Херасков Михаил Матвеевич

Собрание сочинений

Поэзия

МИХАЙЛО ХЕРАСКОВЪ

РОССIЯДА,

ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭМА. [1]

ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРЕДИСЛОВIЕ

Россiйское государство въ самыя отдаленныя времена, которыя намъ древнiе Историки извѣстными учинили, было сильно, сосѣдамъ страшно, многими народами уважаемо; оно ни единой Европейской державѣ славою, силою, изобилiемъ и побѣдами, по тогдашнему государствъ состоянiю, не уступало; а пространствомъ своимъ всѣ прочiя как и нынѣ, превосходило. Но послѣ великаго Князя Владимира разторженiе Россiи на разныя доли, удѣльныя княжества, междоусобiя, неустройства и властолюбiе размножившихся Князей, время от времяни силы ея истощать начинали; а наконецъ бѣдственному игу хищныхъ Ордъ поработили. Съ того времяни угасла прежняя Россiйская слава, и въ цѣломъ мiрѣ едва извѣстною учинилась; она подъ своими развалинами въ забвенiи близъ трехъ вѣковъ лежала. Сiе жалостное и позорное состоянiе, въ которое Россiю набѣги Татаръ и самовластiе ихъ погрузило; отторженiе многихъ княжествъ, прочими сосѣдами у ней похищенныхъ; неспокойство внутреннихъ ея мятежниковъ, вовсе изнуряющихъ свое отечество; сiе состоянiе къ совершенному паденiю ее наклонило. Зло сiе простерлось до времянъ Царя IОАННА ВАСИЛЬЕВИЧА Перваго, вдругъ возбудившаго Россiю, уготовавшаго оную къ самодержавному правленiю, смѣло и бодро свергшаго иго Царей Ордынскихъ, и возставившаго спокойство въ нѣдрахъ своего государства. Но царство Казанское при немъ еще не было разрушено; Новогородцы еще не вовсе укрощенны были; сосѣдственныя державы должнаго уважения к Россiи еще не ощутили. Сiя великая перемѣна, въ какую сiе государство перешло изъ слабости въ силу, изъ уничиженiя въ славу, изъ порабощенiя въ господство; сiя важная и крутая перемѣна произошла при внукѣ Царском IОАННѢ ВАСИЛЬЕВИЧѢ Второмъ, который есть Герой сiя Поэмы.

И такъ не должно ли царствование IОАННА ВАСИЛЬЕВИЧА Втораго поставлять среднею чертою, до которой Россiя, бѣдственнаго состоянiя достигнувъ, паки начала оживотворяться, возрастать и возвращать прежнюю славу, близъ трехъ вѣковъ ею утраченную? Когда вообразимъ въ мысляхъ нашихъ государство, совсѣмъ разстроенное, отъ сосѣдственныхъ державъ угнетенное, внутренними безпокойствами раздираемое, несогласiемъ многоначальства волнуемое, иновѣрцами порабощенное, собственными вельможами разхищаемое; когда все сiе вообразимъ, и представимъ себѣ младаго Государя, самодержавную власть прiемлющаго, сильныхъ и страшныхъ непрiятелей державы своей попирающаго, многоначальство обуздывающаго, мятежниковъ и въ нѣдрахъ отечества усмирившаго, отторженные соседами грады возвращающаго, и цѣлыя государства своему скипетру присовокупившаго; несогласiе и гордость бояръ укротившаго, благоразумные законы подающаго, воинство въ лучшiй порядокъ приводящаго: не почувствуемъ ли уваженiя толь великаго духа къ Государю? Таковъ былъ Царь IОАННЪ ВАСИЛЬЕВИЧЬ!

Иностранные писатели, сложившiе нелѣпыя басни о его суровости, при всемъ томъ по многимъ знаменитымъ его дѣламъ великимъ мужемъ нарицаютъ. Самъ ПЕТРЪ ВЕЛИКIЙ за честь поставлялъ въ мудрыхъ предпрiятiяхъ сему Государю послѣдовать. Исторiя затмѣваетъ сiянiе его славы нѣкоторыми ужасными повѣствованiями, до пылкаго нрава его относящимися: вѣрить ли толь несвойственнымъ великому духу повѣствованiямъ, оставляю Историкамъ на размышленiе. Впрочемъ безмѣрныя Царскiя строгости, по которымъ онъ Грознымъ поименованъ, ни до намѣренiя моего, ни до времяни, содержащемъ въ себѣ цѣлый кругъ моего сочиненiя, вовсе не касаются.

Воспѣвая разрушение Казанскаго царства, со властiю державцевъ Ордынскихъ, я имѣлъ въ виду успокоенiе, славу и благосостоянiе всего Россiйскаго государства; знаменитые подвиги не только одного Государя, но всего Россiйскаго воинства; и возвращенное благоденствiе: по чему сiе творенiе и Россiядою названо. Представляю младаго Монарха, лаврами учѣнчаннаго; сего Монарха, о которомъ и Г. Ломоносовъ въ краткой Россiйской Лѣтописи утверждаетъ, что сей Царь уже по смерти первой своей супруги Грознымъ учинился, и что неустройства Бояръ, на подобiе крутой бури, нравы его возмутили; чему должно было приключиться гораздо послѣ взятiя Казани. Прославляю совокупно съ Царемъ вѣрность и любовь къ отечеству служившихъ ему Князей, вельможей и всего Россiйскаго воинства. Важно ли сiе приключенiе въ Россiйской исторiи? Истинные сыны отечества, обозрѣвъ умомъ бѣдственное тогдашнее Россiи состоянiе, сами почувствовать могутъ, достойно ли оно Епопеи; а моя Поэма сiе оправдать обязана.

Издавая въ свѣтъ сей осьмилѣтнiй мой труд, нынѣ въ третiй разъ исправленный и во многихъ мѣстахъ дополненный, чувствую несовершенствы и недостатки онаго, въ сравненiи съ другими эпическими Поэмами. Слабо сiе сочиненiе, но оно есть первое на нашемъ языкѣ; а сiе самое и заслуживаетъ нѣкоторое извиненiе Писателю.

Повѣствовательное сiе творенiе разположилъ я на Исторической истиннѣ, сколько могъ сыскать печатныхъ и письменныхъ извѣстiй, къ моему намѣренiю принадлежащихъ; присовокупилъ къ тому небольшiе анекдоты, доставленные мнѣ изъ Казани бывшимъ начальникомъ Университетскихъ Гимназiй въ 1770 году. Но да памятуютъ мои Читатели, что какъ въ Эпической Поэмѣ вѣрности исторической, такъ в дѣеписанiяхъ Поэмы искать не должно. Многое отметалъ я, переносилъ изъ одного времяни въ другое, изобрѣталъ, украшалъ, творилъ и созидалъ. Успѣлъ ли я въ предпрiятiи моемъ, о томъ не мнѣ судить; но то неоспоримо, что Эпическiя Поэмы, имѣющiя въ виду своемъ иногда особливыя намѣренiя, обыкновенно по таковымъ, как сiя, правиламъ сочиняются.

Взглядъ на эпическiя поэмы

Въ Илiядѣ Гомеръ воспѣваетъ гнѣвъ Ахиллесовъ, за похищенiе его невольницы Бризеиды Царемъ Агамемнономъ, гнѣвъ толико бѣдственный Грекамъ и Пергаму; кровавыя битвы, пагубу осаждающихъ и пагубу осажденныхъ Троянъ. — Патроклъ, другъ Ахиллесовъ, убитъ Гекторомъ — онъ мститъ за своего друга — убиваетъ храбраго Гектора, и темъ Поэма оканчивается.

Въ Одиссеѣ воспѣто десятилѣтнее странствованiе Итакскаго Царя Улисса; возвращенiе его въ домъ свой и страшное избiенiе любовниковъ Пенелопиныхъ, которое Мнистерофонiей наречено.

Виргилiй въ несравненной Энеидѣ воспѣлъ побѣгъ Энеевъ изъ разоренной Греками Трои, прибытiе его в Карѳагену, любовь его с Дидоною, невѣрность его къ сей нещастной Царицѣ — Другой побѣгъ его въ Италiю, гдѣ убивъ Турна, сопрягается онъ с Лавинiею, невѣстою сего почтеннаго Князя.

Въ Погубленномъ раѣ важный Мильтонъ повѣствуетъ паденiе перваго человѣка, вкушенiе запрещеннаго плода, торжество дiявола, изгнанiе Адама и Эвы изъ рая за ихъ непослушанiе, и причину злополучiя всего человѣческаго рода.

Волтеръ начинаетъ свою Генрiяду убiенiемъ Генриха III, а оканчиваетъ обращенiемъ Генриха IV изъ одной Религiи въ другую — но прекрасные стихи его все дѣлаютъ обворожительнымъ.

Армида въ Тассовомъ Iерусалимѣ, прекрасная волшебница; Армида, есть душа сей неоцѣненной Поэмы; ея хитрости, коварства, ея островъ, ея нѣжности, ея самая свирѣпость по отбытiи Ренода, возхитительны — но не суть назидательны.

Пробѣжимъ Лузiяду Камуенсову и Фарзалiю Луканову. — Первая есть странствованiе Лузитанцовъ въ Африку, обрѣтенiе нѣкоторыхъ новыхъ земель — сказанiя и чудесности. Вся сiя Поэма есть пiитическое повѣствованiе, въ коемъ и самъ Поэтъ имѣлъ участiе. Но повѣствованiе, живою кистiю писанное, сладостное, привлекательное; это есть галлерея преизящныхъ картинъ, непорядочно разставленныхъ, но каждая изъ нихъ восхищаетъ, трогаетъ, удивляетъ, и въ память врѣзывается.

Фарзалiю многiе нарицаютъ Газетами, пышнымъ слогомъ воспѣтыми; но сiи Газеты преисполнены высокими мыслями, одушевленными картинами, поразительными описанiями и сильными выраженiями; въ ней воспѣта война Юлiя съ Помпеемъ; при всемъ томъ Поэма не докончана Пѣвцомъ своимъ, и не была исправлена.

Для тѣхъ сiе пишу, которые думаютъ, будто Эпическая Поэма похвальною пѣснiю быть должна. Эпическая Поэма заключает какое нибудь важное, достопамятное, знаменитое приключенiе въ бытiяхъ мiра случившееся, и которое имѣло слѣдствiемъ важную перемѣну относящуюся до всего человѣческаго рода — таковъ есть Погубленный рай Мильтоновъ; или воспѣваетъ случай, въ какомъ нибудь Государствѣ произшедшiй и цѣлому народу къ славѣ, къ успокоенiю, или наконецъ ко преображенiю его послужившiй — такова должна быть Поэма ПЕТРЪ ВЕЛИКIЙ, которую по моему мнѣнiю писать еще не время. Два великiе Духа принимались пѣть ПЕТРА ВЕЛИКАГО, Г. Ломоносовъ и Томасъ; оба начали — оба не кончили. —

Къ такому роду Поэмъ должно Генрiяду Волтерову — и мою Россiяду, не сравнивая однако слабое мое творенiе съ превосходною Эпопеею Волтеровою. — Горе тому Россiянину, который не почувствуетъ, сколь важную пользу, сколь сладкую тишину, и сколь великую славу прiобрѣло наше отечество отъ разрушенiя Казанскаго царства! Надобно перейти мыслями въ тѣ страшныя времяна, когда Россiя порабощена была Татарскому игу — надобно вообразить набѣги и наглости Ордынцовъ, внутрь нашего государства чинимые — представить себѣ Князей Россiйскихъ раболѣпствующихъ и зависящихъ отъ гордаго или уничижительнаго самовластiя Царей Казанскихъ — видѣть правителей Татарскихъ не только по городамъ, но и по всѣмъ селамъ учрежденныхъ, и даже кумировъ своихъ въ самую Москву присылающихъ, для поклоненiя имъ Князей обладающихъ — надобно прочесть внимательно всю исторiю страданiя нашего отечества, во время его порабощенiя Ордынцамъ — и вдругъ вообразить Россiю надъ врагами своими торжествующую, иго мучителей своихъ свергшую, отечество наше побѣдоносными лаврами увѣнчанное — и младаго Государя, прежнимъ своимъ законодателямъ кроткiе законы предписующаго. —

Читатель! ежели, преходя всѣ сiи бѣдства нашего отечества, сердце твое кровiю не обливается, духъ твой не возмутится и наконецъ въ сладостный восторгъ не придетъ — не читай мою Россiяду — она не для тебя писана — писана она для людей умѣющихъ чувствовать, любить совю отчизну, и дивиться знаменитымъ подвигамъ своихъ предковъ, безопасность и спокойство своему потомству доставившихъ.

Знаю, что моя Поэма далеко отстоитъ отъ Эпическихъ Поэмъ въ мiрѣ извѣстныхъ; знаю, что въ ней есть немалыя погрѣшности, слабости, несовершенства; что многое въ ней подвержено благоразсудной критикѣ, но не плевеламъ головъ поврежденныхъ — но кто изъ Писателей избѣжалъ критики? и кто написалъ совершенное творенiе въ мiрѣ?

ПѢСНЬ ПЕРВАЯ

Пою отъ варваровъ Россiю свобожденну,

Попранну власть Татаръ и гордость низложенну;

Движенье древнихъ силъ, труды, кроваву брань,

Россiи торжество, поверженну Казань.

5          Изъ круга сихъ времянъ спокойныхъ лѣтъ начало,

Какъ свѣтлая заря въ Россiи возсiяло.

О ты, витающiй превыше свѣтлыхъ звѣздъ,

Стихотворенья духъ! приди отъ горнихъ мѣстъ,

На слабое мое и темное творенье

10          Пролей твои лучи, искусство, озаренье!

Отверзи, Вѣчность! мнѣ, селенiй тѣхъ врата,

Гдѣ вся отвержена земная суета;

Гдѣ души праведныхъ награду обрѣтаютъ;

Гдѣ славу, гдѣ вѣнцы тщетою почитаютъ,

15          Передъ усыпаннымъ звѣздами олтаремъ,

Гдѣ рядомъ предстоитъ послѣднiй рабъ съ Царемъ;

Гдѣ бѣдный нищету, нещастный скорбь забудетъ;

Гдѣ каждый человѣкъ другому равенъ будетъ.

Откройся вѣчность мнѣ, да лирою моей

20          Вниманье привлеку народовъ и Царей.

Завѣса поднялась! Сiяютъ предъ очами

Герои, свѣтлыми увѣнчанны лучами.

Отъ нихъ кровавая Казанская луна

Низвергнута во мракъ и славы лишена.

25          О вы, ликующи теперь въ мѣстахъ небесныхъ!

Во прежнихъ видахъ мнѣ явитеся тѣлесныхъ.

Еще восточную Россiи древней часть

Заволжскихъ наглыхъ Ордъ обременяла власть;

На нашихъ плѣнникахъ гремѣли тамъ оковы,

30          Кипѣли мятежи, расли злодѣйства новы;

Простерся блѣдный страхъ по селамъ и градамъ;

Летало зло за зломъ, бѣды во слѣдъ бѣдамъ;

Куренiй олтари во храмахъ не имѣли,

Умолкло пѣнiе, лишь бури тамъ шумѣли;

35          Безъ дѣйства въ полѣ плугъ подъ тернами лежалъ,

И пастырь въ темный лѣсъ отъ стада убѣжалъ.

Когда свѣтило дня къ полунощи взирало,

Стенящу, страждущу Россiю обрѣтало.

Въ ея объятiяхъ рожденная Казань

40          Изъ томныхъ рукъ ея брала позорну дань.

Сей градъ, Россiйскими врагами соруженный,

На полночь гордою горою возвышенный,

Поднявъ главу свою, при двухъ рѣкахъ стоитъ,

Отколѣ на брега шумящей Волги зритъ.

45          Подъ тѣнiю лѣсовъ, межъ пестрыми цвѣтами

Поставленъ Батыемъ ко сѣверу вратами,

Чрезъ кои въ сердце онъ Россiи выбѣгалъ,

Селенья пустошилъ и грады пожигалъ.

Съ вершины видя горъ убiйства и пожары,

50          Гдѣ жили древнiе Россiйскiе Болгары,

Разженны вѣрою къ закону своему;

Казань, поверженна въ Махометанску тму,

Въ слезахъ на синiй дымъ, на заревы взирала,

И руки чрезъ поля въ Россiю простирала;

55          Просила помощи и свѣта отъ Князей,

Когда злочестiе простерло мраки въ ней.

Подвигнуты къ странамъ природнымъ сожалѣньемъ,

Народа своего бѣдами и томленьемъ,

На части полночь всю разторгшiе Князья,

60          Смиряли наглыхъ Ордъ, во браняхъ кровь лiя.

Но какъ Россiйскiе Ираклы ни сражались,

Главы у гидры злой всечасно вновь раждались,

И жалы отростивъ въ глухихъ мѣстахъ свои,

Вползали паки въ грудь Россiи тѣ змiи.

65          Драконова глава лежала сокрушенна,

Но древня злоба въ немъ была не потушенна;

Подъ пепломъ крылся огнь и часто возгаралъ,

Во смутны Россовъ дни онъ силы собиралъ;

Неукротимыхъ Ордъ воскресла власть попранна,

70          Во время юности втораго Iоанна.

Сей дѣда храбраго вѣнчанный славой внукъ

Едва не выпустилъ Казань изъ слабыхъ рукъ;

Смутился духъ его нещастливымъ походомъ,

Гдѣ онъ начальствовалъ въ войнѣ прошедшимъ годомъ;

75          Гдѣ самъ Борей воздвигъ противу Россовъ брань,

Крилами мерзлыми отъ нихъ закрывъ Казань;

Онъ мрачной тучею и бурями увился,

Подобенъ грозному страшилищу явился,

Въ глухой степи ревѣлъ, въ лѣсу дремучемъ вылъ,

80          Крутился между горъ, онъ рвалъ, шумѣлъ, валилъ,

И Волжскiя струи на тучны двинувъ бреги,

Подулъ изъ хладныхъ устъ морозы, вихрь и снѣги;

Ихъ пламенная кровь не стала Россовъ грѣть,

Дабы въ наставшiй годъ жарчае воскипѣть.

85                    Въ то время юный Царь въ столицу уклонился,

Гдѣ вмѣсто гласа трубъ забавами плѣнился.

О ты, на небесахъ живущiй въ тишинѣ!

Прости великiй Царь мою отважность мнѣ,

Что утро дней твоихъ во тмѣ дерзну представить,

90          Пресвѣтлый полдень твой громчае буду славить;

Великъ, что бурю ты вкругъ царства укротилъ,

Но больше, что страстямъ душевнымъ воспретилъ.

Увидѣвъ, что Москва оставивъ мечь уснула,

Трепещуща луна изъ облакъ проглянула;

95          Храняща ненависть недремлющи глаза,

Отъ Волги поднялась какъ страшная гроза;

Орда, нарушивъ миръ, оковы разрывала,

И злобой движима, мутилась, бунтовала,

И стала воздымать главу и рамена,

100          Россiю утѣснить, какъ въ прежни времяна.

Сей страшный исполинъ въ Россiйски грады входитъ,

Убiйства, грабежи, насильства производитъ;

Рукою мечь несетъ, другой звучащу цѣпь,

Валятся стѣны вкругъ, томится лѣсъ и степь.

105          Уже велѣнiемъ коварныя Сумбеки,

Въ Казанѣ полились Россiйской крови рѣки;

И пламенникъ нося неукротимо зло,

Посады въ ярости московскiе пожгло;

Въ жилища Христiянъ съ кинжаломъ казнь вступила,

110          И кровь страдальческа на небо возопила;

Тамъ плачь, унынiе, сиротствующихъ стонъ;

Но ихъ отечество сей вопль вмѣняло въ сонъ.

Алчба, прикована корыстей къ колесницѣ,

Въ Россiйской сѣяла страданiе столицѣ.

115          О благѣ собственномъ вельможи гдѣ рачатъ,

Тамъ чувства жалости надолго замолчатъ.

Москва, разимая погибелiю внѣшной,

Отъ скорбей внутреннихъ явилась безутѣшной.

Сокрылась истинна на время отъ Царя;

120          Лукавство, честь поправъ, на собственность воззря,

Въ лицѣ усердiя въ чертогахъ появилось,

Вошло, и день отъ дня сильнѣе становилось.

Тамъ лесть представилась въ притворной красотѣ,

Котора во своей природной наготѣ

125          Мрачна какъ нощь, робка, покорна, тороплива,

Предъ сильными низка, предъ низкимъ горделива,

Лежащая у ногъ владѣтелей земныхъ,

Дабы служити имъ ко преткновенью ихъ.

Сiя природну желчь преобративъ во сладость,

130          Въ забавы вовлекла неосторожну младость;

Вельможи, выгодѣ ревнующи своей,

Соединилися къ стыду державы съ ней;

И лесть надежныя подпоры получила,

Отъ Царскаго лица невинность отлучила.

135          Гонима истинна стрѣлами клеветы,

Что дѣлала тогда? Въ пещеры скрылась ты!

Во смутны времяна еще вельможи были,

Которы искренно отечество любили;

Соблазны щастiя они пренебрегли,

140          При явной гибели не плакать не могли;

Священнымъ двигнуты и долгомъ и закономъ,

Стенать и сѣтовать дерзали передъ трономъ;

Пороковъ торжество, попранну правду зря,

Отъ лести ограждать осмѣлились Царя.

145          Вельможи въ сѣдинахъ Монарха окружаютъ,

Ихъ слезы общую напасть изображаютъ;

Потупленны главы, ихъ взоры, ихъ сердца,

Казалося, туманъ простерли вкругъ вѣнца;

На смутныхъ ихъ челахъ сiяетъ добродѣтель,

150          Въ которыхъ свой позоръ прочесть бы могъ владѣтель.

Духъ бодрости въ тебѣ, вѣщаютъ, воздремалъ!

Но Царь, то зная самъ, ихъ плачу не внималъ.

Унылъ престольный градъ, Москва главу склонила,

Печаль ея лице, какъ нощь прiосѣнила;

155          Вселилась въ сердце грусть и жалоба въ уста,

Тоскуютъ вкругъ нея прекрасныя мѣста;

Унынье, разтрепавъ власы, по граду ходитъ;

Потупивъ очи внизъ, въ отчаянье приводитъ,

Бiетъ себя во грудь, рѣками слезы льетъ;

160          На стогнахъ торжества, въ домахъ отрады нѣтъ;

Въ дубравахъ стонъ и плачь, печаль въ долинахъ злачныхъ;

Во градѣ скопища, не слышно пѣсней брачныхъ;

Все въ ризу облеклось тоски и сиротства,

Единый слышенъ вопль во храмахъ Божества.

165          Грызомая внутри болѣзнью всеминутной,

Казалася Москва водѣ подобна мутной,

Которая, лишась движенья и прохладъ,

Тускнѣетъ, портится и зараждаетъ ядъ.

Народъ отчаянный, гонимый, утомленный,

170          Какъ будто въ Этнѣ огнь внезапно возпаленный,

Лѣсистые холмы, густыя древеса,

Съ поверхности горы бросаетъ въ небеса,

Народъ возволновалъ! Тогда при буйствѣ яромъ,

Отъ искры наглый бунтъ великимъ сталъ пожаромъ;

175          По стогнамъ разлился, на торжищахъ горитъ,

И заревы Москва плачевныхъ слѣдствiй зритъ.

Противу злыхъ вельможъ мятежники возстали,

Которы строгости Царевы подгнѣтали,

Которы душу въ немъ старались возмущать,

180          Дабы при бурѣ сей Россiю расхищать.

Два Князя Глинскiе смятенью жертвой были,

Единаго изъ нихъ мятежники убили;

Другой пронырствами отъ нихъ спастись умѣлъ,

И новой бурею отъ трона возшумѣлъ.

185          Простерся мщенья мракъ надъ свѣтлымъ Царскимъ домомъ,

Непримирима власть вооружилась громомъ;

Разила тѣхъ мужей, разила тѣ мѣста,

Гдѣ правда отверзать осмѣлилась уста;

Поборники забавъ награды получали,

190          А вѣрные сыны возплакавъ замолчали.

Россiя, прежнюю утративъ красоту,

И видя вкругъ себя раздоръ и пустоту,

Вездѣ унынiе, болѣзнь въ груди столицы,

Набѣгомъ дерзкихъ Ордъ отторженны границы,

195          Подъ сѣнью роскошей колеблющiйся тронъ,

Въ чужомъ владѣнiи, Двину, Днепръ, Волгу, Донъ,

И приближенiе встрѣчая вѣчной ночи,

Возноситъ къ небесамъ заплаканныя очи;

Возноситъ рамена къ небесному Отцу;

200          Колѣна преклонивъ, прибѣгла ко Творцу;

Открыла грудь свою, грудь томну, изъязвленну,

Рукою показавъ Москву окровавленну,

Другою вкругъ нея слiянно море зла;

Взрыдала, и рещи ни слова не могла.

205                    На радужныхъ заряхъ превыше звѣздъ сѣдящiй,

Во буряхъ слышимый, въ перунахъ Богъ гремящiй,

Предъ коимъ солнечный подобенъ тѣни свѣтъ,

Въ комъ движутся мiры, кѣмъ все въ мiрахъ живетъ;

Который съ небеси на всѣхъ равно взираетъ,

210          Прощаетъ, милуетъ, покоитъ и караетъ;

Царь пламени и водъ, позналъ Россiи гласъ;

И славы чадъ своихъ послѣднiй видя часъ,

Дни горести ея въ единый мигъ изчислилъ;

Онъ руку помощи простерти къ ней помыслилъ;

215          Свѣтлѣе стали вдругъ надъ нею небеса,

Живительная къ ней пустилася роса,

Ея печальну грудь и взоры окропила,

Мгновенно томную Россiю подкрѣпила;

Одѣла полночь вкругъ румяная заря;

220          На землю Ангели въ кристальну дверь смотря,

Составили изъ лиръ небесну гармонiю

И пѣли благодать, вѣнчающу Россiю.

