритую голову Мурада, сейчас лежало у их ног, словно снеговые сугробы. Сафия сделала неловкую попытку намотать ткань на голову Мурада и тут же поняла, что это невозможно: королевский тюрбан, символ высокого положения его владельца, явно не предназначался для того, чтобы надевать его в паланкине. Для этого требовался по меньшей мере зал для парадных аудиенций, иначе о том, чтобы с должным искусством уложить бесчисленные складки муслина, нечего было и думать.

— Да забудь ты на минуту об этом тюрбане, — разозлилась Сафия, испытывая естественное раздражение человека, которого прервали на самом важном месте. Теперь придется все начинать сначала, чертыхнулась она про себя. Это касается и тюрбана, и их занятий любовью. Что же до нее самой, то она, естественно, предпочла бы второе, поскольку если уж возиться с проклятым тюрбаном, так только один раз. Да и потом, заниматься любовью куда приятнее. — Вели слугам двигаться дальше. Потом займемся твоим тюрбаном.

— Но я приказал им остановиться здесь, — заартачился Мурад. Отыскав, наконец, в складках белой пены край муслиновой полосы, он принялся обматывать ею голову, видимо, решив, что дело это не терпит отлагательств.

— Послушай, любовь моя, мы ведь уже совсем рядом с горами. Впрочем, ты можешь сам в этом убедиться. Тут и так дьявольски жарко, а из-за твоего муслина вообще нечем дышать.

— Нет, нет, до гор еще далеко. Господи, они ведь ждут нас. Мне нужно выйти из носилок. А как я могу появиться в таком виде?!

«Наверняка это что-то, связанное с его губернаторскими обязанностями, — решила про себя Сафия. — Мы ведь еще даже не успели отъехать от города. Впрочем, вряд ли это что-то важное», — подумала она. Иначе он наверняка бы ей сказал.

— Мне хотелось сначала кое-что тебе показать, — продолжал Мурад.

— Где? Здесь?

— Мне кажется, здесь. Иначе мои носильщики не остановились бы. Хоть ты и жалуешься на них, но я ими доволен.

«Наматывать на голову тюрбан — все равно что заплетать косу», — мелькнуло у нее в голове. Осторожным движением сунув так и не понадобившийся пессарий в коробочку, а ту — в складки под сиденье — тем более что овечий жир растаял и толку от него уже не было никакого, — она принялась помогать Мураду приводить в порядок злосчастный тюрбан.

Воспользовавшись тем, что одна его рука на мгновение освободилась, Мурад слегка раздвинул складки ткани, которой были занавешены окна.

— Да, мы на месте, — беззвучно выдохнул он.

Не ответив, Сафия помогла своему принцу подоткнуть краешек муслиновой ткани так, чтобы он не высовывался наружу. Потом рука ее как бы случайно опустилась вниз, лениво скользнула по его шее, туда, где густые волосы, покрывавшие тело Мурада, становясь еще гуще, переходили в бороду. Острым коготком Сафия, как кошка, игриво царапнула его кожу. Она все еще не оставляла надежды, что он передумает и снова займется с ней любовью. Заставив себя не думать об этом, Сафия торопливо прикрепила спереди сверкавший бриллиантами эгрет с тремя великолепными страусовыми перьями, кое-как заколов ими расползавшиеся складки муслина. Наконец с тюрбаном было покончено. Она помогла принцу выйти из носилок и собралась терпеливо ждать, когда он вернется, от души надеясь, что это случится скоро, потому что духота внутри паланкина стала уже нестерпимой.

— Поскорее, Сафия, — прошипел он.

Тюрбан угрожающе качнулся на его голове. Второпях они вдвоем соорудили нечто вроде огромного, слегка кривоватого шара, сильно смахивающего на тающее мороженое, и сейчас это нелепое сооружение грозило в любой момент свалиться с его головы, снова превратившись в груду муслиновой ткани. Перья уныло свесились куда-то вбок. Сафие стоило невероятного усилия воли, чтобы не рассмеяться.

— Я подумала, что лучше мне остаться и подождать тебя тут. Чтобы не сердить твою мать еще больше. Это порадует ее.

— Нет, — заупрямился Мурад. — Я хотел порадовать тебя. Мне хотелось, чтобы ты тоже увидела это.

Пришлось задержаться еще на какое-то время, на этот раз чтобы привести в порядок саму Сафию — оправить покрывала, в которые она была закутана, головную повязку и вуаль, прикрывавшую лицо от любопытных взглядов, — словом, сделать все, чтобы Сафия могла показаться на людях.

Убедившись, что все в порядке, Мурад отступил в сторону, позволив Газанферу проводить свою госпожу. По обычаю, даже в тех случаях, когда на ней не было вуали, женщине столь высокого ранга не пристало идти рядом с мужчиной, кем бы он ни был, даже ее мужем, если она была замужем официально. Что уж тут говорить о наложнице?

Любая другая женщина, поймав себя на подобных мыслях, скорчилась бы от стыда и попыталась поплотнее укутаться в свои покрывала. Любая — только не Сафия. Она же только вызывающе вскинула голову, почувствовав вызов, брошенный ее честолюбию.

XIII

Раскаленный воздух мгновенно обжег Сафие горло, словно глоток огненной ракии. Кованые крепления носилок едва слышно жалобно потрескивали, будто живые существа, изнемогающие от нетерпимой жары. Сафия прищурилась: привыкшим к сумраку носилок глазам даже сквозь вуаль было больно смотреть, как ослепительно сверкает на солнце выжженная земля. Девушка низко опустила голову — со стороны это движение могло показаться проявлением скромности, что было ей на руку, — и постаралась не видеть ничего, кроме края побелевшего от пыли длинного одеяния Газанфера.

Выбравшись из носилок, Сафия скорее почувствовала, чем увидела присевших на корточки носильщиков, видимо, решивших воспользоваться краткой передышкой, чтобы немного перевести дух. Шестеро других, державших носилки с другой стороны, даже позволили себе вольность подойти к дверцам, поскольку они заранее предусмотрительно развернули носилки дверями на запад. Теперь все двенадцать носильщиков скорчились на небольшом пятачке, куда не попадали лучи солнца и оставалось еще немного тени.

Они столпились так плотно, что Сафия почувствовала, как край ее покрывала на мгновение прилип к чьей-то костлявой коленке. Ей стало неуютно: она нисколько не сомневалась, что этот человек заметил, как пылает ее тело, внутри которого жарко пульсировало неудовлетворенное желание. Не мог не заметить, потому что по сравнению с ним даже воздух вокруг казался прохладным. И то, что вместо Мурада рядом с ней тут же появился евнух, естественно, никого не обмануло. Сафия нисколько не сомневалась, что каждый из этих мужчин прекрасно знал, почему подпрыгивали и раскачивались у них на плечах тяжелые носилки. Она бы ничуть не удивилась, узнав, что они перешептываются об этом у них за спиной в те минуты, когда их никто не слышит. Надо убедить Мурада заменить их лошадьми, недовольно подумала Сафия.

Впрочем, какое ей, в сущности, дело до того, что болтают о них какие-то жалкие носильщики? Она их и за людей-то не считала — в глазах Сафии они и на свет-то родились только для того, чтобы таскать на плечах тяжелые носилки.

«Должно быть, мы где-то в пустыне», — вначале решила она, отметив про себя удушливую жару, полное отсутствие какой-либо растительности и едкую желтоватую пыль, клубами поднимавшуюся вверх при каждом их шаге. Она никогда не бывала в Магнезии, впрочем, и ни в каком другом месте Турции тоже, и если и имела о ней какое-то представление, то только по отголоскам споров в Диване касательно арендной платы за землю, изредка доносившимся до нее, или случайным картинкам, мелькавшим в щели между неплотно прикрытыми занавесями паланкина. То, что всего этого было явно недостаточно, чтобы составить свое мнение об этом уголке страны, даже не приходило ей в голову. Но зато Сафия точно знала: никакой пустыни вблизи столицы этой провинции нет и никогда не было.

Те звуки, что доносились до нее сквозь плотную ткань чадры, тоже подсказывали ей, что она не в пустыне — звяканье металла о металл, глухой звук подков по твердой земле, голоса людей, окликавших друг друга, и сливающиеся в нестройный хор. А как только глаза ее немного привыкли к яркому свету и обжигающе горячему воздуху вокруг, она постепенно стала замечать и то, что никак не напоминало пустыню. Повсюду, куда хватало глаз, были люди — бесчисленные толпы людей. И неизможденные кочевники пустыни, нет, это были раскормленные, крепко сбитые мускулистые янычары. Теперь Сафия уже не сомневалась в этом: хотя почти все они были обнажены до пояса, у каждого на голове красовался хорошо знакомый ей убор — небольшая белая чалма, край которой сзади свисал до самых плеч.

Насколько она могла судить, все они занимались тем, что копали две ямы непонятного назначения, глубоко вгрызаясь лопатами в бурую землю. Извлеченную землю насыпали в корзины и отвозили подальше, сбрасывая вниз к подножию холма. Крохотные ослики вереницей карабкались вверх, пошатываясь под тяжестью поклажи, а потом покорно дожидались, пока их разгрузят. Сафия заметила, что они тащили вверх блоки тесаного белого камня. Остальные янычары аккуратно и быстро укладывали его на землю.

— Наверняка это стена какой-нибудь мечети, — решила Сафия, уверившись, наконец, что оказалась не в пустыне. — Газанфер, спроси у них, это будет мечеть?

Евнух бросился выполнять приказ своей госпожи и через минуту подтвердил, что так оно и есть.

Сафия, естественно, уже слышала о предполагаемом строительстве, правда, художественные детали, которые с увлечением описывал ей Мурад, скоро утомили ее, и дальше она уже слушала вполуха. Как и в те вечера, которые он проводил с поэтами и учеными, она поспешила ускользнуть поскорее. Рассказы о государственных делах были для нее куда увлекательнее.

— Сначала придется купить достаточно земли, потом еще возиться с ней, пока можно будет приступить к строительству. Сколько времени потрачено впустую! — пару раз ворчала она, когда Мурад заводил разговор на эту тему.

— Ничего не поделаешь. Нужно построить ее поближе к городу, иначе зачем мне мечеть, если туда никто не пойдет молиться, — неизменно возражал ей принц. — И вдобавок она должна быть поближе к воде, а то как же делать омовения? Поэтому найти подходящее место не так-то легко.

— Понятно. А кто эти люди, которым сейчас принадлежит земля?

— Просто мелкие землевладельцы. Старинные семьи… Слишком много ртов, которые нужно кормить, и слишком мало земли, чтобы это было им по средствам.

— Правда? А я уж думала, какие-то вельможи или большие сановники, судя по тому шуму, который они подняли из-за своих клочков земли. Ну, если они заупрямились и не хотят уступить землю по разумной цене, стало быть, нужно просто отобрать ее силой, вот и все.

Столь циничная мысль явно шокировала Мурада.

— Послушай, любовь моя. Многие из этих людей живут здесь — вернее, живут их семьи, — столько веков, сколько существует сама эта земля. Говорят, их предки в свое время видели греков, когда те отправились в свой знаменитый поход на Трою. В любом случае, они появились здесь задолго до того, как мы, турки, обосновались на берегах реки Гедиз.

— Так они, что же, даже не мусульмане?

— Да. Часть из них греки-христиане.

— Тогда что с ними церемониться? — фыркнула Сафия. — Или тебя мучают угрызения совести? У меня на родине, в Венеции, такое случается сплошь и рядом, особенно на материке. И тоже из-за строительства. Только у нас любой землевладелец обязан немедленно предоставить свою землю в распоряжение города, и чаще всего бесплатно. Для этого достаточно только приказа Совета.

— Но это же варварство! — возмутился Мурад.

— Просто обычный деловой подход, мой милый принц.

— Но это противоречит не только духу, но и букве наших законов, — Мурад, приосанившись, распушил покосившиеся перья на тюрбане и поправил эгрет. — Ты же сама слышала, объявлял мулла — а я уверен, что слышала, потому что ты всегда подслушиваешь под дверью Дивана, — «Будучи сам сиротой, пророк, да благословит его Аллах, никогда не позволял отбирать землю у сирых и убогих».

— Но ведь закон в Магнезии — это ты сам, мой милый принц! Разве ты не можешь действовать, как он! — прошептала Сафия, но так тихо, что ее не услышал никто кроме Мурада.

Все судорожные попытки хоть как-то обойти закон заставили Диван потратить уйму времени, если учитывать те смехотворные уступки, которых они добивались. А именно попытаться хоть как-то помешать землевладельцам гнать из винограда вино или продавать свой изюм, виноградный сахар и сушеные фиги кому-либо, кроме государственных перекупщиков. Естественно, всем хозяевам куда как по вкусу была звонкая монета, которой краснолицые англичане, а вместе с ними и другие иноземные купцы, платили за их товар, считавшийся у них за морем невиданной роскошью и ценившийся едва ли не на вес золота. Но царившие в Турции законы — в особенности те, что касались «вина цвета лепестков тюльпана», — были ясны, как божий день. И поскольку от Магнезии до Константинополя буквально рукой подать, напомнила себе Сафия, закон в данном случае обойти было особенно трудно: столица настоятельно требовала огромного количества свежих продуктов и непременно по местным ценам. Местные, домашние прядильни нуждались и в большом количестве выращиваемого в здешних местах хлопка. Поэтому в обязанности губернатора Магнезии входило следить, чтобы торговля с иноземцами каралась особенно строго.

Подобные нарушения преследовались наряду с обычным мелким воровством, громким нарушением супружеской верности и мошенничеством. Иначе говоря, всеми теми преступлениями, о которых Мурад — а следовательно, и постоянно подслушивающая из-за занавесок Сафия, — слышал с утра до вечера и с вечера до утра. Об этом, и о тех усилиях, частенько сводивших обоих с ума, что приходилось прилагать для покупки участка земли, достаточного для постройки новой мечети.

Поэтому при виде завоеванного с таким трудом клочка выжженной солнцем земли оба почувствовали, что их усилия не пропали даром. Конечно, кругом было еще немало тех, кто продолжал отчаянно цепляться за землю, полагаясь на милосердие законов пророка. Их убогие домишки лепились к этой самой земле подобно чудовищно уродливым опухолям или наростам. Но она нисколько не сомневалась, что очень скоро их так или иначе заставят переселиться поближе к морю. Вернее, это случится, когда Мурада заставят почувствовать себя законным правителем, и тогда ей будет нетрудно вообще забыть о том, что они когда-то существовали на свете.

— Человека, с которым сейчас разговаривает наш господин и повелитель, зовут Мустафа Эфенди, — прошептал Газанфер, склонившись к самому уху Сафии. — Главный архитектор.

— Вот как? А я думала, что мечеть, которую задумал мой господин, будет строить сам королевский архитектор Синан, — удивилась Сафия.

Газанфер послушно отправился расспросить Мурада на этот счет и очень скоро вернулся к своей госпоже, чтобы пересказать ей их разговор.

— Да, действительно: Синан собственноручно начертил все планы. Но королевский архитектор уже стар и поэтому вместо себя послал своего ученика Мустафу Так сказал принц: Синан, дескать, старше даже, чем мой великий дед, султан, да продлит Аллах его жизнь на многие годы.

Сафия знала, что эти слова — не более чем принятая форма вежливости. И однако они неприятно покоробили ее. Втайне ей хотелось бы, чтобы Мурад не слишком уж часто повторял то, что столь явно противоречило его собственным — да и ее тоже — желаниям.

— И единственное путешествие, о котором в свои преклонные годы мечтает Синан, — устами Газанфера продолжал Мурад, — это паломничество по святым местам. Возможно, он отправится туда уже в нынешнем году, если строительство Города городов не задержит его снова. Возможно даже, что по пути он заедет в Магнезию полюбоваться строительством новой мечети. Аллах свидетель, он сказал, что постарается так сделать.

— А что это за две непонятные ямы, которые роют люди?

— Для минаретов, хотят углубить фундамент. Есть несколько искусных мастеров, которые постигли науку возводить эти каменные пальцы так, чтобы они утыкались прямо в небеса. Именно они и руководят сейчас строительством. Эти люди обычно ездят по стране, из города в город — туда, где требуется их искусство. Мустафа Эфенди прослышал о них уже пару месяцев назад и велел дать им знать заранее, чтобы они поспешили сюда. Конечно, в строительстве будут помогать рабы с галер, но они освободятся позднее — когда с приближением зимы закроются все верфи.

— Два минарета, любовь моя?

— Знаю, — щеки Мурада заполыхали огнем, к которому палящие лучи солнца не имели ни малейшего отношения, — только в тех мечетях, что строятся по повелению султана, дозволяется возводить два минарета. Но соблазн был слишком велик…

— Кстати, у той, которую построила в Узкударе твоя тетушка Михрима, тоже два.

— Ну, это потому, что ту мечеть строил для нее ее отец, по крайней мере официально. Правда, деньги были ее. И проект тоже выбирала она сама.

— Может, мысль о двух минаретах пришла к тебе в голову потому, что к концу строительства ты уже станешь султаном?

— Это одному Аллаху известно.

Итак, несмотря на всю свою показную религиозность и сыновнюю почтительность, ее драгоценный Мурад на самом деле не слишком счастлив. Вероятно, ждет не дождется, когда ангел Израил вострубит, призывая его стать тенью Аллаха на земле, втайне возликовала Сафия. Это было ей по душе. Что ж, хоть в этом их желания совпадают.

Осмотрев все, что можно было осмотреть, они снова вернулись к носилкам. Солнце пекло так, что оставаться на воздухе дальше было просто невозможно.

Увидев, что они приближаются, носильщики вылезли из тени и заняли свои места у носилок с той же охотой, с какой крыса возвращается назад на тонущий корабль. Газанфер, заметив, что в его услугах больше не нуждаются, со свойственной ему молчаливой деликатностью постарался сделаться почти незаметным, чтобы не мешать. Но и принц, и его фаворитка понимали, что не могут позволить себе даже прикоснуться друг к другу, пока дверцы носилок не захлопнутся за их спиной.

Но слова были бессильны выразить восторг, который сейчас переполнял душу Сафии.

— У меня даже нет слов, чтобы передать, как я счастлива, — воскликнула она. И тут же, почувствовав, насколько бледно и невыразительно это прозвучало, Сафия протянула к Мураду руки, словно желая подтвердить свои слова.

Правда, Мурад — видимо, желая соблюсти приличия, — отступил в сторону, но по его лицу Сафия видела, что ее детская радость доставила ему истинное удовольствие.

И не Мурад, а евнух поддержал ее под локоть, помогая забраться в носилки. Это его рука поддерживала тяжелые, алого бархата занавеси, пока Сафия усаживалась поудобнее. Внутри было так жарко, что она на мгновение почувствовала себя, словно грешник в аду, которого черти поджаривают на сковородке. Ничего, подумала она, сейчас они тронутся в путь, и тогда можно будет сразу отбросить и все эти вуали, и осточертевшую до оскомины скромность.

— Неплохая мысль, — за спиной у нее продолжал Мурад, обращаясь к евнуху. — Я имею в виду венецианское стекло. Надо над этим подумать.

— Не надо думать. Просто купи его, и все, — нетерпеливо бросила Сафия. И эта безумная жара, и вуали сейчас бесили ее ничуть не меньше, чем сам принц.

— Что ж, может быть, я так и сделаю. В конце концов, эту мечеть я строю для тебя.

— Для меня? — возликовала Сафия. Оставалось надеяться, что вуаль, по-прежнему прикрывавшая ей лицо, не помешает Мураду почувствовать, как она счастлива. Вспыхнув, она отодрала наконец белую муслиновую ткань, прилипшую к мокрому от пота лицу, точно пластырь. Давно стоило это сделать, подумала она. Хотя бы для того, чтобы нормально дышать, не говоря уже обо всем остальном.

— В каком-то смысле так оно и есть. Конечно, в первую очередь во славу Аллаха, ты же понимаешь. Я дал клятву посвятить ее Создателю, если он явит свою милость и подарит нам с тобой сына… — И голос Мурада дрогнул. Не от изнуряющей жары, а из-за чувств, переполняющих его.

Сафия оцепенела, испугавшись, что выдаст себя. Оставив на лице вуаль, она лишь спустила ее немного, дожидаясь, пока за спиной принца захлопнется дверь и носильщики вновь вскинут паланкин на плечи. Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-то увидел ее лицо — даже Мурад.

Мечеть в ее честь… Сафия задумалась. Даже Нур Бану никогда не удостаивалась такого почета. Только немногие великие люди строили в свою честь мечети. Что же тогда говорить о женщинах? Их было совсем мало — раз два, и обчелся. Во-первых, принялась перечислять про себя Сафия, мать самого Сулеймана. Потом Назеки Хуррем, его возлюбленная. И, наконец, Михрима, его родная дочь. Весьма привилегированное общество, что ни говори, хмыкнула она про себя. Конечно, очень возможно, что эта будущая мечеть даже не будет носить ее имени. Назовут ее мечеть Мурада, к примеру. Но она-то будет знать, в чью честь мечеть построена на самом деле. И он тоже — принц только что сам признался ей. Ну, и Господь Бог, конечно, тоже будет знать. И, что самое главное, это станет известно Нур Бану. Уж Сафия позаботится о том, чтобы Мурад непременно сообщил об этом матери. Лучше всего — в следующем же письме.

А эти его слова о священной клятве, которую он будто бы дал… Об этом стоит подумать. В этом свете все выглядит совсем по-другому… И дело тут вовсе не в слезах, которые неизвестно почему навернулись ей на глаза, грозя сорваться с ресниц и выдать ее волнение. Нельзя распускаться до такой степени, одернула себя Сафия. Она просто не имеет права позволить себе дать волю чувствам — иначе можно упустить что-то важное.

И тем не менее что-то дрогнуло в душе девушки. И не важно, что на словах принц громко это отрицал. Сафия давно уже поняла, что произвести на свет наследника для Мурада также важно, как и для любого другого мужчины. А может быть, даже больше. Да вот взять хотя бы эту мечеть. Наверняка строительство ее обойдется в кругленькую сумму, учитывая венецианское стекло. И он готов принести такую непомерную жертву только ради того, чтобы Аллах исполнил его желание и послал ему сына.

Сафия совсем было расчувствовалась. Только вид уродливого сооружения на голове Мурада помог ей подавить в себе эмоции и вернуть присущее ей всегда хладнокровие и трезвость мысли. А заодно и вспомнить, что виновницей этого уродства стала она сама.

— Моя мать говорит, что ты наверняка принимаешь какие-то меры, чтобы у нас не было ребенка, — вдруг бросил ей в лицо Мурад. — Мне, конечно, ничего неизвестно о таких вещах, но… неужели это возможно? Но как?! Ответь мне, молю тебя, любовь моя!

— Язык ревнивой женщины подобен ядовитому жалу змеи, — ледяным тоном процедила в ответ Сафия.

Теперь, когда дверца паланкина захлопнулась за ними, ей не составило особого труда напустить на себя неприступный вид.

— Как у нее только язык повернулся сказать, что я способна в чем-то отказать тебе, мой возлюбленный принц и повелитель?!

— Вот-вот! — обрадовался Мурад. — Я так ей и сказал!

— Неужели ты веришь ей?

— Нет, конечно, любовь моя. Как ты могла это подумать?! Я верю тебе.

Но если будущая мечеть задумана во славу Аллаха, чтобы задобрить его и заставить даровать Мураду долгожданного сына и наследника, выходит, что Аллах-то как раз и не имеет к ней отношения. Потому что и сама мечеть Мурада, и все эти медресе, и кухни для бедных — все это в честь нее, Сафии.

XIV

Далеко на западе белые хлопья облаков, курившихся возле самого горизонта, отмечали место, где лежало Средиземное море. Сафия знала это, хотя, конечно, на таком расстоянии разглядеть его было невозможно. Облака набухали и собирались гроздьями, словно зреющий виноград, сплошным зеленым ковром покрывавший бесчисленные долины, которые они проезжали. Для облаков, как и для винограда, тоже наступит пора созревания. Возможно, пройдет не меньше месяца, прежде чем они, набухнув белым вином, созреют окончательно, чтобы потом пролиться первым дождем на иссохшую, изнывающую от палящего жара землю. Но сейчас раскаленный купол неба был цвета яркой ляпис лазури — слишком сочного для того, чтобы мечтать о дожде.

Повсюду, куда только хватало глаз, над поверхностью земли колыхалась жаркая пелена. Земля, казалось, задыхалась под ней, изнемогая от зноя и моля о дожде, об урожае, когда зазеленеют оливы и воздух наполнится сладким ароматом цветущих гранатовых деревьев. Сафия задумчиво смотрела вдаль, пытаясь представить себе Средиземное море, за которым лежал Константинополь, потом, спохватившись, заставила себя вернуться к реальности. В конце концов, Магнезия — это не Константинополь, а всего лишь ступенька на пути к нему. И она должна одолеть ее, чего бы ей этого ни стоило. И не забывать об осторожности. Каким бы жгучим ни было снедавшее ее нетерпение, нужно помнить о том, что вслед за той ступенькой будет еще одна.

Газанфер, отыскав для привала очаровательную ложбинку в тени, предусмотрительно расстелил прихваченные с собой ковры, бросил поверх несколько подушек, а между ними расставил завернутые в виноградные листья кушанья: нарезанные ломтиками огурцы в соленом оливковом масле, щедро сдобренные виноградным уксусом и посыпанные сладким базиликом и перцем; еще не успевшие остыть, будто только что выпеченные лепешки, такие горячие, что на них еще вздувались черные пузыри; медовый йогурт и даже свежие персики на десерт. Но было так жарко, что есть не хотелось совсем. Поэтому Сафия больше налегала на гранатовый шербет с лимонным соком, хорошо утолявший жажду. Сколько она ни пила, он все оставался ледяным. Внутри сосуда до сих пор позвякивали кусочки льда. Как Газанфер умудрился в такую жару сохранить напиток холодным? Впрочем, ее это не касалось.

То, что еды здесь было слишком много для них двоих, почему-то смущало ее. Тончайшая ткань вуали до сих пор противно липла к влажному от пота лицу, но Сафия знала, что после краткого отдыха ей уже не придется вернуться обратно в душные носилки. Слава тебе, Господи, Магнезия с ее сотнями любопытных глаз и безостановочно болтающими языками осталась далеко позади. Дальше они поедут верхом. Мурад самолично отправился осмотреть приготовленных для них лошадей, а спустя какое-то время прислал к ней Газанфера сказать, чтобы она не ждала его и поела одна. Мол, принца задержали офицеры — пригласили разделить с ними трапезу, а у Мурада не хватило духу им отказать.

Время от времени из-за глыб известняка, где они устроили себе место для привала, до нее доносились взрывы раскатистого мужского хохота. Сафия по привычке навострила уши, стараясь разобрать, что же вызвало столь бурный взрыв веселья. Почему-то это казалось ей очень важным, и она вдруг поймала себя на том, что хочет узнать это ничуть не меньше, чем вернуться назад, в Константинополь, где билось сердце могучей империи.

Но чем больше она сидела в укромном местечке, которое отыскал для нее Газанфер, тем сильнее завораживала Сафию панорама, открывавшаяся ее взгляду. Под конец она забыла обо всем. Вначале Сафие казалось, что Газанфер усадил ее здесь просто потому, что это было единственное место, где еще оставалась тень. Но теперь ей пришло в голову, что это не так. Чтобы полюбоваться чередой облаков над гладью Средиземного моря, ей приходилось так выворачивать голову, что она рисковала свернуть себе шею. И вдобавок Сафию безумно бесило, что она сидит так далеко от Мурада и его офицеров.

Но не успела она разозлиться по-настоящему, как Газанфер положил ей на колени букет цветов, которые он отыскал непонятно где. Большая часть из них были астры — бледно-лиловые, покрытые пылью, иссушенные жарой; их чахлые головки, казалось, едва удерживаются на тонких стебельках. И вдруг Сафия заметила, что с того места, где она сидит, открывается восхитительный вид на маленький тенистый грот неподалеку. Вход в него был сбоку, под обрывом, наверное, поэтому Сафия не сразу его заметила. Крохотный водопад, весело журча, сбегал вниз по дну расселины, и прозрачная струйка воды казалась такой же бледной и тонкой, как иссушенные зноем цветы.

А внутри грота стояла белоснежная каменная глыба, очертаниями напоминавшая фигуру обнаженной женщины.

Сафия передвинулась поближе к краю ковра. Потом вернулась на прежнее место. Но независимо от того, под каким углом девушка смотрела на камень, у нее все больше создавалось впечатление, что перед ней настоящая женщина. Волосы таинственной незнакомки разметались по плечам, руки были тесно прижаты к груди, будто она горько и безнадежно молила о чем-то. А водопад, вырываясь из скалы прямо над ней, образовывал нечто вроде сверкающего нимба вокруг головы женщины. По ее окаменевшим щекам, казалось, текли слезы. Это было поистине ошеломляюще! У Сафии мурашки поползли по коже — от этой безмолвной каменной фигуры даже на расстоянии веяло скорбью.

Рука и резец мастера лишь слегка коснулись ее, словно мастер чувствовал, что не в силах добавить что-либо к совершенству, созданному природой. Чудесное древнее произведение искусства было много старше тех римских и греческих статуй, которыми Сафия любовалась совсем недавно, и, конечно, грубее их. Но, как ни странно, дикая, даже варварская красота ее ничего не потеряла от этого. Индивидуальные черты, красота, присущие какой-то определенной женщине, что свойственно классическим статуям, здесь почти отсутствовали, уступив место ощущению скорби, столь знакомой любой женщине. Сафие вдруг показалось, что перед ней сама мать-земля во всей своей первозданной наготе.

— Скорбящая Ниоба, — прошептал Газанфер. — Ниоба в слезах.

В первую минуту Сафие и в голову не пришло потребовать у евнуха объяснений, как раньше не приходило в голову поинтересоваться, каким образом ему удавалось узнать то, чего еще не знал никто, или как он ухитрялся сделать так, что шербет в течение многих часов остается ледяным. До сих пор ей гораздо чаще приходилось самой объяснять что-то, чем требовать объяснений от других. Но чем дольше она сидела, любуясь каменным изваянием женщины, тем сильнее становилась ее уверенность, что евнух не случайно выбрал для нее именно это место. И тем труднее ей становилось оставаться невозмутимой.

Похоже, Сафия была не единственной, заметившей красоту этого места. Вереница местных женщин тоненьким, но непрерывным ручейком текла к пещере, где находилось святилище древней богини.

— Греки? — Это было первое, что пришло ей в голову.

Белоснежный тюрбан, похожий на сахарную голову, безмолвно качнулся в ответ.

Острый укол разочарования, который она ощутила при этих словах, удивил ее саму. Она почти не сомневалась, каков будет его ответ: большинство крестьян в здешних местах до сих пор придерживались старой веры. И вот теперь ее подозрения подтвердились. Стало быть, ей даже нельзя будет спуститься туда, чтобы поболтать с женщинами. Хотя греки-мужчины знали турецкий язык достаточно хорошо, чтобы чувствовать себя на равных с турками, однако их женщины до сих пор почти поголовно говорили только на языке своих предков. Раньше Сафия никогда не жалела, что не знает греческого. Конечно, ей часто случалось видеть, как гречанки, устроившись на балконе или на плоской крыше дома, ловким движением кидают вниз веретено, чтобы потуже натянуть нитку — так рыбак закидывает удочку в реку. Или — в основном старухи — часами сидят на крыльце, вяжут толстые носки из грубой шерсти, проворно орудуя сразу пятью изогнутыми, как рыболовный крючок, спицами и приглядывая за стайкой черноглазых ребятишек, которые крутятся тут же возле ног.

Гречанки не были обязаны вести столь же строго уединенный образ жизни, как это предписывалось мусульманским женщинам, но Сафия никогда особо не завидовала им. Да и чему тут было завидовать: все они по большей части были почти что нищие, так что вряд ли кому-то могло прийти в голову покуситься на них. И уж конечно, ни одну из них никогда не несли в паланкине под охраной целого взвода янычар!

И вот теперь, жадно разглядывая древнее святилище в горах, Сафия вдруг почувствовала, что отдала бы многое, лишь бы только чуть-чуть поболтать с этими женщинами.

Несмотря на то что некоторые из них были одеты в полосатые, белые в темно-синюю или красную полоску юбки, как это принято у гречанок, Сафия поняла, что большинство этих женщин вдовы. Сбившись в кучку, они напоминали зловещую стаю ворон — все, что было на них надето, вплоть до чулок и нижнего белья, даже носовые платки, которые по обычаю отсылают к красильщику в день похорон, было черного цвета.

«Но что у меня может быть общего со всеми этими женщинами, к которым жизнь обернулась своей черной стороной?! — примерно так обычно рассуждала Сафия, заметив какую-нибудь вдову. — Ведь их жизнь, так или иначе, уже кончена».

И вот сейчас впервые она вдруг разглядела в них женщин — возможно потому, что не все в этой скорбной процессии оказались старухами. Только теперь Сафия вдруг со всей очевидностью поняла то, что прежде почему-то никогда не приходило ей в голову: любая женщина, даже совсем еще юная и очаровательная, может прогневить небеса. И тогда они — да сохранит нас святая Агнесса от такого несчастья! — обрушат на нее свой карающий гнев. И та, что вчера еще смеялась от счастья, сегодня, закутавшись в черные одежды, в угрюмом молчании побредет в горы, чтобы там, среди отрогов, в одиночестве выплакать свое горе.

Многие из этих женщин принесли с собой нехитрые дары. Одни — просто цветы, астры, вроде тех, что лежали сейчас на коленях Сафии, такие же скромные букетики кучкой лежали возле ног статуи. Гораздо чаще приносили медные подносы с вареной пшеницей. Вот и сейчас то тут, то там на чьей-нибудь закутанной в черный платок голове покачивался поднос. Даже успев остыть, пшеница пахла так, что у Сафии закружилась голова. А когда были сняты грубые салфетки, прикрывавшие остальные подносы, у нее вырвался вздох изумления: букеты из цветов и листьев, кусочки цветного сахара, миндаль, базилик, корица, кунжут, изюм, сушеные фиги и еще многое другое были грудами свалены к ногам богини.

— Пища для мертвых, — шепотом пояснил Газанфер. — Древний обычай, символ скорби Цереры по своей дочери Персефоне.

Усевшись в кружок, большинство женщин принялись поглощать свои дары, запивая их вином в компании своих подруг. Никакой особой скорби Сафия при этом не заметила. Когда же подносы опустели, женщины, водрузив их на головы, вновь потянулись цепочкой туда, откуда пришли.

Напоследок одна из старух, бродившая возле них в надежде на подачку, оглянулась посмотреть, не осталось ли чего-нибудь съедобного. «Она сама похожа на скалу», — подумала Сафия, хотя одежда ее, больше напоминавшая рваную тряпку, со временем стала непонятно какого цвета. В конце концов старая нищенка зашаркала прочь, что-то невразумительно бормоча себе под нос. Рядом с королевской роскошью ковров, на которых устроилась Сафия, трясущаяся голова старухи казалась особенно жалкой. То, что случилось дальше, поразило даже саму Сафию. Позже она уже и сама не могла понять, как это произошло. Внезапно, повинуясь какому-то непонятному порыву, девушка вскочила, сунула старухе в руки блюдо с долмой[8], знаком дав ей понять, что та может забрать себе и само блюдо. Почему она это сделала? Может быть, отдав старухе большую часть того, что было приготовлено для нее самой, Сафия получила единственную возможность хоть как-то смириться с тем, что им не суждено поговорить?

Старуха судорожно прижала блюдо к груди, низко поклонилась, так что прядь седых волос упала в тарелку, и что-то невнятно залопотала. Наверное, принялась благодарить, хотя Сафия не смогла разобрать ни слова. А потом, покрепче ухватив подачку, шмыгнула куда-то, как испуганная мышь, и мгновенно скрылась из виду.

— Госпожа…

Голос евнуха заставил ее очнуться. Сафия почувствовала, как ее обдало жаром, словно она съела слишком много перченого. Она сама не понимала, что с ней происходит — столь внезапные приливы сострадания были ей несвойственны. Сафия покосилась на евнуха. Всегда молчаливый гигант вдруг со свистом втянул в себя воздух. Лицо его исказилось страхом.

— Газанфер, мой отважный лев, что с тобой? Я сделала что-то ужасное? Неужели мне нельзя было подать ей милостыню?

— Вовсе нет, госпожа. — Евнух стиснул зубы.

— Тогда что?

— Нельзя было подавать ее так.

— Ничего не понимаю. Объясни.

— Вы, конечно, не поверите, госпожа, но это плохая примета — подавать попрошайке милостыню из своих рук. Тогда несчастье, что преследует ее, перейдет на вас. Разве вы не заметили, что все эти женщины клали еду для нее на землю? — Несвойственная Газанферу многоречивость говорила о многом: похоже, евнух по-настоящему испугался. — Говорят… но вы вряд ли поверите или испугаетесь, если я скажу, что вы… вы можете в одночасье стать такой же отверженной, как она.

— Никогда не слышала о такой примете. Ну конечно, я не верю в подобную чушь! И никогда не поверю. И тебе запрещаю, слышишь?

— Машалла[9]. — Газанфер в знак повиновения низко поклонился.

Но что совсем не понравилось Сафие, так это страх, который шевельнулся в ее собственной душе, когда она беспомощным взглядом смотрела вслед старой нищенке, торопливо уходящей прочь с ее подносом в руках.

Сафия глубоко вздохнула раз, другой, пока не убедила себя наконец, что все это глупые суеверия, не больше. Подумать только, что выдумал евнух! Правда, она несправедлива к нему. Просто Газанфер заботится о ней, и сам не замечает, что в своем рвении порой заходит слишком далеко. Стало быть, следует позаботиться о том, чтобы впредь он не забывался. Впрочем, такое случается: очень часто, лишившись своего мужского достоинства, мужчина до конца своих дней остается сущим ребенком.

Но даже вновь обретя свое обычное хладнокровие, Сафия чувствовала, что не в силах стряхнуть с себя колдовское очарование, которым веяло от этого места. Что-то подсказывало ей, что Газанфер неспроста привел ее сюда. Сафия обернулась:

— Газанфер?

— Слушаю, госпожа.

— Кто она?

— Просто нищая старуха, которую Аллах благословил бедностью. Я не знаю ее, госпожа.

— Нет, я не о нищенке. Эта статуя… кто она?

— А, статуя… Ниоба.

— Ниоба… — Да ведь он же уже говорил, спохватилась Сафия. Какое-то неясное воспоминание пульсировало в ее мозгу. Наверное, она должна была понять, кто это, и без подсказки евнуха… Кажется, в каком-то богатом доме, еще в Венеции, она видела на стене фреску с классическим сюжетом. Только она никак не могла припомнить подробности. Сафия молча ждала, надеясь, что Газанфер напомнит ей эту легенду, не дожидаясь, пока госпожа не спросит его об этом сама. Почему-то ей не хотелось его спрашивать.

Так и вышло.

— Ниоба была просто женщиной. Обычной, смертной, не богиней. — Сафия невольно подивилась в душе: оказывается, ее немногословный евнух обладает талантом настоящего рассказчика! — Но боги благословили ее, одарив превыше всех остальных смертных.

— Одарили? Но чем? Богатством? Она была царевной? — Сафия почувствовала невольные угрызения совести, что вот так подгоняет его. Но если Газанфер будет и дальше рассказывать с той же сводящей с ума неторопливостью, то они, чего доброго, проторчат тут весь день.

Газанфер кивнул, но потом, помолчав немного, добавил:

— Не только. Боги послали ей много детей — семь сыновей и столько же дочерей.

— Машалла! — изумившись, ахнула Сафия. Честно говоря, в глубине души она была не так уж сильно уверена, что такое количество отпрысков в самом деле дар богов.

— Но она забыла…

— О чем забыла? — нетерпеливо переспросила Сафия, убедившись, что из молчаливого евнуха опять приходится вытягивать все по капле.

— Что за такую плодовитость ей следует в первую очередь благодарить богов. Но надменная Ниоба, забывшись, стала похваляться, что она выше богини Лето, матери Аполлона и Артемиды.

— И что же тогда случилось? — переспросила Сафия, поймав себя на том, что нервно ощипывает букетик чахлых астр, который принес ей Газанфер.

— Дети богини Лето решили отомстить за оскорбление чести своей матери. Взяв луки, они принялись выпускать стрелу за стрелой, пока все дети Ниобы не пали мертвыми у ее ног. Все четырнадцать.

— Машалла!

— Ниоба, забыв обо всем, кроме своего горя, рыдала день и ночь, оплакивая своих детей. Так продолжалось до тех пор, пока Творец, сжалившись над скорбью матери, не обратил ее в камень. Она плачет и до сих пор. Теперь Ниоба по крайней мере уже не страдает.

— Это и есть тот камень?

— Так гласит легенда.

Помня о том, что госпожа недавно уже выбранила его за страсть к глупым суевериям, Газанфер закрыл рот, ясно дав понять, что продолжать не намерен. Сафия догадалась: настаивать не стоит. Магия, которой веяло от этого места, странным образом подействовала и на нее. Здесь отовсюду исходило ощущение могучей силы. И это странным образом действовало на нее, лишая обычного мужества. Почувствовав, что потихоньку начинает поддаваться панике, Сафия мечтала только о том, чтобы побыстрее убраться отсюда. Но куда? Сейчас ей трудно было поверить, что она сумеет отыскать место, где ей удастся стряхнуть с себя наваждение или хотя бы, со страхом подумала Сафия, попытаться это сделать. Увидев появившегося Мурада с лошадьми, она чуть не разрыдалась от облегчения. Должно быть, с помощью своих офицеров принцу удалось-таки заново намотать на голову тюрбан: сейчас он выглядел таким же аккуратным, нетронутым и привлекательным, как и те блюда, к которым она так и не прикоснулась.

— В чем дело, любовь моя? — встревожился принц, помогая ей подняться на ноги. Если бы не Мурад, Сафия, скорее всего, так и продолжала бы сидеть в оцепенении, словно забыв, для чего ей ноги. — Что-нибудь случилось?

— Ничего. Совсем ничего, радость моего сердца. Просто немного соскучилась без тебя.

В первый раз за много дней она ничуть не покривила душой. Сафия прильнула к нему, забыв обо всем, и Мурад даже украдкой огляделся по сторонам, немного смущенный такой пылкостью своей возлюбленной.

Заметив приближение принца, все паломницы мигом разлетелись в разные стороны, словно стая ворон, испуганная приближением бури. Сафия, правда, подозревала, что они вернутся, едва увидев, что Мурад уехал, а с ними возвратится и колдовская сила, которая исходила от этого места. Но сейчас ей и самой хотелось уехать — уехать с ним, и как можно скорее.

Оставив Газанфера и нескольких слуг убирать остатки трапезы, Сафия позволила Мураду подвести ее к лошадям. Серая в яблоках кобыла приветствовала девушку радостным ржанием, и Сафия благодарно погладила атласную морду своей любимицы, с наслаждением вдохнув полной грудью запах лошадей. Это запах свободы, подумала она, запах бегства, возможность хоть ненадолго ускользнуть из гарема, из душных, жарких, опостылевших до зубовного скрежета носилок. Запах власти, наконец.

Мурад придержал стремя, собираясь подсадить свою возлюбленную в седло. Но едва Сафия взялась за поводья, как рядом с ними бесшумной тенью вырос Газанфер.

— Госпожа!

— Что такое, евнух?

Странно, но он даже не пытался подойти ближе, пряча глаза от принца и стараясь держаться позади лошади, словно ему было что скрывать. У Сафии не оставалось иного выхода, и она подошла к нему. Оставив Мурада, девушка легонько сжала руку евнуха — только вот кого она хотела успокоить: своего возлюбленного или себя?

— Ну, в чем дело, Газанфер? — с нарочитой беспечностью спросила она. Но это лишний раз показывало, что терпение Сафии на исходе.

В ответ Газанфер только молча опустил глаза, взглядом указывая куда-то вниз. Сафия моментально сообразила, в чем дело. В кулаке евнух крепко сжимал изящные серебряные коробочки, в которых она хранила свои драгоценные пессарии — предохраняющие от зачатия тампоны, которыми снабдила ее Айва.

— Я нашел их в носилках, когда укладывал вещи, — объяснил Газанфер.

— Конечно. Там я и держу их. На случай, если… — Господи, возмутилась про себя Сафия, неужели это бесполое существо, полумужчина, ждет, чтобы она растолковала ему, для чего нужны пессарии?!

Но слова замерли у нее на языке, так и не сорвавшись с губ. Сафия вдруг заметила, что Газанфер держит обе коробочки, обернув их краем своей накидки и стараясь не касаться их руками. Обе были открыты. В одной истекали жиром кусочки курдючного сала, дно другой было сплошь заляпано черным дегтем. Царившая в носилках одуряющая жара заставила свечи растечься, превратив их в отвратительные липкие комья, потерявшие всякую форму.

— Все в порядке, Сафия? — держа кобылу под уздцы, окликнул ее Мурад.

— Все хорошо, — беспечно откликнулась она. Потом, повернувшись к евнуху, тихонько шепнула, понизив голос так, чтобы не услышал принц: — Ничего страшного, Газанфер. Спрячь их куда-нибудь. Лучше всего положи в лед, где ты держишь свой шербет. Потом я займусь ими сама.

— Да будет воля Аллаха, — услышала она, усевшись на лошадь.

Кожаное седло, гладкое, нагретое солнцем, ласкало ей ноги, и, как ни странно, Сафия вдруг почувствовала себя спокойнее. Заметив, что по-прежнему сжимает в руках букетик полузавядших астр, она швырнула его на землю, сжала поводья и ударила кобылу задниками своих туфель из мягкой желтой кожи.

XV

Даже не оглядываясь, Сафия чувствовала, как взлетают в воздух все шесть ее косичек. Едва дождавшись, когда они отъедут подальше от того места, где затуманенные слезами глаза Ниобы, казалось, обжигали ей спину, она тут же стащила с себя затканную золотом жесткую головную повязку и небрежно повесила ее на луку седла. Заплетенные в косы золотые шнуры хлестали Сафию по бокам, возбуждая ее. Сильный ветер бил в лицо, пробирался сквозь тонкое полотно рубашки и приятно холодил грудь. Мокрая от пота кожа покрылась пупырышками, и Сафия почувствовала, как приятно сжались и затвердели соски ее грудей.

Она полной грудью вдыхала сухой, раскаленный солнцем воздух, стараясь выжать из него хоть капельку влаги и ощутить аромат позднего лета. Но все, что она чувствовала, был запах сухого гнилого дерева. Он наполнил ее с такой силой, что Сафия даже испугалась: ей казалось, еще немного и она вспыхнет на солнце, как это дерево. Сафия погнала лошадь галопом, то ли стремясь избавиться от напряжения, то ли для того, чтобы острее почувствовать его.

Ветер сорвал с ее лица вуаль, и она билась у нее за спиной, словно знамя во время жаркой битвы. Сафия не оглядывалась: она и без того знала, что Мурад последует за ней, как и положено хорошему солдату. Наверное, так солдаты, завидев впереди развевающееся на ветру знамя, бросаются за ним в самое пекло, забыв обо всем. Неужто слава настолько сладка, что они не помнят о смерти и не страшатся ее, а мечтают лишь о том, чтобы заключить ее в свои объятия? Возможно, в такие минуты смерть представляется им прекрасной девушкой, гурией из рая, о которой мечтает любой мужчина?

Представив — Сафия помнила, что так учил Коран, — что сейчас она тоже летит вперед, стремительно приближаясь к райскому месту, где ее ждут страстные, ненасытные в любви юноши, девушка зажмурилась, и из груди ее вырвался хриплый стон. Сказать по правде, религиозные рассуждения никогда особо не волновали ее. Она старалась пропускать эти разговоры мимо ушей и сейчас была не слишком уверена, ждут ли эти райские наслаждения и ее, или же они предназначены исключительно для Селима. Привыкнув даже мысленно считать, что мир создан только для нее одной, Сафия давно уже сделала вывод, что и в райских кущах все будет так, как она захочет. Представив, что ждет ее, она вдруг ощутила, как сладкая дрожь пронизывает ей бедра. А кобыла, почувствовав волнение хозяйки, рванулась вперед еще быстрее.

Слуги, вооруженная стража, даже охотники остались позади, скрылись, как солнце, за чередой тянувшихся на западе гор. А впереди вставала громада Боза, Серых Гор, именно туда и лежал их путь. Словно в насмешку над тем скучным именем, которое им дали, сейчас, в отблесках заката, они сияли так, словно были выкованы из чистого золота.

Впрочем, спешки особой не было. Еще перед тем, как тронуться в путь, они решили, что остановятся на ночь у подножия гор. Рабы, которых отправили туда накануне, наверное, уже ставят шатры и готовят ужин. Другие, кому было поручено заниматься охотой, тщательно отбирают соколов и гончих, проверяют путы на ногах у ловчих птиц и шелковые силки, осматривают копья и стрелы. Так что ей нет никакой нужды гнать кобылу галопом.

Сафия не собиралась сбегать от Мурада. В конце концов, без Мурада у нее нет ни малейших шансов добиться той власти, к которой она всегда стремилась. С ним были связаны все ее надежды. И потом… Она вдруг вспомнила, как он красив. Мурад снова встал перед ее глазами — в заново намотанном вокруг головы тюрбане, с веселыми искорками в глазах, еще посмеивающийся про себя шуткам обедавших вместе с ним офицеров. Достаточно только оглянуться через плечо, и она вновь увидит его — ничуть не менее привлекательного, хотя сейчас его и окутывает облако пыли, поднятое копытами ее лошади.

Нет, Сафия догадывалась, что нетерпение, которое сейчас гнало ее вперед, никак не было связано с предстоящей наутро охотой. Не томило ли ее тайное желание ускользнуть из той театральной ложи, где принц вряд ли способен доказать, что он на самом деле принц? Разве вместо этого не мечтала она заставить его добиться успеха в том мире, где ошибкам нет места?

Не успела она подумать об этом, как слева от нее, среди деревьев, открылась узкая прогалина. Словно в подтверждение своих мыслей Сафия вдруг резко дернула поводья и свернула на узкую, чуть шире ее паланкина, изрытую глубокими колдобинами дорогу. Кусты орешника сомкнулись у нее за спиной. Подлесок оказался на редкость густым. Ветки деревьев спускались так низко, что хлестали Сафию по лицу, дергали красные шелковые шальвары, но девушка ничего не замечала.

— Сафия, не надо! — Убедившись, что она не обратила ни малейшего внимания на его слова, Мурад рассердился. — Стой! — Это уже была не просьба, а приказ.

Но грохот подков кобылы заглушил его крик. Обернувшись через плечо, с разметавшимися по плечам волосами, которые летели за ней, словно хвост кометы, Сафия дразняще рассмеялась. И Мурад вспыхнул, почувствовав, что возлюбленная бросает ему вызов.

Теплый, напоминавший запах вспотевшей кожи аромат танина коснулся ее ноздрей. Сафия подняла глаза к небу, но сквозь крону старых дубов и кружево орешника с еще зелеными плодами почти не пробивались солнечные лучи. Земля сплошь заросла сумахом[10]. Здесь, в тени, было гораздо прохладнее, а мягкий зеленоватый полумрак упал ей на лицо, словно вуаль.

Попав после яркого света в тень, она на мгновение ослепла. Внезапный громкий треск напугал ее — Сафия решила, что это подоспевший Мурад настиг ее или кобыла, зацепившись за корень ногой, с размаху упала на землю. Девушка зажмурилась от ужаса. И только мгновением позже, обнаружив, что так же крепко сидит в седле, догадалась: ничего не произошло.

Все еще дрожа от страха и смущения, она не столько заметила, сколько почувствовала скользнувшую рядом тень и лишь потом сообразила, что это олень. Стройная, с желтовато-коричневой шкурой олениха молнией мелькнула впереди и одним прыжком пересекла тропу, по которой только что скакала Сафия. Хорошая примета! Значит, охота будет удачной, подумала она. Миг, и олениха скрылась из виду. Но Сафие оказалось достаточно и этого мгновения, чтобы заметить бархатный, подергивающийся от страха нос и влажные печальные глаза — глаза гурии из рая.

Сердце у нее на мгновение остановилось, а потом застучало, словно обезумев, но не от страха, а скорее от удивления, смешанного со жгучим желанием. «Наверняка где-то поблизости у нее олененок, — мелькнуло у нее в сознании. — Совсем еще крохотный… Прячется, пока мать старается увлечь за собой охотников…»

Невольное благоговение, вызванное этой мыслью, видимо, передалось и лошади. Кобыла резко остановилась, разом осев на задние ноги. Сафие и раньше во время охоты не раз доводилось видеть оленей, и живых и мертвых, но сила материнской любви и способность к самопожертвованию всякий раз вызывали в ее душе восхищение, которое она не в силах была скрыть. Вот и сейчас девушка застыла, стараясь унять свое заколотившееся сердце и чувствуя, как ее собственное хриплое дыхание смешивается с дыханием лошади. Сафия будто окаменела, не в силах заставить себя двинуться с места. Овладевший ею почти молитвенный восторг был таким сильным, что на какое-то время она забыла обо всем. Всепоглощающая материнская любовь и слепой инстинкт самопожертвования, то, над чем Сафия всегда презрительно смеялась, считая их слабостью, если речь шла о человеческом существе, сейчас, воплощенные в этом прекрасном, беззащитном животном, потрясли ее до глубины души.

Материнский инстинкт всегда казался ей тайной за семью печатями. В ее представлении это было нечто загадочное, непостижимое. Она не понимала и не принимала его… Но в то же время не могла отрицать его существования. Этот инстинкт, как и воспоминание о скорбящей женщине из камня, сбивал с толку. С той самой минуты, как Сафия увидела статую, она не могла стряхнуть с себя наваждения. Это смущало ее, приводило в замешательство. Это было слабостью, с которой она должна была справиться.

Потрясение, которое Сафия испытала при виде испуганной оленихи, было настолько сильным, что она почувствовала, что нуждается в небольшой передышке. Пусть так, решила Сафия, сейчас она повернет кобылу назад и вернется обратно. Она постарается, чтобы мир снова воцарился в ее душе, и будет надеяться, что с наступлением утра вновь обретет силы.

Подобная скачка, которой она наслаждалась только что, в Венеции была бы невозможна. Эта мысль неожиданно умиротворила Сафию. Ей и в юности доводилось часто ездить верхом, но никогда так часто, как в последние пять месяцев. Не часто случалось выпросить у сестер-монахинь разрешение на верховую прогулку, но это было совсем не то, что теперь. Достаточно вспомнить хотя бы седло, в которое приходилось усаживаться боком, чтобы многочисленные юбки не задирались кверху.

И уж конечно, у нее никогда не было такой замечательной лошади, как эта кобылка, которую она получила, едва они приехали в Магнезию! Умная, сообразительная и к тому же восхитительно послушная… Сафия даже зажмурилась от удовольствия. Слава Аллаху! А ведь еще полгода назад эти слова для нее ничего не значили. «Да, знаю. Будь тут Газанфер, он бы непременно заставил меня повторить пару раз: „Слава Аллаху“», — внезапно взбунтовавшись, Сафия отказалась даже мысленно произнести эти слова.

Не успела она додумать до конца, не успела даже покрепче сжать поводья, чтобы повернуть кобылку, как вдруг та пронзительно заржала и взвилась на дыбы.

Последнее, что успела увидеть Сафия, — земля, покрытая ковром сумаха, стремительно рванулась ей навстречу.

XVI

Нет, она не разбилась. Пролежав несколько секунд на земле, слишком ошеломленная, чтобы понять, что же произошло, Сафия вдруг почувствовала, как к ней вновь вернулась способность дышать. Сломанные листья и побеги сумаха облепили ее в самых неожиданных местах, связывая движения, словно смирительная рубашка, и забивая ноздри едким, раздражающим запахом. Осторожно сделав несколько движений, после чего сумах облепил ее еще сильнее, а острые колючки вонзились в тело, Сафия скоро обнаружила, что отделалась легким испугом.

Но то, что она увидела, когда заставила себя наконец приподняться, повергло ее в шок. Сафия обнаружила, что лежит в какой-то расщелине, а совсем рядом, на краю ее, почти на уровне глаз, подергиваются ноги лошади. От ужаса эти ноги показались ей четырьмя колоннами из серого мрамора. Одна из них, правая задняя, насколько могла судить перепуганная Сафия, дрогнула раз, другой и замерла.

Не в силах заставить себя поверить в то, что произошло, Сафия рухнула на землю, жадно хватая воздух пересохшими губами, и почувствовала, что сейчас потеряет сознание.

— О, Аллах! Я убил ее!

Мурад, увидев, что случилось, одним прыжком соскочил с лошади и бросился к упавшей кобыле. Потом, снова простонав: «О, Аллах!», поднял вышитую золотом повязку Сафии, валявшуюся на земле рядом с его же собственной сломанной стрелой. Острие стрелы глубоко вошло в тело кобылы, пронзив ей сердце. Вот теперь Сафия потеряла сознание по-настоящему.

Она пришла в себя не сразу Первое, что почувствовала Сафия, была темная, вяжущая боль, сжимавшая ей переносицу. Руки принца крепко прижимали ее к груди. Он не стал уносить возлюбленную далеко — только вынес из плотного кольца слуг, столпившихся вокруг убитой кобылы, чтобы Сафия не слышала громкого жужжания мух, сразу же облепивших конскую тушу.

Отойдя на несколько шагов, Мурад опустился на колени и усадил Сафию на землю. Девушка слышала, как принц возносит молитвы, благодаря Аллаха за ее спасение, но его взволнованный голос доносился до нее слабо, как сквозь толстый слой ваты. Гораздо лучше она расслышала, что Мурад просит у нее прощения за свою страшную ошибку. Да, он заметил оленя. И не выдержал — решил поохотиться, не дожидаясь прибытия загонщиков. Он погнал коня, и ему показалось, что олень мелькнул за деревьями еще раз. Он сам не помнит, как спустил стрелу. Но не успела та сорваться, как он уже понял: это был не олень. Мелькнувшая в листве шитая золотом повязка его возлюбленной заставила сердце принца похолодеть от ужаса. Обезумев, он даже не помнил, что Сафия сняла ее с головы у него на глазах.

Теперь Сафия слышала его уже совсем ясно… слышала, как Мурад жарко шепчет слова раскаяния, обещая ей новую лошадь, нет, двадцать лошадей, все, что она пожелает! Принц клялся бросить весь мир к ее ногам, только бы она простила его. «Женись на мне, — это все, чего я хочу!» — едва не сорвалось с ее губ. Но Сафия не успела даже пошевелить губами, как новое, неведомое доселе чувство овладело ею. Больше всего оно было похоже на голод. Да, это был и в самом деле голод, но голод иного рода, вызванный его словами, ничего прекраснее которых она доселе не слышала. Он терзал ее, точно дикий зверь, раздирая когтями. Она чувствовала себя, как умирающий от голода человек, которому предлагают подкрепиться сладостями, в то время как он продал бы бессмертную душу за миску с дымящимся пловом.

И вот она снова в его объятиях. Отбросив в сторону ее покрывала, Мурад ощупывал ее тело, не слушая слабых протестов Сафии, уверявшей, что с ней все в порядке. Во время скачки вуаль куда-то исчезла. Вместо едкого запаха сумаха теперь ее ноздрей коснулся аромат горячего мужского тела.

Убедившись, что самой серьезной раной, которую она получила во время падения, оказалась царапина на щеке, он принялся целовать ее дрожащими губами. Потом, все еще не веря, расстегнул кафтан, стал ощупывать ее ребра, грудь — страшась, обнаружить нечто ужасное.

«Как же сильно изменился Мурад с того самого вечера, когда я увидела его в первый раз!» — подумала Сафия. Но переменой этой Мурад был обязан только ей, и сейчас она любовалась им, как любуются делом своих рук. За это время он немного поправился — но это только шло ему и делало его еще красивее. Щеки, когда-то впалые, разрумянились после долгой скачки, глаза сияли, как звезды.

«Женись на мне», — снова промелькнуло у нее в мыслях.

Внезапно Сафия увидела его совсем по-другому, словно он перестал существовать сам по себе, став частью ее самой. Мурад целовал ее, и губы его жадно пили живительную силу с ее уст, будто корни, впитывающие влагу, а душа ее, свернувшись в клубочек, уютно устроилась меж его ладоней.

Чувство, овладевшее ею, оказалось настолько острым и неожиданным, что Сафия чуть слышно ахнула от изумления. Это было похоже на то, как если бы она внезапно утратила часть самой себя. К собственному удивлению, все ее непомерные амбиции, все честолюбивые планы и замыслы будто стекли вниз, горячей волной разлившись в ее тазу. Сафия поверить не могла, что все это происходит с ней… С ней, которая больше всего на свете боялась быть застигнутой врасплох!

Итак, она угодила в засаду, и времени на отступление у нее уже нет. Теперь она пленница… рабыня этого человека. Стиснув зубы, Сафия глухо простонала. Выходит, она ошиблась, и укрепления, которые она возвела вокруг себя, никогда не были достаточно сильными. Во всяком случае, настолько, чтобы не пасть под натиском любви, обрушившейся на нее словно гром среди ясного неба. Она оказалась беззащитной и сейчас тщетно пыталась понять, что ждет ее впереди — и не знала. Не знала просто потому, что никогда не представляла, что такое может случиться.

Да, конечно, ей и прежде случалось испытывать бурную вспышку чувств, и даже пик наслаждения, но тогда это казалось чем-то мимолетным, всего лишь краткой паузой, после которой ею вновь овладевало знакомое безумное желание добиться своей цели. Это было только какой-то не имеющей названия, но мучительной игрой. Обычно то, чего она хотела, оставалось недосягаемым, а обжигающее пламя желания вспыхивало и гасло, не успев разгореться.

Жесткие комья орехов и желудей вдруг впились ей в спину. Сафия опрокинулась на спину, всей тяжестью своего тела вжимая их в землю и чувствуя, как шелк с легким шелестом трется о шелк. В пламени сжигавшего ее желания она чувствовала, что тратить время на то, чтобы стащить с себя одежду, было бы безумием.

Пламя, которым пылала Сафия, перекинулось и на ее возлюбленного. Реакция Мурада была бурной и стремительной. Все произошло мгновенно. Миг — и он прижал ее к земле, и крики Сафии смешались со стоном удовлетворенного любовника. Яростная вспышка Мурада не напугала ее — скорее наполнила блаженным спокойствием. Какое-то неосознанное чувство подсказывало ей: это и есть тот путь, благодаря которому рано или поздно будут удовлетворены и ее собственные желания.

Многострадальный тюрбан Мурада снова распустился. Привлеченные ароматом индиго, над ним с жужжанием кружили мухи. Смятые дубовые листья усеяли голубую ткань, и Сафия подумала, что сейчас тюрбан здорово смахивает на рукав какого-нибудь венецианского щеголя.

Усыпавшие землю орехи и желуди снова больно впились ей в спину. Теперь это почему-то раздражало ее, хотя… Перед глазами Сафии вдруг вспыхнуло воспоминание: когда-то долгими зимними вечерами они любили сидеть у жарко пылающего огня, жаря орехи и запивая их вином. Полузакрыв глаза, Сафия унеслась мыслями в прошлое, на мгновение представив себе, что снова вернулась туда. Руки ее скользили в огненно-рыжих волосах Мурада, пальцы бездумно теребили знакомый хохолок на макушке.

«Сейчас не время для моих желаний. Да и где взять подходящие слова, чтобы помочь моему принцу забыть о том, что произошло здесь… Как сказать ему, что следует жить дальше?»

Поколебавшись немного, Сафия задала ему какой-то вопрос, стараясь придать голосу тон безразличия. А дальше молча слушала, что говорит Мурад.

Мурад не сразу решился упомянуть о случившемся. Но по тому, как внезапно дрогнул его голос, Сафия мгновенно догадалась, что сейчас речь пойдет о том же, что преследовало и ее во время этой безумной скачки.

— Та олениха… — нерешительно начал Мурад.

Казалось, он не может продолжать говорить. Заметив, что ее возлюбленный молчит, Сафия мягко кивнула:

— Я видела ее.

— Да. Она была прекрасна.

— У меня едва не остановилось сердце, когда я заметила ее. Хотя я и была далеко.

— Жаль, что тебе не удалось увидеть ее совсем близко. Какие у нее глаза!

— Глаза гурии из рая, — чуть слышно выдохнула Сафия, зарывшись лицом в его волосы.

На мгновение ей показалось, что сейчас Мурад, возбужденный этой поэтической метафорой, примется осыпать поцелуями ее глаза. Приготовившись к этому, Сафия зажмурилась.

Но Мурад неожиданно отстранился, словно ее прикосновение обожгло его, и одним гибким движением вскочил на ноги. Не оглядываясь, он принялся торопливо натягивать на себя одежду. Сафия озадаченно нахмурилась: она не понимала, какая муха его укусила. Казалось, ему неприятно даже смотреть на нее.

Сафия решила, что ей померещилось. Приподнявшись на локте, она протянула к нему руку.

— Я… мне показалось, что где-то поблизости, в кустах, прячется ее детеныш. Наверняка она вернется, чтобы отыскать его…

Она сразу поняла, что говорить об этом не следовало. Мурад дернулся всем телом и как подкошенный упал на усеянную листьями землю — будто она всадила в него стрелу. Тело принца перегнулось пополам, как будто он пытался скрыть от нее невидимую рану. В своих багряно-золотых одеждах он казался живым воплощением осени.

Упираясь ладонями в землю, Сафия подползла к нему. Колючки орехов и острые шипы, прятавшиеся в опавшей земле, больно впивались ей в колени, терзая нежную кожу, и к тому времени как она оказалась рядом с ним, лицо ее побледнело от боли и покрылось испариной. Да, вот что она ощущала сейчас — боль. Боль и еще разочарование. И все же, заставив себя переступить через это, Сафия потянулась к нему, чтобы коснуться рукой плеча своего возлюбленного.

Почувствовав ее прикосновение, принц вздрогнул всем телом, словно от жгучей боли. Он плакал.

Сафия была ошеломлена. Отпрянув в сторону, она терялась в догадках, не понимая, что произошло. Мурад нередко бывал недоволен, часто бранил ее, иной раз злился так, что едва не кидался на нее с кулаками. Но никогда… никогда прежде она не видела его плачущим. Она и вообразить себе не могла, что он может плакать. Сама Сафия плакала всего один раз — когда попала в плен к туркам, да и тогда никто не видел ее слез. Вид мужчины в слезах наполнял ее душу презрением. А уж представить себе, чтобы Мурад…

К горлу подкатила тошнота. Сафия с трудом пыталась справиться с овладевшим ею отвращением. Ей хотелось ударить его, бросить ему в лицо обидные слова, побольнее оскорбить его мужскую гордость… пристыдить, наконец. Но она не могла. Может быть, причина его слез убитая им лошадь… или живая олениха? А может… может, причина кроется еще глубже, в Ниобе, обреченной, став камнем, вечно лить слезы по своим погибшим детям? Сафия могла только молча смотреть на него, ощущая, что какое-то чувство, похожее на благоговение, волной поднимается в ее душе. Тихонько подобравшись к нему поближе, она обняла его трепещущее, содрогающееся от рыданий и муки тело и начала баюкать его, словно он снова стал ребенком.