Тогда единому изъ праведныхъ мужей,

Живущихъ въ лѣпотѣ божественныхъ лучей,

225          Господнему лицу во славѣ предстоящихъ,

И въ ликѣ Ангеловъ, хвалу Его гласящихъ,

Всевышнiй рекъ: гряди къ потомку твоему,

Дай видѣть свѣтъ во тмѣ, подай совѣтъ ему;

Въ лицѣ отечества явися Iоанну,

230          Да узритъ онъ въ тебѣ Россiю всю попранну!…

Скоряй, чѣмъ солнца лучь, текущаго въ эѳиръ,

Летящiй средь мiровъ, какъ вѣющiй зефиръ,

Небесный мужъ въ страну полночную низходитъ,

Блистательну черту по воздуху проводитъ;

235          Закрытый облакомъ, вступаетъ въ Царскiй домъ,

Гдѣ смутнымъ Iоаннъ лежалъ объятый сномъ;

Съ пришествiемъ его чертоги озарились;

Весь градъ затрепеталъ, пороки въ мракъ сокрылись.

Является Царю сiя святая тѣнь

240          Во образѣ такомъ, въ какомъ была въ той день,

Въ который въ мiрѣ семъ оставивъ зракъ тѣлесный,

Взлетѣла возстенавъ во свѣтлый домъ небесный;

Потупленна глава лежаща на плечахъ,

Печальное лице, померклый свѣтъ въ очахъ,

245          Мечемъ пронзенна грудь, съ одежды кровь текуща,

Трепещущая тѣнь съ молчанiемъ грядуща,

И спящаго Царя во ужасъ привела,

Приближилась къ нему и такъ ему рекла:

Ты спишь, безпечный Царь, покоемъ услажденный,

250          Весельемъ упоенъ, къ побѣдамъ въ свѣтъ рожденный;

Вѣнецъ, отечество, законы позабылъ,

Возненавидѣлъ трудъ, забавы возлюбилъ;

На лонѣ праздности лежитъ твоя корона,

Не видно вѣрныхъ слугъ; ликуетъ лесть у трона.

255          Ты зришься тигромъ быть, лежащимъ на цвѣтахъ;

А мы, живущiе въ превыспреннихъ мѣстахъ,

Мы въ общей гибели участiе прiемлемъ,

Рабовъ твоихъ слова въ селеньяхъ горнихъ внемлемъ.

Ты властенъ все творить, тебѣ вѣщаетъ лесть;

260          Ты рабъ отечества, вѣщаютъ долгъ и честь;

Но гласа истинны ты въ гордости не внемлешь,

Ты гонишь искренность, безбожну ложь объемлешь.

Мы Князи сей страны и прадѣды твои,

Мы плачемъ, взоръ склонивъ въ обители сiи,

265          Для вѣчныхъ радостей на небо восхищенны,

Тобой и въ райскихъ мы селеньяхъ возмущенны;

О Россахъ стонемъ мы, мы стонемъ о тебѣ;

Опомнись! нашу скорбь представь, представь себѣ;

О царствѣ, о себѣ, о славѣ ты помысли,

270          И избiенныхъ насъ злодѣями изчисли.

Отверзлось небо вдругъ вздремавшаго очамъ,

И видитъ Iоаннъ печальныхъ предковъ тамъ,

Которы кровiю своею увѣнчались,

Но въ прежнемъ образѣ очамъ его являлись;

275          Батыевъ мечь во грудь Олегову вонзенъ;

Георгiй братъ его лежитъ окровавленъ;

Нещастный Ѳеогностъ оковы тяжки носитъ,

Отмщенiя ордамъ за смерть и раны проситъ;

Склонивъ главы свои, стонаютъ Князи тѣ,

280          Которы мучимы въ ихъ были животѣ.

Тамъ видится законъ попранный, униженный,

Лiющiй токи слезъ и мракомъ окруженный;

Погасшимъ кажется Князей Россiйскихъ родъ;

Вельможи плачущи, въ унынiи народъ;

285          Тамъ лица блѣдные въ крови изображенны,

Которы въ жизни ихъ Ордами пораженны;

Онъ видитъ сродниковъ и предковъ зритъ своихъ,

Ихъ муки, ихъ тоску, глубоки раны ихъ.

И тѣнь рекла ему: Отшедъ въ мученьѣ многомъ,

290          Роптая на тебя, сiи стоятъ предъ Богомъ;

Послѣднiй убiенъ злодѣйскою рукой

Твой предокъ Александръ, я бывшiй Князь Тверской,

Пришелъ съ верьховъ небесъ отъ сна тебя возставить,

Твой разумъ просвѣтить, отечество избавить;

295          Зри язвы ты мои, въ очахъ тоску и мракъ,

Се точный при тебѣ страны Россiйской зракъ!

Зри члены ты мои, кровавы, сокрушенны,

И селы вобрази и грады разрушенны;

Днесь тотъ же самый мечь, которымъ я раженъ,

300          И тою же рукой Россiи въ грудь вонзенъ;

Лiется кровь ея!… Омытый кровью сею,

Забылъ, что Бога ты имѣешь судiею;

Вопль каждаго раба, страданiе и стонъ,

Взлетѣвъ на небеса, текутъ предъ Божiй тронъ;

305          Ты подданнымъ за зло отвѣтствовать не чаешь,

Но Господу за ихъ печали отвѣчаешь.

Вздремавшую въ тебѣ премудрость воскреси,

Отечество, народъ, себя отъ зла спаси;

Будь пастырь, будь герой, тебя твой Богъ возлюбитъ;

310          Потомство позднее хвалы тебѣ возтрубитъ.

Не мѣшкай! возгреми! рази! такъ Богъ велѣлъ….

Вѣщалъ, и далѣе вѣщати не хотѣлъ.

Чертогъ небесными лучами озарился,

Во славѣ Александръ въ домъ Божiй водворился.

315          Смущенный Iоаннъ не зритъ его во мглѣ;

Страхъ въ сердцѣ ощутилъ, печали на челѣ;

Мечта сокрылася, видѣнье отлетѣло,

Но въ Царску мысль свой ликъ глубоко впечатлѣло,

И сна прiятнаго Царю не отдаетъ;

320          Съ печальнаго одра онъ смутенъ возстаетъ,

Кидаетъ грозные ко предстоящимъ очи.

Какъ странникъ во степи среди глубокой ночи,

Послыша вкругъ себя шипенiе змiевъ,

Къ убежищу нигдѣ надежды не имѣвъ,

325          Не знаетъ гдѣ ступить и гдѣ искать спасенья,

При каждомъ шагѣ онъ боится угрызенья:

Таковъ былъ Iоаннъ, напомнивъ страшный сонъ:

Казалось мерзку лесть позналъ внезапно онъ:

Страшится онъ льстецовъ, имъ ввѣриться не смѣетъ.

330          Нещастенъ Царь, когда онъ друга не имѣетъ;

Но въ дѣйство тайное хотѣнье произвесть,

Велѣлъ въ чертогъ къ себѣ Адашева привесть.

Сей мужъ, разумный мужъ, въ его цвѣтущи лѣта,

Казался при дворѣ какъ нѣкая планета,

335          Вступающа въ свой путь отъ незнакомыхъ мѣстъ

И рѣдко зримая среди горящихъ звѣздъ.

Придворные его съ досадой угнѣтали,

Но внутренно его сердцами почитали.

Адашевъ щастiя обманы презиралъ,

340          Мiрскiя пышности ногами попиралъ;

Лукавству былъ врагомъ, ласкательствомъ гнушался,

Величествомъ души, не саномъ украшался,

Превыше былъ страстей и честностiю полнъ.

Какъ камень посреди кипящихъ бурныхъ волнъ,

345          Борея не боясь, стоитъ неколебимо,

И волны, о него бiяся, идутъ мимо:

Адашевъ тако твердъ среди развратовъ былъ,

Отъ мiра удаленъ, отечество любилъ;

Спокойно въ домъ вступилъ, гдѣ грозный жилъ Владѣтель.

350          Страшится ли чего прямая добродѣтель!

Храняща лесть еще подъ стражей царскiй дворъ,

Увидя правду въ немъ, потупила свой взоръ;

Отчаянна, блѣдна и завистью грызома,

Испытываетъ все, ждетъ солнца, тучь и грома.

355                    Предсталъ почтенный мужъ, и честность купно съ нимъ;

Такъ въ мракѣ иногда бываетъ ангелъ зримъ!

Въ объятiяхъ своихъ Адашева имѣя,

Со подданнымъ Монархъ бесѣдуетъ краснѣя:

Тебѣ, въ слезахъ онъ рекъ, я сердце отворю;

360          Ты честенъ, можешь ли не быти другъ Царю?

Каковъ въ пустынѣ былъ, будь вѣренъ передъ трономъ.

Тогда, о страшномъ снѣ повѣдавъ съ горькимъ стономъ,

Мой Богъ меня смирилъ, онъ съ важнымъ видомъ рекъ;

Я въ нынѣшней ночи сталъ новый человѣкъ;

365          Стыжусь, что я благихъ совѣтовъ уклонился….

Восплакалъ Iоаннъ и правѣднымъ явился.

Какъ матерь вѣрный сынъ отечество любя,

Адашевъ чаялъ зрѣть на небесахъ себя;

На лесть взирающiй вкругъ трона соплетенну,

370          Оплакивалъ сей мужъ Россiю угнѣтенну;

Въ восторгѣ рекъ Царю: Благословенный сонъ!

Вѣрь, вѣрь мнѣ Государь, что Богомъ посланъ онъ;

Внемли отечества, внемли невинныхъ стону;

На сердцѣ ты носи, не на главѣ корону.

375          Что пользы подданнымъ, что есть у нихъ Цари,

Коль страждетъ весь народъ, попранны олтари,

Злодѣйство бодрствуетъ, а правда угнѣтенна;

Не Царь порфирою, порфира имъ почтенна!

Довольно презиралъ ты самъ себя и насъ;

380          Насталъ теперь твоей и нашей славы часъ!

Глаголамъ истины внимающiй Владѣтель,

Увидѣлъ съ небеси сходящу добродѣтель:

Какъ ангелъ, явльшiйся Израилю въ ночи,

Имѣла вкругъ главы блистательны лучи;

385          Се вѣрный другъ тебѣ! Монарху говорила,

И ликъ Адашева сiяньемъ озарила.

Увидѣлъ Царь, ея, въ его челѣ черты;

И такъ воззвалъ къ нему: Будь мой сотрудникъ ты;

Мнѣ нуженъ разумъ твой, совѣтъ, твоя услуга.

390          Всѣхъ паче благъ Царю искати должно друга.

Вѣщай мнѣ истинну, ея намъ грозенъ видъ;

Но видъ сей отъ коронъ и троновъ гонитъ стыдъ;

Гони сей стыдъ, гони и строгимъ мнѣ совѣтомъ

Яви стези iйти премудрости за свѣтомъ!

395                    Адашевъ, чувствуя, коль хитро можетъ лесть

Отъ истины отвлечь, Царя въ обманъ привесть;

Вѣщалъ: Отъ нашихъ душъ соблазны да отгонимъ,

Себя отъ здѣшнихъ стѣнъ и праздности уклонимъ;

Небесной мудрости прiобрести руно

400          Уединенiе научитъ насъ одно;

Премудрость гордости и лести убѣгаетъ,

Мiрскую суету она пренебрегаетъ;

Среди развратностей гражданскихъ не живетъ,

Въ пещерахъ и лѣсахъ ее находитъ свѣтъ;

405          Гдѣ нѣтъ тщеславiя, ни льсти, ни думъ смущенныхъ,

Пойдемъ ее искать въ обителяхъ священныхъ,

Отколѣ чистый духъ взлетаетъ къ небесамъ:

О Царь мой! избери сiю обитель самъ;

Россiя силъ еще послѣднихъ не лишенна,

410          Любовь къ отечеству не вовсе потушенна;

Вели собрать совѣтъ, на истину воззри,

И нечестивости совѣты разори:

Увидишь славу ты парящу предъ собою;

Мы ради кровь пролить, теперь готовы къ бою.

415          Господь, Россiя вся и весь пространный свѣтъ,

Ко славѣ, Царь, тебя отъ праздности зоветъ!

Есть мѣсто на земномъ лицѣ сооруженно,

Сподвижникомъ святыхъ отшельцевъ освященно;

Угодники оттоль возшедъ на небеса,

420          Оставили свои нетлѣнны тѣлеса,

Которые, прiявъ усердное моленье,

Даруютъ миръ, покой, скорбящимъ изцѣленье.

Угодникъ Сергiй ту обитель основалъ,

Онъ въ малой хижинѣ великiй трудъ скрывалъ;

425          Небеснымъ житiемъ сiи мѣста прославилъ,

И Богу тамъ олтарь триличному поставилъ;

Увидя стѣны вкругъ и храмовъ красоту,

Возможно городомъ почесть пустыню ту;

Въ обитель Божiю сокровища внесенны

430          Являютъ души къ ней усердiемъ возженны;

Тамъ холмъ потокомъ водъ цѣлебныхъ напоенъ,

Который Сергiемъ изъ камня източенъ;

Развѣсисты древа пригорокъ осѣняютъ [2],

И храмовъ на главы вершины преклоняютъ.

435          То зданье къ святости за тѣмъ прiобщено,

Что славы древнихъ лѣтъ хранитъ залогъ оно:

Герои кистью тутъ живой изображенны,

Которыми враги Россiи низложенны;

Тамъ видѣнъ Святославъ, сѣдящiй на земли,

440          Ядущiй хлѣбъ сухой и въ потѣ и въ пыли;

Онъ зрится будто бы простый межъ ратныхъ воинъ;

Но древнимъ предпочтенъ Атридамъ быть достоинъ.

Владимиръ мечь и пальмъ носящъ изображенъ,

Стоитъ трофеями и свѣтомъ окруженъ;

445          У ногъ его лежитъ поверженна химера;

Со славой съединясь его вѣнчаетъ вѣра.

Тамъ лавры Ярославъ имѣетъ на главѣ;

Донской блистаетъ здѣсь; тамъ Невскiй на Невѣ;

Тамъ ликъ Великаго представленъ Iоанна,

450          Цесарской перваго короною вѣнчанна;

Побѣды, торжествы, блистанiя вѣнца

Къ дѣламъ великимъ огнь внушаютъ во сердца;

Для сихъ причинъ въ сей храмъ, ко славѣ предъизбранна,

Адашевъ убѣдилъ склониться Iоанна.

455                    Еще не скрылося въ волнахъ свѣтило дни,

Достигли мирнаго убѣжища они.

Сопутницей своей имѣя добродѣтель,

Какъбудто видѣлъ рай въ обители Владѣтель:

Во славѣ зрится Богъ, присутствующiй тамъ!

460          Съ священнымъ ужасомъ вступилъ въ Господнiй храмъ;

Онъ вѣдалъ, что душа, на небо вознесенна,

Отъ тѣла своего врачебна и нетлѣнна,

Творила многiя и нынѣ чудеса,

И то сказать могла, что кроютъ небеса;

465          Приходитъ къ Сергiю, мольбы ему приноситъ,

Всевышней помощи противъ Казани проситъ,

Вѣщая: Муж святый! ты Дмитрiю помогъ

Татарскiя луны сломить кичливый рогъ,

И мнѣ ты помоги, дерзнувъ противъ Казани,

470          Россiю оправдать во предлежащей брани;

Мое отечество, о Сергiй! и твое…

Возноситъ предъ тебя моленiе сiе!

Молитва въ воздухѣ какъ дымъ не изчезаетъ,

Но будто молнiя небесный сводъ пронзаетъ,

475          На радужныхъ она возносится крылахъ:

Молитву искренну читаетъ Богъ въ сердцахъ;

Она небесный сводъ и звѣзды сквозь преходитъ,

Въ умильность ангеловъ, геенну въ страхъ приводитъ.

Мольбы его какъ громъ предъ Богомъ раздались,

480          Проснулася Москва, Ордынцы потряслись!

Въ сiю достойную вниманiя годину

Измѣривалъ Творецъ двухъ царствъ земныхъ судьбину:

Россiйскiй до небесъ возвысился вѣнецъ,

Ордынской гордости означился конецъ;

485          Но побѣдительнымъ народамъ и державѣ

Препятства предлежать въ гремящей будутъ славѣ.

Разсѣется Орда, угаснетъ ихъ престолъ;

Но Россамъ напередъ устроитъ много золъ.

Тогда Господнее изрекъ опредѣленье

490          Органъ небесныхъ тайнъ въ священномъ изступленьѣ,

Трепещущъ, Духомъ полнъ, служащiй олтарю,

Душъ пастырь возвѣстилъ пророчествы Царю:

О Царь! сплетаются тебѣ вѣнцы лавровы;

Я вижу новый тронъ, короны вижу новы!

495          Но царства покорить и славу обрѣсти,

Ты долженъ многiя страданья пренести.

Гряди, и буди твердъ!… Слова произнеслися,

И гласомъ пѣсненнымъ по сводамъ раздалися.

Въ душѣ Монархъ тогда спокойство ощутилъ,

500          И паки шествiе ко граду обратилъ.

Адашевъ къ славѣ огнь въ Царѣ усугубляетъ,

Написанныхъ Князей въ предсѣнiи являетъ.

Се Рюрикъ, предокъ твой, вѣщаетъ онъ Царю,

Троянску отрасль въ немъ и Августову зрю;

505          Онъ, силы подкрѣпивъ колеблемой державы,

Потомкамъ начерталъ безсмертной образъ славы.

Се Ольга мудрая, казняща Искорестъ,

Лучи вокругъ главы, въ рукахъ имѣетъ крестъ;

Коль свято царствуетъ полночною страною!

510          Жена прославилась правленьемъ и войною;

Се праотцы твои! Взгляни на нихъ, взгляни:

Ты видишь славу ихъ! колѣна преклони.

Здѣсь кисть ученiе твое изобразуетъ….

И дѣда Царскаго Адашевъ указуетъ;

515          Который внутрь и внѣ спокоилъ царствъ раздоръ;

Но кажется къ Царю суровый мещетъ взоръ,

И внука праздностью на тронѣ укоряетъ.

Краснѣя, Iоаннъ на ликъ его взираетъ,

Токъ слезный отъ стыда изъ глазъ его течетъ;

520          Начнемъ, начнемъ войну! Адашеву речетъ.

И се парящая въ кругахъ эѵирныхъ слава,

Гласитъ: Готовься цвѣсть Россiйская держава!

Благочестивый духъ Царя въ Казань ведетъ;

Престольный градъ его съ гремящимъ плескомъ ждетъ.

525          Всевышнiй на него склонилъ свою зѣницу,

И Царь торжественно вступилъ въ свою столицу;

Окрестности ея внезапно процвѣли,

Во срѣтенье ему, казалось, рощи шли;

Суровостью времянъ веселость умерщвленна,

530          Въ долинахъ и лѣсахъ явилась оживленна;

Какъ будто бы струи прешедый чермныхъ водъ,

Ликуетъ на холмахъ толпящiйся народъ;

Подъемлетъ высоко Москва верхи златые,

И храмы пѣнiемъ наполнились святые;

535          Любовью видитъ Царь возженные сердца,

Зритъ въ подданныхъ дѣтей, они въ Царѣ отца;

На лицахъ радости, въ очахъ увеселенье,

И духомъ сладкое вкушаетъ умиленье.

Коль Царь всевышню власть нечестiемъ гнѣвитъ,

540          Натура вся тогда прiемлетъ смутный видъ;

Но естьли подъ вѣнцемъ сiяетъ добродѣтель,

Ликуетъ весь народъ, натура и Владѣтель!

Казалось,Iоаннъ вновь царство прiобрѣлъ;

Избранной Думѣ быть въ чертоги повелѣлъ[3];

545          До нынѣ стольный градъ стенящiй, утружденный,

Явился, будто бы осады свобожденный.

ПѢСНЬ ВТОРАЯ

О вы, щастливые грядущихъ лѣтъ пѣвцы!

Завидны ваши мнѣ Парнасскiе вѣнцы:

Вы ихъ получите, воспѣвъ ЕКАТЕРИНУ,

Мнѣ Музы не сiю назначили судьбину:

5          Велятъ ко временамъ минувшимъ прелетѣть;

Дивиться въ мысляхъ Ей, а Iоанна пѣть.

Но древнiя дѣла имѣя предъ очами,

Ея премудрости одушевлюсь лучами.

Изгнавъ изъ Царскаго жилища Iоаннъ

10          Развраты, клевету, коварство, лесть, обманъ;

Оставя праздну жизнь въ златомъ одрѣ лежащу;

И маковы цвѣты и гроздiе держащу;

Отвергнувъ отъ очей соблазновъ темноту,

Что истинны святой скрывала красоту;

15          Изъ грознаго Царя, какъ агнецъ, ставъ незлобенъ,

Былъ солнцу Iоаннъ восточному подобенъ,

Которое когда свое лице явитъ,

Сiянiемъ лучей вселенную живитъ.

Льстецы, что слабости Монарши умножали,

20          Какъ темны облака домъ Царскiй окружали;

Подобно солнечный вселенной льстящiй зракъ

Сгущенныхъ тучь отъ глазъ скрываетъ часто мракъ;

Когда поверхность ихъ лучами озлащенна,

Отъ грома ихъ земля бываетъ устрашенна;

25          Но нынѣ смутныя веселости разгнавъ,

Всю важность ощутивъ Владѣтелевыхъ правъ;

И возвративъ себя народу и коронѣ,

Явился Iоаннъ какъ дневный свѣтъ на тронѣ;

Сердца воззрѣнiемъ безмрачнымъ восхищалъ,

30          Со умиленiемъ Боярамъ онъ вѣщалъ:

О вы, которые державу мнѣ вручили [4],

И царствовать меня во младости учили!

Мнѣ мнится, моего правленiя заря,

Не кажетъ днесь во мнѣ достойнаго Царя;

35          Мечтается въ умѣ моихъ мнѣ предковъ слава,

Я вижу подвиги младаго Святослава;

Онъ зрится въ полѣ мнѣ между шумящихъ стрѣлъ,

Парящъ во слѣдъ врагамъ Россiйскимъ какъ орелъ.

Ревнуетъ духъ во мнѣ Владимиру святому;

40          Завидую изъ рукъ его звучащу грому,

Который онъ на Тавръ, на Халкидонъ металъ,

И солнцемъ наконецъ своей державы сталъ;

Отдавъ покой и миръ врагамъ своимъ недавнымъ,

Россiю просвѣтилъ закономъ православнымъ.

45          Предсталъ моимъ очамъ Великiй Мономахъ,

Который наводилъ на Цареградцовъ страхъ,

И гордость обуздавъ Монарховъ ихъ надмѣнныхъ,

Къ ногамъ своимъ Царей увидѣлъ преклоненныхъ;

Смиряяся Комнинъ, въ знакъ мира наконецъ,

50          Ему приноситъ въ даръ порфиру и вѣнецъ.

Я сей вѣнецъ ношу, державу ту имѣю,

Но предковъ шествовать стезями не умѣю.

Недавно возгремѣлъ побѣдами мой дѣдъ,

Отечество свое отъ многихъ спасшiй бѣдъ:

55          Россiя вознесла главу при немъ высоко,

Потупилося ордъ враждующее око:

Потомокъ я и сынъ Монарховъ таковыхъ,

Имѣя ту же власть, нейду слѣдами ихъ.

Злодѣями со всѣхъ сторонъ мы угнѣтенны,

60          И столько презрѣны, сколь были мы почтенны.

На что народамъ Царь, Вельможи имъ на что,

Когда ихъ защищать не думаетъ никто?

Вельможи и Цари отечества ограда!

Мы спимъ, какъ пастыри безпечные у стада;

65          Не Крымъ, и не Казань губители его,

Мы первые враги народа своего.

О Россы! ваша честь и слава умерщвленна,

И есть ли въ свѣтѣ мы, забыла вся вселенна.

Надъ самой бездной мы злощастiя стоимъ,

70          Мы гибнемъ, но спасать Россiю не хотимъ!

Казань, которая Россiю ненавидитъ,

Теперь со трепетомъ Свiяжски стѣны видитъ;

Тамъ другъ отечества, тамъ вѣрный Царь Алей

Разсѣянныхъ Татаръ погналъ во градъ съ полей;

75          Въ единое гнѣздо злодѣи наши скрылись,

Широкiе пути намъ къ славѣ отворились;

Не наши выгоды хощу вамъ описать,

Хощу совѣта, какъ отечество спасать?

Отважиться ли намъ съ Ордами къ трудной брани,

80          Иль въ страхѣ погребстись и имъ готовить дани?

Я стражъ отечества, а вы его сыны,

И должны ваши быть совѣты мнѣ даны….

Такое Iоаннъ представилъ искушенье,

Вельможамъ собраннымъ на твердое рѣшенье;

85          Но каждый взоръ изъ нихъ другъ на друга кидалъ,

И младшiй старшаго къ совѣту ожидалъ.

Тогда отвѣтъ простеръ сѣдиной умащенный,

Носящъ чинъ Ангельскiй и санъ первосвященный,

Небеснымъ житiемъ извѣстный Данiилъ:

90          О Царь! ты кровь мою къ отмщенью вспламенилъ,

Ты бѣдство общее толь живо мнѣ представилъ,

Что не любить въ сей разъ враговъ меня заставилъ;

Но правила мои и санъ претитъ мой мнѣ,

Другова поощрять и мыслить о войнѣ.

95          Когда бы дѣйствiе слова мои имѣли,

Нигдѣбъ оружiя на свѣтѣ не гремѣли;

Однако есть враги, и бранямъ должно быть;

Ихъ можно дозволять, но брани грѣхъ любить;

Не кровiю алкать Монарха устремляю,

100          Но вѣру защищать тебя благословляю.

Казалось съ небеси тѣ слышались слова,

И преклонилася вѣнчанная глава.

Сiяли радости въ очахъ у Iоанна;

Но слышенъ тихiй гласъ Боярина избранна,

105          Который зрѣлымъ былъ разсудкомъ озаренъ,

Власами бѣлыми, какъ снѣгомъ, покровенъ;

Кубенскiй Князь то былъ, столѣтiя достигшiй,

Заслуги многiя отечеству чинившiй,

Дрожащу руку онъ прижавъ ко персямъ рекъ:

110                    Сѣдины на главѣ мой древнiй кажутъ вѣкъ,

И щастiе уже не льститъ мнѣ никакое,

Я только жизнь мою хочу скочать въ покоѣ;

Не сродника во мнѣ почти, о Государь!

Но старцевыхъ рѣчей послушай юный Царь:

115          Не полагаяся на память усыпленну,

Взгляни на грудь мою во браняхъ изъязвленну;

Докажетъ подвиги мои тебѣ она,

И сколько мнѣ должна извѣстна быть война.

Подъ сѣнью тишины цвѣтетъ держава краше:

120          Миръ сладкiй, не война вѣнчаетъ щастье наше.

Въ любви къ отечеству я самъ и твердъ и гордъ,

Но слабы стали мы противу сильныхъ Ордъ.

Димитрiй, предокъ твой, въ чувствительномъ уронѣ,

Мамая сокрушилъ и съ воинствомъ при Донѣ;

125          Но долго ли покой въ Россiи процвѣталъ?

Свирѣпый Тахтамышъ, какъ бурный вихрь, возсталъ,

И въ сердце нашего отечества вломился,

Россiйской кровiю полночный край омылся.

Судьбы державы всей на случай не взлагай,

130          Людей, о Государь! не грады сберегай.

Для славы воевать, слаба сiя прiчина;

А царство безъ гражданъ пустыня лишь едина.

Спокоить смутный духъ, моимъ словамъ внемли:

Коль любишь царствовать обширностью земли;

135          Твои границы Днепръ съ полудня орошаетъ,

Россiя Волжскiя струи до днесь вкушаетъ;

Тамъ бурный Волховъ зришь, тамъ кроткую Оку;

Ты Царь обширныхъ странъ! я смѣло изреку;

Взведи съ престола ты твои повсюду очи,

140          Владѣтель цѣлыя явишься полуночи;

Народъ въ сравненiе обширности возьми,

Мы бѣдны не землей, но бѣдны мы людьми.

Съ кѣмъ хочешь въ брань итти? Отцы у насъ побиты,

Младенцы бѣдствуютъ правленiемъ забыты;

145          Старайся въ мужество ихъ младость привести,

И юнымъ симъ птенцамъ дай время возрасти;

Тогда со стадомъ симъ къ побѣдамъ устремляйся.

Готовъ ко бранямъ будь, но алчнымъ не являйся.

То слово съ жадностью Князь Глинскiй подхватилъ,

150          И взоры на себя всей Думы обратилъ.

Сей Князь, коварный Князь, Вельможамъ былъ ужасенъ;

Злокозненъ во враждѣ, и въ дружествѣ опасенъ.

Въ той часъ во мрачости таяща острый взоръ,

Вгнѣзденна хитрость тамъ, гдѣ Царскiй пышный дворъ,

155          Во облакѣ густомъ надъ Думою носилась,

Коснулась Глинскому, и въ мысль его вселилась;

Разсыпавъ вкругъ его туманистую мглу,

Простерлась по его нахмуренну челу;

Во нравахъ былъ всегда онъ сходенъ мрачной ночи;

160          Возведши впалыя на Iоанна очи,

Онъ тако рекъ возставъ: блюди твой Царскiй санъ,

Тебѣ для выгодъ онъ твоихъ и нашихъ данъ.

Тебѣ ли сѣтовать, тебѣ ли Царь крушиться,

И сладкой тишины для подданныхъ лишиться?

165          Ты Богъ нашъ! Естьли бъ мы могли и нищи стать,

То намъ ли на тебя отважиться роптать?

Притомъ на что Казань, на что война и грады,

Прiемлемъ безъ того изъ рукъ твоихъ награды;

Блаженство во твоемъ владѣнiи цвѣтетъ;

170          Любителямъ войны и цѣлый тѣсенъ свѣтъ!

Къ тому достойны ли любви народы оны,

Которы бунтовать дерзнутъ противъ короны?

Свидѣтелемъ тому бунтующiй сей градъ,

Коль горько пострадалъ за вѣрность здѣсь мой братъ!

175                    Умолкъ, и сладостью придворной обольщенны,

Развратныя сыны казались восхищенны;

Ихъ очи Глинскаго одобрили совѣтъ;

Ни чей не страшенъ сталъ ласкателямъ отвѣтъ;

На собственну корысть въ умѣ они взираютъ,

180          Но пользу общую ногами попираютъ.

Вдругъ будто въ пеплѣ огнь, скрывая въ сердцѣ гнѣвъ,

Князь Курбскiй съ мѣста всталъ, какъ нѣкiй ярый левъ;

Власы вздымалися, глаза его блистали;

Его намѣренье безъ словъ въ лицѣ читали.

185          На Глинскаго онъ взоръ строптивый обративъ,

Вѣщалъ: ты знатенъ Князь, но ты несправедливъ!

Цвѣты, которые разсыпаны тобою,

Ужасную змiю скрываютъ подъ собою;

Ты мщенiемъ однимъ за сродника горя,

190          Отца у подданныхъ, отъемлешь ихъ Царя.

Что Глинскiй плаваетъ въ довольствѣ и покоѣ,

Россiю щастiе не сохранитъ такое.

О Царь мой! властенъ ты мою изчерпать кровь,

Однако въ ней почти къ отечеству любовь;

195          Позволь мнѣ говорить: оставь богатству нѣги,

Вели ты намъ пройти пески, и зной, и снѣги;

Мы ради съ цѣлою вселенной воевать,

Имѣнiе и женъ готовы забывать,

Готовы защищать отечество любезно;

200          Не робкими намъ быть, но храбрыми полезно.

Орды ужасны намъ, ужасны будемъ имъ,

Ужасны, ежели мы лѣность побѣдимъ;

Отмстимъ за прадѣдовъ, за сродниковъ нещастныхъ,

За насъ самихъ отмстимъ Ордамъ до днесь подвластныхъ:

205          Лишь только повели, за Днепръ и за Казань,

Въ сердцахъ мы понесемъ войну, тревогу, брань!

Но естьли праздностью себя мы обезславимъ,

И нашихъ силъ противъ Ордынскихъ не поставимъ;

Пойду отсель на край вселенной обитать;

210          Любви къ отечеству мнѣ нѣчемъ здѣсь питать!

Подавлена она и сокрушенна лестью;

Чины прiобрѣтать единой должно честью,

Служить отечеству трудами и мечемъ,

О чести я пекусь, а больше ни о чемъ….

215          Какъ море бурями отвсюду возмущенно,

Не вдругъ при тишинѣ бываетъ укрощенно:

Таковъ и Курбскiй былъ; бесѣдовать престалъ;

Но стонъ произносилъ и весь онъ трепеталъ.

Въ то время Iоаннъ умильными очами

220          Далъ знакъ, что Курбскаго доволенъ былъ рѣчами:

Прiятный Царскiй взоръ читая за отвѣтъ,

Придворные и сей одобрили совѣтъ.

Испорченный давно придворныхъ почитаньемъ,

Схватясь за мечь рукой, Князь Глинскiй всталъ съ роптаньемъ.

225                    Но тутъ присутствуя, какъ тихая весна,

Адашевъ ихъ разторгъ, какъ облаки луна;

И рекъ: какой намъ стыдъ! врагамъ какая слава!

Отъ нашихъ неустройствъ колеблется держава.

Теперь ли внутренни раздоры начинать,

230          Когда пришли часы отечество спасать?

Мужайся Царь, ступай тебѣ отверстымъ слѣдомъ

Къ спасенью общему отцемъ твоимъ и дѣдомъ;

И терны оные пожни твоей рукой,

Которые до днесь смущаютъ нашъ покой.

235          А вы, правленiя почтенныя подпоры,

Вельможи! прежнiе забудьте днесь раздоры.

Се! намъ отечество стеная предстоитъ;

Оно друзьями намъ въ совѣтахъ быть велитъ;

Оно рыдаючи сынамъ своимъ вѣщаетъ:

240          Тотъ врагъ мой, за мои кто слезы не отмщаетъ;

Взгляните, говоритъ, на горы, на поля,

Тамъ кровью Россiянъ увлажнена земля;

Тамъ ваши сродники и дѣти избiенны,

Выходятъ изъ гробовъ на васъ ожесточенны;

245          Отмстите вы за насъ, отмстите! вопiютъ;

Не мстимъ, и нашу кровь до днесь враги лiютъ.

Вельможи! какъ свою державу успокоимъ,

Единодушiя коль въ Думѣ не устроимъ?

Презрѣнна зависть насъ снѣдаетъ и дѣлитъ,

250          А честь о тишинѣ пещися намъ велитъ.

Соединимъ сердца, раздоры позабудемъ,

Тогда почтенными людьми мы прямо будемъ;

Насъ Царь, отечество къ спасенiю зоветъ.

О други! труденъ ли на сей вопросъ отвѣтъ?

255                    Тогда Геройства духъ, во свѣтломъ видѣ зримый,

Явился вкругъ всего собранiя носимый;

Спокойство сладкое на лица изливалъ,

Жаръ бодрости въ сердцахъ Боярскихъ запылалъ,

И рѣчь сiю уста Хилкова вострубили:

260          О братiя! онъ рекъ, иль бѣдство вы забыли,

Кипящее вездѣ, какъ токи бурныхъ водъ?

Князья за скипетры, за нихъ страдалъ народъ,

И буря бранная въ отечествѣ шумѣла;

Она близь трехъ вѣковъ какъ громъ вездѣ гремѣла;

265          Въ сiи постыдныя Россiи времяна,

Погасли Княжески священны имяна;

Чужiе къ намъ пришли обычаи и нравы,

Изгладились слѣды Россiйской древней славы.

Иль грозныхъ дней опять дождаться мы хотимъ?

270          Что мы гнѣздилища враговъ не истребимъ?

Россiяне! изъ сей, изъ гордой сей Казани,

Грозятъ набѣги намъ, раздоры, смуты, брани.

Когда отечество погибло не совсѣмъ,

Слѣпому щастiю обязны мы тѣмъ;

275          Но естьли гидры сей глава не сокрушится,

Россiя имяни со времянемъ лишится.

Вельможи! презритъ насъ унывшихъ цѣлый свѣтъ;

Потомкамъ плачущимъ мы должны дать отвѣтъ.

Но царству кто изъ насъ не хочетъ обороны,

280          Тотъ врагъ отечества, врагъ вѣры, врагъ короны,

И долженъ общее презрѣнiе нести.

Князь Глинскiй не умѣлъ терпѣнья соблюсти,

Садился, возставалъ, въ лицѣ перемѣнялся,

И немощь возмечтавъ, изъ Думы уклонялся.

285                    Но Царь, глаза свои возведши къ небесамъ,

Вѣщалъ: хощу итти, хощу на Орды самъ.

Онъ вѣдалъ мягкое вельможей многихъ свойство,

И любящихъ двора роскошное спокойство,

Въ которое своимъ примѣромъ ихъ вовлекъ,

290          Къ терпѣнью и трудамъ привлечь ихъ, тако рекъ:

Вы узрите меня въ войнѣ примѣръ дающа,

Вкушающаго хлѣбъ и въ нуждѣ воду пьюща,

Я твердость понесу одну противъ враговъ:

Мнѣ будетъ одръ земля, а небо мой покровъ;

295          Труды для подданныхъ мнѣ будутъ услажденьемъ,

Начну я собственнымъ побѣды побѣжденьемъ;

Коль роскошь узрите когда въ шатрѣ моемъ,

То въ нѣгахъ утопать позволю войскамъ всѣмъ;

И требую отъ васъ, когда вы мнѣ послушны,

300          Пребудьте въ подвигахъ со мной единодушны,

Устройте къ общему спасенiю умы,

Да Россы будучи, и братья будемъ мы.

Слова сiи сердецъ уже не премѣнили,

Но пущимъ жаромъ ихъ къ войнѣ воспламенили.

305          И шумъ внимаемъ былъ какъ звукъ военныхъ лиръ;

Казалось не на брань готовятся, на пиръ.

Но слово, кое Царь и въ таинствѣ вѣщаетъ,

Ни храмина въ себѣ, ни градъ не умѣщаетъ:

О скрытыхъ узнавать пекущася дѣлахъ,

310          Нескромность Царску мысль выноситъ на крылахъ;

Сiя позорна страсть, принявъ лице и тѣло,

По Царскимъ комнатамъ, по стогнамъ ходитъ смѣло,

Касается она Царицынымъ ушамъ,

Вѣщая: Iоаннъ идетъ къ Казани самъ!

315          Князь Глинскiй, правдою сраженъ, еще лукавилъ,

Въ ужасныхъ видахъ ей походъ Царевъ представилъ.

Какъ буря тихiй день, въ ней сердце возмущалъ,

И смерть Монаршую супругѣ предвѣщалъ.

Когда спокойствомъ Царь и славой услаждался,

320          Единою совѣтъ душою оживлялся;

Послушность ихъ была сходна водѣ рѣчной,

Текущей по ея стремленью съ быстриной.

Вдругъ видитъ плачущу Царицу къ нимъ входящу,

Младенца своего въ объятiяхъ держащу,

325          Казалося, отъ глазъ ея скрывался свѣтъ,

Или сама печаль въ лицѣ ея грядетъ;

Тоски она несла чертахъ изображенны,

И руки хладныя ко персямъ приложенны.

Толь смутной иногда является луна,

330          Когда туманами объемлется она,

Съ печальной томностью лице къ землѣ склоняетъ,

И видъ блистательный на блѣдный премѣняетъ.

Пришла, и на Царя взглянувъ, взрыдала вдругъ,

Скрѣпилась и рекла: ты ѣдешь мой супругъ!

335          Ты жизнь твою цѣной великою не ставишь;

Но вспомни, что меня отчаянну оставишь!

Когда не тронешься любовiю моей,

Ужель не умягчитъ тебя младенецъ сей?

У ногъ твоихъ лежитъ онъ съ матерью нещастной,

340          Уже лишенной чувствъ, уже теперь безгласной!

Смотри, онъ силится въ слезахъ къ тебѣ воззрѣть,

Онъ хочетъ вымолвить: не дай мнѣ умереть.

Читай въ очахъ его нѣмые разговоры;

О чемъ языкъ молчитъ, о томъ разскажутъ взоры;

345          Вѣщаетъ онъ: спаси меня отъ сиротства,

И мать нещастную отъ слезнаго вдовства.

О Царь мой! о супругъ! имѣй ты жалость съ нами,

Не отдѣлись отъ насъ обширными странами,

Военнымъ, бѣствiямъ не подвергай себя;

350          Иль храбрыхъ въ царствѣ нѣтъ вельможей у тебя?

На что отваживать тебѣ не принужденно,

Для Россовъ здравiе твое неоцѣненно?

Храни его для всѣхъ, для сына, для меня!

Останься! я молю, у ногъ твоихъ стеня.

355          Когда же лютый сей походъ уже положенъ,

И въ брань итти отказъ Монарху невозможенъ,

Такъ пусть единою мы правимся судьбой;

И сына и меня возми мой Царь съ тобой!

Съ тобою будетъ трудъ спокойства мнѣ дороже;

360          Я камни и пески почту за брачно ложе;

Возми съ собою насъ!… Какъ кедръ съ различныхъ странъ

Колеблемъ вѣтрами, былъ движимъ Iоаннъ:

Но въ мысляхъ пребылъ твердъ… Царю во умиленье

Представилось у всѣхъ на лицахъ сожаленье:

365          Слезъ токи у Бояръ рѣками потекли,

Останься Государь! Царю они рекли.

Усердьемъ тронутый и нѣжными слезами,

Заплаканными самъ воззрѣлъ къ нимъ Царь глазами;

Супругу вѣрную поднявъ облобызалъ;

370          Вельможамъ наконецъ такой отвѣтъ сказалъ:

На что мнѣ быть Царемъ, коль трудъ за бремя ставить,

И царствомъ самому отъ праздности не править?

Чужими на поляхъ руками воевать,

И разумомъ чужимъ законы подавать;

375          Коль титломъ мнѣ однимъ Монарха веселиться,

То власть моя и тронъ со всѣми раздѣлится;

Я стану имянемъ единымъ обладать,

По томъ отъ подданныхъ законовъ ожидать;

Какъ плѣнникъ буду я, прикованный ко трону,

380          Вожди другимъ вручивъ, къ стыду носить корону.

На что же мнѣ вѣнецъ?… Возлюбленна моя!

О ты, котору чту не меньше жизни я!

Къ тебѣ я узами сердечными привязанъ;

Но прежде былъ служить отечеству обязанъ,

385          И только сталъ во свѣтъ наслѣдникомъ рожденъ,

По званiю сему ужъ былъ предубѣжденъ,

Въ народномъ щастiи мое блаженство числить,

И собственность забывъ, о благѣ общемъ мыслить.

Душевны слабости и нѣги отметать,

390          Во подданныхъ друзей и ближнихъ почитать,

Вотъ должность Царская… О вѣрная супруга;

Мой первый есть законъ отечеству услуга;

Не отторгай меня отъ бремяни сего,

Которо свято есть для сердца моего;

395          Когда, любя тебя, мой долгъ я позабуду,

Супругъ и Царь тогда достойный я не буду.

Скончавшу таковы Монарху словеса,

Казалось, новый свѣтъ излили небеса;

Царица лишь одна объемлющая сына,

400          Какъ солнце зрѣлася въ затмѣнiи едина.

Когда отъ слезъ Монархъ Царицу ублажалъ,

Свiяжскiй вдругъ гонецъ въ собранiе вбѣжалъ;

Онъ ужасъ на челѣ и видъ имѣлъ смущенный,

И такъ отвѣтствовалъ Монархомъ вопрошенный:

405                   Измѣна, Государь, измѣна въ царствѣ есть!

Безбожный Царь Алей, забывъ законъ и честь,

Стезями тайными отъ насъ въ ночи сокрылся,

Съ Сумбекою Алей въ Казанѣ затворился;

Боящихся Небесъ я присланъ отъ Бояръ,

410          Сей новый возвѣстить отечеству ударъ.

Имѣя Iоаннъ своимъ Алея другомъ,

Казался быть раженъ унынiя недугомъ;

И рекъ въ смущенiи не умѣряя словъ:

Се нынѣшнихъ друзья изпорченныхъ вѣковъ!

415          Несытая корысть ихъ узы разрушаетъ,

И прелесть женская горячность потушаетъ!

Но Адску злобу мы у нашихъ узримъ ногъ;

Намъ храбрость будетъ вождь, подпора наша Богъ!

Велите возвѣстить слова мои народу,

420          И двигнемъ силы всѣ къ поспѣшному походу;

Коломна цѣлiю да будетъ всѣмъ полкамъ,

Куда собраться имъ, куда собраться намъ;

Оттолѣ потечемъ, устроя силы къ брани,

Подъ сѣнiю Орла Россiйскаго къ Казани.

425          Хоть весь на насъ востокъ вооруженный зримъ,

Но съ вами въ брань идущъ я есмь непобѣдимъ!

Царица нѣжная отъ трона удалилась,

И въ сердцѣ у нее надежда поселилась.

Едва лишь возгремѣлъ во градѣ трубный гласъ,

430          Духъ брани по сердцамъ простерся въ тотъ же часъ;

И храбрость на стѣнахъ вздремавшая проснулась,

На щитъ, на копiе, на мечь свой оглянулась:

Я вижу въ прахѣ васъ, орудiямъ рекла,

И пыль съ себя стряхнувъ, по стогнамъ потекла.

435          Гдѣ праздность роскоши въ объятiяхъ гнѣздилась;

Тамъ грозная война какъ огнь воспламенилась;

Зажженный пламенникъ несетъ своей рукой,

Летятъ изъ градскихъ стѣнъ утѣхи и покой,

Межъ кроткихъ поселянъ убѣжище находятъ;

440          Граждане шумъ одинъ и ужасъ производятъ.

Уже орудiя звучатъ вокругъ знаменъ,

Отмщенье вырваться готовится изъ стѣнъ;

Брони его блестятъ; прямые Царски други

Съ охотой жизнь несутъ отечеству въ услуги;

445          Въ заботѣ радостной ликуютъ домы ихъ,

Нахмуренна печаль въ слезахъ сидитъ у злыхъ.

О вѣчность! обрати теченiе природы,

И живо мнѣ представь изчезнувшiе годы.

Се вѣчность, возмутивъ священну тишину,

450          Мнѣ кажетъ ратниковъ грядущихъ на войну!

Держащiй булаву и щитъ златый руками,

Князь Пронскiй зрится мнѣ предъ конными полками,

Густыми перьями покрытъ его шеломъ,

И мнится, издаютъ его доспѣхи громъ.

455          Не угроженiемъ, не строгимъ разговоромъ,

Но мнится правитъ Князь полки единымъ взоромъ.

Изъ юношей сiя дружина состоитъ,

Которыхъ родъ во всей Россiи знаменитъ.

Блестящiй мечь нося, Князь Палецкiй выходитъ,

460          Съ пищалями стрѣльцовъ и съ копьями выводитъ;

Вдали являются они какъ лѣсъ густой,

И молнiи родятъ оружiй чистотой;

Великое они покрыли ратью поле;

Но сильны не числомъ, а храбростiю болѣ.

465                    Но что восхитило вниманiе и взоръ?

Я вижу пламенныхъ Опричниковъ соборъ! [5]

Се войска цѣлаго подпора и надежда,

Сiяетъ, будто огнь, златая ихъ одежда.

Какъ въ храмѣ Божiемъ является олтарь,

470          Такъ зрится мнѣ грядущъ въ срединѣ оныхъ Царь.

На шлемѣ у него орла изображенна,

Царя вельможами я вижу окруженна;

Гдѣ онъ присутствуетъ, и слава зрится тутъ;

Седмь юношей вокругъ оружiя несутъ;

475          Иной идетъ съ копьемъ, иной съ большимъ колчаномъ [6],

Съ великимъ сайдакомъ, съ мечемъ, съ щитомъ, съ тимпаномъ;

Пернаты видятся чеканы вкругъ его.

Въ Монархѣ Бога я представилъ самого,

Когда онъ грозные съ небесъ низводитъ взгляды,

480          Имѣя вкругъ себя перуны, вихри, грады;

Блистаютъ огненны по воздуху лучи,

Какъ звѣзды, съ небеси падущiя въ ночи;

Дрожитъ вселенная, мiръ ужасъ ощущаетъ!

Богъ мститъ, но стрѣлъ еще громовыхъ не пущаетъ,

485          Мнѣ Царь представился въ величiи такомъ,

Бiющiй медленно во звучный накръ жезломъ;

Онъ множитъ въ ратникахъ отважность и вниманье,

Которы громъ несутъ Казанцовъ на попранье.

За нимъ избранные полки съ мечами шли:

490          Возстала пыль, но свѣтъ отъ нихъ сiялъ въ пыли.

Украшенъ сѣдиной, въ служенiи священномъ,

Мнѣ зрится Данiилъ на мѣстѣ возвышенномъ;

Грядуще воинство изъ градскихъ вратъ чредой,

При пѣнiи кропитъ священною водой.

495          Мой слухъ стенанiя съ военнымъ шумомъ внемлетъ;

Братъ брата, сынъ отца прощаяся объемлетъ.

Тамъ ратникъ зрится мнѣ покрытый сѣдиной,

Трудами изнуренъ, болѣзнями, войной,

Съ сердечной ревностью на воинство взираетъ,

500          И руки томныя на небо простираетъ;

Открылася его израненная грудь,

О Боже! онъ вскричалъ, благослови ихъ путь!

Съ высокой храмины взирающiй со стономъ;

Но въ духѣ подкрѣпленъ святымъ своимъ закономъ,

505          Родитель сына зря подъ шлемомъ, вопiетъ:

Я можетъ быть съ тобой въ послѣднiй вижу свѣтъ!

Но естьли жизнь свою ты въ полѣ и оставишь,

Коль многихъ ты сыновъ отъ пагубы избавишь!

Небесный обрѣти, или земный вѣнецъ;

510          А естьли я умру, то Царь тебѣ отецъ.

Тамъ смотрятъ матери на чадъ во умиленьѣ —

Но все умолкло вдругъ, зрю новое явленье!

Простерши взоръ къ Царю чертоговъ съ высоты,

Царица нѣжная въ слезахъ мнѣ зришься ты!

515          Какъ будто бы къ себѣ Царя обратно проситъ,

Младенца своего на раменахъ возноситъ;

Растрепанны власы, взоръ томный, блѣдный видъ,

Поколебалъ Царя!… Но стонъ въ груди былъ скрытъ,

Слезъ капли отеревъ, взглянулъ на мечь, на войски,

520          И чувства на лицѣ изобразилъ геройски;

Еще мнѣ видится съ небесъ простерта длань,

Вѣнчающа полки, грядущiе на брань.

Но пусть къ Ордамъ несетъ Россiйскiй Марсъ перуны,

Хощу перемѣнить на звучной лирѣ струны;

525          Доколь кровавыхъ мы не зримъ еще полей,

Воззримъ, что дѣлаютъ Сумбека и Алей.

О Музы! лиру мнѣ гремящу перестройте,

И нѣжности любви при звукахъ бранныхъ пойте;

Дабы за вами въ слѣдъ мой духъ быстрѣй парилъ,

530          Внушите пламень вашъ, прибавьте мыслямъ крилъ;

Еще отдалены побѣдоносны брани,

Вѣщайте трепетъ, лесть и хитрости Казани.

ПѢСНЬ ТРЕТIЯ

Уже блюстители Казанскiя измѣны,

Восходятъ высоко Свiяжски горды стены;

Сумбекѣ городъ сей былъ тучей громовой,

Висящей надъ ея престоломъ и главой,

5          И Волга зря его, свои помчала волны,

Россiйской славою, Татарскимъ страхомъ полны,

Въ Казанѣ смутная опасность возрасла,

Ужасну вѣсть Ордамъ о градѣ принесла;

Надежда отъ сердецъ кичливыхъ удалилась,

10          И матерь безпокойствъ, въ нихъ робость поселилась:

У дня отъемлетъ свѣтъ, спокойство у ночей,

Имъ страшно солнечныхъ сiянiе лучей;

При ясномъ небѣ имъ надъ градомъ слышны громы;

Въ дыму и въ пламени имъ кажутся ихъ домы:

15          Обвитый въ черную одежду общiй страхъ,

Казанцамъ видится на стогнахъ и стѣнахъ;

Кровавый мечь въ рукѣ онъ зрится имъ носящимъ,

Луну дрожащу ссѣчь съ ихъ капищей хотящимъ;

Имъ часто слышится въ полночный тихiй часъ,

20          Поющихъ Христiянъ благочестивый гласъ;

Священный зрится крестъ, рушитель ихъ покою,

Начертанъ въ воздухе невидимой рукою.