Пылкость, чуть ли не ярость, с которой Мурад в ответ прижал ее к груди, почти испугала Сафию. Но она ничем не выдала себя. Никогда она не признается, даже самой себе, что кому-то, тем более Мураду, удалось напугать ее. Вскоре ткань на плече Сафии промокла и стала горячей, точно припарка.

— Как легко отобрать жизнь, — пробормотал наконец Мурад, когда почувствовал, что немного успокоился. Но голос его вновь предательски дрогнул, и он добавил: — Так легко! И как непросто ее дать!

В листве над их головой подала голос кукушка, откуда-то издалека откликнулась ее подруга, и лес сразу же наполнился звоном и перекличкой птичьих голосов. Сафия чувствовала, как гулко стучит в груди сердце ее возлюбленного, и звук этот заставил чаще биться ее собственное сердце.

Она ничего не ответила — только молча ждала, что будет дальше. Через пару минут Мурад снова заговорил:

— Прости меня, любовь моя. Скажи, что прощаешь меня.

— Простить тебя? Но за что?

— Прости за то, что заставил тебя связать твою судьбу с человеком, который не сможет никогда подарить тебе детей.

— Как это — не сможет? — возмутилась Сафия. — На все воля Аллаха. В этом нет твоей вины, любовь моя.

— Нет, это я виноват во всем. Я чувствую это. Аллах покарал меня за то, что еще недавно я убивал собственную плоть опием и в своем воображении создавал собственные миры — такие, которые не под силу создать даже Ему. Это святотатство. Я убивал себя опием, а опий убивал во мне желание, желание, дарованное мне Аллахом. Большинство мужчин на моем месте винят в бесплодии жену. Но они дураки. Ведь никому из них не посчастливилось получить в жену такое божественное создание, как ты, моя Сафия. Но теперь меня убивает даже мысль об этом. Может быть, кто-то и винил бы тебя, но только не я.

— Но твоя мать… — Сафия осеклась, не зная, что сказать дальше.

— Да. Я знаю, что моя мать превратила твою жизнь в гареме в кромешный ад… И все из-за того, что ее старость не будут тешить внуки. Но это не заставит меня любить тебя меньше. Я знаю, в этом нет твоей вины. И сегодня я увидел это так же ясно, как вижу сейчас тебя. Аллах… Когда я поднял твои покрывала и сердце у меня застыло, потому что я ожидал увидеть под ним твое бездыханное тело… Когда я вырвал свою стрелу из сердца твоей лошади и ее еще теплое тело содрогнулось в последний раз у моих ног… Тогда я понял, что сею только кровь и смерть. Что я сделал с тобой, с твоей жизнью? Что я натворил только что? Что толку от того, что я бросил вызов небесам? Господи, да я служил тебе хуже, чем эта несчастная лошадь!

— Любовь моя, — прошептала Сафия. В груди ее что-то дрогнуло, и дрожь эту могло успокоить только прикосновение головы Мурада к ее плечу. — Успокойся, мой любимый. Вытри слезы. Если здесь и есть чья-то вина, мы разделим ее пополам, как делили все до этого дня.

Они снова занялись любовью, но теперь в ней уже не было прежней, яростной, почти животной страсти. Они разделили свою скорбь так же, как раньше делили восторг.

Уже незадолго до заката возлюбленный передал Сафию с рук на руки ее евнуху. Газанфер успел предусмотрительно подобрать в лесу разбросанные ею покрывала и сейчас, перекинув их на руку, молча стоял в ожидании своей госпожи. Евнух с честью выполнил свой долг.

Пока он стоял на часах, никто не потревожил покой влюбленных.

И только тогда, почувствовав на себе взгляд его зеленых глаз, когда он так же молча и бесстрастно, как всегда, закрыл ее лицо вуалью, только тогда Сафия вспомнила… Вспомнила то, о чем благодаря гибели кобылы совсем забыла… О том, что навсегда упустила, быть может, единственный шанс использовать слабость Мурада и вырвать у него клятву закрепить их союз законным браком.

И еще она вспомнила о том, что лежало в серебряных коробочках, тщательно спрятанных от нескромных глаз в тяжелых бархатных складках сиденья паланкина.

Часть III Абдулла

XVII

— Доброе утро, госпожа.

Айва бесшумно проскользнула в гарем Эсмилькан-султан, держа в руках губку с Босфора и кувшин холодной воды. Зима все еще мешкала, словно не решаясь оставить столицу.

— Какой приятный сюрприз, — снова решился я.

Честно говоря, ответа я не ждал. На моей памяти за все это время мне всего лишь раз удалось побеседовать с повитухой — если это вообще можно было назвать разговором. Это было в тот день, когда она убедила меня, что никакое чудо не в силах вновь сделать меня мужчиной. Все остальное время она просто не замечала меня. Для нее, впрочем, как и для всех остальных женщин в гареме, я был просто евнух, иначе говоря, такой же нужный в хозяйстве и столь же бессловесный предмет, как, например, портьеры или диваны, на которых они привыкли сидеть. В их глазах евнухи — такая же вещь, как диван или ковер: удобно и к тому же никакого беспокойства. Сидя на диване, не ждешь, что он вдруг вмешается в разговор, верно?

За минувшие два года Айва продолжала неусыпно заботиться о здоровье моей госпожи. Я постепенно привык к ее штучкам — впрочем, как и она к моим. И в первую очередь к тому что мы с моей госпожой куда более близки, чем это обычно бывает между евнухом и его хозяйкой.

Девочка рабыня вежливо, как я ее учил, помогла повитухе освободиться от накидок и вуалей и повесила их возле жаровни, чтобы просушить. Но не успела она это сделать, как, увидев кислое выражение лица повитухи, я уже догадался, что сегодня наша гостья чем-то взволнована. Да и вела она себя нынче куда более резко и бесцеремонно, чем обычно.

Надо было попробовать хоть как-то ее успокоить. «А мы и не чаяли увидеть вас у себя в Константинополе в ближайшие пару месяцев», — вот первое, что пришло мне в голову. Но потом я отмел эту мысль. Куда вернее будет предложить ей подушку, причем помягче, вроде тех, к которым она привыкла, — тем более что на данный момент мне намного важнее было устроить поудобнее ее, а не устроиться самому.

Честно говоря, меня точило любопытство. В последний раз мы имели удовольствие видеть повитуху в нашем доме незадолго до того, как судостроительные верфи закрылись на зиму. В то время Эсмилькан все еще сильно надеялась, что Сафия вернется в столицу, чтобы пробыть тут до весны. Но эта надежда вскоре угасла, сменившись, однако, куда более удивительными и радостными новостями. Оказывается, в том, что Сафия не может приехать, виновата ее беременность — в таком положении нельзя было подвергать ее опасностям и тяготам долгого путешествия. Иначе говоря, ребенок моей госпожи уже перестал быть долгожданным наследником королевской крови, надеждой всей империи.

— Конечно, ты должна поехать к ней, — сказала моя госпожа.

— Сафия родит не раньше, чем через три, а то и четыре месяца после вас, госпожа, — вмешался я. — Повитуха проследит, чтобы вы, да будет на то воля Аллаха, благополучно разрешились от бремени, и у нее еще останется достаточно времени, чтобы отправиться туда и помочь появиться на свет ребенку вашего августейшего брата.

Но Эсмилькан, сделав вид, что не слышит моих протестов, обратилась прямо к повитухе:

— Твоя помощь понадобится Сафие. А что до меня… Я уже столько раз проходила через это, что справлюсь и сама.

Айву не потребовалось долго уламывать. За час она собрала свои вещи и успела на последний корабль, идущий к Золотому Рогу. Итак, она отправилась заботиться о здоровье Сафии и ребенка, которого та ждала.

— Ребенок, который, если будет на то воля Аллаха, родится у моего брата, станет наследником трона, — задумчиво проговорила Эсмилькан, когда наконец мы остались вдвоем. — Он нуждается в услугах лучшей повивальной бабки. А я, в конце концов, обойдусь…

И вот Айва вернулась обратно — всего лишь через три месяца, не больше. Моя госпожа еще не успела разрешиться от бремени. Закрытые на зиму судостроительные верфи только-только открылись, и лишь немногие корабли решались выходить в море. Впрочем, возможно, повитуха вернулась сушей, предположил я. А может, она и вообще не ездила в Магнезию.

Что означал этот визит? Распиравшее любопытство подтолкнуло меня предпринять еще одну попытку завязать разговор.

— Можем ли мы надеяться, что вы останетесь у нас на какое-то время, госпожа? — не утерпел я.

Если повитуха собиралась снова переехать к нам и остаться здесь, как было все то время, пока Эсмилькан тщетно пыталась выносить хотя бы одного из своих несчастных младенцев, мне следует знать об этом, чтобы отдать все необходимые распоряжения. Это как-никак одна из моих обязанностей, поэтому Айва не посмеет оставить мой вопрос без ответа.

Во взгляде, которым она уставилась на меня, горело едва сдерживаемое раздражение — примерно так же, наверное, отреагировал бы и я, если бы вдруг заговорила табуретка.

— Нет. Я только заглянула ненадолго, — процедила она.

В этот момент в комнату вошла моя госпожа, так что я как обычно встал на свой пост возле двери, предоставив Эсмилькан выведать у повитухи все интересующие меня подробности.

Но потом Айва добавила:

— Лишь на то время, чтобы посмотреть, как себя чувствует моя любимая пациентка и новорожденный, да благословит Аллах вас обоих.

— Со мной все в порядке, благодарю за это Аллаха, — ответила Эсмилькан. Потом чуть подвинулась, чтобы повитуха смогла наклониться и почтительно поцеловать край ее покрывала, как это требовалось в присутствии особы королевской крови. — А что до ребенка… Что ж, на все воля Аллаха. Ну, а я могу только молиться за него и стараться, чтобы он родился живым и здоровым. А как ваше здоровье, госпожа?

Ответа не последовало. Айва заговорила только спустя некоторое время — когда распрямила согнутую в почтительном поклоне спину и смогла хорошенько рассмотреть мою госпожу. Я увидел выражение лица повитухи и застыл на месте. На нем было написано такое изумление, словно Эсмилькан вытащила из-под покрывала пистолет и прицелилась старухе в голову. И без того всегда бледное лицо повитухи совсем позеленело и приняло какой-то мертвенный оттенок. От этого пух, пробивающийся у нее на щеках и подбородке, стал еще более заметным.

— Госпожа, в чем дело? — Эсмилькан встревожившись, попыталась поднять с ковра свое погрузневшее, неловкое тело — наверное, перепугалась, что ее гостье сейчас станет дурно.

— Ничего, — ответила старуха таким тоном, что сразу стало ясно: она лжет.

— Принести вам что-нибудь? Может, разбавленный йогурт? Или шербет?

Не дождавшись в ответ ничего кроме слабого движения руки Эсмилькан послала за тем и за другим, велев заодно принести и горячий мясной бульон.

— Присядьте, госпожа, умоляю вас. — Эсмилькан с трудом поднялась на ноги и заботливо подхватила нашу гостью под локоть. После чего приказала всем, кто был в комнате, — и мне в том числе, — побеспокоиться насчет ковра и подушек.

Я как раз хлопотал возле повитухи, взбивая поудобнее подушки, на которые она должна была опуститься своим похожим на спелую айву задом, когда она наконец нашла в себе силы запротестовать.

— Так ваш ребенок все еще не появился на свет, ваше высочество? — потрясенным голосом спросила она. Волнение ее было непритворным: я видел, как тряслись ее руки, сжимавшие тяжелую золотою цепь, обычный подарок для новорожденного. Видимо, повитуха совсем забыла о ней. Или была слишком взволнована, чтобы незаметно спрятать ее.

— Машалла, нет еще, — отозвалась Эсмилькан. — Но не стоит сейчас беспокоиться из-за меня.

— Но мы считали…

— Да, мне тоже казалось, что это должно произойти немного раньше. — Эсмилькан пожала плечами. Похоже, сейчас ее занимало другое. — Просто этот более упрямый, чем остальные, вот и все. Все в руках Аллаха. Может, он и сохранит ему жизнь.

— Но… мне сказали, вы уже разрешились от бремени.

— Кто сказал? Госпожа, вы, должно быть, устали.

— Эээ… один человек.

— Аллах свидетель, кто бы вам ни сказал это, жаль, что он ошибся. Нет, я не жалуюсь. Но была бы рада, если бы все закончилось неделю или две назад, как и предполагалось.

— Но она определенно сказала: «Да, принцесса уже родила!»

— Она, кто бы ни была эта она, должно быть, имела в виду предыдущий раз. Да, вполне возможно. Машалла, это случалось так часто… — Голос Эсмилькан оборвался, поскольку лицо Айвы еще больше помертвело. — Да что с вами, госпожа? Может, послать Абдуллу за врачом?

— Нет, нет, никаких врачей! — с неожиданной горячностью запротестовала Айва. Казалось, у нее разом прибавилось сил. — Они все шарлатаны, эти врачи. Мне уже лучше. И станет еще лучше, если вы пообещаете не посылать за врачом. Это просто… просто минутная слабость, уверяю вас. Все будет хорошо.

Закрыв глаза, повитуха сделала глубокий вдох и, казалось, примирилась с чем-то. Но с чем? Со смертью? Что в эту минуту видела она своим внутренним взором? Судя по горечи, написанной на ее лице, это было какое-то воспоминание. Айва открыла глаза и, казалось, вновь ожила.

— Госпожа? — с тревогой окликнула ее Эсмилькан.

— Все хорошо, — повторила Айва. — Вот если бы… немного плова…

Моя госпожа засуетилась, подвинув то, что оставалось от ее трапезы, к Айве. Через мгновение на столе появилась и салфетка. Впрочем, отметил я, от последней в данном случае было мало проку, поскольку вся она была вышита золотом, да еще по краям отделана золотой тесьмой.

— Евнух! — вдруг с набитым ртом окликнула меня Айва, потянувшись за очередной порцией плова.

— Да, госпожа? — Покончив с подушками, я уже собирался вновь вернуться на свой пост возле двери, но тут же вернулся и, слегка склонив голову, ждал ее приказаний.

— Там, внизу, на сиденье моих носилок лежит небольшой узелок, зеленый с золотом. В нем кое-какие сладости. Принеси их сюда, хорошо? Думаю… думаю, они помогут. Мое сердце…

— Конечно, госпожа, уже иду.

— Да, и еще… евнух!

Я был уже возле самой двери:

— Слушаю, госпожа?

— Пожалуй, я воспользуюсь ненадолго вашим гостеприимством. И поживу у вас… пока не родится ребенок. Так что отправь моих людей назад во дворец. Пусть привезут мои вещи.

— Госпожа?… — Я замер, не веря собственным ушам. Да и как было не удивиться, учитывая столь резкую перемену в ее планах?!

— Да беги же, Абдулла! — нетерпеливо велела Эсмилькан, видимо, опасаясь, что любые волнения могут отрицательно сказаться на здоровье ее гостьи, которое и без того внушало ей немалую тревогу.

Естественно, я сделал все, что мне приказали: спустился вниз, отыскал в паланкине узелок со сладостями и отдал все необходимые распоряжения. Долго искать узелок мне не пришлось. Собственно говоря, кроме него в паланкине больше не было ничего: ни лекарственных трав, ни склянок со снадобьями, которые повитуха обычно повсюду возила с собой на тот случай, если вдруг кому-то во дворце срочно понадобится ее помощь. Я несколько удивился, но вскоре выкинул это из головы. От узелка, о котором шла речь, исходил сильный пряный запах каких-то вечнозеленых растений или смолы. Выглядел он достаточно безобидно.

Куда больше встревожил меня разговор с носильщиками. Пока они готовили носилки, собираясь отнести их во дворец, мы перекинулись несколькими словами. Перед этим я проводил их в нижние комнаты, где бы они могли немного согреться, и позаботился, чтобы им подали напиться и принесли наргиле, пока они будут дожидаться Айвы. И теперь мне страшно не хотелось снова выгонять их из дома.

Решив начать издалека, я сказал:

— Как это мило со стороны Айвы, что она решила заехать проведать мою госпожу сразу же, как вернулась из Магнезии. Наверное, она приехала накануне, не так ли?

Старший среди носильщиков был грек, косматые брови которого срослись на переносице, а низкий тяжелый лоб вместе со сломанным носом придавал лицу довольно зверское выражение. В ответ на мои слова он только недоуменно покачал головой:

— Вовсе нет. Повитуха вот уже две, а то и три недели, как в городе. Похоже, она постаралась держать свое возвращение в тайне, однако успела за это время принять парочку близнецов — машалла! — а кроме них еще несколько других. И все здоровенькие, крепкие ребята, да благословит их Аллах! И еще вдобавок избавила одного из своих пациентов от лихорадки, а другого — от боли в костях. Эх, вот если б она еще заодно избавила б и меня от этих проклятых носилок! — Парень напряг мускулы, так что они вздулись буграми, и захохотал.

Само собой, я удивился, однако пока не знал, чем эти сведения могут мне помочь. Помявшись немного, я все-таки заставил носильщиков прервать их отдых и вернуться к своим обязанностям. Недовольно ворча, они выбрались во двор, вскинули на плечи тяжелый паланкин и, увязая по щиколотку в грязи, двинулись обратно во дворец. Очень скоро плотная стена тумана скрыла их от моих глаз.

Какое-то время я еще стоял, тупо глядя им вслед и гадая, что же, черт возьми, происходит. Все это казалось мне на редкость странным. Во-первых, почему повитуха вдруг сорвалась с места, хотя до родов Сафии оставалось еще довольно много времени, и зачем-то вернулась в Константинополь? Клянусь святым Марком — или уж не знаю, кого там следует поминать в подобных случаях (похоже, я стал понемногу забывать такие вещи), — все это весьма странно, учитывая, что на свет как-никак должен был появиться наследник престола.

Еще сильнее тревожил меня тот факт, что повитуха, похоже, все это время старательно избегала нас, видимо, не желая, чтобы весть о ее возвращении дошла до наших ушей. И хотя находиться возле моей госпожи — в конце концов, в ее жилах текла королевская кровь! — было первейшей обязанностью Айвы, она тем не менее предпочла заниматься другими пациентами. Судя по всему, повитуха намеренно старалась держаться подальше от моей госпожи до тех пор… Я задумался. Скорее всего, до тех пор, пока кто-то из ее информаторов не даст ей знать о том, что младенец Эсмилькан благополучно появился на свет. По каким-то своим причинам Айве страшно не хотелось принимать этого малыша. Но почему? Или она боялась, что младенец снова умрет у нее на руках?

К тому времени как я снова вернулся в жарко натопленную комнату, мне еще так и не удалось разгадать большую часть мучивших меня загадок: как же все-таки случилось, что повитуха вернулась в столицу, если было известно, что ребенок Сафии появится на свет не раньше наступления весны? И это не давало мне покоя.

— А как там Сафия? Как она себя чувствует? — Видимо, решив, что непосредственная опасность больше не угрожает ее драгоценной гостье, моя госпожа вновь приступила к расспросам. — Молю Аллаха, чтобы у нее все было хорошо. И чтобы ее малыш не родился преждевременно из-за того, что ты уехала, не дождавшись родов. Нет, нет, Аллах не допустит этого!

— Сафия чувствует себя хорошо.

— Слава небесам! А ребенок?

— И ребенок тоже, во всяком случае, пока я была там. Но заслуги его матери тут нет.

— Что ты имеешь в виду?

Я протянул узелок, принесенный из носилок его владелице, и Айва одним цепким движением выхватила его у меня из рук. Трясущимися пальцами — наверное, виновата в этом была слабость, но, честно говоря, уж очень это смахивало на алчность, — она распустила узелок шнурка. Казалось, она не слышала вопроса моей госпожи. Во всяком случае, ответила она на него не раньше, чем вытащила из узелка золотистый сахарный шарик и сунула его в рот, предварительно проглотив последний кусок плова.

— Я имею в виду, — неразборчиво прошамкала Айва, — что не задержалась в Магнезии ни на минуту, после того как Сафия попросила меня избавить ее от моего присутствия.

Услышав это, моя госпожа побледнела до синевы. Теперь она выглядела ничуть не лучше, чем сама Айва в начале этого разговора. Принимая во внимание ее обычный цветущий вид, это стало особенно заметным. В отличие от Айвы, физиономия которой всегда отличалась нездоровой бледностью, моя госпожа даже во время беременности сияла красотой и свежестью.

— Ты ведь не хочешь сказать…

— Хочу. — Повитуха, не переставая жевать, скривилась, словно проглотила какую-то гадость, и невозмутимо продолжала: — «Я не собираюсь его рожать! — сказала Прекраснейшая. — Он так и не женился на мне! Я до сих пор не считаюсь его официальной женой. А я поклялась, что не дам жизнь принцу, пока не стану его супругой!»

— И вы, госпожа, отказались…

— Естественно, отказалась! — фыркнула Айва.

— Не примите мои слова за обиду, госпожа. Я вовсе не имела в виду, что вы решились бы взять такой грех на душу. Это же преступление!

Тусклый взгляд, который повитуха бросила на мою госпожу и свою пациентку, не выражал ничего. Пожав плечами, она сунула в рот еще одну конфету. Мне показалось, что она пытается таким образом выгадать время. Или смягчить то, что собиралась сказать.

— За мою долгую практику мне довелось вычистить немало женских утроб, — буркнула она. — Так что не воображайте, что я не знаю, как это делать. И не надо делать возмущенное лицо, ваше высочество. Не думаю, что это грех, когда какая-нибудь бедная женщина, у которой и так дома полно голодных ртов, просит меня помочь. Что же тогда говорить о том, когда я смотрю на какую-нибудь бедняжку и точно знаю, что новая беременность ее убьет? Правда, когда очередной богатей сулит мне тугой кошелек, чтобы я почистила несчастную рабыню, которой он сделал ребенка, — просто потому, что не хочет лишних хлопот, — что ж, тогда я отказываюсь. А в этом случае — Аллах свидетель! — я бы не сделала этого ни за какие деньги. Убить наследника трона?! Единственного ребенка Сафии?! Нет, я еще не сошла с ума. Поэтому я отказалась наотрез.

И повитуха бросила на мою госпожу через стол выразительный взгляд. В нем читался открытый вызов.

— У меня тоже есть свои принципы, госпожа.

— Конечно, конечно, Айва. — Эсмилькан поспешно изобразила на лице улыбку. Видимо, сообразив, что погорячилась, моя госпожа решила задобрить повитуху.

— «Тогда для чего, ты думаешь, я терплю тебя здесь? — крикнула она мне. Мне, своей Айве! — Ну, раз ты не хочешь мне помочь, тогда я найду кого-нибудь еще!» — Представьте себе, так она и сделала. Отыскала каких-то знахарок и принялась пить их снадобья. Конечно, они не помогли. У нее только желудок расстроился, а так все осталось по-прежнему — ни капельки крови, ничего! Так ей и не удалось сбросить плод. А что я говорила? Да разве там найдешь хорошую знахарку, в этакой-то глухой провинции!

— Так ей не удалось избавиться от ребенка?

— Нет. И вот что я вам скажу: у Прекраснейшей нет ни малейшего шанса! Ха! Может быть, впервые в жизни у Софии Баффо нет выбора.

— На все воля Аллаха.

— Да. И вот это-то больше всего и бесит ее. — Тонкая улыбка заиграла на бледных губах повитухи. А выражение лица, несмотря на все съеденные ею сладости, стало на редкость кислым. — В любом случае, дело зашло уже достаточно далеко. Теперь даже я со всем своим искусством не взялась бы за то, чтобы избавить ее от бремени — слишком опасно. Господи, помилуй, да ведь у нее уже округлился живот! — Айва сунула в рот очередную конфету, придирчиво оглядев ее перед этим, словно опасаясь, что заодно живот раздует и у нее.

— Но мой брат! Он не может же не знать об этом, верно?

— О, естественно, ему известно, что она в положении.

— Но что она скажет ему, если потеряет ребенка?

— Выкидыш, вот и все. Обычное дело. Такое часто случается, разве нет? — Айва, передразнивая Сафию, невозмутимо дернула плечиком.

— Неужели Мурад охладел к ней теперь, когда она утратила свою прежнюю привлекательность? Она ведь всегда этого опасалась.

— Вовсе нет. Никогда не видела, чтобы мужчина поднимал такой невообразимый шум по поводу рождения своего будущего наследника, как принц, ваш досточтимый брат! Господи, да он по двадцать раз на дню благодарит небеса за то, что они послали ему надежду, а сколько денег он тратит на эту свою новую мечеть, чтобы построить ее к сроку! Я уж не говорю о том, что он засыпал Сафию подарками, слагает в ее честь стихи…

— Итак, вы отказались помочь ей сбросить плод, и Сафия отослала вас прочь? — перебила повитуху Эсмилькан.

— Да. Так оно и было.

— Но, наверное, была еще и другая причина?

— Поскольку ваш собственный ребенок, ваше высочество, до сих пор еще не появился на свет, она сказала, что хочет, чтобы я была с вами до этого срока. Мне было приказано — …да, да, приказано! — ходить за вами. «У меня еще в запасе масса времени, — сказала Сафия. — По меньшей мере несколько месяцев. Так что ты поможешь принцессе разрешиться от бремени, а потом успеешь вернуться ко мне. Ну, а на тот случай, если ты не захочешь вернуться… что ж, таких искусных повитух, как ты, я найду и здесь. Так что со мной все будет в порядке».

— Искусных… — презрительно продолжала Айва. — Что же их хваленое искусство не смогло помочь ей вытравить плод? Хороши повитухи! Можно только гадать, как они со всем своим искусством помогут ей благополучно родить!

Эсмилькан принялась расхваливать искусство Айвы, стараясь задобрить повитуху и успокоить ее задетую гордость.

— Я так благодарна, что вы приехали сюда, да еще в это ужасное время года. И все только ради того, чтобы позаботиться обо мне.

Повитуха снова скорчила кислую гримасу — одну из тех, на которые была удивительная мастерица, будто желая сказать: «Рано еще меня благодарить. Подождите, пока будет за что!» После чего с усталым видом откинулась на подушки и даже закрыла глаза, словно слабость заставила ее погрузиться в сон.

Эсмилькан и подумать не могла о том, чтобы потревожить покой своей гостьи. Как всегда, когда ее терзали сомнения, моя госпожа жадно накинулась на еду. Отведав все, что стояло перед ней на столе, она внезапно вознамерилась попробовать те конфеты, что еще оставались в узелке Айвы. Ничего подобного она до сих пор не ела — во всяком случае, у нас на кухне таких не делали.

Она как раз поднесла лакомый кусочек к губам, когда Айва, открыв глаза, метнулась к ней и резким движением выбила конфету у нее из рук.

— Госпожа моя, вы не должны! — воскликнула повитуха, после чего принялась с раболепным видом извиняться. — Эти конфеты… без сомнения, весьма полезные для… кхм… некоторых, чрезвычайно вредны для женщин в вашем положении.

— Понятно, — слабым голосом прошептала Эсмилькан. При мысли о том, как близка она была к тому, чтобы причинить вред своему еще неродившемуся ребенку, лицо ее посерело от страха.

Словно оправдываясь или опасаясь, что моя госпожа заподозрит ее в стремлении скрыть что-то от нее, повитуха неожиданно переключилась на самое, может быть, безвредное в мире существо — на меня — и принялась сбивчиво уверять:

— Вот евнуху они понравятся. Я их всегда готовлю для евнухов.

После этого разговор перешел на другое. Вскоре прибыли пожитки Айвы.

— О Аллах, они забыли положить мои лучшие наряды… И большинство моих лекарственных снадобий тоже! — причитала, тяжело вздыхая, Айва. — Придется ехать за ними самой.

— Но не сегодня же! — вмешалась Эсмилькан. — Сегодня вам и так пришлось тяжело, так что давайте отложим это до утра. Мой дом — ваш дом. По законам Аллаха все, что мое, — отныне ваше.

— Да, конечно, это может подождать, — согласилась повитуха.

И обе женщины принялись обсуждать, что можно сделать, чтобы устроить Айву со всеми возможными удобствами, и поскорее, иначе можно не успеть к полудню, когда придет время обычной молитвы. Первым делом созвали служанок и велели им убрать все, что еще оставалось на столе. Девушки торопливо унесли блюдо с пловом, чтобы, как они всегда это делали, без помех доесть на кухне то, что еще от него оставалось. Узелок Айвы, единственная незнакомая вещь в комнате, предстояло убрать мне.

Не знаю уж, по какой причине, но большую часть содержимого узелка повитуха съела самолично. Правда, внутри, в складках зеленой с золотом ткани, еще оставалось несколько достаточно приличных кусочков. Из чистого любопытства — к тому же я успел изрядно проголодаться, поскольку приезд Айвы нарушил привычный распорядок дня и я не успел поесть, — я лизнул палец и украдкой сунул в рот несколько крошек. Притом я ведь собственными ушами слышал, как старуха сама говорила — разве нет? — что эта штука особенно полезна для евнухов.

— О Аллах!

Я принялся плеваться, как одержимый, а потом отшвырнул узелок, словно он жег мне руки.

— Господи помилуй! — громко ахнул я, даже не сообразив, что сделал это на своем родном языке.

Внутри шарика, под слоем сахара и сиропа из каких-то душистых трав, я почувствовал хорошо знакомый мне чуть едкий, сладковатый привкус. Голод, нетерпение и мое любопытство помогли мне раскрыть эту тайну. Все внутри меня разом перевернулось: в моей памяти вкус этот был слишком тесно связан с безуспешной попыткой погрузить меня в сон, перед тем как нож лекаря лишил меня не только того, что положено мужчине, но и моей прежней жизни. Я дрожал всем телом. Перед моим внутренним взором вновь встал крохотный, полутемный домишко в Пера, где мне впервые довелось почувствовать у себя во рту этот вкус.

Конфеты вместо начинки были наполнены чистым, концентрированным опием — самым чистым, который только может быть, без каких-либо примесей, в отличие от того, что обычно добавляли в курильницы.

По моим расчетам, повитуха приняла вполне достаточно этого зелья, чтобы проспать без сновидений не одну, а тысячу и одну ночь.

XVIII

Когда и этот, третий, ребенок принцессы, мальчик, родился, умер и был похоронен и всё в один безрадостный зимний день, я начал серьезно опасаться за рассудок моей госпожи. Айва, безвылазно просидев возле Эсмилькан все три недели, пока та приходила в себя, отбыла в Магнезию. Не могу сказать, что я так уж расстроился, когда она убралась, поскольку после того случая я еще по меньшей мере пару раз поймал ее на том, что она жует свои проклятые конфеты, а потом долго сидит с отсутствующим видом. Но я был в отчаянии, наблюдая, как моя госпожа все больше сползает за грань безумия, а у меня не было ни малейшей надежды удержать ее от этого. Сейчас я готов был решиться на что угодно, лишь бы не чувствовать себя таким беспомощным и одиноким.

Однако после того, как повитуха, забрав все свои пожитки, исчезла из нашего дома, все разом изменилось. И, как ни странно, к лучшему. Я бы начал подозревать, что она травит мою госпожу каким-то медленно действующим ядом, если бы задолго до этого не взял себе за правило предварительно пробовать все, что ест или пьет Эсмилькан. А та сама была не в силах объяснить, почему ей внезапно стало лучше.

— Должно быть, я все-таки поправилась. Нужно ехать, — проговорила она, хлопнув в ладоши. Руки у нее все еще слегка дрожали.

— Простите, госпожа?

Я просто глазам своим не поверил, увидев ее такой веселой. Не стану говорить, что я подумал тогда. Я сам себя презирал за подобные мысли. Никогда в жизни я еще не замечал, чтобы ее глаза так ярко сияли — с того самого дня, когда увидел Эсмилькан в первый раз, а было это незадолго до ее замужества.

— Я тоже должна ехать в Магнезию.

— Помилуй, Аллах, госпожа! В таком состоянии?! — Хотя, если признаться, она выглядела совершенно здоровой, но я напомнил себе, что это, вполне возможно, результат лихорадки. В любом случае думать сейчас о подобном путешествии было бы совершеннейшим безумием.

Но прежде, чем я снова принялся возражать, Эсмилькан произнесла слова, от которых у меня язык присох к небу.

— Мое положение? Не вижу ничего особенного в моем положении, ведь детей-то у меня нет. И потом, разве не ты сам говорил мне, что мой супруг сейчас в Магнезии?

— Да… кажется. Думаю, так и есть. — Действительно, я говорил это, когда получил письмо, но тогда моя госпожа, казалось, вообще не могла припомнить, кто такой Соколли-паша и какое он имеет к ней отношение. А поскольку она сама об этом не помнила, то я, в свою очередь, не счел нужным ей напоминать.

— У меня не было никаких причин вспоминать об этом, — продолжала Эсмилькан, словно прочитав мои мысли, — до того, как мой малыш… упокой Аллах его невинную душу… Тогда я считала, что мой долг — оставаться здесь, чтобы не повредить его драгоценному здоровью. — Эсмилькан нетерпеливо смахнула с ресниц слезинку, видимо, устыдившись приступа слабости. — Но сейчас… сейчас я отчетливо помню, как ты говорил об этом.

— Да, действительно, господин сейчас в Магнезии. Он вместе с нашим повелителем и господином, вашим братом, занят тем, что собирает войска и подтягивает дополнительные силы к западным границам империи, в Босдаге. Позже он поведет их на север, где встретится с главными силами, которыми командует ваш дед. После чего они собираются предпринять летом еще одну кампанию против Венгрии и Австрии.

— Вот видишь? Стало быть, я должна немедленно ехать к нему.

— Но, госпожа, нужно ли это? Ведь ваш господин так занят, да и вы сами…

— Да, но он будет занят еще сильнее, когда двинется на север. Как ты думаешь, сколько дней он сможет провести в Константинополе?

— Два… может, три. Вы же сами знаете, как это бывает.

— Конечно, знаю. И не пытайся заморочить мне голову, Абдулла. Я ведь не дурочка. Не забывай, как давно я уже стала женой Соколли-паши. Он пробудет тут от силы день, а не два и не три. Он ведь сам дал знать, что не имеет права покидать своих людей даже ради «собственного удовольствия, особенно в то время, когда их впереди ждет жестокая битва». Что, если в эту единственную ночь, которую он сможет подарить мне, я вдруг окажусь нечистой[11]? О Аллах! Абдулла, тогда я и близко не смогу к нему подойти! Неужели ты сам не понимаешь? Это значит, что я вообще не увижу его — да простит меня Аллах! — не увижу, может быть, восемь, а то и девять месяцев! Просто не знаю, как переживу это время, если меня не станет поддерживать надежда о том, что у меня, возможно, будет ребенок.

Она сжала мои руки с отчаянием, которое я угадал. Эсмилькан совсем недавно потеряла дитя, и ее волнение было так понятно!

— Если мне удастся провести с ним в Магнезии хотя бы одну только неделю, я бы сделала все возможное, чтобы снова понести — а там будь, что будет. На все воля Аллаха.

— Но, госпожа, насколько я знаю, он очень занят. Ему поручили собрать армию.

— Конечно. Но он не откажет мне. Не сможет, раз уж я проделала весь этот долгий путь ради того, чтобы быть с ним. А когда ты расскажешь ему…

— Но это будет тяжелое путешествие. Возможно, добравшись до мужа, вы просто будете не в силах…

— Но мне придется путешествовать морем, а не сушей. Вспомни, как всегда радовалась этому Сафия. Плыть морем гораздо менее утомительно, чем ехать по суше, не так ли? — Эсмилькан сердито выдернула свою руку — она отлично знала, как это всегда действует на меня, — и надула губы, словно обиженный ребенок. Я только вздохнул, молча признав свое поражение. Случись, что сейчас она попыталась бы забраться в постель ко мне, у меня бы не было никаких шансов.

— И потом, — продолжала Эсмилькан, — что значат любые неудобства по сравнению с надеждой зачать ребенка, который, если будет на то воля Аллаха, все-таки останется жить!

— Айва уехала. Стало быть, во время путешествия придется обойтись без ее услуг, — припомнив сладковатый привкус опия на своем языке, я слегка усомнился в том, что потеря слишком велика. Судя по всему, моя госпожа тоже ничуть не расстроилась по этому поводу.

— Ну, мы вполне еще сможем нагнать ее, если ты не станешь копаться со сборами. А если и нет, то к тому времени, как мы — если будет на то воля Аллаха — доберемся до моего супруга, она уже будет там. И сможет снабдить меня каким-нибудь из своих снадобий, чтобы помочь мне зачать в те несколько ночей, что мы будем вместе.

— Но, госпожа, ваши обычные недомогания еще не закончились. — Честно говоря, я опасался за ее здоровье. Хрупкое, миниатюрное тело моей госпожи было истерзано родами. Слабость ее просто бросалась в глаза. По моему мнению, больше всего сейчас она нуждалась в отдыхе. Но, однако, нельзя было отрицать, что сама мысль о своем несчастье — с которым в моей собственной жизни могло сравниться лишь одно, — не столько лишила ее сил, сколько, казалось, вдохнула в нее новые. Наверное, потому, что с самого детства жизнь приучила ее искать в своих бедах какой-то таинственный, но важный смысл, в то время как мое собственное несчастье, напротив, лишило мою жизнь вообще какого-либо смысла.

— К тому времени, как мы доберемся туда, все уже закончится. А уж если ты и дальше будешь тянуть да копаться с отъездом, так и подавно.

На том мои возражения и закончились. А когда после краткой разведки, которую я произвел на пристани, мне удалось подыскать новые, я обнаружил, что моя госпожа к тому времени сделала то же самое. Судя по всему, она намеревалась твердо стоять на своем.

— Золотой Рог просто забит кораблями, и это мне не нравится. Зловещая картина, — начал я. — Капудан-паша вместе с Пиали собрал огромный флот и готов выйти в море, чтобы сразиться с неверными. С кем точно, пока неизвестно. Мне удалось насчитать восемьдесят галеонов, пока я стоял на пристани. Подойдите к окну и убедитесь собственными глазами, госпожа.

В лице Эсмилькан ничего не изменилось. С равнодушным видом она обратила взгляд в сторону затянутого кружевными портьерами окна, куда я указывал, и молча передернула плечами.

— Аллах свидетель, — продолжал настаивать я. — Когда вся эта армада выйдет в море, там и клочка свободного не останется. Держу пари, в гавани нет ни одного свободного корабля.

— Но ведь все эти корабли принадлежат моему деду. Разве ты забыл об этом, Абдулла? Чего же нам бояться? К тому же мы собираемся плыть только до Измира, стало быть, на протяжении всего плавания будем держаться вблизи берегов Турции. А Пиали-паша отправляется к каким-то далеким землям. Думаю, тебе это хорошо известно.

— Может быть, вы и правы, госпожа. До меня доходили слухи, что они намереваются начать осаду Мальты, этого осиного гнезда рыцарей-иоаннитов, чтобы наказать их за пиратские вылазки, в результате которых турки успели потерять множество своих кораблей.

Я решил промолчать о том, какую бурю чувств в моей собственной душе вызвало то, что мне удалось разнюхать во время моей краткой разведки: даже став турком, в глубине души я продолжал оставаться мальтийским рыцарем, что, без сомнения, можно было считать заслугой Софии Баффо. Мое нынешнее унылое существование, похоже, стало понемногу обретать некий смысл.

— В прошлом году бастионы Мальты заставили их убраться восвояси, — продолжал я развивать заранее обдуманный план. — Вот так-то. И я сейчас не слишком удивился бы, узнав, что Пиали-паша собирается повторить свою прошлогоднюю попытку, собрав дополнительные силы и воспользовавшись тем, что погода нынче лучше, чем тогда.

— Ну вот, ты же сам видишь! Стало быть, галеоны Пиали-паши и его планы никак не смогут нам помешать, — обрадовалась Эсмилькан. — И потом, пока тебя не было, я все хорошенько обдумала.

— И что, госпожа?

— Мой брат и Сафия — оба в Магнезии, так же, как и мой господин и супруг. Естественно, я могу рассчитывать на их гостеприимство, так что мне не будет нужды терпеть все неудобства жизни в военном лагере. А после того как мой муж отправится выполнять свой долг, я могу побыть с Сафией до того времени, как она родит — да будет на то воля Аллаха! — а заодно помогу ей оправиться от родов.

Да, в унынии подумал я, пока меня не было, моя госпожа явно не теряла времени зря: за какие-то несколько часов она нашла еще несколько причин, по которым ей следует ехать, и притом немедленно. А я не только не нашел новых доводов, чтобы отговорить ее от этой затеи, но и сам еще невольно дал ей дополнительные козыри, упомянув о грозном флоте Пиали-паши. В отличие от меня, присутствие военных кораблей нисколько не пугало Эсмилькан. Что же до меня… Тот невольный страх, что я сейчас испытывал в душе, то ощущение, когда сердце уходит в пятки, а каждый нерв, казалось, дрожит от возбуждения, вполне вероятно, были всего лишь отголосками моей прежней жизни, от которых я до сих пор был бессилен избавиться. Один вид корабля с турецким полумесяцем превращал меня в дрожащую тварь — и не важно, где он в этот момент резал волны.

Как бы там ни было, весь этот составленный Эсмилькан грандиозный план отвлек ее от грустных мыслей, наполнил новой надеждой и новыми силами, вытеснив из сердца грусть и чувство потери. Конечно, не в моих силах было подарить ей ребенка, зато я мог помочь ей в этом. Я ругал себя последними словами. Какой же я дурак, что надеялся отговорить ее от поездки!

— Абдулла, ты напрасно теряешь время. Ступай в гавань и подыщи для нас подходящее судно. Все решено: я еду в Магнезию.

Итак, я повернулся и снова отправился к докам.

XIX

Меня и без того тянуло туда, точно магнитом. Наверное, виной всему была ностальгия. Четыре долгих года я изо всех сил старался избегать даже краем глаза смотреть на море, избегал его знакомого с детства запаха — так пьяница, решив бросить пить, до смерти боится даже бросить взгляд в сторону вожделенной бутылки. Но теперь, один раз вдохнув полной грудью свежий соленый бриз, я почувствовал, что погиб.

Сколько раз я вот так же шагал к гавани вместе с моим дядюшкой Джакопо?

Но как все-таки переправить мою госпожу в Магнезию? Задача эта, пока я смотрел на море, казалась мне все более невыполнимой. Повинуясь приказу грозного Пиали-паши, каждое судно, которое могло держаться на воде, поспешило присоединиться к его флоту. Даже юркие «скифы», на которых обычно подвозили в столицу припасы, и тяжелые, с плоским днищем паромы, не говоря уже о других, которые казались мне подходящими для этой цели, — все они сейчас щетинились пушками, готовые в любую минуту ринуться в бой по приказу своего адмирала.

Как и все женщины ее положения, моя госпожа в свое время обзавелась аккуратным маленьким каиком[12], чтобы в хорошую погоду кататься на нем по Босфору. Пользовалась она им нечасто — еще ребенком, оказавшись на воде, Эсмилькан страдала приступами морской болезни. Так что теперь, вместо того чтобы искать корабль, который мог бы доставить нас в Магнезию, я внезапно оказался завален предложениями ссудить на время наш каик для перевозки продовольствия и военных припасов. Причем деньги всякий раз сулили такие, что у меня просто голова шла кругом. Счастье еще, что со мной не было Эсмилькан, иначе она с фанатичным упорством начала бы убеждать меня согласиться. Все-таки в обычае турков держать своих женщин в гаремах есть и своя положительная сторона, усмехнулся я.

Поэтому я решительно отверг и все подобные предложения. Не требовалось обладать таким уж богатым воображением, чтобы понять, во что превратится наш каик после одного-единственного плавания, если его трюм будет забит ружьями или мешками с мукой. Я даже зажмурился от ужаса, мысленно представив его инкрустированные перламутром деревянные панели и бархатные подушки, перепачканные ружейным маслом, и отказался наотрез. Однако это не помогло мне решить мучивший меня вопрос: где все-таки взять судно, которое могло бы отвезти нас в Магнезию, поскольку крохотный каик, несмотря на всю свою красоту, решительно не подходил для этой цели.

Вот уже второй раз за сегодняшний день я спустился к воде, но на этот раз меня манило к себе не только море, но и жажда, а неподалеку мне удалось заприметить запотевшие стаканы с мятным йогуртом. Завидев меня, торговец едва ли не вырвал опустевший стакан из рук последнего клиента, чтобы поскорее налить мне йогурта, когда тот, обернувшись, вдруг неожиданно обратился ко мне.

— Похоже, в ближайшие день-два вам вряд ли удастся промочить горло? — шутливо подмигнул он.

— Что поделаешь, Рамадан[13], — кивнул я, не зная, что еще сказать по этому поводу. Его шутовское подмигивание как-то плохо вязалось с наступавшим вскоре праздником Рамадана, к которому турки привыкли относиться с благоговением. Впрочем, возможно, у бедняги просто тик, успокоил я себя.

— Да, — задумчиво промычал человек в ответ, словно желая сказать: «Сами его придумали, вот теперь и мучайтесь», и так же задумчиво повторил: — Да, Рамадан.

Не столько разглядывая копившиеся у пристани суда, сколько загипнотизированные неумолчным рокотом моря, мы вдруг почувствовали, что нас неудержимо тянет поговорить. Но стоило нам только вступить в разговор, как таинственное очарование развеялось без следа.

Язык, на котором мы говорили, представлял собой что-то вроде патуа, которым пользуются торговцы. Мой неожиданный собеседник, казалось, нисколько не удивился, что я, евнух, кастрат, свободно владею этим жаргоном, в котором, будто в крови какого-нибудь бастарда, смешались все языки, какие только в ходу в средиземноморских портах, — турецкий, арабский, греческий и, конечно, итальянский. Возможно, изрядно потолкавшись на верфях Оттоманской империи, он со временем решил, что этот говор стал тут чем-то вроде государственного языка.

Вскоре его манера прибегать к итальянскому каждый раз, когда он не мог отыскать подходящее слово, подсказало мне, что мой собеседник, скорее всего, родом откуда-то из тех мест, где этим патуа владеют как родным. А присущая только жителям Лигурии привычка к легкому пришепетыванию и проглатыванию согласных помогла мне безошибочно угадать его родину. Незнакомец почти наверняка был родом из Генуи. Даже теперь я не мог без сердечной муки слушать, как он растягивает гласные. Но не тоска по навеки утраченной родине сейчас терзала меня. Именно так, с мяукающим акцентом, говорил человек, навеки лишивший меня мужского достоинства и прежней, бесконечно милой мне жизни, ренегат-генуэзец, с какой-то утонченной иронией принявший имя Салах-эд-Дин. Впрочем, мое чувство имело и более глубокие корни: семья, к которой я некогда принадлежал, с присущей всем венецианцам страстностью ненавидела жителей этого города, видя в Генуе извечного врага и соперника родной Венеции.

Сделав над собой усилие, я постарался в корне задавить в себе неприязнь к этому совершенно незнакомому мне человеку. Я страшно боялся, что кто-то узнает, кем я был в своей прежней жизни. Но дело было не только в этом. Как ни странно, но человека этого, казалось, нисколько не коробило то, что я евнух, — в отличие от многих других его соплеменников. Впрочем, возможно, он пробыл тут недостаточно долго, чтобы научиться узнавать о роде занятий человека по тому, как тот был одет.

Погрузившись в эти мысли, я едва не пропустил мимо ушей его имя — Джустиниани — и поэтому не сразу понял, что на самом деле он вовсе не генуэзец. Мой собеседник оказался родом с острова Хиос, который еще со времен походов Мухаммеда Фатиха, превратился в своего рода восточный аванпост, единственный из всех, что все еще находился под властью этого города, хотя между ним и моей навеки утраченной родиной лежала вся Италия. Итальянцы, уроженцы острова Хиос, традиционно получают имя Джустиниани, и при этом вовсе не важно, ведут ли они свой род от первых переселенцев. Честно говоря, я был не слишком уверен, что имя Джустиниани, хотя и звучит на римский лад, на самом деле имеет какое-то отношение к жителям Вечного Города. Как бы там ни было, обосновавшись на Хиосе и занявшись торговлей, жители острова зажили одной большой семьей, постепенно превратившись в силу, с которой соседи вынуждены были считаться.

В свое время я даже испытывал к ним нечто вроде симпатии.

— Через день-два он и наступит, ваш Рамадан, — продолжал мой собеседник. — Для нас, христиан, это просто напасть: целый месяц работа будет стоять, и никто даже палец о палец не ударит. Бесполезно пытаться уговорить кого-то хоть что-то сделать. Разве что эти проклятые пушки примутся палить всякую ночь. — И он снова подмигнул.

Но тут мое сердце вдруг забилось часто-часто… В голове у меня мелькнула пока еще неясная мысль. Ведь по сути дела, Хиос не может считаться иноземным портом: в конце концов, от него рукой подать до Измира, куда мы и стремимся попасть. А что, если этот человек тоже слоняется по берегу не просто так?… Вдруг он ищет работу?

Не откладывая дела в долгий ящик, я тут же посвятил его в свои заботы.

— Стало быть, вам нужен корабль. — Он ухмыльнулся, и в его ухе качнулась золотая серьга.

— Только туда. Естественно, с капитаном и лоцманом. Это для моей госпожи.

— Очень жаль, приятель. Но я только что забил свою посудину под завязку. Так что, для того чтобы брать пассажиров, да еще всяких важных шишек, места уже не осталось. Скоро снимаюсь с якоря, вот только груз свой дождусь.

Сначала мне показалось, что он просто торгуется, стремясь набить цену. На первый взгляд его судно, «Эпифания», казалась просто находкой. Кивнув в знак того, что понимаю его трудности, а заодно и выразив свое разочарование, я снова принялся смотреть на море — что-что, а это зрелище мне никогда не приедалось.

Укрывшись под носом «Эпифании», терпеливо покачивалась на волнах небольшая шлюпка, словно дожидаясь, пока ее загрузят. Судя по всему, она собиралась направиться к стоявшему на якоре французскому галеону. Пристань, отведенная для иноземцев, была настолько невелика, что два судна из трех прибывших в порт не могли отыскать себе места у причала. Любой, кто хоть сколько-нибудь разбирался в морском деле, в настоящее время пребывал на одном из кораблей турецкой эскадры. Это я знал наверняка. Стало быть, эти ребята — новички в морском деле, предположил я, гадая, каким образом им вообще удалось добраться сюда. А главное, как они собираются вернуться во Францию, изумлялся я, разглядывая, как неустойчиво моряки размещают груз на своем хрупком суденышке. При виде их неловкой и неуклюжей возни со снастями просто плакать хотелось. Не выдержав, я на полуслове оборвал вялый разговор — впрочем, он и без того уже зашел в тупик — и, повинуясь какому-то неясному побуждению, помог одному из этих горе-моряков распутать узел. Что меня подвигло на это, сам не знаю, может быть, злость. А может, присущий мне инстинкт моряка.

Вновь вернувшись на то место, где поджидал меня капитан «Эпифании», я сразу же почувствовал произошедшую с ним перемену: от изумления глаза у него вылезли на лоб, а на лице было написано нечто вроде благоговейного восторга. Впрочем, и неудивительно, усмехнулся я про себя: действительно, несколько странно встретить евнуха, умеющего вязать морские узлы. Однако веселье мое очень скоро исчезло. В глубине души я ругал себя за то, что утратил обычную осторожность. Для чего было хвастаться своей сноровкой?! Если тайна моего прошлого выплывет наружу, насколько же более постыдным и безрадостным покажется мне мое настоящее!

Однако в маслянисто-черных, словно спелые оливы глазах хиосца не было и намека на насмешку или презрение.

Внезапно он спохватился и снова пустился в разговор, вслух прикидывая, как избавиться хотя бы от части того груза, который предназначался его соотечественникам. При этом он увлекся до такой степени, что скороговоркой перечислил мне, что именно везет, а заодно и пункты назначения со всеми возможными изменениями маршрута. Все это, если честно, не слишком сильно занимало меня, и встрепенулся я, только услышав его последние слова.

— Да, вот так, дружище. Думаю, если не считать тех специй, что мы везем на Хиос, от всего остального можно избавиться без труда. Так что считайте, судно к вашим услугам. Надеюсь, ваша госпожа не станет возражать, если мы ненадолго завернем на Хиос, чтобы разгрузиться?

— Ну, нам в любом случае пришлось бы зайти туда, не так ли? Ведь Хиос как раз по пути к Измиру.

— Именно так. А как насчет нескольких ящиков и связок ревеня? И мешков с луком и чесноком? Если я оставлю все это на корме, ваша госпожа не будет возражать?

Обсуждать свою госпожу с каким-то незнакомцем, да еще и иноземцем вдобавок — занятие, не слишком подходящее для евнуха. Но я был глубоко благодарен хиосцу за его щедрое предложение и поэтому с жаром принялся расхваливать скромность и кроткий нрав Эсмилькан, заверив его под конец, что ей и в голову не придет расхаживать по его кораблю. Аллах свидетель, скорее всего, он вообще не заметит, что у него на корабле кто-то есть! Примерно в таких же выражениях я мог бы превозносить до небес какого-нибудь смирного домашнего любимца.

И вот, наконец, я на «Эпифании»… Я снова чувствую под ногами палубу корабля, которую море качает с той же тихой любовью, что мать — колыбельку своего первенца.

Прошло не меньше часа, прежде чем удалось окончательно обговорить все детали. Нужно было сделать еще кое-какие приготовления. Я решил, что необходимо непременно сделать на носу небольшой навес, чтобы моя госпожа могла наслаждаться морским путешествием и при этом ничье нескромное любопытство не оскорбляло бы ее стыдливости. И ведь нужно было еще придумать, где разместить ее багаж, спохватился я. И припасы, которые мы возьмем с собой. Капитан засыпал меня вопросами. Скоро ли я пришлю рабочих сделать навес? И как я рассчитываю устроить свою госпожу со всем возможным комфортом, учитывая, что речь как-никак идет о морском корабле?

Когда я наконец сошел на берег, большую часть всех проблем все-таки удалось утрясти. И все время, пока мой язык трудился без устали, я то и дело ловил себя на том, что мысли мои блуждают далеко отсюда. Мягкое покачивание палубы под ногами едва не заставило меня разрыдаться. Море! Море! Я снова дома!

А над заливом, с той стороны, где ослепительно сверкал золотом купол Святой Софии, окруженный острыми шпилями городских минаретов, уже плыли в небо голоса муэдзинов, резкие и печальные, словно крики чаек. Погруженный в свои мысли, я почти не замечал их, как не замечал и чаек, круживших у меня над головой.

Забывшись настолько, что совершенно забыл вознести Аллаху положенные молитвы, я не сразу заметил и то, что ветер подул в другом направлении. Джустиниани, воспользовавшись моей задумчивостью, перешел к обсуждению следующего пункта нашей сделки. И, прежде чем я успел сообразить, что у него на уме, я вдруг вспомнил еще кое-что, благодаря чему прославилась родина итальянца.

Хиос, расположенный, как я уже говорил, практически на пороге Турции и при этом остающийся частью западного христианского мира, являлся чем-то вроде перевалочного пункта, добравшись до которого любой раб получал возможность вновь обрести долгожданную свободу. Ни незабвенный дядюшка Джакопо, ни я сам когда-то не боялись бросать там якорь. Жители Хиоса, помогавшие бывшим рабам вырваться на волю, никогда не оскверняли себя работорговлей. Ни один из турецких кораблей не рискнул бы просто так приблизиться к берегам острова — разве что их бы пригнал туда сильный шторм.

Знал я и другое: ходили упорные слухи, что посланцы хиосцев, рассеянные по всей Оттоманской империи, изо всех сил помогают несчастным рабам благополучно добраться до их благословенного острова. Беглый раб, оказавшись на азиатском берегу, мог зажечь костер, увидев который любой хиосский рыбак тут же бы заработал веслами, чтобы помочь бедняге убраться с турецкой земли еще до рассвета. А на Хиосе раба укрыли бы так, что обнаружить его не смог бы даже посланный специально отряд янычар. Его накормили бы, снабдили европейской одеждой, а потом проводили до самого дома — даже если бы дом этот находился на самом краю земли. За это жителей Хиоса осыпали благодарственными молитвами, призывая на них благословения и Господа Иисуса Христа, и Божьей Матери — это не считая примерно половины того выкупа, который семья каждого беглеца успевала собрать, чтобы вызволить его из неволи.

— Мне позарез нужен помощник, — объявил Джустиниани, ухмыляясь во весь рот.

— Синьор, — ответил я с такой же широкой улыбкой, — не можете же вы, в самом деле, взять помощником евнуха!

Джустиниани нетерпеливо дернул обтянутым кожей плечом. Похоже, я ошибся, и он с самого начала прекрасно знал, кто я такой.

— Почему нет? — фыркнул он. — По крайней мере тогда есть хоть какая-то вероятность, что вы не сгинете в один прекрасный день, как сгинул тот, что был у меня до вас. Удрал с какой-то потаскушкой, едва мы сошли на берег, можете вы себе такое представить? Решил, должно быть, что прелести этой девки слаще, чем морской ветер, надувающий наши паруса. — Глаза капитана лукаво блеснули. — Держу пари, с вами подобных хлопот не будет, не так ли, приятель?

Все это было сказано с таким добродушием, что я не выдержал и рассмеялся.

— Ну, вряд ли я рискну попробовать унести отсюда ноги — при подобных-то обстоятельствах, — хмыкнул я, покачав головой. — Особенно если вспомнить, что Пиали-паша через день-другой словно ураган пронесется над Босфором.

— Конечно нет, — снова подмигнув, согласился Джустиниани.

Теперь до меня наконец дошло, что означает его подмигивание. Я тоже подмигнул ему, давая знак, что все понял. Я внезапно почувствовал невольное возбуждение. Опасность ударила мне в голову, точно вино.

— Во время Рамадана турки обычно бывают менее осторожными.

— Это верно. И к тому же им повсюду мерещатся демоны из преисподней, — подхватил капитан.

Кивнув, я опять подмигнул. Приняв это как знак поощрения, капитан заговорил уже свободнее. Насколько я понял, план его был таков: взяв нас на борт, он собирался выгрузить в Хиосе пряности, потом отвезти мою госпожу в Измир, после чего снова вернуться на Хиос, уже вместе со мной, переодев меня в кожаную куртку и колпак, которые носят итальянские рыбаки.

«А как насчет гульфика? — едва не сорвалось у меня c языка. — Разве у меня когда-нибудь хватит духу обрядиться в итальянское платье с фальшивым гульфиком?!»

Вскоре выяснилось, что в качестве платы за мой побег капитана вполне удовлетворила бы горсть драгоценностей моей госпожи, украсть которые, как он считал, мне не составит ни малейшего труда. Впрочем, надо отдать ему должное: заметив, как я скривился, он тут же отказался от мысли склонить меня к воровству.

— Ладно, бог с ними. Отработаешь на меня три года — и ты снова свободный человек. Идет? Правда, какое-то время тебе надо постараться держаться подальше от этих мест, ну, да мы что-нибудь придумаем. Подумай сам — свобода, настоящая мужская работа да еще впереди неплохой шанс унаследовать и сам этот корабль со всем, что есть у него на борту — ведь сына-то у меня нет, и на берегу меня ждут только жена и дочери…

«А меня — моя госпожа…» — спохватился я, неимоверным усилием воли подавив тоску, которая всколыхнулась в моей душе при этих словах.

Было уже совсем темно, когда мы, пожав на прощание руки, расстались. Это рукопожатие скрепило не только заключенную нами сделку и его обещание благополучно доставить мою госпожу, ее слуг, служанок, рабов и все ее вещи в Измир, но и нашу внезапную дружбу.

Что же касается того, другого его предложения, я предпочел пока отмалчиваться.

— Там видно будет, — уклончиво ответил я. — Я подумаю.

XX

— Ради всего святого, кто она, твоя госпожа? — воскликнул Джустиниани, когда я сказал, что нанимаю его судно для надобностей моей госпожи.

И хотя я ничего не сказал, каким-то образом он узнал правду — а может, просто догадался. Это стало ясно из последующих событий. Однако в то время единственным моим ответом была типичная для всех евнухов вежливая, безразличная улыбка. Я не хотел говорить ему, кому служил, — это была моя тайна. И поскольку это вдобавок отвечало желаниям самой Эсмилькан, мне доставляло особое удовольствие упорно молчать в ответ на его расспросы.

Наиболее неожиданное из моих приобретений за эту сумасшедшую неделю сборов в поездку, как позже выяснилось, оказалось счастливой находкой. Вынужденный до одури спорить с плотниками и обойщиками, привратниками и поставщиками, я как-то раз случайно набрел на одного турецкого моряка. У него была крохотная лавчонка, притулившаяся в самом углу склада, где хранилось зерно.

Конечно, все, что я увидел там, было мне абсолютно не нужно. Но между коленями этого турка, обтянутых старыми штанинами, где одна заплата налезала на другую, я увидел нечто такое, что приковало к себе мое внимание — серебряное распятие, четки из стеклянных бусин явно из Мурано, деревянную чашу для питья, коробочку для рукоделия с иголками и наперстками и какую-то старую книгу в кожаном переплете. Все это наверняка досталось ему в наследство от какого-то иноземного моряка. Точно такой же набор барахла брал с собой и мой дядюшка, отправляясь в плавание, хотя, конечно, когда он отправился к праотцам, вряд ли кому-то из тех, кто нашел его тело, могло прийти в голову позариться на его добро.

Естественно, книгу я купил для себя. Это был своего рода жест отчаяния и в то же время освобождения, знак того, что я вновь обрел свой родной язык, отечество и свою прежнюю жизнь, что мне удалось это сделать даже в лихорадке сборов, когда я из кожи вон лез, стараясь устроить будущее своей госпожи. И не важно, что моя нынешняя жизнь теперь уже тесно связана с ней. Пока я суетился, занятый другими делами, моя госпожа случайно наткнулась на книгу, которую я забыл, положив ее рядом со свертком вещей, купленных мною по поручению Эсмилькан.

— Абдулла, а это что такое? — удивилась она.

Естественно, я не мог посвятить ее в свой план — мы с Джустиниани украдкой разрабатывали его детали всякий раз, когда встречались тайком. Холодный пот проступил у меня на лбу. Вдруг мне вспомнилось, как я несколько раз обещал выучить ее итальянскому. К тому же и сама она много раз проявляла любопытство. Облегченно вздохнув, я решил, что лучшего объяснения придумать просто невозможно.

Наступило время, которое иначе как священным я бы не смог назвать — новизна впечатлений, вызванная путешествием по морю, стала еще острее благодаря обычному для Рамадана строгому посту. Долгое время до этого и речи быть не могло о том, чтобы Эсмилькан соблюдала пост. Женщина, ожидающая ребенка, пользуется определенными привилегиями, а все последние три года Эсмилькан была беременной почти постоянно. Всегда считалось, что попоститься можно будет и потом, когда она уже не будет в этом положении. А дни поста летели быстро — очень может быть, что скоро она опять окажется беременной. И вот теперь Эсмилькан страстно желала выполнить наконец свой долг.

Все эти годы я постился вместе со всеми остальными домочадцами — возможно, чтобы сделать приятное своей госпоже, которая, к своему отчаянию, была лишена возможности выполнять эту священную для всех правоверных обязанность. На этот раз мы впервые постились с ней вместе. Пост в Рамадан включал в себя полный отказ от еды и питья от рассвета и до заката. Все подмигивания Джустиниани были бессильны заставить меня отказаться от этого. Сам не знаю почему, есть в самом Рамадане что-то, что наполняет вас неким священным безумием, тем более если вы разделяете его с кем-то. В особенности с теми, кого любите.

К тому же во всем нашем плавании чувствовалась какая-то трудно объяснимая неторопливость, даже безмятежность, сродни той, что бывает свойственна только торговым судам, «купцам», хорошо знакомая мне по моей прежней жизни. Мы могли позволить себе роскошь пристать к берегу при первых же признаках морской болезни, готовой сразить мою госпожу или даже просто потому, что ей вдруг вздумалось полюбоваться окрестностями. Якорь обычно бросали незадолго до заката, давая возможность слугам на скорую руку сервировать легкий ужин — чего никогда не было бы, плыви мы в открытом море да еще с полными парусами.

Так что иной раз казалось, что во время плавания мы куда больше времени проводим на берегу, чем в море, хотя, конечно, основной целью нашего плавания по-прежнему оставался Измир. По моему настоянию матросам было приказано передвигаться только по нижней палубе или вдоль обращенной к морю стороны корабля — естественно, в то время, пока я помогал закутанной в свои вуали Эсмилькан спускаться по лестнице. Чтобы не оскорблять ее стыдливости, чаще всего я сам садился на весла, на всякий случай прихватив с собой одну из ее служанок. Но было куда проще — и, конечно, приятнее, — когда мы оставались с ней вдвоем.

Я невольно ловил себя на мысли, что в ее обществе берег Малой Азии выглядел куда привлекательнее, добрее, я бы даже сказал, женственнее, чем он сохранился у меня в памяти. Эсмилькан никогда не купалась в море, как когда-то плескался я еще мальчишкой. Не говоря уже о том, что этому мешала ее стыдливость, но моя госпожа почему-то была непоколебимо убеждена, что сейчас, пока еще не кончились ее месячные недомогания, соленая морская вода каким-то образом могла сделать ее бесплодной.

Проголодавшись, чувствуя себя беззаботно веселыми, как дети, мы с Эсмилькан усаживались рядышком на песок, и я читал о «славных днях Трои» и «белокожей Елене». Словно по велению судьбы, мы мысленно переносились в окрестности Илиона, вдыхали аромат трав, покрывавших его холмы, и в то же время слышали шорох страниц, которые переворачивала моя рука. Мы читали о непоколебимой супружеской верности Пенелопы, о неутолимой ярости, которой пылал Посейдон, окруженный свитой нереид и морских богов, о барабанном бое, с которым рвался в битву сын белокурой Лето.

Поскольку стоял Рамадан, наша жизнь теперь в основном протекала ночью: пока корабль неторопливо шел вперед под парусами, мы спали, а остаток дня постились. Из страха перед пожаром мы старались не зажигать лампу, чтобы читать. Но даже когда смеркалось, Эсмилькан, казалось, все еще никак не могла насытиться — насытиться тем, что составляло мое прошлое. Тем, чем был, в сущности, я сам.