Народамъ такъ грозитъ вселенныя Творецъ,

Когда державѣ ихъ готовитъ Онъ конецъ.

25                    Какъ будто жители Енопскiя Додоны,

Отъ коихъ древнiя родились Мирмидоны,

Разсѣянна Орда, послышавъ грозну брань,

Изъ дальныхъ самыхъ мѣстъ подвиглася въ Казань.

Уже обильные луга опустошили,

30          Которыхъ Россiянъ ихъ праотцы лишили,

Подъ сѣнь Казанскую народы притекли,

Которы святости кумировъ предпочли;

Отъ бурныя Суры, отъ Камы быстротечной,

Семейства движутся Орды безчеловѣчной.

35          Поля оставили и Волжскiй токъ рѣки,

Языческихъ боговъ носящи Остяки,

Ихъ нѣкiй страхъ съ луговъ подъ градски стѣны гонитъ;

Увидя ихъ Казань, главу на перси клонитъ!

Бойницы множитъ вкругъ, огромность стѣнъ крѣпитъ;

40          Но ими окруженъ, народъ не сладко спитъ:

Онъ слышитъ стукъ мечей и трубны въ полѣ звуки,

Возноситъ къ небесамъ трепещущiя руки;

Но Богъ, развратныя сердца познавый въ нихъ,

Ликъ свѣтлый отвратилъ, отринувъ прозьбы ихъ;

45          И мраки въ воздухѣ ихъ вопли препинали!

Упала тма на градъ, тамъ стѣны возстенали!

Казалось небеса паденiемъ грозятъ;

Казанцы томну грудь въ отчаяньѣ разятъ.

Но гордость тяжкому стенанiю не внемлетъ,

50          Изъ моря общихъ золъ главу она подъемлетъ,

И попирающа ногой своей народъ,

Съ его унынiя пожати хощетъ плодъ:

Вѣщаютъ рѣки брань, поля ее вѣщаютъ,

Но духа гордыя Сумбеки не смущаютъ.

55          Въ то время фурiя, паляща смертныхъ кровь,

Рожденная во тмѣ развратная любовь;

Которая крушитъ и мучитъ человѣковъ,

Слывуща нѣкогда Кипридою у Грековъ;

Не та, которая вселенной въ юныхъ дняхъ,

60          Отъ пѣны сребряной родилася въ волнахъ,

Сiя вещей союзъ во свѣтѣ составляетъ;

Другая рушитъ все, все портитъ, разтравляетъ.

Такою былъ Ираклъ къ Омфалѣ распаленъ,

Такой, Пелеевъ сынъ подъ Троей ослѣпленъ;

65          На Ниловыхъ брегахъ была такая зрима,

Когда вздыхалъ на нихъ преобразитель Рима;

Въ очахъ ея покой, въ душѣ ея война,

И токмо вздохами питается она,

Тоской, мученьями и плачемъ веселится.

70          Развратныхъ ищетъ душъ, алкая въ нихъ вселиться.

Пришедша посѣтить восточную страну,

На тронѣ зритъ она прекрасную жену;

Ея cтенанiю, ея желаньямъ внемлетъ,

И пламенникъ она и крылiя прiемлетъ,

75          Сумбекѣ предстоитъ, раждаетъ огнь въ крови,

Вѣщая: тягостны короны безъ любви,

Противна безъ нее блестящая порфира,

И скучны безъ любви блаженствы здѣшня мiра;

Дай мѣсто въ сердцѣ мнѣ, будь жрицею моей,

80          И не страшись войны, коварствъ, ни мятежей.

Мечтами лестными Сумбеку услаждаетъ,

И сладкiй ядъ свой пить Царицу убѣждаетъ;

Она какъ плѣнница за ней стремится въ слѣдъ,

Закрывъ свои глаза, идетъ въ пучину бѣдъ.

85                    Сумбекѣ на яву, Сумбекѣ въ сновидѣньѣ,

Столицы и вѣнца является паденье,

Ей вопли слышатся, ей тѣни предстоятъ:

Лишишься царства ты! и день и нощь твердятъ.

Ея трепещетъ тронъ, и нѣкiй духъ незримый

90          Отъ юности ея на Камѣ ею чтимый,

Сей духъ, Перуновымъ разрушенный огнемъ,

Сумбекѣ видится и нощiю и днемъ;

Онъ перси молнiей являетъ опаленны,

Кровавое чело и члены раздробленны.

95          Жестокая любовь! колико ты сильна!

Ни страха, ни угрозъ не чувствуетъ она.

Сумбека собственну напасть пренебрегаетъ,

Не къ браннымъ помысламъ, къ любовнымъ прибѣгаетъ,

Къ сему орудiю коварствующихъ женъ;

100          О! кто не знаетъ ихъ, тотъ подлинно блаженъ!

Она казалась быть Ордынцами владѣя,

Киприда красотой, а хитростью Цирцея,

Для выгодъ собственныхъ любила Царскiй санъ;

Смущали душу въ ней, не брани, Князь Османъ [7],

105          Прекрасный юноша, но гордый и коварный,

Любовью тающiй, въ любви неблагодарный;

Османъ, Таврискiй Князь, былъ нравами таковъ,

Какъ лютая змiя, лежаща межъ цвѣтовъ:

Приближиться къ себѣ прохожихъ допущаетъ,

110          Но жало устремивъ, свирѣпость насыщаетъ.

Сумбекѣ агнца онъ въ лицѣ своемъ явилъ,

И сердце страстью въ ней какъ жаломъ уязвилъ.

Царица пламенной любовiю возженна,

Жестокимъ Княземъ симъ была пренебреженна,

115          Познала, что уже обманута она,

Не вѣренъ ей Османъ, она ему вѣрна;

Эмира взоръ его и сердце отвратила,

Которую какъ дщерь Сумбека возрастила.

Часы отсутствiя, въ свиданьѣ мрачный взглядъ,

120          Во грудь Царицыну вливали смертный ядъ.

Утѣхи, коими до днесь она питалась,

Изъ сердца вонъ ушли, надежда въ въ немъ осталась,

Надежда! слабый другъ нещастливыхъ людей,

Единой тѣнью льститъ послушницѣ своей.

125          Когда умножилась народныхъ скорбей сила,

И робость вкругъ нее спокойство погасила;

Когда Казань власы въ отчаяньѣ рвала,

Она въ чертогъ къ себѣ Сеита призвала.

Сей извергъ первый былъ чиновникъ ихъ закона;

130          Хотѣла удалить его она отъ трона;

Ему противенъ былъ и страшенъ Князь Османъ;

Адъ былъ въ душѣ его, въ устахъ кипѣлъ обманъ;

На кровь Османову гортань его зiяла;

Сему вступившему Сумбека вопiяла:

135                    Мы гибнемъ всѣ теперь! се близокъ грозный день,

Который вѣрную сулитъ Казани тѣнь!

Прибѣгнуть надлежитъ боговъ моихъ ко храму:

Иди, почтенный мужъ, иди теперь на Каму,

Богатства въ даръ богамъ и жертвы понеси,

140          Живущихъ тамъ духовъ отвѣта испроси,

На насъ ли громъ они, или на Россовъ клонятъ?

Вручатъ ли имъ Казань, иль насъ отсель изгонятъ:

Когда цвѣтущiе вела я тамо дни,

Отвѣты ясные давали мнѣ они;

145          Противу Христiянъ питающей злодѣйство,

Мнѣ страшное открыли чародѣйство;

Могла я приказать свѣтиламъ течь назадъ;

Но царствуя Ордой, забыла грозный адъ;

Внушенiя боговъ притомъ не забывала:

150          Я кровь Россiйскую рѣками проливала.

За жертвы таковы награды я хощу:

Народу, сыну я спасенiя ищу;

И естьли помнишь ты и любишь Сафгирея,

Спѣши, вниманiе къ его вдовѣ имѣя,

155          Спѣши для царства ты, для вѣры, для себя!

Коль сила есть въ богахъ, послушаютъ тебя….

Сеитъ съ молчанiемъ отъ трона удалился,

На многи дни въ степяхъ походъ его продлился.

Сумбека преуспѣвъ Сеита отдалить,

160          Намѣрилась престолъ съ Османомъ раздѣлить.

Но Богъ намѣренья людскiя разрушаетъ,

И гордость какъ тростникъ дхновеньемъ сокрушаетъ,

Зритъ наши Онъ сердца съ небесной высоты,

Людскiе помыслы развѣетъ какъ мечты.

165                    Увидя жителей отчаянныхъ Казани,

Взносяшихъ къ небесамъ трепещущiя длани;

Престольный видя градъ уныньемъ пораженъ,

Внимающа дѣвицъ рыданiе и женъ,

Сумбека собственну тревогу въ сердцѣ скрыла,

170          Народъ созвавъ, лице и голосъ притворила.

О мужи храбрые! Она вѣщаетъ имъ,

Которыхъ трепеталъ и Грецiя и Римъ,

Которы имянемъ Чингиса и Аттилы,

Явили страшными свои народамъ силы;

175          Которыхъ мужествомъ исполненъ цѣлый свѣтъ;

Вы, коихъ Скиѳами вселенная зоветъ!

Скажите мнѣ, сеголь колѣна вы потомки,

Которы славою во всей вселенной громки?

Гдѣ нынѣ время то, какъ ваши праотцы,

180          Давали Княжески по выбору вѣнцы?

Какъ полночь робкая, въ Казань простерши длани,

Намъ вѣрностью клялась и приносила дани!

Довольно было намъ содѣлать знакъ рукой,

Чтобъ градамъ ихъ пылать и рушить ихъ покой,

185          Возжечь въ народѣ семъ войну междоусобну,

Родства оковы рвать и зависть сѣять злобну.

Еще на тѣхъ горахъ стоитъ нашъ гордый градъ,

На коихъ страшенъ былъ его Россiи взглядъ.

Еще ты Волжская струя не уменьшилась;

190          А прежней лѣпоты Казань уже лишилась;

Взведемъ ли очи мы на сѣверъ съ нашихъ горъ,

Тамъ нашей власти вкругъ уже не кажетъ взоръ;

Но что я говорю о даняхъ и о славѣ,

Законы ихъ Цари даютъ моей державѣ!

195          И щастье учинивъ упрямый оборотъ,

Порабощаетъ ихъ закону мой народъ;

Свiяжскъ раждается, коль дивныя премѣны!

Уже къ намъ движутся Россiйски съ громомъ стѣны.

Но кто сiи враги, которы намъ грозятъ,

200          Которы ужасомъ сердца у васъ разятъ?

То наши данники, то слабые народы,

Которыхъ жизни мы лишали и свободы.

О! ежели сiи враги ужасны вамъ,

Возмите посохи, ступайте ко стадамъ;

205          Не шлемами главы, украсьте ихъ вѣнцами,

Женоподобными гордитесь вы сердцами:

И въ роскошахъ уснувъ на гордыхъ сихъ брегахъ,

Гдѣ прежде обиталъ духъ бодрости и страхъ,

Забудьте предковъ вы, отечество забудьте;

210          Или проснитеся и паки Скиѳы будьте.

Надежды въ браняхъ вамъ когда не подаетъ,

Во мнѣ мой слабый полъ, сыновнихъ юность лѣтъ,

Что дѣлать? Я должна супруга вамъ представить,

Который бы умѣлъ Ордынскимъ царствомъ править;

215          Подъ видомъ бодрости Сумбека скрыла страсть;

Уничижаяся, усилить чаетъ власть,

И виды льстивые дающая обману,

Не къ благу общему, склоняетъ мысль къ Осману.

Но вдругъ въ окружности, спирался гдѣ народъ,

220          Изшедый нѣкiй мужъ является изъ водъ;

Предсталъ онъ весь покрытъ и тиной и травою,

Потоки мутные отряхивалъ главою,

Очами грозными Казанцовъ возмущалъ;

Увы, Казань! увы! стеная онъ вѣщалъ,

225          Не жить Ордынцамъ здѣсь!… Смущенные рѣчами

Казанцы бросились къ видѣнiю съ мечами;

Но посланъ тартаромъ, иль волею небесъ,

Сей мужъ невидилъ сталъ, и яко дымъ изчезъ.

Боязнь, которая ихъ чувства убивала,

230          То знаменiе имъ въ погибель толковала.

Пророчествомъ сiе явленiе почли;

До самыхъ облаковъ стенанья вознесли;

Свое производя изъ вида примѣчанье,

Во смутномъ весь народъ является молчаньѣ;

235          На лицахъ кажется, на смутныхъ ихъ очахъ,

Тоска, отчаянье, унынiе и страхъ.

И се! предсталъ очамъ Казанскихъ золъ рачитель;

Сеитъ, закона ихъ начальникъ и учитель;

Какъ будто страстною мечтою пораженъ,

240          Или кровавыми мечами окруженъ;

Или встрѣчающiй мракъ вѣчный адской ночи:

Имѣлъ онъ блѣдный видъ, недвижимыя очи;

Въ трепещущихъ устахъ устахъ языкъ его дрожалъ,

Какъ страшнымъ львомъ гонимъ въ собранiе вбѣжалъ.

245          Прiобретающи вельможи раны къ ранамъ,

Казались каменнымъ подобны истуканамъ.

Собравъ разсѣянныхъ своихъ остатокъ силъ,

И руки вознося, сей старецъ возгласилъ:

О братiя мои и други! горе! горе!

250          Иль молнiями насъ постигнетъ небо вскорѣ;

Или уста свои разторгнувъ страшный адъ,

Поглотитъ насъ самихъ и сей престольный градъ;

Сквозь мраки вѣчности я вижу руку мстящу,

Огонь, войну и смерть на насъ послать хотящу;

255          Я слышу день и нощь, смутясь вѣщаетъ онъ,

Я слышу въ воздухѣ, подземный слышу стонъ!

Ходилъ не давно я спокоить духъ смущенный,

На Камскiе брега, во градъ опустошенный,

Опредѣленiе проникнути небесъ:

260          Тамъ агнца чернаго на жертву я принесъ,

И вопросилъ духовъ, во градѣ семъ живущихъ,

Въ сомнительныхъ дѣлахъ отвѣты подающихъ;

Заросъ въ пещеру путь къ нимъ терномъ и травой;

Отвѣта долго ждавъ, я вдругъ услышалъ вой,

265          Отчаянье и стонъ во храмѣ нами чтимомъ;

И вдругъ покрылась вся поверхность чернымъ дымомъ;

Увидѣлъ я изъ ней летящую змiю,

Въ громахъ вѣщающу погибель мнѣ сiю:

Напрасно чтутъ меня и славятъ человѣки;

270          И вы погибнете и я погибъ на вѣки!

Змiй пламенной стрѣлой ко западу упалъ,

Внимающiй ему окамененъ я сталъ.

О други! сиры ставъ въ опасностяхъ безмѣрныхъ,

Пойдемъ и призовемъ Срацинъ единовѣрныхъ;

275          Они на вопли женъ, на слезы притекутъ,

И нашу зыблему державу подопрутъ….

Вѣщая тѣ слова, онъ ризу раздираетъ,

Возкрикнувъ: тако Богъ насъ въ гнѣвѣ покараетъ!

Ко суевѣрiю сей склонный человѣкъ,

280          Но хитрый въ вымыслахъ, Сумбекѣ въ страхѣ рекъ:

Имѣя смутну мысль и душу возмущенну,

Когда приближился я къ лѣсу освященну,

Гдѣ солнца не видать, ни свѣтлыя зари,

Гдѣ наши древнiе покоятся Цари;

285          Увидѣлъ предъ собой я блѣдну тѣнь дрожащу,

И мнѣ сiи слова съ стенанiемъ гласящу:

О старче! поспѣшай, Сумбекѣ объяви,

Да сладостной она противится любви.

Хощу, да изберетъ себѣ она въ супруга,

290          Престола Царскаго и пользы общей друга;

Тогда вашъ градъ пророкъ къ спокойству призоветъ!

Подобно какъ Борей въ пучинѣ зареветъ,

У плавателей страхъ искуство ихъ отъемлетъ,

Разсудку здравому никто уже не внемлетъ:

295          Такъ стекшiйся народъ мутился въ оный часъ;

Пронзаетъ облака смѣшенный нѣкiй гласъ;

Но гордость при такихъ волненiяхъ не дремлетъ,

Притворство видъ любви къ отечеству прiемлетъ;

Вельможи гордые на тронъ завистно зрятъ,

300          Народъ склонить къ себѣ желанiемъ горятъ.

Казанскiй Князь Сагрунъ [8] заслуги изчисляетъ,

Которыми права къ державѣ подкрѣпляетъ,

Чего намъ ждать? онъ въ грудь бiющiй говоритъ;

Погибли мы, когда Москва насъ покоритъ!

305          Мы будемъ изъ своихъ селенiй извлеченны,

И горъ во внутренность на вѣки заключенны;

Отниметъ свѣтъ у насъ блестящiй тотъ металлъ,

Который у враговъ Казани, богомъ сталъ.

Нѣтъ мира намъ съ Москвой! коль градъ спасти хотите,

310          Другова, иль меня на царство изберите….

Сеитъ со Княземъ симъ единомысленъ былъ,

Въ немъ нравы онъ, своимъ подобные любилъ.

Тебѣ принадлежитъ, онъ рекъ, съ Сумбекой царство.

Ты знаешь, какъ спасать отъ Россовъ государство.

315          Но злобу посрамить и гордость ихъ попрать,

Алея предлагалъ Гирей Царемъ избрать;

Уже Алей, онъ рекъ, два раза нами правилъ,

Но видя нашу лесть, Казанскiй тронъ оставилъ;

Взовемъ къ нему еще, корону поднесемъ:

320          Чрезъ то Свiяжскъ падетъ, чрезъ то себя спасемъ.

Когда сомнѣнiемъ Сумбека колебалась,

И сердцемъ къ нѣжностямъ любовнымъ преклонялась;

Является вдали, какъ новый Энкеладъ,

Который будто бы возсталъ, пресиливъ адъ;

325          То Князь былъ Асталонъ: онъ шелъ горѣ подобенъ;

Сей витязь цѣлый полкъ единъ попрать удобенъ.

Отваженъ, лютъ, свирѣпъ сей врагъ Россiянъ былъ,

Во браняхъ, какъ тростникъ, соперниковъ рубилъ;

Пошелъ въ средину онъ покрытъ броней златою,

330          И палицей народъ раздвинувъ предъ собою,

Какъ гласомъ многихъ трубъ, вѣщалъ Казанцамъ онъ:

Се въ помощь къ вамъ пришелъ безстрашный Асталонъ!

Я слова украшать цвѣтами не умѣю,

Но храбрость лишь одну и силу я имѣю.

335          При сихъ словахъ съ земли онъ камень подхватилъ,

Который множествомъ поднять не можно силъ,

Одной рукой его поставилъ надъ главою;

Кто силой одаренъ, вѣщаетъ, таковою?

Повергъ онъ камень сей отъ круга далеко,

340          И въ землю часть его уходитъ глубоко;

Вотъ опытъ силъ моихъ, онъ рекъ, шумящъ бронями;

Закроетесь моей вы грудью, не стѣнами,

Готовъ я гнать одинъ Россiйскiе полки;

Но требую во мзду Царицыной руки,

345          Въ награду не хощу всего Казанска злата,

Сумбека за труды едина мнѣ заплата;

Когда не примете желанья моего,

Поспѣшно выду вонъ изъ города сего:

И все собранiе окинулъ страшнымъ окомъ.

350                    Народъ казался быть въ молчанiи глубокомъ;

Но имъ спокойства въ немъ представилась заря;

Уже хотѣли всѣ признати въ немъ Царя;

Какъ многихъ шумъ древесъ, такъ рѣчи слышны были,

И съ Княземъ въ бракъ вступить Сумбекѣ присудили.

355                    Какой погибельный Сумбекѣ приговоръ!

Она потупила въ слезахъ прекрасный взоръ.

Такъ плѣнникъ, чающiй прiятныя свободы,

И льстящiйся прожить съ весельемъ многи годы,

Со страхомъ видитъ цѣпь несомую къ нему,

360          Предвозвѣщающу всегдашнiй плѣнъ ему.

Сумбека гдѣ себя Царицей почитала,

Сумбека въ царствѣ томъ невольницею стала;

Рабы противъ ея свободы возстаютъ,

И сердца раздѣлить съ Османомъ не даютъ.

365                    Томленна совѣстью, въ печали углубленна,

Любезный зракъ нося въ груди Царица плѣнна,

Вѣщаетъ къ подданнымъ, смущаясь и стеня:

Вы въ жертву лютостямъ приносите меня!

Такъ вы Царя сего, котораго любили,

370          Неблагодарные! въ лицѣ моемъ забыли;

Но быть моихъ рабовъ рабою не хощу,

И прежде землю я и небо возмущу,

Подамъ лунѣ самой и солнцу я уставы,

Чѣмъ вы похитите и власть мою и правы.

375          Въ лицѣ съ ея стыдомъ изображался гнѣвъ.

Таковъ является свирѣпъ и грозенъ левъ,

Когда отрѣзавъ путь ему къ лѣсамъ и къ полю,

Безстрашные ловцы влекутъ его въ неволю.

Въ народѣ возстаетъ необычайный шумъ;

380          Сумбекинъ движимъ былъ какъ будто море умъ;

Любовь огни свои въ Сумбекѣ разжигаетъ,

Тяжелу цѣпь она на гордость налагаетъ;

Предтечу слабости стонъ тяжкiй извлекла.

Сумбека страстiю смягченная рекла:

385          Увы! мнѣ дорого отечество любезно,

Царя назначить вамъ и мнѣ и вамъ полезно;

Но паче утвердить согласiе мое,

Потребна склонность мнѣ и время на сiе:…

Позвольте мнѣ моей послѣдней волей льститься!

390          При сихъ словахъ токъ слезъ изъ глазъ ея катится.

Вѣщала, и народъ къ послушности склонить,

Хотѣла не любовь, но время отмѣнить.

Но вдругъ нечтущаго ни правилъ ни законовъ,

Гремящiй голосъ былъ услышанъ Асталоновъ,

395          Сумбеки хитростью, вѣщалъ, ожесточенъ,

Я долго не привыкъ быть въ стѣны заключенъ;

Доколь рога луны въ кругъ полный не сомкнутся,

Стопы мои бреговъ Казанскихъ не коснутся;

Но я клянусь мечемъ, и клятву сдѣлавъ льщусь,

400          Что презрѣннымъ отсель тогда не возвращусь;

А естьли кто иной твою получитъ руку,

Погибнетъ! палицу я ставлю вамъ въ поруку.

И палицу сiю взложивъ на рамена,

Онъ съ шумомъ уходилъ, какъ бурная волна.

405                    Какъ съ корнемъ древеса, верхи съ домовъ срывая,

Надъ градомъ туча вдругъ восходитъ громовая,

Куда свирѣпый вихрь подняться ей претитъ,

Уставя грудь Борей на градъ ее стремитъ;

Подобно Асталонъ при новомъ приближеньѣ,

410          Наполнилъ ужасомъ Казанцовъ вображенье,

Къ паденью чаютъ зрѣть склоняющiйся градъ,

Коль въ бракъ не вступитъ онъ, пришедъ въ Казань назадъ.

Сумбека, изтребить печали удрученье,

Прiемлетъ на себя о бракѣ попеченье;

415          Вы знаете, она Казанцамъ говоритъ,

Что сердца моего боязнь не покоритъ;

Угрозамъ гордаго пришельца я не внемлю;

Коль нужно, возмущу и небо я и землю!

Мнѣ сила полная надъ тартаромъ дана,

420          Не устрашитъ меня Россiйская война.

О! естьли адъ меня Казанцы не обманетъ,

Земля дрожать начнетъ, и громъ предъ нами грянетъ;

За слезы я мои, за ваши отомщу,

Спокойтесь! вамъ Царя достойнаго сыщу.

425                    Но страхъ съ полночныхъ странъ, угрозы Асталона,

Сумбекины слова, ея престолъ, корона,

Ввергаютъ въ бурныя сумнѣнiя народъ;

Народъ колеблется, какъ вѣтромъ токи водъ.

Въ любовныхъ помыслахъ, какъ въ тмѣ ночной сокрыта,

430          Сумбека свой народъ послала предъ Сеита;

Моля, да будетъ онъ покровомъ въ бѣдствахъ имъ.

Отправила его съ прошеньемъ рабскимъ въ Крымъ.

Царица между тѣмъ въ зелену рощу входитъ,

На миртовы древа печальный взоръ возводитъ;

435          Цитериныхъ она встрѣчая тамо птицъ,

Лобзающихся зритъ на вѣтвяхъ голубицъ;

Тамъ нѣжныхъ горлицъ зритъ во вѣки неразлучныхъ,

Взаимнымъ пламенемъ любви благополучныхъ;

Румяностью зарѣ подобные цвѣты,

440          Какъ стѣны видимы тамъ розовы кусты;

Все тамо нѣжится, вздыхаетъ, таетъ, любитъ,

Тоску Сумбекину то зрѣлище сугубитъ;

Казалось межъ древесъ играя съ мракомъ свѣтъ,

Къ любовнымъ нѣжностямъ входящаго зоветъ;

445          Но будто рокъ ея Сумбекѣ возвѣстили;

Сокрылись прелести, которы взорамъ льстили;

Вздыхаетъ и сдержать она не можетъ слезъ.

Увидѣла она Османа межъ древесъ,

Имѣлъ въ рукахъ своихъ Османъ златую лиру,

450          И тихимъ голосомъ произносилъ Эмиру.

Любовной пѣсни слогъ и нѣжной лиры звонъ,

Извлекъ у страждущей Сумбеки тяжкiй стонъ;

Пронзая вѣтви стонъ, листы привелъ въ движенье,

И сладкое смутилъ въ Османѣ вображенье;

455          Сумбеку нѣжности къ невѣрному влекли;

Но видитъ слезный взоръ и смутный видъ вдали,

Который предвѣщалъ Царицѣ участь слезну?

Уже изъ града скрылъ Османъ свою любезну.

Еще въ незнающей погибели такой,

460          Надеждой подкрѣпленъ Сумбекинъ былъ покой.

Она въ очахъ его любви искавъ, вѣщаетъ:

Сумбека нѣжная вины твои прощаетъ,

Забвенью предаю потоки слезъ моихъ,

Которыя лились отъ строгостей твоихъ;

465          Пускай надеждою пустою обольщенны,

Мной будутъ всѣ Цари Ордынскiе прельщенны;

Единаго тебя съ горячностью любя,

И сердце и престолъ имѣю для тебя;

Намѣренью препятствъ ни малыхъ не встрѣчаемъ;

470          Пойдемъ передъ олтарь, и нѣжность увѣнчаемъ!

Какъ будто устрашенъ упадшимъ камнемъ съ горъ,

Безсовѣстный Османъ потупилъ смутный взоръ,

Въ которомъ темнота казалась мрачной ночи;

Достойныль прелести такiя видѣть очи!

475          Мучительный въ его груди спирался стонъ;

Но глазъ не возводя, сказалъ Царицѣ онъ:

Я жизнь могу вкушать прiятну безъ короны,

Безъ той всегдашнiя спокойствiю препоны;

Изъ подданныхъ меня ты хочешь возвести

480          На тронъ, основанный на мятежахъ и льсти;

За щедрости твои уже народъ твой злится,

Что будетъ, коль престолъ со мною раздѣлится?

Моей судьбинѣ злой подвергну и тебя;

Гони меня отсель, но ахъ! спасай себя!

485                    Когда сiи слова изъ устъ его летѣли,

Вдругъ миртовы древа по рощѣ зашумѣли;

Пужливы горлицы скрывались по кустамъ,

И крыльями онѣ затрепетали тамъ.

Не Прогнина сестра то ястреба пужалась,

490          Не туча съ градомъ то и съ громомъ приближалась,

Страшнѣе молнiи къ Сумбекѣ вѣсть неслась,

И стужа у нее по сердцу пролилась.

Бѣгущи дѣвы къ ней Сумбекинъ духъ смущаютъ,

Эмиринъ ей побѣгъ изъ града возвѣщаютъ:

495          Со множествомъ она Османовыхъ богатствъ,

Подъ Княжьимъ имянемъ не видяща препятствъ,

Къ Таврiйской шествiе направила границѣ.

Громовый сей ударъ приноситъ смерть Царицѣ;

Какъ будто зря главу Горгонину она,

500          Движенiя была надолго лишена.

Наполнилъ сердце мразъ, горѣлъ гдѣ прежде пламень;

Преобращалася Аглавра тако въ камень;

Скипѣлася у ней и застудилась кровь.

О коль мучительна презрѣнная любовь!

505          Трепещущiй Османъ стыдится и блѣднѣетъ;

Сумбека силъ еще и плакать не имѣетъ!

Но духа укротивъ тревогу своего,

Се корень, вопiетъ, привѣтства твоего!

Увы! не нѣжна мать тебя носила въ чревѣ;

510          Ты львицею рожденъ, изверженъ адомъ въ гнѣвѣ;

Не здѣшнихъ мысленныхъ ты хочешь скрыться бѣдъ,

Бѣжишь ты отъ любви другой любви во слѣдъ;

Но сердце я мое на все теперь отважу:

Возмите, вопiетъ, измѣнника подъ стражу!

515                    Какъ будто ей бѣдой сiя грозила рѣчь,

Изъ глазъ ея рѣкой пустились слезы течь;

Бѣжитъ въ чертогъ къ себѣ, собою не владѣя,

Растрепанны власы и блѣдный видъ имѣя;

За ней послѣдуютъ тоска, печаль и стонъ,

520          Забвенъ любезный сынъ, забвенъ вѣнецъ и тронъ,

Лежитъ поверженна къ ногамъ ея порфира,

И въ мысляхъ царства нѣтъ, едина въ нихъ Эмира!

Какъ львица злобствуетъ, въ груди стрѣлу имѣвъ,

Сумбекинъ такъ на всѣхъ простерся первый гнѣвъ;

525          Въ болѣзнь сердечная преобратилась рана;

Встаетъ, велитъ отъ узъ освободить Османа;

Но вспомнивъ, что уже Эмиры въ градѣ нѣтъ,

О духи адскiе! въ свирѣпствѣ вопiетъ,

Свое покорство мнѣ и силу вы явите,

530          Измѣнницу въ ея пути остановите,

Представьте вы ее на муки въ сей мнѣ часъ!…

Вѣщаетъ; но ея невнятенъ аду гласъ;

Тогда къ подѣйствiю надъ тартаромъ потребны,

Произнесла она еще слова волшебны:

535          Змiю въ котлѣ варитъ, Кавказскiй корень третъ,

Дрожащею рукой извитый прутъ беретъ,

И пламеннымъ главу убрусомъ обвиваетъ;

Луну съ небесъ, духовъ изъ ада призываетъ;

Но адскiй Князь отъ ней сокрылъ печальный зракъ;

540          Сумбека видитъ вкругъ единый только мракъ,

Искусствомъ чародѣйствъ черты изображенны,

Теряютъ силу ихъ, или пренебреженны:

Молчащiй адъ предъ ней самой наноситъ страхъ;

Тоска въ ея душѣ, отчаянье въ очахъ,

545          Безмѣрна грусть ея и гнѣвъ ея безмѣренъ;

Вскричала: мрачный адъ! и ты мнѣ сталъ не вѣренъ!

Или ты, злобы Царь! безчувственъ сталъ и нѣмъ?

Нѣтъ! тартаръ не изчезъ, онъ въ сердцѣ весь моемъ!

Я мщенья моего безъ дѣйства не оставлю;

550          Въ любви безсильна ставъ, враждой себя прославлю!…

Медея такова казалася страшна,

Когда Язону мстить стремилася она.

Но око Божiе на полночь обращенно,

И чернокнижiя свирѣпствомъ возмущенно,

555          На сей велѣло разъ гееннѣ замолчать,

Ко дверямъ приложивъ ужасную печать.

Священный крестъ сiя печать изображала;

Гнетомая крестомъ, геенна задрожала;

Сiянiемъ своимъ небесный оный знакъ,

560          Въ подземной пропасти сугубитъ вѣчный мракъ,

И козни бѣдственныхъ замкнулись чарованiй;

Не видно ихъ торжествъ, не видно пированiй,

Въ срединѣ тартара свободы лишены,

Въ оковахъ пламенныхъ лежатъ заключены.

565                    Такъ басни о сынахъ Эоловыхъ толкуютъ,

Которы въ сердцѣ горъ заключены бунтуютъ;

Тамъ слышенъ шумъ отъ нихъ, боренiе и стонъ,

Колебля гору всю, не могутъ выйти вонъ.

Спокойство потерявъ сѣдящая на тронѣ,

570          Сумбека страждущей подобилась Дидонѣ;

Лежаща на одрѣ потоки слезъ лiетъ,

Почто любила я? страдая вопiетъ.

Познавъ, что адъ молчитъ, что ей любовь не внемлетъ,

Сумбека ядъ принять въ безумствѣ предпрiемлетъ,

575          И хощетъ прекратить болѣзнь въ единый разъ;

Но нѣкiй внутреннiй и тихiй слышитъ гласъ:

Оставь, вѣщаетъ онъ, оставь печаль и злобу,

Иди нещастная къ супружескому гробу;

Услышишь отъ него спасительный отвѣтъ;

580          Иди и упреждай Сумбека дневный свѣтъ!

Богъ чуднымъ промысломъ спасаетъ человѣка!

Движенью тайному покорствуетъ Сумбека!

Тоска изчезла вдругъ; воскресла твердость въ ней;

Исполнить хощетъ то, что гласъ внушаетъ ей;

585          На время зажила ея сердечна рана;

Коль вѣрить льзя тому, забыла и Османа.

Когда покровы нощь раскинетъ надъ землей,

И пахари воловъ погонятъ съ ихъ полей,

Умыслила она неколебима страхомъ,

590          Итти бесѣдовать за градъ съ супружнимъ прахомъ.

ПѢСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Подъ тѣнью горъ крутыхъ Казанскiй видѣнъ лѣсъ,

Въ который входа нѣтъ сiянiю небесъ;

На вѣтвяхъ вѣчные лежатъ густые мраки;

Прохожимъ дивные являющи призраки;

5          Тамъ кажется простеръ покровы томный сонъ;

Трепещущи листы даютъ печальный стонъ;

Зефиры нѣжные среди весны не вѣютъ,

Тамъ вянутъ вкругъ цвѣты, кустарики желтѣютъ;

Когда усыплетъ нощь звѣздами небеса,

10          Тамъ кажутся въ огнѣ ходящи древеса;

Изъ мрачныхъ нѣдръ земныхъ изходитъ бурный пламень;

Кустарники дрожатъ, о камень, бьется камень;

Не молкнетъ шумъ и стукъ, тамъ вѣчно страхъ не спитъ,

И молнiя древа колеблетъ, жжетъ, разитъ;

15          Пылаетъ гордый дубъ и тополы мастисты,

Повсюду слышатся взыванiя и свисты;

Источникъ со холма кремнистаго течетъ,

Онъ шумомъ ужасу дубравѣ прiдаетъ;

Непостижимый страхъ входящаго встрѣчаетъ:

20          Лѣсъ воетъ, адъ ему стенаньемъ отвѣчаетъ.

Вѣщаютъ, что духовъ въ печально царство то

Безъ казни отъ Небесъ не смѣлъ вступать никто;

Издревле для прохладъ природю основанъ,

Но послѣ оный лѣсъ волхвами очарованъ.

25          Среди дубравы сей обширно мѣсто есть,

На коемъ ложное вниманiе и лесть,

Надъ тлѣнной жертвою они земной утробы,

Возставили Царямъ Казанскимъ горды гробы;

Которыхъ грозная не отдала война,

30          Тѣхъ память и безъ нихъ гробницей почтена.

О коль такая честь тщетна для человѣка!

Въ сей лѣсъ печальная должна итти Сумбека;

Не можетъ удержать сiю Царицу страхъ:

Ей нуженъ въ крайности супружнинъ тлѣнъ и прахъ;

35          Отчаянна любовь надеждѣ тщетной внемлетъ,

И путь назначенный Царица предпрiемлетъ.

Ужъ первый утра часъ на небѣ возсiялъ,

Авроринъ блѣдный путь цвѣтами усыпалъ;

Сумбека не страшась ни нощи, ни злодѣя,

40          Надежду въ сердцѣ взявъ, и страстiю владѣя,

Судьбу свою отдавъ на произволъ Небесъ,

Отважна и бодра вступаетъ въ мрачный лѣсъ.

Рабыни вѣрныя за нею въ слѣдъ текущи,

Унынiе и страхъ въ сердцахъ своихъ несущи,

45          Вступить во мрачный лѣсъ съ Сумбекой не могли;

Трепещущи кругомъ на холмахъ возлегли.

Волшебство нѣкое, или прекрасны взоры,

Вiющихся змiевъ въ подземны гонятъ норы;

Сумбекинъ будто бы почувствуя приходъ,

50          Умолкъ звѣриный ревъ и шумъ бурливыхъ водъ;

Мечтанiя отъ ней и страхи удалились,

Казалось, древеса предъ нею разступились;

И вихри пламенны престали въ вѣтви дуть;

Все кроется отъ ней, и все даетъ ей путь.

55                    Уже въ печальную она долину входитъ,

На гробы Царскiе смущенный взоръ возводитъ:

Унылость у гробницъ, потокомъ слезъ лiясь,

Сѣдяща зрится тамъ на гробъ облокотясь;

Тоска свою главу на грудь печальну клонитъ,

60          И въ томномъ шествiи повсеминутно стонетъ;

Раскаянiе грудь свою разяще тамъ,

Терзающе власы является очамъ;

Тамъ пышность на себя съ отчаяньемъ взираетъ,

И мнится каждый часъ съ Царями умираетъ;

65          Къ лежащей гордости свирѣпый змiй ползетъ,

И внутренну ея терзаетъ и грызетъ;

Тамъ рвется узами окованна кичливость;

Подъ камнями лежитъ стеня несправедливость;

Всечасно видимы тамъ всѣ пороки тѣ,

70          Которые Цари творили въ животѣ:

Неправедна война, забвенье вѣрной службы,

Презрѣнье къ сиротамъ и нарушенье дружбы;

Тамъ горесть мучитъ ихъ, тоска, и зной, и хладъ.

Во образѣ такомъ изображаютъ адъ,

75          Въ который мстящими включенны Небесами,

Порочные Цари мученье терпятъ сами….

Печальный твой покровъ, о Муза! опусти;

Гробницы Царскiя и жизнь ихъ возвѣсти.

Тамъ видѣнъ черный гробъ свирѣпаго Батыя,

80          Которымъ вольности лишилася Россiя.

Онъ полночь съ пламенемъ и западъ пробѣгалъ,

Рѣками кровь точилъ и грады пожигалъ;

Богемiю держалъ и Польшу подъ пятою;

Сей варваръ былъ почтенъ какъ Богъ Ордой златою.

85          Москва, лишенная цвѣтущей красоты!

Преобратилась въ прахъ его набѣгомъ ты!

Подъ пепломъ зрѣлися твои прекрасны домы;

Дѣвицы были въ плѣнъ изъ стѣнъ твоихъ влекомы;

Позорной смертiю кончали старцы вѣкъ;

90          По улицамъ ручей невинной крови текъ;

Дать сердцу твоему послѣднiе удары,

Оставилъ твой злодѣй тебѣ одни пожары.

Какъ бурный вихрь, прешедъ Россiю всю Батый,

Коснулся и тебѣ, о Кiевъ! градъ святый:

95          Господни храмы тамъ сокровищей лишились,

Надолго красныя мѣста опустошились;

Гдѣ крестъ Пророческiй Андреемъ водруженъ,

Тамъ видъ, плачевный видъ, развалинъ положенъ;

И вмѣсто пѣнiя отшельцовъ сладкогласныхъ,

100          Сталъ вѣтровъ слышенъ шумъ, и ревъ звѣрей ужасныхъ.

Сiи нещастiя, погибель и бѣды,

Бунтующихъ Князей родились отъ вражды,

Когда за скипетры другъ съ другомъ воевали,

И хищною рукой вѣнцы съ чела срывали.

105          О Муза! какъ сiи напасти возглашу?

Я токи слезъ лiю, когда о нихъ пишу.

Сынъ всталъ противъ отца, отецъ противу сына,

И славой сдѣлалась пронырливость едина;

Не уважаючи въ Россiи общихъ золъ,

110          Стремился похищать у брата братъ престолъ.

Россiя надъ главой узрѣла вѣчны тѣни,

И раздробленна вся поверглась на колѣни;

Въ ней жало зависти кровавый тронъ вертѣлъ;

Батый на зыблему Россiю налетѣлъ;

115          Такъ юныхъ двухъ тельцовъ, гдѣ гладный волкъ встрѣчаетъ,

За паству бьющихся, въ добычу получаетъ.

Толикихъ золъ Батый причиной Россамъ былъ;

Онъ кровью ихъ Князей престолы ихъ омылъ:

Но чтожъ осталося отъ сей причины страха?

120          Единый мрачный гробъ, и горсть истлѣвша праха;

Кто прежде гордостью касался Небесамъ,

Того остатки вихрь разноситъ по лѣсамъ;

Льстецы прибѣжища ко праху не имѣютъ;

Лишь спятъ на немъ змiи, и только вѣтры вѣютъ.

125                    О вы, которымъ весь пространный тѣсенъ свѣтъ,

Которыхъ слава въ брань кровавую зоветъ!

На прахъ, на тлѣнный прахъ Батыевъ вы взгляните,

И гордости тщету съ своею соравните,

Не кровью купленный прославитъ васъ вѣнецъ,

130          Но славитъ васъ любовь подвластныхъ вамъ сердецъ.

Изъ твердыхъ камней тамъ составленна гробница,

Подъ нею погребенъ несытый кровопiйца,

Сартакъ, Батыевъ сынъ. Онъ слѣдуя отцу,

Коснулся Суздальскихъ владѣтелей вѣнцу,

135          И робость сѣя въ нихъ, противу общихъ правилъ,

Своихъ начальниковъ по всей Россiи ставилъ.

Тамъ въ тлѣнномъ гробѣ спитъ Баркай, Батыевъ братъ,

Чинившiй горести Россiи многократъ,

Онъ чувствуя въ войнѣ свое изнеможенье,

140          Россiянъ принуждалъ себѣ на вспоможенье;

Но днесь на небесахъ носящъ вѣнецъ златый,

Отважный Александръ, Князь храбрый и святый,

До самой крайности ихъ власть не допуская,

Татаръ не защищать, склонить умѣлъ Баркая.

145                    Тамъ врановъ слышенъ крикъ, производящiй страхъ,

Крылами вѣющихъ Менгу-Темировъ прахъ;

Отмщается ему сiя по смерти рана,

Которой онъ пресѣкъ дни храбраго Романа.

Цари! мученья вамъ сулятся таковы,

150          Подъ видомъ дружества гдѣ зло чините вы.

Тамъ видится Узбекъ, лишенный вѣчно свѣта;

Онъ первый принялъ тму и басни Махомета;

Россiю угнѣталъ сей Князь во весь свой вѣкъ,

Онъ имянемъ своимъ Ордынскiй родъ нарекъ.

155                    Тамъ дремлетъ блѣдный страхъ, на гробѣ возлегая,

Россiйскаго врага, невѣрнаго Нагая,

Который въ родственный съ Князьями вшедъ союзъ,

Уважить не хотѣлъ родства священныхъ узъ,

Мечемъ и пламенемъ опустошалъ Болгары;

160          Днесь терпитъ въ адѣ самъ подобные удары.

Тамъ видѣнъ изъ земли твой черепъ, Занибекъ;

О ты, свирѣпый Царь, и лютый человѣкъ

Который гордаго принудилъ Симеона,

Искать Россiйскаго твоей рукою трона.

165          Сей братiевъ родныхъ для царства погубя,

Усилилъ страшну власть въ Россiи и себя;

Простерши въ сердце къ ней грабительныя длани,

На храмы Божiи взложилъ позорны дани:

Но Богъ, отъ горнихъ мѣстъ бросая смутный взоръ,

170          Въ отмщенiе послалъ на Орды гладъ и моръ,

И смерти Ангелъ ихъ гонящъ мечемъ суровымъ,

Разсыпалъ по брегамъ при Донскимъ и Днепровымъ;

Являются главы и тлѣнны кости тамъ;

Мнѣ тѣни предстоятъ ходящи по холмамъ,

175          Я вижу межъ древесъ стенящаго Хидира,

Который кроется по смерти отъ Темира.

Темиръ свирѣпый мечь простеръ въ полночный край,

Но съ трона свергъ его безвремянно Мамай;

Мамай какъ будто бы изъ нѣдръ изшедый земныхъ,

180          Въ Россiю прилетѣлъ со тучей войскъ наемныхъ,

Къ нему склонилися, измѣны не тая,

Противъ Димитрiя Россiйскiе Князья;

Обширныя поля ихъ войски покрывали,

И рѣки цѣлыя въ походѣ выпивали.

185          Такую Перскiй Царь громаду войскъ имѣлъ,

Когда съ угрозами на древнихъ Грековъ шелъ;

Но лавры жнутъ побѣдъ не многими полками,

Сбираютъ въ брани ихъ геройскими руками.

Оставилъ намъ примѣръ отважности такой,

190          Ко славѣ нашихъ странъ, Димитрiй, Князь Донской;

Съ Непрядвой онъ смѣшалъ Татарской крови рѣки.

Мамай ушелъ въ Кафу, и тамъ погибъ на вѣки;

Но вскорѣ ожививъ вражда Ордынскiй прахъ,

Повергла съ пламенемъ въ предѣлы наши страхъ;

195          Хотя Казань не разъ поверженна лежала,

Но вновь главу поднявъ, злодѣйства умножала;

Томилися отъ ихъ Россiяне Царей;

Ей много золъ нанесъ послѣднiй Сафгирей.

Ялялась гордая надъ симъ Царемъ гробница.

200          Едва приближилась къ ней томная Царица,

Какъ будто въ оный часъ супруга лишена,

На хладномъ мраморѣ поверглася она;

Всѣ члены у нее дрожали, разрушались;

Власы разбилися, и съ прахами смѣшались;

205          Разитъ себя во грудь, горчайши слезы льетъ,

Дражайшiй мой супругъ! Сумбека вопiетъ;

Какой мы лютою разлучены судьбою;

Но ахъ! достойналь я стенать передъ тобою?

Я та, которая тебя забыть могла,

210          Въ чьемъ сердцѣ новый огнь любовна страсть зажгла.

Увы! я тѣмъ себя и паче обвиняю,

Что твой цѣлуя прахъ, рыдаю и стенаю:

Достойно ли моимъ слезамъ мѣшаться съ нимъ,

И быть услышаннымъ стенанiямъ моимъ?

215          Потоки слезъ моихъ изъ тѣхъ очей катились,

Которы къ прелестямъ другова обратились;

И стонъ, позорный стонъ, изъ сердца извлеченъ,

Которымъ сталъ иной супругомъ нареченъ,

Уста вѣщающи тебѣ свои печали,

220          Не давно прелести другова величали.

Но бѣдная твоя и сирая жена,

Совмѣстникомъ твоей любви отомщена;

Конечно онъ мою невѣрность ясно видитъ,

Во образѣ моемъ порокъ мой ненавидитъ.

225          О! естьли можешь ты прейти изъ тмы во свѣтъ;

Востань мой Царь! востань! подай ты мнѣ совѣтъ;

Твоею смертiю отъ брака свобожденна,

Входить въ другой союзъ я зрюся принужденна;

Отъ подданныхъ моихъ къ неволѣ я влекусь.

230          Но съ кѣмъ я брачными цѣпями сопрягусь?

Одни противъ себя не видя обороны,

Со мной вступаютъ въ бракъ лишь только для короны;

Съ кѣмъ сердце я дѣлю, любви не вижу въ томъ,

Любви того бѣгу, зажгла я сердце въ комъ.

235          Кому пожертвую себя, мой тронъ, и сына?

Мой Царь! въ твоихъ рукахъ Сумбекина судьбина;

Скажи, что дѣлать мнѣ?… Но ты во гробѣ спишь!

О тѣнь, любезна тѣнь! ты слезъ моихъ не зришь.

Дабы спокойствiе твоя вдова имѣла,

240          Мнѣ тѣнь твоя притти къ гробницѣ повелѣла,

И нѣкiй тайный гласъ привлекъ въ мѣста сiи;

Внемли стенанiя и жалобы мои….

При сихъ словахъ она объемлетъ гробъ руками,

И слезы горькiя лiетъ надъ нимъ рѣками;

245          Тревожа въ сихъ мѣстахъ Царей усопшихъ сонъ,

Сумбекинъ слышался между гробами стонъ;

Отъ гласа плачущей и рвущейся Царицы,

Поколебалися и прахи и гробницы;

Покрыты мхомъ сѣдымъ и терномъ многи дни,

250          Сходящи съ мѣстъ своихъ казалися они.

Завылъ ужасный вихрь, земля кругомъ дрожала;

Сумбека слыша то, во ужасѣ лежала,

Казалося, ее внезапно чувствъ лиша,

Ушла изъ ней во гробъ смущенная душа.

255          И тлѣнность жизненнымъ дхновеньемъ оживилась.

Дверь гроба отворивъ, тѣнь Царская явилась;

Какъ нѣкiй дымъ густый подъемлется она,

Но въ образъ видится мгновенно сложена,

Одежду прежнюю и прежнiй видъ прiемлетъ,

260          Все ясно окрестъ зритъ, всему спокойно внемлетъ.

Тогда отъ горести почти лишенной силъ,

Царицѣ голосомъ унылымъ возгласилъ….

Но тщетно движитъ онъ уста и отверзаетъ,

Составленная рѣчь въ гортани изчезаетъ.

265                    И Провидѣнiе на крылiяхъ паритъ,

Поверьхъ его главы небесный огнь горитъ;

Тончаетъ мракъ предъ нимъ кругомъ лежащей ночи,

Повсюду у него и ушеса и очи.

Нѣтъ въ вѣчности отъ нихъ сокрытаго часа;

270          Какъ хартiя ему отверзты небеса;

И тако предлежатъ, какъ чистое зерцало,

Мiрскихъ вещей конецъ, средина и начало.

Непостижимое такое божество,

Тѣнь Царску облекло во прежне существо;

275          И только мысль его сiяньемъ озарило,

На будущiе дни глаза ему открыло;

Черезъ прошедшее давало разумѣть,

Коль горько, не познавъ блаженства, умереть….

О Муза! пѣть хощу дѣла необычайны,

280          И нѣкiя открыть натуры скромной тайны;

Восторгомъ пламеннымъ наполнился мой духъ,

Да внемлетъ пѣсни сей имущiй внятный слухъ.

Не постигая самъ толь важныя премѣны,

Изшелъ изъ гроба Царь, и хладны движитъ члены;

285          Но больше Ангела парящаго не зритъ;

Къ Сумбекѣ приступивъ, стоная говоритъ:

Разторгнуты мои съ тобою смертью узы,

По смерти бракъ забвенъ, забвенны всѣ союзы.

Почто, нещастная! треѣожишь тѣнь мою?

290          Мнѣ тяжко то, что я изъ гроба возстаю;

Но дамъ тебѣ совѣтъ, о сынѣ сожалѣя:

О! естьли изберешь супругомъ ты Алея,

Любовью пламенной возженнаго къ тебѣ:

Симъ бракомъ угодишь народу и судьбѣ,

295          Не будетъ слышенъ громъ Россiйской грозной брани,

Доколѣ Царь Алей не выдетъ изъ Казани;

Люби его, люби! Но что я говорю?

Я нѣкую мечту, иль точну бытность зрю!…

При сихъ словахъ смутясь, тѣнь Царская трепещетъ,

300          На мрачны небеса печальны взоры мещетъ,

И паки въ темный гробъ стремится убѣжать;

Но хощетъ тѣнь сiю видѣнье удержать…..