Конечно, я никогда не знал Гомера наизусть, но зато неплохо помнил Данте, за что нужно благодарить моего старого учителя. Само собой, мне бы и в голову не пришло читать ей сцены из «Ада», куда поэт рядом с Иудой Искариотом заодно поместил и Пророка Магомета. Но история Франчески да Римини и ее любви к Паоло, с ее вечно неутоленным желанием, скорее вызывающая слезы сострадания, чем гнев или осуждение, была гораздо более уместной. Или, по крайней мере, казалась мне таковой, если иметь в виду нашу вызванную непрестанным голодом меланхолию. Эсмилькан снова и снова просила меня читать ее, пока и сама не затвердила стихи наизусть.

Как луч бежит на световое тело,

Так нескончаемая благодать

Спешит к любви из горнего предела,

Даря ей то, что та способна взять;

И чем сильнее пыл, в душе зажженный,

Тем большей славой ей дано сиять.

Чем больше сонм, любовью озаренный,

Тем больше в нем любви благой горит,

Как в зеркале, взаимно отраженной[14].

Несмотря на все свои муки, Франческа ни о чем не сожалела и не просила о пощаде. Только одно чувство жило в ее сердце:

Любовь, любить велящая любимым,

Меня к нему так властно привлекла,

Что этот плен ты видишь нерушимым.

Если же голос отказывался мне служить или повинуясь собственному капризу, Эсмилькан читала мне вслух рубаи любимых персидских поэтов.

Растить в душе побег унынья — преступленье,

Пока не прочтена вся книга наслажденья.

Лови же радости и жадно пей вино:

Жизнь коротка, увы! Летят ее мгновенья.

Где высился чертог в далекие года

И проводила дни султанов череда,

Там ныне горлица сидит среди развалин

И плачет жалобно: «Куда, куда, куда?»

Бушуют в келиях, мечетях и церквах,

Надежда в рай войти и перед адом страх.

Лишь у того в душе, кто понял тайну мира,

Сок этих сорных трав весь высох и зачах[15].

Как-то раз вечером, рука об руку с моей госпожой, мы вернулись на судно после долгого дня, который провели, укрывшись в раю Хайяма — он казался нам куда более реальным, чем хлеб, такой свежий, что еще обжигал руки. Это была земля обетованная, затерянная среди голых скал и усеянная сплошным ковром гиацинтов и анемонов, который в сгустившейся темноте мы не столько увидели, сколько угадали благодаря их благоуханию. Этот крохотный мирок, поражавший глаз своей свежей, сочной зеленью, так явно радовался своему пробуждению к жизни после суровой зимы, что я невольно подумал о Пасхе — это тоже было воскрешение. Повинуясь неожиданному порыву, я вдруг заговорил об этом, и говорил, пока слезы не потекли у меня по щекам, и я даже обрадовался, что в сумерках Эсмилькан не может их видеть.

— Что бы подумал об этом ваш дед? — извиняющимся тоном пробормотал я. Нет, это было даже не извинение, а возможность избежать мыслей о несбывшихся надеждах, о радостях, которые теперь уже были мне недоступны: здравый рассудок подсказал, что мне нечего ожидать и не на что надеяться.

— Что ты хочешь сказать? Что значит — что бы сказал ваш дед? — засмеялась Эсмилькан, в шутку ткнув меня локтем под ребра.

— Да только то, что я читаю вам наизусть «Рай», да еще в таких пылких выражениях, которыми пользуются только христиане, описывая свои пиршества, религиозные праздники и верования.

— Ну, так ведь гарем примерно для этого и существует, разве нет? — Наклонившись к земле, Эсмилькан сорвала гиацинт и игривым жестом воткнула его, словно перо, в мой тюрбан.

— О чем это вы, госпожа?

— Да как раз об этом. Гарем — лучшее место для того, чтобы хранить такие вещи у самого сердца. Там, где их не сможет коснуться даже Тень Аллаха. — И она положила свою ладонь на то самое место, где, по ее словам, должны храниться подобные тайны.

В этой почти академической отрешенности чувствовалась иная, не похожая на обычную надежность. Я принял брошенный ею вызов.

— Тень Аллаха… Думаю, этот термин пришел к вам от арабов, из их раскаленных солнцем пустынь, где любая тень считается благословением свыше. Но для нас, кто еще совсем недавно страдал от холода и промозглой сырости зимы, слово «тень» совсем не обязательно так уж благословенно. Моя госпожа, — я снова завладел ее рукой, — боюсь, то, что вы говорите, самая настоящая ересь.

— Ну и что, даже если так? Кто об этом узнает? — Она наклонилась к моему уху так близко, что чуть не ткнулась носом в мою щеку, и зашептала: — Только ты, мой евнух, слуга Аллаха. Посмотри, здесь больше нет ни единой души.

Наступала ночь, а значит, пришло время привести в порядок мой тюрбан, поправить ее вуали и вновь вернуться назад, к остальному миру, нетерпеливо ожидавшему нас. Натягивая вуаль на лицо Эсмилькан, чтобы скрыть его от посторонних взглядов, я позволил своим пальцам ненадолго задержаться на ее лице. Как страстно в эту минуту я мечтал о том, чтобы увидеть изящный изгиб скул моей госпожи, огоньки удовольствия, сверкающие в глазах, когда ночной мрак скрыл от моих глаз ее красоту.

Я чувствовал, что бессилен бороться с собой. Перед тем как отвести глаза, я наклонился и осторожно коснулся губами ямочки на ее щеке. Не сделай я этого, и я бы просто взорвался от нахлынувших на меня чувств.

Закрыв глаза, я ждал, что она набросится на меня с упреками, пригрозит жестоким наказанием. И я знал, что заслужил все это. Господи, каким же я был дураком! Но Эсмилькан не рассердилась. Вместо гнева и возмущения я почувствовал только слабое пожатие ее руки. А потом мы вместе с ней принялись собирать ее драгоценности, которые захватили с собой, и складывать их в кошелек.

Мне тоже было пора — пора возвращаться к своим двойным обязанностям. Кроме всего прочего, я еще исполнял роль помощника капитана на «Эпифании». Так уж вышло, что я совсем забыл о том, что впереди меня ждет свобода. И чем ближе она была, тем охотнее я позволял себе забывать о ней.

XXI

Северная оконечность острова Хиос медленно и величаво вставала по правому борту, открывая нашему взору колючие отроги гор. К тому времени ветер почти стих. Спустив паруса, мы медленно скользили к берегу. Даже здесь, в четверти мили от берега, уже чувствовались ароматы острова. Впрочем, я бы и без того узнал Хиос — узнал, даже если бы турки выкололи мне глаза.

С юга, где был Кампос, слабый ветерок доносил до нас ароматы цветущих лимоновых деревьев, смолистый запах мастикового дерева и пыли, который всегда становится острее после ночной росы. Слабо поскрипывали мачты, хлопали паруса, волны с сухим шорохом бились о берег, а над всем этим господствовало небо нежнейшего голубого оттенка. Только там, вдали, где вставало солнце, оно пылало, словно жидкий огонь, всеми оттенками пламени — от багрово-алого до сине-пурпурного и оранжевого.

Но что это? Неужели цикады, насторожился я, прислушиваясь? Громкий стрекот заглушал все остальные звуки. По моему мнению, для цикад было еще немного рано, но, может быть, в Хиосе все по-другому. Ровный гул вставал над островом, и сердце мое гулко забилось. Он был похож на скрип поворачиваемого в двери ключа… На шум, с которым распахиваются перед несчастным узником двери тюрьмы. Я почувствовал запах свободы.

Все эти запахи и звуки привели меня в такое состояние, что я едва не приплясывал от нетерпения. Однако вид столицы острова несколько испортил впечатление: раскинувшись вдоль бухточки, издалека город смахивал на изрядно поношенный, обтрепанный воротник рубахи. Некогда ярко-красные, черепичные крыши домов выгорели до того, что напоминали застиранные тускло-коричневые тряпки. Только несколько домов сверкали свежей побелкой, ярко выделяясь на фоне своих блекло-серых или грязновато-бежевых соседей, кокетливо выставляя напоказ фризы с повторяющимся узором из треугольников и кругов, треугольников, заключенных в круги, или наоборот. Таким узором на Хиосе традиционно украшали дома.

В целом городок производил удручающее впечатление. Он был похож на алчного старика, который, трясясь от жадности на своих сундуках, чувствует, что не в силах расстаться ни с одним жалким грошем и даже не замечает, как ветшает его дом, как блекнут некогда чудные краски, пока, наконец, прохудившаяся крыша, обрушившись ему на голову, не покончит с его жалким существованием.

Неужели этому городу мне придется вручить свою судьбу, чтобы вернуть себе долгожданную свободу, с горечью и возмущением спрашивал я себя?

Отвернувшись, я отвел глаза от гавани, невольно обратив взгляд туда, где вдалеке виднелся силуэт Анатолии. Сонно вытянувшись вдоль материка, она лениво дремала, точно бурый медведь, которого весеннее солнце еще не заставило пробудиться от спячки. Она казалась такой мирной… Но только полный идиот станет тыкать палкой в медведя, решив, что он спит мертвым сном.

Внезапный перезвон колоколов, пронесшийся над островом, заставил меня пробудиться от дум. «Господи помилуй, о чем они только думают?! — всполошился я, почувствовав, как от страха у меня свело кожу на голове. — Ведь это чудовище, того гляди, очнется. И догадается, что мы задумали!»

Но Джустиниани, выбравшийся на палубу вслед за мной, только молча разглядывал берег — безмятежный, как тот ветерок, что сейчас трепал ему волосы.

— Сегодня пасхальное воскресенье. У еретиков греков оно только через неделю, а мы празднуем его сегодня. Неужели забыл? Все Рамадан, да? Похоже, голод действует тебе на мозги, — по привычке подмигнув, спросил он, и золотая серьга весело запрыгала у него в ухе. — Если не будем звонить, турки наверняка заподозрят неладное. Да, денек выдался на славу. В самый раз для того, чтобы снова стать христианином, не так ли?

Я невозмутимо кивнул в ответ. Пасхальное воскресенье… Конечно, даже в эти счастливые несколько дней, что я провел наедине с Эсмилькан, мое сердце томилось при воспоминании о Пасхе с ее глубоким смыслом — оно до сих пор жило в моей душе, и острый нож лекаря, отсекший мою плоть, был тут бессилен. И даже этот словно вставший из пучины моря цветущий уголок земли шумно напоминал о воскрешении — напоминал терпкими ароматами трав и цветов, а самое главное, торжествующим многоголосьем колоколов. Он плыл над морем, точно вызов, брошенный всему остальному миру, и никогда я еще так остро не чувствовал, что наступила Пасха.

Неужели острый нож лекаря заодно лишил меня и возможности чувствовать себя христианином? Или я просто старался не думать об этом, и только знакомый с детства звон колоколов сейчас напомнил мне о том, кем я был когда-то?

— Ну вот и ладно. — Капитан, шумно вздохнув, отодвинулся от мачты, на которую опирался широкой спиной, и двинулся вперед с видом человека, у которого дел по горло. — Почему бы тебе, друг мой, не крикнуть ребятам, чтобы бросали якорь? А потом беги вниз собирать вещи, и ты свободен… Свободен, как птица.

Я невольно отметил, что он намеренно не сказал «свободный человек». Да и какой я теперь, к черту, человек, когда я даже не мужчина? А коли так, так на что она мне, свобода?

Задавив в себе эту мысль, а заодно вместе с ней и другие, не менее горькие, я отправился выполнять приказ Джустиниани. В конце концов, приказы куда легче выполнять, чем ломать себе над ними голову.

Якорь, до отказа размотав тяжелую цепь, с громким плеском ушел под воду, и мне вдруг показалось, что мое сердце, вырвавшись из груди, утонуло вместе с ним. Все было кончено. Мне оставалось только спуститься вниз и забрать свои немногочисленные пожитки из крохотной каюты, где лежала моя госпожа. Но вместо этого я топтался на палубе, до боли в глазах вглядываясь в воду словно надеясь, что поднявшийся на поверхность воды пузырек подскажет мне место, где на дне осталось мое сердце.

Я думал… Я надеялся… что Эсмилькан еще спит. Постепенно это вошло у нее в привычку: незадолго до рассвета, поплотнее поев, она укладывалась в постель и спала как можно дольше, чтобы не так мучил голод. Но, возможно, оглушительный перезвон колоколов, так непохожий на заунывное пение муэдзина, заставил ее проснуться? Стараясь двигаться как можно тише, я отдернул дамастовую занавесь и проскользнул внутрь. И хотя я проделал все это совершенно беззвучно, моя госпожа все же проснулась. Войдя, я увидел, что Эсмилькан приподнялась на своих подушках и, потягиваясь с грацией гибкой кошечки, удивленно уставилась на меня.

— Доброе утро, Абдулла, — зевнув, промурлыкала она.

— Госпожа…

«Только ничего не говори! — взмолился я про себя. Но каждое слово мое, казалось, сочилось желчью. — Посмотри на нее в последний раз».

Но я не мог. Посмотреть на нее, чтобы она прочла в моих глазах измену?!

— Ах, Абдулла, — зевнув еще раз, продолжала Эсмилькан. — Так рано, а ты уже на ногах? Тяжелый же хлеб у вас, моряков!

— Да, госпожа. — Узелок с вещами был у меня в руках. Теперь я могу уйти.

— Мы ведь сегодня должны были прийти в Хиос, верно? Да, я помню. А что, хороший денек выдался? Ты уже поднимался на палубу?

Она пыталась занять меня беззаботной болтовней, но не слова, а сладкий аромат ее тела, заполнивший маленькую каюту, пока она спала, казалось, связал меня по рукам и ногам. Вздох, похожий на рычание, вырвался из моей груди. Стряхнув с себя наваждение, я вырвался, наконец, наружу.

У меня хватило духу даже буркнуть на бегу: «Машалла!»

* * *

Я стремглав взлетел на палубу, и только там по-утреннему свежий воздух немного развеял стоявший у меня в голове туман. Корабль мерно покачивался на волнах. На первый взгляд все было спокойно. Только у Джустиниани был какой-то непривычно взволнованный вид. Всегда такой невозмутимый, сейчас он беспокойно мерил ногами палубу.

— Что-то не так, — буркнул капитан, дернув себя за серьгу.

— Что?

— Пока не знаю.

Выплюнув эти слова, Джустиниани отдернул руку от уха, точно обжегшись. Потом, повернувшись, указал в сторону нескольких местных лодчонок, сбившихся в кучку у берега. Возле них, устилая палубы коврами, развешивая повсюду гирлянды и флаги, суетливо копошились островитяне.

— Тоже какой-нибудь пасхальный обычай? — предположил я. Но не успели эти слова сорваться с моих губ, как я и сам уже догадался: то, чем они занимаются, не имеет никакого отношения к древним традициям. Однако никакого страха я не испытывал. Все выглядело достаточно безобидным — на первый взгляд, во всяком случае.

— Нет, — отрезал Джустиниани. — Единственный раз на моей памяти они вот так же суетились, готовя свою флотилию к выходу в море, когда к берегу приближалась турецкая эскадра.

— Турки?!

Я нисколько не сомневался, что капитан не может не слышать, как гулко и часто забилось при этих словах мое сердце. Но он молчал. Впрочем, может, и его собственное сердце билось сейчас не реже, не знаю. Я обвел испуганным взглядом горизонт, но он был пуст.

— Турки являются сюда один раз в год, чтобы потребовать корабли и людей для нужд своего флота, — упавшим голосом объяснил Джустиниани. — Это часть договора. В честь их прихода жители острова устраивают небольшое торжество. Похоже, им это льстит, тем более что от них тут ничего не требуется. Только вот что странно — обычно они являются сюда осенью, перед тем как поставить свои корабли в сухие доки на все время зимы.

— А этой осенью они приходили?

— Да. Приходили.

— Тогда я ничего не понимаю. Чем же занимаются в таком случае все эти люди?

— Сам не понимаю. — Скривившись, капитан вновь принялся дергать серьгу с таким видом, словно готов был ее оторвать. Похоже, это его успокаивало. Потом, повернувшись ко мне, он сквозь зубы буркнул: — Ты лучше ступай вниз и сиди там, пока я не выясню, что происходит. И не высовывай носа на палубу, слышишь?

Я послушно кивнул. Конечно, я мог бы попытаться убедить его, что чем быстрее я окажусь на берегу Хиоса, тем больше у меня шансов вырваться на свободу. Но, похоже, Джустиниани не намерен был спешить, тем более в таких делах. И я склонен был довериться ему. К тому же и мой собственный внутренний голос, как всегда в таких случаях, забил тревогу. «Моя госпожа!», — застучало у меня в висках. Но что сейчас заботило меня больше — ее безопасность или же моя собственная, которой ничто не угрожает, пока я с ней?

Но мой мозг отказывался связать царивший на берегу переполох с появлением Пиали-паши, чью эскадру несколько дней назад мы оставили на Босфоре. И все же… Какая-то смутная тревога подсказывала мне, что он уже близко. То неимоверное количество вооруженных людей, которые встречались нам во время наших высадок на берег, вряд ли стало случайностью. Тогда мы только удивлялись этому, но сейчас, взвесив все, я решил, что эти люди, скорее всего, тоже спешили присоединиться к эскадре.

Я увидел, как Джустиниани торопливо спустился в шлюпку и принялся грести к берегу. Я молча следил за ним, пока скрип уключин и плеск весел не замер вдали.

А потом я спустился вниз и сделал то, чего, как я думал, мне уже не придется делать никогда в жизни, — я отправился к своей госпоже.

XXII

По-моему, это был самый длинный день в моей жизни — день Пасхи и Рамадан, — когда к терзавшему меня чувству голода добавились страхи и сомнения, ничуть не менее мучительные. Наверное, нечто подобное пережили и три Марии в первый день воскрешения Христа из мертвых, обнаружив, что и пещера, и плащаница пусты. Должно быть, они растерялись, не зная, что все это значит, и боясь поверить своим догадкам. Думается, они чувствовали то же, что и я сейчас, — ошеломляющую пустоту в душе.

Возможно, я ожидал чуда, хотя весь опыт моей прежней жизни уже давным-давно приучил меня, что надеяться на это глупо — чудес в жизни не бывает. Вот уже много лет, как я успел усвоить жестокий урок, который преподала мне жизнь: даже самое любимое существо, став трупом, вызывает только ужас и отвращение даже у тех, кто любил его при жизни. Так возможно ли, чтобы, несмотря на все это мучительное ожидание, несмотря на то, что происходило сейчас прямо у меня на глазах, меня все-таки ждет свобода, та самая долгожданная свобода, о которой за все эти годы, что я провел в этой юдоли слез, я уже почти перестал мечтать?

Или то, перед чем я когда-то стоял, оказалось лишь пустой гробницей, как когда-то в моем присутствии спорили между собой мусульманские клирики? Тело просто было украдено. Или же черви на этот раз поработали на удивление быстро. А может, тот человек вовсе и не умер, а просто пришел в себя и постарался поскорее убраться подальше, чтобы снова не оказаться на кресте? В любом из этих трех случаев, Иса ибн Мариам, или Иисус, сын Марии, был обычным человеком, а вовсе не Сыном Господа нашего. Бог — можете называть его Аллах — действует совсем иначе. Он допускает существование и святых, и пророков. Однако жизнь, как и раньше, текла дальше, вот только божественного ей явно недоставало. А воскрешение — было ли оно или же не было — принадлежало совсем другой жизни.

Наверное, Эсмилькан каким-то образом почувствовала, что я намеренно избегаю ее. Хотя и не догадываясь, почему — во всяком случае, я искренне надеюсь, что это так. Однако мне пришлось все-таки объяснить ей, хотя и весьма туманно — что было нетрудно, поскольку я и сам толком ничего не знал, — что происходит.

— Турки? — с невинным удивлением переспросила она.

— Пока это только предположение. — Я из кожи вон лез, стараясь успокоить госпожу.

Но Эсмилькан и без того была совершенно спокойна.

— Ты хочешь сказать, Оттоманы? Тогда чего же нам бояться? Не понимаю, из-за чего весь этот переполох? В конце концов, я принцесса, в моих жилах течет кровь Оттоманов!

— Да, госпожа. — Мысленно я ругал себя последними словами: только мое собственное легкомыслие стало причиной того, что мы оказались в такой двусмысленной ситуации. Или страстная мечта обрести наконец свободу так ослепила меня, что я не заметил угрожавшей нам опасности? — Да, госпожа, конечно, ты принцесса и в тебе течет кровь Оттоманов. Но ты — на христианском корабле. И он стоит вблизи христианского берега.

Безмятежное спокойствие Эсмилькан сводило меня сума.

— Ну и что? Достаточно только сказать людям моего деда, кто я, и все будет в порядке. Нам не нужно их опасаться.

— Летящее пушечное ядро обычно не ждет объяснений. А прилететь оно может и вон из той крепости. — Я указал рукой туда, где с подветренной стороны угрюмо взирали на море три серых каменных башни, словно грозные часовые. Попасть оттуда в наш корабль было проще простого, а не только с военного корабля мусульманской эскадры.

— Не в обычаях мусульман открывать огонь, не потребовав вначале объяснений. Люди моего деда сначала непременно вступят в переговоры.

Боюсь, откровенная насмешка, звучавшая в моем голосе, больно задела Эсмилькан.

— Время переговоров прошло, госпожа. Да и кому придет в голову требовать объяснений, когда речь идет о сорока тысячах золотых дукатов и беглых рабах, которых тут столько, что из них можно составить небольшую армию?

— Но какое это имеет отношение к нам? — Честно говоря, я считал Эсмилькан более наивной, когда полагал, что не стоит рассказывать ей о нарушениях хиосцами мирного договора. Она смерила меня тяжелым взглядом.

Смутившись, я отвел глаза и постарался замять разговор.

— Надеюсь, все обойдется. Во всяком случае, турков пока не видно, — промямлил я.

Вскоре, однако, мы заметили, что от острова отошел небольшой парусный корабль. Одномачтовый, в тихую безветренную погоду он шел на веслах, но разноцветные гирлянды и развевающиеся флаги ясно указывали на то, что корабль послан выполнить какую-то официальную миссию. Вначале мне даже пришло в голову, что он направляется к нам, но суденышко стремительно проскочило мимо, и только набежавшая волна недовольно толкнулась в борт нашего корабля.

— А это не наш ли капитан у них на борту? — спохватилась Эсмилькан.

Мне пришлось скрепя сердце согласиться, что некоторое сходство имеется, но, в конце концов, ведь в жилах всех хиосцев течет родственная кровь, разве нет? Мужчина, привлекший наше внимание, впрочем, как и почти все, кто находился с ним на борту, был одет в роскошный ярко-алый костюм старинного покроя. Насколько я мог судить, он не удосужился даже бросить взгляд в нашу сторону.

Мы долго провожали судно глазами. Скоро оно бесследно растворилось в плотной сизой дымке, окутывающей берег материка. Да и его, если честно, можно было разглядеть, только если знать наверняка, что он там. Итак, с горечью подумал я, гробница все-таки оказалась пустой…

В полдень колокола угрюмо молчали, и это показалось мне довольно странным и пугающим — как-никак Пасха. Эсмилькан страшно расстроилась, что во всей этой суматохе мы пропустили час обычной молитвы, но я успокоил ее, пообещав, прочитать ее позже. Я все еще не терял надежды услышать перезвон колоколов. Эсмилькан тоже прислушивалась. Из-за сосущего чувства голода хотелось, чтобы день этот со всеми его тревогами пролетел как можно скорее, но минуты тянулись бесконечно, а часы, казалось, вообще превратились в вечность.

Поднявшись после молитвы, мы заметили тот же самый корабль, торопливо спешивший к берегу. Шел он все так же, на веслах. Неподалеку от берега корабль остановился, и его якорь тяжело шлепнулся об воду. Так прошло какое-то время. Однако меньше чем через час парусник вновь направился в море. Как и в первый раз, он держал курс в сторону Азии, только сейчас на его борту находилась уже совсем другая компания. Судя по внешнему виду людей, это были какие-то весьма важные особы.

— Взгляни туда, — кивнула госпожа. Это были чуть ли не первые слова, которыми мы обменялись после молитвы. — Неужели не видишь? По-моему, по ту сторону пролива появились суда. И их довольно много…

И в самом деле, солнце, опускавшееся за горизонт, казалось, сжалилось над нами, решив показать нам то, что делается у берегов далекого материка. Внутри у меня все похолодело: похоже, спавший медведь пробудился от спячки: весь горизонт, насколько хватало глаз, ощетинился мачтами.

— Я попробую забраться в «воронье гнездо», — предложил я, слегка прищурившись, поскольку солнце било нам в глаза.

— Вон туда, на самый верх?! Не глупи, Абдулла! Ты слышишь? Не смей, не то упадешь и расшибешься насмерть!

Стряхнув ее руку, я принялся сбрасывать свою одежду пока не остался в одной набедренной повязке. Боль и стыд терзали меня. Стараясь не думать об этом, чтобы еще сильнее не растравлять себе душу, я бросился к мачте и принялся карабкаться вверх.

— Устадх! — выдохнула моя госпожа, когда я наконец спустился на палубу. В ее устах это слово звучало сладчайшей музыкой, потому что из всех возможных обращений к евнуху она выбрала именно то, которое свидетельствует о глубочайшем уважении. На нашем языке это примерно то же, что «учитель».

— Устадх, это был очень храбрый поступок, — повторила Эсмилькан.

Первое, что пришло мне в голову — поскорее спустить развевающийся на мачте флаг, алый крест на серебряном поле. Висевший на корме генуэзский флаг я также поспешил поскорее убрать.

Турецкого флага у нас не было. И теперь я спрашивал себя, сможем ли мы вшестером поднять якорь и попытаться убраться куда-нибудь в укромное место, подальше от турецкого флота. Поднимать якорь казалось мне наиболее трудным делом, но я решил, что не стоит отчаиваться заранее. В конце концов, может, у нас и получится. Конечно, с вантами будет куда больше возни, да и времени на них уйдет немало, но будем надеяться, что потерей времени все и ограничится. Итак, я снова сбросил с себя одежду и рискнул остаться в одной только набедренной повязке, которая по крайней мере не стесняла движений.

И тут только до меня дошло, что у всех наших матросов на Хиосе остались семьи. И сейчас они с безумным нетерпением ждали возвращения шлюпки, сгорая от желания поскорее оказаться на берегу, чтобы воссоединиться с родными и близкими. Один из них — самый молодой и сильный — стал поговаривать даже о том, чтобы прыгнуть за борт и вплавь отправиться к берегу. Честно говоря, не знаю, хватило бы у него мужества сделать это. Но зато одно я знал совершенно точно: без него все наши надежды укрыться где-нибудь от турецкой эскадры сведутся к нулю. И это даже в том случае, если мне удастся уговорить остальных послушаться меня, хотя по их глазам, в которых горело жадное нетерпение как можно скорее сойти на берег, я тут же догадался, что решить стоящую передо мной задачу будет нелегко.

При первых же признаках возмущения среди кучки оставшихся на борту матросов Эсмилькан собрала вокруг себя прислужниц и с их помощью поплотнее закуталась в свои покрывала. Пока она это делала, я только беспомощно метался по палубе, но потом, убедившись, что выхода у меня нет, направился к ней. Честно говоря, обнадежить ее мне было нечем. Я твердил себе, что лучше всего убедить Эсмилькан готовиться к самому худшему. Но стоило мне только увидеть, как храбро она держится, с каким доверием ее глаза встретили мой взгляд, и все мои намерения развеялись как дым. Стиснув зубы, я поклялся себе, что придумаю что-нибудь и сделаю все, чтобы избавить ее от опасности.

И, как ни странно, именно в эту минуту в голове у меня вдруг шевельнулась одна неясная идея. Вернее, если уж быть до конца честным, эту мысль, как ни странно, подсказали мне шальвары Эсмилькан. Случилось так, что, расхаживая в волнении по палубе, она коленом вдруг раздраженно откинула в стороны длинную полу мешавшего ей йелека. Он распахнулся, и взору моему представились широчайшие шальвары из ярко-алого шелка, собранные на талии. Одежды, которые носила Эсмилькан, были ей велики, поскольку все эти годы она почти все время была беременной. В том числе и эти алые шаровары, в которых без труда поместилась бы не одна, а даже две или три Эсмилькан. Я смотрел на ярды плотной ткани, свободно свисавшие с ее бедер, и в душе моей вдруг вспыхнула безумная надежда.

Опустившись возле госпожи на колени, я осторожно схватил ее за лодыжку — то ли от возбуждения, овладевшего мною в тот момент, а может, просто для того, чтобы иметь возможность ощупать и хорошенько разглядеть ткань шальвар. Конечно, ткань была изумительно хороша, и уж кому, как не мне, было знать об этом. А может, все дело в том, что мне сейчас очень нужна была помощь моей госпожи и я готов был умолять, чтобы она мне не отказала.

— Госпожа, — придушенным от волнения голосом взмолился я, — не согласитесь ли вы пожертвовать своими шальварами?

— Моими шальварами?!

— Да. И еще мне нужно что-то белое из ваших вещей — не важно, что. Бегите вниз, отыщите иголку и сделайте нам флаг. Сделайте это, чтобы весь мир мог убедиться, какой вы веры.

И тут произошло невероятное — то, чего не удалось добиться даже под угрозой приближавшегося на всех парусах турецкого флота, сделала вера. Вернее, Рамадан. Что может считаться более благочестивым, да еще во время праздника Рамадана, чем возможность во имя своей веры сшить свой флаг, — так, наверное, решила Эсмилькан. А может — и мне было сладостно тешить себя этой безумной надеждой, — именно легкое прикосновение моих пальцев, которыми я по-прежнему сжимал ее лодыжку, заставило Эсмилькан передумать?

Как бы там ни было, не успел я еще сделать и пару шагов, как услышал за своей спиной громкий треск распарываемого шелка. У меня невольно защемило сердце — этот звук воскресил в моей душе воспоминания о набегах и грабежах. Поэтому я поспешил отойти подальше, чтобы заняться другими делами. Но теперь по крайней мере у меня оставалась надежда, что к тому времени, как мы поднимем якорь и выйдем в море, на мачте у нас будет гордо реять турецкий флаг.

Вся эта сцена невольно заставила меня подумать о другом — остается только благодарить свою счастливую звезду, подумал я про себя, что в подобных обстоятельствах мне посчастливилось иметь дело с Эсмилькан. Можно было только гадать, как поступила бы на ее месте София Баффо. Мне вдруг вспомнились неуклюжие попытки той, которую турки прозвали Прекраснейшей, сшить своими руками рубашку для нашего раба Пьеро. — Это случилось еще в то далекое время, когда у меня самого были рабы. Правда, обстоятельства, в которых мы тогда оказались, до смешного напоминали нынешние. Или, вернее, дочь Баффо постаралась сгустить краски, чтобы угрожавшая нам тогда опасность казалась намного более грозной, чем это было на самом деле — естественно, когда все было уже позади.

А вот Эсмилькан оказалась совсем другой. Мысль о моей госпоже согревала мне сердце, как заходящее солнце, ласкавшее своими лучами утесы и гранитные скалы Хиоса. Не обращая ни на что внимания, она со своими помощницами проворно работала иголкой, не прерываясь ни на минуту, и очень скоро взору моему представился ослепительно белый полумесяц и звезда из алого шелка — кажется, никогда еще раньше я не радовался им так, как в эту минуту. Возможно, теперь опасность, что нас станут обстреливать из пушек, станет поменьше. Быстро темнело, поэтому, взяв висевшую на цепи лампу, я прикрепил ее на крышу.

Женщины перестали шить, сделав перерыв на вечернюю молитву, означавшую, что пост до утра закончен, и с жадностью накинулись на матросские сухари, поливая их остатками мутного оливкового масла, которого еще оставалось немного на дне бочки, и запивая все это затхлой пресной водой. Но мы ничего не замечали. Тошнотворный вкус и омерзительный запах того, что мы поглощали, был пустяком по сравнению с обещанными нам Джустиниани разнообразными деликатесами, которые, по его словам, ожидали нас на берегу. А запах лимонных деревьев в цвету, доносившийся с берега, казался нам райским благоуханием. Да и к тому же Эсмилькан никогда бы не позволила ни одной из служанок пожаловаться — не успели женщины и вполовину набить себе живот, как она строгим тоном велела им возвращаться к работе.

Громкий крик «эгей» и знакомая манера проглатывать гласные возвестили о появлении Джустиниани. Матросы бросили ему с борта веревку, и очень скоро он и еще то ли шестеро, то ли семеро матросов — во всяком случае, их было более чем достаточно, чтобы поднять якорь, — присоединились к нам на борту «Эпифании».

— Ну, какие новости?

— Это действительно Пиали-паша со своей эскадрой?

— Да помогут нам все святые! Как прошли переговоры?

— А наши жены и дети — как они?

Вопросы, градом сыпавшиеся со всех сторон, остались без ответа. Джустиниани, едва перебросив ногу через борт, спросил:

— Где каплун?

Он никогда еще не позволял себе называть меня так прежде, во всяком случае в моем присутствии. Молча проглотив обиду, я вышел вперед и приготовился выслушать, что он собирался мне сказать, что бы это ни было.

Увидев меня, Джустиниани моментально осекся. Однако когда он снова обратился ко мне, тон его остался прежним.

— Эй, Веньеро, быстро веди сюда свою госпожу и сажай ее в лодку!

Можно было не сомневаться: он что-то задумал, только вот что? Я тщетно ломал себе голову, но так и не смог догадаться.

— Простите? — озадаченно переспросил я, ожидая объяснений.

Не тут-то было.

— Ты все слышал, — рявкнул капитан. — Я собираюсь переправить твою госпожу на берег. Пусть пока посидит в крепости. Пиали-паша спутал все наши планы. Вообрази себе: он сказал, что мы, хиосцы, нарушили все условия нашего договора. Что он не станет вести с нами переговоры. И теперь нам, дескать, ничего не остается, только сдаться на его милость. Похоже, он явно недооценивает нашу готовность сражаться до последней капли крови. Ладно, посмотрим, что он запоет утром! И станет ли он торговаться, когда мы отправим ему в подарок украшенное драгоценной сережкой хорошенькое ушко родной внучки его господина?

XXIII

— Из-за чего, скажи на милость, ты так раскудахтался, Веньеро? — рявкнул на меня капитан. — В конце-то концов, наша с тобой договоренность по-прежнему остается в силе. Так что твоей драгоценной свободе ничто не угрожает, поскольку, к счастью, канал, по которому переправляли беглых рабов, все еще действует. Во всяком случае, до тех пор, пока эскадра Пиали-паши не подойдет к самому берегу. — Даже в темноте я увидел, как в глазах Джустиниани блеснул хитрый огонек. Серьга в его ухе качнулась, и даже в этом мне почудилась ехидная насмешка. — Или ты желаешь, чтобы турки взяли Хиос? Хочешь, чтобы у беглых рабов больше не осталось возможности вновь обрести свободу?! Хочешь и сам остаться рабом до конца своих дней?

Каждое его «хочешь» острым шипом вонзалось в мою изболевшуюся душу. Моими желаниями так давно уже никто не интересовался, что я, наверное, вообще забыл о том, что можно чего-то желать. Да и понимал ли я вообще, что это такое — всей душой стремиться к чему-то? Уничтожающее презрение в голосе Джустиниани пробудило в моем сердце сомнения. Предположим, мне удастся все-таки разобраться в том, что так внезапно обрушилось на меня, и я пойму, чего хочу, но разве может Джустиниани помочь мне сделать это лучше, чем уже сделало рабство? А один брошенный в его сторону взгляд, когда он вот так стоял передо мной, с трудом сдерживая негодование, со скрещенными на груди могучими руками, а за спиной его столпилось с полдюжины свирепых морских волков, по лицам которых я ясно видел: им не составит ни малейшего труда вышвырнуть меня за борт, убедил меня, что надеяться на это не стоит.

К тому же он просто кипел от ярости. Достаточно было только вспомнить презрительное словечко «каплун», которое он только что выплюнул мне в лицо. Мои щеки до сих пор горели от обиды.

Что-то подсказывало мне: я должен что-то сказать, чтобы помешать ему выполнить его намерение. И в тот момент я не нашел ничего лучшего, чем повторить то, что уже говорил до сих пор. Правда, на этот раз я старался, чтобы голос мой звучал спокойнее.

— Я не могу позволить вам поступить так с Эсмилькан-султан.

Мои пальцы судорожно стиснули узорчатую рукоятку кривого кинжала — символа моего положения, который, как обычно, висел в ножнах у меня на бедре. Впрочем, я хорошо понимал: случись мне пустить его в ход, кинжал окажется таким же бесполезным, как и большинство символов — в реальном мире от таких вещей проку мало.

— А нам и не нужно твоего позволения, евнух. С твоего разрешения или без него, мы все равно сделаем это. А ты можешь оставаться с ней, если хочешь, или уноси ноги. Спасайся, глупец! Ведь речь идет о твоей свободе!

Джустиниани, набычившись, шагнул ко мне, и я невольно отшатнулся, обнаженной спиной почувствовав занавесь. Она — если не считать меня самого и кинжала, который я по-прежнему сжимал в руке, — оставалась единственной преградой между моей госпожой и крепостью Хиоса.

— Послушай, там, на острове, наши семьи, — с трудом сдерживаясь, терпеливо объяснил Джустиниани. Впрочем, я и без того это знал. Глухой ропот за его спиной подтвердил, что матросы сейчас думают о том же, что и их капитан. — И мы сделаем все, чтобы защитить их!

— Ради Господа Бога… И ради Аллаха, да поймите же вы, наконец, что кроме Эсмилькан-султан у меня на этом свете не осталось ни одной родной души! — проговорил я. И неожиданная твердость, прозвучавшая в моем голосе, удивила даже меня самого.

Услышав в ответ только глумливые смешки, я с отчаянием добавил:

— По крайней мере, она никогда не презирала меня за то, что случилось со мной. Она считала, что это мое несчастье, а не моя вина. И потом… потом она уважает меня, даже такого, как я есть. Вернее, именно такого, как я есть.

Все это, конечно, звучало глупо и немного по-детски, очень похоже на то, как если бы какой-нибудь перепуганный малыш вздумал грозить разъяренному быку своей погремушкой. Голос у меня дрогнул и сорвался, и я только молча стиснул руки, тяжело дыша от унижения.

Джустиниани снова заговорил, но теперь в его голосе звучала презрительная жалость. Для меня это было хуже любого, самого страшного оскорбления.

— Да что с тобой говорить! Видно, любовь к свободе тебе оторвали вместе с яйцами. Потому что любой, кто предпочитает влачить жизнь презренным рабом, просто не достоин называться мужчиной!

Свобода! Я полной грудью вдохнул это сладостное слово и закрыл глаза. В голове у меня шумело. Мне вдруг показалось, что сама жизнь по каплям покидает мое тело и тонкой струйкой пара испаряется к небесам.

В прошлом мне однажды уже случалось испытывать нечто подобное. Помню, как дервиш вертелся волчком, стараясь спасти меня от безумия — дервиш, которым на самом деле был мой друг Хусейн. Друг нашей семьи, его я помнил с тех пор, как помнил себя, а истоки этой дружбы уходили в далекое прошлое. Торговец из Сирии, он решился испробовать на мне свое искусство, когда все другие уже отступились от меня. С тех самых пор я считаю его своим вторым отцом. Он жестоко отомстил негодяю, оскопившему меня, и с тех пор был вынужден стать изгоем в собственной стране. Чтобы не стать жертвой всеобщего презрения, ему пришлось надеть личину дервиша — турки почитают их чуть ли не святым. Тогда, в тот страшный час, когда я был уже близок к смерти, он внезапно появился передо мной в обличье дервиша. И вот теперь, стоя перед толпой пиратов и разбойников, я вновь обратился к нему, моля о чуде.

Впрочем, надеяться на то, что чудо произойдет, было бы глупо. Особенно принимая во внимание тот факт, что в настоящий момент мы были далеко от Турции и вокруг меня толпились исключительно христиане. Сейчас я мог полагаться только на самого себя.

Но разве это не есть свобода?

Мои глаза оставались закрытыми. Вместо того чтобы слепо таращиться в кромешную темноту, пытаясь разглядеть движения своих врагов, я попытался обратиться к другим чувствам. Ступнями я ощущал знакомую гладкую древесину палубы. Еще не успев остыть, она мелодично поскрипывала у меня под ногами, и звук этот сейчас звучал сладчайшей музыкой в моих ушах. Это было похоже на колыбельную песню матери, по которой истомилась моя душа. Мне казалось, волны прилива, тыкаясь в корпус корабля, хотят вселить в меня мужество, которого мне так недоставало. Даже ветер, надувая паруса, будто гнал меня навстречу моей судьбе. И я воспрянул духом, почувствовав в этом дыхание Бога, пришедшего на помощь одному из своих созданий.

Моя жизнь, мир, в котором я жил, сейчас висели на волоске. Но на том же самом волоске сейчас висело и то, что было мне дороже всех сокровищ мира, — жизнь моей госпожи.

В этот самый момент мой нос, которого была бессильна сбить с толку царившая кругом темнота, подал мне знак — поглубже втянув в себя воздух, я почувствовал запах трюмной воды. «Пахнет достаточно крепко, — говаривал мой блаженной памяти дядюшка, — чтобы почувствовал и слепой». Этот отвратительный, гнилостный аромат обычно наполняет ликованием сердце моряка. Это означает, что в корпусе судна нет ни малейшей течи. А стало быть, не будет и необходимости прерывать плавание, чтобы, вытащив судно на берег, переворачивать его кверху килем и заново конопатить корпус. Жителям самых грязных, самых перенаселенных городов хорошо знаком этот запах. Моя госпожа изо всех сил старалась заглушить его ароматическими курениями, используя палочки, пропитанные амброй, а когда они кончились, просто разбрасывала для этой цели апельсиновые корки. Но моряки были рады мириться с этой вонью ради спокойствия и уверенности, что воду из прохудившегося трюма не придется выкачивать ручными помпами.

Запах этот сейчас был для меня равносилен удару под дых. Сейчас он означал для меня только одно — рабство.

Но именно тогда, еще не открывая глаз, я вдруг почувствовал, что могу видеть. И в серьге Джустиниани мне почудился грозный признак приближающейся опасности. Крест, украшавший ее, алым призраком врезался в мой мозг, когда на него упал свет единственного на судне фонаря.

И тогда своим внутренним взором я внезапно различил простенькие украшения других моряков. Я вспомнил их нехитрые безделушки, много раз до этого дня мелькавшие у меня перед глазами, тускло поблескивавшие сквозь покрывавшую грудь густую шерсть, когда матросы свешивались за борт, поднимая якорь или когда кто-то из них в редкие минуты безделья рассеянно потирал их пальцами. Но лучше всего я рассмотрел эти безделицы в тот момент, когда генуэзец Джустиниани приказал читать псалмы.

Кусочки воспоминаний, крутившиеся у меня в мозгу, вдруг встали на место. Раздался громкий щелчок, и перед глазами у меня сложилась ясная картина.

Несмотря на то, что сейчас все они действовали заодно, единство это было явно кажущимся. Потому часть матросов, если и носили на шее кресты, то это были не какие-то, а украшенные симметричными перекладинами кресты, какие носят исключительно греки.

Четыре года назад, заметь я это раньше, такая деталь не вызвала бы в моей душе ничего, кроме разве что брезгливого презрения к «проклятым еретикам». Но эти четыре года не прошли для меня даром, научив меня с куда большей терпимостью относиться к религии и верованиям других людей, хотя я никому не пожелал бы испытать на собственной шкуре тот способ научиться терпимости, каким учили меня. Генуэзцы, насколько я знал, принадлежали к римско-католической Церкви и подчинялись исключительно папе — именно им принадлежала власть на Хиосе. Однако большая часть населения исповедовала унаследованную от греков православную веру. Но сколько их было здесь, на судне? Половина? Наверное, да. Однако, подумал с горечью я, эти люди не выбирали, в какой вере или в какой стране им родиться — во всяком случае, не больше, чем я — свою судьбу.

Мне вспомнилось, как еще давно я как-то случайно услышал, как кто-то спросил: «Интересно, и как нам отличить греков от турков, если дело дойдет до драки?» Помнится, это случилось на корабле моего дяди, когда мы шли через Адриатику. Все уже одурели от безделья, и на судне завязалась потасовка.

Ответил на этот вопрос один из матросов, венецианец по происхождению: «Пали во всех подряд, — как бы в шутку бросил он, но в шутке чувствовалась большая доля правды. — Ведь турки плодятся, как кролики, разве нет? Скоро греков совсем не останется. Разве это не лучшее доказательство того, что Господь Бог разгневался на них и решил покарать греков за ересь? Так что считай, они заслужили это наказание».

Я невольно задумался о том, насколько сильно успех, сопровождающий набеги турков на те земли, где некогда господствовали католики, был результатом возмущения греков, которое те испытывали из-за своего униженного положения. Конечно, раб он всегда раб, что ни говори. Но даже рабу не безразлично, каков его хозяин. А турки, по крайней мере нужно отдать им должное, были, хоть и ненамного, все-таки милосерднее, чем иные христиане. В особенности христиане-католики.

Генуя, продолжал лихорадочно вспоминать я, несмотря на всю болтовню своих сограждан о демократии, со времени реформы Андреа Дориа — а тому было уж тридцать лет, — превратилась в покорную прислужницу могучих западных держав. И в особенности Испании. Слово же «Испания» во всем мире — и в моей душе — звучит примерно так же, как «инквизиция». Интересно, подумал я, генуэзцы, правя островом Хиос, используют те же изуверские методы?

Все эти мысли и догадки молнией вспыхивали и проносились в моем мозгу, кружась в голове, точно испуганные летучие мыши и не подчиняясь никакой логике. Да и о какой логике могла идти речь в подобной ситуации? Могу только сказать, что мне потребовалось куда меньше времени, чтобы додуматься до всего этого, чем было нужно, пожелай я изложить все это словами. Когда ко мне наконец вернулась способность рассуждать, я решил, что попробовать стоит. Возможно, мысль и неплохая. И к тому же иного выхода все равно не было. Открыв глаза, я набрался мужества и произнес:

— Ладно, идет. Считайте, вы меня убедили. Сейчас приведу мою госпожу, а потом отправлюсь с вами.

Был ли это крик боли — тот звук, который только мое чуткое ухо могло уловить в этой напряженной тишине? Он раздался из-за занавеси у меня за спиной. Неужели Эсмилькан все слышала, ужаснулся я? Эсмилькан, которая теперь, благодаря моим же собственным стараниям, немного понимала итальянский? Но сейчас я не мог позволить себе думать об этом. Собрав в кулак все свое мужество, я ринулся в атаку.

— Хорошо, согласен. Тем более что я бы сам предпочел, чтобы мою госпожу отделяли от гнева Пиали-паши толстые стены крепости, а не хилые доски палубы вашего корабля. И уж конечно, стены крепости будут покрепче, чем стены и соломенные крыши ветхих домишек, где укрылись ваши жены и дети. Или вы надеетесь, что генуэзцы позволят вашим юным дочерям спрятаться за стенами своей крепости? Нет, конечно. Во всяком случае, если вы не носите имя Джустиниани.

Хорошо, хорошо, подумал я. Я явственно почувствовал, как стрелка весов качнулась в мою сторону — чуть заметно, но вполне ощутимо. Те из матросов, на чью поддержку я рассчитывал, похоже, как-то не задумывались об этом. Занавеска у меня за спиной слабо колыхнулась, но я приказал себе не думать об этом. Пока не время, сказал я себе.

— Или, может быть, — продолжал я, решив ковать железо, пока горячо, — они подыщут для них укромное местечко где-нибудь в подвале под донжоном? Там, куда они обычно сажали вас за ересь? Иначе говоря, только за то, что вы продолжали исповедовать ту веру, что завещали вам ваши предки? Тогда кто же они, ваши истинные мучители? Турки? Или Джустиниани?

Я вдруг почувствовал мощную волну поддержки, а глухой ропот, прокатившийся среди матросов, подтвердил мои догадки. Похоже, я был на верном пути.

— Думаете, Пиали-паша пригнал сюда эскадру из восьмидесяти кораблей только ради того, чтобы полюбопытствовать, как идут дела на Хиосе? Вы думаете, что Джустиниани со свойственным ему хитроумием уболтает его, убедив заключить выгодное для жителей острова соглашение? Или полагаете, что турок можно обмануть пустыми обещаниями? Вы сами знаете, чего они стоят, эти обещания! Вы ведь слышали их не раз. И вынуждены были принять — но только потому, что у вас не было другого выбора, вы же не настолько глупы, чтобы поверить им.

Но и турки тоже не дураки. Пиали-паша отлично понимает, что все это не больше чем пустые обещания, потому что звучат они из уст генуэзских менял! Неужто неверный сможет забыть позор, который ему довелось пережить у стен Мальты? Ни за что, уверяю вас. Или…

Судорожно сглотнув вставший в горле комок, я заставил себя продолжать:

— …или вы надеетесь держать все эти корабли с вооруженными до зубов янычарами на расстоянии вытянутой руки до тех пор, пока не подоспеет на подмогу генуэзский флот?

— Они придут! — рявкнул Джустиниани. Визгливые нотки в его голосе выдали его страх и неуверенность, и мое сердце затрепетало от радости.

— Видите? Так я и думал! Чем, вы думаете, занимался ваш капитан, когда бросил вас тут и помчался сломя голову на берег? Ему позарез было нужно послать корабль в Геную. А кто там, на этом корабле? Уж, конечно, не ваши жены. И не ваши дети, а жена и дети Джустиниани!

— Ложь! — взвизгнул он. — Грязная ложь! Моя жена и дети остались на Хиосе, чтобы разделить вместе со всеми их жителями судьбу, которая их ожидает!

— Готов поспорить на все что угодно, все важные шишки на острове успели уже позаботиться, чтобы у их близких было надежное убежище. У их близких — не у ваших.

— Вот увидите — корабли из Генуи придут…

— О да, придут, а то как же! Недельки через две, а то и позже, друзья мои. В прежние дни я сам был моряком и хорошо знаю, сколько времени займет такой путь. Две недели туда, две недели обратно, и это, если не будет задержки. Иными словами, целый месяц. А сколько раз ваших жен и дочерей смогут изнасиловать за этот самый месяц, а? Что скажете, друзья мои?

Я услышал, как глухой ропот недовольства, который я уже слышал раньше, словно морской прибой, становится громче с каждой минутой, и решил, что грех было бы не воспользоваться этим.

— Конечно, месяц — это в самом лучшем случае. Но генуэзцы всегда генуэзцы, что у себя дома, что везде. Привыкли лгать и изворачиваться, и так всегда. Если их так уж сильно волнует, что будет с Хиосом, почему же они тогда заранее не прислали достаточно денег, чтобы подкупить Блистательную Порту[16]? У них как-никак было в запасе целых три года, чтобы сделать это. Так что радуйтесь, что турки, в отличие от ваших хозяев-менял, никогда не были ростовщиками. Разве станут генуэзцы рисковать жизнью своих сыновей, если они трясутся от жадности, боясь поставить на кон даже жалкую горсть дукатов? Уж кому, как не мне, знать, как сильно генуэзцы любят свои деньги. Впрочем, и вы это знаете не хуже меня, верно?

Ненависть к тому, другому генуэзцу, Салах эд-Дину, которого я встретил в маленьком домишке в Пера, придала моему голосу особую силу. Однако он был мертв, и уже давно. «Вспомни, ты сам, своими руками обмывал его изувеченное тело!» — напомнил я себе. — «Так что можешь быть доволен!» Мне вдруг подумалось, что та слепая ярость, которая сейчас ударила мне в голову, должно быть, сделала меня похожим на сумасшедшего. Вняв голосу рассудка, я попытался взять себя в руки, вспомнив, что добрая половина из тех, кто сейчас меня слушает, тоже генуэзцы. Решив, что нужно хоть как-то исправить положение, я заговорил снова, но на этот раз постарался, чтобы в голосе моем не было столько горечи:

— Но генуэзцы любят своих сыновей. Даже они не столь бесчеловечны, чтобы выкинуть из сердца тех, кого породили на свет.

Все это время, пока я говорил, Джустиниани только возмущенно фыркал на каждое слово, непроизвольно делая шаг в мою сторону всякий раз, когда мой удар попадал в цель. И всякий раз при этом я невольно вздрагивал, поскольку вид у него был такой, будто он собирался меня ударить. Наконец Джустиниани не выдержал:

— Хватайте его, ребята. Да заткните ему рот. Довольно он пел хвалу своим ненаглядным туркам.

Убедившись, что никто из матросов не спешит выполнить его приказ, я приободрился и продолжал говорить. Я говорил и говорил, я походил на пловца, который, попав в бурный поток, знает, что должен бороться с течением, иначе он погиб.

К этому времени Джустиниани уже сообразил, что не может молчать и дальше. Он и так уже совершил большую ошибку, позволив мне заговорить. И вот теперь выбора у него не было: он должен был либо как-то опровергнуть мои слова, либо ему конец. Угрожающее выражение, написанное на лицах окруживших нас матросов, ясно говорило само за себя.

— Не слушайте грязного ренегата! — брызгая слюной, яростно взорвался Джустиниани. — Вы же все знаете, что сказал вчера Пиали-паша нашим послам. Он пришел сюда только для того, чтобы полюбоваться Кампосом. Своими глазами увидеть наш прекрасный остров.

Теперь уже я скептически хмыкнул в ответ на его слова:

— И вы в это верите?!

— Еще бы! Ведь Турок сам так сказал?

— И вы доверяете свою судьбу людям, которые верят в подобные небылицы? Да еще когда они звучат из уст самих турок! Уму непостижимо!

— Да, я ему верю, — откликнулся один из матросов с ноткой отчаяния в голосе. — Да и почему бы мне не верить? Иначе с чего бы им вздумалось торчать весь день на рейде, если это неправда? Все мы были готовы приветствовать их на берегу, как положено — с цветами и флагами. Вы, ребята, тоже это видели. Но нет! Турки решительно отказались сойти на берег. «Не хотим прерывать ваш праздник: у вас сейчас Пасха», — так они сказали.

— Пасха? Да, верно. Но какая Пасха? Римско-католическая! А как же насчет православной Пасхи? Заметьте, о ней не было сказано ни слова. А вам не пришло в голову поинтересоваться, где турки будут через две недели? Нет? Тогда я вам скажу: не пройдет и двух недель, как все ваши церкви превратятся в мечети, а ваши жены и юные дочери попадут в гарем!

Мои слова произвели на этих людей такой же эффект, как если бы над их головами выстрелили из пушки. Хотя, должен признаться честно, сам я, мысленно взвесив свои слова в уме, не находил в них особой логики. Но остановись я сейчас, и Джустиниани моментально воспользуется этим, чтобы перетянуть матросов на свою сторону.

— Но он поклялся своей честью!

— Честь у турка? Не смешите меня!

— «Но наши празднества уже кончились, — сказали мы Пиали-паше. — Мы просим вас сойти на берег и быть нашим гостем». Но он отказался и сдержал свое слово. «Завтра у нас будет довольно времени, чтобы полюбоваться вашими зелеными садами и прекрасными городскими фонтанами», — сказал он.

— Это чистая правда, — добавил чей-то голос из темноты. — Мы сами в этом убедились. Правда, ребята? Мы все видели собственными глазами: турки встали на якорь по ту строну пролива. И что это значит, по-вашему?

Я уцепился за его слова с таким отчаянием, как утопающий хватается за соломинку.

— Возможно, они рассчитывают высадиться на берег ночью. Чтобы застать вас врасплох.

Некоторое время все потрясенно молчали. А может, просто искали подходящие доводы, чтобы опровергнуть мои слова. Все со страхом вслушивались в наступившую тишину. Но то, что мы услышали, к нашему величайшему облегчению, оказалось всего лишь плодом нашего воображения. После шумной перепалки тишина звоном отозвалась у нас в ушах.

Еще один из матросов, выступив вперед, решился поддержать Джустиниани.

— Вспомните: Пиали-паша не решился нарушить наши празднества. Он ведет себя как цивилизованный человек.

— Что-что? Цивилизованный, говорите? Только потому, что не спустил на берег свору своих янычар, чтобы они насиловали ваших девственниц прямо во время Святой Пасхи? Да ему плевать, во что вырядились ваши женщины на праздник! Вы и глазом моргнуть не успеете, как его псы сорвут с них одежду, когда он науськает их! Он… Господи помилуй, да как вы не понимаете, что весь его коварный план и состоит в том, чтобы не допустить резни на Пасху — ведь тогда ваши души прямиком направятся в рай! А этого ему хочется меньше всего. Вот он и решил дать вам отсрочку на одну ночь в расчете, что вы успеете взять на душу достаточно новых грехов, чтобы даже не мечтать о вечном блаженстве. Что же до греков, то они, естественно, отправятся к праотцам без отпущения грехов. Надеюсь, ребята, всем вам хватит времени причаститься и исповедоваться.

Беда была в том, что я и сам толком не мог понять, почему, собственно говоря, медлит турецкий адмирал. Одно я знал совершенно точно: объяснение, данное Джустиниани — Пиали-паша прибыл, чтобы полюбоваться островом, — полная чушь и бред!

— Да вы сами подумайте! — презрительно фыркнул я в ответ, когда Джустиниани снова привел тот же самый довод. — Только представьте себе эту картину: Пиали-паша и его янычары, вооруженные до зубов, гуляют среди апельсиновых деревьев и мирно нюхают цветочки, перебрасываясь шутками с местными девушками! Вам самим-то не смешно? Опомнись, Джустиниани! У Турка самые серьезные намерения — я готов прозакладывать собственную жизнь, что так оно и есть! И в доказательство позвольте мне рассказать вам кое-что из моего собственного опыта. Держу пари, что генуэзцы и знать об этом не знают.

Не успела эта мысль прийти мне в голову, как сердце у меня в груди заколотилось часто-часто, как у загнанной лошади. Стараясь не упустить подходящий момент, я снова обратился к матросам:

— Вам придется иметь дело не с одним только Пиали-пашой, но и с моим господином Соколли-пашой тоже. Именно для этого я и прибыл на ваш остров — вручить мою госпожу мужу. Именно для этого он и сидел в Босдаге с половиной турецкой армии: ждал, когда падет остров Хиос.

Чем больше я говорил, тем сильнее верил в это. Во всяком случае, если у меня и есть шанс убедить их, то только так. Иного пути я не видел.

Я заговорил, повысив голос, чтобы меня могли слышать все.

— Хиос должен пасть до того, как Соколли-паше придет время двинуться на север, чтобы присоединиться к войску султана в Венгрии. И мне как-то не слишком верится, что султан будет в восторге, если половина его армии будет торчать здесь, пока сам он с войсками начнет пересекать Дануб. Вот увидите, Пиали-паша долго ждать не станет. Эх вы! С вашей-то сообразительностью клюнуть на такую жалкую уловку! Да ведь при том, сколько у вас шпионов, неужели вы можете сомневаться в том, каковы его истинные намерения? Нет, он не островом прибыл сюда любоваться. Подкрепление, которое он ждет, куда ближе, чем вы думаете, друзья мои. Я бы нисколько не удивился, узнав, что Соколли-паша уже в Измире, а то и в Чесме. Мой господин и его орда просто дожидаются момента, когда первые турецкие корабли высадят людей и пушки на берег вашего острова, а потом вернутся за ними. И вот тогда на ваш Хиос хлынут толпы озверевших янычар. Словно саранча, они пройдут по вашему городу, не щадя никого. И будут убивать, пока мостовые Хиоса не покраснеют от крови.

А когда турки ворвутся в город — а я даю вам слово, что это случится завтра утром, самое позднее, на закате, — неужели вы думаете, что их хоть на минуту остановит мысль о моей госпоже? Что-то я сильно в этом сомневаюсь. Уж я-то хорошо знаю, как турки обращаются со своими женщинами. Думаю, и вам это известно не хуже, чем мне. Они настолько не доверяют своим женам, что всю жизнь держат их под замком — и под охраной таких, как я. — У меня перехватило горло. — Турки считают, что лучше перерезать женщине горло, чем допустить, чтобы кто-то шептался у тебя за спиной. Ну, а теперь решайте сами. Поступайте с моей госпожой, как вы задумали. Но не забудьте мои слова. И подумайте хорошенько о том, что десять тысяч янычар сделают завтра с вашими матерями, дочерьми, женами.

Я не смог отказать себе в удовольствии пустить в них напоследок еще одну, последнюю стрелу.

— Господа, неужели, чтобы защитить их в такое время, вы откажетесь принять помощь евнуха?

XXIV

Сказав это, я застыл, прислонившись спиной к занавеси, отделявшей меня от каюты, где притаилась Эсмилькан, тяжело переводя дыхание и не зная, что еще сказать. Я чувствовал себя совершенно опустошенным. Нарисованная мною картина была настолько мрачной, что даже у меня самого на лице выступил холодный пот. Наверное, я немного сгустил краски. Но, поставив все на карту, я был бы последним идиотом, если бы позволил поддаться жалости и тем самым поставил под угрозу весь свой план.

Именно этот напряженный момент и выбрала моя госпожа, чтобы появиться перед всеми этими людьми. Одна из створок занавеси дрогнула, и Эсмилькан неслышно проскользнула мимо меня. Только я один мог догадаться, чего ей стоило выйти к ним. Встать во весь рост перед незнакомыми мужчинами и потребовать, чтобы они выслушали ее. Удивление мое было так велико, что на некоторое время я онемел.

И ей удалось привлечь к себе их внимание. Собственно говоря, могло ли быть по-другому? Правда, сейчас моя госпожа скорее напоминала плотный тюк каких-то тканей, но зато она позаботилась, чтобы ткани эти были самыми дорогими из всех, что она взяла с собой. Золотое и серебряное шитье ярко вспыхнуло, когда на него упал луч фонаря. Эсмилькан протянула руку, и крупный рубин, словно капля крови, засиял мрачным светом у нее на пальце.

Думаю, все-таки не бесценные сокровища поразили их больше всего, а та таинственность, которой веяло от облика Эсмилькан. Взор матросов тщетно пытался проникнуть под покрывала и не мог, поэтому каждый из них в своем воображении рисовал себе тот образ, который казался ему прекраснее. И это было как нельзя более на руку. Открой моя госпожа свое лицо, и очень возможно, что оно показалось бы им смешным, в лучшем случае не стоящим того, чтобы сражаться и умереть за эту женщину. Напрасно она тогда молила бы их о защите, говоря: «Аллах в величайшей мудрости своей не захотел сделать из меня вторую Елену!»

Но сейчас перед ними стояла не просто женщина, а воплощение Женщины! Любой из этих грубых, неотесанных моряков, мысленно убрав с ее лица вуаль, чувствовал, что увидит за ней лицо своей матери, улыбку сестры, ощущал, что под этими златоткаными покрывалами волнуется грудь его собственной жены.

Закутанная с ног до головы, Эсмилькан сжимала в руках турецкий флаг.

Окинув его беглым взглядом, я заметил следы спешки, в которой его шили. Вначале шли ровные и аккуратные стежки — так обычно шила Эсмилькан. У меня вдруг перехватило дыхание, когда я вспомнил, сколько раз этими самыми стежками она шила одежду своему будущему ребенку. Дальше, ближе к краю полотнища, стежки постепенно увеличивались, становясь все более неровными, а край полумесяца и большая часть звезды были вообще приметаны кое-как, на скорую руку. Впрочем, они будут держаться — хотя бы до первого сильного порыва ветра, подумал я.

Но сейчас, в тусклом свете фонаря, когда этот флаг сжимала в руках женщина, воплотившая в себе то, чем только дорожит любой мужчина, он производил поистине потрясающее впечатление.

— Господа, — начала Эсмилькан.

Сердце мое, сделав безумный скачок, застряло в горле. Эсмилькан говорила по-итальянски — вернее, на венецианском наречии, которое я до сих пор считал своим родным языком. Они наверняка понимали ее, а хорошо заметный акцент и слишком книжный, чуть вычурный подбор слов придавал ее речи оттенок особой поэтичности.

— Господа, ваш флаг готов. Плывите с ним и под ним, и подданные моего деда, Аллах свидетель моим словам, никогда не причинят никакого вреда ни вам самим, ни вашим женам и детям.

Она замолчала. Конечно, матросы ничего не поняли, но я знал — знал, что моя госпожа исчерпала не только свой небогатый запас итальянских слов, но и мужество. Однако хоть и краткая речь ее чудодейственным образом вернула мне и силы, и решимость. Шагнув вперед, я взял флаг из дрожащих пальцев своей госпожи, а другой незаметно с благодарностью погладил ее по спине, в том самом месте, где — но знал об этом только я один! — в плотном коконе ее покрывал оставался небольшой просвет.

— Идите, — сказал я. — Ступайте на берег, заберите своих близких, возьмите все, что у вас есть ценного в доме. Возьмите достаточно, чтобы начать новую жизнь, но не больше, чем сможете унести в руках. И если Джустиниани откажется вести «Эпифанию» к спасению, если он настолько горд, слишком генуэзец для того, чтобы принять защиту Оттоманов, тогда я сам встану за штурвал. Я проведу корабль с вашими близкими сквозь самое сердце армады Пиали-паши. И тому порукой мое слово — слово евнуха Абдуллы, раба Соколли-паши, того, кого прежде звали Джорджио Веньеро.

* * *

И вот, как только небо над Хиосом стало понемногу светлеть, мы подняли якорь и поставили паруса. Свежий предрассветный ветерок был сильнее, чем накануне, над горизонтом стали потихоньку собираться облака. Однако судно наше двигалось так медленно, что казалось, будто мы так и стоим на месте. Да и неудивительно: корабль был здорово перегружен, трюмы и палуба завалены узлами, по ней от борта к борту с гиканьем носилась ребятня, а старые женщины испуганно всхлипывали, едва осмеливаясь выглянуть из-за планшира.

За штурвалом стоял Джустиниани. Он был вынужден согласиться с предложенным нами планом и тоже перевез на корабль жену и детей. Я решил, что с него и так достаточно унижений. Так стоило ли задевать его гордость, требуя, чтобы не ему, а мне доверили командовать кораблем? Мне это было не нужно. Я и так сделал все, что мог, ради спасения жизни Эсмилькан. И сейчас я только хотел, чтобы она, с головы до ног закутавшись в свои покрывала и вуали, могла и дальше оставаться в своем укромном уголке.

Когда же Эсмилькан предложила семье капитана присоединиться к ней и к ее служанкам, пригласив их под тент, я не стал спорить, решив, что так будет лучше. Все меньше давки и толчеи на палубе, а ее, видит Бог, и так было достаточно. И, кроме того, у меня сейчас не было ни одной свободной минуты: нужно было одновременно приглядывать не только за тем, что происходит на корабле, но и не спускать глаз с моря. У меня впереди еще будет достаточно времени — много долгих лет, — когда Эсмилькан сможет принадлежать лишь мне одному. Если будет на то воля Аллаха, по привычке добавил я про себя, от души надеясь, что так и произойдет, пока мы оба живы. А может, и после.

Поэтому, оставив свою госпожу, я отправился помогать остальным и был готов сделать все, что в моих силах, чтобы наш рискованный план увенчался успехом.

То, что по моим расчетам должно было случиться, невзирая ни на какие молитвы, все-таки случилось. Матрос, несший вахту на одном из кораблей, чтобы барабанным боем возвестить о наступлении Рамадана, заметил нас. Сейчас мы были уже достаточно близко от эскадры, чтобы увидеть, как янычары и матросы, оторвавшись от завтрака, рассыпались по палубе. Одни, словно муравьи, облепили ванты, другие горохом посыпались в шлюпки, покачивающиеся на воде возле могучих галеонов. Другие корабли, поменьше, стали разворачиваться в нашу сторону, закрывая нам выход в открытое море. Жерла пушек и дула ружей угрожающе смотрели в нашу сторону. Ледяные пальцы страха стиснули мне горло.

— К берегу, ребята! — услышал я крик Джустиниани. — К отмели! Пройдем по мелководью, сколько хватит глубины под килем.

Вслед за этим я услышал протестующий скрип древесины, и корпус судна принялся бороздить песчаное дно. К моему величайшему удивлению, киль выдержал — до сих пор не верится, поскольку это было настоящим чудом. «Эпифания» проскочила!

— Ближе!

Еще ближе?! Ради всего святого, да ведь мы и так только что едва не сели на мель! С невольной радостью я заметил, что матросы не бросились со всех ног выполнять приказ капитана. Уж им-то хорошо было известно — даже если сам Джустиниани об этом забыл, — насколько сильно перегружено наше несчастное судно.

Аллах всемилостивый, мысленно простонал я, неужели турки ослепли, что не видят флаг, который по моей просьбе сшила Эсмилькан? Мы все еще были в пределах досягаемости их пушек. Один хороший залп, и…

— Ближе, я сказал! Убрать паруса…

Я задрал голову вверх, чтобы увидеть верхушку мачты… Флага на ней не было!

От ярости забыв обо всем на свете, я рявкнул так, что заглушил даже рев капитана.

— Джустиниани, вы идиот! Где наш флаг? Вы что, совсем умом тронулись? Надеетесь проскочить мимо эскадры без флага, который сшила моя госпожа?!

— Я не стану управлять кораблем, который идет под флагом неверных!

— Тогда, клянусь Господом Богом, вы больше не капитан! Убирайтесь отсюда, да поживее. С этой минуты капитан здесь я! — Вырвав из рук нерешительно переминавшегося с ноги на ногу грека алый стяг, я самолично поднял его на мачту «Эпифании».

Возможно, мне это только почудилось или голод обострил мои чувства, но я готов был поклясться: когда над нашими головами гордо взмыл турецкий стяг, наскоро сшитый из женских шальвар, руки мусульман, готовые поднести к пушке запал, разом опустились. Как бы там ни было, вместо пушечного залпа, которого я ожидал, со стороны эскадры в нашу сторону двинулся небольшой ялик. Остальные корабли, те, что побольше, спустили паруса и неторопливо направились к нам, с какой-то беззвучной и зловещей неотвратимостью, — так ползет туман, едва дождавшись, когда солнце скроется за горизонтом. Сказать по правде, мне это не слишком понравилось. Ветер был на их стороне, а наша осевшая по самый планшир бедная старушка «Эпифания» едва могла двигаться. Мы сейчас были настолько близко к берегу, что наши паруса безвольно обвисли и лишь уныло хлопали и пыхтели, словно толстяк, вознамерившийся бегом взобраться на гору.

— Уходим от берега. Круче к ветру, — крикнул я, обращаясь к рулевому.

— Идем правым галсом.

Судя по лицу парня, он был только рад выполнить этот приказ, поскольку как раз в эту минуту киль «Эпифании» снова чиркнул по песку. Схватившись за штурвал, рулевой налег на него всей тяжестью своего тела, и наше судно стало грузно разворачиваться. Из груди у меня вырвался облегченный вздох. Итак, мы хотя бы не сядем на мель, хотя благодаря такому маневру мы теперь направлялись прямо к эскадре Пиали-паши.

— Они приближаются, вы, идиоты! — заорал Джустиниани. — К портам, живо! И уберите женщин и детей в трюм, чтобы не путались под ногами!

Но куда им было деться, беднягам? Где скрыться? Только в объятиях друг друга!

— Эй, ребята, заряжай! — гаркнул Джустиниани.

— Нет! — крикнул я и резким движением выбил из рук матроса первое же ружье, которое попалось мне на глаза. — Нет, ни в коем случае! Вы что, с ума сошли? Тут же женщины, старики, дети! Джустиниани, мы будем вести переговоры.

— Никаких переговоров! Пока я жив, я не стану ни о чем договариваться с этим Богом проклятым язычником! Даже если на кон поставлена жизнь наших женщин и детей! — В лучах выглянувшего из-за горизонта солнца лицо его лоснилось от пота. Не слушая меня, он припал щекой к затвору собственной пушки — превосходного легкого фальконета[17], лучшего из всех, что были на борту «Эпифании». — Мы все умрем мученической смертью, пусть! Но сначала… Ага, я взял на прицел этот проклятый ялик!

Да уж, в этом можно не сомневаться, мрачно подумал я. Один выстрел из пушки — и мученическая смерть всем нам обеспечена. Нужно было помешать ему, пока еще не поздно.

— Мы начнем переговоры, — отрезал я, постаравшись вложить в эти слова как можно больше твердости. Краем глаза я с радостью и облегчением заметил, что порох остался лежать, где лежал, пусть и достаточно близко от проклятого фальконета. Что ж, пусть так. По крайней мере сейчас это было самое большее, на что я мог рассчитывать.

— Эгей! — услышал я чей-то крик, долетевший до моих ушей через фальшборт «Эпифании». Пока мы с Джустиниани пререкались между собой, а матросы, растерявшись, ждали, что будет дальше, никто не заметил, как ялик подошел совсем близко. Однако турки, похоже, до сих пор что-то подозревали, потому что окликнули нас на ломаном итальянском.

— Друг или враг? Летите-то вы под флагом султана, но вот куда? Мы вам не верим!

Джустиниани будто прирос к месту. Покрытое крупными каплями пота его лицо, несмотря на покрывавший его коричневый загар и задубевшую от соленых морских ветров кожу, вдруг сделалось мертвенно-бледным, как у покойника. Сообразив, что помощи от него ждать не приходится, я понял: мне придется взять переговоры на себя. Медленно, чувствуя, как мои подошвы будто прилипают к палубе, я подошел к борту и свесился вниз.

— Эгей! — крикнул я им в ответ, еще до конца не уверенный в том, что мой голос меня не подведет. Окинув быстрым взглядом ялик, я убедился, что у турок ружей не меньше, чем у нас самих. Пороха тоже было в избытке. Иначе говоря, они были вооружены до зубов.

— Эгей! — повторил я, а потом перешел на турецкий. — Я евнух Соколли-паши.

— Евнух?! И ты принадлежишь Соколли-паше?! Что-то не верится. — Команда ялика принялась перешептываться, бросая в мою сторону подозрительные взгляды.

Ялик между тем неторопливо покачивался на волнах, и ятаганы турок зловеще поблескивали в лучах утреннего солнца, как зарождающиеся искорки вот-вот готового вспыхнуть ярким пламенем огня.

— Его гарем тоже здесь, на борту корабля. Поверьте честному слову правоверного, что держит свой пост вместе с вами. Клянусь вам своей мужской плотью, той самой, которую собаки язычников некогда разорвали клыками на улицах Пера, это так. Защищать его от опасности — мой святой долг, возложенный на меня моим господином и повелителем. Умоляю вас, позвольте мне доставить гарем визирю в целости и сохранности. Не дайте ему погибнуть. Ради Аллаха, помогите избегнуть той кары, что вы уготовили для жителей острова Хиос!

— Что-то ваше судно больно низко сидит на воде, евнух. Не слишком ли велик этот гарем для одного мужчины, пусть и визиря? — не без юмора, хотя и довольно скептически бросил один из янычар. Но я принял это за добрый знак. Кое-кто из тех, кто был на борту ялика, уже опустил ружья.

— Да, да, господин. Вы правы. Тут… тут еще женщины и дети. Женщины и дети, которые были добры к моей госпоже. В благодарность за эту доброту моя госпожа решила взять их под свою защиту, укрыв их покрывалом своего милосердия. «Красиво звучит, если учитывать, что речь на самом деле идет о ее шальварах», — промелькнула у меня в голове шальная мысль. Я вовремя прикусил язык, давая сидевшим в ялике время хорошенько поразмыслить над моими словами.

— Мы поднимемся на борт и посмотрим сами, кто там у вас, — пошептавшись между собой, решили турки. — А что, если там прячется кто-нибудь из этой шайки предателей, в жилах которых течет кровь Джустиниани?

За моей спиной пронесся вздох ужаса, вырвавшийся из груди тех, кто оказался свидетелем нашего разговора. Хриплый стон, раздавшийся достаточно близко, подсказал мне, что наш капитан все понял, во всяком случае, фамилию Джустиниани он разобрал. Мне пришлось возвысить голос, чтобы турки ничего не заподозрили.

— Ни за что! Только если вы переступите через мой труп. Вы этого не сделаете! Остановитесь! Ради чести Оттоманов и ради нашей святой веры, молю вас, забудьте об этом!

Они послушались. Ни один из правоверных, соблюдающих предписанный Рамаданом пост, не позволил бы себе подобного кощунства. К тому же связываться с евнухом, пусть даже и лишившимся того, что некогда являлось его мужским достоинством, значило бы рисковать своим собственным. Ведь мне нечего было терять — в отличие от них.

В итоге мы остановились на том, что ялик проводит нас вдоль эскадры. Под его защитой мы должны были обогнуть мыс, после чего — по-прежнему под присмотром турок — отправиться в Измир, куда, как я поклялся им, и направлялась моя госпожа. А турецкий флот двинулся к острову Хиос.

Этот самый день положил конец и терзавшим меня сомнениям. Пасха прошла. Итак, сказал я себе, в мире по-прежнему нет и не будет чудес, только удача, которая покровительствует храбрым и стойким, готовым на все, чтобы добиться своей цели, удача — и любовь. Гробница оказалась пустой. Что же до воскрешения из мертвых… Впрочем, какое это сейчас имело для меня значение?

Теперь все мои мысли были направлены на то, чтобы помочь моей госпоже родить наконец ребенка. Конечно, сам я был тут бессилен, хотя одному Богу известно, что я отдал бы все ради такого счастья. Но небеса, отказав мне в нем, оставили лишь одну-единственную возможность помочь Эсмилькан — доставить ее в Магнезию, прямо в руки Соколли-паше — и, по иронии судьбы, Софии Баффо.

XXV

В истории существовала еще одна Сафия — так звали одну из семи жен Пророка Мухаммеда. В гареме Софию Баффо нарекли этим именем, поскольку христианское имя, некогда данное ей при рождении, на слух звучит очень близко к арабскому имени Сафия. На арабском Сафия означает «прекраснейшая», и выбор, сделанный старшей женщиной в императорском гареме, должен был льстить обладательнице этого имени. Но на ее родном языке София означает «мудрость». Сказать по правде, я часто изумлялся этому сочетанию, этому соединению красоты и ума в теле смертной женщины, ведь в реальной жизни эту гремучую смесь по своей взрывоопасности можно сравнить разве что с поцелуем, которым обмениваются огонь и порох.

Никогда прежде не видел, чтобы женщина во время беременности держалась бы так, как Сафия. Каждая попытка Эсмилькан — и с каждым разом это становилось все заметнее — истощала ее силы так же, как какой-то уродливый паразит, поселившийся под корой дерева, высасывая его соки, лишает его жизненной силы. Думая все время только о ребенке и о том, как бы ненароком не причинить ему вреда, моя госпожа даже двигаться старалась осторожно — ни для чего другого у нее просто не оставалось ни сил, ни времени. И, как я уже успел убедиться, в эти дни она забывала даже обо мне.

Сафия, может быть, потому что была очень высокой, даже в это тяжелое время так до конца и не утратила своей гибкой, поистине змеиной грации, ставшей частью ее натуры. Хотя нынешнее положение Сафии обязывало ее ходить в длинных, застегнутых наглухо камзолах, оставляя только две верхние пуговки на груди расстегнутыми, округлившийся живот ничуть не портил ее фигуры, казалось, являясь столь же непременной и неотъемлемой ее частью, как и любая другая из его соблазнительных выпуклостей. Судя по всему, он нисколько ей не мешал. Она по-прежнему прекрасно владела собой, и к тому же теперь у нее оставалась бездна времени для того, чтобы обдумывать свои каверзы.

Так обстояли дела в тот месяц, который христиане именуют маем — для мусульман шла первая декада Дху И-Када девятьсот семьдесят третьего года от Хиджры[18] благословенного Пророка Мухаммеда. Благополучно доставив мою госпожу в губернаторский дворец, в Магнезию, и препоручив ее служанкам из гарема Сафии, я направил свои стопы в Босдаг, в расположение турецкой армии. Самой Софии не было в резиденции губернатора: после четырех дней Байрама, которыми по обычаю завершался Рамадан, она еще не вернулась. Несмотря на свое положение, София ни на день не покидала Мурада, а место самого Мурада, как легко было догадаться, было среди войск.

Наверное, не существует другого такого места на земле, где бы евнух чувствовал себя более не к месту, чем в военном лагере, разве что только на поле боя. Конечно, я знал, что некогда, еще во времена древних греков, подобные мне, случалось, даже вели войска в битву, но представить такое я лично не мог, как ни старался. Впрочем, я ведь говорил за себя, так что, могу вас уверить, в Босдаге мне было как-то неуютно.

Турецкая армия все еще стояла под Босдагом. Эти вооруженные до зубов люди, до крайности возбужденные, ждали только момента, когда им укажут врага. Причем чем скорее, тем лучше, еще до того, как они, словно разъяренные псы, вцепятся в глотку друг другу. В поисках Соколли-паши я пробирался сквозь толпы солдат, минуя один полк за другим. В каждом из них я называл имя моего господина, и мне указывали, куда идти — все ближе и ближе к центру урагана, будто ставка паши и была тем стержнем, вокруг оси которого вращалось все, что я видел вокруг.

Хотя осада Хиоса прошла без Великого визиря, война для него уже началась. Именно тут, в жаре и в пыли, в лагере, где царила суровая дисциплина, находился его дом. Но Соколли-паша оставался здесь не только потому, что это был его долг — нет, сюда всегда рвалось его сердце. И вот сейчас, пробираясь между солдатами, я чувствовал не просто обычную неловкость, которую испытывал каждый евнух, окажись он в подобном месте, а чуть ли не стыд, оттого что приходится оторвать Соколли-пашу от дел и просить его выполнить другой долг. Что-то подсказывало мне, что он, скорее всего, ответит мне отказом.

Оставалось только жалеть, что моя госпожа не желает, как прочие жены военачальников, терпеливо ждать, пока ее супруг сам не захочет нанести ей визит. К несчастью, хоть мы и добрались сюда, но мой господин и повелитель провел с Эсмилькан всего лишь четыре ночи в Магнезии — те же самые четыре ночи праздника Байрам, что и царственный брат моей госпожи Мурад провел с Сафией. Она добилась, чего хотела, но только для того, чтобы вскоре убедиться, что надежды ее вновь пошли прахом, и пасть жертвой еще горшего разочарования. Конечно, возможно, ей следовало бы набраться терпения и ждать, но и раньше бывали случаи, когда моя госпожа, отбросив ложную стыдливость и те строгие правила, в которых она воспитывалась, требовала то, на что имела право как принцесса крови. Сейчас был как раз тот самый случай. Поэтому я знал, что у меня не хватит духу ей отказать.

И вот я метр за метром пробирался вперед сквозь сплошное море вооруженных людей, понимая, что мне нечего сказать моему господину, кроме того, что госпожа моя, приняв ванну, ждет его к себе. Среди тех, мимо кого я шел, было немало таких, кто провожал меня неодобрительными взглядами, приглаживая длинные, спускающиеся до середины груди усы. Готов спорить, всем им было прекрасно известно, для чего я явился сюда. И это почему-то смущало меня до глубины души.

Однако я был твердо намерен сделать все, что в моих силах, чтобы помочь Эсмилькан добиться цели. Может, существовал и другой способ, но, к сожалению, я его не знал.

Наконец, я добрался до шатра командующего. Мне достаточно было одного только взгляда, чтобы отличить его от других — и не только потому, что он оказался в самом сердце лагеря. Исполинские размеры и богатая ткань шатра были заметны издалека. Ковры и плотная парча искуснейшей работы, сплошь затканные звездами, полумесяцами и стилизованными изображениями цветов, надписи из Корана, вышитые синими, изумрудно-зелеными, алыми и золотыми нитками, переплетались между собой причудливым, но изысканным узором и уже заранее внушали уважение, говоря о высоком происхождении своего хозяина. Колонны, поддерживающие его свод, украшенные замечательной инкрустацией из золота и перламутра, были достаточно высоки, чтобы любой великан мог стоять в нем во весь рост, не пригибая головы. О высоком положении моего господина говорили и семь конских хвостов, горделиво развевающиеся перед входом в шатер. Именно сюда и лежал мой путь, но пока я протискивался сквозь толпу просителей, три янычара, в своих ярких тюрбанах похожие на экзотические тюльпаны, преградили мне дорогу.

— Соколли-паша? — уже в который раз повторил я.

Не уверен, что мой голос проник в его ухо сквозь толстую ткань тюрбана: вокруг царил гомон. Правда, благодаря суровой дисциплине янычары всегда хранили молчание, но зато просители, плотной толпой окружавшие меня со всех сторон, вовсе не намерены были следовать их примеру. Шум стоял адский. Как бы там ни было, меня вежливо направили к другому входу в шатер, находившемуся с обратной его стороны, но там мне снова пришлось локтями прокладывать себе путь сквозь толпу.

Здесь толпа как будто была поменьше. К тому же, к моему величайшему изумлению и радости, у входа в шатер я вдруг увидел евнуха. Словно гора свалилась у меня с плеч. Не скрывая своего облегчения, я бросился к нему, только потом уже узнав в нем Газанфера, жуткого монстра, служившего Сафие. Сказать по правде, в присутствии этого существа мне всегда было не по себе.

— Твоя госпожа… — начал я довольно беспечным тоном, намереваясь для начала поболтать с ним о разных пустяках.

Но, к моему удивлению, он молча откинул полог шатра и жестом предложил мне войти.

Сафия Баффо уютно свернулась в клубочек между двойными стенами шатра, устроив себе нечто вроде гнездышка из ковров и подушек, которые, видимо, принесли сюда специально для нее. Фаворитка принца заняла все свободное место в шатре, вытянув длинные ноги и поудобнее пристроив выступающий живот. Заглядевшись на нее, я неловко споткнулся о завернувшийся угол ковра и едва не растянулся во весь рост. Это помещение было явно рассчитано только на двоих — на Сафию, и на ее еще неродившегося ребенка.

Но Прекраснейшая ничем не выказала своего неудовольствия при моем появлении. Глядя на ее просиявшее лицо, можно было подумать, что она до смерти рада меня видеть.

— Ах, Веньеро, это ты! Думаю, это тебя заинтересует. — Ее сочные губы раздвинулись в улыбке.

Подтянув ноги к животу, Сафия жестом показала мне на освободившуюся подушку, предлагая сесть рядом.

— Я ищу моего…

Но Сафия, не дожидаясь, пока я объявлю о цели моего прихода, решительным жестом закрыла мне рот ладошкой.

— Что это за место? — испуганно прошелестел я на родном для нас обоих языке, как только она, убрав руку, дала мне возможность заговорить.

Сафия предостерегающим жестом приложила пальчик к губам.

— Око султана, — беззвучно выдохнула она, едва шевеля губами. Потом, тихонько повернувшись, кончиком окрашенного хной пальца осторожно раздвинула портьеры у нас за спиной, так что в них образовалась крохотная щелочка.

Дыхание у меня перехватило: прямо перед собой я увидел сидевшего ко мне спиной моего господина и повелителя.

Насколько мне было известно, в этот день Диван Великого визиря принимал иноземных послов. Вся сцена, рассчитанная на то, чтобы поразить их воображение, разумеется, была тщательно подготовлена. Можно было не сомневаться, что, вернувшись к себе, послы тотчас же примутся строчить испуганные послания своим монархам, расписывая могущество и силу турецкого султана.

Шорох, раздавшийся в тишине, заставил меня очнуться — так пробежавшая по воде рябь дает рыбаку понять, что на глубине происходит что-то непонятное. Вздрогнув, я заставил себя прислушаться.

— Я протестую, господин визирь, — заявил самый молодой из венецианских послов, делая вид, что не видит угрожающе нахмуренных бровей своих товарищей. — Когда нас пригласили сюда, я считал, что мы предстанем пред очи самого султана. А вы всего лишь его визирь.

Лицо его неожиданно показалось мне знакомым — пухлое, круглощекое, даже немного женственное. Мне не составило особого труда вспомнить, где я видел этого юношу. Именно он когда-то явился в Константинополь передать послание отца Сафии, в котором тот предлагал огромный выкуп за свою дочь. Но я видел его и раньше… Внезапно перед моими глазами встало то же лицо, прикрытое черной бархатной маской и как две капли воды похожее на мое собственное, которое я видел в зеркале. Карнавал! Итак, подумал я про себя, за минувшие четыре года парень сделал неплохую карьеру. Я помнил его еще мальчишкой на побегушках, когда сновал из одной лавчонки в другую на рыночной площади, и вот теперь вижу его среди почетного посольства, явившегося сюда засвидетельствовать уважение турецкому владыке. Скорее всего, парень принадлежит к настолько уважаемой венецианской семье, что за его карьеру можно не волноваться.

Черт, но как же его зовут, сморщился я. О да, конечно Барбариго!

Не иначе как юный Барбариго получил к этому времени какие-то вести, иначе он никогда не решился бы заговорить. Что ни говори, но он находится не в Кремле или при дворе каких-нибудь диких варваров вроде московитов, а в стране с самым суровым и древним этикетом в мире. И тем не менее даже это не заставило его прикусить язык.

— Я вовсе не хотел вас оскорбить, — тут же поспешил извиниться Барбариго. — Но прежде султан Сулейман всегда принимал нас самолично. А жители Венеции, узнав о слухах, которые ходят о здоровье Великого Турка, желали бы услышать об этом из его собственных уст.

С того места, где я сидел, мне было видно только верхушку белого тюрбана моего господина. Но я мог без труда представить себе выражение его лица — в особенности ту тонкую, свойственную только ему ироническую усмешку, с которой он выслушал подобную дерзость.

— Но сейчас вы находитесь в присутствии его султанского величества, — заявил Соколли-паша, своим длинным пальцем указав куда-то чуть выше того места, где притаились мы с Сафией. — Узрейте, — величаво и высокопарно продолжал визирь, — сие есть Око султана!

Юному Барбариго пришлось довольствоваться этим.

В Константинополе Око султана было непременным атрибутом власти — небольшая, скрытая от посторонних глаз ниша в стене, сделанная по особому повелению Сулеймана. Как гласили легенды, Хуррем-султан, его законная и самая любимая жена, часто сидела там — рядом со своим обожаемым повелителем.

Интересно, догадывался ли Соколли-паша, кто там находится на самом деле? Впрочем, очень возможно, что и нет; насколько я мог судить, он никогда особенно не интересовался делами и интригами гарема. Думаю, мой господин вполне искренне считал, что ниша у него за спиной пуста, и его слова были просто данью обычаю. Могу поспорить, узнав о нашем присутствии, он приказал бы окурить это место, как садовник окуривает сад, чтобы избавить деревья от гусениц.

И тут произошло нечто такое, отчего и Соколли-паша, и посольство с юным Барбариго мигом вылетели у меня из головы. Одного упоминания паши о недремлющем Оке султана оказалось достаточно, чтобы Сафия вдруг встрепенулась. Вскинув голову и горделиво расправив плечи, она и впрямь, должно быть, вообразила себя на месте всемогущего султана, забыв о том, кем была на самом деле — всего лишь ничтожной рабыней, матерью его будущего наследника.

Широко раскрыв глаза, я изумленно наблюдал за этим невероятным созданием. Закутанная в тончайшие, изысканные шелка грациозная фигурка, которую нисколько не портил даже большой живот, пленяла глаз, как спелое, наливное яблочко. Но как даже в самом спелом яблоке может скрываться червяк, так и в ней угадывалось нечто глубоко извращенное, пугающее. Вот и сейчас Сафия смотрела на юного венецианца, и на губах у нее играла знакомая удовлетворенная, чуть похотливая улыбка, не имевшая, однако, ни малейшего отношения к чувственности, поскольку Сафия всегда желала только одного — власти. И того, что может дать ей в руки эту самую власть.

— Смотри, что будет дальше, — чуть слышно пробормотала она, но сказано это было не мне и не молодому венецианскому послу; скорее уж всему остальному миру. Или, вернее, это был вызов, брошенный самому Господу Богу, как еще одно свидетельство того, что она отказывается Ему повиноваться.

— Я все сделаю в точности, как она, — объявила Сафия. Но прежде чем я успел поинтересоваться, кто эта таинственная «она», уже получил ответ на этот вопрос. — Ну нет, я постараюсь даже превзойти Хуррем-султан, несмотря на то что она была возлюбленной самого Сулеймана!

Только тогда я со всей очевидностью понял, наконец, что тоска по родной Венеции никогда не преследовала Сафию во сне, как других рабынь, кто хоть однажды видел свет среди паутины ее причудливых каналов и вырос, ощущая на своем лице соленый морской бриз. Для Сафии Венеция навеки осталась городом, считавшим ее всего лишь глупенькой, упрямой девчонкой, которая могла бы стать женой какого-нибудь крестьянина, чтобы прозябать с ним на Корфу. Венеция стала местом, где Сафия была бы обречена коротать свои дни за шитьем. Но здесь, в Турции, укрывшись за занавесью, отделяющей гарем от всего остального мира, она могла оставаться невидимой, и ни одна живая душа никогда бы не узнала, что за женщина приложила свою руку к колесу судьбы.

Естественно, молодой венецианский посол не мог знать ее мыслей, однако со всем дипломатическим тактом он позволил выставить себя дураком перед всевидящим Оком султана — куда большим дураком, чем если бы со всеми подобающими церемониями отбыл сражаться в Венгрию.

Я смотрел, как слуги в малиновых с золотом тюрбанах вымыли послам руки и затем, как положено было по этикету, окурили их благовониями. После чего в шатер принесли горы всяких яств: зажаренных целиком ягнят и индеек, жирных голубей, покоившихся в гнездышке сочившегося маслом риса, желтого от добавленного в него шафрана или же розового благодаря тому, что его щедро пропитали гранатовым соком. И все это великолепие красовалось на золотых блюдах толщиной с драхму.

— Тот, который помоложе, — снова заговорила Сафия. — Не сам bailo, а его помощник. — Женщины имеют дурное обыкновение разговаривать со своими евнухами на таком условном языке, который понятен только двоим. Никаких дополнительных пояснений при этом не требуется, а тот, кто случайно оказывается свидетелем подобного разговора, неизменно чувствует себя при этом незваным гостем.

— Единственный, с кем это пройдет, — лаконично добавила она. — Я видела его глаза, он идеалист. И к тому же ему не терпится…

Как и вдох, ее мысль оборвалась на полуслове, и Сафия, не договорив, тяжело оперлась на руку Газанфера.

— Повитуху, госпожа? — пробормотал Газанфер с тем же выражением на лице, которое бывает у человека, когда он возносит небесам молитву.

— Повитуху, мой лев, — услышал я ответ.

XXVI

— Повитуху? — заикаясь, пролепетал я. Онемев от изумления, я смотрел, как могучий евнух, легко, словно перышко, подхватив свою госпожу на руки, усадил ее в стоявшие неподалеку носилки.

Превозмогая терзавшую ее боль, Сафия обернулась ко мне и через плечо уносившего ее великана смерила злым взглядом.

— Честное слово, по-моему ты еще глупее, чем все остальные кастраты! — раздраженно буркнула она. Но была ли ее злость вызвана моей непонятливостью или же причиной стало ее состояние? — Или ты забыл, что султан, наш господин и повелитель, вот-вот станет дедушкой?

В ее устах это прозвучало так же обыденно и просто, как если бы она сказала: «У султана нынче на обед будет плов».

— А это значит, что Айва должна постоянно быть под рукой. Понятно?

— Конечно, — все еще запинаясь, пробормотал я. — Аллах да благословит священную кровь Оттоманов.

— Нет, подожди… — Вцепившись в могучее плечо евнуха, Сафия сделала глубокий вдох и только потом собралась с силами снова заговорить. — Беги за ней сам, слышишь, Веньеро? Не хочу быть одна. Пусть Газанфер побудет со мной, пока она не придет.

— Конечно, госпожа.

— И, Веньеро…

И прежде чем великан Газанфер опустил занавеску доверенных его попечению носилок, его громадная голова склонилась к губам Сафии. Несколько едва слышных слов, которые мне не удалось разобрать, легкое движение белых изящных пальцев, и она снова повернулась ко мне.

— И этот помощник bailo… отыщи его, Веньеро, хорошо?

— Я?! — На самом деле совсем другие слова замерли у меня на языке: «Не принца? Не Великого визиря? Никого из самых знатных и могущественных людей страны?»

— Да, ты. Ты ведь еще не разучился говорить на его языке, не так ли?

— Попробую. И что же мне сказать молодому Барбариго?

— Вели ему прийти. Отыщи Газанфера и сообщи ему, когда он явится. Этого достаточно. Ты понял?

— Хорошо, госпожа.

— Что дурного, если я пошлю за католическим священником, чтобы он благословил мое дитя, когда он появится на свет?

«Да ничего», — согласился я, но на всякий случай решил промолчать. В конце концов, приказывала мне не кто-нибудь, а София Баффо, а ей, как я уже успел убедиться, прощалось такое, за что любая другая из обитательниц гарема давно лишилась бы головы.

Отбросив прочь сомнения, я ринулся выполнять первое из ее поручений. Второе, решил я про себя, пока подождет. Да и потом, что за дело молодому венецианцу до того, что дочь Баффо попала в султанский гарем? Не все ли ему равно, что она вот-вот произведет на свет чудесного, здорового малыша?

Вместо этого я отправился к своему господину — передать ему привет и пожелание своей госпожи. А вот чего я ему не сказал — хотя весть об этом уже успела разнестись по всему гарему, — так это что Сафия благополучно разрешилась от бремени после родов, продлившихся всего три часа и не причинивших ей практически никаких мучений. На следующий день она уже была на ногах и рвалась снова пробраться в укромный уголок, называвшийся Оком султана, хотя Айва строго-настрого запретила ей это.

Узнав новость, Соколли-паша, не медля ни минуты, распрощался со счастливым отцом, свернул свой лагерь и отправился в Европу. Он даже не счел нужным заехать в Магнезию и попрощаться с женой, хоть и знал, в каком она горе. Как бы там ни было, вскоре до нас донеслась весть о том, что вся султанская армия соединилась в Пазарджике. Великий визирь поздравил султана с рождением правнука — «который приветствует вас, господин», — и султан лично повелел дать мальчику самое мусульманское из всех мусульманских имен — Мухаммед.

При первой же возможности повитуха собрала молодую мать и новорожденного принца, приставив к ним трех или четырех специально обученных служанок, и выпроводила их в Магнезию. Я слышал собственными ушами, как она, недовольно качая головой, бормотала сквозь зубы:

— Родить наследного принца в армейском лагере! Клянусь Аллахом, будто какая-то шлюха из тех, что таскаются за солдатами!

Наконец Эсмилькан получила возможность увидеть своего маленького племянника. И хотя в глазах у нее стояли слезы, она играла и не могла наиграться с ним. В эти дни она, по-моему, нянчилась и возилась с ним куда больше, чем любая из его нянек. И уж, конечно, больше, чем сама Сафия. Та, почти не замечая ребенка, молча металась из угла в угол, словно львица в клетке. Насколько я помню, она вообще один-единственный раз упомянула о сыне: Прекраснейшая, внезапно вспомнив об инкрустированной самоцветами люльке, в которой всегда качали отпрысков королевской крови, посетовала, что та осталась в Константинополе.

— В его честь закололи пять баранов, — сказала Эсмилькан, пытаясь утешить подругу. — И не только здесь, но в каждом районе столицы. Со стен Константинополя семь раз палили пушки. Представляешь, целых семь раз! А когда родилась я — всего три!

— Ах, а я была тут и не слышала всего этого! — Сафия, окончательно выведенная из себя, вдруг ни с того ни с сего накинулась на повитуху. — Идиотка несчастная! Как ты могла забыть про люльку?! — вопила она. — Ну и что нам теперь без нее делать? Еще чего доброго, люди и впрямь примут его за ублюдка какой-нибудь шлюхи!

Наступило гробовое молчание. Айва и ухом не повела, словно не слышала. Не обращая ни малейшего внимания на ярость Сафии, она взяла с тарелки еще одно печенье и невозмутимо сунула его в рот.

— По-моему, он совершенно обычный. Ничем не отличается от других детей, — заметила Сафия, не сделав ни малейшей попытки подойти к сыну. Все это время она вообще старалась держаться от него на почтительном расстоянии.

— Машалла! — только и смогла пробормотать Эсмилькан, хотя в ее словах я не почувствовал ни малейшего осуждения в адрес новоиспеченной мамаши. Впрочем… Вполне возможно, ей припомнилось старинное суеверие, что не стоит хвалить новорожденного, так и сглазить недолго, — уж лучше обругать бедняжку последними словами. И поскольку у нее явно язык не поворачивался сказать что-нибудь в этом роде, она принялась усердно твердить: «Чеснок, чеснок», стараясь такой присказкой отвести дурной глаз.

После этого Эсмилькан уже не знала покоя: и сам малыш, и колыбелька, в которой его качали, да и вся комната очень скоро оказались заваленными соответствующими изречениями из Корана и кусочками голубого стекла. А уж сколько моя госпожа приказала принести сюда чесноку, это просто уму непостижимо! Всякий раз, произведя на свет своего собственного ребенка, она бывала слишком слабой, чтобы позаботиться об этом самолично — до того, как Аллах призывал ее долгожданного малыша к себе. Зато сейчас она решила позаботиться обо всем заранее.

— Веньеро! — окликнула меня Сафия. — Помощник bailo, — прошипела она по-итальянски, уже в который раз напомнив мне о своем поручении.

— Помощник bailo? Что это значит? — удивленно пробормотала Эсмилькан. Оказывается, она вовсе не так уж замечталась, любуясь тем, как юный принц, не просыпаясь, справляет свою нужду, и расслышала вопрос Сафии — тот самый вопрос, который сам я постарался не услышать. Оказывается, даже этот неожиданный прилив материнских чувств не изгладил из ее памяти те немногие итальянские слова, которым я успел ее научить.

Поэтому, когда мы остались с Эсмилькан одни и моя госпожа, как я и надеялся, изрядно устав от хлопот с малышом, прилегла, я, воспользовавшись ее кратким отдыхом, все ей объяснил. Сафия, уже почувствовав приближение родов, дала мне еще и второе поручение. К моему величайшему удивлению и, признаться, неудовольствию. При этих словах госпожа подпрыгнула, как ужаленная, и велела рассказать обо всем подробнее.

— И ты так и не знаешь, зачем ей вдруг понадобился этот Барбариго? Ты даже не удосужился отыскать его? — возмутилась Эсмилькан с таким обиженным видом, словно я решился проигнорировать ее собственный приказ.

— Она хотела, чтобы ребенка окрестили, по крайней мере она так сказала.

— Ну и что, по-твоему, в этом дурного? — напустилась на меня Эсмилькан. — Да будет на то воля Аллаха, со временем ему, конечно, сделают обрезание, как и положено у правоверных. А сейчас пусть окропят святой водой. Священный кинжал позаботится о том, чтобы малыш рос в истинной вере.

«Да, как он позаботился об этом, когда речь шла обо мне», — с горечью подумал я, но предпочел оставить свои мысли при себе.

Но моя госпожа не успокаивалась.

— Ах, Абдулла, неужели же ты не заметил, как расстроена бедняжка Сафия?

— Почему не заметил? Заметил, конечно.

— И у тебя хватает жестокости отказать в такой малости молодой матери? Неужели тебе не хочется сделать ее счастливой?

— Такое под силу только Аллаху.

И хотя моя госпожа не сочла нужным спорить со мной, но и отступать она, по-видимому, тоже не собиралась.

— Гарем, — заявила она, — и создан-то был, собственно говоря, лишь для того, чтобы надежно скрывать от посторонних глаз некоторые противоречия, ставшие следствием тайных женских желаний. Он скрывает такие вещи, которые требуют особой деликатности, потому что иначе можно больно задеть чьи-то чувства.

В конце концов, я сдался и отправился выполнять поручение.

Если не считать пушечной пальбы и жалобного блеяния жертвенных баранов, которых волокли на убой, о причинах чего по-прежнему пребывавшие в Магнезии венецианцы могли, естественно, лишь догадываться, то первым, кто сообщил им о радостном событии и о появлении на свет долгожданного наследника, оказался я. Ибо, как я уже говорил, то, что происходит в гареме, не для ушей чужеземцев.

Но еще до того, как я успел открыть рот, оказавшись лицом к лицу с молодым Барбариго, на меня волной нахлынули чувства. Слишком уж много чувств, как я решил тогда. Глядя на него, я внезапно вспомнил, что мы когда-то смотрели друг другу в глаза и лица наши были скрыты масками. Это случилось незадолго до того, как мне удалось расстроить его планы, помешав ему сбежать с дочерью Баффо, а решился я на этот шаг только потому, что побег навлек бы позор на всю мою семью. Я вспомнил все его глупые, напыщенные оскорбления, вспомнил, как он грозил мне гневом своего могущественного отца.

Неимоверным усилием воли задушив в своей груди это чувство, чтобы избежать стыда, я низко опустил голову, прежде чем заговорил. Вот и опять, как в прошлый раз, мне снова приходится скрывать свое лицо, решил я и обратился к нему на чистейшем турецком:

— Молю тебя, передай своему хозяину Баффо, что он недавно стал дедом. И скажи ему, что он может не беспокоиться за свою дочь — и она сама, и его первый внук здоровы и счастливы.

— Клянусь святым Марком, подумать только! — воскликнул потрясенный юноша, но в голосе его не было и намека на то смятение чувств, которое должна была вызвать в нем подобная новость — учитывая тот шум, который она произведет у него на родине. — Итак, турками будет править христианин! Сын венецианской девчонки из монастыря! Вот это да! Да, это, пожалуй, послужит делу христианства куда больше, чем все войны, которые тянутся веками!

Схватив мои руки, молодой человек стиснул их с такой силой, что я почувствовал, как его многочисленные перстни (скорее вычурные, чем изысканные) сквозь ткань рукава больно впились мне в руку.

— Турки, — напомнил я ему, — считают, что все люди на земле рождаются мусульманами. Так что в том, что часть из них растет потом в ложной вере, виноваты только их родители.

Андреа Барбариго скорее всего так и не смог разгадать истинную натуру Софии Баффо. Иначе он давно уже сообразил бы, что ничто не лежало дальше от ее планов, чем идея насаждения христианства в Оттоманской империи. Она родила ребенка, здорового, крепкого малыша, больше того — сына. Но куда важнее, во всяком случае, в ее собственных глазах, было то, что в нем текла кровь Оттоманов и он стал наследником трона могущественнейшей державы в мире. Больше Сафию ничто не волновало.

XXVII

Я хорошо помню этот первый день осени. За окном монотонно барабанил дождь — истинное благословение после долгих дней изнурительной летней жары. Жена старика Али принесла из кухни трутницу, чтобы зажечь угли в жаровне — в первый раз после зимы, — и глаза Эсмилькан радостно вспыхнули. Я знал, что было причиной такой радости. Очень скоро Соколли-паша, а значит, и Сафия вместе с маленьким сыном снова вернутся в столицу, и, стало быть, все снова будет замечательно.

В результате подобных мыслей моя госпожа решила, что затевать какие-то развлечения нынче вечером особой нужды нет. Музыкантам и танцовщицам, которых она прежде так часто призывала в свои покои для того, чтобы помочь ей скоротать долгие часы безделья до того момента, пока она сможет, наконец, отойти ко сну, не вызвав ни у кого подозрений, что ей неможется, было позволено остаться у себя. И уж конечно, никому бы и в голову бы не пришло осудить мою госпожу, если бы она сочла возможным провести первый дождливый вечер за игрой в шахматы со своим евнухом.

Те, кому часто случалось видеть Эсмилькан по вечерам в окружении ее музыкантов и танцовщиц, вряд ли смогли бы заметить, как сильно четыре года замужества изменили мою госпожу. Да она и не позволила бы никому ничего заметить, благо все средства и способы для этого находились в ее распоряжении. «Она чуть-чуть пополнела, — это, скорее всего, было единственное, что мог бы отметить чей-нибудь наблюдательный глаз. — Это значит, что она счастлива и довольна и у нее нет причины жаловаться на судьбу».

Но я имел возможность видеть и другую Эсмилькан — в те вечера, когда очаровательная юная принцесса, для которой каждый день был наполнен только радостью и счастьем, вдруг исчезала, уступая место другой женщине. И тогда я понимал, что ее брызжущее через край веселье — не что иное, как личина, которую она надевает специально для гостей.

Происшедшая в ней перемена не так бросалась в глаза зимой, когда рядом с моей госпожой часто и подолгу бывали и Сафия, и ее прежние подруги. Тогда ей куда легче было оставаться беззаботной и веселой, шутить и смеяться, как прежде, и на щеках ее расцветали розы, как в далекие дни ее девичества. Но наступало лето, и розы увядали. И тогда ей уже гораздо труднее было скрывать свою тайну, а тайна состояла в том, что Эсмилькан вовсе не была счастливой женой. В конце концов, что ни говори, но, как бы ни хорош был евнух, вряд ли он сможет заменить женщине мужа.

Впрочем, если уж говорить, так начистоту: виноват в этом был Соколли-паша, который так и не стал моей госпоже хорошим мужем. Видимо, я все-таки переоценил его готовность всегда и во всем стараться выполнить свой долг. Или, наоборот, недооценил верность старой турецкой пословицы: «Из одного только долга сына не родить».

Впрочем, Эсмилькан не любила жаловаться, предпочитая вместо этого смеяться над своими печалями.

— Да будет благословенна воля Аллаха, Он и так одарил меня куда щедрее, чем других женщин. Ведь я принцесса королевской крови, родная внучка самого султана! Мне не нужно бояться, что муж отвергнет меня, потому что я бесплодна. Это значило бы навлечь на себя гнев моего деда! А это уже немало!

Но к этому времени я более чем когда-либо был убежден в том, что вся вина за это лежит не на ней, а на моем господине. Видимо, причина была в том, что Соколли-паша слишком долго смирял свои желания — смирял до тех пор, пока оказался уже не способен удовлетворить их. Так что совсем не удивительно, что его сыновья, едва появившись на свет, стремились поскорее покинуть его!

Старуха-мать моего господина тихо умерла, упав лицом в свое рукоделие, и случилось это всего через полгода после его женитьбы на моей госпоже. Конечно, она никогда об этом не говорила, тем более со мной, но я сильно подозревал, что и она к тому времени заподозрила неладное. Видимо, старуха догадалась, что ее уже немолодому сыну и одной женщины более чем достаточно, а потому была так любезна, что поспешно убралась к праотцам. Но то, чего хрупкой, точно истончившийся осенний лист, старушке, возможно, хватило бы за глаза, того пышущей здоровьем юной женщине было явно мало.

Брак этот в первую очередь пошел на пользу самому господину. Будучи до женитьбы на моей госпоже всего лишь заурядным пашой, он очень скоро занял пост Капудан-паши — иначе говоря, стал адмиралом всего турецкого флота. А после кончины старого Али-паши в прошлом году (по мусульманскому летосчислению это был 972 год), в том месяце, который христиане называют июнем, ему была пожалована должность Великого визиря. Ни один человек в империи, будь он хоть семи пядей во лбу, не смог бы занять должность выше этой, по той простой причине, что ее просто не существовало. То есть они, конечно же, были, но занять ее мог только человек, в чьих жилах текла кровь Оттоманов, и не иначе.

Стоит ли говорить о том, что Соколли-паша был очень занятой человек — человек, у которого буквально не было ни единой свободной минутки. Естественно, не было у него и времени на всякие романтические бредни вроде любви или ухаживаний, да он, признаться, и по молодости-то не имел ко всему этому ни малейшей склонности. То же самое относилось и к необходимости выполнять свой супружеский долг. Соколли-паша воспринимал все это исключительно как долг. Иначе говоря, неизменно дважды в неделю навещал свою супругу в постели, без особого воодушевления выполняя то, что от него требовалось. Впрочем, надо признаться откровенно, что все это не доставляло особого удовольствия ни ей, ни ему самому.

А в результате — три мертворожденных сына.

Другими словами, Соколли-паша пренебрегал своей юной красавицей женой. И то сказать — расположенный в великолепном парке дворец, где она жила, понемногу заставил всех заговорить о себе, и все благодаря тем блистательным празднествам, что устраивала в нем его очаровательная супруга, тем изысканным развлечениям, которые она предлагала, а также роскошным дарам, которыми оделяли каждого, кто давал себе труд явиться туда, включая и бесчисленное количество бездомных попрошаек, толпившихся у дверей без всякого приглашения. Ничто в те дни не могло порадовать ее больше, чем возможность убить время, а заодно подарить кому-то радость, когда сама она этих радостей была лишена. Но Эсмилькан взрослела куда быстрее, чем это полагалось, судя по ее юному возрасту.

В тот первый вечер осени, когда она вновь вернулась ко мне под предлогом игры в шахматы, минуло уже полгода, как Соколли-паша уехал из Константинополя — шесть долгих, унылых месяцев. Он был по-прежнему рядом со своим господином, сражался с неверными у Дануба. Конечно, в этом состоял его первейший долг, кто бы спорил? Осуждать его или жаловаться было бы просто смешно.

Но утроба Эсмилькан была пуста вот уже почти восемь месяцев. Естественно, она горевала, и я знал это лучше, чем кто-либо другой. И вместе с тем, мне кажется, в какой-то степени она была даже рада, что может жить, не чувствуя, как очередной плод зреет у нее внутри лишь для того, чтобы в свой срок упокоиться под могильной плитой, что у нее появилась наконец возможность немного отдохнуть, набраться сил перед тем, как взвалить на себя новое бремя. И мне лестно и радостно было надеяться, что я тоже в какой-то степени помог ей заполнить царившую в душе пустоту.

Соколли-паша, в тех случаях, когда он вообще писал, давал понять, что у него есть и другие заботы, помимо появления на свет долгожданного наследника. Как правило, все его письма писал личный секретарь. Не узнать их было просто невозможно — с огромными полями, как предписывалось для всех официальных бумаг, при этом каждая буковка, казалось, настолько тщательно взвешена и продумана, словно была обложена государственной пошлиной. Как только прибывала очередная почта, там оказывалось и письмо для нас. Может, это покажется странным, но чаще всего все письма были адресованы мне, а не моей госпоже. Естественно, я читал их вслух. Впрочем, думаю, мой господин именно на это и рассчитывал.

Из писем мы с Эсмилькан узнали, как Сулейман удивил всех, когда, даже сидя в повозке, умудрялся управлять своими войсками. Беспомощный, одним мановением своей старческой, но все еще могучей руки, он вел их вперед, и враг бежал перед ним, не чуя ног, едва завидев приближение его армий. Узнали мы и о нескольких славных победах, которые одержал Сулейман этой весной еще до первых дождей.

И вот теперь, когда дождь лил наконец и в Константинополе, там, среди гор Словакии, наверняка уже вовсю валил снег. А это означало, что очень скоро армии придется повернуть назад. Однако ждать этого придется еще долго, но не потому, что их предводитель печется о своем собственном здоровье. Такой уж человек был Сулейман.

Это были очень долгие шесть месяцев.

XXVIII

Пухлое личико Эсмилькан освещала ярко горевшая лампа. Глаза ее были прикованы к шахматной доске, внимание целиком поглотила игра. Воспользовавшись этим, я незаметно наблюдал за ней. Она, несомненно, была красива. Нет, не той красотой, от которой у мужчин захватывает дух, однако мягкость и нежность ее лица наполняли душу покоем и умиротворенностью. Таким же был и ее ум, подумалось мне. Вот и сейчас она с безыскусной радостью ребенка наслаждалась любимой игрой, но ни азарт, ни ревнивое желание победить во что бы то ни стало не доставляли ей такого удовольствия, как наши разговоры. Все это было похоже на детскую игру.

— Увы, сколько ни в чем не повинных людей гибнет во время войн, смысла которых они даже не понимают! — воскликнула госпожа. — Я молю Аллаха, чтобы он был милостив к этим бедным душам, поскольку они отдали свою жизнь ради защиты истинной веры.

Несмотря на свою детскую привычку каждую шахматную партию превращать в нечто вроде игры, Эсмилькан оказалась сильным игроком. Однако в этот раз получилось по-другому. Хотя и эта партия, как бывало раньше, клонилась к ее победе, моя госпожа внезапно потеряла всякий интерес к игре. Пару раз я намеренно «подставлялся», делая вид, что не замечаю, как над моим «шахом» нависла смертельная угроза, однако Эсмилькан, вместо того чтобы тут же съесть его, делала в ответ какой-нибудь дурацкий ход — то ли нарочно, из-за какого-то детского упрямства, то ли просто потому, что мысли ее блуждали где-то далеко. Она подолгу морщила лоб, делая вид, что изучает положение на доске, но на самом деле смотрела совсем не на нее. Я видел, как отблески огня в жаровне пляшут в ее карих глазах. Если она не поостережется, подумал я, то на этот раз победа наверняка останется за мной. И уж тогда я не откажу себе в удовольствии съесть маленькую пешку, которую она торжественно нарекла Эсмилькан.

— Эсмилькан, — предупредил я и осторожно тронул ее руку, такую же белую, как та слоновая кость, которой была инкрустирована шахматная доска. — Госпожа, ты меня слышишь?

Вздрогнув, она со вздохом повернулась ко мне, но вдруг какой-то неясный шум, донесшийся откуда-то снизу, из селамика, мужской части дворца, заставил нас обоих вскочить на ноги.

— Кто это может быть? — испуганно спросила Эсмилькан, и я прочитал на ее лице странное сочетание самых разных чувств — радость и надежду, смешанную с отчаянием, и безумное желание поверить в то, что это приехал тот самый человек, которого она так долго ждала. «Мой супруг!» — прочел я в ее глазах.

В той комнате, где мы с Эсмилькан играли в шахматы, находилось окно, закрытое резной деревянной решеткой. Выглянув из него, можно было бросить взгляд в парадную гостиную селамика. Окно было сделано специально по предложению Сафии. Сафия была непоколебимо уверена и не уставала это повторять, что ее подруге будет куда проще, поладить с мужем, если она станет больше интересоваться делами своего супруга, а для этого ей было бы неплохо слышать его переговоры с чужеземными дипломатами и послами, оставаясь при этом невидимой. Это позволило самой Сафие стать частой гостьей в нашем доме — естественно, когда она приезжала в город. Сама Эсмилькан редко подходила к окну: она терпеть не могла подглядывать и подслушивать, что было просто не в ее натуре. Поэтому до сих пор от окна нам не было никакого проку. Зато теперь мы, не сговариваясь, ринулись к нему и в спешке едва не сшиблись лбами.

Меджнун, наш старый привратник, распахнул дверь и проводил в комнату мужчину, лицо которого было нам обоим незнакомо. Затем Меджнун кликнул Али, тот мгновенно прибежал на его зов и спросил, что он может сделать для нашего гостя. Мужчина, ничего не ответив, молча протянул Али какой-то маленький предмет, который сжимал в кулаке.

— Это перстень моего супруга! — прошептала мне на ухо Эсмилькан.

Я тут же убедился, что она не ошиблась, поскольку Меджнун с Али тут же засуетились и, низко кланяясь, принялись помогать незнакомцу снять с себя насквозь промокшую одежду и устроиться поудобнее.

Наконец мужчина разделся, и я смог хорошенько его рассмотреть. Это был человек высокого роста, очень широкоплечий, но не настолько, чтобы казаться уродливым. Должно быть, ему было не больше тридцати. Темные, вьющиеся усы, шапка таких же темных, курчавых волос без какого-либо намека на седину. Съехавший набок тюрбан, когда-то, вероятно, был белым, но сейчас, насквозь пропитанный водой и забрызганный грязью, он являл собой печальное зрелище. Декоративный плюмаж, некогда украшавший его, давно уже утратил и цвет, и форму, так что сейчас даже трудно было поверить, что когда-то он был сделан из шелка, а не вылеплен шутки ради из куска дорожной грязи. Тюрбан незнакомца украшала пряжка с драгоценным камнем, ранее, вероятно, призванная придерживать гребень из черных перьев, однако сейчас гребень исчез — скорее всего, его сорвало ветром.

Когда незнакомец стащил с себя промокший от дождя плащ, мне удалось наконец разглядеть, какого цвета его шальвары — и то только лишь потому, что выше пояса они остались сухими. Шальвары оказались ярко-фиолетовые. Благодаря этому мы сразу же догадались, что и плюмаж на его тюрбане некогда был пурпурным. Это были цвета, выдавшие в нашем неожиданном госте одного из спаги-оглан[19], воина из личной кавалерии султана. Однако мы по-прежнему тщетно силились угадать его звание. В сущности, мы и теперь не знали о нем ничего, кроме того, что человек этот некогда отличился в бою. Об этом говорила его одежда, которой по повелению султана награждали одних лишь смельчаков. На поясе, чуть ниже сплошь затканного золотом жилета, который он отказался снять, болталась кривая сабля — ятаган. Рукоятка его сверкала самоцветами.

— Он чем-то похож на тебя, Абдулла, — прошептала мне на ухо Эсмилькан.

— Да, — насмешливым шепотом ответил я, — если бы Аллаху вдруг вздумалось превратить меня в спаги.

— Пойди, надо встречать его, Абдулла, — велела Эсмилькан.

К тому времени как я спустился, Али раздул огонь в жаровне и принес незнакомцу горячую воду для омовения. Я поздоровался, объяснил, кто я такой и передал ему привет от своей госпожи, добавив, что она очень рада его приезду. Наш гость благодарно кивнул, но из вежливости удержался, чтобы бросить взгляд в сторону резной решетки на окне, которое он, конечно же, заметил.

Только после этого я оправился от смущения настолько, что осмелился рассмотреть незнакомца как следует. Должен признаться откровенно, что посмотреть было на что. Глаза мужчины, хоть и небольшие, несмотря на то что он держал их скромно опущенными, сверкали огнем. Его подбородок, давно не бритый и заросший щетиной, выдавал смелый и решительный нрав своего обладателя. Как я уже говорил, незнакомец был очень высок, великолепно развитое, мускулистое тело его казалось могучим даже для спаги, которые, насколько мне было известно, все свое свободное время посвящали физическим упражнениям.

Он шагнул ко мне, но не с тем важным и самодовольным видом, свойственным воинам-спаги, а с такой присущей только крупным хищникам грацией, словно хотел сказать: «Больше всего на свете мне нравится танцевать, бегать, прыгать, вообще двигаться, но мне приходится сдерживаться в вашем присутствии, поскольку я знаю, что потакать исключительно своим желаниям просто невежливо».

Но самым замечательным в облике этого человека была его улыбка. При малейшем намеке на шутку тонкие, по-мужски твердые губы его, раздвинувшись, обнажали ряд крупных, белоснежных зубов, и вы сразу понимали, что наш гость любит смеяться. Он похож на атаяф, подумал я, на булочки, которые в Турции пекут на свадьбу; внутри они заполнены медом и сладким кремом. Нужно было постараться как можно быстрее сунуть атаяф в рот, иначе его приторно-сладкое содержимое тут же начинало течь по подбородку. Даже сейчас, смертельно усталый после долгой дороги, все время держась настороже — во всяком случае, так мне почему-то казалось, — наш гость словно только и ждал удобного случая, чтобы рассмеяться. Уголки губ его упрямо ползли вверх, а тоненькие лучики морщинок в их углах ясно говорили о том, что их обладатель обладает счастливой способностью улыбаться даже в разгар битвы.

— Ферхад, — назвал он свое имя, почти не разжимая губ, будто боялся, чтобы лишний слог случайно не вырвался наружу.

Али принес горячего чаю, потом кое-что из еды, и наш гость накинулся на еду. Недоброжелатель добавил бы, что ел он жадно, если бы не та аккуратность и изысканные манеры, которые явно вошли у Ферхада в привычку. Сначала, потихоньку наблюдая за ним, я было даже заподозрил мошенничество: уж слишком старательно он скрывал свою усталость. Но потом отбросил терзавшие меня сомнения, убедившись, что сидевшему передо мной человеку пришлось проехать немало миль, к тому же в такую погоду, прежде чем он смог добраться, наконец, до нашего дома. Едва дождавшись, когда Ферхад утолит первый голод, я постарался втянуть его в разговор и выведать все, что приказала моя госпожа. Незнакомец между тем продолжал удивлять меня: покончив с едой, он не выказал ни малейшего желания облизать жирные пальцы, а вместо этого он ополоснул руки в чаше с ароматной розовой водой, что для простого солдата, согласитесь, несколько необычно.

— Откуда же ты сегодня приехал? — продолжал расспрашивать я. — Из Корлу?

— Я — нет, моя лошадь — да, — улыбнулся он. — А сам я четыре дня назад покинул Софию.

— Софию?! — ахнул я, выпучив глаза. — Но это же невозможно! От нас до Софии более трех сотен старых римских миль по прямой, как летит ворон.

Спаги только улыбнулся и молча пожал широкими плечами. У него явно и в мыслях не было дурачить меня или хвастаться. Спросили — что ж, он ответил, хотите верьте, хотите нет. И это убедило меня лучше, чем любые слова.

— Должно быть, у тебя очень спешное дело, — покачал я головой.

Спаги снова ответил только улыбкой и молчаливым пожатием плеч. В этот вечер мне так и не удалось вытянуть из него больше, чем я уже знал, поскольку, не обращая на меня ни малейшего внимания, он лег на один из диванов и тут же уснул мертвым сном, точно меня и не было в комнате.

Проснувшись на следующее утро, наш гость проглотил неимоверное количество еды, и Эсмилькан, которая все то время, пока он спал, решительно отгоняла от дверей комнаты хихикающих и сплетничающих служанок, снова послала меня к нему с наказом постараться выведать как можно больше. Я нашел его немного отдохнувшим и, если можно так сказать, более приветливым и добродушным, чем накануне вечером. Только вот, увы, разговорчивее он не стал.

— Конечно, вы наш гость, и мы будем только счастливы, если вы согласитесь остаться у нас столько, сколько захотите, — разглагольствовал я. — Но, видите ли, во всем доме, кроме меня и моей госпожи, нет никого, только старики и женщины. Поэтому, я думаю, будет куда удобнее, если вы согласитесь перебраться в казармы во дворце султана, где квартирует полк спаги. Да и вам там будет намного веселее.

Наш гость улыбнулся, словно давая мне понять, что готов простить мою вынужденную неучтивость, но опять-таки ничего не сказал.

— Передайте вашим женщинам, что у них нет причин чего-то бояться, друг мой. А если они не поверят, покажите им этот перстень. Думаю, он им хорошо знаком.

Я кивнул, глядя на большой агат самой простой формы — естественно, мы хорошо его знали!

— Могу только сказать, что приехал по приказу вашего и моего господина. И что на плечах Великого визиря, а заодно и моих собственных, лежит тяжкая ноша…

Может быть, если бы я повнимательнее отнесся к его словам, мне бы удалось догадаться, что он имеет в виду, по той горечи, что слышалась в его голосе. Но, увы… И мы прожили почти целый месяц под одной крышей, прежде чем страшная правда выплыла наконец наружу.

XXIX

Прошло несколько дней. Дождь прекратился, и снова потеплело. К счастью, такой жары, как летом, уже не было, поэтому по вечерам в саду стало очень приятно. Освеженные дождем розы принялись цвести снова, причем с какой-то яростной одержимостью; ничего подобного прежде мне не доводилось видеть. Особенно они буйствовали вокруг беседки, где любила сидеть моя госпожа, их распустилось столько, что невозможно было разглядеть листья, — одни только бутоны и цветы наполняли воздух своим нежным благоуханием, от которого порой кружилась голова.

Ферхад подолгу пропадал в саду, бродя по дорожкам с улыбкой на губах и с таким довольным и умиротворенным видом, что если его и терзали какие-то тревоги, то о них можно было только догадываться. Моя госпожа тоже пользовалась любой возможностью, чтобы подышать свежим воздухом. И очень часто случалось так, что они спускались в сад почти одновременно — хотя, конечно, сад также разделялся высокой каменной стеной на две половины, мужскую и женскую.

И вот в один прекрасный день, вечером — наш гость к тому времени гостил у нас уже почти две недели, — я оставил госпожу в беседке, где она пела печальные песни, аккомпанируя себе на уде[20], а сам я отправился на базар, закупить кое-что для кухни, о чем меня накануне попросил Али. Прежде чем уйти, я предложил послать к ней служанку, чтобы госпоже не было скучно, но Эсмилькан решительно отказалась, заявив, что не надо никого будить ради такой безделицы, поскольку после обеда у турок наступает нечто вроде нашей сиесты. Тем более что она будет рада хоть немного побыть в одиночестве. Конечно, многие поспешат осудить меня за беспечность и пренебрежение своими обязанностями. Что ж, может быть, они и правы. В свое оправдание могу сказать только, что не видел в этом ничего дурного.

Да и потом, на все воля Аллаха, верно? И кто из нас, смертных, может противиться ей?

Вернувшись, я отправился в сад. Первое, что поразило меня, едва я оказался там, это красота той песни, что пела моя госпожа. Давно уже мне не доводилось слышать, чтобы голос ее звучал так обворожительно, как в этот миг… Да и веселых песен она не пела уже давно. Словно жаворонок, ненароком залетевший в наш печальный сад, умиленно подумал я. Думаю, все птицы в саду охотно согласились бы со мной, если бы понимали мои мысли.

Осторожно ступая на цыпочках, я подкрался к беседке, стараясь сделать это бесшумно, чтобы не потревожить свою госпожу. Однако если кто и потерял душевное равновесие, так это я, когда увидел, какая картина представилась моим глазам.

Эсмилькан сидела на подушках, разбросанных по полу в беседке. Одетая в розовый шелк, густо вышитый золотыми блестками, что невероятно шло к ее темным волосам и черным глазам, она казалась прекрасной розой — самой прекрасной из всех, что цвели в саду. Сказать, что ее красота потрясла меня, значит не сказать ничего. Привычка находиться с ней рядом по многу часов подряд заставила меня забыть, насколько очаровательной может быть моя госпожа, если захочет. Но не это заставило меня прирасти к месту. Там, среди кустов роз, за спиной моей госпожи, безмолвный и неподвижный, словно статуя, стоял молодой Ферхад.

Конечно, она знала о его присутствии. Должна была знать — иначе чем еще объяснить розы, внезапно расцветшие на ее щеках, сияющие счастьем глаза и веселую песню, которую она пела? И тем не менее Эсмилькан изо всех сил старалась сделать вид, что не замечает его. Но почему, гадал я. Впрочем, я без труда отыскал ответ на вопрос. Если бы Эсмилькан дала понять, что догадывается о его присутствии, что тогда оставалось Ферхаду? Молить о прощении и бежать, бежать, чтобы спасти свою собственную жизнь. Да и самой Эсмилькан ничего не оставалось бы, как, накинув на лицо вуаль, со всех ног лететь к дому.

Я боялся вздохнуть, чтобы не нарушить хрупкого равновесия. Сцена, которую я наблюдал, почему-то напомнила мне, как бабочка, застыв, балансирует на самом краю листка. Достаточно небольшого порыва ветра, чтобы унести ее прочь навсегда. И вот теперь не только я, а все остальные действующие лица этой сцены, тоже боялись дышать, страшась нарушить очарование этой минуты.

«Невозможно, немыслимо! Этого не должно было случиться! — возмутилась пробудившаяся во мне совесть, больно запустив свои когти в мою душу. — Аллах да простит меня, ведь я нарушил свой долг! Другие евнухи на моем месте лишались головы и за меньшие грехи!» — я едва не схватился за собственную голову, словно гадая, при мне ли она еще? Сердце мое разрывалось — помешать происходящему казалось мне преступлением. Впрочем, и неудивительно: я не раз видел собственными глазами, как дюжие мужчины, способные не моргнув глазом срубить немало голов, рыдали, как дети, случайно раздавив ногой бабочку. И тем не менее я обязан был это сделать. Иначе не миновать беды.

Поискав вокруг глазами, я наступил ногой на сухой сучок. Он сухо треснул под моей ногой, и молодой человек бесшумно попятился в кусты, скрывшись из виду. Только после этого мы все снова обрели возможность нормально дышать и даже разговаривать, хотя по крайне мере мой собственный голос поначалу звучал довольно неестественно.

— Ну, как вы тут? — с сомнением вглядываясь в ее лицо, поинтересовался я.

— Чудесно, — дрожащим голосом ответила моя госпожа, — просто чудесно! — Голос у нее при этом срывался. Можно подумать, она кривила душой. Я не рискнул расспрашивать дальше, но вы можете поверить мне на слово, что после этого случая я удвоил бдительность и ни на минуту не спускал с нее глаз, не убедившись, что самолично закрыл за ней двери гарема. И все время был начеку.

Вскоре я заметил, что госпожа большую часть дня проводит возле окна. Прижавшись лбом к решетке, она могла часами смотреть вниз, в гостиную, даже если там не было Ферхада. Она не допускала к себе служанок, неизменно отказывалась всякий раз, когда я предлагал ей сыграть партию в шахматы, даже купленная мною новая книжка стихов не могла ее соблазнить. Ну что ж, ничего страшного, успокаивал себя я, большого вреда тут нет, ведь сердечный трепет вряд ли можно поставить ей в вину. Да к тому же небольшой опыт в подобных делах, вполне возможно, пойдет Эсмилькан на пользу. «И потом, ключи от всех дверей у меня, и я стерегу их, как пес. Нам не угрожает никакая опасность. А где нет слов, там не может быть и любви!» — Вот в таких мыслях и философских рассуждениях находил я утешение вплоть до того самого дня, когда моя госпожа вдруг послала за мной.