Увы! мнѣ кажется, что ты чрезъ духъ и воду,

Сумбекѣ онъ сказалъ, премѣнишь вдругъ природу;

305          Тебѣ отверзутся и съ сыномъ небеса;

Вы новы узрите во свѣтѣ чудеса;

Обѣихъ вижу васъ, я вижу предъ очами,

Какъ свѣтлой ризою одѣянныхъ лучами;

Но какъ исполнится? что значитъ все сiе?

310          Безсильно то постичь понятiе мое!…

Вѣщалъ, и будто бы ума во изступленьѣ,

Вторично видитъ онъ сквозь мраки провидѣнье,

Которо смутну тѣнь желая наказать,

Ей будущiе дни хотѣло показать.

315          Тогда подъемлется времянъ завѣса мрачна,

И вѣчность вкругъ него открылася прозрачна;

Ему познанiе о видимомъ даетъ;

Царь зная жребiй свой, Сумбекѣ вопiетъ:

Увы! я чувствую позоръ Махометанства,

320          И зорю въ сихъ мѣстахъ встрѣчаю Христiянства,

Подъ защищенiемъ она грядетъ Небесъ,

Освѣтитъ всю Казань и сей дремучiй лѣсъ,

На сихъ мѣстахъ, гдѣ мы спокойный сонъ имѣли,

Гдѣ нашъ тревожить прахъ живущiе не смѣли;

325          На самыхъ сихъ мѣстахъ созижденъ будетъ домъ,

Всечасно мечущiй на Махомета громъ.

Вода, сiи мѣста и древеса кропяща,

Насъ больше будетъ жечь, геенна чѣмъ паляща,

Куренiе мастикъ и пѣсней сладкiй гласъ,

330          И день и ночь въ гробахъ тревожить будутъ насъ;

Пришельцы бѣдствiя и нашу грусть умножатъ,

По праху нашему слѣды они проложатъ;

Гробницы гордыя ногой своей попрутъ,

Убранства Царскiя изъ оныхъ извлекутъ.

335          Здѣсь видя крестъ взнесенъ на вышнiя степени,

Не могутъ обитать гонимы наши тѣни.

О! естьли я когда тобою былъ любимъ,

Терпѣть такой позоръ не дай костямъ моимъ;

Внемли унылому желанiю просящихъ,

340          Собратiевъ моихъ со мной Царей лежащихъ;

Вторичну нашу смерть Сумбека упреждай,

Огню съ гробами нашъ печальный прахъ предай…

Какъ вѣтеръ горъ крутыхъ въ ущелiи шумящiй,

Такъ слышанъ отъ гробовъ былъ гласъ произходящiй.

345          Сумбеку томную холодный потъ покрылъ;

Но Царь печальную симъ словомъ ободрилъ:

Не бойся! жалобы къ тебѣ Цари приносятъ,

Се! помощи твоей нещастны предки просятъ;

Отъ бѣдства и стыда ихъ тлѣнiе избавь,

350          На поруганiе Россiянъ не оставь;…

Который мысль мою на казнь мнѣ просвѣщаетъ,

Мнѣ Ангелъ таинства открыть не запрещаетъ,

Дабы спокойна ты во свѣтѣ семъ была!

Увидишь дивныя въ дубравѣ сей дѣла,

355          И можешь прахъ спасти нещастнаго супруга,

Хранящаго тебѣ во узахъ смерти друга;

Исполни, что велю: Здѣсь древнiй тополъ есть,

На коемъ начала гнѣздо орлица плесть:

Удобно сыщешь ты подъ онымъ древо знакомъ,

360          Оно окружено густой травой и злакомъ;

Пожни сiю траву, и корень обнаживъ,

Сей корень извлеки, тамъ ключь увидишь живъ;

Изчерпай изъ него до дна текущу воду,

И влагу ты найдешь совсѣмъ другаго роду;

365          Зелену древа вѣтвь отъ топола простри,

И влагу оную поспѣшно собери.

Когда ты все сiе рачительно исполнишь,

То мой еще завѣтъ вторичный да напомнишь:

Ни змѣй ползущихъ вкругъ, ни тѣней не страшись;

370          Спасти супружнинъ прахъ, спасти себя рѣшись;

Теки на слезныя сiи мѣста обратно,

Исполни третiе, что всѣмъ Царямъ прiятно:

Что помнишь ты меня, Сумбека, докажи,

Гробницы вѣтвями сухими окружи;

375          Кропи, кропи на насъ изчерпнутую воду,

Дай смерти плѣнникамъ желанную свободу,

И жди подѣйствiя отъ сихъ волшебныхъ водъ,

Доколѣ солнечный покажется возходъ.

Тогда познаешь ты, коль дивенъ Богъ бываетъ,

380          Когда на судъ къ себѣ Онъ грѣшныхъ призываетъ;

А ты безстрашна будь! Но свѣтитъ ужъ заря;

Сокрылся Сафгирей, то слово говоря,

И рѣчи Царскiя внимались во гробницѣ,

Повелѣвающи начать свой трудъ Царицѣ.

385                    Хотя приказъ такой Сумбеку возмущалъ,

Исполнила, что ей супругъ ни возвѣщалъ,

И злаки и траву вкругъ топола находитъ;

Но самый сей успѣхъ въ боязнь ее приводитъ:

Отводитъ водный токъ и влагу достаетъ,

390          Сухiя вѣтвiя отъ тополовъ беретъ.

Кострами ихъ она расклала межъ гробами,

Водою оросивъ и горькими слезами.

Тогда всходящее въ небесну высоту

Горяще солнце всю явило красоту,

395          Живительны лучи на шаръ пустило земный,

И въ первый ими разъ сквозь лѣсъ проникло темный.

Стоящи древеса во мракѣ въ той странѣ,

Казалися очамъ какъ будто бы въ огнѣ;

Пускаютъ страшный вопль на нихъ нощныя птицы;

400          Простерся блѣдный свѣтъ на мрачныя гробницы,

И будто молнiя сверкнувшая въ ночи,

Въ долину слезную бросаются лучи;

До сложенныхъ костровъ Сумбекой достигаютъ,

Сухiя вѣтвiя и влагу возжигаютъ.

405                    Такiя въ древности явили чудеса,

Пророческой рукой въ Персидѣ Небеса;

Когда олтарнаго огня въ землѣ искавый,

И вмѣсто онаго воды гнѣздо доставый,

Неемiй вѣтвiя сухiя напоилъ,

410          И солнцевъ лучь огонь отъ вѣтвей воспалилъ.

Подобно вѣтвiя Сумбекой разложенны,

При всходѣ солнечномъ содѣлались возженны;

И пламень межъ гробницъ водимый какъ рукой,

Простерся огненной вiющейся рѣкой;

415          Одежды Царскiя и кости разрушаетъ.

Сумбека пламень сей слезами утушаетъ.

Но воля праведныхъ исполнилась Небесъ;

Уже Батыевъ гробъ сгорѣлъ, погибъ, изчезъ,

Субека Царску тѣнь винитъ и провидѣнье,

420          Какъ облакомъ луна въ ней тмится разсужденье;

Желаетъ отъ гробницъ огни скорѣй отвлечь,

Но огнь, какъ бурный вихрь, спѣшитъ гробницы жечь,

И разстилается волнами красный пламень:

Горящiй стонетъ лѣсъ, жестокiй таетъ камень.

425          Касается пожаръ пригоркамъ и кустамъ,

Но невредимою Царица зрится тамъ.

Уже гробницы вкругъ свирѣпый огнь объемлетъ;

Пылаетъ Сафгирей! Сумбека ризу съемлетъ,

И хощетъ защищать супруговъ тлѣнный прахъ….

430          Вдругъ чувства у нее объемлетъ новый страхъ:

Увидѣла она изъ сихъ гробовъ горящихъ,

Какъ будто изъ воды героевъ изходящихъ;

Одежды Царскiя являлися на нихъ,

Но блѣдны зрѣлися и смутны лица ихъ:

435          Какъ тонки облака зефирами гонимы,

Цари по воздуху несомы были зримы;

Не держитъ пламенъ ихъ, не держитъ ихъ земля,

Но вѣтры повлекли въ геенскiя поля;

И нудитъ нѣкое упорное влеченье,

440          Послѣднее творить со свѣтомъ разлученье.

Какъ лѣтнихъ нѣжныхъ птицъ отъ полунощныхъ странъ,

Осеннiй гонитъ хладъ за дальнiй Окiянъ:

Бѣгутъ изъ пламени печальны тако тѣни,

Отверзилъ въ бездну имъ струистый огнь степени.

445                    Эката! пламенникъ на время воспали,

И видѣть внутренность геенны мнѣ вели!

Отверзлись предо мной со трепетомъ и громомъ,

Мѣста, Аидовымъ слывутъ которы домомъ;

Собравъ грубѣйшее творенiй существо,

450          Устроило его во гнѣвѣ Божество.

Небесный сколько огнь другихъ вещей тончае,

Толико адъ существъ во свѣтѣ всѣхъ тяжчае;

Три краты девять числъ сiе вселенной дно,

Отъ круга звѣзднаго лежитъ отдалено.

455          Тамъ представляется волнами вѣчный пламень,

Тамъ видима земля, какъ раскалекный камень;

Зловонный всходитъ паръ отъ загустѣвшихъ водъ;

Изъ мрака ссѣвшiйся объемлетъ бездну сводъ;

Но свода темнаго проникнуть не возможно:

460          Подъ онымъ сѣтуютъ ведущи дни безбожно;

Тамъ скрежетъ, вопли, плачь, бѣжитъ оттолѣ сонъ,

Дыханье грѣшниковъ, повсеминутный стонъ;

Тамъ души въ трепетѣ ко сводамъ возлетаютъ,

Но преткноѣенiе поѣсюду обрѣтаютъ,

465          И тлѣютъ бездны сей, какъ искры, въ исподи;

Тамъ вихри огненны, тамъ пламенны дожди.

Надежды сладкой нѣтъ во мрачной сей державѣ;

Тамъ вижу злыхъ вельможъ, живущихъ прежде въ славѣ;

Недремлющая грусть тревожитъ тѣни ихъ,

470          Драконы огненны вращаются вкругъ нихъ;

Тамъ души истинну по смерти познаваютъ;

Но грѣхъ свой явно зря, томятся, унываютъ;

Плотская сладость ихъ преобратилась въ ядъ;

Отрады въ мукахъ нѣтъ: грѣхъ самъ собою адъ!

475          Святою вѣрою желая просвѣтиться,

Стараются они на землю возвратиться,

На солнце съ плотiю въ раскаяньѣ воззрѣть,

Дабы спокойнѣе вторично умереть:

Но таинственна цѣпь, какъ змiй кругомъ лежала,

480          И въ заключенiи преступниковъ держала.

Тамъ самолюбiе, увидя адско дно,

Познало, что тщетой прельщалося оно;

Постигнувъ райскаго веселiя изрядство,

Познало тлѣнъ сребра, несытое богатство,

485          И слезы отъ него, которыя текли,

Какъ огненна роса богатыхъ тѣни жгли.

Тамъ сладострастiе весь адъ пронзаетъ стономъ,

Имѣя равну часть во тмѣ со Иксiономъ:

Являются еще прелестны тѣни имъ,

490          Коснутся ихъ устамъ, и превратятся въ дымъ;

Тамъ вѣчный терпитъ хладъ угрюмая измѣна;

Мучитель вкругъ себя кровавы зритъ знамена,

Трепещущи тѣла, мечи, оковы, гладъ,

Которы отъ него скрываютъ Божiй градъ;

495          Тамъ страхъ смиренiю кичливы души учитъ;

Прошедшее враговъ и будущее мучитъ.

Батый, какъ будто бы послѣдуемъ отъ тѣхъ,

Которыхъ кровь излить не ставилъ онъ за грѣхъ,

Со трепетомъ глаза на небеса возводитъ;

500          Но блескомъ ихъ сраженъ, въ подземный мракъ уходитъ;

Изъ пламени ему устроенъ тамо тронъ,

Бѣжитъ, но слышится по немъ во гробѣ стонъ.

Преемники его злодѣйствами не сыты,

Низходятъ въ адъ за нимъ, змiями вкругъ увиты;

505          Сопровождаетъ вопль на адски муки ихъ,

И вѣчно кроется душевный миръ отъ нихъ;

То жажда тѣни ихъ, то гладъ, то зависть мучитъ,

И быти добрыми чрезъ то живущихъ учитъ.

Но тщетно мрачный адъ мучителямъ грозитъ,

510          Ихъ тщетно молнiя стращаетъ и разитъ!

Умретъ едино зло, другое возрастаетъ;

Какъ язва страшная по всей землѣ летаетъ,

Тѣснитъ, свирѣпствуетъ, терзаетъ, множитъ стонъ.

Нѣтъ, кромѣ слезъ, иныхъ безсильнымъ оборонъ;

515          И естьли въ тѣ часы гонитель не трепещетъ,

Когда земля дрожитъ и небо громы мещетъ;

Что пользы, что стихи въ улику ихъ пишу?

Ахъ! естьли каплю слезъ невинныхъ осушу,

И малую подамъ печальному отраду:

520          Уже я получилъ за слабый трудъ награду!

Злощастье облегчилъ текущiй нынѣ вѣкъ;

Сталъ меньше въ наши дни нещастенъ человѣкъ,

Да вѣчно таковымъ блаженствомъ усладимся….

Но мрачный лѣсъ завылъ, тѣнь стонетъ; обратимся!

525                    Свирѣпый Тахтамышъ, какъ огненной стрѣлой

Свергается во адъ для вѣчной казни злой;

Тамъ тѣней вкругъ себя онъ узритъ вопiющихъ,

И пламеннымъ бичемъ во тмѣ его бiющихъ.

То тѣни мстительны нещастныхъ тѣхъ людей,

530          Которыхъ умертвилъ мучительски злодѣй.

Но большимъ варваръ сей терзается призракомъ,

Встрѣчаясь со врагомъ своимъ Темираксакомъ.

Жестокiй оный врагъ родился пастухомъ,

И ставъ разбойникомъ, Монархомъ былъ по томъ;

535          Каковъ былъ съ посохомъ, таковъ онъ и въ коронѣ:

Разбойникъ былъ пастухъ, разбойникъ сталъ на тронѣ.

Страдаетъ въ адѣ самъ теперь Темираксакъ,

Но страшенъ для Царей его и тамо зракъ.

Тамъ кроется во тму, боясь небесна свѣта,

540          Трепещущая тѣнь Царя Улу-Махмета,

Отъ собственныхъ сыновъ который бывъ гонимъ,

Обязанъ сталъ Москвѣ спасенiемъ своимъ;

Своихъ защитниковъ привлекъ коварствомъ къ брани,

И Россовъ побѣдивъ, направилъ путь къ Казани,

545          Развалины ея и тронъ возобновилъ,

Враждующихъ змiевъ Россiи оживилъ;

Подъ пепломъ злобу онъ сокрытую возставилъ.

И стрѣлы на Москву изъ дерзкихъ рукъ направилъ.

Но дружбы прерванной въ отмщенiе и въ знакъ,

550          Жизнь отнялъ у него и сына Мамотякъ.

Улу-Махмета скорбь сiя еще терзаетъ,

Нося въ рукахъ своихъ младенца, лобызаетъ,

И въ адъ свергаяся, уже онъ муки зритъ,

Которыми ему нощь вѣчная грозитъ:

555          Тамъ въ узы огненны онъ будетъ въ вѣкъ закованъ,

И пламенный вѣнецъ злодѣю уготованъ.

Тебя идущаго зоветъ съ весельемъ адъ,

О ты, поруганный и гордый Царь Ахматъ!

Еще твой духъ грызетъ; Басма твоя попранна

560          Стопами храбраго Монарха Iоанна,

Который ко твоей погибели рожденъ,

Которымъ при Угрѣ въ конецъ ты побѣжденъ,

И слава дѣлъ твоихъ на вѣки пролетѣла;

Ордынская твоя держава запустѣла.

565          Спѣши во мрачный адъ, и тамо нынѣ зри,

Что должны гордые во тмѣ терпѣть Цари!

Они позорныя оковы тамо носятъ,

Послѣднiе рабы за гордость ихъ поносятъ,

И ихъ нещастiя во свѣтѣ семъ творцы,

570          Надъ ними подлые ругаются льстецы;

Они поруганны народомъ зрятъ короны,

Потомки съ мерзостью на ихъ взираютъ троны;

Тираны бѣдствiя такiя терпятъ тамъ,

Которыя дадутъ ужасный видъ стихамъ.

575          Но, Муза! вѣчному терзанью ихъ оставимъ,

И добродѣтели единыя прославимъ.

О! естьли кто ея не знаетъ красоты,

Нещастенъ! Царь ли есть, или невольникъ ты.

Для душъ чувствительныхъ болѣзнь нещастныхъ бремя,

580          И тѣней страждущихъ оставить, Музы! время.

Выходитъ наконецъ смущенный Сафгирей;

Онъ горести въ себѣ вмѣщаетъ всѣхъ Царей,

Глазами томными Сумбеку озираетъ,

Къ ней съ трепетомъ идетъ, и руки простираетъ:

585          Простись, вѣщаетъ ей, простись на вѣкъ со мной!

И нашъ ко аду путь не ставь твоей виной;

Ты насъ связующи оковы разрѣшила,

И то, что насъ въ гробахъ держало, сокрушила;

Пороки, кои мы творили въ свѣтѣ семъ,

590          Не отдѣлялися отъ нашихъ тѣлъ ничѣмъ,

И насъ они къ землѣ прикованныхъ держали;

Мы тысячiю мукъ гнѣтомы здѣсь лежали.

Но солнечный огонь очистилъ нынѣ насъ,

И мы съ веселiемъ идемъ во адъ сей часъ;

595          Не плачь теперь! ты намъ огнями угодила,

И насъ отъ близкаго позора свободила.

Увы!… Ордынску власть Россiя изтребитъ,

Меча ея ничто отъ насъ не отвратитъ;

На огнь, который насъ палитъ и очищаетъ,

600          Россiйскимъ воинамъ погибель предвѣщаетъ.

Ахъ! вскорѣ новый здѣсь сiяти будетъ свѣтъ,

И водрузится крестъ, гдѣ нашъ пророкъ живетъ!

А мы отъ муки сей избавлены тобою.

Зоветъ насъ грѣхъ во адъ, какъ нѣкою трубою;

605          Спасай себя и тронъ, спасай и слезъ не лей:

Возстань! очувствуйся! ужъ близокъ Царь Алей;

Исполни ты мои слова и завѣщанье!

Сумбеку тронуло толь горькое прощанье.

Какъ будто громовой стрѣлой поражена,

610          Хотѣвша вымолвить, безмолвствуетъ она;

Лѣсъ солнечнымъ тогда сiяньемъ озарился;

Сумбека впала въ сонъ, и Сафгирей сокрылся.

ПѢСНЬ ПЯТАЯ

Уже златую дверь Аврора отворила,

И ризой небеса червленной озарила.

Усердной ревностью къ Россiи пробужденъ,

Явился Царь Алей въ тѣни Казанскихъ стѣнъ;

5          Парящiй такъ орелъ по воздуху высоко,

На птицъ трепещущихъ кидаетъ быстро око,

И видя ихъ мятежъ, висящъ межъ облакъ, ждетъ,

Куда удобнѣе направить свой полетъ.

Ордынскимъ жителямъ въ напасть и въ оскорбленье

10          Приходитъ Царь познать Казани укрѣпленье;

Сопровождается во подвигѣ своемъ

Стрѣлами легкими и острымъ копiемъ.

Когда Алей воздѣлъ глаза на градску гору,

Святый законъ предсталъ его смущенну взору;

15          Зеленый на главѣ его вѣнецъ лежалъ,

Обвитый пальмами онъ крестъ рукой держалъ;

Зарѣ подобная на немъ была одежда,

Въ очахъ его любовь, и вѣра и надежда;

Какъ двѣ звѣзды, глаза къ Алею обращалъ,

20          Онъ лирнымъ голосомъ сiи слова вѣщалъ:

Бѣги Алей! за чѣмъ въ страну пришелъ невѣрну?

Здѣсь водный токъ огню, цвѣты подобны терну;

Здѣсь кроютъ молнiи и ужасъ небеса,

И заразительны прiятные лѣса.

25                    Какъ утренни пары, сокрылося видѣнье;

Алей вострепеталъ, и впалъ во размышленье.

Онъ мыслилъ самъ въ себѣ: какiя можетъ мнѣ

Напасти приключить токъ водный въ сей странѣ?

Пристойноль рыцарю такое искушенье?

30          Подъѣхалъ къ рощѣ онъ въ надеждѣ и въ сумнѣньѣ.

Уже дремучiй лѣсъ казался освѣщенъ,

Который тернiемъ былъ прежде зарощенъ;

Живущи духи въ немъ и мраки изчезали,

Зефирамъ древеса дороги отверзали;

35          И солнце озлативъ лучемъ вершины ихъ,

Казалося взирать съ веселiемъ на нихъ.

Мѣшался блескъ его съ зелеными листами,

Какъ онъ мѣшается со влажными струями;

Сiянiе лучей, встрѣчаясь съ темнотой,

40          Явилось лунною одеждою златой.

Прiемлетъ Райскiе сiя дубрава виды,

И свой преноситъ тронъ въ зеленость сынъ Киприды.

Животворенiе, летая въ слѣдъ за нимъ,

Древамъ приноситъ цвѣтъ, приноситъ роскошь имъ;

45          Явилися вездѣ забавы и отрады:

Подъ тѣнью пляшущи представились Дрiяды;

На вѣтвяхъ соловьи Авроринъ всходъ поютъ,

Ключи прозрачные въ пригоркахъ злачныхъ бьютъ,

И въ мѣлкiе они источники дѣлятся;

50          Наяды ихъ струи свивая веселятся;

И вѣтры нѣжные, играя во цвѣтахъ,

Благоуханiе разносятъ на крылахъ.

Лужайки процвѣли, и воздухъ оживился;

Проснулось эхо тамъ, Нарцисъ у водъ явился;

55          Такiя видимы всемѣстно красоты,

Какихъ не можешь кисть очамъ представить ты!

Щастливѣе тѣхъ мѣстъ, чѣмъ славилася Енна,

Гдѣ дщерь Церерина Плутономъ похищенна,

Иль можно ихъ равнять съ прекрасною страной,

60          Гдѣ древнiй царствовалъ садами Алкиной.

Тамъ разныхъ прелестей совокупились роды,

Которы красота являетъ намъ природы.

Какъ чистое стекло влечется водный токъ,

На днѣ имѣющiй жемчугъ, златый песокъ;

65          И будто въ зеркалѣ вода изображаетъ

Все то, что берега цвѣтущи окружаетъ.

Зелены древеса сомкнувшись въ кругъ стоятъ,

Вершины преклонивъ въ источники глядятъ;

Тамъ пѣсни далеко въ пещерахъ раздаются,

70          Пригорки движутся, кустарники смѣются;

Источники въ травѣ вiяся говорятъ;

Другъ на друга цвѣты съ умильностiю зрятъ;

Зефиры рѣзвые листочки ихъ цѣлуютъ,

Струи въ ключахъ крутятъ, въ зелены вѣтви дуютъ.

75                    Уже представился не тотъ печальный лѣсъ,

Гдѣ не былъ видимъ свѣтъ ни солнца, ни небесъ;

Кореньями древа въ то время не свивались,

Другъ къ другу преклонясь, вершины отревались;

Теперь любвныя въ нихъ чувства востаютъ,

80          Другъ другу вѣтвiя, какъ руки подаютъ;

И составляются изъ нихъ густые своды,

Подъ коими сквозь лѣсъ перебирались ходы;

И словомъ, зрится тамъ прекрасный вертоградъ,

Какимъ изображенъ намъ Гесперидскiй садъ.

85                    Въ недоумѣнiе сей видъ Царя приводитъ,

Со удивленiемъ на рощу взоръ возводитъ;

Бѣги отсель! бѣги! разсудокъ вопiетъ,

Стремленье тайное къ древамъ его влечетъ;

И чувству нѣжному разсудокъ покорился.

90          Подъѣхалъ къ нимъ Алей, между древами скрылся;

Отъ тропки ко другой, какъ вѣтромъ листъ влекомъ,

Прелестныя мѣста обходитъ онъ кругомъ.

Но хитрость, въ рощу ту Эротомъ привлеченна,

Обманамъ, нѣжностямъ, притворствамъ изученна,

95          Ручей составила, чертя рукой песокъ;

Ручей тотъ сладостенъ, но дѣйствiемъ жестокъ;

Сребристая вода прохожихъ приглашаетъ;

Теряетъ волю тотъ, кто каплю водъ вкушаетъ.

Соблазнами влекомъ нещастный Царь Алей,

100          Какъ будто сквозь туманъ къ водѣ приходитъ сей.

Сопровождающа Алея осторожность,

Скрываетъ во струяхъ вредъ, пагубу, ничтожность;

Влечетъ его къ водѣ коварная любовь;

Онъ каплю взялъ въ уста, и въ немъ зажглася кровь.

105                    Которыя Царя къ потоку привлекали,

Наяды, вынырнувъ руками восплескали;

Свой рокъ предвозвѣстивъ, нещастный возстеналъ,

Алей, Алей вздохнулъ, но самъ о чемъ, не зналъ;

Тогда любови Царь въ селенiяхъ воздушныхъ

110          Прекрасныхъ Генiевъ созвалъ ему послушныхъ.

Они, съ написаннымъ притворствомъ на челахъ,

Слетаются къ нему на радужныхъ крылахъ;

Желанья водятъ ихъ, утѣхи упреждаютъ,

Умильности влекутъ, тревоги провождаютъ;

115          Зажженный пламенникъ держащiй Царь въ рукахъ,

Вѣщалъ имъ движимымъ на тонкихъ облакахъ:

О вы, властители вселенныя! летите,

Сумбекину любовь въ отраву обратите;

Тревожьте духъ ея, коварство сѣйте въ ней,

120          Да мучится она, да мучится Алей!

Коварны Генiи крылами встрепетали,

И стрѣлы въ руки взявъ, изъ облакъ вылетали,

Зажгли на воздухѣ любовные огни;

Алея встрѣтили между древесъ они;

125          Кипридинъ сынъ предъ нимъ со пламенникомъ ходитъ,

Невидимъ будучи, въ долину ту приводитъ,

Гдѣ нѣжны Грацiи, любви поставивъ тронъ,

Сумбеку плачущу склонили въ сладкiй сонъ,

Какое нѣжное любовнику явленье!