— Ну, вот и ты, Абдулла, — кивнула она, протянув мне розовую розу и белый нарцисс. — Сделай одолжение, ступай вниз, на мужскую половину, и поставь эти цветы в какую-нибудь вазу. Это для меня. — И извиняющимся тоном добавила: — Я тут подумала, что нашему гостю будет приятно видеть перед глазами какое-нибудь яркое пятно, вместо того чтобы таращиться с утра до вечера на голые стены.

— Только два?! — поразился я. — Думаю, ему было бы куда приятнее любоваться целым букетом роз. Позволь мне послать в сад служанку, чтобы нарезать их для тебя. Да и ваза, полная нарциссов, выглядела бы намного красивее, вот хотя бы одна из тех, что вы так любите.

— Может быть, — порозовев, прошептала она. — Только в другой раз, хорошо, Абдулла? А сегодня поставь для него только эти два.

Я молча кивнул в ответ и отправился выполнять ее приказание, найдя его хоть и странным, но по крайней мере совершенно безобидным. В конце концов, что может быть невиннее цветов, думал я. Уж куда лучше, чем любовные стихи или песни. Да и потом, что тут дурного? Я еще понимаю, если бы она попросила меня отнести ему любовную записку или что-нибудь наподобие этого, иначе говоря, строго запрещенное!

Спустившись по лестнице в гостиную, я повсюду принялся искать чудесную вазу китайского фарфора, обычно стоявшую в нише у стены. Но сегодня, как ни странно, ее там не оказалось. Я уже открыл было рот, чтобы позвать Али и поинтересоваться, куда это она запропастилась, как вдруг увидел ее: ваза, как ни в чем не бывало, красовалась на крышке низкого резного деревянного сундучка. Это было довольно странно. Но еще удивительнее было то, что в ней уже стояли цветы, причем, как я заметил, только что срезанные. Я окинул их внимательным взглядом: судя по всему, их срезали лишь сегодня утром.

И к тому же это был очень необычный букет… Не то чтобы безвкусный или какой-то неаккуратный, вовсе нет! Просто… Как бы это объяснить… Это был чисто мужской букет — я и представить себе не мог, чтобы нечто подобное могло стать творением женских рук. Собственно, это был даже и не букет вовсе, поскольку состоял он из одного только цветка, нивяника, который в этих краях называют еще «бычий глаз». По одну его сторону красовался крупный лист платана, по другую — веточка кипариса.

«Кажется, теперь я, наконец, начинаю понимать… — подумал я, разглядывая необычный букет. — Вероятно, моя госпожа увидела его. Убедившись, что наш гость совершенно не умеет составлять букеты, она пожалела его и решила из вежливости послать ему другой…»

И тут у меня перехватило дыхание — не успел я додумать эту мысль до конца, как тут же сообразил, что за чушь несу. Меня просто скрутило от презрения к самому себе, и я поспешил отречься от этой идеи, как некий отец от своего незаконного и нежеланного ребенка. Сам не знаю почему, но внезапно в моей памяти всплыли строки одного персидского поэта, весьма популярного среди обитательниц турецких гаремов:

Я так долго рыдал, что услышал

Стоны и плач кипарисов.

Они вторили мне и, рыдая, сказали:

«О, твое сердце может успокоиться среди нас,

Ведь твоя возлюбленная цветет, и мы вместе с ней.

Она высока — и мы тоже».

С тех пор как я услышал эту поэму впервые, я не раз ловил себя на том, что невольно прислушиваюсь к «стонам и плачу кипарисов», сотрясаемых порывами ветра.

И всякий раз, подобно тому древнему поэту, вспоминал ее, свою единственную, далекую любовь: она так же была высока ростом и хороша собой. Но как же давно это было и куда же подевалась ее красота? И, как поэт, я тоже печально шептал кипарисам в ответ:

Что пользы мне от вас,

когда я грежу о поцелуях?

Наверное, не было ничего удивительного в том, что эти строки невольно пришли мне на ум, когда я наклонился к вазе, чтобы вынуть из нее букет, и на ладонь мне легла ветка печального кипариса. Куда более странным было другое. Я вдруг вспомнил одну интересную деталь: вечнозеленый кипарис, никогда, подобно другим деревьям, не теряющий своей листвы, уже с незапамятных времен стал для большинства поэтов символом вечности.

Мысли вихрем закружились у меня в голове, словно испуганные летучие мыши. Платан и нивяник в поэзии, особенно любовной, также имели свое символическое значение. Первый, поскольку он удивительно напоминает человеческую ладонь, означал прикосновение или стремление удержать. А цветок нивяника олицетворял любимое лицо.

Я похолодел и со всей очевидностью понял, наконец, что происходит. Итак, никакого совпадения не было! Букет, стоявший в китайской вазе и поразивший меня таким странным подбором цветов, оказывается, был преисполнен глубокого смысла. Ни о какой случайности тут и речи не было! И цветок, и ветки выбирались тщательно и продуманно, это, в сущности, был не букет, а старательно зашифрованное послание. Перед глазами у меня все плыло. Лист платана, нивяник, ветка кипариса… Я зажмурился. «Я навечно сохраню в ладонях изображение любимого лица!»

Та вот, оказывается, что означают та единственная роза и нарцисс, с которыми я пришел сюда! Ответ, который я должен был отнести адресату, словно почтовый голубь! Любовное письмо! Моя госпожа уже не раз посылала меня с такими букетами, смысл которых угадывался также ясно, как если бы письмо было написано на бумаге. Но до сих пор эти послания были адресованы женщинам: пучок руты или мускуса, которые должны были напоминать о ней, поскольку аромат их держится подолгу и остается в комнате уже после того, как завянет самый стойкий букет. Или пара цветов граната, пышных, словно набухшие молоком женские груди, — их обычно посылали подруге, чтобы поздравить ее, когда наступало время отнять от груди младенца. До сих пор мне никогда не составляло особого труда расшифровать послание Эсмилькан. Но сейчас это оказалось куда сложнее…

Мне было известно, что нарцисс с незапамятных времен символизировал глаз. А вот у розы было великое множество значений: еще нераспустившийся бутон говорил о новорожденном. Кроме этого он мог означать также щеку, лицо, грудь, душу, лоно, нос, губы…

Перечислять эти значения можно было до бесконечности, но дойдя до того, что имела в виду моя госпожа, я тут же понял, что не ошибся. Да и могли ли у меня оставаться сомнения! Сколько раз я слышал, как Эсмилькан, полузакрыв глаза, читала вслух бессмертные строки своего любимого поэта Манучихри[21]:

Напоенный ароматами ветерок несет нарциссу вести

О розе, что уже больше не остается затворницей.

«Она назначила тебе свидание в саду», — говорится в нем,

И, услышав это обещание,

Нарцисс в радости склоняет свою золотистую головку.

Как изумительно просто — и с каким совершенством древний поэт обрисовал ситуацию! Можно подумать, он писал это о них, а вовсе не о тех, чьи любящие сердца давно уже обратились в прах! И тем не менее — как безнадежно! Как трагически безнадежно!

— Госпожа, — пробормотал я, повернувшись лицом к решетке на окне. Мне не нужно было смотреть туда: я и так знал, что Эсмилькан, прильнув к ней лицом, наблюдает за мной. (Только тут мне пришло в голову обратить внимание на то, что китайская ваза не случайно оказалась на сундучке. Место было выбрано очень тщательно: человек, составлявший букет, заранее позаботился о том, чтобы его послание было замечено той, кому оно было адресовано). — Госпожа, я не могу этого сделать!

Ответом мне было молчание. Ни звука, ни шороха не донеслось до меня из-за решетки. Эсмилькан поняла, что я догадался обо всем. И еще она поняла, что я ни за что не пойду против того, что хоть как-то оправдывало мое существование… ни за какие блага в мире я не стану стоять на страже, если ей придет в голову нарушить супружескую верность. В комнате по-прежнему стояла звенящая тишина. Мы оба молчали. По спине у меня поползли мурашки. И внезапно со всей отчетливостью я понял: если я предам ее сейчас, я навсегда потеряю то доверие, которое она питала ко мне. Проживи я после этого хоть тысячу лет, Эсмилькан никогда уже больше не сможет верить мне, как прежде, а это для меня было хуже смерти.

«Прошу тебя… прошу тебя, поставь их в вазу. Только один раз, умоляю тебя, — слышалось мне в тишине так же ясно, словно это говорила сама Эсмилькан. — Неужели ты думаешь, я не знаю, что наша любовь обречена с самого начала? И потом, возможно, это вовсе не любовь, а лишь мимолетное влечение. Просто несчастную принцессу с разбитым сердцем вдруг потянуло к одинокому, усталому спаги. Что из того? Поверь, я ничего не жду, ни о чем не молю, ни на что не надеюсь. Но пусть в моей жизни останется хотя бы это. Разве ты не помнишь, чем кончается поэма Манучихри? У нее нет счастливого конца, и кому же это знать, как не мне? И тем не менее ее красота завораживает меня. Помнишь, он сравнивает любовника с облаком, а его возлюбленную — с садом?»

Он вернулся издалека,

Глаза его заволокло слезами,

И слезы, капавшие из его глаз, разбудили его госпожу.

Она подняла голову и откинула с лица вуаль.

И лицо ее было, как полная луна.

Он издалека увидел лицо своей возлюбленной

И воскликнул так громко, что все услышали его.

Сжигаемый огнем, что пылал в его груди,

Он разорвал свое сердце,

Чтобы его госпожа увидела этот огонь.

А влага жизни текла из его глаз,

Чтобы воскресить цветы, что росли в саду его возлюбленной,

Но… этот пылающий огонь сжег ее тело…

И его возлюбленная больше уже не будет цвести…

«Я знаю, что все наши слезы бессильны нам помочь — наша любовь так же невозможна, как любовь облака к саду за высокой каменной стеной. Мы никогда не сможем заключить друг друга в объятия. Только один раз, Абдулла… иначе я умру…»

Я онемел, слова не шли у меня с языка. Словно пришибленный, я молча поставил оба цветка в китайскую вазу. Воля моя таяла, как воск. Больше того, я обезумел настолько, что принес своей госпоже то, что до этого стояло в вазе — лист платана, нивяник и ветвь кипариса. Пусть, если захочет, хранит их у себя. Но в душе я дал себе клятву, что это первое серьезное испытание моей преданности своему долгу, как я его понимал, останется и последним. Да, тогда, на Хиосе, она подверглась уже испытанию — более страшному, чем когда на нас напали разбойники, но теперь я чувствовал, как с каждой минутой крепнет моя решимость остаться верным себе и тому, чего требовал от меня долг. С этой минуты я каждую ночь буду стоять на страже, глаз не спущу с нашего гостя. Я буду неусыпно следить за ним, но сделаю все, чтобы ноги его не было на половине моей госпожи. И, что самое главное, я узнаю, что он задумал, рискнув нарушить мир и покой нашего дома и запятнать честь моего господина.

Вскоре я увидел его. Широкоплечий и сильный, Ферхад молча стоял перед вазой, погрузившись в какие-то свои мысли, и не видел меня. Я затаил дыхание, с интересом наблюдая за ним. Кончиком пальца он нежно обвел один за другим лепестки стоявшей в вазе розы. Вдруг сердце мое сжалось от страха было при мысли о том, как же тяжела задача, возложенная на евнуха! Ведь ему, в сущности, приходится бороться с собой куда чаще, чем другим мужчинам, я имею в виду тех, кто в отличие от меня и мне подобных продолжают оставаться мужчинами. И я дал себе зарок после возвращения моего господина воспользоваться первым же удобным случаем и попросить у него в помощь двух-трех человек.

Признаюсь честно: то, что я испытывал тогда, был страх. Страх потерять свое высокое положение. И еще, конечно, ревность. Я завидовал этому человеку, безумно завидовал тому, что было у него и к чему он, должно быть, привык, и чего нет и не может быть у меня — его могучим мускулам, его закаленному в битвах и сражениях телу. Господи помилуй, я завидовал даже тому, как он пил! Зависть и злоба, ядовитая желчь волной поднялись у меня по спине, защекотали шею, а потом, юркнув под тюрбан, ударили в голову, затопив мозг, и принялись копошиться в нем, словно полчища вшей.

Видимо, почувствовав на себе мой взгляд, молодой Ферхад повернулся ко мне. На лице его сияла улыбка, в глазах не было даже намека на злобу или недоброжелательство. Какое-то время он смотрел мне в глаза. Может быть, ждал, что я принесу еще одно послание моей госпожи? Увы, у меня в руках ничего не было. А может, мне показалось, и он ничего не ждал от меня, потому что из нас двоих именно он первый решился заговорить, обрушив на меня целый ворох новостей, от которых у меня, признаться, потемнело в глазах.

— Султан Сулейман мертв, — объявил он. — Да будет Аллах милостив к его душе! Он был великий человек!

Едва шевеля онемевшими губами, я беззвучно повторил за ним эти слова.

— И когда же случилось это несчастье? — спросил я, наконец, когда снова обрел возможность мыслить ясно.

— За неделю до того, как я появился в вашем гостеприимном доме.

Какие же железные нервы нужно иметь, чтобы прожить тут несколько недель и ни разу не обмолвиться об этой тайне?! На несколько минут я даже потерял дар речи. Признаться, это поразило меня куда сильнее, чем сама весть о смерти великого султана.

— Думаю, пришло время все вам рассказать, — продолжал Ферхад, — поскольку султан Селим, три ночи назад вернувшийся в столицу из Кутахии, слава Аллаху, теперь уже крепко держит бразды правления в своих руках.

— Принц… то есть я хотел сказать, султан Селим… вернулся в Константинополь?! Просто ушам своим не верю! Все так странно! Ты не ошибся? Может быть, тебе неизвестно, что госпожа, которой я служу, его дочь. А я точно знаю, что она до сих пор не получила от него весточки.

— Значит, не время, — сурово бросил Ферхад. — Разве можно подвергать женщин опасности, рассказывая то, что им не положено знать? Одному Аллаху известно, какую беду они могут навлечь на себя, если им станет известно слишком многое? Но теперь, думаю, все уже позади, и я могу без опаски рассказать тебе об этом, ведь Селим уже уехал. Да, да, он уехал вчера на рассвете под охраной небольшого вооруженного отряда и сейчас уже далеко.

— Селим вернулся в столицу и снова уехал, а мы ни сном, ни духом не подозревали об этом?!

— Мне хорошо известно, что в жилах твоей госпожи течет кровь тех, кому мы обязаны повиноваться. И что ее это касается в первую очередь, я тоже знаю. Поэтому-то я рассказал тебе обо всем, как только почувствовал, что имею на это право. И все же что-то подсказывало мне, что лучше выждать, пока новый султан возьмет власть в свои руки и сможет помешать своим врагам связаться с армией прежде, чем он сам доберется туда. Но даже сейчас в столице об этом событии еще никто не знает. Поэтому я прошу — сделайте все, чтобы ваша прислуга болтала об этом как можно меньше, иначе весть о смерти султана облетит Константинополь с быстротой степного пожара.

Я молча кивнул.

— Надеюсь, вы передадите своей госпоже мои глубочайшие сожаления по поводу смерти ее деда. Сообщите ей также, что я день и ночь молюсь о том, чтобы Аллах в своей неизреченной милости защитил и благословил всю ее семью, и что я счастлив служить ее отцу теперь, когда он занял престол своего отца. — Все это было сказано достаточно сухим и официальным тоном — как это принято в подобных случаях, — но по глазам его я догадывался, как много он хотел бы сказать… если бы осмелился.

Я снова кивнул, давая понять, что передам госпоже его соболезнования, хотя и без того уже догадывался, что притаившаяся за резной решеткой у окна Эсмилькан не упустила ни единого слова.

— Но ведь султан — да будет Аллах милостив к его душе! — находился в Венгрии, направляя свое войско против неверных, — неуверенно возразил я, еще раз хорошенько обдумав то, что только что услышал. — И, конечно, все, кто был с ним в этом походе, хорошо знали, что их предводитель мертв. Как же можно было надеяться утаить от них эту тайну?

— Наш господин Соколли-паша не только храбрый, но еще и очень осторожный человек, — объяснил Ферхад. — Ангел смерти слетел на Сулеймана, когда повелитель правоверных отдыхал в своем походном шатре. Все произошло очень быстро. А армия его в это время вела осаду небольшой горной крепости Зигет. Великий визирь, на плечи которого легла вся тяжесть печальной ноши, мгновенно сообразил, что стоит только известию просочиться наружу, как войска тут же откажутся сражаться, осада будет снята, солдаты разбегутся и отправятся по домам — выжидать, как все обернется. Как ни крути, любая осада, закончившаяся столь плачевно, и бесславное возращение домой — позор для любого правителя. Думаю, это не самый лучший способ начать свое царствование, тем более для человека, кому на роду написано наследовать владыке Сулейману. А ему и без того придется несладко: теперь любой будет сравнивать его с великим предшественником, да упокоит Аллах его бессмертную душу!

Однако у Соколли-паши было время хорошо подготовиться к такому обороту событий. В тот же день, как это случилось, он из лагеря под Зигетом послал в Софию гонца с зашифрованным посланием. Не прошло и недели, как гонец, а с ним и еще один посланец прибыли в Софию, где их уже поджидал я. Я пробыл там несколько месяцев, все время держа под рукой коня, чтобы пуститься в дорогу, как только потребуется. И вот час настал. Получив депешу, я помчался в Константинополь, постаравшись добраться до столицы как можно быстрее. Всю дорогу я не открывал рта, только нахлестывал коня, умоляя Аллаха, чтобы он помог выполнить возложенное на меня поручение. И вот я здесь. У ворот столицы меня уже ждал человек, который забрал у меня депешу Соколли-паши и понесся с ней в Кутахию. Перстень, который мне перед отъездом дал мой господин, позволил мне воспользоваться гостеприимством твоей госпожи. И я бы мог наслаждаться покоем, если бы меня не грызла мысль о той грозной вести, которую я привез с собой. Ведь если бы эта тайна раньше времени выплыла на свет, одному Аллаху известно, сколько бед она могла бы натворить!

Ну, а что касается планов Соколли-паши и его твердого намерения удержать армию на месте и не дать ей разбежаться… Что ж, я расскажу тебе все, что знаю сам. Он и еще два лекаря, которых он выбрал сам, были единственными свидетелями смерти султана Сулеймана. Позже мне рассказали, что Великий визирь самолично удавил обоих лекарей, но я лично считаю, что все это не более чем досужий вымысел. Суди сам, достаточно трудно скрыть одно мертвое тело, но три?

Думается, он просто строго-настрого запретил им обоим покидать шатер. Сам Великий визирь все это время спал на полу у постели, где лежало тело Сулеймана, чтобы не дать сбежать лекарям. Наверняка они забальзамировали тело султана особыми смолами, не позволяя плоти его разлагаться, немало тому способствовал и ледяной ветер с гор, обычно возвещающий о скором приближении зимних холодов. Но вернее всего всех их удерживал возле тела строгий приказ.

Тем же, кто ждал снаружи, Великий визирь объявил: «Наш господин и повелитель тяжко болен. Он отдыхает, ему нужен покой». Когда в шатер доставляли еду, Соколли-паша и оба лекаря съедали понемногу — не больше, чем мог бы съесть тяжело больной старик, так что и у поваров тоже не возникло никаких сомнений.

Чтобы их хитроумная затея не выплыла наружу, войскам тоже был отдан приказ держаться на некотором расстоянии, а Соколли-паша каждый час посылал туда очередную депешу. Естественно, писал он их собственной рукой, но все выглядело так, словно он делал это под диктовку султана Сулеймана. Послания вселяли мужество и уверенность в сердца правоверных. Естественно, в них содержались приказы, как вести осаду и какие маневры предпринимать, чтобы еще быстрее сломить сопротивление врага.

Несколько раз за это время мертвое тело султана слегка подкрашивали корицей, чтобы придать ему вид живого человека. Это было проделано столь искусно, что никто ни о чем не догадывался. И в первую очередь те, кто, наблюдая за султаном через щелку в пологе шатра, мог заподозрить правду.

Ну вот, теперь тебе известно почти все. Вскоре после этого я узнал, что спустя пару дней после того, как умер султан, крепость пала, и мы вновь одержали победу. Султан устами Соколли-паши поблагодарил своих солдат, а также велел передать богатые дары тем, кто особенно отличился в бою, как это делалось всегда и о чем все знали. Великодушие и щедрость султана хорошо известны. После этого в присутствии всей армии огласили приказ, который гласил, что ввиду приближения зимы и в целях сохранения армии войско покинет Европу и вернется домой до начала следующей кампании. Очень медленно, принимая все необходимые меры предосторожности, как это делалось всегда при жизни султана, войско, сопровождая обоз, двинулось назад, на родину. В действительности же это был не обоз, а траурный кортеж, вот только об этом тогда никто еще не знал. Каждую ночь слуги ставили для султана его походный шатер, лекари осторожно переносили его тело на постель, а с первыми лучами солнца — обратно в повозку.

По воле Аллаха никто ничего не подозревал, и все шло гладко. Предполагалось, что Селим присоединится к войску в Белграде. Только после его приезда о смерти султана должно было быть объявлено открыто, а мертвое тело Сулеймана выставлено, для того чтобы каждый мог попрощаться со своим господином. Ты меня понимаешь? Только после того, как прибудет новый султан, чтобы возле тела отца взять командование армией в свои руки и принять от своих людей присягу верности.

— Да будет воля Аллаха, и пусть будет так, как ты сказал, — покачав головой, пробормотал я. Но в душе я одобрил все, что только что рассказал мне молодой спаги.

— Да будет так, — глубоко вздохнув, повторил он вслед за мной. — Хотя душа моя преисполнена глубокой печали, оттого что уже завтра, в такое прекрасное зимнее утро мне придется покинуть ваш гостеприимный дом и отправиться на север.

— Действительно, жаль, — вынужден был согласиться я, но говорил я сейчас не за себя, а за свою госпожу.

Спустя некоторое время я поднялся к Эсмилькан.

— Он очень напоминает мне тебя, Абдулла, — призналась Эсмилькан, плача и смеясь одновременно.

— Госпожа, вы слишком добры ко мне, — запротестовал я, поскольку искренне считал, что на свете нет более непохожих между собой людей, чем я и молодой спаги Ферхад.

Но рассказ, услышанный из его уст, долго еще не давал мне покоя. Благодаря ему я теперь смотрел на своего хозяина совсем другими глазами. Признаться, он меня удивил. Честно говоря, за последние два года мне не раз случалось осуждать Соколли-пашу за излишне, как мне казалось тогда, строгую приверженность тому, что он считал своим долгом, но лишь потому, что это не приносило моей госпоже ничего, кроме горя. Зато теперь я понял другое: да, может быть, чувство долга и не сможет помочь мужчине стать отцом, зато оно может спасти нацию. Теперь я сам стал тому свидетелем. Соколли-паша в одиночку, без чьей-либо помощи, две недели удерживал огромную империю от почти неминуемого краха, не давая разразиться гражданской войне, которая в противном случае залила бы кровью всю страну. И сделал это, не ожидая ни почестей, ни наград лично для себя, поскольку с возвращением Селима в Белград он остался бы тем же, кем был до этого, — Великим визирем, первым слугой и покорным рабом султана. Нет, он это совершил лишь потому, что выполнял свой долг перед страной и государством. Но я знал: одно дело выполнить то, что считаешь своим долгом, когда за твоей спиной стоит один из могущественнейших государей Европы, и совсем другое, когда этот человек, вручив власть, которой он некогда обладал, в руки Аллаха, подобно всем другим смертным начинает разлагаться у тебя на глазах.

Сидя возле своей госпожи, пока она незаметно смахивала слезы с ресниц, оплакивая то ли смерть деда, то ли разлуку с возлюбленным, я вдруг заметил шахматную доску. Все фигуры на ней были расставлены точно так же, как будто мы с Эсмилькан прервали партию только две недели назад, а ведь с того дня, как мы играли последний раз, прошло целых три недели! Кто-то, возможно одна из любимых канареек, которых Эсмилькан частенько выпускала из клетки полетать, смахнул фигурку падишаха, или, как говорят европейцы, короля. Зато визирь по-прежнему оставался на своем месте — позади верных ему войск, сильный как никогда. А король… Что ж, придет время, и его вновь поставят туда, где некогда стоял его предшественник, чтобы, как ни в чем ни бывало, опять начать игру.

И вот, проводив до ворот Ферхада, мы с госпожой снова уселись за шахматы, чтобы докончить прерванную партию. Эсмилькан вздыхала, а я украдкой поглядывал на нее: по-детски пухлое личико ее казалось веселым, но в душе царила печаль. Ей пришлось пожертвовать своим счастьем, зато великая исламская империя была спасена.

XXX

Смерть султана Сулеймана скрывали от людей еще почти целый месяц, и продолжалось все это до тех пор, пока наконец не наступила зима, а вместе с ней и праздник Раби-аль-Акир. Только тогда оглушительный залп из пушки в крепости возвестил печальную весть; только тогда моя госпожа велела убрать из комнат все зеркала, затянуть стены во всем доме траурным черным крепом и смогла плакать, ни от кого не скрываясь.

И вот Сулейман обрел вечный покой. Его тело поместили в окруженный бесчисленными колоннами мавзолей, расположенный в самом сердце красивейшего сада с восточной стороны мечети, которую великий Синан задолго до этого выстроил в его честь. И Великолепнейший спал теперь вечным сном рядом со своей обожаемой Хуррем-султан.

По приказу тетушки Михримы каждый день, и так сорок дней подряд, во всех мечетях муллы наизусть читали Коран от начала до конца, чтобы облегчить душе великого султана дорогу в рай. Конечно, все те же сорок дней Коран читали и в мечети Сулеймана для многих тысяч его опечаленных подданных. Но в мечети Михримы моления производились особо. Читали Коран там только женщины и исключительно для женщин.

И все эти сорок дней мы ходили туда. На третий или, может, на четвертый день нас почтила своим присутствием сама Нур Бану. Но что было еще более удивительным, — мы-то до сих пор были непоколебимо уверены, что они останутся в Магнезии вплоть до весны, — вместе с ней приехала и Сафия. И она привезла с собой маленького принца Мухаммеда.

Восторг и радость моей госпожи не знали предела. Скорбь ее была мгновенно забыта, слезы высохли, и она кинулась к подруге. Они с Сафией заключили друг другу в объятия и шумно расцеловались.

Пробраться через всю комнату, чтобы незаметно послушать, о чем они говорят, показалось мне не совсем приличным. Однако я и без этого прекрасно слышал, что говорила Нур Бану, приветствуя своих самых близких подруг. Пришлось удовлетвориться и этим.

— Да, да, представьте себе, она бросила моего сына. Оставила его одного в Магнезии, — шумно отдуваясь, проговорила Нур Бану. «Для здоровья ребенка будет куда полезнее пожить в Константинополе! — заявила Прекраснейшая. — Тем более что и Айва тоже там».

Я украдкой бросил взгляд в ту сторону, где сидела та, о ком шла речь, и невольно поразился той искренней радости, с которой повитуха суетилась вокруг своей бывшей и самой драгоценной пациентки. Потом вновь обратился в слух, стараясь не упустить ни слова из монотонного бормотания Нур Бану. Правда, надо отдать ей должное, делала она это столь громко, что почти заглушала чтение Корана.

— «А пребывание в самом сердце империи, где творятся великие дела, будет тем более полезно, что речь идет о молодом принце», — продолжала Нур Бану.

Для такого малыша? Честно говоря, я сильно в этом сомневался. К лету он, Бог даст, только-только начнет ходить. От удивления у меня при этой мысли глаза полезли на лоб.

Между тем Нур Бану продолжала:

— И потом, если уж речь идет о государственных делах, так что может быть полезнее для наследного принца, чем наблюдать, как его собственный отец управляет делами целой провинции? Именно так я когда-то сказала и своему Мураду, да продлит Аллах его дни, когда он был в том же возрасте, что и мой внук сейчас. Но… так решила Прекраснейшая! Что я могла поделать, если мой сын смотрит ей в рот и делает все, как она велит? Я лично считаю, что она попросту бросила его. Но кому какое дело до того, что я обо всем этом думаю? Однако будьте уверены, я уж позаботилась о том, чтобы подыскать ей достойную замену! Послала ее своему Мураду, чтобы постель его не оставалась пустой. И не одну, а много красавиц, которые всю эту долгую зиму будут согревать его ночами. Вы спрашиваете, что она ответила на это? А что она может сказать? Она сама бросила его. Пусть теперь кусает локти. Что посеешь, то и пожнешь!

Одна из женщин, выслушав эту тираду, не утерпела и со всей возможной деликатностью, которую позволяло снедавшее ее любопытство, поинтересовалась:

— А вы с ней теперь как? Ну, я хочу сказать, как вы с ней, ладите?

Лицо Нур Бану потемнело.

— Естественно, она злится, а то как же! — угрюмо буркнула женщина. — Слава Аллаху, трон унаследовал Селим, а не Мурад, как, без сомнения, хотелось ей!

— Вам следует благодарить за это Великого визиря.

Нур Бану шумно и презрительно фыркнула, всем своим видом показывая неодобрение, после чего мгновенно встала на защиту своего прежнего возлюбленного, причем сделала это с таким пылом, будто страсть их была в самом разгаре.

— Селим унаследовал трон лишь потому, что он тот, кто он есть, единственный оставшийся в живых сын и наследник своего великого отца! И ни по какой другой причине! — отрезала Нур Бану.

— Ну… а я вот слышала, что Соколли-паша сделал все, чтобы на трон сел именно Селим, и только для того, чтобы он, Великий визирь, мог делать все, что хочет. Чтобы развязать себе руки, понимаете? Ведь Селим не тот человек, который попытается править самолично или вообще станет совать свой нос в государственные дела.

— Кажется, один очень мудрый человек сказал: «Только глупец может верить гаремным сплетням!»

Поняв намек, болтушка мигом покраснела и смешалась.

— Это правда, — продолжала между тем Нур Бану, видимо, забыв о том, что только что осуждала гаремную болтовню и решив дать всем присутствующим понять, что лично она думает о положении дел в государстве. — Прекраснейшая день и ночь проклинает Великого визиря, призывая на голову Соколли-паши все муки ада. Но нужно же ей найти кого-нибудь, на кого свалить всю вину за постигшее ее горькое разочарование? А ведь на все воля Аллаха, верно? Ей придется хорошенько затвердить эту истину, иначе в Судный день она окажется в числе тех, кого вострубившие ангелы отправят прямехонько в ад. Тут уж можно не сомневаться: Аллах-то, он все видит!

После этого интерес женщин к разговору иссяк, они примолкли и вновь принялись слушать монотонное бормотание муллы, читавшего нараспев Коран. Я налил себе чашечку анисового чая, надеясь, что он поможет мне согреться. Несмотря на все мои толстые одежды, я вдруг почувствовал, что промерз до костей. Пальцы сводило холодом. Ледяная дрожь вскарабкалась у меня по спине и расползлась по всему телу. Но вдруг мне в голову пришло такое, что я забыл о холоде. Вернее, понял, что холод тут ни при чем. Слова Нур Бану о проклятиях, которые Сафия призывает на голову моего хозяина, — вот, что на самом деле было причиной той дрожи, которая сотрясала все мое тело. Я слишком хорошо знал дочь Баффо, чтобы не понимать, что внезапно вспыхнувшая ненависть и проклятия, которыми она осыпала Соколли-пашу, гораздо больше, чем просто бессильное сотрясение воздуха.

Перепугавшись не на шутку, я бросил отчаянный взгляд в ту сторону, где сидела моя госпожа. Сафия с присущим ей томным и небрежным видом принимала ласки и восторги, которыми осыпала ее Эсмилькан, но это была ее обычная манера. Честно говоря, я не усмотрел в этом никакой новой опасности для своей госпожи. Внезапно в глаза мне бросились прелестные стеклянные бусы, явно из Мурано, обвивавшие алебастровую шейку Сафии. Раньше я их не видел, зато хорошо знал, сколько может стоить подобное украшение: эта искусная имитация, явно вышедшая из рук моих талантливых соотечественников, наверняка обошлась в кругленькую сумму. Во всяком случае, бусы эти стоили намного больше, чем ожерелье из настоящих самоцветов. И тем не менее было очень странно, что она предпочла их драгоценностям, которых у нее было немало. Впрочем… возможно, ей подарил их Мурад. Своего рода напоминание о навеки утраченной родине, подумал я.

А моя госпожа развеселилась и, судя по ее виду, сейчас совсем не нуждалась в утешениях. Собственно говоря, так бывало всегда в присутствии Сафии, и этому не мешал даже тот небрежный и скучающий вид, с которым принимала ее искренние ласки Сафия. А вот юный принц вел себя совсем по-другому. Он сильно изменился с того последнего раза, как мы его видели, да это, впрочем, и неудивительно. Теперь это уже был не младенец с сонным, ничего не выражающим личиком, по которому было даже невозможно определить, мальчик это или девочка. Сейчас передо мной сидел угрюмо нахохлившийся малыш, погруженный в какую-то неведомую мне печаль. Черты его лица, классически правильные, придавали ему сильное сходство с Эсмилькан. Но, в отличие от нее, неподвижное лицо маленького принца почти никогда не озарялось улыбкой. Казалось, на нем жили только глаза — огромные, черные, как ночь. Теперь он уже мог самостоятельно сидеть, причем пользовался этим, чтобы без помех поглощать халву, в количествах, явно больших, чем это было полезно в его возрасте. Он быстро-быстро совал ее в рот, пережевывая четырьмя имевшимися у него зубами, а подушки, которыми его заботливо обложили со всех сторон, до смешного напоминали миниатюрный трон — трон, который впоследствии ему предстояло унаследовать.

Сафия невозмутимо наблюдала за всеми его действиями, и вид у нее при этом был такой, словно мысли ее бродят где угодно, только не здесь. Казалось, ее маленький сын интересует ее куда меньше, чем миниатюрное подобие дивана, на котором он сидел… Впрочем, очень возможно, что так оно и было. За все это время Сафия произнесла всего несколько фраз, и даже они не имели ни малейшего отношения к тому, что происходило вокруг нее.

— В настоящее время армия находится отсюда всего в двух днях пути, — проговорила она. — Во главе ее Селим и Великий визирь. И это, пожалуй, требует, чтобы мы на время оставили печаль и скорбь по поводу безвременной кончины нашего возлюбленного султана Сулеймана, прозванного Законодателем и Тенью Аллаха на земле. Нужно сделать все необходимые приготовления к их приезду, чтобы достойно встретить преемника великого султана, позаботиться о пышных торжествах и празднествах, которые он, без сомнения, заслуживает. Насколько я знаю, планируется торжественный парад всех войск, которые должны войти в столицу через Золотые ворота. Что же до меня, то мне все еще никак не удается справиться с горем. Такая потеря!

Мое чуткое ухо не преминуло отметить нотку сарказма в ее голосе, но остальные, похоже, ничего не заметили. Эсмилькан, обняв подругу, ласково погладила ее по плечу. Маленькая речь Сафии произвела должный эффект, поскольку это позволило перевести разговор на другую тему. И женщины принялись оживленно щебетать, обсуждая, в каких именно из предстоявших вскоре торжеств им будет прилично принять участие.

Двоюродная сестра моей госпожи, дочь печально известного Баязеда, которого постигла жестокая судьба, вдруг вспомнила, что ее дом стоит совсем рядом с мечетью Еди Куль.

— Это же совсем недалеко от Золотых ворот, в двух шагах от дороги, по которой торжественным маршем пройдут войска! — воскликнула она. — Мы можем укрыться в гареме, а из окон, хоть они и забраны решетками, будет отлично видно всю процессию. Тетушка Михрима, госпожа моя, мы ведь тогда увидим все празднества и не упустим ничего интересного!

Судя по ее кислому виду, Михрима-султан не слишком одобрительно отнеслась к такой идее. Она терпеть не могла трогаться с места, предпочитая, чтобы весь остальной мир вместо этого сам являлся к ней — коль скоро для этого есть какая-то надобность. К тому же ей явно не улыбалась мысль о том, что толпа возбужденно хихикающих женщин в течение нескольких часов будет испытывать ее терпение.

Зато остальные женщины, в том числе и моя госпожа — хотя я сразу заметил, что мысль о столь скором нарушении траура наполнила ее душу невольными угрызениями совести, — единодушно решили, что пренебречь такой великолепной возможностью увидеть торжества было бы просто глупо.

— В конце концов, это же всего один день! — в качестве последнего и решающего довода добавила одна из них.

Вскоре для обсуждения этой темы призвали и евнухов — женщины желали непременно узнать, какие приготовления необходимо сделать и как можно устроить, чтобы чтение поминальных молитв в течение двух дней проходило в мечети Еди Куль. Большинство женщин считало, что особых проблем с этим не будет.

— Слово Аллаха, — сказала одна из них, — обладает такой могучей силой, что наша помощь здесь не потребуется.

— И верно! К тому же я могу нанять кого-нибудь читать Коран прямо у меня дома, — спохватилась двоюродная сестра моей госпожи. — Лишняя молитва не повредит, не правда ли?

— Сафия, ты ведь тоже поедешь с нами, не так ли? — задала вопрос Эсмилькан.

Сафия в ответ только безразлично пожала плечами, что, на мой взгляд, должно было означать, что ей все равно. Но равнодушие ее было явно напускное — во всяком случае, я ей не поверил. Да и как тут поверить, подумал я, припомнив, с каким нетерпением она ждала каждого заседания Дивана. Сафия скорее согласилась бы умереть, чем пропустить хоть одно из них! Могу поспорить, злорадно подумал я про себя, что сейчас она просто-таки умирает от желания отправиться туда сию же минуту, своими глазами увидеть, кто из военачальников получил больше почестей и наград за участие в предыдущей кампании, кто над кем возвысился и кого безжалостно оттерли в сторону, полюбоваться, как поживают важнейшие сановники страны. И тем не менее лицо у нее оставалось невозмутимым, точно прекрасная маска из алебастра.

— Это целиком зависит от бабушки моего сына, моей любезной хозяйки. А я полностью в ее распоряжении и буду во всем покорна ее воле.

Пришлось обратиться за разрешением к Нур Бану. Выслушав рассказ о том, что они задумали, та некоторое время хранила молчание, явно не в силах сразу переварить подобную идею. А может, просто оказалась сбита с толку столь непонятной и пугающей кротостью и покорностью Сафии. Поразмыслив немного, Нур Бану решила немного подождать с ответом. «Тянет время, — решил я. — Хочет сначала выяснить, что замышляет Сафия. А когда узнает, то непременно поступит наоборот».

И тут я заметил, что в толпе евнухов явно кого-то недостает. Обежав их глазами, я не сразу сообразил, что не вижу знакомого лица Газанфера. Правда, в его присутствии мне почему-то всегда было неуютно. Зато отсутствие евнуха испугало меня не на шутку. В душу мою моментально стали закрадываться неясные подозрения. Улучив удобный момент, я поинтересовался у Сафии, куда подевался Газанфер, постаравшись задать этот вопрос как можно более небрежным тоном. Очень надеюсь, что мое лицо не выдало меня.

К счастью, Сафия не заметила моих подозрений. А может, просто не обратила внимания — во всяком случае, она ответила мне так, словно я был ребенком, желающим узнать, когда мой приятель выйдет наконец поиграть на улицу.

— Он не поедет к Михриме-султан. Ему там не нравится, сама не знаю почему. Впрочем, ты сам евнух, значит, тебе легче, чем мне, понять капризы вашего брата. А мне, признаюсь честно, это не под силу. В любом случае, когда бы я ни говорила, что хочу поехать отдать визит вежливости великой дочери Сулеймана — да упокоит Аллах его душу! — мне всегда приходится обходиться кем-то из евнухов Нур Бану.

На всякий случай еще раз продемонстрировав ей, насколько мне все это безразлично, я тихонько пробрался на другой конец комнаты и снова задал тот же самый вопрос, но на этот раз уже самой Нур Бану.

— Понятия не имею, куда он подевался, — отмахнулась женщина. — Слышала, что он вроде как подался навестить кого-то из друзей, бывших своих соотечественников. И она, представь только, отпустила его! Нет, Сафия совершенно распустила своего евнуха, совершенно! С тех пор как мы приехали сюда, он только и делает, что бегает навещать своих приятелей.

— А откуда он родом? — набравшись смелости, задал я еще один вопрос.

— Откуда-то из Венгрии, кажется. Точно не знаю. Вроде с Запада.

Сколько я ни силился, так больше и не придумал, о чем ее еще спросить.

Солнце, медленно и величественно опустилось за горизонт, и также медленно и величественно прозвучала последняя глава Корана, озаглавленная, словно бы в насмешку — «Рассвет». В ней сурово осуждается соблазн и порочное очарование, исходящее от женщин, и тот вред, который они несут в мир. Я облегченно вздохнул. Вот, наконец, и последние строки, касающиеся «джиннов и мужчин» и «того тайного голоса, который украдкой шепчет в груди мужчины», и на сегодня наши дневные труды закончились.

Престарелая мать семейства и две ее дочери, чьей декламацией мы наслаждались все эти долгие часы — они читали, сменяя друг друга, когда одна уставала, — встали, собираясь уходить, и низко кланялись в ответ на похвалы и маленькие подарки, которыми их осыпали.

Насколько я знал, все они нашли себе приют в мечети Сулеймана, где и жили, пробавляясь подаянием добросердечных прихожан.

— Ты проводишь их до дома, Абдулла? — спросила моя госпожа. — Для них великая честь, которую они просто не могут себе позволить, — чтобы их до дома проводил евнух. Это самое малое, чем мы можем их отблагодарить, ведь они категорически отказались остаться в доме Михримы-султан. Бедные женщины очень извинялись и просили, чтобы та не обижалась, поскольку они вовсе не хотят оскорбить ее гостеприимство: просто ночевать в мечети — это обет, который они дали.

Именно так я и поступил — естественно, после того, как проводил Эсмилькан к дому Соколли-паши. Я довел женщин до самой мечети Сулеймана и, уходя, заметил, что там еще продолжают читать, но молитвы понемногу близились к концу. Обратно к дому пришлось прокладывать себе дорогу локтями, пробираясь через плотную толпу.

В свете тех немногих ламп, что успели погаснуть, я краем глаза заметил какой-то непонятный предмет и обернулся. Луч света упал туда, и мой взгляд выхватил из темноты белое пятно. Я пригляделся. Небольшая склянка была аккуратно поставлена кем-то на каменный наружный подоконник под одним из узких стрельчатых окон, длинная череда которых тянулась по всему периметру стен мечети. И пока оживленно переговаривающаяся толпа текла мимо меня, я стоял и молча разглядывал флакон, не в силах сдвинуться с места. Удивлению моему не было предела. Странно, как такой хрупкий сосуд смог уцелеть в подобной давке? Почему он не оказался на земле, где сотни ног растоптали бы его в пыль? Как потом оказалось, это было еще не самое странное. Я же заметил флакон! Почему же никто раньше не обратил на него внимания? Он был настолько красив, что первый же встречный не устоял бы перед соблазном прихватить его с собой.

Удивленно качая головой, я подошел поближе. При более внимательном рассмотрении обнаружилось, что флакон был не просто стеклянным, а очень тонкой, филигранной работы. Изящные, поблескивающие грани его и причудливая резьба, которой они были покрыты, вышли из-под резца кого-то из знаменитых венецианских мастеров. Меня так и тянуло к нему. Пока я вертел его перед глазами, меня окружила густая толпа. Кое-кто уже жадно протягивал к флакону руки. Поэтому я громко объявил его своим и сунул находку в рукав халата.

И почти сразу же почувствовал: он и в самом деле мой. Это был дар, предназначенный мне одному. Сквозь узкое горлышко флакона я разглядел сложенный в несколько раз клочок бумаги. Сунув руку в рукав халата, я снова вытащил драгоценный флакон и, осторожно подцепив бумажку ногтем, извлек ее.

Было уже слишком темно, чтобы читать. Но безошибочный инстинкт, которому я уже привык доверять, подсказывал мне, что записка может иметь очень важное значение. С гулко бьющимся сердцем я заторопился к ближайшему от меня светильнику. Словно угадав мои намерения, к нему вдруг подошел фонарщик и зажег его, предварительно набив до отказа углями и хорошенько поворошив их палкой, чтобы те разгорелись. Ночные тени сразу отодвинулись в сторону, и между мечетью и остальным миром зажглось яркое пятно. Записка была написана по-венециански. Я сразу же узнал этот почерк — я знал его, как свой собственный. На миг мне даже показалось, что ноздрей моих коснулся знакомый мне запах — запах моего друга Хусейна. И тут же мой внутренний голос подсказал мне, что чего-то в этом роде я и ожидал.

«Синьорина строит планы, желая сбросить с трона нового султана и заодно покончить с твоим господином, который поддерживает его колеблющийся трон, — говорилось в записке. — Сделай все, чтобы во время въезда войск в город твоя госпожа осталась дома».

XXXI

Едва переступив порог дома, я тут же узнал, что сюда также доставили послание. Письмо было от моего господина. И как всегда адресовано оно было мне.

— Вы же можете прочесть его сами, — недовольно буркнул я, обращаясь к госпоже, которая дышала мне в затылок, едва не приплясывая на месте от нетерпения. Она следила за тем, как я сломал печать с гербом Великого визиря, которым было запечатано письмо, и взгляд ее смущал меня так, что у меня стали трястись руки. — Ведь он писал его вам.

Говорилось это больше по привычке… Или, вернее, из вежливости. Я давно уже успел убедиться, что строгие принципы, впитанные Эсмилькан с молоком матери, никогда бы не позволили ей распечатать письмо, если оно было адресовано не ей. Тем более то, на котором красовалась печать Великого визиря. Но знал я и другое: человек, которому я служу, никогда не позволит себе писать непосредственно собственной жене — она была дочерью его нынешнего повелителя.

— Что он пишет? Ну? Что там такое? — Эсмилькан даже руки стиснула от нетерпения.

— Да ничего особенного, пишет, что находится сейчас в своем деревенском доме, на самой окраине деревни под названием Халкали. Это меньше одного дня пути от столицы. Ему приходится ждать вместе со всей армией, чтобы завтра сделать все приготовления, необходимые для торжественного въезда вашего царственного отца в город. А после этого он приедет к вам и обещает провести вместе с вами весь вечер. Это хорошая новость, госпожа, не так ли? Что такое? Вы не рады?

— Но если визирь всего лишь в одном дне пути отсюда, почему он не может приехать сегодня же вечером? Или хотя бы завтра? Он мог бы провести со мной ночь, а завтра вернуться назад к своим обязанностям!

— Долг повелевает ему оставаться там, госпожа. Ведь там вся армия, а значит, у него по горло дел. Ему же за всем нужно присмотреть. — Забот у Великого визиря было больше, чем я мог ей сказать. Куда больше, чем думал даже сам Соколли-паша. Маленькая склянка из филигранного венецианского стекла в кармане моего халата вдруг потяжелела, словно налившись свинцом.

— Отправляйся к нему, Абдулла, — велела госпожа. — И передай, что я жду его к себе.

— Но, госпожа, только не сегодня! — взмолился я. День, проведенный за чтением Корана, довел меня до изнеможения. Я совсем отупел. Но не в этом было дело. Сейчас я еще сильнее, чем прежде, чувствовал тяжесть флакона и записки, которая по-прежнему находилась в нем.

— Ладно, тогда завтра. Прямо на рассвете. Ты слышишь меня, Абдулла? Прошу тебя! Ты должен сделать это для меня. Вот уже целых семь месяцев, как он не был в моей постели! Умоляю тебя! — Эсмилькан обхватила мое голое, безусое лицо своими пухлыми ручками и умоляюще заглянула в глаза.

Делать нечего, пришлось согласиться. «Для чего же еще нужен евнух, как не для того, чтобы передать послание своей госпожи всему миру?» — подумал я.

Но с наступлением утра дело это представилось мне несколько в ином свете. На душе у меня немного полегчало. Прежде чем уехать, я убедился, что госпожа моя находится в надежных руках тетушки Михримы. А потом, сбросив со своих плеч эту заботу, выехал за городские ворота, полной грудью, с наслаждением вдыхая свежий морозный воздух.

Пробираясь средь плотной толпы солдат через грязь, в которую их ноги превратили дорогу, и стараясь не замечать недоуменных взглядов, которыми воины обычно встречают евнуха, я наконец нашел своего господина там же, где и предполагал. И хотя круглые, желтого цвета шатры покрывали всю долину, словно ковром, мне не составило особого труда различить среди них один высокий, украшенный семью конскими хвостами над входом лиловый шелковый шатер, где жил Великий визирь. По дороге мне удалось выяснить, что султан предпочел расположиться в деревне, в одном из домов. Куда на это время подевалась жившая в доме семья, я, естественно, не знал.

— Мой евнух! — услышал я, едва приоткрыв полог шатра. — Клянусь Аллахом, вот уж кого я сейчас не хочу видеть, так это тебя, Абдулла! — сердито буркнул визирь.

Было видно, что Соколли-паша недоволен. Однако он предложил мне сесть и в ответ на мой низкий заискивающий поклон тоже постарался быть вежливым.

— Ну, как ты там? — Но резкие нотки в голосе выдавали его раздражение. — Как твоя госпожа?

— Моя госпожа весьма рада вашему возвращению, господин мой паша, и просила меня узнать… — Я все еще продолжал стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу и чувствуя облепленными грязью башмаками три слоя ковров и деревянные покрытия пола шатра.

— Нет. Я догадываюсь, о чем ты хочешь просить, и мой ответ — «нет». Я высоко ценю твою преданность, Абдулла, но ответ остается прежним. Ну а теперь… Ты ведь проделал долгий путь и, наверное, смертельно устал. Я сейчас прикажу своему ординарцу отыскать для тебя местечко, где ты сможешь передохнуть пару часов. Но я хочу, чтобы ты убрался отсюда задолго до того, как моя армия завтра утром двинется в путь.

— Но, господин, могу я узнать, почему?

— Клянусь Аллахом, я уже почти забыл, что такое мирная жизнь. Каждому нужно непременно знать, отчего да почему. Даже туркам. А вы, венецианцы, хуже всех. Я вас хорошо знаю. Ладно уж, так и быть, объясню. Все дело в том, что наш новый султан, да простит мне Аллах, если я не прав, в свои сорок пять лет не стоит и пальца его великого отца Сулеймана — да упокоит Аллах его душу! — в его семьдесят, когда больное сердце приковало султана к повозке!

— Что вы хотите сказать, господин? — спросил я. Честно говоря, не в моих привычках было расспрашивать. Но то, что я только что услышал, да еще из уст государственного мужа, к тому же до глубины души преданного своему долгу, изумило меня до такой степени, что вопрос сам слетел у меня с языка.

— Только то, что сказал! — рявкнул Соколли-паша. — Я имею в виду, что султан Селим, сын Сулеймана — да, да, дорогой папочка моей дражайшей супруги! — просто чертов пьянчуга!

— Не может быть! Наверное, вы ошибаетесь! Пить вино строжайше запрещено! Это противно законам пророка Мухаммеда.

— Вот-вот! И, между прочим, на редкость мудрое решение! Но и это не остановило Селима. Селим-пьянчужка, вот как прозвали его в армии — в его же собственной армии, клянусь Аллахом. Пьянство, самая разнузданная похоть и непреодолимая тяга не только к женщинам, но и к мальчикам… Да, да, ты не ослышался! Что ж, солдаты еще смогли бы все это как-то переварить. А со временем смогли бы даже полюбить, и тогда прозвище Пьянчужка, которым они наградили его, стало бы звучать совсем по-другому… Ну, ласково, что ли. Ведь прозвали же его великого предшественника Мохаммеда Завоевателем! В конце концов, солдаты народ грубый, а в турецкой армии ни неженок, ни маменькиных сынков отродясь не бывало. Гораздо хуже другое, — Великий визирь тяжело вздохнул. — Селим — трус. Да известно ли тебе, что в Белграде — когда пришло время объявить о смерти султана Сулеймана его людям — он отказался пройти между их ятаганами?! А ведь это древний обычай! Может быть, тебе, как венецианцу, это кажется не таким уж важным. Готов поспорить, что в твоих глазах этот старинный обычай не более чем смешной пережиток прошлого. Но турки, знаешь ли… Много ли времени прошло с тех пор, как их дикие орды с гиканьем и свистом носились по степям? О Аллах, я будто бы чувствую их запах! Думаешь, они забыли его? Разве я не знаю — я, Великий визирь, за которым, куда бы я ни пошел, повсюду должны нести мой личный стандарт с семью лошадиными хвостами на острие, которые я лично отсек у семи диких жеребцов…

— Прошу прощения, господин, — робко перебил его я. — Но я действительно не знаю, что это за обычай такой, проходить между мечами?

Поскольку я по-прежнему продолжал стоять, Соколли-паша, заметив, что разговор получился долгим, уселся сам, устроившись на роскошном ложе из переливающихся всеми цветами радуги подушках. Эти подушки, не считая низенького табурета, обитого таким же цветастым шелком, и занавеси, служили единственным украшением его походного шатра.

— Каждый новый султан, — начал он, — перед тем как сесть на трон, должен проползти по проходу, образованному скрещенными у него над головой обнаженными ятаганами всех его солдат. Если кому-то из янычар вдруг не понравится их новый вождь, это его единственный шанс выплеснуть свою ненависть. В таком случае ничего особого не требуется, он лишь должен дождаться, когда шея нового султана окажется под лезвием его ятагана, а потом вовремя разжать пальцы. Таков старинный обычай, а нам он достался в наследство от одного маленького кочевого племени. Если ты задумаешься, то поймешь его смысл: в племени все должны сражаться как один. Сулейман в свое время выдержал это испытание и тем самым разом завоевал любовь и безусловную преданность своих солдат. И сам он тоже знал, что может им доверять. С тех пор он больше уже не боялся, что где-то в темноте может прятаться убийца, не опасался, что ночью ему всадят кинжал в спину — однажды он сам дал им шанс покончить с ним. Конечно, все это было пятьдесят с лишним лет назад, и никого из тех, кто в тот день держал ятаган над его головой, больше уже не было рядом с ним… И все-таки об этом не забывали. Воины-мусульмане никогда не забывают о своих привилегиях, даже те, кто уже не помнит хорошенько, где лево, а где право.

А вот Селим категорически отказался пройти под мечами. Он уже успел утвердить свою власть в Константинополе, так что ему можно ничего не опасаться, заявил он. И уже принял поцелуй покорности от членов Серая[22] и от всех евнухов гарема. Ну так что же? Гарем гаремом, а армия — это армия, я так считаю. Селиму очень хорошо известно, что янычары не питают к нему особой любви. Он стал султаном только потому, что двое его братьев мертвы. Солдаты любили Мустафу — любили, может быть, даже больше, чем любили его отца Сулеймана. И Баязеда тоже любили, потому что он был похож на Мустафу. Их умертвили по приказанию Сулеймана, из-за его великой любви к Хуррем, а ее сын Селим — лишь жалкое подобие своих братьев. Что ж, возможно, не зря он опасался обнаженных ятаганов своих янычар: у многих из них друзья или братья погибли под Амазией, сражаясь на стороне Баязеда. Но докажи он им свое мужество, дай им понять, что уважает и почитает их, возможно, они смогли бы простить его. «Этот дурацкий обычай оскорбит величие моего сана…» — передразнил Соколли-паша Селима.

Если уж тебе предстоит править этими людьми, негоже называть их обычаи дурацкими, варварскими или оскорбительными для тебя. И уж совсем глупо ставить гарем выше армии. Выше своих солдат. Скажу тебе больше: если ты стремишься к тому, чтобы тебя назвали жалкой, изнеженной, трусливой душонкой, это самый верный путь. А Оттоманы никогда не были жалкими трусами, иначе им бы нипочем не создать такую великую империю, как наша.

— А что, его уже так называют, господин?

— Именно так о нем и говорят, и, клянусь Аллахом, они совершенно правы. А знаешь ли ты, что Селим даже потребовал, чтобы армия доказала свою верность ему… Ты не поверишь, чем? Он захотел, чтобы солдаты подходили к его шатру и один за другим целовали ему ноги, будто перед ним не янычары, а женщины из гарема. «Пусть сам придет и поцелует нас в зад!» — ответили солдаты.

Говорю тебе, мне пришлось потратить немало сил, чтобы помешать им тут же разбежаться. И это когда тело их бывшего господина еще не было опущено в могилу! Но им уже все равно. Пришлось пообещать им по две тысячи кошельков сразу же после того, как мы вернемся домой.

— По две тысячи кошельков каждому? — опешил я, не веря собственным ушам.

— Да, да, каждому! По две тысячи кошельков каждому из этих разбойников и головорезов! Клянусь, я нисколько не буду удивлен, если в день выплаты наша армия вдруг увеличится вдвое за счет «солдат», которых мы и в глаза никогда не видели. Аллах свидетель, мне и так пришлось умасливать их и торговаться с ними чуть ли не каждый день, — возмущенно засопел он. — Вот тебе свидетельство того, до чего низко мы пали.

— Неужели султан Селим согласился на это?

— Да, султан Селим дал свое согласие. Он был вынужден это сделать, иначе, клянусь Аллахом, ему пришлось бы возвращаться домой одному, пешком все эти семьсот миль, да еще каждую минуту опасаясь засады из-за угла. Могу сказать, что это опустошит государственную казну, но что толку в любой, самой богатой казне, коли у тебя нет солдат, чтобы ее охранять? Но это еще не все — ему пришлось пройти не только через это унижение.

— А что же еще?

— Додумались до этого какие-то умные головы из числа ревнителей морали. Ханжество, конечно, но остальные ухватились за эту идею обеими руками, поскольку лучшего способа дать оплеуху этому надутому величеству просто трудно было придумать. Согласно султанскому декрету, употребление спиртного приравнивается к государственной измене, а стало быть, теперь оно карается смертью. Конечно, солдатам из-за этого тоже придется несладко, но они с радостью готовы отказаться от вина ради того, чтобы подложить Селиму свинью. Можешь себе представить, как они будут ликовать, представляя, как этот пьянчужка мучается от жажды!

Шутка, которую они сыграли с султаном, оказалась мне на руку: солдаты перестали, наконец, думать только о том, как бы разбежаться по домам — и вот мы здесь, на родине. Честно признаться, до сих пор удивляюсь, как это мне удалось, если учитывать, что нам пришлось идти через Восточную Сербию, где делают лучшее в мире вино — и это в разгар сбора винограда! Правда, султану понадобилось всего два дня, чтобы избавиться от надоевших ему до зубного скрежета святош и отменить указ. В честь своей победы он устроил грандиозную попойку, а в результате наутро не мог самостоятельно взобраться в седло. Ему пришлось тащиться за армией в отцовской повозке, иначе его бы попросту бросили там умирать.

— Однако армия теперь здесь, господин, почти у самых стен Константинополя.

— Да, верно. Но слышал бы ты, как они шли сюда, угрожающе бормоча себе под нос: «Берегись повозки с сеном, о высокородный и могущественный! В наши дни на дорогах ой как много повозок с сеном!»

— Повозка с сеном? Не понимаю? Она-то тут при чем?

— О, это еще один очень древний и почитаемый турками обычай. Если у армии во время марша вдруг возникнет серьезный повод для недовольства, да еще такой, что дело доходит до открытого бунта, солдаты первым делом отыщут повозку с сеном, перевернут ее и бросят поперек дороги так, чтобы перегородить ее. А потом откажутся идти дальше. И будут топтаться на месте до тех пор, пока все их требования не будут выполнены.

— Насколько я понимаю, перевернутая повозка с сеном поперек дороги довольно обычное дело. Но действительно в последнее время их больше, чем всегда, — пробормотал я. — Как-то мне довелось собственными ушами слышать, как один солдат бормотал себе под нос «Что-то многовато нынче на дорогах повозок с сеном!»

— Да. Не очень-то хороший знак, — кивнул мой господин, и кустистые брови его сошлись на переносице. Тяжело вздохнув, Соколли-паша продолжал: — Крестьяне давно уже поняли, что лучше вовремя убраться с дороги, когда армия движется маршем. А уж коли случится, что повозка перевернулась, то крестьянин кликнет на помощь семью и соседей, чтобы перевернуть ее. Вы и глазом моргнуть не успеете, как дорога вновь будет свободной. Лучше потерять сено, чем встретиться лицом к лицу с целой армией разъяренных солдат, которым мешают добраться до того места, где их ждет долгожданный ночлег и сытный ужин. Так что если поперек дороги лежит повозка с сеном, то крестьяне тут ни при чем, уверяю тебя. Все это тщательно спланировано: сначала недовольные солдаты крадут повозку, потом переворачивают ее, бросают поперек дороги и ищи свищи ветра в поле! Виноватых можно искать до скончания века, только кто будет этим заниматься? Ведь перевернутая повозка с сеном — ни больше ни меньше, как открытый бунт! Ох, Абдулла, скажу тебе честно — впрочем, думаю, ты и так уже догадался: пока мы были на марше, я не знал покоя ни на минуту. Я приказал убрать подальше все, что хоть отдаленно напоминает сено, а возле каждой повозки ставил по солдату. Во всяком случае, пока войско двигалось через мои собственные земли.

— Слава Аллаху, мой господин, что вы так предусмотрительны и осторожны. Теперь уже все позади, вы уже дома, и угроза бунта давно миновала.

— Мы еще не дома, Абдулла, — покачал головой Великий визирь.

— Тогда, господин, думаю, вы не будете так уж сильно удивлены, услышав новости, которые я вам принес. И поверите мне. — Вытащив из широкого рукава халата филигранный флакон с клочком бумаги внутри, я извлек записку, показал ее своему господину, после чего прочел ее вслух.

Пальцами правой руки Великий визирь стиснул свой крючковатый, похожий на клюв хищной птицы нос и внезапно сильным движением резко дернул его вверх — хорошо знакомый мне жест, говоривший о том, что Соколли-паша измучен и одновременно раздражен до крайности. После этой процедуры его лицо некоторое время казалось чуть ли не курносым.

— Клянусь Аллахом, Абдулла, я просто не в состоянии думать сейчас о таких вещах, — простонал он.

— Мне очень жаль, господин. Но все это удивительно хорошо вписывается в общую картину, в особенности если иметь в виду попытки бунта, о которых вы мне только что рассказали. Похоже, Мураду до безумия хочется занять место отца.

— Но ведь так и будет рано или поздно.

— В таких случаях лучше рано, чем поздно. И если верить той записке, которую я принес, это случится завтра. Честно говоря, я бы не очень удивился, если бы узнал, что принц, покинув Магнезию, уже мчится в столицу.

— Ты считаешь, что за всем этим стоит женщина из гарема?!

— Я это знаю.

— Но как ей это удается?

— Точно не могу сказать. Но у нее есть евнух. Это какое-то чудовище.

— Клянусь Аллахом, ты бредишь, Абдулла! Какой-то кастрат и… и женщина!

— Он венгр, — коротко бросил я, мало-помалу приходя в отчаяние.

Рука Соколли-паши, которую он поднял, чтобы потереть глаза, замерла на полпути. Визирь нервно моргнул:

— А она?

— Венецианка, господин.

— Ты хорошо знаешь эту женщину? Ты веришь, что она способна на такое?

Я задумался. Моя госпожа и его мать были единственными женщинами, которых он когда-либо знал. Конечно, ему уже было известно, что сын султана Селима тоже уже стал отцом и у него появился наследник. Но чего он точно не знал, так это кто была та женщина, ставшая матерью наследного принца. Впрочем, похоже, ему не было до этого ровно никакого дела. Он никогда не видел Софию Баффо. Он вообще ничего не знал о ней. А напрасно: кому кому, а Великому визирю следовало это знать. Но во всем были виноваты мусульманские обычаи.

— Способна, господин. И на это… и на многое другое.

Соколли-паша пожевал губами. Еще один знакомый жест — это значило, что он, отбросив сомнения, тщательно переваривает полученную информацию.

— Венгр, — невнятно пробормотал визирь, с таким видом, будто это слово далось ему с трудом. — Понятно… Чтобы остаться незамеченным среди венгерских полков (а они есть, хотя их и немного), смешаться с ними и начать мутить воду, отыскивая среди них недовольных… Со дня смерти моего дорогого господина и повелителя — да упокоит Аллах его душу! — с венграми не стало никакого сладу. И так до сих пор. Скажу тебе прямо, Абдулла: именно среди венгров и зреет очаг недовольства, и я всегда подозревал, что все это неспроста. А твои слова укрепили меня в том, что я не ошибся. И вдобавок еще и венецианка! Что ж, это многое объясняет, например, полученное мною на днях известие, что венецианский флот видели в Дарданеллах.

— О господин, не думаю, чтобы она рискнула зайти так далеко… — всполошился я. И тут же осекся, сообразив, что пытаюсь опровергнуть свои же собственные слова: «Она способна. И на это, и на многое другое тоже. И очень возможно…»

Я судорожно сглотнул вставший в горле комок: «часть вины лежит и на мне». Если Селим действительно таков, каким его считает мой господин, то кому-то придется немало попотеть, чтобы помочь ему удержаться на троне Сулеймана, который уже сейчас колеблется под его ногами. Но, на счастье или на горе, Соколли-паша решил рискнуть, и сейчас на чашу весов брошена и его собственная судьба. Ведь Селим — отец моей госпожи. А Сафия ненавидит его и сделает все, чтобы избавиться от Селима. Судьба моя определена так же ясно, как и судьба Соколли-паши.

— Итак, господин, — выжидающе пробормотал я, сообразив, что в шатре уже довольно долго стоит тишина, — что же вы решили? Надеюсь, вы не станете рисковать и отмените торжественный парад?

— Слишком поздно, — тщательно взвесив мои слова, визирь покачал головой. — Подумай сам, Абдулла: армия стоит у самых городских стен и ждет только приказа, чтобы торжественным маршем войти в город. Если я сейчас прикажу ей повернуть обратно, это будет воспринято как еще одно свидетельство позорной трусости султана. Плохое предзнаменование для любого правления. А у нас их и без того уже хватает.

Ты сейчас вернешься домой. Проходя через лагерь, понаблюдай за солдатами, что греются у походных костров, предвкушая тот момент, когда они войдут в Константинополь. И тогда ты сам убедишься, что время благодарить Аллаха еще не наступило. Единственное, что мы можем сейчас, это молить его о милосердии.