130          Забылъ онъ зримое въ лѣсахъ увеселенье,

Забылъ онъ самъ себя, и чувствуетъ и зритъ

Едино только то, что взору предлежитъ.

Гдѣ нѣжныя сплелись багряновидны лозы,

Подъ тѣнью зритъ кустовъ разсыпанныя розы;

135          Съ лилеями въ травѣ смѣшалися они,

Весенняго красу изображая дни….

Увы! не день то былъ, не розы, но Сумбека,

Прельстить твердѣйшаго могуща человѣка;

Зефиръ лицу ея прiятства придавалъ,

140          Онъ тихими надъ ней крылами повѣвалъ;

И прелести отъ глазъ ея не отступали;

Глаза сомкнувшися, огонь въ сердца метали.

Увы! когда совсѣмъ откроются они,

Коль сильно могутъ жечь ея очей огни!

145                    Алей на сонную умильный взоръ возводитъ;

Остановляется, трепещетъ, къ ней подходитъ,

Что значитъ? мыслилъ онъ, что значитъ, что она

Въ безмолвномъ семъ лѣсу покоится одна?

Увы! она меня вторично въ узы ловитъ.

150          Обманы новые Сумбека мнѣ готовитъ….

Такъ мыслилъ Царь, еще разсудкомъ озаренъ,

Онъ хощетъ, какъ Улиссъ, избѣгнуть отъ Сиренъ.

Видѣнье на горѣ и лесть ея напомнилъ,

Намѣренье свое почти уже исполнилъ;

155          Глаза отъ прелестей Сумбеки отвратилъ.

Увидя то Эротъ, за грудь его схватилъ,

И въ сердце прелетѣвъ, воскрикнулъ велегласно:

Жестокiй! страшно ли тебѣ лице прекрасно?

Оно орошено потокомъ слезъ теперь….

160          Разсудокъ вопiялъ: не вѣрь сему! не вѣрь!

Вгляни на прелести, любовь ему вѣщала,

И взоры къ прелестямъ неволей обращала.

Тогда Кипридинъ сынъ въ кругахъ воздушныхъ скрытъ,

Своимъ дхновенiемъ ее животворитъ:

165          Сумбека взоръ стыдомъ исполненный подъемлетъ,

И сердце у Царя почти уже отъемлетъ,

Взоръ въ грудь ему проникъ, какъ солнце сквозь хрусталь,

Онъ съ прелестью вмѣщалъ притворство и печаль;

Печаль смягчающу сложенiя суровы,

170          Дающу новыя любовникамъ оковы,

На прелести ея взводящiй томный взглядъ,

Алей горѣлъ огнемъ и пилъ любовный ядъ.

Куда сокроюсь я? Сумбека говорила;

Закрыла очеса, но хитрость ихъ открыла;

175          Алея покорить, Алея удержать,

Вздохнула, двигнулась и хочетъ убѣжать.

Казалось, Грацiи токъ слезный проливали;

Наяды плакали, Амуры унывали;

Свернулись вдругъ цвѣтки, стенали древеса;

180          И капли слезныя излили небеса,

Кропили оными и розу и лилею.

Алей не камень былъ; какъ тверду быть Алею!

Сумбекинъ взоръ Царя въ неволѣ удержалъ;

Герой изчезъ! и рабъ у ногъ ея лежалъ.

185          Дрожащимъ гласомъ рекъ: пойдемъ въ Свiяжскъ отсюду;

Здѣсь я врагомъ кажусь, твой плѣнникъ тамо буду!

Приданымъ дать должна Казань свою мнѣ кровь;

Россiя увѣнчать мою съ тобой любовь!….

Сiя пристрастна рѣчь Сумбекѣ изъявила,

190          Что сердце въ немъ любовь стрѣлами уязвила.

Сумбека вобразивъ, что ей супругъ велѣлъ,

Своихъ прiятностей не пожалѣла стрѣлъ.

Прельщай! еще прельщай! притворство вопiяло,

Которо близь ея невидимо стояло;

195          Оно, Сумбекины умноживъ красоты,

Казало розовы въ ея устахъ цвѣты;

Улыбка нѣжная, пронзающiе взгляды,

Во грудь Алееву вливали медъ и яды,

Сумбеку подкрѣпить, съ стрѣлой Эротъ летитъ,

200          И ею дѣйствуетъ, въ очахъ ея сокрытъ;

И внемлетъ Царь отъ ней сiи слова жестоки:

Невѣрный! видѣлъ ли мои ты слезны токи?

Они въ долинѣ сей лилися по тебѣ;

Что дѣлать мнѣ теперь при злой моей судьбѣ?

205          Ахъ! слезы мнѣ теперь послѣдняя отрада!

Жестокiй! для тебя я выслана изъ града;

Съ младенцемъ я моимъ гониму зрю себя,

Отъ подданныхъ моихъ гониму за тебя;

Они любовь мою и вѣрность Сафгирею,

210          Почли къ тебѣ, Алей, суровостью моею;

Велятъ нещастной мнѣ, твой знатный родъ любя,

Или оставить тронъ, или смягчить тебя.

О коль послѣднее велѣнье мнѣ прiятно!

Сама итти въ Свiяжскъ хотѣла я стократно;

215          Хотѣла предъ тобой потоки слезъ пролить,

На твой престолъ тебя хотѣла умолить.

Но я напасть мою какъ будто предузнала,

Предстать очамъ твоимъ я прежде не дерзала,

Доколѣ не могла сомнѣнiевъ пресѣчь;

220          Для нихъ была должна супружнинъ гробъ сожечь;

Боролась съ жалостью, боролася со страхомъ,

Дабы не уличалъ меня и симъ ты прахомъ.

Взгляни на гробы ты, на пепелъ ихъ взгляни!

Усердiе мое къ тебѣ явятъ они.

225          Но пользуетъ ли мнѣ такое увѣренье?

Во градѣ вижу я, внѣ града подозрѣнье!

Увы! суровыя смягчились небеса,

И камни тронулись, и дикiе лѣса;

Все, все въ дубравѣ сей, ахъ! все преобразилось!

230          Лишь сердце для меня твое не умягчилось!

Жесточе ты древесъ, жесточе твердыхъ горъ?

Сумбека длитъ еще коварный разговоръ:

Увы, любезный Князь! войдемъ во градски стѣны,

Не бойся хитрости, не бойся ты измѣны.

235          Тебя корона тамъ, любовь и скипетръ ждутъ;

Взаимный миръ съ Москвой въ тебѣ Казанцы чтутъ;

За вѣрность я тебѣ Ордынцовъ отвѣчаю….

Но ты задумался, я рѣчь мою скончаю.

Моей преданности стыдиться я должна!…

240          Взрыдала, и пошла, стенаючи она.

Потоки слезъ проливъ казалась удаленна,

Какъ роза нѣжная росою окропленна;

Прiятны Грацiи тѣснились вкругъ нея,

И прелести припавъ цѣлуютъ слѣдъ ея;

245          Прiятности кругомъ лица ея летали,

Они лобзаньями слезъ токи изщитали.

Какой бы человѣкъ, какой бы строгiй богъ,

Ея заразами разтрогаться не могъ?

Сумбека кинула взоръ нѣжный ко Алею,

250          Пошла…. и Царь Алей стремится въ слѣдъ за нею!

Алциною Астолфъ обманутъ тако былъ,

Алей уже едва Россiю не забылъ;

Коль вѣра, мысль его отъ страсти отзывала,

Любовь и слабостямъ похвальный видъ давала,

255          Онъ чаялъ, покоривъ съ Сумбекою Казань,

Прислать изъ ней въ Москву съ присягой вскорѣ дань,

Мятежныя сердца Ордынцовъ успокоить,

Ихъ наглость обуздать, всеобщiй миръ устроить.

Сей чаемый предлогъ его къ Сумбекѣ влекъ,

260          Обманы царствуютъ! въ ихъ волѣ человѣкъ!

Любовь, которая тогда надъ нимъ летала,

Сумбекинымъ его невольникомъ щитала.

Такъ часто обладать собою льстимся мы,

Когда во власть беретъ у насъ любовь умы.

265                    Притворно воздыхать Сумбека продолжала,

Скрывалась, но любовь Цареву умножала.

Вскричалъ онъ, видящiй взведенныхъ прелесть глазъ,

Увы! я быть могу еще обманутъ разъ;

Но слѣдую тебѣ!… Тѣ рѣчи излетали,

270          Во книгу вѣчности они внесенны стали,

И должно было впредь исполнитися имъ:

Невинность во слезахъ пошла во слѣдъ за нимъ.

Сумбека хитростью напасть запечатлѣла,

Которая Царю во срѣтенье летѣла.

275          Лишь выступилъ Алей дубравы изъ границъ,

Идущаго Царя встрѣчаетъ ликъ дѣвицъ;

Подобно Грацiямъ блистая красотами,

Ко граду путь онѣ усыпали цвѣтами.

Утѣхи, прелести, тѣснятся вкругъ его,

280          Берутъ оружiе съ усмѣшкой у него,

Благуханiемъ одежду оросили,

И гимны свойственны случаямъ возгласили;

Вѣнцы сплетающа соблазность изъ цвѣтовъ,

Къ Алею подступивъ, подъемлетъ свой покровъ,

285          Снимая шлемъ съ Царя, главу его вѣнчаетъ,

И мечь его укравъ, цвѣты ему вручаетъ;

Коварство робкое прiемля смѣлый видъ,

Отъемлетъ у него копье и лукъ и щитъ.

Казалася любовь въ Героя превращенна;

290          А храбрость Царская послѣднихъ силъ лишенна.

Тогда крылатая въ Казань паритъ молва,

Недремлюща во вѣкъ, скора, быстра, жива;

Молва Алеево прибытiе вѣщаетъ,

Съ Москвой взаимный миръ Казанцамъ обѣщаетъ.

295          Прiятная судьба Казани смутной льститъ,

Которую сулилъ Царицѣ ихъ Сеитъ.

Златая встрѣтила Сумбеку колесница,

Съ Алеемъ въ торжествѣ возсѣла въ ней Царица;

Народъ въ восторгѣ зритъ съ высокихъ градскихъ стѣнъ,

300          Идущаго Царя во произвольный плѣнъ.

Чье имя страхъ Ордамъ недавно наводило,

Пришествiе того спокойстомъ граду льстило.

О тигрѣ, жителей который устрашалъ,

На пажитяхъ стада пасомы похищалъ,

305          Съ такимъ веселiемъ граждане разсуждаютъ,

Когда его въ цѣпяхъ по граду провождаютъ.

Спѣшаща обрѣсти сокровищи и честь,

Является Царю въ лицѣ вельможей лесть;

Зящитникомъ Орды Алея называетъ,

310          И слезы радостны ласкаясь проливаетъ;

Имѣя въ разумѣ о выгодахъ мечты,

Къ подножiю его разсыпала цвѣты.

И подлость рабская толь гнусно унижалась,

Что ко стопамъ его главою понижалась;

315          Лице покорности умѣюща принять,

Колѣна Царскiя стремилася обнять.

Любовь народныя плесканья подкрѣпили,

И въ Царскiй древнiй домъ любовники вступили.

Темница, страсть куда Алея привлекла,

320          Казалася ему съ Сумбекой весела.

Цирцеѣ гордая Сумбека подражаетъ,

Она и взоръ его и духъ обворожаетъ,

И въ сердце лестныя вливающа слова,

Во агнца слабаго преобратила льва.

325          Коль слѣпы въ ихъ любви бываютъ человѣки!

Алей весь мiръ включалъ во прелестяхъ Сумбеки.

По радостямъ его летаетъ плѣнный взоръ,

На что ни смотритъ Царь, вступая въ Царскiй дворъ.

Тамъ рядъ древесъ казалъ широкiя дороги,

330          Сквозь кои пышныя открылися чертоги,

Вкругъ нихъ свѣтилися столпы въ златыхъ вѣнцахъ,

И бисеръ въ солнечныхъ играющiй лучахъ.

Строенiя сего наружное изрядство

Роскошною рукой возвысило богатство;

335          Со пестрымъ марморомъ тамъ аспидъ сопряженъ;

Блистая хрусталемъ, казался домъ зажженъ.

Предъ онымъ зритъ Алей столпами окруженну,

Изъ твердыхъ марморовъ Казань изображенну;

Какъ нѣкiй исполинъ, имѣя грозный видъ;

340          На каменномъ она подножiи стоитъ.

Художникъ плѣнную изобразилъ Россiю,

Ко истукановымъ стопамъ склонившу выю,

И узы, на ея лежащiя рукахъ,

Являли прежнiй плѣнъ и прежнiй Россовъ страхъ.

345          Казань десницею ужасный мечь держала,

И горду власть свою чрезъ то изображала.

Въ сей страшный истуканъ устроенъ тайный входъ,

Которымъ ихъ Цари вступая каждый годъ,

Молитвы ложному пророку приносили,

350          Всегдашня торжества надъ Россами просили.

Вѣщаютъ, будто имъ завѣтъ волхвами данъ:

Доколѣ невредимъ сей будетъ истуканъ,

Дотолѣ славный градъ безвреденъ сохранится,

И благо ихо во зло во-вѣкъ не премѣнится.

355          Коль пламенно Алей Сумбеку ни любилъ,

Едва въ сiи часы любви не истребилъ,

Казанской гордости когда онъ знакъ увидѣлъ;

Алей тщеславiе и пышность ненавидѣлъ.

Хоть сердце отняла Сумбека у него,

360          Россiя въ памяти присутствуетъ его;

Противенъ истуканъ его казался взору:

Россiйскаго Алей не могъ терпѣть позору.

Но то коварная Царица усмотрѣвъ,

Изгнала прелестьми его изъ сердца гнѣвъ:

365          Она глаза къ нему толь страстно устремила,

Что ими прочiе всѣ виды вдругъ затмила;

И нѣжныя слова лишь только изрекла,

Алея за собой въ чертоги повлекла.

Тамъ пѣсни юныхъ Нимфъ повсюду раздавались.

370          Вѣнцы изъ нѣжныхъ розъ Алею въ даръ свивались;

Подобны Урiямъ казались Нимфы тѣ,

О коихъ Махометъ вѣщаетъ красотѣ.

Онѣ прiятности любовныя вѣщали,

Которы и боговъ небесныхъ восхищали;

375          Воспѣли рыцарей великихъ имяна,

Которы въ древнiя любили времяна.

Отравой сладкою любовникъ упивался.

Армидою Ренодъ подобно такъ прельщался.

Сумбекѣ нравилось прельщенiе сiе.

380          Алей какъ нѣкiй рай жилище зрѣлъ ее;

Искусствомъ помрачивъ убранства горделивы,

Тамъ видны на стѣнахъ изображенья живы,

Ихъ кисть волшебная для глазъ произвела,

И видъ естественный и душу льну дала.

385                    Въ лицѣ прiятнаго и кроткаго зефира

Изобразила кисть златое царство мира;

Миръ страшный брани храмъ заклепами крѣпитъ,

У ногъ его въ травѣ волкъ съ агнцемъ купно спитъ;

Тамъ голубь съ ястребомъ играючи летаетъ,

390          И львица юнаго тельца млекомъ питаетъ;

Во всей веселости между цвѣтовъ видна,

Подъ тѣнiю древесъ сѣдяща тишина;

Алмазный щитъ надъ ней спокойствiе держало,

И щастiе сiю богиню окружало.

395                    Съ другой страны встрѣчалъ обвороженный взоръ

Военны подвиги, сраженiя, раздоръ:

Тамъ зрится во крови свирѣпыхъ битвъ Царица;

Тамъ раны видимы, тамъ кровь, тамъ блѣдны лица,

Герои въ цвѣтѣ лѣтъ кончающiе дни,

400          И стонутъ, кажется, написанны они.

Сумбека на Царя коварствуя взираетъ,

Узнать, къ чему свои онъ мысли простираетъ;

Чѣмъ паче занятъ онъ, кровавой ли войной,

Или цвѣтущею въ покоѣ тишиной?

405          Ей мнилось, что война его вниманью льстила,

И взоромъ взоръ его къ иному отвратила.

Тамъ новый видъ глаза Царевы поразилъ:

Художникъ пламенну любовь изобразилъ.

Любовь, которая казалася на тронѣ,

410          Съ калчаномъ стрѣлъ въ рукахъ и въ розовой коронѣ;

Тѣ стрѣлы сыплются въ день ясный и въ ночи,

На всю вселенную, какъ солнечны лучи.

Лучами шаръ земный ты солнце освѣщаешь,

И грады оными и степи посѣщаешь:

415          Подобно стрлы такъ изъ рукъ любви летятъ,

Равно Владѣтеля и пастуха язвятъ;

И щастье равное они тогда вкушаютъ,

Когда свои сердца любовью утѣшаютъ.

Что живостью цвѣтовъ на льнѣ изображалъ,

420          Художникъ въ томъ живой натурѣ подражалъ:

Тамъ гордыя древа долины осѣняли,

И кажется, они верхи свои склоняли:

Межъ камней извившись источники кипятъ,

И мнится, на стѣнѣ написанны шумятъ;

425          Тамъ кажется Нарцисъ еще глядитъ въ потоки,

И будучи цвѣткомъ, пущаетъ слезны токи;

Нещастный Адонидъ, ставъ жертвою любви,

Еще является на стеблѣ во крови.

Алей на все взиралъ, взиралъ и возхищался;

430          Но бодрый духъ его слабѣлъ и возмущался;

Толико мысли онъ въ забавы углубилъ,

Что друга вѣрнаго Гирея позабылъ.

Другъ часто близокъ къ намъ во отдаленьи трона,

Но въ немъ лишь видѣнъ Царь, когда на немъ корона.

435          Алей возшедъ на тронъ, въ день щастья своего

Не помнитъ дружества, но помнитъ другъ его!

Казанцы жизнь при немъ предвидящи щастливу,

Морскому въ оный день подобились приливу,

Который Царскiй домъ какъ море наполнялъ:

440          Весь градъ передъ Царемъ колѣна преклонялъ;

И вѣрность радости свои вездѣ трубила.

Алея подлинно Казанска чернь любила;

Уже два раза онъ сердцами ихъ владѣлъ,

Какъ будто о своемъ, о благѣ ихъ радѣлъ;

445          Имѣли въ немъ они отъ сильныхъ оборону.

Алею поднесли порфиру и корону;

Не страшны Россы имъ, не страшенъ Асталонъ,

Когда прiосенитъ Алей Казанскiй тронъ.

Но зависть и раздоръ среди вельможъ летаютъ,

450          Которыя Царя наружно почитаютъ.

Сiи двѣ фурiи, тревожа ихъ сердца,

Неволятъ ихъ алкать Казансаго вѣнца;

И каждый думаетъ Алею быть подобенъ,

Иль паче, нежель онъ, владѣть Ордой способенъ.

455          Но завистью Сагрунъ сильняе всѣхъ горитъ,

Онъ взоры пламенны кидая, говоритъ:

Какiе подадимъ мы слухи нынѣ свѣту,

Избравъ того Царемъ, кто врагъ и Махомету,

Кто рабствуя Царю Московскому служилъ,

460          И можетъ быть его на насъ вооружилъ?

Или мы собственныхъ достоинствъ не имѣемъ,

Что выбрать во Царя другъ друга не умѣемъ?

Но прервалъ рѣчь его Гирей, Алеевъ другъ,

Вельможей собранныхъ вступивъ въ мятежный кругъ:

465          Не льзя противиться, онъ рекъ, судебъ уставу,

Алею отдаютъ они его державу;

Державу, до сего носиму имъ не разъ;

Кто смѣетъ быть Небесъ противникомъ изъ насъ?

Не вѣру толковать вѣнчается Владѣтель;

470          Онъ въ поданныхъ вселять обязанъ добродѣтель,

Кто лучше озаритъ Казанскiй ею тронъ?

Кто лучшiй дастъ примѣръ въ геройствѣ, коль не онъ?

О! естьли исполнять хотѣнiя сердечны;

На царство выборы здѣсь будутъ безконечны,

475          И будемъ въ пренiи о тронѣ мы вовѣкъ.

Начальствовать другимъ желаетъ человѣкъ;

Но царство возмутивъ, утратимъ мы свободу,

Однако отдадимъ сiе на судъ народу:

Народомъ подкрѣпленъ бываетъ Царскiй тронъ,

480          Да скажетъ, симъ Царемъ доволенъ естьли онъ?

Спросилъ, и гласы ихъ каки волны зашумѣли,

Казанцы собранны согласну мысль имѣли;

Не слышно, кромѣ сихъ торжественныхъ рѣчей:

Пусть нами царствуютъ съ Сумбекою Алей!

485                    Сребристая луна на горизонтъ вступила,

Но радости въ сердцахъ она не усыпила;

Стараясь удержать во градѣ ясность дни,

Казанцы возгнѣли блестящiе огни;

Веселость подданныхъ наружны кажутъ блески,

490          Восходятъ къ облакамъ торжественные плески;

Какъ шумъ морскихъ валовъ, достигъ къ чертогамъ гласъ:

Да наши радости возрадуютъ и васъ!

Сумбека нѣжностей подъ пепломъ искру крыла;

Тронъ твой, и я твоя, Алею говорила;

495          Съ моимъ сливаются народныя сердца;

Отъ нихъ и отъ меня прiемлешь два вѣнца;

Одинъ Царемъ тебя творитъ надъ сей страною,

Другой надъ волею моей и надо мною.

По мнѣ сей градъ, престолъ и весь народъ есть твой;

500          А съ нами примирясь, смири Казань съ Москвой;

Мы ей селенiя за-Волжскiя уступимъ,

И естьли хощешь ты, присягой миръ съ ней купимъ.

Мы браней не хотимъ! Хотя и льщуся я,

Что можетъ защищать Казань рука твоя,

505          Но ты Россiи другъ; а царствуя надъ нами,

Россiянъ учини ты нашими друзьями,

И станемъ въ градѣ семъ златые дни вести….

Алей, не чувствуя сея Царицы льсти,

Сумбеку подкрѣпилъ въ прiятномъ упованьѣ.

510          Взоръ нѣжный усладилъ и страсть и пированье,

Казалось, разлился веселiй океанъ.

Но часто кроется подъ ласками обманъ;

Кругомъ любовниковъ слетаются утѣхи,

Слетаются въ чертогъ умильности и смѣхи,

515          Но виды таковы Сумбекинъ Дворъ имѣвъ,

Таилъ въ стѣнахъ своихъ притворство, зависть, гнѣвъ,

Которыя открыть лица еще не смѣли,

И зримы будучи, притворный видъ имѣли.

Сумбека зрѣлася при радостяхъ смутна….

520          Османа помнила, ахъ! помнила она;

Невѣрности его Царицѣ въ мысль приходятъ,

Какъ облако во дни на сердце мракъ наводятъ.

Досада, ревность, гнѣвъ, ея терзая грудь,

Отверзли мщенiю къ Сумбекѣ въ сердце путь.

525          О коль страшна любовь, отмщающа измѣну!

Османа привести даетъ приказъ изъ плѣну.

Свирѣпства, хитрости и мщенiя полна,

Алею говоритъ стенаючи она:

Онъ врагъ мой, врагъ и твой, злодѣй всего народа,

530          Которымъ отнята была моя свобода!

Я дружбы прежнiя съ нимъ узы нынѣ рву,

И въ жертву отдаю тебѣ его главу….

Алей сказалъ: Османъ! внемли, что я вѣщаю;

Ты врагъ мнѣ, я тебѣ свободу возвращаю;

535          Познай теперь, Османъ, какъ Христiяне мстятъ;

Ты можешь съ нами жить, оставить можешь градъ.

Сумбека, будто бы предбудущее зрѣла,

Еще подъ стражею держать его велѣла.

Османъ отходитъ прочь, но прочь любовь нейдетъ,

540          По сердцу разлилась, и власть надъ нимъ беретъ;

То стужу дѣлаетъ, то множитъ лютый пламень,

И сердце размягча, падетъ какъ въ воду камень.

Сумбека, чающа Османа не любить,

Съ Алеемъ щастлива въ забавахъ хочетъ быть.

545          Сей плѣнникъ, въ Царскiя вступивъ священны нравы,

Вдается въ новыя съ Сумбекою забавы.

Желая облегчить правленiя труды,

Влечетъ его она въ рокошные сады,

Гдѣ тысящи прiятствъ для Флоры и Помоны,

550          Волшебною рукой сооружили троны:

Тамъ розовы вокругъ кустарники цвѣтутъ,

Зефиръ покоится на ихъ листочкахъ тутъ;

Тамъ вѣтвями древа густыми соплетенны,

Прохлады завсегда въ тѣни хранятъ весенны;

555          Чрезъ виды разные стремящаяся тамъ,

Подъемлется вода шумяща къ облакамъ;

Любовны нѣжности въ кустахъ себя скрываютъ,

И птицы сладость ихъ и прелесть воспѣваютъ;

Зеленые лужки въ тѣни древесъ цвѣтутъ,

560          И кажется, любовь одры готовитъ тутъ;

Наяды у ручьевъ являются сѣдящи,

Волшебны зеркалы въ рукахъ своихъ держащи,

Въ которы Грацiи съ усмѣшками гладятъ;

Амуры обнявшись, на мягкой травкѣ спятъ;

565          Пещеры скромныя, привѣтливыя тѣни,

Гуляющихъ къ себѣ манили на колѣни.

Сумбекѣ въ мысль пришли минувши времяна,

Когда съ Османомъ здѣсь видалася она;

Любовныя свои прохлады вспомянула:

570          Взглянула на мѣста, и тяжко воздохнула;

Но скрыла грудь ея снѣдающую страсть,

Беретъ надъ слабостью Сумбека полну власть;

Запечатлѣнныя намѣреньи имѣя,

Османомъ прельщена, взвела на тронъ Алея.

575          Алею ввѣрила владычество свое,

Но царствовалъ Османъ надъ сердцемъ у нее.