Очень скоро я понял, что имел в виду Соколли-паша, говоря, что радоваться еще рано. Я пробирался через лагерь, солдаты молча провожали меня взглядами, но в этом молчании чувствовалась угроза, словно одно мое появление здесь было для них оскорбительным. Казалось, достаточно только искры, чтобы тлеющие угли их ненависти и презрения разом вспыхнули и заполыхали ярким пламенем. Приди кому-нибудь в голову напомнить им о былых подвигах, и пожара не миновать. Но пока все было тихо. Если честно, не могу сказать, заметил бы я что-то подозрительное, не предупреди меня об этом Соколли-паша. Хоть я и считал себя знатоком человеческих душ, но до сих пор имел возможность упражнять свою проницательность исключительно в гареме. Души, в которых я читал, словно в открытой книге, были женскими. А мой господин имел дело с мужчинами. Вряд ли он ошибался, подумал я. На душе у меня было тяжело.

Снова и снова я вспоминал его последние слова: «И тогда ты сам убедишься, что время благодарить Аллаха еще не наступило. Единственное, что мы можем сейчас, это молить его о милосердии».

Да, в мире женщин все совсем по-другому.

XXXII

— Он ничего не просил мне передать? — недоверчиво спросила моя госпожа.

Но что я мог сказать ей, кроме того, что муж ее сможет приехать лишь завтра?

Честно говоря, моя собственная роль в этом деле заставила меня корчиться от стыда. Я поймал себя на том, что краснею. Но не мог же я рассказать ей о том, что происходит? Во время нашей последней встречи Соколли-паша поделился со мной своими подозрениями, но я знал, что эта тайна не для ушей моей госпожи. Поэтому, стараясь замять неловкость, я принялся изворачиваться:

— Он совсем не это имел в виду.

— Да нет, похоже, именно это, — криво улыбнулась Эсмилькан. — Ты же знаешь моего мужа, он всегда говорит именно то, что думает. Долг для него превыше всего. А постель… постель — это не главное.

— Но, госпожа, если бы он вспомнил, что Селим, которого завтра будет приветствовать вся столица, не только наш новый султан, но еще и ваш батюшка…

— Ты считаешь, что он об этом забыл? Не смеши меня, Абдулла! Во имя всего святого, по какой еще причине он, по-твоему, женился на мне? Молчишь? Думаю, именно потому, что мой отец был наследником Сулеймана. Совершенно ясно, что любовь не играла в его планах никакой роли. — Она уже не могла удержаться от слез и горько заплакала.

— Госпожа, госпожа, — засуетился я, стараясь успокоить Эсмилькан.

Ее детское горе разрывало мне сердце. Сжав ладошки госпожи своей рукой, я долго гладил ее по темным, спутанным кудрям, пока она не выплакалась и не уснула.

Утром, после положенных по обычаю молитв, я был счастлив, обнаружив ее в гораздо лучшем расположении духа, чем накануне. Немного успокоившись, Эсмилькан объявила, что не только не пойдет полюбоваться торжественным парадом, но вообще останется дома, даже к тетушке Михриме не поедет. Я мысленно возликовал. И вдруг, поколебавшись немного, она добавила:

— Но ты вовсе не обязан сидеть со мной, Абдулла. Если ты хочешь полюбоваться процессией, иди, конечно. А потом расскажешь мне обо всем, что видел.

Мне было лестно думать, что моя госпожа не стала приказывать мне, а со свойственной ей деликатностью оставила выбор за мной. Я украдкой покосился на нее. По лицу Эсмилькан было заметно, что мысли ее витают где-то далеко.

В этой суете мой уход из дома остался совершенно незамеченным, так что у меня было достаточно времени не только заблаговременно добраться до дома кузины моей госпожи, которая жила возле мечети Еди Куль, но и найти удобное место, откуда бы я мог видеть все, что будет происходить. А поскольку моя госпожа осталась дома и я был избавлен от забот о ней и ее удобствах, я смог устроиться подальше от остального гарема и вместе со всеми остальными вволю наслаждаться великолепным зрелищем, которое нам предстояло увидеть.

Высокая каменная стена как раз у первого поворота после Золотых ворот отлично подходила для этой цели. Не меньше часа я следил за лихорадочной суетой последних приготовлений: на всем пути расстилались ковры, люди охапками приносили цветущие ветки и чаши с лепестками роз, которые на всем протяжении пути должны были кидать под ноги солдатам, чествуя вернувшихся с победой героев и нашего нового султана.

— Они идут! Идут! — послышались ликующие крики. Весть о приближении войска со скоростью степного пожара облетела всех. Очень скоро я тоже услышал радостный шум и музыку — громыхание барабанов, пронзительный вой рогов и все усиливающуюся звонкую дробь полковых литавр и цимбалов, — сопровождаемую топотом миллионов ног и грохотом конских копыт, поскольку вслед за пешими полками шла кавалерия. Оглушительный многоголосый крик взвился к небесам, и мы догадались, что первые ряды добрались до Золотых ворот.

Глаза всех были устремлены на дорогу с таким напряженным и острым вниманием, что ни одна живая душа ничего не замечала до той самой минуты, пока не раздался оглушительный грохот и треск, а потом уже было поздно. Все выглядело настолько случайным и невинным — чем-то таким, что можно увидеть в любой день, по крайней мере на улицах Константинополя. Однако это был не совсем обычный день. Да и то, что произошло, оказалось отнюдь не случайным. Но это случилось — случилось всего в двадцати шагах от меня… Я едва мог поверить собственным глазам, когда появившаяся неизвестно откуда повозка, нагруженная золотистым сеном, вдруг с грохотом перевернулась, и вот уже целый стог горой высился посреди дороги там, где поверх ковров были разбросаны ароматные лепестки цветов.

«Господи, спаси нас и помилуй! — обомлев от неожиданности, пробормотал я про себя, даже не сразу заметив, что сказал это по-итальянски. — Вот, значит, что они придумали! Решили дождаться удобного момента и устроить бунт уже в самом городе! Какой ужас! Но ведь такой открытый мятеж может потрясти империю до самых корней!»

Конечно, я не мог не понимать, что происходит. Но даже при том, что все это случилось прямо у меня на глазах, я не мог ничего поделать — разве что с бессильным отчаянием в душе следить за тем, как развиваются события.

Краем глаза я заметил двух незнакомцев, отчаянно проталкивающихся локтями сквозь густую толпу, чтобы поскорее исчезнуть, растворившись в людском море. К несчастью, оба были укутаны в длинные черные плащи, закрывавшие их с головы до ног, так что разглядеть их форму или звание было невозможно. Казалось просто немыслимым, чтобы двое солдат смогли беспрепятственно покинуть свой полк и проделать все это под взглядами сотен ликующих горожан, причем так, что никто не смог разглядеть их лиц. Что-то подсказывало мне, что сцена, которой я только что оказался невольным свидетелем, лишь прелюдия, а главное действо начинается не здесь, не на виду у всех, а гораздо дальше. Глухой ропот толпы постепенно нарастал. Дети и наиболее осторожные или трусливые стали потихоньку проталкиваться сквозь толпу, стараясь унести ноги и укрыться за стенами своих домов.

Остальные хоть и переминались робко с ноги на ногу, бросая по сторонам боязливые взгляды, однако продолжали оставаться на месте, желая посмотреть, что будет дальше — по большей части из-за нерешительности, подумал я, чем движимые какими-либо гражданскими чувствами. В душе я отчаянно жалел, что Соколли-паша не велел мне остаться дома и охранять госпожу. Но, увы, — я здесь, и теперь уж ничего не изменишь. В напрасных сожалениях мало толку, да и времени что-либо изменить уже не было, иначе у многих из тех, кто еще оставался со мной, хватило бы здравого смысла и осторожности последовать за своими женами и детьми и укрыться вместе с ними за надежными городскими стенами.

Но все происходило настолько быстро, что я едва мог уследить за событиями. Почти мгновенно первые ряды армии, возглавляемой полком янычар в украшенных перьями тюрбанах и с боевыми стандартами в руках, увешанных пронзительно дребезжавшими колокольчиками, свернули за угол и резко остановились, словно натолкнувшись на невидимую стену.

— Чтоб я сдох! — с широкой усмешкой на бородатом лице воскликнул сидевший рядом со мной человек. — Провалиться мне на этом месте, если это не повозка с сеном!

— Повозка с сеном! Повозка с сеном! — пролетел над рядами солдат многоголосый рев, очень похожий на тот, что возвещает о приближении урагана. Каким-то непостижимым образом благодаря ему я почти мгновенно догадался, что Селим вместе со своей стражей также остановлен и сейчас в мучительном нетерпении и страхе топчется на месте прямо у Золотых ворот, в бессильном отчаянии глядя на эту триумфальную арку, через которую его великие предшественники, греки и турки, входили в Город городов, как иногда называют Константинополь. Шум между тем сделался нестерпимым: солдаты громогласно поздравляли друг друга и, не скрываясь, ликовали, представляя себе, как жеребец султана беспомощно пляшет на месте, время от времени с пронзительным ржанием вставая на дыбы, как синеет от страха и злости багровое лицо его величества, напоминая по цвету сырую говядину, а из-под великолепного тюрбана катятся крупные капли пота.

Краем глаза я заметил двух визирей. С трудом удерживая лошадей, они прокладывали себе путь сквозь густую толпу поближе к месту событий. Приглядевшись повнимательнее, в том, кто был помоложе, я узнал заместителя Соколли-паши, Перту-пашу. Другой, постарше, был Ферхад-паша, ветеран многих битв. Имя последнего невольно напомнило мне о нашем недавнем госте, молодом спаги, чье мужество и верность еще совсем недавно, меньше месяца назад, помогли спасти империю от ужаса гражданской войны и при этом едва не погубили мою госпожу. Внезапно липкие пальцы страха стиснули мне горло и ледяной пот потек по спине: я вдруг заметил, что многие из офицеров, чьи обтянутые формой спины и тюрбаны еще этим утром крутились под окном нашего дома, носят фиолетовые одежды, а стало быть, принадлежат к тому же элитному полку. Но, скорее всего, у молодого офицера, носившего после своего имени всего лишь скромную приставку «бей», не было ничего общего с тем почтенным седобородым визирем, от которого я сейчас не мог оторвать глаз. И к тому же события, свидетелем которых я стал, разворачивались настолько стремительно, что ни для каких других соображений просто не оставалось места.

— Ну, ну, друзья мои, успокойтесь! — уговаривал солдат молодой паша. — Ваш бунт оскорбляет величие султана.

— Вот и хорошо! — с издевкой крикнул кто-то из толпы. — А то что-то многовато величия для такого человека!

И прежде чем кто-то успел понять, что происходит, старого визиря уже стащили с коня и бросили на землю, прямо в пыль, под ноги лошадей. Тюрбан его слетел с головы и покатился вслед за ним, сопровождаемый свирепым улюлюканьем солдат и комьями грязи, которые кинул кто-то из толпы.

Но голос старого паши перекрыл вой черни.

— Если это ваша месть за какие-то неведомые мне преступления, — хрипло крикнул он, — умоляю, возьмите мою жизнь и довольствуйтесь этим. Пощадите других! Я уже стар и с радостью пожертвую ею ради счастья и спокойствия нашей страны!

В ответ снова раздался свист. Визиря сшибли с ног и, страдающего не столько от боли, сколько от унижения, поволокли по земле. Теперь гнев и ярость, охватившие солдат, словно океанские валы в шторм, прокатывались по рядам и начинали понемногу захлестывать толпу. Вот-вот произойдет взрыв, и тогда все это неминуемо вырвется наружу. Из толпы полетели камни, и в рядах солдат глаз мой заметил угрожающий блеск стали — какая-то горячая голова обнажила ятаган. И в эту минуту появился мой господин.

Направив в сторону беснующейся толпы солдат свою пику, Соколли-паша одним небрежным движением заставил их расступиться. Словно океанские волны, с недовольным ворчанием солдаты раздвинулись, позволив ему добраться до первых рядов колонны. Я вдруг заметил, как один из них, самый буйный, получив сильный толчок древком, с угрожающим видом повернулся к моему господину. Мне показалось, он намеревается стащить его с седла, как незадачливого Ферхада-пашу, но волновался я напрасно. Злодей не успел сделать и шага, как другой, резкий удар, прямо в лицо, заставил его остановиться. Глаза чуть не вылезли у меня на лоб, когда я убедился, что копье тут ни при чем. Небольшой, но, видимо, туго набитый мешочек с деньгами с силой ударил грубияна прямо в лицо и шмякнулся ему под ноги. Серебро с мелодичным звоном раскатилось по земле. На мгновение все оцепенели. Эффект был такой же, как если бы на пылающий костер выплеснули ведро холодной воды.

Вслед за первым мешочком в толпу полетели другие, столь же увесистые. Соколли-паша, вынимая из притороченной к луке седла сумки, небрежным и ловким движением швырял их один за другим. Солдаты с ревом бросились на землю, пригоршнями собирая блестящие монеты, и даже кому-то из толпы, самым отчаянным, удалось ухватить немного. Хотя горожане оказались в невыгодном положении: ни у кого из них не было оружия. Жеребец Соколли-паши встал на дыбы, потом поскакал вперед, одним скачком взлетев на груду рассыпанного сена, и двинулся вперед, словно бы и не заметив этого препятствия. Повозку отшвырнули в сторону, словно перышко, тщетно пытаясь обнаружить под ней ненароком откатившуюся монетку. Не прошло и нескольких минут, как повозка бесследно исчезла. А вслед за ней и солома, которую, если я не ошибаюсь, толпа растащила едва ли не по соломинке. Миг — и высоченная копна сена, перегородившая дорогу, растаяла как по мановению волшебной палочки. Мне даже показалось, что исчезла она едва ли не быстрее, чем появилась.

— Соколли-паша! Да здравствует Соколли-паша! — ревела толпа. Я не сразу заметил даже, что кричу вместе со всеми.

Я все еще продолжал выкрикивать имя моего господина, когда вдруг краем глаза заметил очень знакомые носилки, которые вынесли из дверей дома кузины моей госпожи. Мне были очень хорошо известны эти двери — они вели в гарем. Догадаться, чьи это носилки, было несложно: возле дверцы паланкина, придерживая тяжелые полы халата, семенила гигантская фигура, которую я слишком хорошо знал. Это был Газанфер, евнух Сафии.

XXXIII

А во дворце паши в честь возвращения хозяина был уже заколот жирный телец, и столы ломились под тяжестью тех блюд, которые он особенно любил. Одетая в свои лучшие одежды Эсмилькан чуть ли не с самого рассвета сидела у окна и ждала его появления. Увы, ждала она напрасно, и горы изысканных яств остыли и подернулись ледяной пленкой задолго до того, как кто-то прикоснулся к ним.

Бесконечно долго тянулись долгие часы ожидания. Не выдержав, я отправил в Сераль мальчика со строгим наказом узнать, в чем же причина такой задержки. Очень скоро мальчишка вернулся с ответом.

— Янычары подняли мятеж.

— Но это же было еще утром! — возмутился я. — Господин щедро заплатил им, и они успокоились.

— Они снова устроили бунт, — стоял на своем мальчишка. — И добрались аж до двора дворца самого султана! А потом заперли ворота, и теперь Селим не может попасть в свой собственный дворец. Пришлось ему убраться восвояси несолоно хлебавши! Селим выехал за городские ворота и остался ночевать в одном из своих загородных домов. Одному Аллаху ведомо, что теперь с нами будет!

— Что же будет с гаремом? — простонала Эсмилькан, ломая в отчаянии руки. — Как ты думаешь, Абдулла, неужели янычары осмелятся ворваться в гарем?! О, как я теперь жалею, что Сафия не осталась в Магнезии!

«Да ты сама не догадываешься, что все мы очень скоро об этом еще пожалеем!» — тяжело вздохнув, подумал я, но предпочел промолчать.

— Это еще не самое страшное, госпожа. Мой господин, Великий визирь Соколли-паша, тоже остался с ними, за запертыми воротами. Они взяли его в заложники.

Эсмилькан так и просидела до самого рассвета в своих лучших одеждах. Она то открывала глаза, то вновь проваливалась в тяжелую дремоту, решительно отказываясь лечь в постель, и все это время гадала, кто же она теперь — сирота? Вдова? Или и то и другое вместе? Или (Аллах милосерден!) ни то, ни другое? И я ждал и надеялся вместе с ней.

Миновал день… Миновала ночь. И еще один день, и еще одна ночь, а моя госпожа все ждала. До нас дошли слухи, что во время беспорядков на улицах города было убито по меньшей мере десять человек, но все эти смерти были лишь еще одним подтверждением того, что происходит нечто серьезное. Так нарывы во рту свидетельствуют о том, что началось общее заражение всего тела. Сына нашего привратника с проклятием вытолкали из одной лавки, куда он был послан за провизией, а в другой вообще избили до крови, поскольку все хорошо знали, что он служит у Соколли-паши. И вот, когда мы совсем извелись от долгого ожидания, со стороны крепости послышался грохот пушечных залпов, но эти залпы возвещали об одержанной победе. Так мы узнали, что мятеж наконец подавлен. Венецианский флот был вынужден убраться назад, в Средиземное море, а Селим в итоге был провозглашен правителем Блистательной Порты.

— Но какой ценой! Аллах свидетель, какой ценой! — печально качал головой мой господин. Получив свободу, он, наконец, благополучно вернулся домой. Мы сидели в гостиной, и он рассказывал мне о том, что произошло, время от времени прерываясь и тяжко вздыхая.

— И какова же была цена, мой господин? — отважился спросить я.

— Эх, они таки добились своего, разрушили империю. Разрушили великую Империю! И даже сами еще не поняли этого. Но что им за дело? Все, что им нужно, устроить собственные дела!

Государственная казна, как я понял, была полностью истощена. Все сокровища, которые захватил Капудан-паша во время своего последнего набега на Хиос, ушли на подарки недовольным, а за ними последовали и сокровища из личной казны султана, и даже драгоценные украшения тетки Эсмилькан — Михримы-султан. Эта достойная женщина согласилась принести такую жертву, чтобы избавить от смерти и позора не только своего негодного пьянчугу-брата, но всех женщин султанского гарема.

— Но и это еще не самое худшее, — мрачно добавил Соколли-паша.

— Так это еще не все?! Аллах сохрани нас и спаси, чего же еще они могли требовать?

— Деньги, драгоценности — ерунда. Главное впереди. Что деньги? Деньги скоро будут, и казна тоже рано или поздно пополнится, — вздохнул мой господин. — Но они потребовали уступок, и мы вынуждены были согласиться. Все наши старинные законы, по которым мы жили сотни лет, теперь изменились. Янычарам будет позволено жениться. Да, да, ты не ослышался — жениться! Но не только. Отныне они смогут передавать свой чин по наследству своим сыновьям. Полки перестали быть закрытыми, теперь в любой полк может записаться всякий, кто пожелает, в том числе и турки. Это конец армии, да, да, конец. А конец армии означает конец империи.

— Могу поспорить, если ты хорошенько прислушаешься, то услышишь: краса и гордость армии, элитные полки, куда отбирались только достойнейшие, не знавшие иных забот кроме сражений, непобедимая армия, перед которой некогда дрожала вся Европа, — да, да, я готов спорить, ты тоже слышишь, как они носятся по улицам столицы, словно стадо очумевших баранов, громко требуя себе жен, как требовали они денег в то утро, когда проходили торжественным маршем по городу! Нет в городе человека, который бы не дрожал от страха за свою дочь! И каждый из этих негодяев намерен потребовать месяц отпуска, чтобы провести его с молодой женой, так что очень скоро все они будут думать только о своих будущих сыновьях, а не о копьях и ятаганах! Кто станет тогда сражаться с неверными, спрашиваю я тебя? Шайка бездельников? Все пропало! Армия… великая империя — всему конец! И я сам, собственными руками, способствовал этому крушению.

— Но разве вы сами, мой господин, не радовались бы, если бы ваш собственный сын мог со временем поступить в один из тех элитных полков, которые вы так любите? — осмелился спросить я.

— Мой собственный сын? Но у меня же нет сына!

— Но, возможно, еще будет. Да будет на то воля Аллаха, когда-нибудь и у вас тоже появится сын.

Соколли-паша отвернулся. Ссутулившиеся плечи выдавали его усталость.

— Нет, Абдулла. Я был бы только рад, проживи он свою жизнь торговцем или выбери тихую, мирную жизнь ремесленника. В особенности если он вырастет и превратится в какого-нибудь тощего, сухопарого юнца, каким и положено быть моему сыну… Если он вообще когда-либо появится на свет. На что мне такой? Защищать великую империю и тех дочерей, которыми, кроме него, возможно, вознаградит меня Аллах? Нет уж, спасибо! Достаточно только взглянуть на этого ублюдка Селима, чтобы убедиться, что я прав! Ничтожество! И это сын великого Сулеймана?! Прекрасный пример того вырождения, которое происходит, когда власть, трон и почести передаются по наследству!

— Что ж… Во всяком случае, мой господин, позвольте мне поздравить вас. Вам удалось с честью выйти из этого испытания. Вы прекрасно справились со всем и без помощи Селима.

— Да… согласен. Возможно, мне действительно удалось бы некоторое время удерживать государство на плаву. Конечно, если бы у меня были развязаны руки и я мог бы без помех подобрать себе в помощь честных и достойных доверия людей. И если бы на то была воля Аллаха. Но когда меня не станет…

— Аллах милостив, вы будете жить еще долго, господин.

Словно не слыша, Соколли-паша продолжал молча проклинать судьбу. Непонятно, по какой причине Великий визирь выбрал объектом своих горьких сетований стоявший у самой стены старый деревянный сундук. Погруженный в свои собственные печальные размышления, я не сразу заметил, куда он так пристально смотрит. Но потом рассеянно проследил за его взглядом, и все внутри меня оборвалось.

Там, на крышке сундука, стояла белая с синим китайская фарфоровая ваза, а в ней — еще один странный букет. Это была довольно большая ветка яблони. Такая большая, что тому, кто поставил ее в вазу, пришлось прислонить ее к стене, чтобы ваза не опрокинулась. Листья ее свернулись, а три все еще висевших на ветке яблока, ярко розовели, словно розы, давным-давно замерзшие в нашем саду, перед смертью успели передать яблокам свой яркий цвет. Эта ветка мгновенно напомнила мне бессмертные строки Кватрана[23]:

Вспыхнул румянец на золотом яблоке,

И заалело оно, словно щека возлюбленной…

Словно снежная пыль осыпала горные тропы,

Или сталь клинка вонзилась в бурный поток.

Вечера тянутся, как века,

Когда любимой нет рядом.

А дни стали короткими, как ночи,

Которые проводишь в объятиях возлюбленной…

Если по щекам моим струятся слезы тоски по тебе,

Пусть они текут,

Потому что после дождя сад станет еще прекрасней, чем прежде…

Вспыхнул румянец на золотом яблоке,

И заалело оно, словно щека возлюбленной…

Словно снежная пыль осыпала горные тропы,

Или сталь клинка вонзилась в бурный поток.

Вечера тянутся, как века,

Когда любимой нет рядом.

А дни стали короткими, как ночи,

Которые проводишь в объятиях возлюбленной…

Если по щекам моим струятся слезы тоски по тебе,

Пусть они текут,

Потому что после дождя сад станет еще прекрасней, чем прежде…

Расшифровать это послание не составило ни малейшего труда. Но я как-то сразу даже не сообразил, что молодой Ферхад, должно быть, как я того и боялся, находился в числе тех солдат, которых мой господин прислал охранять его дом. Мельком я успел разглядеть лица только двух или трех из них, а Эсмилькан ничего мне не сказала. Итак, Ферхад, выходит, еще раз доказал свою преданность — в первый раз, когда больше месяца хранил тайну смерти султана Сулеймана, и второй раз — сейчас, когда отказался присоединиться к мятежникам.

И вот теперь перед глазами его господина еще одно свидетельство — свидетельство его измены. Измены ужасной, невероятной, измены того рода, простить которую не в силах ни один мужчина в мире. Выбор, который он некогда сделал, помог спасти империю. Но сам он при этом стал изменником, по крайней мере по законам гарема.

Мой господин, не мигая, некоторое время рассматривал ветку яблони, но, похоже, так ничего и не понял. Возможно, в его глазах это была просто ветка. Соколли-паша никогда особо не увлекался поэзией и не читал стихов — где уж было ему разобраться в символическом значении цветов. Не думаю, чтобы ему захотелось хоть на несколько минут оторваться от своих размышлений, чтобы задать себе вопрос: что за странный букет, ветка с тремя яблоками? Или хотя бы попытаться угадать, откуда он тут взялся. В нашем саду никогда не было яблонь, но ему и в голову не пришло, что ветка могла попасть в дом из одного из яблоневых садов, которых было немало на северной окраине города, а ведь именно с севера в столицу вошла армия. Он и сам вошел с ними через северные ворота, но все мысли его были о назревающем бунте, а отнюдь не о любви.

К счастью, в этот момент нас опять прервали — прибыл посланный с бумагами, которые необходимо было прочитать и подписать как можно скорее. К тому времени, как с бумагами было покончено и посланец наконец ушел, я уже настолько овладел собой, что мог говорить, не боясь выдать того, что было у меня на уме.

— Дядюшка, — начал я, воспользовавшись слегка фамильярным, но широко распространенным среди рабов эвфемизмом, которым они часто заменяют обращение «господин». — Дядюшка, простите, что я позволяю себе говорить об этом сегодня, в первый же вечер, когда вы вернулись домой, но в последнее время мне все чаще приходит в голову, что для охраны вашего гарема нужно немного больше людей.

— А сколько их у нас сейчас? — осведомился Соколли-паша с тем же самым видом, с которым обычно пересчитывал своих солдат перед тем, как вести их на битву.

— У вашей супруги в услужении почти тридцать женщин, господин, — сообщил я. — А еще музыканты, вышивальщицы, поварихи, служанки и просто рабыни.

— Нет, я имел в виду евнухов, — заявил он. — Сколько их под твоим началом?

— Нисколько. Один я, господин, — ответил я, несколько удивленный таким вопросом. — И всегда был только я один.

Соколли-паша снова разразился взрывом резкого, лающего смеха:

— Похоже, ты в свои двадцать с небольшим научился тому, до чего сам я дошел едва-едва к шестидесяти. Честно говоря, во время последней кампании я и сам начал уже подумывать о том, что надо бы взять кого-нибудь тебе в помощь. Да и мне к тому же очень скоро понадобится человек, который смог бы помочь мне разбираться со счетами. Думаю, ты как раз тот человек, который мне нужен. Ну, а до тех пор покупай столько евнухов, сколько считаешь нужным. Пусть благодаря тебе мой гарем будет самым труднодоступным во всей нашей империи, если тебе от этого станет легче. Единственное, о чем я прошу — чтобы ты покупал только таких евнухов, кого сможешь держать в узде. Мне ненавистна сама мысль о том, чтобы твое место главного евнуха занял другой человек, и мне наплевать, что кто-то там будет говорить о том, что ты якобы молод для такой должности.

— Спасибо, мой господин.

— Абдулла, а почему бы тебе не купить одного-двух смазливых юношей из тех, кого оскопили совсем недавно? Кстати, — задумчиво пробормотал он, — а как поживает принцесса, моя супруга?

— Слава Аллаху, господин, ее здоровье не оставляет желать лучшего.

— А ребенок?… Ребенок родился?

— И умер сразу же после рождения, господин. Если помните, это случилось ранней весной.

— Ну да, ну да… Я так и понял, когда мне ничего не сообщили об этом. Или сообщили?

— Да, господин. Я совершенно уверен в этом.

— Да, ты прав. Уверен, мне непременно доложили бы, если б у меня родился сын. Сколько же их было? Двое, если не ошибаюсь?

— Трое, мой господин.

— Что ж, на все воля Аллаха…

— Да, господин.

— А как ты думаешь, Абдулла, — он замялся. — Как ты думаешь… сегодня вечером она ждет меня к себе?

Мне вдруг бросились в глаза глубокие складки в углах рта Соколли-паши, и я впервые почувствовал страх и неуверенность в себе, которые терзали его душу. Сколько раз ему приходилось сражаться с врагом, сколько раз он с боями выходил из окружения живым, когда уже и надежды, казалось, не оставалось, но никогда до сих пор мне не доводилось видеть его таким, как сейчас. Три дня, которые он провел в заложниках, захваченный своими же собственными мятежными солдатами, явно не прошли бесследно. Но даже тогда ему, похоже, не было так страшно и неуютно, как сейчас. В понимании Великого визиря иметь дело с разъяренными бунтовщиками было куда предпочтительнее, чем оказаться наедине с женщиной, думать о том, как понравиться ей, говорить нежные слова, утешать мать, еще не пришедшую в себя после смерти новорожденного сына. Для Соколли-паши все это было пострашнее любой, самой мучительной пытки. Он был неловок и хорошо понимал это, а то, что он знал свой недостаток, еще более ухудшало дело.

— Господин, — как можно мягче сказал я, — она все эти дни глаз не сомкнула, все ждала вас. Госпожа знала о вашей судьбе и ежечасно молила Аллаха, чтобы вы, живой и здоровый, поскорее вернулись домой.

Честно говоря, я надеялся, что мои слова смогут затронуть в нем некую романтическую жилку, если такая, конечно, существовала в его душе. Или хотя бы разбудят хоть какие-никакие воспоминания, чтобы ему было легче настроиться на соответствующий лад… Но, видимо, вспоминать ему было нечего.

Соколли-паша улыбнулся своей робкой, неуверенной улыбкой, которая на его смягчившемся лице теперь выглядела особенно странно.

— Скажи своей госпоже… — Он откашлялся, как будто у него внезапно пересохло в горле, и смущенно провел языком по губам. — Эээ… передай своей госпоже, дочери моего господина и повелителя Селима, что я прошу разрешения навестить ее сегодня вечером.

— Непременно, мой господин, — заверил его я. — Она будет счастлива видеть вас у себя.

После чего я отвесил ему поклон и поспешил поскорее убраться из комнаты, поскольку наблюдать его смущение было невыносимо.

Я передал слова Великого визиря Эсмилькан. В ответ она только молча кивнула. Собственно говоря, особой нужды в этом не было. Она и так не пропустила ни единого слова из нашего разговора, который доносился до нее через решетку. Вот и сейчас, когда я вошел, она стояла возле окна, глубоко погрузившись в собственные мысли.

— У моего супруга в бороде стала пробиваться седина, — проговорила Эсмилькан вполголоса.

— Неужели? — удивился я. — А я ничего не заметил.

— Да. Он красит бороду хной, и седая прядь выделяется своим ярко-рыжим цветом, а этого раньше не было.

— Думаю, это для того, чтобы солдаты думали, что он все еще молод, крепок и силен, — ответил я, подумав, что после всех этих событий вряд ли у Соколли-паши будет нужда убеждать в этом солдат. Мне вдруг вспомнилось, как он уверенно сидел в седле, железной рукой сдерживая горячившегося жеребца, как невозмутимо пробирался сквозь беснующуюся толпу, не обращая внимания на весь этот хаос вокруг, как одним прыжком взлетел на копну сена на дороге… И я подумал, что нужно непременно рассказать об этом Эсмилькан. Она должна узнать, каким героем показал себя в тот страшный день ее супруг. Ладно, сделаю это, когда будет время, решил я.

— Да, думаю, из-за солдат, — согласилась Эсмилькан.

В словах ее не было ни малейшей обиды, хотя, думаю, она не находила в этом ничего особенно лестного для себя.

Эсмилькан еще какое-то время не отрывала глаз от решетки. Она молчала, но я и без того знал, куда она смотрит. Поверх головы ее супруга, низко склоненной над очередным султанским фирманом, который он читал, взгляд моей госпожи и все ее помыслы устремились к ветке яблони, стоявшей в старинной китайской вазе.

XXXIV

Когда в столице воцарились мир и спокойствие, новый султан послал за своим гаремом, и Нур Бану вместе со своим многочисленным окружением тут же воцарилась во дворце, завладев женской его половиной и частью дворцового сада. Мурада, теперешнего наследника престола, который вдруг неожиданно для всех свалился как снег на голову сразу же после восстания, немедленно отослали в Магнезию, в его губернаторский дворец. То, что, обернись события по-другому, можно было бы расценить как нарушение дисциплины, теперь выглядело как желание лишний раз продемонстрировать верность своему господину, и по этому поводу больше не было сказано ни слова.

Вначале Мурад, правда, заупрямился — дескать, он ни за что не вернется в Магнезию без Сафии, но его возлюбленная наотрез отказалась покидать столицу. Поэтому Мурад принес еще одну публичную клятву — на этот раз он дал обет и пальцем не прикасаться ни к какой другой женщине до тех пор, пока Сафия не вернется к нему. В сопровождении тридцати свидетелей он отправился в мечеть засвидетельствовать свою клятву перед муфтием. После чего, закусив до боли губу, дал обет посвятить себя безбрачию и исполнению долга перед страной.

— Клянусь, я делаю это ради женщины и ребенка, которых люблю больше всего на свете, кроме одного лишь Аллаха, — заявил он и уехал.

Он удовлетворился тем, что принялся проматывать едва ли не половину внушительного губернаторского жалованья на гонцов, которые, загоняя коней, гнали через всю Анатолию, чтобы принести ему свежие вести о здоровье его возлюбленной, а потом отправлялись назад с переметными сумами, битком набитыми любовными стихами и подарками, которыми он щедро осыпал Сафию.

Траур по великому деду моей госпожи уже близился к концу, а утроба ее все так же оставалась пустой. Вне себя от горя, моя госпожа решилась даже совершить паломничество к святому Руми, основателю ордена святых дервишей Мелвлеви, что в Конье. Его усыпальница, с незапамятных времен превратившаяся в место поклонения, была известна во всем мире (естественно, в мусульманском, как вы понимаете) благодаря тем чудесам, которые там происходили. Поговаривали, что мощи святого обладают способностью исцелять больных и увечных, возвращать зрение слепым, а также излечивают бесплодие и дарят радость материнства тем, кто уже отчаялся иметь дитя.

Мой господин тоже несколько раз упоминал о том, что не худо бы это сделать. Сказать по правде, Великий визирь никогда не отличался чрезмерным благочестием, но, возможно, он тоже почувствовал необходимость в этом — ради блага и спокойствия моей госпожи или своего собственного, не могу сказать точно, ведь эта поездка дала бы ему возможность немного отдохнуть от жены.

Ах да, совсем забыл сказать, что как раз в это время, в самый разгар приготовлений к отъезду, я снова столкнулся с синьором Андреа Барбариго. Все вышло случайно.

Есть одна вещь, которую все иностранные дипломаты усваивают почти мгновенно, едва оказавшись среди турок: если вам позарез нужно что-то узнать о правительстве, не спрашивайте об этом у государственных мужей. Либо вам вообще ничего не скажут, либо это обойдется очень дорого. Лучше спросите Моше. Моше и его жена Эсперанса были вхожи в самые лучшие дома, как в мужскую, так и в женскую их часть. Они бывали везде, замечали абсолютно все и не имели никаких предрассудков — иначе говоря, рассказывали обо всём всем, кому было интересно это знать — за разумную цену, разумеется. А если им нечего было рассказать, то они и тут не терялись, мигом заменив правду наскоро состряпанной правдоподобной байкой, и опять-таки не оставались внакладе.

В поисках какой информации прибыл к этой еврейской чете молодой Барбариго, не знаю. Честно говоря, я не так уж и сильно хотел это узнать, поскольку до нашего отъезда на юг оставалась всего лишь неделя и дел у меня было по горло. Поэтому я только кивнул при встрече и отправился дальше по своим делам, предоставив ему заниматься своими. Я не думал, что в ближайшее время мне доведется увидеть его еще раз, и очень скоро вообще забыл бы о нашей случайной встрече, если бы не одна любопытная деталь, врезавшаяся мне в память.

Моше Малчи был еще хорошо известен тем, что в доме его существовала некая тайная комната, которую он охотно сдавал всем желающим, а для каких надобностей, его это нисколько не интересовало. Выйдя из лавки, я обернулся и случайно краем глаза заметил хорошо знакомый мне портшез. Рядом с ним возвышалась не менее знакомая мне гигантская фигура евнуха. Никто не заметил меня, и портшез свернул в узкую улочку, забитую отвратительными отбросами, кишащую крысами и отделяющую лавку Малчи от соседской. Венгр юркнул за ним вслед.

«Я всегда догадывался, что в душе ты шлюха, София Баффо, — подумал я, провожая носилки взглядом. — Только шлюха, которой претит играть по мелочам. Что ж, в добрый час. К счастью, нас это теперь не касается. Мы с Эсмилькан уезжаем на несколько месяцев, и теперь тебе до нас не добраться. Счастливо оставаться!» Втихомолку поздравив себя, что мне самому не приходится таскаться за своей госпожой в столь отвратительные места, я выбросил эту встречу из головы и отправился по своим делам.

Два дня спустя мы были уже на пути в Конью.

Необходимость пять раз в день возносить молитвы — ритуал, к которому меня принудили и которого я до той поры старался избегать, давно уже перестал меня тяготить, превратившись в нечто привычное и даже приятное. Молитвы стали для меня чем-то вроде краткой передышки от забот, когда можно было отрешиться от всего и спокойно обдумать то, что меня беспокоило. Теперь ничто не заставило бы меня их пропустить. Не нужно было так сильно напрягать свое воображение, чтобы понять, что я полностью преобразился. Руми считался святым не только у мусульман, его почитала и большая часть восточных христиан, но меня это не слишком волновало. Я был рад, что могу совершить это паломничество, а кем я считал себя, мусульманином или же христианином, право, не имело особого значения.

К тому же, по мере того как мы пробирались вперед, меня все сильнее переполняла радость бытия. Чем дальше мы продвигались на юг, чем выше в горы взбирался наш караван, тем чаще возвращались к восхитительным весенним дням, когда цветущие сливовые и абрикосовые деревья наполняют воздух своим сладостным благоуханием, а под копытами лошадей расстилаются яркие ковры алых анемонов и диких гиацинтов. Время словно повернуло вспять, и мы с моей госпожой внезапно почувствовали себя так, будто оба вдруг вернулись в детство.

На дороге, по которой мы ехали, то и дело встречались пилигримы со всех трех континентов. По мере того как мы двигались вперед, их становилось все больше. Они представляли собой хоть и довольно разношерстную, зато достаточно любопытную компанию, а их искренняя вера во всемогущество святого Руми была по-настоящему заразительна.

Один человек в этой толпе особенно привлек мое внимание. Собственно говоря, с того самого дня, как нам посчастливилось вырваться из лап разбойников, любой дервиш обращал на себя мое внимание, но этого я заприметил сразу. «Нет, это не может быть Хусейн, старый друг нашей семьи! — одернул я себя. — Чтобы этот истощенный мешок с костями оказался тем, кто послал мне записку, предупредив о назревающем бунте во время парада! Просто невероятно!» — По крайней мере у того человека, что некогда избавил нас от разбойников, было тело, которое вполне могло бы принадлежать преуспевающему торговцу или упитанному слуге.

Этот же человек кутался в ветхий, испещренный заплатами плащ своего ордена — ордена нищенствующих и странствующих дервишей, — грубыми стежками приметанными сверху на скорую руку. Одеяние его можно было принять за маскарадный костюм, в который тот поспешно влез, чтобы просто сыграть дервиша, при этом ему явно не приходило в голову притворяться, чтобы наряд его сошел за настоящий. У того дервиша было лицо, обросшее бородой, вернее даже не бородой, а просто щетиной, которую не брили по меньшей мере неделю, а волосы настолько черными, что на солнце они отливали синевой, словно вороново крыло. А забитую дорожной пылью бороду этого дервиша уже щедро припорошила седина, во рту явно не хватало зубов. Хусейн вместо недостающих зубов вставил золотые — как я сильно подозревал, из чистого тщеславия. Припомнив, что дервиши при посвящении дают обет скромности и смирения, а посему для любого из них даже прикосновение к золоту является нарушением данного обета, я вдруг вспомнил черные дыры, зиявшие во рту первого дервиша в тех местах, где когда-то были зубы. Это случилось уже после того, как я наконец признал в нем своего старинного друга. Так неужели же это и есть тот самый человек?

Мой господин когда-то давно сказал мне: «Дервиши, они все, знаешь ли, на одно лицо». В общем-то я был согласен с ним. И все же иной раз в них было что-то неуловимое, что, однако, разительно отличало их друг от друга. И если передо мной действительно Хусейн, выходит, за минувшие пять лет ему удалось вжиться в роль дервиша настолько, что это казалось едва ли возможным. Нет, подумал я, до той поры, пока он сам — или Господь Бог — не подаст мне знак, я буду делать вид, что не узнал его.

Неподалеку от города Акзехир дервиш робко приблизился к нашему маленькому каравану и принялся просить подаяние.

— Ради любви к Аллаху! Ради любви к Аллах! — скороговоркой бормотал он, медленно пробираясь от одного к другому.

Я швырнул ему половинку каравая в деревянную чашу, которую он держал в руках, за что удостоился благословения. При этом он украдкой бросил на меня взгляд — тот таинственный, завораживающий взгляд, который все эти пять долгих лет оказались бессильны стереть из моей памяти. Дервиш молча смотрел мне в глаза, и я, спохватившись, добавил к этому еще редиску и небольшую луковицу. Взгляд его полоснул меня по лицу, точно кинжал. Но он так ничего и не сказал. Я тоже промолчал и поспешно отвернулся.

После этого он то и дело приближался к нам, словно бродячий пес, которому вы однажды имели глупость швырнуть корку хлеба. И хотя он ни разу не принял приглашения присоединиться к нам за трапезой, мы с тех пор окрестили его «нашим» дервишем. Вне всякого сомнения, бедняга в свое время дал еще какой-то дополнительный обет, запрещавший ему общаться с другими людьми больше, чем это было необходимо, чтобы не умереть с голоду. Самые суеверные среди нас приняли его появление за добрый знак.

XXXV

Последнюю ночь перед Коньей пилигримы по обычаю проводят в старом, полуразвалившемся караван-сарае под названием Баба Ахлям. Существует древнее поверье, что тому, кто останавливается под его крышей, снится сон, из которого человек может понять, захочет ли святой Руми выполнить его просьбу. Я хорошо помню, как одна нищая старуха, которую мы все хорошо знали, каждый раз наутро поворачивала назад и уныло брела домой. Видимо, во сне она видела нечто такое, после чего продолжать паломничество уже не имело никакого смысла.

А вот моя госпожа наутро вся светилась радостью. Заливаясь краской, она рассказала мне свой сон: ей приснилось, объяснила она, целое поле цветов, цветы поворачивали к ней свои головки, и тогда было видно обрамленное лепестками смеющееся детское личико.

— Слава Аллаху! — счастливо вздохнула она. — Ах, Абдулла, это было так прекрасно, что даже не хотелось просыпаться. Я так и спала бы, если бы вдруг не спохватилась, что надо спешить, чтобы мой сон поскорее стал явью.

И она засуетилась, подгоняя меня и слуг. Поднялась суматоха, слуги забегали, собирая вещи и торопясь поскорее тронуться в путь. Я присоединился к ним, покрикивая на своих помощников, поскольку спешил не меньше их. И на это у меня была очень веская причина: дело в том, что в караван-сарае мне тоже приснился сон, а уж вещий он или нет, покажет время.

Я быстро огляделся, отыскивая взглядом «нашего» дервиша. Последнее, что я видел вчера вечером, прежде чем отправиться на покой, была его тень. Дервиш свернулся в укромном уголке возле самых ворот, точно приблудный пес, который боится попасть кому-нибудь под ноги. И потом весь этот день я нет-нет, да и принимался искать старика глазами. Видите ли, дело в том, что в моем сне ему была отведена очень важная роль.

Самое же странное было то, что теперь он как будто провалился сквозь землю.

— Абдулла, ты видел… — прошептала моя госпожа, испуганно вздрогнув. И поспешно задернула занавески на окне паланкина.

— Нет, я тоже с утра его ищу, но старика пропал и след, — покачал я головой.

— Ты о ком? А-а, о том дервише! Нет, я имела в виду не его. Просто хотела сказать…

— И кого же вы имели в виду? — переспросил я, изо всех сил стараясь, чтобы она не заметила, что мысли мои далеко.

— Никого, — пробормотала она прерывающимся голосом. И снова погрузилась в молчание.

Но этого краткого разговора оказалось достаточно, чтобы я вернулся к действительности. Выглянув из носилок, я с удивлением обнаружил, что нашу небольшую группу догнал отряд спаги. Как ни странно, меня это нисколько не удивило. Слова, которые в моем сне сказал мне старый дервиш, эхом отдавались у меня в голове. Только теперь его манера говорить почему-то казалась мне на удивление знакомой, особенно из-за присвиста, с которым воздух вырывался сквозь провалы во рту, где прежде были зубы:

— Аллах да благословит тебя, друг мой!

* * *

Принимать на ночлег отправившихся в паломничество пилигримов — древняя и славная традиция. Она существует с незапамятных времен, все мусульмане свято чтят древний обычай, а здесь, в Конье, это, ко всему прочему, еще и немаловажная статья дохода. Поэтому хоть в первый день нашего пребывания в городе мне так и не удалось обнаружить дервиша и я, признаться, только и делал, что высматривал его, но особо не волновался. Можно было не сомневаться, дервиш непременно найдет приют — либо в одном из странноприимных домов, либо в келье какого-нибудь монастыря, которых в этом священном месте было великое множество. Так что рано или поздно я нападу на его след. Просто вопрос времени.

Что же до моей госпожи, то у нее тоже дел было по горло. В Конье жило немало ее знакомых; ее покойный дядя, тот, которому вздумалось некогда поднять мятеж, прежде много лет был здешним губернатором. А ее отец — словно желая навсегда стереть из памяти местных жителей само имя Баязеда, которое здесь до сих пор произносили не иначе, как с благоговением, — велел построить новую величественную мечеть и перенести в нее останки святого. Хотя постройка мечети к настоящему времени уже завершилась, отделочные работы были еще в самом разгаре. На каждом изразце затейливой вязью значилось «Султан Селим». Стены сияли свежими и яркими красками, а кафельные плитки, которыми они были выложены, еще не успели подернуться нежной паутиной трещин, которую неизбежно оставят на них время и палящие лучи солнца.

Естественно, нынешний губернатор провинции, едва узнав о нашем появлении, нанес нам визит и тут же принялся настаивать, чтобы мы жили в его резиденции весь год, который предполагали провести в Конье. Его многочисленные жены и дочери, по его словам, сочтут для себя великой честью освободить лучшие комнаты во дворце, чтобы предоставить их принцессе крови. Мне же предстояло занять апартаменты главного евнуха.

Первый день нашего пребывания в Конье — воскресенье — прошел несколько однообразно. Моя госпожа, осмотрев свои комнаты, решила прилечь, чтобы отдохнуть после долгого и утомительного путешествия. Я, поразмыслив немного, последовал ее примеру. Зато на следующий день мы поднялись с первыми лучами солнца. Моя госпожа весь день провела в мавзолее: запечатлела благоговейный поцелуй на раке, где хранились мощи святого, позволила окропить себя святой водой, раздала щедрые дары, потом обошла всю мечеть, творя про себя молитву, после чего долго слушала, как ученые женщины читают Коран и писания самого благословенного святого Руми. Честно говоря, я не надеялся сегодня увидеть нашего дервиша: был понедельник. А понедельник вместе со средой являлись единственными днями, когда все святые места предоставлялись исключительно женщинам и их сопровождающим. В эти дни они могли беспрепятственно творить свои молитвы, не боясь, что чей-то любопытный взгляд оскорбит их скромность.

Так продолжалось и дальше.

Время близилось к вечеру. По уже сложившейся привычке моя госпожа, прежде чем уйти, ненадолго присаживалась на Камне. При выходе из главного входа взгляд ваш тут же утыкается в плиту из простого белого известняка. Гладкий камень на самом верху заканчивался небольшим углублением, где, согласно легенде, и сидел когда-то святой, погруженный в свои размышления. Нас уверяли, что любая паломница, если она свято верит в помощь Руми, посидев на том же месте и повторив на память первую главу из Корана, может надеяться, что ее сокровенное желание исполнится. Эсмилькан поначалу отправляла туда посидеть своих служанок, но все это сопровождалось таким игривым хихиканьем и перешептыванием, что Сура, даже если они и знали ее наизусть, моментально была забыта, а все их желания, как мне казалось, оказывались слишком легкомысленными, чтобы у святого Руми могло появиться желание выполнить их. В основном они сводились к надеждам получить в подарок изумрудное ожерелье. Или уж, на худой конец, лишнюю миску плова на обед.

— Ну, а теперь твоя очередь, Абдулла. — Эсмилькан тронула меня за руку, и я очнулся.

— Но, госпожа, мне нечего желать! — запротестовал я.

Она посмотрела на меня в упор. В ее влажных карих глазах светилось понимание. Единственным и самым заветным моим желанием — и она хорошо это знала — было желание снова вернуть себе свою мужскую сущность, но просить об этом святого было бы насмешкой и оскорблением Аллаха и его воли. Поэтому Эсмилькан в ответ только молча стиснула мою руку, позволив мне помочь ей взобраться наверх.

— …тебе одному мы поклоняемся, тебя одного почитаем и тебя одного молим о помощи…

— Абдулла! О Аллах! Мир с тобой, мой друг!

Как я мог не узнать этот голос! Но звук его поразил меня до такой степени, что пальцы мои разжались сами собой. Я как раз держал в руках угол большого расшитого узором занавеса, благодаря которому моя госпожа могла дойти от мечети к своему паланкину, стоявшему в двух шагах от входа, оставаясь при этом невидимой для любопытных взглядов — все, что они могли различить, был смутный женский силуэт. И вот теперь я едва не выпустил его из рук. Спохватившись, я крепче сжал кусок плотной ткани, вцепившись в него с такой силой, что даже костяшки моих пальцев побелели от напряжения. Хотя, признаться, я едва не выронил его снова, когда повернулся, чтобы ответить на поклон того, кто с таким энтузиазмом приветствовал меня сейчас.

Человеком, приветствовавшим меня с таким энтузиазмом, словно я был его потерянным и вновь обретенным родственником, был не кто иной, как наш молодой спаги, Ферхад Бей.

— Мне показалось, я узнал тебя еще позавчера, по дороге сюда, — захлебываясь, продолжал он, — но наш полк двигался маршем, так что я не мог выйти из рядов и посмотреть, ты ли это. Ну, как дела? Как поживаешь, мой друг?

Он продолжал тарахтеть, расспрашивая меня о моем здоровье и здоровье всех наших общих знакомых с таким беспечным видом, словно мы сидели с ним в чайхане и вели непринужденную беседу, попивая чай и наслаждаясь бездельем, — словно это и не он был вынужден покинуть столицу в еще большей спешке, чем я сам. Единственное, о чем он так и не решился меня спросить, это о том, как поживает моя очаровательная госпожа. И то не потому, что это было бы верхом невоспитанности, — просто он успел увидеть ее собственными глазами.

Я только диву давался его словоохотливости. Можно было подумать, мы с ним давние приятели, потому что Ферхад, словно забыв о своей всегдашней сдержанности, принялся посвящать меня во все детали тех дел, что теперь привели его в Конью.

— …беспорядки на границе с Персией, а начались они сразу же после того, как шаху стало известно о смерти нашего обожаемого султана — да упокоит Аллах его бессмертную душу! Поэтому сразу собрали войска, чтобы дать персам достойный отпор. Если бы ты знал, какой это будет утомительный поход — через безлюдные, выжженные солнцем верховья гор Верхней Армении и Азербайджана! О Аллах, не пройдет и недели, как мы вновь двинемся в путь, чтобы встретить свою судьбу!

Кто-то, возможно, счел бы его полным дураком. Другие, скорее, решили бы, что имеют дело с человеком, который попросту не умеет держать язык за зубами, вот и выбалтывает первому встречному доверенные ему тайны. Другие, — но не я. Хорошенько припомнив все обстоятельства, которые привели его в наш дом, когда он столько недель подряд держал в секрете обстоятельства смерти великого султана, я призадумался. Кому-кому, а мне было известно, что Ферхад, как никто другой, умеет держать язык за зубами, когда это требуется.

Внимательно присмотревшись к нему, я подумал, что мне хорошо известны подобные симптомы. Его с неудержимой силой тянуло к тому, что скрывалось за плотной тканью занавеса — как любого смертного тянет ответить на зов Ангела Смерти. Будь на то его воля, он с радостью простоял бы здесь молча весь день, погрузившись в те чувства, что переполняли его душу, — если бы весь окружающий мир вдруг перестал бы существовать. Но поскольку это было невозможно, подспудное чувство вины само тянуло его за язык, вынуждая говорить о таких вещах, о которых в другое время любой благоразумный человек на его месте предпочел бы помалкивать.

Думаю, и Эсмилькан тоже узнала его без труда. Не сомневался я и в том, что безудержная болтовня Ферхада удивила ее ничуть не меньше, чем меня. Ее по-прежнему отделял от нас занавес, но даже сквозь плотную ткань его она могла различить хорошо знакомые ей черты молодого красавца спаги. Эсмилькан стояла так тихо, что я не слышал ее дыхания, и не нужно было смотреть на нее, чтобы угадать, куда устремлен ее взгляд, — пышные, черные как смоль усы и блестящие темные глаза красиво выделялись на фоне ярко-пурпурного, расшитого золотом мундира. Я и сам вдруг поймал себя на том, что невольно залюбовался Ферхадом.

Эсмилькан словно забыла про носилки. Она стояла молча, пока мои помощники, окончательно сбитые с толку и ровно ничего не понимающие в том спектакле, что разворачивался перед их глазами, не начали беспокойно покашливать, а мои руки не заныли от тяжести расшитого занавеса. Но я почти ничего не замечал. Да и потом, подумал я, какой мелочью это было по сравнению с той необоримой силой, что влекла два сердца друг к другу!

Сказать по правде, я уже решил было, этому не будет конца. Ферхад не отпускал меня до тех пор, пока обуревавшие его чувства не выплеснулись без остатка, а ведь он был человеком не только чрезвычайно выносливым, но еще и прошедшим специальную подготовку и умел переносить сверхчеловеческое напряжение. К тому времени, как он отпустил мою душу на покаяние, я был вымотан до предела и чувствовал себя словно выжатый лимон, а моя несчастная госпожа почти рухнула в паланкин, будто ноги уже не держали ее. Однако в ней еще осталось довольно сил, чтобы заставить меня изрядно поломать голову. Этот высокий обаятельный красавец спаги возник перед ее глазами неким волшебным видением. Едва выйдя из мечети, с душой, взволнованной после молитвы, которую она возносила святому Руми, почти ничего не различая после царившего внутри полумрака, она увидела Ферхада. И это было словно гром среди ясного неба.

XXXVI

Вторник принес наконец долгожданный отдых — моя госпожа должна была остаться дома. Но когда наступила среда и мы снова вышли, чтобы отправиться в мечеть, я почувствовал, что каждая жилка в моем теле трепещет от напряженного ожидания.

Эсмилькан неожиданно объявила, что у нее нет ни малейшего желания вновь сидеть на Камне.

— На это требуется немало времени, — рассудительно объяснила она, заметив мое недоумение. — Ты же сам понимаешь, тут нужно терпение, чтобы ждать, когда твое желание исполнится. А забираться на Камень при первой же возможности и требовать, чтобы святой прислушался к твоим мольбам, негоже. Это все равно что барабанить в дверь, чтобы тебя впустили в дом. Кому это понравится, верно? И тогда ты из долгожданного гостя можешь превратиться в докучливого посетителя.

Однако я несколько раз перехватил ее взгляд, с нетерпеливым ожиданием блуждавший по толпе у входа в мечеть, где накануне поджидал ее Ферхад. Эсмилькан упорно молчала, даже не пытаясь заговорить со мной. А каменные стены мечети, которую выстроил ее отец, смыкались за спиной моей госпожи, надежно отделяя ее от толпы.

И тем не менее я чувствовал, что образ Ферхада всецело завладел ее мыслями. По собственному опыту я знал, что воображение порой имеет над нами власть куда большую, чем живой человек из плоти и крови. Однако мир, окружающий нас, видит лишь то, что находится перед его глазами, не чувствуя, как содрогается в муках тоскующая душа, и уж конечно не обладает способностью проникать в наши мысли. Поэтому сейчас я чувствовал, что мой первейший долг — сделать так, чтобы мир по-прежнему ни о чем не догадывался.

Итак, что бы там ни происходило в ее душе, Эсмилькан вместе со мной испустила вздох облегчения, вновь оказавшись в тишине и безопасности губернаторского дворца. Думаю, в нынешних обстоятельствах возможность бездумно плыть по течению оказалась для нее истинным благом. Мне кажется, она была только рада, что судьба лишила ее возможности принять такое решение, которое она в ужасе отвергла бы, будь у нее возможность оставаться хладнокровной и рассудительной. В отличие от нее я с каждой минутой беспокоился все больше, и тревога моя возросла многократно, когда после обеда наш гостеприимный хозяин отозвал меня в сторону, чтобы рассказать мне кое-какие новости.

— Я созвал сегодня Диван. А что еще прикажете делать мужчине, когда все святые места для него под запретом? — Он захихикал, потом игриво подмигнул мне и продолжал: — Как всегда, явилась толпа крестьян с просьбой, чтобы я разобрал их глупые тяжбы. А кроме них — на редкость благонравный и приличный молодой человек, офицер спаги. Удивительно хорош собой, знаете ли, мой друг! Насколько я понял, это начальник отряда, который несколько дней назад прибыл в наш город. Во время нашей беседы — которая, должен признать, оказалась весьма и весьма приятной — я случайно узнал, что он знаком с вами. Его зовут Ферхад-бей.

— Да, я его знаю, — вынужден был признать я.

— Клянусь Аллахом! — воскликнул мой хозяин. — Какое счастливое стечение обстоятельств!

— Совсем недавно он оказал моему хозяину весьма важную услугу, — неловко пробормотал я, от души надеясь, что смогу обойтись этим туманным объяснением.

— Ах, ничуть не удивляюсь. Мне этот молодой человек понравился с первого же взгляда. Сразу видно, что он юноша не только усердный, но и весьма многообещающий. Представьте себе, мой друг, он слушал меня с таким вниманием и при этом делал столь мудрые выводы, что я нисколько бы не удивился, если бы через пару лет узнал, что он сам стал губернатором.

— Молю Аллаха, чтобы это была не ваша провинция, — пробормотал я, от души надеясь, что он не заметил в моем тоне привкуса горечи.

Мои слова заставили нашего радушного хозяина слегка опешить.

— О… конечно же нет! Поверьте, мой друг, у меня и в мыслях такого не было! Право же… что это вам пришло в голову?! Конечно, он юноша весьма многообещающий, но отличается поразительной скромностью. И к тому же, как мне показалось, начисто лишен честолюбия.

— Да, да. Сам не понимаю, что это на меня нашло, — оправдывался я, спохватившись, уж не выдал ли я себя. — В тот день, когда мы с ним случайно столкнулись возле мечети, мне показалось, он придерживается весьма философских взглядов на жизнь. И сейчас я всего лишь хотел сказать, что губернаторский пост — дар небес. А счастья, знаете ли, никогда не хватает на всех. И если одному достанется его сверх меры, то, значит, кому-то не достанется вовсе.

— М-да… Так я, знаете ли, взял на себя смелость пригласить его отобедать у нас нынче вечером. Надеюсь, вы не станете возражать, друг мой?

Что я мог сказать? В конце концов, я такой же гость в этом доме, подумал я про себя.

Желая немного размяться, я вышел из дома и отправился в город, намереваясь посетить мечеть Ала уд-Дин.

На Востоке немало прекрасных мечетей, но мечеть Ала уд-Дин была особенно хороша: украшенная затейливой резьбой по мрамору, она невольно заставляла вспомнить античные памятники архитектуры, а стена, которой она была обращена к Мекке, выложенная изразцами чудесной ручной работы, могла привести в восторг кого угодно. Решив, что именно в этом и кроется причина охватившего меня благоговейного чувства, я подошел поближе, собираясь рассмотреть ее как следует. Но внезапно мое внимание привлек какой-то неясный звук — нечто вроде приглушенного бормотания, доносящегося прямо у меня из-под ног. Приглядевшись повнимательнее, я увидел человека. Его присутствия, признаться, я сразу и не заметил — может быть, потому, что он странным образом сливался со стеной, возле которой сидел. Поджав под себя ноги, человек устроился прямо на полу, держа на коленях перед собой священную книгу, из которой тихонько читал нараспев:

Любовь возжигает прах таинственным огнем,

Пробуждая даже в горах пылкое желание.

Благословен тонущий в океане любви,

Ибо небеса посылают ему хлеб насущный.

Я тут же узнал бессмертные строки Матснави Шарифа, суфия[24] Руми. Тот, кто произносил их, был до самых глаз закутан в заплатанный плащ, выдававший его принадлежность к ордену нищенствующих дервишей.

Ноги мои сами собой подогнулись, и я уселся на пол возле него так близко, что колени наши соприкоснулись.

— Скажи мне, мой друг, — улыбаясь, начал я, вдруг вспомнив тот день, много лет назад, когда мы вот так же сидели с ним, чувствуя, как покачивается под нами палуба корабля. — Что имел в виду святой Руми, когда говорил «океан»? Мужчину? Или женщину?

Хусейн — ибо этот оборванный дервиш был именно он, — поднял вверх палец, призывая меня к молчанию, и продолжал читать лишь слегка возвысив голос, словно для того, чтобы я не упустил ни слова.

Он прочитал всю поэму до конца. Его низкий звучный голос, который не портило даже легкое пришепетывание, и вызванные им таинственные образы захватили меня настолько, что очень скоро я перестал понимать, где нахожусь. Глубокие темно-синие и красные цвета изразцовых плиток, которыми были выложены стены мечети, и устилавшие пол ковры стали расплываться у меня перед глазами, как мозаика из цветных стеклышек — восхитительно трепещущая, переливающаяся всеми оттенками и при этом поразительно изменчивая. И все это дрожало и двигалось у меня перед глазами, словно в калейдоскопе.

Хусейн замолчал, и повисла долгая пауза. Только тогда, наконец, он ответил на мой вопрос. Вернее, он считал, что ответил, но в эту минуту, когда у меня в голове еще все кружилось и плыло, а сердце стучало в унисон со стихотворными строками, мне тоже показалось, что это был ответ, которого я ждал.

Ответом была строка из Корана:

И Он — да будет прославлено величие нашего Повелителя —

Не возьмет себе супруги, как не будет иметь и потомков.

За этим снова последовало молчание. Потом Хусейн осторожно закрыл книгу, сложил небольшую подставку, на которой та стояла, сунул их под мышку и вернул и то и другое служителю.

Только уже оказавшись во дворе мечети, он снова позволил себе заговорить со мной так, словно мы и не расставались.

— Братия собирается сегодня вечером. Ты придешь?

— Ничто не может быть более лестным для меня, чем твое приглашение, — отозвался я.

Не проронив больше ни слова, мой старый друг повел меня за собой: миновав шумные улицы города, мы углубились в лабиринт садов и принялись петлять по нему, пробираясь между монастырскими постройками и зданиями медресе к залу, где суфии его ордена проводили свои обычные собрания.

Поначалу я считал, что мне отводится роль обычного наблюдателя, однако последующие события убедили меня в обратном. Укрывшись в уголке, я молча смотрел, как вначале шейх, а затем невидимый глазу дух их основателя принимают знаки почитания и поклонения от всех собравшихся, и внимательно слушал молитвы, хотя и не понимал ни единого слова. Но потом внезапно монотонное бормотание прорезал пронзительный вопль шома[25], сопровождаемый оглушительным рокотом барабанов, и весь зал, как один человек, вскочил на ноги. Слишком ошеломленный всем этим, чтобы думать, я последовал их примеру. Не успев еще толком ничего сообразить, я вдруг заметил, что стоящий передо мной Хусейн крепко держит меня за руку а другой моей рукой уже завладел незнакомый мне человек. И вот мы, уже все вместе, медленно и плавно движемся по кругу под музыку.

Наступил момент, когда я почувствовал, что еще немного, и я, утратив всякое чувство реальности, окончательно перестану быть самим собой… перестану существовать. О Господи, подумал я в ужасе, если это продлится еще какое-то время, я просто перестану быть личностью… Я крохотной каплей вольюсь в океан других человеческих существ, чтобы остаться там навеки. При одной только мысли об этом меня прошиб ледяной пот.

— Нет, — заикаясь, пробормотал я. Голова у меня кружилась, перед глазами все плыло. — Нет! — выкрикнул я, и вопль мой перекрыл монотонный гул голосов, повторяющих имена Пророка.

Хватая воздух широко раскрытым ртом, я на подгибающихся ногах пробрался к двери и выпал наружу.

Там я с наслаждением вдохнул полной грудью чистый прохладный воздух. Чувствуя, как в голове у меня немного проясняется, я поднял голову к небу. Оно было усеяно яркой россыпью звезд. И тогда звезды вдруг превратились в глаза Хусейна, смотревшие на меня словно сквозь бескрайние просторы Вселенной, и сон, который я впервые увидел в чайхане Баба Ахлям, повторился снова. Старый дервиш лишился своей седины, разом став моложе, кости его обросли плотью, только на этот раз к моему сну добавилось еще одно видение. В этот раз я увидел Хусейна таким, каким я оставил его на базаре пять лет назад, когда боль и стыд, сжигавшие меня, еще не успели стать для меня привычной мукой, и я, обезумевший, был глух и слеп ко всему остальному.

И вот теперь я видел собственными глазами, как мой старый друг печально смотрит мне вслед, разом постарев и ссутулившись, словно вина за то, что случилось со мной, тяжким грузом легла ему на плечи. Я впервые почувствовал, что он любит меня как сына, и страдает из-за меня так же, как если бы я был его собственной плотью и кровью, и мучается, потому что считает, что должен был уберечь меня от опасности и не смог этого сделать. Ужасное чувство вины день и ночь терзало его душу, разъедало его, словно кислота, пока, утратив свое обычное добродушие и мягкий юмор, свою неиссякаемую любовь к жизни, он не почувствовал, что постепенно сходит с ума. Ему удалось отыскать свою семью — тестя, жену, маленького сына. Он узнал, что очень скоро на свет должен появиться еще один его ребенок, но это не принесло успокоения его душе. Их любовь не успокоила его мучения, она — словно соль на раны, те самые раны, что оставила в его душе моя ужасная судьба.

Опасаясь за свой рассудок, Хусейн, наконец, решает отомстить. Но что он может сделать? Поймать изуродовавшего меня мясника, разоблачить перед всеми его преступление, заставить предстать перед законом его страны? Нет, этого мало. Он должен убедиться, что негодяй, навеки превративший меня в калеку, больше уже никогда не сможет изуродовать чью-то жизнь, как он искалечил мою — ни в Пера, ни в любом другом месте на земле. Нет, он накажет его собственной рукой, решает Хусейн. Горе и гнев придают ему силы. И вот как-то ночью, закутавшись в плащ, под покровом темноты, он находит работорговца Салах уд-Дина и пронзает его сердце кинжалом.

Но и этого ему мало. Лишив мерзавца жизни, Хусейн лишает его и мужского достоинства. Я знал это с самого начала. Я помог ему обмыть тело, я видел это собственными глазами.

Какое злобное торжество переполняло меня, когда я видел, как ненавистное мне тело корчится от мучительной боли — словно бумажный свиток, когда его кинут в огонь! Но, увы, мне так и не удалось утолить свою месть: проклятый Салах уд-Дин умер слишком быстро, не успев испытать ни особой боли, ни долгих, иссушающих душу угрызений совести. А зрелище его смерти, которую я наблюдал без сожалений, вместо того чтобы успокоить меня, дать возможность испытать сладость отмщения, заставило терзаться еще сильнее: теперь руки Хусейна обагрены кровью, и виноват в этом один лишь я. И не важно, что в моих глазах он был не убийцей, а палачом. Я знал, что ни одно общество в мире никогда не простит ему этого. Из-за меня Хусейн был обречен навеки стать изгоем.

Вот так и случилось, что он, скрыв свое настоящее имя, вступил в тайный орден дервишей. Вначале, правда, этот его шаг объяснялся всего лишь необходимостью скрыться на время, поскольку только дервиши могли свободно бродить по стране, не обращая на себя внимание и не вызывая подозрений. А что могло стать лучшим укрытием для дервиша, чем логово разбойников?

Увы, все оказалось далеко не так просто. Тайный смысл их обрядов медленно, но верно начал оказывать на него свое влияние. Только сейчас, в своем сне наяву, я увидел и почувствовал всю глубину его раскаяния. Я стал невольным свидетелем того, как Хусейн снова и снова перебирал в душе свои прошлые грехи, и не только убийство, потому что теперь он относил к ним и страсть к наживе, и жажду богатства, снедавшие его еще в те далекие времена, когда он был почтенным торговцем. Наконец, измучившись и не найдя другого выхода, он отправился в Мекку простым паломником, без гроша за душой, пешком и захватив только простую деревянную чашу для пожертвований. Это паломничество дало ему возможность принять другое имя. Теперь его звали Хаджи. Одна тысяча и один день приобщения к знаниям и таинствам, или «посвящения», в течение которых рубище, в которое он был одет, и простая чаша с коркой черствого хлеба внутри — вот сколько времени потребовалось для того, чтобы эти символы нищенства перестали казаться ему унизительными, незаметно явив миру истинную сущность Хусейна-Хаджи, того, кем ему теперь суждено было остаться до конца его дней.

Вот так встреча с Хусейном положила начало моим связям с суфиями, которые продолжались все лето. Но я не мог дать обет верности шейху ордена — отданный им приказ потребовал бы от меня невозможного, в то время как моя госпожа могла попросить меня к себе в любое время — реши она уехать из Коньи, я обязан был сопровождать ее. Многие из суфиев настаивали на том, что религиозность вовсе не помеха службе. Но, согласитесь, одно дело, когда ты простой торговец и, стало быть, можешь в любую минуту закрыть свою лавку, повесить на дверь замок и отправиться туда, куда зовет тебя твой религиозный долг; и совсем другое, когда между тобой и Аллахом стоит хозяин, которому ты обязан повиноваться.

— Когда-нибудь, — пообещал я своему старому другу.

— Да. Когда-нибудь, — мягко кивнул в ответ Хусейн. — Когда будет угодно Аллаху.

XXXVII

Миновал первый мусульманский год. К концу лета в стране постепенно воцарилось спокойствие.

Я постепенно начал находить удовольствие в том, чтобы проводить все свободное время на женской половине дворца, коротая вечера в беседах со своей госпожой. Зима в этом году наступила на удивление рано, выпал уже первый снег, уютно укутав Конью своим пуховым одеялом. А сидя в гареме, удобно устроившись возле жаровни, где жарко пылают угли, было особенно приятно любоваться в окно на свежевыпавший снег. Но не только это удерживало меня в гареме: дело в том, что наш хозяин нанял чтицу, и теперь она сидела, отделенная от нас занавесом. И хотя суфий был мой друг и его таланты не подвергались сомнению, я, скрепя сердце, все же вынужден был со временем признать, что ему до этой женщины далеко. Женщины, как я сам неоднократно имел случай убедиться, обладают какой-то врожденной склонностью к поэзии и далеко превосходят в этом нас, мужчин. Да, мужчины легче и чаще впадают в религиозный транс, но женщины… Для них область чувств — естественная среда, они вплетают их в стихи, словно разноцветные нити в ковер, свивая прихотливый узор, который долго еще будет радовать глаз его обладателя.

Женщины и многочисленные гостьи только-только начали рассаживаться, когда вдруг в комнату, запыхавшись, ворвался младший сын нашего хозяина. Женщины заахали, принялись ласкать и тетешкать малыша, передавая его с рук на руки, на все лады расхваливая его новехонькую, сшитую по случаю праздника жилетку и шутливо приговаривая при этом:

— А где же наш большой мальчик? Подумайте только, наш большой мальчик заявил, что он уже достаточно взрослый, чтобы праздновать этот день на мужской половине вместе с остальными мужчинами, и вот, нате вам, пожалуйста! Праздник еще не начался, а он уже прибежал к нам!

Малыш, которому на вид было не больше четырех, терпеливо сносил их насмешки и поддразнивания, только блеснувшая в глазах слезинка да багровые пятна, загоревшиеся на его щеках, выдавали снедавший его стыд. Однако, едва улучив момент, чтобы вставить слово, он тут же принялся спорить.

— Неправда! Я уже больше не ребенок! И я пришел не просто так: отец сам прислал меня сюда с очень важным сообщением! Он сказал — дело государственной важности!

— О-о-о! — застонали женщины в один голос. — Да неужели? Дело государственной важности, говоришь? — Никто не сомневался, что малыш просто повторяет слова своего отца, сказанные, чтобы убедить его взять на себя роль посланца.

Послышались смешки, но мальчуган и ухом не повел, будто и не слышал. Вместо того чтобы обидеться, он повернулся ко мне с таким видом, словно хотел сказать: «Мы мужчины, а стало быть, у нас есть дела поважнее, чем обращать внимание на кудахтанье этих глупых женщин, верно?»

Я счел излишним разочаровывать его, да и зачем? Придет еще время, когда он на собственном опыте узнает, что способность женщин считать государственные заботы глупыми является одной из сильных сторон слабого пола.

— Евнух, — продолжал между тем мальчуган, — мой отец просит тебя прийти и разделить с ним праздничный ужин.

— О мой маленький дядюшка, — отозвался я. — Приглашение твоего отца — огромная честь для меня. Но я уже предупредил его, что вынужден отклонить это любезное приглашение, поскольку решил провести вечер со своей госпожой.

— Но он настаивает! — возразил мальчик. — Ты, наверное, просто еще не знаешь: к нам приехал еще один гость. Никогда не догадаешься, кто это! Ладно, так и быть, скажу. Это Ферхад-бей. Он вернулся.

Я молча встал, собираясь идти, и, уже повернувшись к двери, перехватил взгляд госпожи. В ее расширившихся глазах стояло удивление. То же самое чувство испытывал и я сам. Все еще не в силах поверить тому, что услышал, я покинул гарем, чтобы вновь окунуться в мир мужчин.

Спустившись вниз, в селамлик[26], я даже споткнулся на пороге, слегка опешив от царившего там шума; казалось, я разом оказался в самом эпицентре бури, кольцом охватившей крохотный островок мира и спокойствия, которым в губернаторском дворце являлся гарем. Прошло немало времени, прежде чем все расселись, и шум, наконец, немного стих.

На почетном месте по правую руку губернатора сидел человек, при виде которого недоумение, передавшееся мне от моей госпожи, сразу же рассеялось. Нисколько не сомневаюсь, что мою скромную персону он счел чем-то вроде тайного посланца из гарема, поскольку стоило ему только увидеть меня на пороге, как он поспешно вскочил на ноги. А поклон, которым он приветствовал меня, говорил не только о той радости, которую ему доставил мой приход, но и о почтении и даже, я бы сказал, безумном восторге, который он испытал в эту минуту. Его взгляд буравил меня, словно пытаясь прочесть на моем лице хоть какие-то известия о его возлюбленной, однако я упорно отводил глаза в сторону. Менее всего на свете мне бы хотелось в эту минуту встретиться с ним взглядом. Сказать по правде, я так растерялся, что едва не ударился в панику. Стараясь смотреть в сторону, я ломал себе голову, зачем он явился сюда. Наконец, не выдержав, я спросил его об этом прямо.

— По приказу моего господина и повелителя, султана всех правоверных, — вот и весь ответ, который допускала его скромность. Больше Ферхад не проронил ни слова.

Видя, что он молчит, а я по-прежнему теряюсь в догадках, наш хозяин счел нужным вмешаться, чтобы прояснить некоторые детали.

— За великую храбрость, проявленную в сражениях с персами, наш добрый друг Ферхад-бей получил достойную награду. Наш господин и повелитель султан назначил его Хранителем Султанского Коня. Возблагодарим Аллаха за эту великую милость — теперь Ферхад-бей останется с нами, под крышей моего дома.

— Здесь? В Конье? — тупо переспросил я, все еще думая, что я ослышался.

— Конечно же здесь, в Конье, — подтвердил губернатор. Он просто светился радостью. — Теперь все двери открыты для тебя, мой друг.

«Какие еще двери? Неужели и двери гарема тоже?» — молнией пронеслось у меня в голове. Я украдкой метнул в сторону губернатора подозрительный взгляд, но тот, ничего не заметив, продолжал разливаться соловьем. Судя по всему, он пребывал в таком восторге, что его настроения уже ничто не могло испортить. В моей груди шевельнулся страх. Чувствуя, как по спине ледяными струйками пополз пот, я повернулся к Ферхаду:

— И как долго вы пробудете здесь?

— На все воля Аллаха. И моего господина и повелителя, султана Селима, — ответил Ферхад.

— Да будет на все воля Аллаха, — эхом повторил за ним губернатор. — Будем молить его о том, чтобы ты остался с нами подольше и провел в Конье много счастливых и радостных лет.

Вместо того чтобы добавить «На все воля Аллаха», как того требовал обычай, Ферхад только молча улыбнулся и отвесил губернатору почтительный поклон.

— А мой господин и повелитель, Великий визирь, не возражал против вашего назначения в Конью? — осторожно спросил я, стараясь не выдать терзавших меня дурных предчувствий.

Честно говоря, мне как-то не верилось, что Соколли-паша, при всей его беспечности, мог не подумать об опасности, грозившей его гарему. К счастью, если Ферхад-бей и понял подоплеку моего вопроса, то с присущей ему деликатностью сделал вид, что ничего не заметил — точно так же, как незадолго до этого намеренно пропустил мимо ушей весьма бестактный восторг нашего гостеприимного хозяина. Притворившись, что верит, будто мной движет исключительно естественное желание узнать какие-нибудь новости о моем хозяине, Ферхад принялся в деталях живописать мне, как обстоят дела в столице, какие посольства в последнее время принимал в своем дворце Великий визирь и какие великие почести ему при этом были оказаны. При этом он не упустил случая подчеркнуть, что мой господин за это время успел покрыть себя славой как искусный и мудрый политик.

— Скоро само имя Соколли, прокатившись до границ нашей великой империи, станет внушать ужас всем изменникам и предателям, — с поклоном добавил Ферхад.

— Стало быть, вам оно тоже внушает трепет? — не утерпел я. Надеюсь, он сумел прочитать в моем взгляде предупреждение. Очень надеюсь, что да. Больше я не осмеливался его перебивать.

— И где же вы намерены остановиться? — осведомился наконец я, отчаянно цепляясь за последнюю надежду, все еще робко тлевшую в моей груди.

Но наш любезный хозяин тут же поспешил заглушить ее:

— Конечно, он будет жить здесь, а где же еще? Аллах свидетель, в гарнизонных бараках нет никаких удобств, приличному человеку там не место. Можно, конечно, снять дом, но это очень дорого. Наш юный друг в таком случае останется совсем без средств, что, согласитесь, еще хуже.

Весь вечер я просидел как на иголках и был слишком озабочен своими мыслями, чтобы целиком отдаться поэзии. И даже рассвет нового дня, пришедший на смену ночи, не принес покоя моей измученной душе. Я старался не смотреть на свою госпожу, но и без этого видел, как тоскливо, ни на чем не останавливаясь подолгу, блуждает ее взгляд, как он туманится порой, когда душой ее завладевают какие-то мечты, а через минуту глаза уже увлажняются слезами, а щеки вспыхивают румянцем стыда, когда она, вдруг очнувшись, понимает, о чем только что думала.

«Нужно придумать какой-нибудь благовидный предлог для отъезда, — твердил я себе, украдкой наблюдая за тем, что творится с госпожой. — Я должен убедить ее вернуться обратно в Константинополь. Там, в доме моего господина, она будет в безопасности».

Но в глубине души я и сам понимал, что это невозможно: зима уже вступила в свои права, и мне вряд ли бы удалось выдумать причину, достаточно серьезную для того, чтобы рисковать двинуться в обратный пусть — через всю занесенную снегом Турцию. Тем более что Эсмилькан воспользовалась снегом, как предлогом, чтобы с новой пылкостью отдаться исполнению паломнических обязанностей. Поэтому любые мои намеки на якобы испытываемую ею скуку или пустую трату времени исключались полностью.

А потом наступило то, чего я так боялся, — снова началась переписка.

Сначала она велась через младшего сына нашего губернатора, который буквально с первого же дня просто влюбился в Ферхада и не отходил от него ни на шаг. Вскоре, однако, мне удалось перехватить его в укромном уголке, и я задал ему такую взбучку, которую этот маленький паршивец запомнит надолго. Кроме того, я прочел ему хорошую лекцию относительно женщин и мужской чести и тех необходимых качеств, которыми должен обладать каждый мужчина, желающий поскорее вырасти и стать настоящим героем, о котором будут слагать легенды. После этого они взялись использовать в роли посланца его сестру. Она тоже была еще настолько мала, что могла свободно бегать по всему дому без присмотра. К счастью, мне удалось убедить ее отца — истинной причины я ему, естественно, не открыл, — что девочка уже вполне в том возрасте, когда ей следует подумать о посвящении. В конце концов им удалось завербовать для этой цели одного из моих же собственных подчиненных, младшего евнуха. Рассвирепев не на шутку, я тут же отправил беднягу на невольничий рынок, где и продал его первому же попавшемуся покупателю, потеряв при этом огромные деньги.

Письма доставлялись обычно в корзинках с яблоками и отправлялись назад (да простит нас Аллах!) в томиках стихов святого Руми. В комнате моей госпожи вдруг появился великолепный букет осенних крокусов, а я хорошо знал, что сорвать их мог только тот, кто любил часами скакать верхом по окрестным холмам. Естественно, мне так и не удалось выяснить, кто же был этот таинственный любитель верховых прогулок, но тот факт, что тычинки крокусов, явно оборванные чьей-то рукой, внезапно обнаружились на следующий день среди горок восхитительно ароматного риса, которым Ферхад решил ознаменовать конец поста, наводили на определенные размышления. Впрочем, у меня и так уже почти не оставалось сомнений.

Со временем я дошел до такого состояния, что начинал видеть любовные послания там, где их, вполне возможно, не было вовсе. В один прекрасный день я обнаружил в комнате своей госпожи вазу с сухим боярышником. Разозлившись, я вышвырнул букет вон, и каково же было мое раскаяние, когда позже выяснилось, что она собрала его собственными руками, надеясь, что в тепле ей удастся заставить его расцвести. Она уверяла меня, что ей просто хотелось украсить комнату, и у меня не было ни малейших причин ей не верить. Стало быть, Ферхад был тут ни при чем. Но с каждым днем подозрения мои становились все сильнее. Я не мог не замечать, что от одного перехваченного послания до другого чувства их постепенно крепли, поскольку от бутонов они уже перешли к распустившимся цветам. Этому способствовало еще и то, что солнце, день ото дня все больше набиравшее силу, грело уже достаточно, чтобы можно было подолгу гулять в саду. Так что, несмотря на все принятые мною меры предосторожности, им по-прежнему удавалось общаться между собой.

Однажды, доведенный до полного отчаяния, я решил даже поделиться своими тревогами с губернатором, причем сделал это куда менее осторожно, чем в прошлый раз, когда речь шла о его дочери.

— Наш Ферхад?! — изумился он, явно не веря собственным ушам. — Что это тебе в голову взбрело? Полная чушь и бред, мой друг! Готов поспорить на что угодно, что меньше всего на свете он думает о женщинах. Лошади да тренировки — вот и все, что волнует его. Да и потом — не такой он человек, знаешь ли. Послушай, что я тебе расскажу. На днях я решил угостить его бокалом прекрасного красного вина, которое мне привезли с Кипра и которое обошлось мне в кругленькую сумму. Он не выказал никакого неудовольствия, не стал угрожать, что, мол, сообщит об этом визирю — просто вежливо, но твердо отказался, недвусмысленно дав понять, что не намерен ни в чем отступать от законов и правил. Клянусь Аллахом, от такой его добродетели вино застряло у меня в горле! Конечно, не стану спорить, все это наверняка принесло великую пользу моей бессмертной душе, но ведь сам подумай, мой друг, — как же не выпить, тем более зимой? Единственное утешение, что вино с возрастом становится все лучше и лучше.

На том наш разговор и закончился. Пытаться усовестить кого-то из влюбленных, обоих разом или же по отдельности, казалось бессмысленной затеей. Вполне возможно, что серьезность положения была им известна куда лучше, чем мне. В конце концов, Ферхад был человеком чести. А Эсмилькан… Эсмилькан в эти дни часами, тихо, как мышка, сидела возле меня, крепко сжимая мою руку, словно молила спасти ее от самой себя. Оба занимали высокое положение — достаточно высокое для того, чтобы у них не переводились завистники. Да и неудивительно, если иметь в виду, что Ферхад занимал пост Хранителя Султанского Коня, а Эсмилькан была супругой Великого визиря и дочерью самого султана. Оба сознавали и ценили свое высокое положение куда больше, чем могут представить простые смертные, и, может быть, именно поэтому и страдали сильнее, чем кто-либо другой на их месте.

Однако страдания, вызванные любовью, для того чувства, что пожирало их обоих — идиллической, знающей о том, что она никогда не найдет удовлетворения влюбленности, когда приходится скрывать свои чувства от всех, — все равно что угли для костра. Молодой спаги тешил свою гордость сознанием того, что ему удалось добиться большего, чем любому другому мужчине. Любовь к нему приносила женщине страданий куда больше, чем даже муки деторождения. Да, такова и была их любовь — мучительная, обреченная с самого начала, и оба это понимали.

Жестоко расправившись со своим малодушным помощником, посмевшим предать мое доверие, я убедил себя, что могу положиться на остальных. Запуганные перспективой отправиться вслед за ним на невольничий рынок, они из кожи вон лезли, стараясь выполнять свои обязанности как можно лучше. К несчастью, всем им было до него далеко, и я невольно оплакивал свою потерю, поскольку лучшего евнуха у меня не было. До нашего возвращения в Константинополь заменить его кем-то нечего было и мечтать, а те четверо, кто оставался под моим началом, несмотря на то что намерения у них были самые лучшие, обладали всеми отвратительными недостатками, свойственными евнухам вообще: разжирели, обленились и были невыносимо скучны. Иначе говоря, рассчитывать я мог только на себя самого. «Да уж, — иной раз с горечью думал я, — не иначе как это испытание мне ниспослано свыше».

И оно действительно оказалось тяжким. Окончательно я уверился в этом в один прекрасный день, застав Ферхада в прихожей гарема, где он вообще не имел никакого права находиться. Заметив мое перекошенное яростью лицо, он молча поклонился и, не сказав ни слова, поспешно вышел. Но улыбка, которую он послал мне, прежде чем закрыть за собой дверь, была исполнена такого достоинства, что я был потрясен. Именно такая улыбка появляется на лице человека, только что потерпевшего поражение в честной схватке с достойным и равным противником, и именно такой улыбкой обычно дают понять, что победа не за горами.

Вспоминая об этом, я отнюдь не обманывал себя. Речь шла вовсе не о поединке, когда противники, схватившись, вскоре расходятся по домам, обещая в будущем встретиться вновь. Такие поединки обычно достаточно безобидны. Сейчас дело обстояло куда серьезнее. Если мне не удастся выполнить свой долг, неминуемо прольется кровь. А то, что женская честь и женская добродетель, в особенности когда речь идет о женщине благородной крови, ценится мужчинами не слишком высоко, нисколько не умаляло в моих глазах сознание того, что беречь ее — мой первейший долг.

Мысль о том, что и моя госпожа, и её возлюбленный в случае моей неудачи обречены на смерть, поддерживала меня в стремлении не допустить грехопадения. Тем более что считать Ферхада своим врагом я не мог. Увы, всему виной было несчастное стечение обстоятельств. И, думая о той ситуации, в которой все мы оказались, я невольно сравнивал себя с искусным воином, с мечом в руках защищающим двух несмышленых детей от того, что угрожало им обоим. Защищающим тех, кто не мог защитить себя сам.

XXXVIII

В этот год месяц Рамадан пришелся на самую середину зимы. Может быть, поэтому выдерживать пост не составляло особого труда: долгие ночи и холода способствовали тому, что все как будто впали в спячку, и ленивое ничегонеделание не только не раздражало, но даже доставляло своеобразное удовольствие. Но к концу месяца снег понемногу начал таять, обнажая остроконечные пики гор, обступивших Конью со всех сторон, дикий виноград выпустил молодые побеги, и первые гиацинты покрыли землю, точно переливчатый восточный ковер.

Может быть, поэтому, к тому времени когда священный для всех правоверных месяц Рамадан уже близился к концу, все как будто очнулись от зимней спячки. Заодно проснулся и аппетит, так что выдерживать пост становилось все труднее. Я только вздыхал украдкой, понимая, насколько трудно приходится моей госпоже и ее возлюбленному: в это время, когда все вокруг словно пробуждалось к новой жизни, наверное, было особенно невыносимо терпеть разлуку, на которую их обрекали высокие стены гарема.

Мне это удалось, с торжеством думал я про себя. Удалось выдержать испытание — испытание более сложное и трудное, чем те, что выпадали до сих пор на мою долю. Потому что мне было намного страшнее, чем в те дни, когда нам угрожала смерть от руки разбойников или разъяренных матросов с Хиоса. И сейчас, признаюсь, я упивался своим торжеством, беззастенчиво превознося себя до небес, и ничуть не стыдился этого. Только человек, впервые испытавший счастье повергнуть врага к своим ногам, сможет понять, что я тогда чувствовал.

Облегчение и триумф я отпраздновал единственным доступным мне способом. Во вторник, незаметно улизнув из гарема, я уже хорошо знакомой мне дорогой отправился на службу дервишей из того ордена, к которому принадлежал Хусейн. От этого удовольствия из-за зимы, Рамадана и поста я был вынужден надолго отказаться. Нет, раза два-три за все это время я все-таки выбирался к ним, но так и не нашел в себе сил присоединиться к их пляске. Просто сидел в уголке и молча смотрел или в одиночестве бродил по галерее.

Но теперь словно гора упала у меня с плеч. Облегчение, которое я испытывал, было столь велико, что я едва не дал зарок присоединиться к великому братству суфиев. И, наверное, сделал бы это, если бы перед моим мысленным взоров внезапно не сверкнул меч, словно желая напомнить о том жестоком наказании, которое ожидало меня, вздумай я пренебречь своими обязанностями. Видение промелькнуло и тут же исчезло, но этого было достаточно, чтобы в самый последний момент вернуть меня к действительности. И вот я опять был вынужден почти силой заставить себя вырваться из хоровода дервишей и потом еще долго приходил в себя на дворе, хватая морозный воздух широко открытым ртом.

И вновь, как в самый первый раз, незадолго до рассвета ко мне вышел Хусейн. Он был один. Мы долго молча упивались созерцанием Млечного пути, испытывая примерно те же самые чувства, что и курильщик, когда, он, вдохнув аромат любимого табака, на мгновение зажмуривается, наслаждаясь тем, как сладко кружится голова.

Не знаю, мог ли Хусейн читать мои мысли… Говорят, многие дервиши с годами развивают в себе эту способность, а прежде мне уже не раз приходило в голову, что Хусейн без труда угадывает мои мысли. Но вполне возможно, все было не так. Скорее всего, для него не составляло труда догадаться, о чем я думаю, потому что и сам он в это время испытывал нечто похожее. И догадывался, чему радуется и о чем печалится моя душа.

Шли недели. Скоро заканчивался Рамадан, и мы начали потихоньку готовиться к отъезду в Константинополь. Нашему пребыванию в Конье наступил конец. Это стало особенно очевидным в тот день, когда я сопровождал свою госпожу в последнюю среду нашего паломничества. Она заранее предупредила меня, что хочет в последний раз навестить гробницу святого Руми. Ожидая ее, я задумался. И мне вдруг показалось, что я слышу, как сам святой Руми, который, по рассказам дервишей, тоже в свое время был одним из учеников Илии, пересказывает мне уже знакомую притчу. Я прикрыл глаза, и мне почудилось, что я слышу, как голос его гулким эхом доносится до меня из-под купола гробницы:

«…волю Милосердного можно выполнить и не соблюдая установленных им законов, а наоборот, нарушая их».

Когда все предписанные законом молитвы были прочитаны, Эсмилькан знаком дала мне понять, что хочет в последний раз посидеть на том камне, где сидел когда-то сам святой Руми. Мне давно уже было известно это древнее суеверие, гласившее, что самый верный способ добиться исполнения чьего-либо заветного желания — это повторять просьбы по нескольку раз. Естественно, сначала я подумал, что Эсмилькан станет опять молить Руми послать ей дитя, но, помогая ей сойти вниз, я вдруг почувствовал в своей госпоже непонятную перемену. Теперь я готов был поклясться, что на этот раз она умоляла святого о другом. Вероятно, Эсмилькан как обычно стала просить Руми послать ей дитя, и ответ был дан ей в виде молодого спаги. Я мог без труда угадать, каким на этот раз было ее заветное желание. Наши взгляды нечаянно встретились, и я прочел немую просьбу в ее глазах. Липкие пальцы страха сжали мне горло. Какой бы силой ни обладал тот Камень, на котором она только что сидела, но он поделился этой силой с ней, и теперь Эсмилькан не сомневалась, что исполнение ее мечты зависит лишь от одного меня.

— Нет! Только не я! — запротестовал я, когда Эсмилькан повелительно махнула мне рукой, давая понять, что теперь моя очередь просить святого выполнить желание. Ужас, звучавший в моем голосе, говорил сам за себя. Эсмилькан поняла, что я имею в виду, и надежда, светившаяся в ее глазах, погасла.

— Возможно, у тебя и нет никаких желаний, Абдулла… но, может быть, тогда ты попросишь святого о счастье для бедной Эсмилькан? Разве так уж приятно служить женщине, сердце которой разбито навеки? — умоляюще пробормотала она.

Я снова принялся отнекиваться, но в душе моей поселилось смятение. В ее словах чувствовалась неведомая мне сила, от которой веяло чем-то потусторонним. Заглушив в груди сомнения, я поспешно усадил Эсмилькан в носилки вместе с хихикающими служанками, плотно задернул занавески, расставил носильщиков по местам, строго наказал младшим евнухам ни на мгновение не спускать с них глаз, и мы двинулись в обратный путь. Я уже твердо решил, что по дороге воспользуюсь любым мало-мальски подходящим предлогом, чтобы незаметно ускользнуть — пусть даже мне придется сломать себе голову, как это сделать. Но предлог, который я искал, не заставил себя долго ждать. По странной иронии судьбы им стало появление того, кого мне меньше всего хотелось видеть, а именно Ферхада.

Впрочем, я почти не сомневался, что встречу его. С самого конца Рамадана, а вернее, еще задолго до этого, он неизменно являлся сюда каждый день, когда в мечети молились только женщины, и по нескольку часов подряд околачивался во дворе, смешавшись с толпой. «Ничего удивительного», — успокаивал меня губернатор всякий раз, когда я выражал свое удивление по этому поводу. — Он старается почаще бывать среди жителей нашей провинции, чтобы лучше узнать их беды и чаяния, и это очень мудро. Так он приносит больше пользы, чем если бы постоянно сидел у меня во дворце.

Но меня ему не удалось одурачить с той же легкостью, с какой он обвел вокруг пальца нашего простодушного хозяина. Я-то хорошо знал, для чего он здесь: Ферхад пользовался единственной возможностью бросить взгляд на мою госпожу. А случай этот мог представиться ему только здесь, и причем дважды — один раз, когда она входила в мечеть, и второй — когда выходила из нее, чтобы сесть в носилки.

Моя госпожа тоже, казалось, чувствовала его присутствие. Всякий раз, усаживаясь в паланкин, она высоко поднимала голову, кокетливо поправляла волосы и так прелестно краснела, что невольно вводила в смятение даже меня, поскольку я тут же начинал судорожно проверять, на месте ли непрозрачное покрывало, которое призвано было скрыть мою госпожу от нескромных глаз. Но если раньше эти регулярные встречи доставляли мне немало беспокойства, то сегодня тревога моя немного улеглась: темнело рано, а пронизывающий ветер позволял надеяться на то, что все разумные люди в такой холод предпочтут сидеть по домам, предоставив возможность Хранителю Султанского Коня торчать здесь в гордом одиночестве на манер какого-нибудь деревенского дурачка. Причина, по которой Ферхад сегодня явился сюда, была очевидна: конечно, чтобы воспользоваться случаем и хоть издали полюбоваться женщинами. А то, что он все это время старательно поворачивался к нам спиной, не обмануло меня ни на минуту. Зато позволило подойти к нему незамеченным.

Лицо, которое предстало перед моими глазами, я даже не сразу узнал: оно было залито слезами, а горе до неузнаваемости исказило его, лишив былой привлекательности. Естественно, я тут же притворился, что ничего не заметил. Тем более начал накрапывать дождь, и слезы легко было принять за дождевые капли. Гораздо сильнее поразило меня другое. Я вдруг заметил, что именно Ферхад сжимал в руке, и ноги мои приросли к земле — это был обнаженный кинжал. Во рту у меня пересохло, сколько я ни силился, не мог отвести от кинжала глаз.

Конечно, спаги люди военные, успокаивал я себя. Точно такие же кинжалы получает каждый из них, вступая в полк. И во время торжественной церемонии все они дают клятву «обращать этот клинок только лишь против врагов самого Аллаха и его Тени на земле, Его Султанского Величества».

И вот врагом Турции, ислама и заодно султана, против которого он теперь обнажил свой клинок, оказался не кто иной, как я сам.

Ферхад сжимал кинжал с таким явным намерением немедленно пустить его в ход, что, услышав, как я окликнул его, от неожиданности полоснул лезвием по собственному запястью. Конечно, порез был не настолько велик, чтобы представлять какую-то опасность, но мы оба уставились на него во все глаза и завороженно смотрели, как темно-алая кровь растекается по его запястью, зловеще поблескивая на манер рубинового браслета. Только привычка машинально обмениваться при встрече традиционными приветствиями и пожеланиями здоровья позволила нам прервать затянувшееся молчание. Немного придя в себя, Ферхад даже оказался в силах выдавить из себя нечто вроде смешка, словно желая дать понять, что все это — ерунда, обычная царапина.

— Абдулла, друг мой, — пробормотал он. — Мне доводилось встречаться лицом к лицу и с австрияками и с курдами. Дрался я и с персами, которых считают непревзойденными воинами, и всякий раз возвращался из боя без единой царапины. Но не знаю, хватит ли у меня сил бестрепетно встретить лицом к лицу то, что сулит мне следующее воскресенье: на этот день назначен ваш отъезд. Боюсь, что это убьет меня куда вернее, чем клинок какого-нибудь свирепого перса.

— Ты сошел с ума! — прошипел я. — Вернее, это любовь довела тебя до безумия.

Но он знал, о чем говорил. Ему куда лучше, чем мне, было известно, как трагически безнадежны все его мечты завладеть одним из драгоценнейших сокровищ Турции. Столько долгих дней и ночей Ферхад таил свою боль в своем сердце, что сейчас даже смерть казалась ему желанной. Я посмотрел на него и молча вздохнул.

Уж конечно, если Аллах любит свой народ, Он не позволит погибнуть столь славному защитнику веры и не даст ему наложить на себя руки из-за любви к женщине, думал я, незаметно поглядывая на своего спутника, пока мы возвращались домой. И в неизреченном милосердии своем не даст достойнейшей из женщин провести остаток своих дней, оплакивая свою судьбу, не позволившую ей ни узнать, как сладка бывает мужская любовь, ни почувствовать, какое это счастье — прижать к груди дитя, даже после того, как она пересекла всю Анатолию, чтобы на коленях умолять Его об этом.

И разве я, венецианец, и Ферхад, впервые увидевший свет где-то в Албании, имеем право пытаться предугадать волю Господа, когда речь идет о людях, рядом с которыми мы можем смело считать себя чужестранцами? А у Эсмилькан, хотя она и родная дочь султана, мать была черкешенка. Так что совсем неудивительно, что и она считает освященные веками традиции жестокими и несправедливыми и втайне давно уже пришла к мысли, что нет большого греха в том, чтобы хоть один-единственный раз, сойдя со стези добродетели, вкусить сладость запретного плода.

XXXIX

Четверг, пятница, суббота миновали, как им и положено со дня сотворения мира. И вот, наконец, наступил вечер субботы. Я нервно расхаживал по дому, снова и снова проверяя свою оборону — так боевой генерал в ожидании штурма доверенной ему крепости обходит свои блокпосты, гадая, выдержат ли они осаду. Я отдал строгий приказ, чтобы младшие евнухи по очереди караулили гарем всю ночь до утра и при малейшем шорохе со стороны резной решетки, разделяющей мир на две половины — мужскую и женскую, — немедленно бежали бы ко мне. Я даже дошел до того, что самолично проверил все окна и двери, словно вокруг дворца стояла вражеская армия, держа наготове осадные орудия. Нет, к счастью, все было в порядке. Да и потом, осаду снимут уже завтра. Вернее, осажденные просто оставят свою крепость, сдав ее неприятелю. Крепости оставалось продержаться всего одну ночь. И единственным слабым местом ее обороны было мое собственное сердце.

Я отправился пожелать своей госпоже доброй ночи и обнаружил ее в слезах. Она лежала в объятиях супруги губернатора и ее дочери, и те, тоже обливаясь слезами, клялись, что проведут эту ночь с ней. Бедняжки нисколько не сомневались, что отчаяние Эсмилькан вызвано предстоящей разлукой, и готовы были рвать волосы на голове от горя, хотя им обеим было до смерти лестно, что столь высокородная особа так убивается.

Я помог рабыням и служанкам приготовить для нее постель, а сам пошел привернуть горевший светильник Но Эсмилькан остановила меня, сказав, что у нее нет ни малейшего желания спать и темнота будет только действовать ей на нервы. Не зная, что делать, я беспомощно опустился на диван. Конечно, лучше всего было бы вернуться к себе. Но что я буду делать в своей одинокой комнатке — терзаться угрызениями совести, вспоминая ее залитое слезами лицо и красные воспаленные глаза, которые смотрели на меня с жалким выражением побитой собаки?

За решеткой ее окна вдруг запел соловей — в первый раз в этом году. Сладостная трель, полустон-полурыдание, пронеслась в воздухе, нарушив ночную тишину, и у нас разом перехватило дыхание. В этом пении была такая щемящая душу красота, что хотелось плакать. Поэты часто называют соловья возлюбленным розы, печальным любовником. Эти двое никогда не смогут принадлежать друг другу из-за ревнивых соперников соловья — острых шипов, словно давших обет не подпустить его к любимой. Вот поэтому песни соловья всегда проникнуты печалью.

Не будь я уверен, что это невозможно, я бы поклялся, что крохотное создание явилось сюда от Ферхада передать последний привет его столь ревниво охраняемой возлюбленной.

Соловьиные трели, серебряными колокольчиками разливающиеся в ночном воздухе, подействовали и на мою госпожу. Но — может быть, потому что она являлась всего лишь половинкой целого, — они подействовали на нее совсем по-другому, погрузив Эсмилькан в еще большее отчаяние. У нее уже не оставалось сил, чтобы бороться со слезами. Внезапно они ручьем хлынули у нее из глаз, а лицо так побледнело, что я, перепугавшись до смерти, решил, что сейчас она лишится чувств. Супруга губернатора со своими дочерьми при виде столь душераздирающего зрелища разразились сочувственными ахами и охами и засуетились вокруг моей госпожи, растирая ей запястья и смачивая похолодевший лоб розовой водой и эссенцией руты.

Я заговорил с ними, невольно стараясь, чтобы мои слова не противоречили тому, что прозвучало в моей душе, когда я слушал песни соловья.

— Возможно, любезная хозяйка, было бы лучше, если бы я остался с моей госпожой до утра. Прошу простить меня, но это помогло бы облегчить страдания и печаль моей госпожи. Да и вам с вашей нежной, ранимой душой было бы легче.

— Оставьте нас. Хотя бы на минуту! — взмолилась она. — Поверьте, если мне понадобится ваша помощь, я тут же позову вас!

Женщины неохотно покинули комнату, то и дело оборачиваясь и что-то неодобрительно бурча себе под нос. Взгляды, которые они бросали в мою сторону, ясно показывали, что они об этом думают. Повелительным жестом отослав из комнаты служанок, моя госпожа спустила ноги с постели и повернулась ко мне.

— Так ты сделаешь это, Абдулла? Ты согласен?

— Да, я сделаю, но не потому, что я этого хочу, а потому что такова воля Аллаха, — кивнул я. — Но я постараюсь сделать все, что смогу.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я вышел из комнаты и очень скоро наткнулся на Ферхада, сидевшего с нашим хозяином в селамлике.

— О, Абдулла! — воскликнул губернатор, увидев меня на пороге. — Как хорошо, что ты пришел! Как раз вовремя. Мне наконец-то удалось уговорить Ферхада разделить со мной бокал вина. Но если ты думаешь, что я заставил его, ты ошибаешься. Не хочешь присоединиться к нам?

Со всей возможной деликатностью отклонив предложение нашего радушного хозяина, я немного помялся, но потом, понимая, что у меня нет иного выхода, решил, что настало время привести в исполнение созревший у меня план.

— Прошу прощения, мне очень не хотелось вам мешать… Но у меня есть маленькая просьба. Так, пустяк… Вполне может подождать, пока мы не вернемся в Константинополь. Дело в том, что мой хозяин неплохо осведомлен о ситуации в Персии.

— Ну и в чем дело, Абдулла? — нахмурился губернатор.

— Да в общем-то ничего особенного. Только моя госпожа обожает стихи. И тут, как на грех, ей попалась книга стихов, а поэт, кому они принадлежат, слишком часто ссылается на какие-то персидские обычаи, о которых моя госпожа не имеет ни малейшего понятия. Сама поэма исключительно хороша, очень старинная, даже можно сказать древняя — о любви соловья к прекрасной розе. Но, к несчастью, мы с ней не смогли понять в ней и половины. Я оставил сборник стихов в своей комнате, и если…

— Боюсь, персидский, который я когда-то учил, больше подходит для солдатских бараков, — хохотнул губернатор.

— Зато у меня есть некоторый опыт в этом деле, тем более что я всегда любил стихи, — тут же отозвался Ферхад. Я украдкой спрятал улыбку, мысленно поздравив себя с успехом. Дело в том, что я заранее знал, как ответит каждый из них — еще до того, как задал вопрос.

— Но, боюсь, я помешал. Похоже, вы заняты… — замялся я.

— Право, не знаю… — начал Ферхад.

— Если у вас вдруг появится желание как-то убить время, я буду у себя в комнате. Не думаю, что смогу сегодня уснуть, скорее всего, так и просижу до утра над этой книгой. Тем более что мне еще надо собраться…

Я с поклоном повернулся, чтобы уйти, однако взгляд, который я незаметно бросил на Ферхада, ясно дал мне понять, что мой план удался. Для молодого спаги, столь искусно составлявшего собственные шифрованные любовные послания, не составило особого труда разгадать мое. Уже возле самой двери я обернулся. Ферхад, отставив в сторону бокал, смотрел мне вслед, и я с радостью убедился, что он снова стал самим собой. В глазах его вспыхнула надежда.

Вернувшись обратно в гарем, я обнаружил, что моя госпожа, воспользовавшись моим недолгим отсутствием, успела за это время переодеться в свое любимое платье сочного розового цвета, который необыкновенно ей шел. У нее даже хватило времени умыться и привести в порядок волосы. Я вытаращил на нее глаза — если бы я сам всего полчаса назад собственными глазами не видел ее бледной, распухшей от слез, то решил бы, что все мне привиделось. Просто невозможно было поверить, что это восхитительно свежее, разрумянившееся, очаровательное существо еще совсем недавно походило на сломленный бурей цветок. Однако мне показалось, что на душе у нее неспокойно. Такое впечатление, что мысли и страхи, терзавшие меня все эти долгие месяцы, каким-то непостижимым образом передались теперь ей.

— Что, если… — нерешительно начала Эсмилькан и тут же осеклась. Что она хотела сказать, я так и не понял. Это могло быть все что угодно, от «что, если он не придет?» и «что, если я не понравлюсь ему?» до «что, если нас застанут на месте преступления? Супружеская неверность — смертный грех, и единственное наказание за это — смерть». Но, каковы бы ни были наши мысли, изменить мы уже ничего не могли. Только холодок, пробегавший у нас по спине, да яркий, пятнами, румянец, то и дело вспыхивавший на щеках Эсмилькан, доказывал, что мы думаем об одном и том же.

Что же до меня самого, то, если честно, сейчас я даже чувствовал себя спокойнее, чем все эти месяцы. Решение было принято, дальше все зависело уже не от меня, и я вдруг испытал восхитительное чувство какой-то необыкновенной свободы. Взяв госпожу за руку, я крепко пожал ее и слегка удивился, когда губы Эсмилькан скользнули по моей щеке. Смутившись, я пробормотал, что мне нужно выйти, и чуть ли не бегом выскочил из комнаты. Когда я вернулся, комната Эсмилькан была пуста. Сказать по правде, раньше я почему-то думал, что стану волноваться, бегая из угла в угол, как мать, когда ее дочери предстоит первая брачная ночь. Мне казалось, я буду нетерпеливо отсчитывать секунды, испуганно вздрагивая от каждого звука и шороха, от каждого скрипа половицы в страхе, что нас вот-вот застигнут на месте преступления. Но я невозмутимо привернул огонь в светильнике, распустил кушак, отложил в сторону кинжал и свернулся калачиком на постели своей госпожи с таким видом, словно оказался в своей собственной спальне. Чувство облегчения, овладевшее мною, было столь велико, что я почти сразу же провалился в сон. Не думаю, чтобы прежде я спал так крепко.

Утром, едва открыв глаза, я поспешил убраться к себе в комнату. Моя постель была несмятой, одеяло аккуратно застелено, словно на ней в эту ночь никто не спал, но в воздухе еще витал явственный, хотя и едва различимый аромат любви, такой неожиданный для комнаты, где живет евнух. Я распахнул окно, и оно открылось как-то удивительно легко и беззвучно — как перед рассветом выпадает роса. Соловей улетел, уступив место жаворонку.

Еще никогда мне не доводилось видеть, чтобы моя госпожа так лучилась радостью, как в тот момент, когда я откинул занавеси, помогая ей сесть в носилки. Впереди нас ждал долгий путь домой. И то, что эта ночь была первой и последней в ее жизни, уже не имело никакого значения. Она была любима, она провела ночь в объятиях своего возлюбленного, и это было больше, чем она когда-либо смела надеяться. Должно быть, наши гостеприимные хозяева даже почувствовали ту радость, которую Эсмилькан никак не могла скрыть, — на лицах их была явственно написана обида, хотя, соблюдая приличия, они и вышли нас проводить. А Эсмилькан, по-видимому, ничего не замечала. Счастье, переполнявшее ее, неистово требовало выхода, и она запела. Ее нежный голосок, эхом отражаясь от стенок паланкина, вырвался наружу, и даже носильщики зашагали веселее. Не сомневаюсь, что слышал его и Ферхад. Под предлогом обычной утренней прогулки верхом он вызвался проводить нас до городской стены.

Хорошее настроение, овладевшее моей госпожой, передалось и всем нам, и служанкам тоже. Обошлось даже без обычных споров и ссор, что неизбежно происходит, когда женщины, запертые в тесных носилках, вынуждены по многу часов подряд изнывать от скуки.

«Что бы ни случилось впредь, — думал я, — чем бы это ни закончилось, я никогда не пожалею о том, что сделал».

Но, как говорится, всему приходит конец, и безоблачное настроение, как и хорошая погода, не могло продолжаться вечно. Однако этот раз, похоже, стал исключением, поскольку атмосфера все две недели, пока длилось наше путешествие, оставалась безмятежной, как погожий весенний день, — до того момента, как ее нарушило пренеприятное происшествие. Моя госпожа неожиданно почувствовала себя плохо, а потом и разболелась не на шутку. Мы сделали остановку, чтобы дать ей немного оправиться, но, несмотря на все наши заботы, ей так и не стало легче. Убедившись, что лучше ей не стало, Эсмилькан настояла на том, чтобы мы двинулись в путь. Пришлось подчиниться, но почти каждый час мы останавливали носилки, чтобы моя госпожа могла укрыться за одним из кустиков. Хотя она уже несколько дней почти ничего не ела, желудок ее постоянно бунтовал, снова и снова извергая наружу даже то немногое, что мы могли уговорить ее проглотить, даже если это был глоток простой воды.

Вначале я решил, что всему причиной не совсем свежая вода, которую Эсмилькан выпила случайно, но никто из нас не заболел, да и потом, стояла весна, и все ручейки вокруг были полны прохладной, свежей, ослепительно чистой воды, текущей с вершин гор, где еще не успел растаять снег. Так что до того времени, когда на страну обычно обрушивается эпидемия кишечных заболеваний, было еще далеко. Я терялся в догадках, не зная, что и думать, страшась даже представить себе, что скажет по этому поводу мой хозяин. Вместо очаровательной, свежей розы, которую я надеялся привезти ему из Коньи, на подушках в паланкине лежал бледный, засохший цветок, выглядевший так, словно провел весь путь где-нибудь в пыльной сумке, притороченной к луке седла.

Наконец мы добрались до Константинополя — на четыре дня позже, чем рассчитывали, судя по тому, с какой скоростью ехали вначале. Убедившись, что моя госпожа со всем возможным комфортом и заботами водворилась в свои старые покои, на женской половине дворца, я, тяжело вздохнув, собрался отправиться на мужскую его половину — с докладом хозяину. Я собирался сообщить ему не только о том, что моя госпожа благополучно вернулась домой, — предстояло также со всей возможной деликатностью дать ему понять, что сейчас она не в том состоянии, чтобы принять его у себя.

— Нет, нет, Абдулла, ты не должен ему этого говорить, — запротестовала Эсмилькан, когда я предупредил ее, что должен идти. — Наоборот, передай ему, что я буду рада увидеть его у себя в любое время, когда ему будет удобно меня навестить.

— Но, госпожа, — возмутился я. — Что вы говорите?! Вы так слабы, что едва стоите на ногах!

— И все равно я должна! И к тому же мне непременно нужно выглядеть здоровой и… и соблазнительной, насколько это возможно.

Не слушая моих возражений, она попыталась присесть и посмотреть на себя в зеркало. Наверное, на лице моем в этот момент отразились сильнейшие сомнения, потому что, перехватив мой взгляд, Эсмилькан вдруг рассмеялась.

— О Абдулла, неужели ты так мало знаешь о женщине, которую тебе доверили охранять, что даже не можешь догадаться, что она беременна?

— Госпожа! — изумленно выдохнул я, не веря собственным ушам. Немного придя в себя, я уцепился за единственную причину, позволявшую мне не поверить. — Но ведь раньше с вами ничего подобного не происходило!

— Надеюсь, это лишь подтверждение тому, что на этот раз мой ребенок останется жить. Я знаю это, Абдулла. Аллах услышал мои молитвы.

— И выполнил ваше заветное желание, позволив вам познать преступную любовь?

— Да, — без малейшего сожаления ответила она.

— Тогда вам действительно нужно как можно скорее увидеться с нашим повелителем. Да простит меня Аллах, даже сегодня ночью, если это возможно, иначе потом у него могут зародиться подозрения.

— Да, Абдулла, — кивнула Эсмилькан, не отводя глаза. В ее взгляде по-прежнему не было ни страха, ни сомнения. Словно мы говорили о совсем обычных делах.

XL

Как только нездоровье моей госпожи немного отступило и дождавшись благоприятного момента, когда ни у кого не могло возникнуть никаких подозрений, мы с госпожой отправились во дворец сообщить эту новость всему гарему. Согласно моему плану, это должно было произойти вечером, когда все общество по своему обыкновению будет мирно попивать ледяные напитки и развлекаться сплетнями. Старуха Айва, как и следует ожидать, устроит целое представление — станет бормотать свои излюбленные заклинания, которые, по ее словам, приносят здоровье и счастье будущему ребенку, после чего с помощью своих колдовских штучек попытается угадать пол малыша и его судьбу. А Эсмилькан, в свою очередь, во всех подробностях опишет, как прошло ее паломничество. После чего некоторые из особо доверенных подруг, возможно, даже удостоятся особой чести — их под локоток отведут куда-нибудь в укромный уголок, чтобы со слезами на глазах поведать о том, как милостивый Аллах снизошел к мольбам несчастной женщины.

Увидев Эсмилькан, женщины принялись обнимать ее и целовать в обе щеки, шумно радуясь ее приезду, но госпожа, обежав их глазами и не увидев среди них Сафии, моментально расстроилась.

— А где же моя дорогая Сафия? И наш обожаемый маленький принц? Подумать только, должно быть, он уже совсем большой мальчик — ведь ему уже два года! Как мне хотелось увидеть их обоих, я так соскучилась по ним!

— О, разве ты ничего не слышала? — выпалила одна из девушек, явно не в силах по примеру остальных попридержать свой язычок. — Сегодня утром в столицу явился принц Мурад — против воли своего отца!

Итак, тайна уже выплыла наружу. Поскольку теперь ни у кого уже не оставалось причин хранить молчание, женщины принялись наперебой выкладывать новости.

— Представляешь, он бросил свою провинцию!

— Летел сюда день и ночь.

— На все его мольбы вернуться в Магнезию Сафия отвечала ему «нет»!

— Даже после того, как его сын подрос.

— Говорят, — хихикнула одна из служанок, — принц просто обезумел от желания.

— Эта девчонка! — прошипела Нур Бану и замечание подействовало на разошедшихся сплетниц, словно ушат ледяной воды.

Один из младших евнухов, которых в султанском гареме оказалось бесчисленное множество, незаметно приблизившись сзади, осторожно потянул меня в сторону и сказал, что хочет кое о чем попросить. Оказалось, что телятина, та самая телятина, которую в гаремах готовили специально для евнухов — почему-то считалось, что, употребляя ее в пищу, мы останемся тощими и поджарыми, словно молодые бычки, а не превратимся в бесформенные глыбы жира, — вчера вечером протухла. И вот, как теперь выяснилось, все евнухи маются животом.

— Если бы вы могли остаться тут хотя бы на пару часов, пока из старого дворца не доставят все необходимое… — причитал он.

— Конечно, Абдулла, отправляйся с ним, — вмешалась моя госпожа. — Тем более что наша беседа вряд ли будет тебе так уж интересна, — усмехнулась она.

Я и глазом моргнуть не успел, как на меня напялили белую чалму и зеленый, отороченный мехом халат — своеобразную форму, которую носили все, кто служил в дворцовом гареме, — и объяснили, где мне стоять на посту. Оказалось, что пост этот в мабейне, в центральной его части.

А там явно бушевали страсти. Судя по доносившимся голосам, Мурад и Сафия ссорились. Я навострил уши: в голосе Сафии звенел едва сдерживаемый гнев, который она выплеснула на голову своего возлюбленного.

— Хотелось бы мне знать, что это все означает? Ради чего, во имя Аллаха, тебе вдруг понадобилось торчать столько времени в Константинополе? Почему ты бросила меня? Почему тебе непременно нужно оставаться здесь? Что ты вообще делаешь тут целыми днями и почему нельзя заниматься этим в Магнезии?

— Я знаю, ты ничуть не меньше меня расстроен тем, что эта затея с повозкой с сеном не увенчалась успехом и из мятежа ничего не вышло. Но, мой принц, ты должен всецело мне доверять. Ты должен верить, что я тружусь не покладая рук, чтобы помочь тебе…

— Выброси из головы дурацкую затею с мятежом! — прогремел Мурад. — Это слишком опасно — для тебя, для меня, для нашего сына, наконец. И потом, если хочешь знать, у меня нет ни малейшего желания стать султаном — если рядом со мной не будет тебя!

— Ты можешь жениться…

Последняя ее фраза заставила Мурада взорваться.

— Я ведь сто раз тебе объяснял, что дал клятву матери!

— Выходит, наш сын для тебя ничего не значит?

— Похоже, черт возьми, он и для тебя не так уж много значит!

— Что ты такое говоришь?! Конечно, я люблю нашего мальчика…

Тут из-за двери донеслось слабое хныканье, и я догадался, что все это время маленький Мухаммед тоже был там. Я невольно подавил вздох — да уж, малышу не позавидуешь! Иметь сейчас дело с Мурадом — все равно что оказаться с глазу на глаз с разъяренным быком!

— Ну, ну, дорогой, не плачь. Иди к маме.

Этот голос принадлежал другой женщине, и я понял, что при этой сцене присутствовала и кормилица маленького Мухаммеда. Мухаммед продолжал жалобно хныкать, в то время как София пыталась довольно неуклюже продемонстрировать всем свои материнские чувства.

— Да, да, я уже успел заметить, как сильно ты привязана к нашему сыну, — с едким сарказмом в голосе бросил Мурад. — Его так и тянет к тебе, просто как пчелу к меду!

Это, по-видимому, разъярило Сафию еще больше.

— Просто диву даюсь, чем тебе так не понравилась Магнезия?! — продолжал бушевать Мурад. — Между прочим, я сам там родился. И вырос тоже там.

— Ах, ну да, конечно. Сколько раз я слышала, как твоя достопочтенная матушка расписывала, какие чудесные дни она проводила там со своим обожаемым Мурадом! Так почему бы тебе не увезти туда ее вместо меня? Уж она бы окружила тебя истинно материнской заботой!

— Магнезия — чудесный город. И самое подходящее место для ребенка. Ни грязи, ни вони, ни толпы — не то что здесь, в Константинополе!

— Я там умру от скуки.

— Что ты сказала?

— Что там я умру от скуки. Там всегда такая тишина, что в ушах звенит — того гляди и слышать разучишься.

— Скука?! О чем ты говоришь? Тебе будет скучно там — со мной?

— Ты сам это сказал — не я. Я этого не говорила.

— Проклятие! Может, ты объяснишь наконец, в чем дело? Что, я уже недостаточно хорош для тебя, да? Да ты помнишь, с кем говоришь! Я наследник Оттоманов! И у тебя язык поворачивается сказать, что тебе со мной скучно?!

— А я ничего такого и не говорила! — самым невинным тоном пропела Сафия.

— Во имя Аллаха, признавайся — неужели ты неверна мне?

— А что, это была бы неплохая шутка, верно? Изменить тебе тут, за этими толстыми стенам, где на каждом углу торчит мрачный евнух, а твоя досточтимая матушка шпионит за мной с утра до ночи? Стоит мне только нос высунуть за дверь, а она уже тут как тут!

— Ну, знаешь, еще ребенком я слышал много рассказов о всяких гаремных штучках! Так что можешь не морочить мне голову. Мне известно, что иногда такое случается. И в гарем можно пробраться — например, в корзине с бельем.

— Можешь мне поверить, если бы я вздумала обзавестись любовником, то выбрала бы себе такого, который не унизился бы того, чтобы позволить запихнуть себя в корзину с грязным бельем! Нет, мой господин, у меня нет любовника, хотя… Надо признаться, иной раз мне случалось поглядывать с тоской на блюдо с огурцами! Они такие длинные, такие прохладные… ммм… Возможно, это не такой уж грех, верно? Я имею в виду, когда женщина удовлетворяет себя сама, без муж…

— Шлюха! Грязная, продажная потаскуха!

Я услышал, как кормилица сдавленно ахнула. И тут же замолкла, словно у нее судорогой сдавило горло. Вероятно, подозвав малыша к себе, она попыталась зажать ему уши, чтобы он ничего не слышал.

Сафия звонко рассмеялась:

— Возможно! Ну, и что ты теперь будешь делать? А? Что ты собираешься делать, я спрашиваю? Шлюха я или не шлюха, но я как-никак мать твоего сына, твоего первенца! Мы с тобой связаны навечно, мой дорогой повелитель! Так что ты намерен делать — прикажешь придушить свое драгоценное отродье? Или сделаешь это собственными руками?

— Спаси нас, Аллах! — в ужасе простонала кормилица.

— Ну уж нет! Но ты забыла, что я могу взять другую женщину. Любую чертову женщину из этого чертова гарема, если захочу! Вообще любую — в этой стране, да и во всем мире, коль на то будет моя воля!

— А мне плевать, слышишь?! Хоть всех! Меня это не волнует!

— Тебе все равно?!

— Абсолютно! Все равно я останусь матерью твоего перворожденного сына! И сколько бы у тебя ни было женщин, все равно я останусь первой, кому удалось заставить подняться твой сморщенный стручок! Потому что до меня ты вообще не знал, для чего он тебе!

— Я покажу тебе, сука! Я возьму любую женщину! Прямо здесь, у тебя на глазах! Да вот эту хотя бы! Можешь полюбоваться, как я это сделаю!

— Какую женщину? Эту дуреху-кормилицу?!

— Да, провалиться мне на этом месте! Я сделаю это! Я смогу, и я это сделаю!

— Господин! Господин! — пронзительно заверещала кормилица.

Сначала мне показалось, что она просто перепугана до смерти, но потом я понял: она кричит от боли.

А то, что происходило в мабейне, нас не касалось ни в коей мере.

Поэтому я молча стоял и слушал. Волосы зашевелились у меня на голове, когда моего слуха коснулся жалобный стон несчастной кормилицы.

— Господин, прошу вас! Пожалуйста, не надо! Нет, господин, нет, умоляю…

Ей вторили жалобные всхлипывания малыша. Вероятно, он по привычке уткнулся ей в живот. Попытавшись представить себе эту сцену, я содрогнулся. И слышал, как Сафия тщетно пытается успокоить его. Видимо, ей это не удалось, поскольку почти сразу же раздался ее издевательский смех.

— Ты плачешь, мой маленький львенок! Не плачь! Лучше посмотри на своего отца: полюбуйся, как он зарылся носом в кучу тряпок, словно бродячая собака, что роется в отбросах на улице!

— Сука! — взревел Мурад.

Внезапно дверь в комнату с треском распахнулась, и я едва успел отскочить в сторону. Кормилица, с мертвенно-белым, застывшим, как у покойника, лицом, вылетела из комнаты и бегом ринулась куда-то под лестницу, где она могла забиться в какой-нибудь уголок и почувствовать себя в безопасности. Я сокрушенно покачал головой — выглядела она ужасно. Больше всего женщина смахивала на дохлую крысу, не доеденную кошками и провалявшуюся где-нибудь никак не меньше недели. Жилетка ее была расстегнута, кое-где не хватало пуговиц, а шальвары спустились почти до половины тощих бедер, но она, по-видимому, даже не заметила этого.

— Ты не единственная, — хрипло прорычал Мурад. — Я могу взять себе любую женщину! Слышишь, любую! Где угодно и когда угодно!

— Да, конечно, только тебе придется немало потрудиться, иначе все они сбегут, как сбежала эта, прежде чем ты добьешься своего! — насмешливо бросила она в ответ.

Ребенок пронзительно взвыл.

— Убери этого маленького паршивца с моих глаз, иначе…

Раздался звучный шлепок. Судя по звуку, он пришелся по мягкому детскому тельцу. На миг в комнате воцарилась жуткая, звенящая тишина, после чего послышался леденящий душу вой оскорбленной невинности, от которого у меня мурашки поползли по спине, поскольку ничего ужаснее в своей жизни я не слышал. Однако он возымел свое действие: евнух в другом конце комнаты выпрямился и бросил в мою сторону вопросительный взгляд. Но прежде, чем я успел жестом успокоить его, дверь в покои снова распахнулась, и Сафия осторожно высунула наружу голову. Такой я еще никогда ее не видел — волосы растрепаны, обычно бледное лицо пошло багровыми пятнами — то ли от ярости, то ли от страха, — хотя сама она, вероятно, скорее умерла бы, чем призналась в этом.

— Привет! — овладев собой, бросила она. — О, Веньеро, это ты? Сбегай, приведи кого-нибудь, чтобы забрали отсюда ребенка, хорошо?

Она неловко прижимала к груди малыша — но не из-за того, что не привыкла держать его на руках, сообразил я, и уж конечно, не потому, что насмерть перепуганный ребенок извивался всем телом. Из его разбитого носа капала кровь, и Сафия старалась держать его так, чтобы не испачкать свою одежду.

Я машинально протянул руки, чтобы забрать малыша. Даже я, никогда в жизни не державший на руках ребенка, сделал бы это лучше, чем она, родная мать.

— Нет, нет, только не ты, — резко одернула меня Сафия. — Сбегай приведи какую-нибудь женщину, кто знает, как это делать.

Хотя бедный малыш успел к этому времени накричаться до такой степени, что его вопли перешли в сдавленный хрип, однако резкий голос матери как будто придал ему новые силы, и он снова завопил что было мочи, причем так оглушительно, что без труда заглушил бы и трубы Страшного суда. Это было настоящее светопреставление — удивляюсь, как это у меня не лопнули барабанные перепонки. Выносить это и дальше было свыше моих сил. Я почувствовал, что просто не могу оставить беднягу здесь, вместе с родителями. Честно говоря, я боялся за его жизнь. Не раздумывая, я вырвал ребенка из рук Сафии и бросился бежать, стараясь не слышать страшного рева обезумевшего Мурада и грязных ругательств Сафии, которые она кричала мне вслед на своем родном итальянском.

Кубарем скатившись по лестнице, я влетел в детскую. Молоденькая чернокожая служанка с трясущимися руками суетилась вокруг почти бесчувственного тела кормилицы. Бедная женщина, скорчившись в углу, рвала на себе волосы, похоже, даже не чувствуя боли и глядя остановившимся взглядом прямо перед собой. Она безостановочно причитала:

— О Аллах, о Аллах, если ты милосерден, возьми меня к себе! Забери меня к себе прежде, чем до моего бедного Мансура дойдет, что я была ему неверна! О Аллах! Прошу тебя!

Но, увидев бледного, дрожащего Мухаммеда у меня на руках, несчастная женщина сразу же забыла о своем горе. К этому времени бедный малыш выглядел так, будто жить ему оставалось от силы минуты две, не больше: он был весь перемазан кровью до такой степени, словно ему содрали скальп, а от его стонов даже мертвый мигом сорвался бы со своего смертного ложа. К тому же он успел перепачкать кровью и меня. Руки мои выглядели так, словно минуту назад я вырвался из кровавой сечи.

Маленький Мухаммед моментально вскарабкался к кормилице на руки и почти сразу же успокоился — вернее сказать, его пронзительные вопли перешли в жалобное поскуливание. Время от времени он судорожно вздыхал и всхлипывал, словно от усталости. Несчастная кормилица, мимоходом утирая собственные слезы, сначала принялась вытирать кровь с его лица своим рукавом, а когда тот промок насквозь, — носовым платком, который протянула ей чернокожая служанка.

— Аллах, а кровь все течет и течет! — заливалась слезами кормилица, в ужасе раскачиваясь из стороны в сторону. — О Аллах, да у тебя и тут царапина, на щеке! Ах, бедный ты мой ангелочек! — Спохватившись, она толкнула в спину служанку. — Беги за Айвой! Живо! — велела она.

Я остался с ней до прихода повитухи. Кровь все еще продолжала идти, заливая ребенку лицо, а заметив побелевшее до зелени лицо повитухи и услышав проклятия, которые она цедила сквозь зубы, я понял, что старухе скоро понадобится все ее искусство. Бешенство захлестнуло меня с такой силой, что я даже сам струхнул немного. Я был зол как черт — в первую очередь на себя самого за то, что испугался. Зол до такой степени, что едва ли не бегом ринулся назад в мабейн, решив раз и навсегда высказать ненавистной дочери Баффо, да и самому принцу Мураду, если понадобится, все, что думаю о такой жестокости…

Но, уже схватившись за ручку двери, я внезапно остановился. Ноги мои разом приросли к месту: звуки яростной ссоры, еще минуту бушевавшей в мабейне, превратились в звуки страсти — такой же яростной, почти животной, как и их недавняя стычка. Внутри у меня вдруг разом все перевернулось, содержимое желудка рванулось наружу, и я согнулся едва ли не вдвое, с трудом сдерживая тошноту.

— Проклятая телятина! — сочувственно закивал евнух, увидев мое позеленевшее лицо. Бедняга до сих пор держался за стену — видимо, ноги пока еще плохо слушались его. Я угрюмо кивнул. Что ж, пусть думает, что и я тоже отравился вместе со всеми. Так даже лучше.

* * *

Прошла, наверное, неделя или даже две, прежде чем мы снова явились во дворец. Сафия, очаровательная как никогда, просто лучилась радостью и весело щебетала, ни словом не обмолвившись о маленьком принце Мухаммеде. О возвращении в Магнезию также не было и речи. Поэтому, случайно столкнувшись с маленькой чернокожей служанкой, я не утерпел и принялся расспрашивать ее о ребенке. Мне даже в голову не пришло удивиться, каким образом она вдруг очутилась здесь, в жаркой, тесной, похожей на раскаленную духовку прачечной, где, как муравьи, суетились полуобнаженные рабы и из-за духоты было нечем дышать, вместо того чтобы оставаться в детской.

Она судорожно заморгала, испуганно поглядывая на меня из-за огромного медного котла, и я поначалу решил, что слезы, катившиеся у нее из глаз, вызваны едким паром, вырывавшимся из-под крышки котла. Но очень скоро сообразил, что пар тут ни при чем. Девушка явно была чем-то очень огорчена.

— Говорят, рана на щеке у Мухаммеда сильно загноилась, — пугливо оглядываясь, прошептала она. — Теперь у него навсегда останется шрам. Ах, бедный маленький ягненочек, он был такой хорошенький, как херувим! Просто ранку вовремя не промыли, вот и все. Готова поспорить, что так и было! Небось, даже мух не отгоняли, когда они слетались на запах крови! О Аллах, если бы только мне разрешили остаться при нем, ничего бы этого не случилось! Я бы на шаг от него не отходила, поверь мне, Абдулла! Не то что некоторые, которым только и забот, что сплетничать да вертеться перед зеркалом в новом платье, а до бедного крошки и дела нет! Да я бы всю ночь до утра возле него сидела — лишь бы ему только полегчало!

— Но ведь, наверное, кормилица все делала, как ты говоришь. Она любит маленького принца так же, как и ты, — возразил я.

— Так ты ничего не слышал! — ахнула девушка.

— Нет, ничего. А что я должен был слышать?

— Кормилицы уже нет во дворце.

— И куда же она подевалась? — удивился я.

— Отослали домой.

— И она уехала? Оставила маленького Мухаммеда?

— Это она заставила ее уехать.

— Она?

— Да, Прекраснейшая. Сафия. Раззвонила по всему дворца, что это, мол, кормилица во всем виновата, это ее небрежность привела к тому, что принц поранился. Клянусь Аллахом, Абдулла, это неправда!

— Да, конечно, — кивнул я. — Я знаю, что это ложь.

— Просто она ревнует. Точно, ревнует! Кормилица еще тогда потихоньку рассказала мне о том, что случилось, как Мурад попытался было… ну, ты понимаешь. Так вот, говорю тебе, Сафия догадалась, что ее положение в гареме вовсе не такое уж прочное, как она надеялась. Мурад запросто может взять себе другую женщину, верно? Да, да, запросто, почему бы и нет? Эх, если бы только страх заставил ее получше приглядывать за нашим маленьким принцем! Нет, Абдулла, знаешь, просто язык не поворачивается назвать Сафию матерью! Клянусь Аллахом, она не заслуживает этого! А если кто и был ему родной матерью, так это его прежняя кормилица, моя бедная, дорогая госпожа!

Но Сафия просто с ума сходила от ревности! Кто для нее кормилица? Ничтожество, просто грязь под ногами. Скорее всего, она сама попросила отослать ее подальше. Моя госпожа просто с ума сходила от горя, но по своей воле она бы ни за что не бросила бы ребенка. Нет, это Сафия заставила ее уехать!

Никогда не забуду этот ужасный день! До самой последней минуты моя госпожа не отнимала малыша от груди. Нет, он вовсе не был голоден. Его весь день пичкали сладостями, так что я уж стала бояться, как бы у него, бедняжки, не схватило живот. Но моя госпожа стала играть с ним в его любимую игру, он кусал ее своими маленькими молочными зубками, а она в ответ щекотала ему животик, потом крепко прижимала его к себе и обнимала, и они оба смеялись, и так снова и снова. Ох, как они смеялись, как смеялись, слышал бы ты, Абдулла! Правда, моя госпожа потом не выдержала и дала волю слезам, но все равно старалась смеяться, чтобы малыш ничего не заметил, и дала ему грудь, и он снова принялся сосать и сосал до тех пор, пока они не пришли и не забрали его у нее.

«Отправляйся домой, — велел главный. — Дома у тебя полным-полно собственных детей, да еще муж в придачу. Ты их не видела уже почти два года. Так что поезжай к ним!»

И все равно пришлось отрывать ее силой, а потом волоком тащить по полу, потому что она так рыдала, что не могла стоять на ногах. Просто сердце разрывалось смотреть, как она оплакивает своего маленького питомца, которого ей уже больше никогда не доведется увидеть. Представляешь, они волоком дотащили ее до двери — до той самой двери, через которую обычно выносят покойников! Какой ужас, Абдулла! Мы просто онемели — словно она умерла, и ее тащат, чтобы похоронить где-нибудь за стенами дворца!

А маленький принц… Он забился в уголок и громко кричал, глядя, как эти звери волокут его рыдающую кормилицу. Конечно, сбежались няньки, но ни одной не удалось успокоить его. Да и куда им! А ты помнишь, Абдулла, как он всегда сразу успокаивался, стоило ей только взять его на руки? А эти!.. Он так бился, что они даже не смогли его удержать. А когда они, наконец, спустили его на пол, то он заковылял вслед за ней, тянул к ней свои ручонки и рыдал так, что просто сердце кровью обливалось! Ох, Абдулла, сколько буду жить — не забуду этой сцены! Никогда, никогда! Подумать только — свои первые в жизни шаги он сделал к ней! И тогда эти… Ох, не могу! Он вцепился в ручку двери, и все плакал, плакал, пока не… Ох, кажется, целая вечность прошла, прежде чем он наплакался и уснул, бедняжка. А пока он отбивался от них, видимо, задел свою рану. Боюсь, именно тогда в нее и попала грязь. Да, да, видимо, тогда это и случилось. Но я узнала обо всем уже потом, когда была здесь.

В этот момент в наш разговор вмешалась старшая прачка.

— Ты опять за свое, гадкая девчонка! — заворчала она. — Неймется тебе! Все причитаешь, как убивался и плакал наш маленький принц, да сохранит его Аллах на долгие годы. Стыдись, глупая! Подумаешь, большое дело! Каждого когда-то — рано или поздно — отлучают от груди, и ничего такого в этом нет! Любая нормальная женщина в таком случае устраивает в доме праздник, чтобы отметить это событие, как положено по обычаю, а ты ревешь!

— Но это же совсем другое дело! — взорвалась девушка. — Клянусь Аллахом, и пусть он поразит меня на месте, если я вру, но наш маленький принц скорее умрет с голоду, чем возьмет грудь другой женщины!

Старшая прачка была женщиной весьма устрашающей внешности: высоченная, хоть сейчас в любой янычарский полк, да и телосложение под стать росту, а ручищам ее позавидовал бы любой мясник. Если в ее сердце и была некогда капля нежности, одуряющий жар и духота прачечной давно уже вытопили ее без остатка. Однако жестокости в ней не было и в помине… Или же слезы бедной служанки все-таки тронули ее зачерствевшую душу, потому что она вдруг неожиданно мягко добавила:

— Нам этого не понять, милочка, — и покачала головой.

— А я могу понять! — запальчиво возразила служанка. — Меня отняли у матери, когда я была совсем еще маленькой, но я все помню!

— Ходят сплетни, что с тех пор, как вернулся Мурад, Сафия уже больше не пользуется своими свечами из сока алое, смешанного с рутой. Нисколько не сомневаюсь, эта кривляка поняла, что ее положение во многом зависит от того, жив ее сын или нет. Случись что с ним — и ей конец. Могу поспорить, очень скоро она снова родит. Да будет на все воля Аллаха!

— Ну родит, и что с того? — буркнула чернокожая служанка, со злостью помешивая в чане кипевшее белье. — Можно подумать, если родится другой, так она его будет любить!

— Это не твоего ума дело, девочка, ведь речь идет о королевской любви, — грозно зашикала на нее старшая прачка. Ты… — она ткнула пальцем в ее темную кожу, — или я… — столь же выразительным жестом она указала на свое побитое оспинами лицо, — не нам судить об этом! Уж мы-то никогда ее не узнаем, так-то!

— А по мне, так дело тут не в том, знаешь ты о чем-то или нет! — заупрямилась служанка. — Ведь ребенок — это плод твоей любви! И вот, что я вам скажу: если ты не любишь его, то оскорбляешь саму любовь!

— Успокойся, девочка. Выкинь это из головы. Он ведь еще совсем маленький. Пройдет время, и он забудет об этом. Дети редко что помнят из того, что случается с ними, пока они такие крохотные. А если и помнят, так только лет с трех-четырех, не раньше.

— Да, возможно. Или просто стараются забыть поскорее, если это что-то страшное или грустное, верно? Но шрам у него на лице?… Он теперь останется навсегда, не так ли? И попомните мои слова: всякий раз, когда Мухаммед коснется его, случайно или намеренно, что-то темное и холодное будет тотчас всплывать в его душе, как призрак, явившийся из прошлого, чтобы напомнить ему о себе. И так до конца его дней.

Старшая прачка только удрученно покачала головой. Вне всякого сомнения, ей было жаль несчастную девушку, да и в сердце у нее, скорее всего, сохранилась еще капелька доброты… Но на плечах у нее лежала огромная ответственность — обстирывать всякий день пять сотен человек, живших во дворце, это, знаете ли, не шутка!

— Пошли! — строго велела она. — Видишь корзину с бельем? Ступай и развесь его, слышишь? А потом тебя ждут еще три таких же, как эта. И поторопись, потому что, думается мне, солнце недолго будет нас баловать. Только взгляни на небо… Видишь? Давай, девочка, пошевеливайся!

Словно не слыша ее, девушка молча отвернулась и принялась вытаскивать из кипевшего чана белье. Не знаю, намеренно ли это вышло или нет, но она вытащила из чана крохотную пару детских штанишек — в них я часто видел маленького принца Мурада. Это было последней каплей. Девушка закрыла глаза руками и горько зарыдала. У меня не было сил наблюдать эту сцену. Чувствуя, что сердце у меня разрывается, я ушел, а чернокожая прачка все плакала, и слезы ее капали в огромный чан с кипевшим бельем.

XLI

Во время нашего следующего визита во дворец Сафия незаметно отвела мою госпожу в сторону, сказав, что хотела бы перекинуться с ней словечком наедине.

Признаюсь честно, вначале я даже подумал (а моя госпожа так вообще была уверена в этом!), что причиной столь исключительного внимания было желание Сафии поделиться с Эсмилькан какими-то советами насчет ее уже почти четырехмесячной беременности, поскольку все мысли моей госпожи были только об этом, и ни о чем другом. Но хотя Эсмилькан очень польстило, что любимица гарема удостоила ее подобной чести, как выяснилось, оба мы ошибались. Все-таки эти две женщины были совсем разными.

— Эсмилькан, бой походных барабанов вслед за янычарами позвал в поход и всю армию.

— Да, — кивнула моя госпожа, задумчиво поглаживая свой уже слегка выступающий живот. — Вся кавалерия тоже ушла с ними, даже те полки, что стояли в провинции.

— Думаю, ты скучаешь по своему супругу, — с напускным сочувствием продолжала Сафия, на что Эсмилькан лишь весьма апатично кивнула в ответ. По давней привычке покусывая пухлую нижнюю губу, она ломала себе голову над тем, чем вызвана эта неожиданная вспышка дружелюбия. За последние годы женщины немного разошлись, и сейчас моя госпожа пребывала в растерянности. Что это — свидетельство того, что Сафия жаждет вернуть прежнюю дружбу? И если так, то не следует ли ей — в знак еще большего доверия — откровенно поведать старой подруге, кто на самом деле отец ее еще неродившегося ребенка?

— Нынче они отправились на север, — продолжала Сафия.

— Неужели? — с рассеянным видом откликнулась Эсмилькан, которой не было абсолютно никакого дела до того, куда отправилось войско. Единственное, что ее интересовало — то, что путь его лежал через Константинополь. Армия простояла в столице достаточно долго, чтобы ей успели доставить подарок — одну-единственную едва распустившуюся розу, после чего она проследовала дальше.

— Лично я нахожу это несколько странным.

— Земли что к югу, что к северу по праву принадлежат Аллаху и его правоверным, — пожала плечами Эсмилькан. Видимо, это не казалось ей странным.

— Но ты должна знать, что еще в начале этого года твой отец подписал мирный договор с австрийским императором Максимилианом. Тогда что им делать на севере, коли там только Австрия да еще безлюдные равнины Венгрии, где когда-то сражались обе наши империи? Или султан намеревается разорвать мирный договор? Извини, но мне как-то с трудом в это верится. Тем более что подписание его и так стало свидетельством преступной слабости нынешнего султана. Сулейман никогда бы этого не допустил! Но, поскольку наш султан не Сулейман, я просто не могу поверить, что у него хватит решимости нарушить его.

— Конечно. Австрийцы, как и другие христиане, просто обязаны склонить головы перед зеленым знаменем ислама.

Сафия явно сгорала от желания поговорить о политике, и Эсмилькан, не желая огорчать подругу, изо всех сил старалась поддерживать разговор на должной высоте, но это наивное замечание только вывело ее собеседницу из себя. Сафия нетерпеливо тряхнула головой, и ее бледно-золотистые локоны рассыпались по плечам.

— Да, конечно. Но я сейчас не об этом. Австрия в настоящее время ослаблена, как никогда прежде. Кому вообще могло прийти в голову подписывать мирный договор с обескровленной страной?

— Но какая доблесть в том, чтобы поставить на колени слабого? — наивно удивилась Эсмилькан. — Тогда, выходит, речь идет о ком-то еще.

— Совершенно верно, — с жаром подхватила Сафия. — Но о ком? Если Австрия исключается, тогда кто? С кем еще можно воевать на севере?

На этот вопрос Эсмилькан вряд ли смогла бы ответить. Моментально утратив всякий интерес к разговору, она равнодушным пожатием плеч дала понять, что ее это нисколько не волнует. Сафия между тем продолжала рассуждать вслух о том, что ее так волновало, словно разговаривая сама с собой — похоже, этот вопрос уже несколько дней не давал ей покоя.

— Представь себе, я была совершенно уверена, что он двинется на юг. Йемен может в любой момент взбунтоваться, да и остальная часть Аравии готова последовать его примеру. Даже твой отец, как бы слаб он ни был…

— Но мой отец вовсе не слаб! — возмутилась Эсмилькан. — Не забывай — он султан, Тень Аллаха на земле!

— Прости меня, Эсмилькан, конечно, ты права. Следовательно, он не может рисковать: если в Святых городах или в Медине, например, вспыхнет мятеж, султан правоверных неминуемо потеряет лицо. Ты согласна?

Эсмилькан с самым благочестивым видом кивнула.

— Но Аравия ведь на юге.

— Да что ты? Неужели?

— Естественно, на юге. Если ты помнишь, именно туда мы обращаем лица, когда молимся[27].

— Ах, да, верно. А я и забыла.

— Поэтому-то я и велела Газанферу следовать за армией на расстоянии дня пути. Кстати, ты помнишь моего евнуха Газанфера? Умница, честолюбив необыкновенно и при этом верен мне, как пес.

Все это было сказано нарочито громко — очевидно, чтобы я при всем желании не упустил ни единого слова из этого восторженного панегирика. Из ее слов, однако, следовал неминуемый вывод, что сам я, к сожалению, весьма и весьма далек от идеала. И поэтому сделал бы ей величайшее одолжение, если бы отошел подальше — лучше всего, достаточно далеко, чтобы не слышать ни слова из их разговора. На это я ответил Сафии самой любезной улыбкой, ясно и недвусмысленно дав понять, что не имею ни малейшего намерения исполнить ее желание. Поскольку Эсмилькан, по-видимому, пропустила этот намек мимо ушей, ей и в голову не пришло приказать мне удалиться. Убедившись, что так просто от меня не отделаться, Сафия была вынуждена продолжать разговор, подводя к тому, ради чего она, собственно, его и затеяла.

— И знаешь, о каких еще странных вещах поведал мне Газанфер? По его словам, несколько тысяч бездомных и беженцев, которые еще совсем недавно рылись в помойках на окраинах Константинополя, тоже последовали за янычарами. Они сели вместе с ними на корабли и вышли в Черное море.

— И куда, как ты думаешь, они отправились? — не дождавшись ответа, спросила Сафия. И прежде чем вконец измученная этой беседой Эсмилькан осмелилась сказать, что это ее совершенно не касается, Сафия взялась объяснить, что, напротив, касается, и даже очень.

— Если твоему отцу известно, куда они направились, то он, провожая армию, почему-то ни словом об этом не обмолвился. Газанфер пересказал мне речь, с которой султан напутствовал войска, — от первого до последнего слова. В отличие от своего покойного отца, Сулеймана, твой отец нисколько не интересуется военными делами. Вся его речь состояла сплошь из штампованных фраз чисто религиозного содержания. Иначе говоря, была заранее приготовлена для него муфтием, а султан просто затвердил ее слово в слово. Больше того, он отказался встать во главе армии! Даже на смертном одре Сулейман ни за что бы так не поступил! Да он в гробу перевернулся бы! Нет, нет, Селим тут ни при чем. Я совершенно уверена, сам он не имеет никакого отношения к этому решению — просто мысли его витают где угодно, только не возле полей сражений. Однако не думаю, что ему понравилось бы, узнай он, что Газанфер или другой евнух, которому я доверяю, слышал его слова. Ты понимаешь, Эсмилькан, куда я клоню? Итак, если во главе армии стоит не твой отец, тогда кто?

— Не волнуйся, Сафия, — ласково ответила моя госпожа. — Армия правоверных не останется без доблестного военачальника. Во главе ее стоит мой супруг, и, Аллах свидетель, среди мусульман нет никого, кто был бы более достоин этой чести, чем он, потому что нет на свете воина опытнее и мудрее его.

— Так ты поняла, к чему я веду! — воскликнула Сафия, на лице ее ясно отразилось: «Ну, наконец-то!» — Но тогда объясни мне другое. Как так случилось, что твой супруг, могучий и славный Великий визирь, ни словом не упомянул об этом на заседании Дивана?

— А ты откуда знаешь об этом, Сафия? — удивилась Эсмилькан.

— Ну, поскольку у меня самой нет ни секунды времени, чтобы пробраться в Око султана, я послала туда Газанфера. Вернее, посылала его постоянно, почти каждый день.

— Похоже, этот Газанфер поспевает всюду, — недовольно заметила Эсмилькан.

— Я же тебе говорила, из него вышел прекрасный евнух!

— И где же ты отыскала такое сокровище?

— Потом как-нибудь расскажу, сейчас некогда. В другой раз, ладно? А теперь ты вот что мне скажи: неужели военный совет был у вас дома? Должны же они были его где-то устроить, верно? А если не во дворце, то где? Возможно, у вас — из соображений безопасности.

Эсмилькан уклончиво ответила, что ничего подобного не помнит.

— Ты же знаешь, у моего супруга постоянно какие-то совещания, — объяснила она. — Одним больше, одним меньше, разве я заметила бы?

— Но на нем обязательно должен был бы присутствовать и Хранитель Султанского Коня, — подсказала Сафия, жадно ловя на лету каждое слово.

Эсмилькан вспыхнула:

— Ах да… Теперь, когда ты об этом упомянула, я, кажется, что-то такое припоминаю…

— Ну, ну, а дальше? — подпрыгивала от нетерпения Сафия. — Стало быть, он встретился с Соколли у вас, в вашем доме.

Заметив смущение Эсмилькан и румянец, окрасивший ее щеки, Сафия старалась изо всех сил подбодрить мою госпожу.

— А кроме него на этом совещании должен был обязательно присутствовать и начальник полка янычар.

«И еще все остальные визири вместе с Капудан-пашой, поскольку в операции должен быть задействован и весь турецкий флот», — добавил я про себя, поскольку прекрасно помнил и это совещание у нас в доме, и все, что было с ним связано. — И еще там был сам муфтий, Шейх ал-Ислам. Он обязан был дать свое благословение, так как эта экспедиция носила несколько необычный характер. И он это сделал, правда, в самом конце. Да и как он мог отказаться: речь шла о том, чтобы вернуть под власть мусульман те самые земли, которые испокон веков им принадлежали и только последние несколько лет попали в руки русских, неверных? Но вслух я, однако, ничего не сказал.

— Да, мне кажется, я помню такое совещание… Правда, довольно смутно, — после дополнительных понуканий и просьб неохотно призналась Эсмилькан. — Только, если честно, не припомню что-то, чтобы речь там шла о войне. Говорили все больше о каких-то каналах, то есть о том, что придется строить каналы, но ведь это все дела достаточно мирные, верно?

— Каналы? — Сафия наморщила лоб. — Насколько я помню, строительство большого канала между Средиземным и Красным морем всегда было любимым проектом Великого визиря. Он все твердил, что благодаря этому правоверные смогут держать в своих руках торговлю и с Индией, и с Китаем, поскольку путь через него будет куда более удобным через Суэц с его мелководьем, где не могут пройти большие суда. Кто в Европе тогда станет торговать с испанцами или португальцами, которым приходится плыть вокруг всей Африки, а на это уходят месяцы, когда мы сможем предложить те же самые товары по гораздо более выгодным ценам?

— Да, мой супруг очень мудрый человек, — улыбнулась Эсмилькан.

— Да, конечно, — отмахнулась Сафия. — Но кто в наши дни — если он, конечно, не окончательно сошел с ума, — решится выйти в Красное море? Это когда в Йемене может в любой момент вспыхнуть мятеж! Все равно что повернуться спиной к пороховой бочке, да еще с зажженным фитилем! Или собственными руками накинуть удавку себе на шею!

Эсмилькан, бедняжка, слабо разбиралась в географии. И, по-видимому, не очень хорошо поняла, о чем говорит Сафия. Но мысль о море, которому кто-то собирается накинуть на шею удавку, до такой степени растрогала ее, что в глазах у нее заблестели слезы.

А пока Эсмилькан живо переживала в душе это несчастье, Сафия, воспользовавшись моментом, продолжала:

— И вот, поскольку армия двинулась на север, а не на юг, можно не сомневаться, что Соколли-паша не намерен силой усмирить дурацкий мятеж, чтобы потом заняться в Египте постройкой своего канала.

Эсмилькан в ответ только беспомощно пожала плечами:

— Мне показалось, что они говорили о каналах…

Честно говоря, я немало подивился тому, насколько близко подозрения Сафии подвели ее к действительному положению дел. Точность, с которой она, вытянув из нас информацию, делала свои выводы, казалась просто пугающей. Но Эсмилькан нисколько не погрешила против истины — основной темой обсуждения действительно были каналы. Лала Мустафа-паша, Второй визирь, имел свои интересы в Сирии и в Египте. Тогда, во время совещания, стараясь убедить всех, что в этой ситуации армия всей своей мощью должна обрушиться на мятежный Йемен, он почти слово в слово повторил те же аргументы, что сейчас привела нам Сафия. Его поддержал муфтий; мысль о том, что священные для каждого правоверного города могут попасть в руки йеменских еретиков, привела его в неописуемый ужас.

Оба говорили горячо и убедительно. Но потом мой господин принес тяжелый, видимо, старинный фолиант — один из тех, над которыми он часто сидел по ночам, когда его мучила бессонница. Книга была на греческом. Одного взгляда, брошенного на книгу, оказалось достаточно, чтобы муфтий поперхнулся. «Безбожный язык!» — укоризненно проворчал он. Но Соколли-паша уперся и заявил, что переведет им несколько абзацев.

— В старину, когда существовала еще империя Александра Великого, один человек по имени Селевкус Никатор[28] предложил построить канал, соединив им две реки, Волгу и Днепр.

— Он еще хуже, чем христианин, — продолжал ворчать муфтий. — Варвар, язычник!

Лала Мустафа-паша, как человек, облеченный властью, был куда осторожнее в своих оценках, и, кроме того, мой господин только что произнес магические, завораживающие слух слова «империя Александра Великого». Но по его лицу было заметно, что и его гложут сомнения.

— Но какая польза была бы от такого канала, тем более что он так далеко? На постройку его уйдут долгие годы, а что потом? Для чего он нам? — поинтересовался он.

— На самом деле не так уж и долго, как вы думаете, — упрямо стоял на своем Соколли-паша. — Если посмотреть карту, то можно заметить, что есть место, где две великие реки так близко подходят друг к другу, что их разделяют каких-нибудь тридцать тысяч шагов. В сущности, это один дневной переход. Да и местность там ровная — ни гор, ни холмов.

— И все равно я не понимаю, что нам проку в этом канале, — упорствовал Мустафа.

Соколли-паша молча развернул на столе карту и ткнул в нее пальцем.

— Река Дон, как вы можете убедиться, впадает в Черное море, на берегу которого стоит и Константинополь. Смотрите, что получается: наши корабли пересекут море, поднимутся вверх по Дону, через канал попадут в Волгу, которая, в свою очередь, впадает…

— В Каспийское море! — ошеломленно ахнул Лала Мустафа.

— И таким образом мы оказываемся в самом сердце…

— Персии!

— Именно так! Вспомните, какое неимоверное количество людей мы теряли каждый год во время походов на Персию. Тогда армия была вынуждена двигаться через гористые местности Курдистана и Армении, где на каждом шагу нас подстерегала опасность. А какой это изнурительный переход, подумать страшно! Мы обычно теряли чуть ли не половину армии. А сколько животных, сколько снаряжения, припасов, пушек мы оставляли по дороге каждый раз, когда нам приходилось воевать с Персией! Аллах свидетель, мы были обескровлены еще до того, как успевали развернуть знамена перед боем. А время? Два месяца — два месяца! — уходило только на то, чтобы добраться туда, а потом вернуться назад! А если снег? Вы только вспомните, что было, когда принимался идти снег?

— Да уж! — вынужден был согласиться, хотя и неохотно, Лала Мустафа. — К тому же, насколько я помню, нам так и не удалось придумать, как переправить тяжелые пушки и артиллерию через горные перевалы.

— А какой славой мы покроем себя вовеки веков, если только удастся заставить этих еретиков персов принять истинное учение Сунны[29]! — с энтузиазмом воскликнул муфтий. Похоже, даже он, с его упрямством, смог наконец оценить стройную логику этого плана.

— И не только их, досточтимый муфтий! Бросив к своим ногам покоренную Персию, мы двинемся дальше. Посмотрите на карту — выход к Волге открывает нам дорогу в самое сердце Азии! К тому же не забывайте, что в таком случае армия будет избавлена от утомительных пеших переходов. Это все равно что переплыть Суэц, даже легче. Надеюсь, теперь у вас больше не осталось сомнений, что осуществление столь грандиозного проекта обогатит нашу землю на многие столетия вперед.

— Если будет на то воля Аллаха! — на всякий случай осторожно добавил муфтий.

— Но для того, чтобы воплотить все это в жизнь, придется подчинить себе Астрахань, — задумчиво пробормотал Лала Мустафа.

— Да, — согласился Соколли-паша. — Но хочу напомнить вам, что это земля сильных, гордых татар, наших братьев по вере, которые к тому же говорят на нашем с вами языке. Десять лет тому назад Астрахань пала к ногам русских варваров. Мертвые остались без отмщения, те, кого взяли в плен, до сих пор в оковах рабства, а наши города кишат беженцами, вынужденными уповать лишь на милосердие добросердечных горожан, но и ему уже приходит конец. Потеряв землю своих отцов, они не в состоянии содержать себя сами. И не могут посылать нам богатые дары, на которые мы были бы вправе рассчитывать, будь Астрахань нашей.

— Да. Клянусь Аллахом, чтобы вернуть себе свою родину, они станут сражаться, как бешеные, — согласился Лала Мустафа. — А пока, в ожидании этого, станут помогать нам строить канал. А потом… потом, сдается мне, вряд ли будут сильно возражать, если мы намекнем, что не худо бы увеличить присылаемую ими дань, особенно если взамен пообещать им, что со временем их богатые и плодородные земли смогут влиться в нашу великую империю.

Согласие было достигнуто. Дальше разговор вертелся в основном вокруг того, сколько славы и богатств принесет осуществление столь грандиозного замысла. Перебирая в памяти их беседу, я молча наблюдал, как Сафия старательно вытягивает из моей госпожи детали, которые та успела уже основательно подзабыть, но не пытался ей помешать. Наконец Эсмилькан, потеряв терпение или попросту устав от настоящего допроса, попыталась сменить тему.

— А где же мой милый маленький племянник Мухаммед, а Сафия?

— О, где-то во дворце. Точно не знаю. Наверное, с кормилицей. Она неплохо управляется с ним.

— А как заживает его щека? Все еще болит? Неужели останется шрам?

— Да. Боюсь, что так.

— Сохрани его Аллах! — сочувственно воскликнула Эсмилькан, и на глаза ее навернулись слезы.

— Ну, моя дорогая, к чему так переживать? Ведь ни ты, ни я, по крайней мере сейчас, ничем не можем ему помочь, — нетерпеливо бросила Сафия. — Зато ты можешь помочь мне выяснить все, что будет в твоих силах, насчет передвижений нашей армии в этом году. Ты просто не представляешь, до какой степени меня бесит, что твой достопочтенный супруг всегда делает из этого тайну!

— Думаю, он просто опасается шпионов.

— Конечно, конечно! В этом нет ни малейших сомнений, только ведь я-то не шпион! Все мои интересы связаны с Оттоманами. Ты же понимаешь, мне нужно думать о будущем моего сына!

— Вот как? А мне почему-то кажется, что твоему сыну было бы куда полезнее, если бы ты уделяла ему больше времени, — осторожно возразила Эсмилькан. Как и все годы, пока длилась их дружба, она по-прежнему испытывала в отношении Сафии нечто вроде благоговейного восторга. Да и неудивительно, с горечью думал я: красивые женщины всегда умеют вскружить голову, и не только мужчинам, но и женщинам тоже. Только евнухи, будучи существами бесполыми, в состоянии не поддаваться их обаянию, да и то, признаться, дается им с некоторым трудом.

— Когда, если будет на то воля Аллаха, мой сын вырастет и станет мужчиной, он сам будет султаном. И тогда ему придется узнать все — и о Диване, и о янычарах, и о войне — и научиться всему, чтобы править страной. Аллах свидетель, я сделаю все, чтобы он не превратился в такого султана, который только и делает, что нежится на подушках в гареме, окруженный толпой своих фавориток, когда его армия идет воевать!

— Ну почему обязательно фавориток? — усмехнулась Эсмилькан. — Пусть нежится с тобой. По-моему, очень неплохая мысль, особенно если приучить его к ней заранее.

— Но как я смогу научить его всему, если сама ничего не знаю об этом?

Эсмилькан молчала, явно не зная, что ответить… Впрочем, может, она и знала ответ, но благоразумно решила оставить его при себе, до поры до времени упрятав куда-нибудь в самый дальний уголок своего сердца, где он был бы в безопасности — в точности, как ребенок в ее чреве.

Мы уже повернулись, чтобы присоединиться к остальным женщинам, как вдруг Сафия случайно перехватила мой взгляд, и я в очередной раз подивился тому, до чего же острый у нее глаз. Словно споткнувшись на месте, она застыла и обратилась ко мне по-итальянски:

— Тебе ведь все известно, не так ли, Веньеро? Ты был там, когда они перенесли к вам в дом совещание Дивана, и ты все слышал. Да уж, можно не сомневаться, что ты не упустил ни слова из их разговора — у тебя не только младенцы на уме, верно?

Я слегка улыбнулся.

— Расскажи мне, — взмолилась она. — Я прошу тебя! Скажи, куда они отправились и зачем?

— Думаю, моя госпожа дала вам верный совет, — по-турецки ответил я. — Было бы куда лучше, если бы вы побольше времени уделяли своему сыну.

XLII

Не прошло и получаса после того, как я отправил в Астрахань верхового гонца с запиской для Великого визиря, в которой говорилось, что его супруге пришел срок разрешиться от бремени, как в дверь постучал другой гонец, явившийся прямиком из армии. Должно быть, они просто разминулись где-то в узких улочках Константинополя, а может, и нет. Вероятно, они даже встретились, на скаку бросив друг другу: «Счастливого пути!»

Однако новости, привезенные гонцом, прибывшим из армии, отличались от тех, которые послал визирю я, как ночь отличается от ясного погожего дня. Вторжение в Астрахань позорно провалилось. И хотя поначалу все шло гладко и можно уже было рассчитывать на победу, но внезапно появившееся войско русских численностью не менее пятнадцати тысяч, подоспевшее на помощь, свалилось, словно гром среди ясного неба, прямо на голову безоружных турок, копавших канал и ни сном ни духом не ведавших об их приближении. Схватка оказалась яростной, но короткой. Турки были разбиты наголову. Похоже, Аллах с самого начала был против этого похода, потому что даже из тех, кому в суматохе боя удалось ускользнуть незамеченным и кто не был схвачен и изрублен в куски, пока пробирался к кораблям, назад на родину вернулось только семьсот человек. Жестокий ураган невероятной силы, неожиданный для этого времени года, разметал и потопил добрую половину турецкого флота.

По словам гонца, Соколли-паша догадывался, что ужасная весть о разгроме турецкой армии опередит его и доберется до Константинополя раньше, поэтому и послал его с письмом, чтобы Эсмилькан не тревожилась понапрасну. Ему очень хотелось бы, чтобы она знала: несмотря ни на что, он, ее супруг, жив и, если будет на то воля Аллаха, очень скоро вернется домой.

Отправив гонца в казармы, я долго медлил, собираясь с духом, прежде чем решился наконец подняться в ее комнату и принести эту печальную весть. Вначале у меня мелькнула мысль, что, может быть, стоит подождать с этим — хотя бы до того момента, как ребенок появится на свет. Но потом я решительно отмел ее в сторону. К этому времени моя госпожа научилась читать у меня по лицу, так что будет лучше, если она узнает обо всем от меня, а не станет тревожиться понапрасну, ломая себе голову, что же могло случиться.

Набравшись храбрости, я выложил ей все без утайки. Жалобный крик сорвался с ее губ, когда я закончил, но, возможно, причиной была боль, а вовсе не мои слова. Впрочем, сказать с уверенностью я не мог.

— Прошу вас, госпожа, не тревожьтесь, — взмолился я. — Все страшное уже позади. Ваш супруг просил передать, что он, слава Аллаху, жив и очень скоро вернется домой.

— Да, но…

Волна боли, еще мучительнее прежней, снова захлестнула ее, помешав Эсмилькан договорить, но я понял ее без слов. Даже сейчас она не могла не тревожиться о судьбе, которая постигла отца ее еще неродившегося ребенка.

— Простите, госпожа, но мне ничего не известно. Я попробую узнать, что возможно, и тут же дам вам знать, если что.

Она ничего не ответила, только благодарно кивнула мне. Из глаз ее брызнули слезы. Поклонившись, я вышел из комнаты.

Домой я вернулся, когда уже совсем стемнело, увы, с пустыми руками. Мне ничего не удалось узнать. О сокрушительном поражении, постигшем нашу армию, не знала еще ни одна живая душа.

— Тяжелые роды, — этими словами приветствовала меня Айва.

Вдоль порога комнаты, где лежала роженица, тянулась тоненькая полоска пороха. Пока меня не было, повитуха рассыпала его возле двери. Я знал этот старинный обычай. Знал я то, что если сейчас переступлю порог, то мне уже не позволят выйти из комнаты родильницы: по поверью, это могло лишить ее сил. Считается, что в таком случае женщина только напрасно мучается от боли, не в силах произвести на свет дитя. Мне это было отлично известно, поэтому я остался за дверью, и только изредка осмеливался приоткрыть ее, чтобы взглянуть на свою госпожу. Внутри было темно, а из-за густых клубов дыма, тянувшихся к потолку от горевших в очаге поленьев ароматного сандалового дерева, смешанных с ладаном и другими благовониями, которые, как издавна считалось, облегчают родовые муки, казалось еще темнее. Воздух в комнате был настолько спертый, что у меня запершило в горле. Честно говоря, мне было непонятно, как там вообще можно дышать, и я внутренне содрогнулся, представив себе лицо моей бедной госпожи — бледную, бескровную маску страданий, залитую потом и слезами. В непроглядной тьме только тускло мерцал инкрустированный золотом переплет огромного Корана, который Айва заранее подвесила к потолку — как раз над тем местом, откуда должен был появиться на свет ребенок. Прищурившись, я с трудом смог разглядеть фигурку своей госпожи, скорчившуюся на родильном стуле, а вокруг нее толпой сгрудились служанки и рабыни, готовые в любую минуту кинуться ей на помощь.

Женщины, раскачиваясь, монотонно нараспев повторяли: «Аллах Акбар!» Эсмилькан в перерывах между мучительными схватками присоединяла свой слабый голос к этому хору. Ледяной пот пополз у меня по спине — этот заунывный напев временами напоминал похоронный плач.

— Дитя идет ягодицами вперед, — шепотом предупредила меня повитуха, — а мне до сих пор так и не удалось его повернуть.

И хотя мои знания касательно того, как устроены женщины, в особенности внутри, были практически равны нулю, все же я вспомнил, что полгода назад здесь, во дворце, умерла родами одна рабыня, ребенок которой тоже шел ягодицами. От этой мысли я едва не лишился чувств. Лоб мой покрылся холодным потом, ноги моментально стали ватными. Но поскольку здесь толку от меня все равно не было, я вернулся к себе в комнату и постарался заняться обычными делами, старательно делая вид, что ничего не произошло.

В конце концов плач и причитания женщин сделали свое дело, выгнав меня из дома. Пробравшись через сад, я вышел за ограду и углубился в узкие темные улочки города. Но эхо их голосов, казалось, преследует меня и здесь, даже когда в поисках прибежища я забрел в пустующую мечеть в самом конце улицы. Медленно тянулись часы. Я метался из угла в угол, молился и плакал (не как мужчина, нет, но сейчас это почему-то нисколько не волновало меня), когда меня вдруг точно молнией поразила мысль о том, насколько же я беспомощен.

Оказалось, что в мечети я был не один. Бесцельно слоняясь из угла в угол, я вскоре наткнулся на какого-то человека — то ли лудильщика, то ли жестянщика, я так и не понял. Закутавшись в одеяла, он вместе со своими двумя маленькими сыновьями, которые уже спали, тоже ждал, когда его жена разрешится от бремени их шестым ребенком. Приглядевшись, он вскоре осмелел настолько, что осмелился окликнуть меня. Мы разговорились, и бедняга принялся успокаивать меня, непринужденно и даже весело рассказывая о том, как дети появляются на свет. Подумаешь, роды, заявил он, самое простое дело!

— Неужели у вашей жены все всегда было легко и гладко? — удивленно осведомился я.

— В самый первый раз не очень, — вынужден был признаться мой собеседник. — Дело дошло до того, что меня даже попросили подняться в комнату родильницы. А когда я вошел, жена обрушилась на меня с проклятиями. О Аллах, как она ругалась! Она поклялась, что разделается со мной — пусть только то, что я посеял в ее чреве, благополучно появится на свет. И… о чудо! Сразу же после этого — слава Аллаху! — раздался громкий крик ребенка! После такого чудовищного оскорбления я мог бы за милую душу и без малейших угрызений совести отвергнуть ее, оставив себе ее приданое, вместо того чтобы вернуть его ее отцу, как велит обычай. Но ради чего, спросил я себя? Ведь она всегда была мне доброй женой, да благословит ее Аллах. Поэтому я выбросил все это из головы, и теперь моя жена исправно рожает каждый год по младенцу. Словно крольчиха, ей Богу!

Я слушал его легкомысленную, добродушную болтовню, испытывая неимоверное желание придушить беднягу. Чего ему вообще вздумалось привязаться ко мне со своими глупыми разговорами, когда мне так хотелось остаться одному? Однако надо отдать ему должное: этот несносный болтун хорошо знал, как убить время. К тому времени, как за ним явилась старшая дочь и сообщила о благополучном появлении на свет еще одного здорового ребенка, мальчика, и он оставил меня в покое, пожелав всяческого счастья, я с некоторым удивлением заметил, что время уже перевалило за полночь.

Но никто не явился передать благую весть мне…

Некоторое время я даже подумывал о том, не вернуться ли домой. Мне вдруг внезапно страшно захотелось сообщить повитухе о той маленькой хитрости, с помощью которой жена бедняги-жестянщика разрешилась от бремени своим первым ребенком. Но очень скоро, поостыв немного, я прогнал ее прочь, решив, что это полное безумие. Во-первых, Айва в своем деле собаку съела — лучшей повивальной бабки во всем Константинополе не сыскать ни за какие деньги. И если в такой ситуации можно было что-то сделать, то она наверняка это сделала. Во-вторых, во всем городе невозможно было найти мужчину, которого бы допустили в комнату роженицы. Но даже если Соколли-паша уже вернулся, то на что он им? Ведь и я сам, и Эсмилькан, а может, уже и повитуха хорошо знали: к тому, что произошло с моей госпожой, его семя не имело ровно никакого отношения. А жив ли Ферхад или же его бренное тело гниет где-нибудь под Астраханью среди тысяч таких же несчастных, известно одному лишь Аллаху. Скорее всего, он мертв, подумал я, И мое услужливое воображение тотчас подсунуло мне картинку: как его душа, угодив прямехонько в рай, соскучилась без своей возлюбленной. И вот теперь, благодаря посеянному в ней семени, пытается сделать все, чтобы она присоединилась к нему. Говорят, погибшие славной смертью на поле боя попадают прямо в рай, несмотря на все свои грехи. А вместе с ними и женщины, умершие во время родов, когда пытались произвести на свет новое поколение правоверных.

Одна мысль об этом погрузила меня в такую печаль, что из груди моей вырвался стон, гулким эхом отразившийся от стен пустой мечети. «А как же я?» — промелькнуло у меня в голове. Увы, о том, чтобы отправиться в рай вместе с моей обожаемой госпожой, нечего было и мечтать. Кто я — ни мужчина, ни женщина! Официально я не имею никакого отношения к ребенку, который сейчас в муках пытается появиться на свет. Впрочем, неофициально тоже, добавил я про себя. То, о чем я думаю, просто смешно. И я смеялся бы, только сейчас мне хотелось плакать.

Но, сидя в тишине в огромной, пустой мечети, я вдруг вспомнил ту ночь несколько недель назад, когда мы с Эсмилькан, уютно устроившись у огня, играли в шахматы. Тогда я, набравшись смелости, напомнил ей о том, как мы точно так же сидели с ней за шахматами — в тот день, наверное, и зародилось ее чувство к Ферхаду. Я упомянул об этом обиняком. Да иначе и нельзя было: мы были не одни. Ее молчание заставило меня предположить, что она, возможно, просто не поняла, на что я намекаю.

Но потом на губах моей госпожи промелькнула легкая улыбка.

— Ты знаешь, Абдулла, — бросила она, по моему примеру из осторожности не называя имени, — когда я увидела его, первой моей мыслью было: до чего же он похож на тебя.

— Если бы я был мужчиной?

— Да.

И Эсмилькан сделала ход — очень ловкий, надо признаться, — который я умудрился проморгать. Но прежде, чем я успел разразиться проклятиями в адрес собственной рассеянности, а она сама — высмеять мою оплошность, лицо ее вдруг изменилось.

— О, Абдулла, он шевелится! — ахнула она, схватившись за живот. — Ребенок шевелится! Ну-ка, потрогай! Чувствуешь? А вот опять! По вечерам он всегда такой подвижный! Да ну же, Абдулла, хватит стесняться! Мне так хочется, чтобы ты тоже почувствовал его!

Позволив уговорить себя, я обошел стол, и Эсмилькан, взяв мою руку, положила ее себе на живот, похожий на опару с поднимающимся тестом. Мне пришлось опуститься на колени, и лицо мое внезапно оказалось совсем рядом с ее собственным. Я вспомнил, как смотрел на изящную розовую округлость ее щеки, невольно изумляясь про себя тому, что чувствую в ней больше жизни, чем под ладонью, которая по-прежнему лежала на ее животе. А она… она так откровенно наслаждалась этим биением новой жизни у себя под сердцем, что вся пылала. Но даже стоя перед ней на коленях в ожидании следующего движения ребенка, я не мог избавиться от омерзительного ощущения: мне казалось, что под этой бархатистой, словно едва созревший персик, поверхностью проглядывают обнажившиеся кости. Мое чересчур буйное воображение вновь сыграло со мной злую шутку, позволив мне на мгновение заглянуть в будущее, увидеть, во что превратится моя цветущая полная жизни госпожа, когда будет гнить в могиле.

С тех пор меня постоянно преследовали недобрые предчувствия, которые я тщетно — возможно, просто будучи не в силах вынести этой мысли, — старался задавить.

Настоящая, бессмертная Эсмилькан, решил я, занимает середину: она — не то цветущее, юное, исполненное жизненной силы тело, приковавшее к себе молодые глаза Ферхада, и не то безликое существо, чей размытый силуэт едва проступал сквозь строки брачного контракта Соколли-паши. Сущность Эсмилькан была совсем иной, и описать ее было труднее, чем природу отражения в зеркале. Я внезапно вспомнил тот первый вечер, когда увидел свою госпожу, одетую в наряд невесты, и то тайное, необъяснимое чувство, связавшее нас на дороге в Кутахию, которое и заставило меня как бы случайно упомянуть, что мы с ней муж и жена. Ну, а я… Кто я на самом деле? Ни мужчина, ни женщина — существо двуполое, соединившее в себе черты и того и другого, я, как никто другой на свете, был расположен к тому, чтобы влюбиться в отражение своей госпожи, в тот отблеск, что она бросала в вечность, — ни живое, ни мертвое, просто иное. Я продолжал свято верить в то, что когда любовь соединяет два человеческих существа, не важно, какого они пола, или Бога и человека, то это и есть истинная, настоящая любовь. И если это так и я прав, то тогда в определенном смысле я имею право считать себя отцом этого еще неродившегося ребенка, причем с куда большим основанием, чем те двое мужчин, которые сейчас далеко от нее, на войне, сражаются и убивают… И ни один из них ни за какие сокровища в мире не отказался бы от этого ради того, чтобы тихим зимним вечером сидеть рядом с ней, ощущая под своей ладонью первые движения ребенка и глядя на свое отражение в вечности.

Если так, то я первый, кто виноват в тех жестоких муках, что рвут в этот момент на части тело моей госпожи. Речь сейчас шла не о той безумной, слепой мести, что заставляет мужей убивать евнухов, а вслед за ними и неверных жен, когда их преступление выплывает на свет. Что, если все дело в том, что тот странный Бог Аллах, чью волю я, возможно, понял и истолковал превратно, решил самолично покарать смертный грех прелюбодеяния, оставшийся тайной для глаз простых смертных? Тогда Его отмщение настигнет и меня. Я знал это — знал это так же хорошо, как и то, что не смогу жить без Эсмилькан, просто не захочу остаться один, если ее образ канет в вечность. И если Соколли-паша не убьет меня собственной рукой, тогда я сам свершу над собой казнь, решил я, бродя по опустевшей мечети.

Когда утренний крик муэдзина с верхушки минарета призвал правоверных к молитве и мое уединение было нарушено толпами мужчин, наводнивших мечеть, я тоже молился вместе с ними, но в душе моей уже не осталось прежней веры. Аллах перестал быть Богом — теперь он стал для меня вздорным господином, к которому я уже не чувствовал прежнего доверия. После молитвы я вернулся домой.

Там я узнал, что пока меня не было, ребенок перевернулся и двинулся наконец к свету по предназначенному ему самой природой пути.

— Слава Аллаху, — с облегчением выдохнул я.

В ответ Айва только устало покачала головой. В глазах ее стояла печаль. Увы, в этой суматохе у нее не осталось времени, чтобы прибегнуть к своему обычному лекарству, и реальность, обрушившаяся ей на плечи, измучила ее куда сильнее, чем долгие часы бодрствования у постели моей госпожи.

— Да, конечно. Но теперь твоя госпожа слишком измучена, и у нее даже не осталось сил, чтобы тужиться. Боль накатывает на нее волна за волной, каждый раз унося с собой частичку ее, как отлив уносит песок, постепенно размывая берег. Даже не знаю, хватит ли у нее сил. Это известно одному лишь Аллаху.

То, что я узнал, заставило меня вновь сбежать из дома и искать убежища на улицах Константинополя. А причина, которую я придумал, чтобы оправдать свой уход, о якобы срочной необходимости выяснить хоть что-нибудь о возвращении армии, стала только предлогом, поскольку от всех моих расспросов не было абсолютно никакого толку. Только уже под вечер по узким улочкам Константинополя стали понемногу расползаться слухи. Пока это была лишь обычная болтовня, в которой, однако, крылась немалая толика правды. Говорили о страшном несчастье, постигшем армию. Несколько уцелевших судов были замечены вблизи Пера, но они оказались слишком потрепаны штормом, чтобы отважиться сделать попытку приблизиться к берегу, когда уже начало смеркаться.

— Соколли-паша после такого позора не осмелится показаться в городе, — вещал какой-то человек. — Вот попомните мои слова, султан ему этого не простит. За такое дело он запросто слетит со своего поста!

Итак, не услышав ничего обнадеживающего, я был вынужден вернуться домой. Весь дом словно вымер. Даже у дверей родильной комнаты не было ни души.

— Все бесполезно, — горестно покачала головой Айва. — Мы уже ничем не можем ей помочь. Она так слаба, что даже не может сидеть на родильном стуле. Аллах свидетель, боюсь, у меня нет другого выхода — я могу только разрезать живот и извлечь ребенка!

Я похолодел. Разрезать роженице живот, чтобы извлечь ребенка означало неминуемую смерть матери.

— Клянусь, если ты это сделаешь, я возьму нож и всажу его себе в сердце еще до того, как на нем остынет кровь моей госпожи! — вскричал я.

Не сказав ни слова, я отшвырнул старуху в сторону, осыпав ее страшными проклятиями. Одним прыжком я влетел в комнату, не заметив, что рассыпанный возле порога порох разлетелся в стороны — теперь кто угодно мог смело войти или выйти из комнаты, да и какой теперь в нем прок, если моя госпожа, возможно, уже мертва? Для чего он теперь — разве что забить его в пушку да выстрелить, убив при этом несколько ни в чем не повинных людей, чтобы их души сопровождали Эсмилькан в рай? Я грубо растолкал сбившихся в кучку измученных женщин, чье монотонное причитание «Аллах Акбар» уже превратилось в беззвучный хрип. Забыв о роженице, они утирали свои вспотевшие лица. Наклонившись, я поднял Эсмилькан на руки — бедняжка бессильно распростерлась на ковре, словно груда тряпья. Казалось, жизнь уже покинула ее, но стоило мне взять ее на руки, как судорога боли, прокатившись по всему ее телу, исказила обескровленное, похожее на маску смерти лицо.

— Абдул… — прохрипела она.

Ее искусанные в кровь губы были белыми, и подсохшая, растрескавшаяся корка покрывала их, словно уродливый мозаичный узор. Осунувшееся от страданий лицо стало почти прозрачным, кожа так натянулась, что у меня защемило сердце — до такой степени она сейчас напоминала скелет, привидевшийся мне за несколько недель до этого. В ужасе отогнав страшную мысль прочь, я принялся лихорадочно искать едва мерцавшую в ней искорку жизни. Перехватив поудобнее ее обмякшее тело, я присел на корточки, стиснул локтями располневшую талию Эсмилькан и обвил ее ноги своими. Еще одна судорога боли пробежала по ее телу, и я почувствовал, как содрогнулся вместе с ней.

— Тужьтесь, госпожа! — скомандовал я.

— Не могу…

— Вы должны!

— Больно!

— Вы должны тужиться. Если вы не сделаете этого, то умрете!

— Уже умерла…

— Слава Аллаху, пока еще нет. Думайте о ребенке, — прошипел я ей на ухо, от души надеясь на то, что окружавшие нас женщины слишком устали, чтобы подслушивать. Но, конечно, они слушали. — Вспомните о том, как он был зачат. Вспомните Камень Руми, на котором вы сидели в Конье, и о благословении, которое послал вам Всевышний. Вспомните о том, как в ту ночь пел соловей…

— У-ух… — крякнула она, словно отказываясь меня слышать.

Я вдруг почувствовал, как новая боль зарождается в ее теле, и покрепче сжал ее тело руками, как будто надеялся, что, оставив Эсмилькан, она перекинется на меня.

— Эсмилькан! — крикнул я. — Тужься же! Тужься!

— Да будет воля Аллаха…

— Эсмилькан, я не позволю тебе умереть, слышишь? Если ты умрешь, я умру вместе с тобой. Клянусь всем, что для меня свято. Я не стану жить без тебя. Я люблю тебя, Эсмилькан. Люблю больше жизни. Не убивай меня!

Мне казалось, она чувствует, как мои горячие слезы текут по ее шее туда, где кожа ее, покрытая потом, уже стала холодной, словно у покойницы.

— Абд… — начала она. Но тут, осекшись, вдруг собрала все свои силы и стала тужиться.

— Вот так, хорошо! — обрадованно воскликнул я. — А сейчас еще раз. Сильнее!

— Нет… — слабо пробормотала Эсмилькан. Но она тужилась — тужилась, словно черпая силу в моих руках, пока они вдруг не стали мягкими, как мятное желе.

— Еще раз!

Эсмилькан покорно натужилась, и вдруг я услышал странный звук, похожий на журчание льющейся воды. Туфли мои внезапно промокли насквозь, будто под проливным дождем. А после этого какой-то крохотный бело-красный комочек выскользнул наружу и упал в подставленные руки Айвы.

Толпившиеся вокруг нас женщины молча разинули рты, словно стали свидетелями небывалого чуда. Однако их удивление длилось не больше секунды. Будто по команде мгновенно захлопнув их, они молча засуетились вокруг нас. Чудо это было или нет, но строгие правила этикета повелевали им молчать, чтобы ни происходило вокруг.

— Что… Что?… — нашла в себе силы спросить Эсмилькан, когда Айва на одно короткое мгновение приподняла и показала ей ребенка — только для нее, бедняжки, этот миг, верно, показался вечностью. По лицу госпожи было заметно, что в ней происходит внутренняя борьба. Или это только мне показалось?

Айва растерянно моргнула, как будто отгоняя прочь непрошеную мысль, а потом со слабой улыбкой повернулась к Эсмилькан:

— Я хочу перерезать пуповину, госпожа. У вас девочка, красивая и здоровенькая, да защитит ее Аллах! Ну вот, с пуповиной все.

— Не помню… — смущенно пробормотала Эсмилькан. Но вдруг глаза ее закатились, и она упала нам на руки, провалившись в глубокий обморок.

Тело ее внезапно стало мягким и словно бы бескостным, как у тряпичной куклы, — словно вместе с ребенком, которого она вытолкнула из себя, вытекла и ее собственная жизнь. Живот уродливо провалился, ребра выступили, как у скелета, так что сейчас она едва напоминала живое существо. Только груди, точно тугие бутоны, горделиво торчали вверх. Я бережно уложил Эсмилькан на постель, постаравшись устроить ее поудобнее. Потом, стыдливо пряча глаза, поцеловал сомкнутые веки, почувствовав губами мокрые от слез ресницы. После чего склонил голову на грудь и дал, наконец, волю своим слезам, слушая неумолчный детский крик, каким кричит здоровый младенец, требуя, чтобы ему дали грудь.

— Может, пойти сказать господину?

Я вздрогнул. Этот вопрос заставил меня очнуться. Рядом со мной стоял один из младших евнухов. После того как я ненароком рассыпал порох, все входили и выходили, не обращая внимания на запрет, и сейчас комната была полна народу. Я растерянно заморгал, силясь сообразить, кого он имел в виду, говоря «господин».

— Соколли-паша, — подсказал он, заметив мою растерянность. — Слава Аллаху, он вернулся. Прошло уже около часа, как наш господин приехал домой. Так сказать ему?

— Нет, нет, не надо. Я сам пойду, — отказался я, велев принести мне воды, чтобы смыть с лица слезы.

— Моя госпожа велела передать вам, господин, что лицо ее почернело от горя. Но на все воля Аллаха. — Я молча стоял и смотрел на высокого мужчину, чья борода, казалось, совсем побелела с тех пор, как я видел его в последний раз. Похоже, за последний месяц-два он ни разу так и не удосужился покрасить ее.

Не проронив ни слова, он сверлил меня взглядом, словно пытаясь прочесть между строк что-то еще, кроме общепринятого у мусульман оборота, которым обычно хотят сказать, что на свет появился не долгожданный наследник, а всего лишь девочка. Потом лицо его озарилось улыбкой.

— Тот, кто позволяет темным теням омрачить свое лицо, когда у него рождается девочка, или считает рождение дочери позором для себя — разве не говорится в Коране, что такой человек совершает большую ошибку?

— Тогда могу я поздравить вас, господин?

— Поздравить?! — С губ Соколли-паши сорвался сухой, лающий смешок, от которого по спине у меня побежали мурашки, настолько страшен был этот звук. — Поздравить, говоришь? Мы потеряли Астрахань, а ты хочешь поздравить меня?

— Но, господин, я всего лишь хотел сказать…

— Знаю, Абдулла. Не надо.

В комнате повисла тягостная тишина. А Соколли-паша не сделал ничего, чтобы разорвать ее. Напротив, он точно боялся нарушить ее, как мать боится качнуть скрипящую колыбель, когда ее заболевший ребенок только задремал.

— Молодые люди валились на землю, словно колосья пшеницы под серпом, — заговорил он наконец, будто разговаривая сам с собой. — Тысячи и тысячи их пали в тот день… Может быть, завтра утром я уже не буду визирем, ты должен понимать это, Абдулла. Тогда мне придется дать согласие на развод с твоей госпожой, согласиться на то, чтобы больше никогда не видеть ни ее, ни ребенка… И все благодаря Лала Мустафе, да покарает всемогущий Аллах его черную душу! Да, да, все случилось из-за того, что он соблазнился должностью Великого визиря! Он отдал бы все, лишь бы стать им! Мерзавец подкапывался под меня еще со времени мятежа Баязеда! Это его рук дело. Этот смазливый красавчик, сын Сулеймана, никогда бы не решился восстать против отца, если бы не Лала Мустафа! Это он вечно совал нос не в свое дело, это через его руки шла переписка между Константинополем и провинцией, губернатором которой стал Баязед. Да, мальчишка был красив и пользовался безумной популярностью среди простого народа, но он всегда оставался покорным сыном — не из тех, кто способен поднять меч на родного отца. Но Лала Мустафа и мать Баязеда, эта русская…

Соколли-паша внезапно осекся и замолчал, будто испугавшись, что может сболтнуть лишнее. Потом на лице его снова появилась улыбка.

— Не думай, что я не знаю, что такое сплетни, которые в таком ходу среди рабов, — хмыкнул он. — Я ведь и сам раб, а некогда был ничтожнейшим из всех, кто копошится на ступеньках дворца. Сплетни могут погубить меня в глазах Селима, лишить меня его милостей куда вернее, чем пьяная ярость этого ублюдка. Поэтому ты оказал бы мне огромную услугу, Абдулла, пустив слушок о том, что виновником нашего поражения под Астраханью является не кто иной, как Лала Мустафа собственной персоной — пусть его имя повторяют на всех углах, ты меня понял? И хотя он с пеной у рта станет утверждать, что выше этого, но я-то знаю, что он решился на предательство лишь по одной-единственной причине: мерзавец хорошо знал, что идею похода я вынашивал много лет. И с той минуты, как армия двинулась в путь, он сделал все, чтобы погубить нас. День и ночь он, словно летучая мышь, сновал между солдатами, нашептывая им в уши:

«Зачем нам эти земли в России, ради которых мы должны сражаться и проливать свою кровь? — твердил он им. — Зимой ночи здесь длинные, а дни короткие, а летом все наоборот. Ради того, чтобы соблюсти завещанные нам Аллахом законы и возносить ему положенные молитвы как обычно, на восходе и перед закатом солнца, нам придется забыть о сне. А во время месяцев строгого поста, когда есть и пить можно только лишь по ночам, мы погибнем от голода, ибо эти долгие дни воздержания попросту прикончат всех нас. Земли, куда мы держим путь, созданы Аллахом лишь для язычников, потому что нельзя оставаться мусульманином где-то в забытой Богом России».

Каким-то образом ему удалось убедить в этом и муфтия, которого он тоже перетянул на свою сторону. К тому времени, как мы подошли к Астрахани, ни у кого из моих людей уже не оставалось ни малейшего желания ни драться, ни даже защищать себя. Аллах против нас, рассуждали они, так что толку в их оружии? Даже сам Селим-Пьянчужка, хорошенько подумав, отказался идти с ними в это Богом проклятое место. И от этого они чувствовали себя еще более несчастными. И вот канал навсегда потерян для нас, а ведь это был наш единственный шанс разрубить мертвый узел между Персией и нашей великой державой. И теперь нам суждено сражаться друг с другом до тех пор, пока силы наши не иссякнут и мы не станем легкой добычей для тех же русских. Попомни мои слова, настанет день… И, зная все это, ты все еще хочешь поздравить меня?!

Тяжело вздохнув, Соколли-паша покачал головой. В комнате опять повисла вязкая тишина. Но потом он вспомнил о моем присутствии и о той вести, что я принес ему.

— Но смею ли я, ничтожный, роптать? — спросил он, изо всех сил стараясь сдержать желчную иронию, сквозившую в каждом слове, но она тем не менее просачивалась наружу, как вода сквозь песок. — Ведь нынче ночью я наконец стал отцом. Мой милый Абдулла, передай моей жене нежный привет. Я непременно поднимусь и взгляну на ребенка, как только ты сочтешь, что это возможно. А пока… подойди сюда. Смотри, вот первый подарок для моей дочки.

С этими словами Соколли-паша вложил в мою ладонь деревянную фигурку — гладко отшлифованную и ярко-раскрашенную, что выдавало ее иноземное происхождение. У мусульман такое не принято. Верхняя часть фигурки вдруг съехала в сторону, открыв моему взгляду еще одну, такую же, но поменьше, скрывавшуюся внутри нее, а внутри нее еще одну, и так дальше — семь крохотных деревянных куколок, уютно устроившихся одна в утробе другой. С трудом заставив себя оторваться от изумительного зрелища, я поднял голову и улыбнулся своему господину, не скрывая восхищения. Подумать только, подарок для дочери! Кто бы мог подумать, что Великий визирь способен на подобную нежность!

Улыбка, которой он ответил на мой удивленный взгляд, была достаточно честной. Однако в его глазах вдруг мелькнуло нечто такое, чего я так и не смог понять, сколько ни старался.

— Ты решил, что это я сам сделал? Нет, — извиняющимся тоном пробормотал он. — Неужели ты думаешь, у меня было время заниматься такими пустяками, когда моя армия разваливалась у меня на глазах? А теперь, Абдулла, ступай и купи все, что нужно для праздничного пира, который мы устроим через десять дней. Сласти для гостей и обязательно что-нибудь в подарок матери и дочери от ее… (он неловко откашлялся — намеренно?) от ее отца. Все, что тебе понравится. Я не знаю… Что-нибудь на свой вкус.

Я стоял и молча смотрел на маленьких деревянных куколок у себя в руке, не отваживаясь встретиться с ним взглядом. Мне хотелось задать ему вопрос… однако язык отказывался мне повиноваться. Но Соколли-паша сам обо всем догадался.

— Это от Хранителя Королевского Коня. Замечательный молодой человек! Он со своим полком свалился русским точно снег на голову, вырезал их всех до единого, а потом, естественно, полюбопытствовал, что у них в седельных сумках. Это, сказал он, его часть трофеев. И добавил, что будет крайне признателен, если я передам их своему ребенку вместе с его наилучшими пожеланиями.

После чего глаза его вонзились в меня, точно стальные буравчики, так что я счел за благо как можно скорее откланяться.

Еще толком не придя в себя, я бегом помчался в гарем, где увидел свою госпожу. Прижав к груди дочь, она спала сладким сном. Стараясь не дышать, я поставил деревянных куколок рядом с ними так, чтобы они первым делом увидели их, когда откроют глаза. Потом тихонько устроился на другом диване и молча любовался, как они спят. Прижавшиеся друг к другу мать и дочь на удивление были похожи на деревянные куколки, стоящие у их изголовья — еще один беглый отблеск вечности, позлащенный лучами солнца. Потому что хотя лица обеих и носили еще отпечаток усталости, а темные волосы прилипли колечками к влажному от пота лбу, но аура умиротворения, окружавшая их, чувствовалась даже на расстоянии. Они казались утомленными ангелами, решившими немного передохнуть от земных дел.

Непонятное, до сих пор не изведанное чувство вдруг всколыхнулось в моей груди. «Подумать только, — пронеслось у меня в голове, — что из всех людей, которых когда-нибудь суждено узнать этому еще несмышленому ребенку, я один могу вот сидеть и смотреть, как они спят!»

Хвала Аллаху, Повелителю Вселенной!

Сострадательному, Милосердному!

Слова Суры сами собой слетели с моих губ. И, сам того не сознавая, я возблагодарил Всевышнего — как бы его ни называли — за все, что послала мне судьба.

Примечания

1

Йелек — похожее на жилет или безрукавку одеяние восточных женщин, с доходящими до середины бедра полами, обильно вышитое шелком и золотом. Застегивалось на пуговицы. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Диван — государственный совет в Турции.

3

Кеч — небольшое двухмачтовое судно.

4

Селадон — разновидность китайского фарфора цвета морской воды или серовато-зеленого цвета.

5

Фета — сыр из козьего молока.

6

Пессарии — свечи с особой пропиткой; употреблялись в качестве противозачаточного средства.

7

Куруш (или пиастр) — денежная единица Оттоманской империи (с 1341 по 1922 г.). 1 турецкий фунт равен 100 курушам.

8

Долма — род голубцов, фарш из баранины с рисом, завернутый в виноградные листья.

9

Машалла (Mashallah) — благочестивая формула-заклинание, призывающая Аллаха и отгоняющая бесов.

10

Сумах — колючее растение-паразит.

11

У мусульман в дни месячных женщина считается «нечистой».

12

Каик — небольшая шлюпка.

13

Рамадан — пост у мусульман.

14

Данте Алигьери «Божественная комедия». Перевод М. Лозинского.

15

Омар Хайям. Перевод О. Румера.

16

Блистательная, или Высокая, Порта — одно из названий султанской Турции.

17

Фальконет — легкая пушка в XVI–XVII вв.

18

Хиджра — мусульманское летосчисление, счет ведется с момента бегства Пророка Мухаммеда из Мекки в Медину.

19

Спаги — вместе с янычарами представляли собой основу турецкой армии. Спаги назывались тяжеловооруженные конники, получившие феодальные владения по европейской границе Оттоманской империи. Были хорошо обучены рубке и верховой езде, а также технике сражения один на один. Позже из них сложилась особая военная каста, сравнимая разве что со средневековым рыцарством. Позже — части легкой кавалерии во французских колониальных войсках в 1831–1962 гг.

20

Уд — нечто вроде лютни.

21

Манучихри (1000–1040) — прославленный персидский поэт, придворный панегирист Газевидов (XI в.).

22

Серай — дворец султана

23

Кватран Табризи (1009–1072) — знаменитый азербайджанский поэт, жил и умер в окрестностях Табриза.

24

Суфий — последователь суфизма, мистико-аскетического направления в исламе.

25

Шом — средневековый музыкальный инструмент типа гобоя.

26

Селамлик — в мусульманском доме мужская часть его, в то время как гарем, или гаремлик, — женская. Женская половина от мужской обычно отделялась мабейном, помещением, которое занимал хозяин дома, в том случае, если это не дом, а дворец.

27

Так у автора. Правильно — на восток.

28

Seleucus Nicanor (правильнее Nicator) — Селевк I Никатор (ок. 356–281 до н. э.) — полководец Александра Македонского, основатель государства Селевкидов.

29

Сунна — свод догм ислама.

Content

Чемберлен Энн София и тайны гарема

Энн Чемберлен София и тайны гарема

ЧАСТЬ I Абдулла I

II

III

IV

ЧАСТЬ II Сафия V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Часть III Абдулла XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

Примечания