Уже Алей Казань мятежну успокоилъ,

И къ миру онъ сердца людей своихъ устроилъ,

Союзъ готовился съ Москвой запечатлѣть;

580          Но искра мятежа не преставала тлѣть.

Османъ отверженный, Османъ лишенъ покою,

При общей радости терзается тоскою;

Ему являются мечтанiя во тмѣ,

Эмира у него и въ сердцѣ и въ умѣ:

585          Гуляетъ ли въ садахъ, или въ нощи воздремлетъ,

И мракъ и древеса лице ея прiемлетъ;

Томится духъ его и стынетъ въ жилахъ кровь.

Взирая на сiе развратная любовь,

Любовь, мрачаща умъ, когда въ крови затлится;

590          Любовь сердецъ и душъ страданьемъ веселится,

Любовь, отъемлюща покой, разсудокъ, стыдъ,

Прiемлетъ на себя теперь Эмиринъ видъ:

Къ Осману спящему со трепетомъ приходитъ,

Отраду зрѣнiю, но сердцу скорбь наводитъ,

595          Эмира, будто бы сей жизни при концѣ,

Имѣетъ блѣдное и смутное лице;

Раздранная на ней казалася одежда;

Речетъ: моя теперь изчезла вся надежда,

Изчезла, видѣться и вмѣстѣ быть съ тобой:

600          Намъ должно жить, Османъ, весь вѣкъ въ разлукѣ злой!

Отчаянный она вѣщая взоръ кидала,

Главу потупила, и горько возрыдала.

Но ктожъ причиною сердечныхъ нашихъ ранъ?

Эмира говоритъ: причиной ты, Османъ!

605          Спѣши, ты можетъ быть спасти меня успѣешь,

Къ свободѣ средства ты надежныя имѣешь,

Успѣхъ получишь ты надъ слабою женой;

Рыдай предъ ней, спѣши увидѣться со мой.

Сiи слова не разъ ему твердила,

610          И взоры слезные кидая уходила.

Османъ какъ будто бы пронзенъ во грудь стрѣлой,

Трепещетъ, мучится, смущается мечтой,

Встаетъ; и се въ чертогъ Сагрунъ коварный входитъ;

Онъ взоры на него печальные возводитъ.

615          Въ вельможѣ семъ душа какъ адъ была смутна,

Къ различнымъ хитростямъ склонялася она;

Грызомый завистью, покоя не имѣетъ;

Желая людямъ зла, о бѣдствѣ ихъ жалѣетъ;

На блѣдномъ у него написано лицѣ,

620          Что мыслилъ день и нощь о Царскомъ онъ вѣнцѣ.

Нося въ груди своей намѣренiе злобно,

Хотѣлъ, какъ самъ себя, и всѣхъ смущать подобно;

И такъ Осману рекъ: о коль твой скорбенъ взоръ;

Но долго ли тебѣ такой терпѣть позоръ?

625          Таврискiй храбрый Князь въ Казанѣ узы носитъ,

О вольности своей ни думаетъ, ни проситъ;

Когда бы можетъ быть, ты слово лишь изрекъ,

Порфирою бъ себя во градѣ семъ облекъ;

Я дружества къ тебѣ во вѣки не нарушу:

630          Ты вѣдаешь мою ревнительную душу,

И вѣдаешь еще ту пламенную страсть,

Котора ввергнула тебя въ сiю напасть;

Дай нову силу ей, и подкрѣпися ею,

Сумбека сжалится надъ нѣжностью твоею;

635          Явись ея очамъ! Османъ, мечтой смущенъ,

Коварнымъ Сагруномъ былъ паче обольщенъ.

Вельможу онъ сего при щастьѣ ненавидѣлъ,

Но ввѣрилъ днесь ему мечту, котору видѣлъ,

Такъ бѣдный плаватель, въ пучинѣ жизнь губя,

640          За все хватается, что видитъ вкругъ себя.

Довѣренностью сей Сагрунъ возвеселился,

Онъ только ждалъ, чтобы Османъ ему открылся;

Намѣренье въ груди злодѣйское питалъ,

Своимъ орудiемъ любовну страсть считалъ;

645          Во злобѣ предпрiялъ, раздоръ въ троихъ посѣя,

Османа погубить, Сумбеку и Алея.

Сей хищный волкъ теперь прiемлетъ агнчiй видъ;

Лукавый духъ его подъ видомъ дружбы скрыть:

Спаси отъ бѣдства насъ! вѣщаетъ онъ со стономъ,

650          Мы всѣ устрашены колеблющимся трономъ;

Сумбека нѣжности къ тебѣ не изгнала,

Но въ гнѣвѣ Царску власть Алею отдала;

Возможно ли женѣ въ ея угрозахъ вѣрить?

Онѣ и злобствуя умѣютъ лицемѣрить;

655          Ихъ гнѣвъ есть молнiя, которая сверкнетъ,

Но солнце возсiявъ, опять сiять начнетъ;

Алей, опасный врагъ и вѣры и Казани,

Сбираетъ для Москвы съ Татаръ позорны дани;

Я видѣлъ, какъ теперь народу онъ ласкалъ,

660          И въ ихъ сердца войти, различныхъ средствъ искалъ.

Имѣя желчь въ груди, точилъ онъ медъ устами;

Съ Россiей вѣчный миръ украсилъ онъ цвѣтами,

И прелестью словесъ собранье обольщалъ….

Симъ адскимъ вымысломъ онъ души уловлялъ;

665          Онъ рекъ сiи слова, но ихъ изрекъ краснѣя:

Вы другомъ, не Царемъ имѣете Алея!

Смиритися съ Москвой, отъ насъ отвергнуть брань,

Не многая къ тому отъ васъ потребна дань,

Присяга вѣрная!… О коль слова безбожны!

670          Рабамъ покорности такiя суть возможны;

А мы давно ли власть имѣли надъ Москвой?

Намъ льзяль къ стопамъ ихъ пасть, бывъ прежде ихъ главой?

Кто знаетъ? можетъ быть, тая въ душѣ коварство,

Разрушить предпрiялъ Алей Казанско царство;

675          Мужайся, ободрись, злодѣя не жалѣй,

Сними съ него главу, коль не снялъ онъ твоей!

Ты смертiю своей нещастный ускоряешь;

Спасая жизнь его, свою ты жизнь теряешь.

Теперь, Османъ! любовь Царицѣ докажи;

680          Корону со главы падущу удержи;

Тебя къ тому зоветъ и зримое мечтанье,

Любовь, нещастiе и наше почитанье;

Та тѣнь, которая являлася тебѣ,

Ко щастливой тебя и тѣнь зоветъ судьбѣ!

685          Уже колеблются божницъ верхи златыя,

Ты вѣру подкрѣпи, и воскреси Батыя.

Когда сiе Сагрунъ лукавствуя вѣщалъ,

Развратъ и паче въ немъ духъ звѣрскiй возмущалъ;

Обвившись вкругъ него, коварство разтравляетъ,

690          Сумбеку взору онъ кровавому являетъ,

Котора, жалуясь на строгости Небесъ,

Ходила въ горести подъ тѣнiю древесъ;

И съ нѣжностью своей имѣющая споры,

Гдѣ жилъ Османъ, туда бросала смутны взоры.

695          Примѣтивый Сагрунъ страданiе сiе,

Вѣнчаннымъ поставлялъ желанiе свое,

И рекъ Осману онъ: я долгъ и дружбу помню;

Пойду, и важныя намѣренья исполню:

Заставлю гордою Сумбеку меньше быть,

700          Тебѣ престолъ отдать, Алея позабыть!

Идетъ, и хитрости вокругъ его летаютъ,

Онѣ льстеца сего орудiемъ считаютъ;

Во рабскомъ образѣ представили его,

Покорность на челѣ являя у него.

705          Съ лукавствомъ внутреннимъ къ Сумбекѣ онъ подходитъ,

И рѣчь съ ней о любви Османовой заводитъ.

Такъ Евву льстивый змiй въ Едемѣ соблазнялъ,

Когда ее вкусить познанiй плодъ склонялъ.

Прилично ли, онъ рекъ, что здѣсь какъ плѣнникъ низкiй,

710          Подъ стражей держится безвинно Князь Таврискiй,

Сей Князь, который сталъ за то одно гонимъ,

Что онъ любилъ тебя, что онъ тобой любимъ?

Всѣ сжалились надъ нимъ, мы плачемъ, плачутъ стѣны;

Онъ страждетъ, ни вражды не зная, ни измѣны;

715          И любитъ онъ тебя!… Но мы оставимъ то.

Подумай, Крымъ теперь въ отвѣтъ намъ скажетъ что?

Османа заключивъ, мы Крымскiй родъ поносимъ;

А помощи отъ нихъ въ напасти общей просимъ;

На чтожъ она теперь? Здѣсь царствуетъ Алей;

720          Османъ кончаетъ жизнь, кончаетъ какъ злодѣй!

Умолкъ…. и рѣчь сiя Царицѣ гордой льстила,

Она и выговоръ совѣтомъ добрымъ чтила;

Хотѣла за любовь обиженною быть,

И стать заставленной невѣрнаго любить.

725          Но кроя нѣжну страсть, котора грудь терзала,

Сумбека хитрому наперснику сказала,

Сказала Сагруну, всемъ сердцемъ возстеня:

Ахъ! льзя ли вѣрить мнѣ, что любитъ онъ меня?

Не сей ли льстецъ меня на тронѣ обезславилъ?

730          Не онъ ли въ Тавръ отсель любовницу отправилъ?

Не явенъ ли его изъ града былъ побѣгъ?

Мной! мной обогащенъ! меня онъ пренебрегъ….

Сумбека залилась при сихъ рѣчахъ слезами.

Сагрунъ вскричалъ: Османъ во вѣки будетъ съ нами:

735          Невѣрность скорую всегда прiемлетъ казнь,

Эмира, позабывъ Османову прiязнь,

Съ его сокровищемъ въ Россiю убѣжала;

Увы! тебѣ въ любви она не подражала!

Османъ раскаялся! Я самъ то прежде зрѣлъ,

740          Что онъ обманщицу Сумбекѣ предпочелъ.

Но се идетъ Османъ; онъ самъ тебѣ докажетъ,

Какъ любитъ онъ тебя, и что онъ мыслитъ, скажетъ;

Скрывается Сагрунъ, извергнувъ сладкiй ядъ.

Сумбека бросила къ Осману нѣжный взглядъ:

745          Печали на челѣ, въ ланитахъ блѣдностъ видитъ,

И прежни строгости Сумбека ненавидитъ;

Клянетъ суровые свои поступки съ нимъ:

Теперь не онъ предъ ней, она винна предъ нимъ.

Казалось, вкругъ нея летали смертны тѣни,

750          Мутится взоръ ея, дрожатъ ея колѣни;

У ней на памяти нощныхъ видѣнiй нѣтъ,

Забвенъ, забвенъ Алей, забвенъ и цѣлый свѣтъ.

Но мнѣ представились въ сей рощицѣ прiятной,

Печальны слѣдствiя любви, любви развратной:

755          Тамъ прелесть видима, притворство, лесть, обманъ,

Сумбека чувствуетъ, ихъ чувствуетъ Османъ;

Колѣни сей пришлецъ Сумбекины объемлетъ:

Она раскаянью любовникову внемлетъ,

И снова пламенной любовiю горитъ.

760          Османъ, лiющiй слезъ потоки, говоритъ:

Увы, не стою я Сумбекиной прiязни,

Прощенья не хочу, хочу жестокой казни!…

Сумбека, во слезахъ взирая на него,

Поверглась въ томныя объятiя его:

765          Живи! Османъ живи! стоная возопила;

Лобзанiемъ сей миръ съ Османомъ подкрѣпила.

Увы! виновна я и тѣмъ, она рекла,

Что въ ревности тебя унизить я могла;

Забудемъ, что была на свѣтѣ семъ Эмира;

770          Уронъ твой замѣнятъ: я, тронъ мой и порфира.

Сумбекины слова какъ будто разумѣлъ,

Казалось, воздухъ весь въ то время возшумѣлъ,

Развраты, въ вѣтвiяхъ которые скрывались,

Кругомъ любовниковъ летая извивались,

775          И разплывалися у нихъ въ сердцахъ они:

Въ томъ хладъ произвели, въ Сумбекиномъ огни.

Возможноль чаять имъ судьбины въ мiрѣ лестной?

Земной любви они искали, не небесной!

Съ Эмирой вмѣстѣ быть, неволи избѣжать,

780          Османъ являетъ видъ Сумбеку уважать;

Любовью пламенной къ нему Сумбека тлѣя,

Личину нѣжности имѣла для Алея;

Условились они согласiе таить,

Доколь настанетъ часъ Алея истребить.

785                    Невинная любовь свѣтильникъ погасила,

И грудь Сумбекину слезами оросила,

Крилами встрепетавъ, сокрылась отъ нее,

Ломаетъ въ воздухѣ орудiе свое.

Вѣщаютъ: слышалось во древесахъ стенанье,

790          Сумбекино когда услышали желанье.

Алей во Царскiе чертоги возвращенъ,

У края пропасти былъ взоромъ обольщенъ.

Царица льститъ ему, но льститъ и ненавидитъ;

Невинность скоро зла конечно не увидитъ.

795          Когда Алей Казань къ покорству призывалъ,

Свiяжскъ измѣною его подозрѣвалъ [9].

Въ Москву отправилъ вѣсть, молвою излiянну.

И время пренести мнѣ лиру къ Iоанну!

ПѢСНЬ ШЕСТАЯ

Россiйскимъ подвигамъ парящiй духъ во слѣдъ,

И проповѣдатель торжественныхъ побѣдъ,

Во дни торжественны, во дни ЕКАТЕРИНЫ,

Взносися! мы трудовъ достигли половины.

5          Но Муза цѣлiю своей до днесь брала

Раздоры, хитрости и нѣжныя дѣла:

Теперь открылося кровавое мнѣ поле;

Потщимся устремить вниманья къ пѣснямъ болѣ.

Отъ сонныхъ водъ стремлюсь къ пучинѣ прелетать,

10          Не миртовы вѣнцы, лавровые сплетать.

О Музы! естьли вы о пѣсняхъ сихъ рачите,

Возьмите прочь свирѣль, и мнѣ трубу вручите,

Да важныя дѣла вселенной возглашу,

О коихъ возхищенъ восторгами пишу.

15                    Любовь, которая Алея поражала,

Въ златыхъ цѣпяхъ его окованнымъ держала.

На слабости его взирающа Казань,

Междуусобную въ стѣнахъ питала брань;

Россiя между тѣмъ главу подъемлетъ томну,

20          Знамена видяща вносимыя въ Коломну.

Сей градъ, отъ Римскихъ золъ искавый оборонъ,

Въ началѣ основалъ Латинскiй Князь Колонъ;

Когда противъ него враги пускали стрѣлы,

Изъ Рима онъ притекъ въ Россiйскiе предѣлы;

25          И славы здѣшнихъ странъ во браняхъ множа громъ,

Поставилъ на брегахъ Оки прекрасный домъ;

Зелены влажною луга обнявъ рукою,

Тамъ близко срѣтилась Москва рѣка съ Окою,

И съ нею съединивъ и воды и уста,

30          Казалось, притекла на красны зрѣть мѣста.

Какъ будто въ сонмъ единъ слiянны быстры рѣки,

Военны силы шлютъ въ сей градъ мѣста далеки.

Уже казалася со стѣнъ издалека,

Подъемлющася пыль, какъ бурны облака,

35          И пѣсни по лѣсамъ военны раздаются.

По всѣмъ градамъ отцы съ сынами разстаются;

Лобзаетъ сына мать, потоки слезъ лiя;

Прощаются въ слезахъ супруги и друзья.

Но только ратники изъ стѣнъ выходятъ въ поле,

40          Встрѣчаетъ храбрость ихъ, и слезъ не видно болѣ.

Уже во древности извѣстный Музiянъ,

Который и до днесь изъ грозныхъ водъ слiянъ,

Стенящiя брега свирѣпаго Ильмена,

Въ Коломну ратныя отправили знамена.

45          Гдѣ Волховъ твердымъ льдомъ шесть мѣсяцовъ покрытъ,

Оттолѣ воинство какъ стадо птицъ паритъ,

И Ладожски струи въ брегахъ своихъ ярятся,

Что горды стѣны въ нихъ опустошенны зрятся.

Уже отверзъ врата дружинѣ Изборскъ градъ,

50          Гдѣ Труворъ, Рюриковъ княжилъ юнѣйшiй братъ;

Сквозь блата топкiя и горы каменисты

Преходятъ будто бы поля и рощи чисты.

Дерзаетъ воинство отъ дальныхъ оныхъ мѣстъ,

Гдѣ мщеньемъ Ольгинымъ извѣстенъ Искорестъ.

55          Тамъ, Игорь! видится еще твоя гробница,

Надъ коей плакала премудрая Царица,

Хранящая къ тебѣ и во вдовствѣ любовь,

Принесшая тебѣ Древлянску въ жертву кровь.

Уже отверзлися запечатлѣнны двери,

60          Союзами съ Москвой соединенной Твери;

Упорство, коимъ сталъ нещастливъ Михаилъ,

Отборнымъ воинствомъ сей городъ замѣнилъ.

Уже оставили морскiя бѣлы воды,

Вокругъ Архангельска живущiе народы;

65          Изъ хладныхъ мѣстъ несутъ горящу къ бранямъ грудь,

И храбрость лаврами предъ ними стелетъ путь.

Любовь къ отечеству брега опустошаетъ,

Которые Двина струями орошаетъ;

На сихъ брегахъ рожденъ преславный сей пѣвецъ,

70          Который прiобрѣлъ безсмертiя вѣнецъ,

Который славу пѣлъ и дни златые Россовъ,

Гремящей лирою извѣстный Ломоносовъ.

Отъ оныхъ сила мѣстъ какъ туча поднялась,

Гдѣ Котросль съ Волгою въ срединѣ стѣнъ слилась;

75          Гдѣ часто къ небесамъ поднявшись руды сѣрны,

Для грома облака приготовляютъ черны.

Уже съ крутыхъ вершинъ и со бреговъ Оки

Текутъ съ оружiемъ великiе полки;

Война, и славы рогъ въ Коломну привлекаетъ

80          Съ тѣхъ мѣстъ народъ, Угра гдѣ съ шумомъ протекаетъ;

Тамъ храбрость Iоаннъ на вѣки утвердилъ,

Когда при сихъ брегахъ Казанцовъ побѣдилъ.

Коломна зритъ мужей къ сраженiю готовыхъ,

Притекшихъ отъ луговъ Самарскихъ и Днѣпровыхъ:

85          Приходятъ ратники къ стѣнамъ на общiй сборъ,

Отъ мѣловыхъ вершинъ, съ лишенныхъ цвѣта горъ,

Которы жатвою вокругъ благословенны;

Но кажутся вдали снѣгами покровенны.

Вооружилися на общаго врага,

90          Благоуханные Донецкiе брега.

Ко подкрѣпленiю отечества и трона,

Приходятъ ратники съ извившагося Дона,

Который водъ струи стараясь разносить,

Всю хощетъ, кажется, Россiю оросить.

95                    Подвиглись грады всѣ въ обширной части мiра.

Но льзя ли сильну рать тебѣ изчислить, лира?

Пришедше воинство подобилося тамъ

На понтѣ ледяномъ различныхъ птицъ стадамъ.

Коломна наконецъ отверзла дверь широку

100          Россiйской полночи, полудню и востоку.

Отъ запада гремятъ въ стѣнахъ мечи у ней;

И сердцемъ зрѣлася она Россiи всей,

Къ которому, какъ кровь, вся сила обратилась:

Кровавая война воззрѣвъ на нихъ гордилась.

105                    Внутри себя и внѣ мечи и пламень зря,

Встрѣчаетъ городъ сей Россiйскаго Царя,

Который окруженъ отечества сынами,

Какъ новый былъ Атридъ у Трои подъ стѣнами.

Онъ видитъ полночь всю подъ скипетромъ своимъ,

110          И многiе Цари на брань дерзали съ нимъ;

Всему отечеству сулили большу цѣлость,

Россiйскихъ войскъ соборъ, любовь къ войнѣ и смѣлость.

Когда полки Монархъ ко брани ополчалъ,

И молнiи носящъ, перуны имъ вручалъ,

115          На ратниковъ своихъ Россiя обращенна,

И стройностiю войскъ, и силой восхищенна,

И видяща Царя дерзающаго въ путь,

Подъ громомъ чаяла трубъ звучныхъ отдохнуть;

Блестящiе мечи, Россiйскiя сраженья,

120          Сулили больше ей, чѣмъ миръ успокоенья.

Прославить воинство предположивъ сiе,

Склонилъ къ нему Творецъ вниманiе свое.

И къ войску громкая побѣда обратилась;

Но свѣтлая заря взошла и помутилась.

125          Какъ будто льющiйся въ луга съ горы потокъ,

Россiйско щастiе препнулъ на время рокъ.

Горѣли мужествомъ уже сердца геройски,

И ставилъ Iоаннъ въ порядокъ ратны войски,

Которы принесли отъ странъ различныхъ въ дань,

130          Любовь къ стечестѣу, злодѣямъ страхъ и брань,

Летящи мыслями и мужествомъ къ Казани,

Уже простершiя къ сраженью храбры длани.

Вдругъ видятъ съ южныхъ странъ идущу пыль столпомъ,

И конскiй топотный внимаютъ бѣгъ потомъ,

135          Приближилось къ Царю, какъ вихрь, видѣнье тое,

И разступилося какъ облако густое;

Явилися гонцы Россiйски наконецъ,

Которыми влекомъ Ордынскiй былъ бѣглецъ.

Написанна боязнь у нихъ на лицахъ зрима;

140          Бѣглецъ возопiялъ: война! война отъ Крыма!

Уже со множествомъ бунтующихъ Татаръ

Рязань опустошилъ Ханъ Крымскiй Исканаръ;

Москвы не истребивъ, сей Ханъ не хощетъ мира.

Вы зрите предъ собой его раба Сафгира.

145                    Какъ будто человѣкъ при самомъ бывъ концѣ,

Изображенну смерть имѣлъ Сафгирь въ лицѣ;

Отверзта грудь его, раздранная одежда,

Являли, что ему одна была надежда:

Позорно кончить жизнь! Склонивъ главу стоялъ,

150          И къ Царскимъ вдругъ ногамъ трепещушiй упалъ;

Но бодрости Монархъ отчаяннымъ податель,

Спросилъ его: кто онъ? Я рабъ твой и предатель!

Я рабъ твой, землю онъ челомъ бiя, вѣщалъ.

Симъ словомъ, не войной сердца онъ возмущалъ.

155          И рекъ ему Монархъ: какъ Царь тебѣ вѣщаю,

Хотя ты мнѣ и врагъ, вину твою прощаю;

Но вѣрности въ залогъ теперь повѣдай мнѣ

О грозной Крымцами внесенной къ намъ войнѣ.

Щедротой оживленъ, молчанье разрываетъ,

160          И слезы отеревъ, предатель отвѣчаетъ:

О Царь! мнѣ ты простишь, но Богъ, который мститъ

За вѣроломство намъ, вины мнѣ не проститъ;

Уже моей душѣ въ тоску и въ огорченье,

Является теперь мнѣ вѣчное мученье,

165          Свирѣпый огнь, болѣзнь, и вѣчна смерть, и гладъ:

Пылаетъ кровь моя, ношу я въ сердцѣ адъ.

Вы чаете, что я рожденъ въ Махометанствѣ,

А я увидѣлъ свѣтъ, и взросъ во Христiянствѣ;

Народу и тебѣ злодѣя и врага,

170          Во свѣтъ произвели Рязанскiе луга.

Позволь мнѣ имяна сокрыти жизнь мнѣ давшихъ,

О пагубѣ моей родителей рыдавшихъ;

Уже ихъ въ свѣтѣ нѣтъ!… Тутъ пролилъ слезы онъ,

И въ грудь себя бiя, пускалъ глубокiй стонъ,

175          И тако продолжалъ: Ихъ нѣтъ! а я остался,

Дабы томился въ вѣкъ, и токомъ слезъ питался;

Прибѣгъ я тако въ Крымъ, искати щастья тамъ,

Къ соблазну юности, душѣ въ позоръ и срамъ;…

О! лучше бы не знать рожденья мнѣ и свѣта,

180          Я тамо впалъ во тму пророка Махомета!

И льстящая меня во то время щастья тѣнь,

Возвысила въ Крыму на знатную степень;

Отъ глазъ моихъ была святая вѣра скрыта,

И вдругъ увидѣли мы хитраго Сеита,

185          Который предложивъ отъ Ордъ Казанскихъ дань,

Вдохнулъ намъ во сердца противу Россовъ брань.

Корыстью, гордостью и лестью ослѣпленны,

Симъ старцемъ всѣ чины явились уловленны;

И силы многiя собравый Исканаръ,

190          Нагайскихъ преклонилъ къ странѣ своей Татаръ;

Казанцы златомъ насъ и ратью подкрѣпили;

Съ свирѣпствомъ варварскимъ въ Россiю мы вступили;

Предъ нами огнь летѣлъ, за нами смерть и гладъ;

Пустыни дѣлались, гдѣ цвѣлъ недавно градъ;

195          И будто бы съ собой законъ Махометанской,

Приноситъ жадный духъ ко крови Христiянской;

Къ отечеству любовь и чувства потуша,

Остервлена была на кровь моя душа.

Я первый, можетъ быть, не зная казни близкой,

200          Я первый мечь омылъ, мой мечь въ крови Россiйской;

Не тронутъ плачемъ былъ ни отроковъ, ни женъ,

Тогда отъ воинства съ дружиной отряженъ,

Пошелъ опустошать окружные предѣлы,

И въ пепелъ обращалъ встрѣчаемыя селы:

205          Рѣками кровь точилъ! И въ нѣкiй грозный день,

Когда простерла нощь на землю перву тѣнь,

Со пламенемъ мы домъ и съ воплемъ окружили.

Бѣгутъ отъ нашихъ стрѣлъ, которы въ ономъ жили.

И старецъ мнѣ сквозь мракъ явился въ сѣдинахъ,

210          Котораго гнала свирѣпа смерть и страхъ;

Сей старецъ отъ мечей и копей укрывался,

Онъ руки вознося, слезами обливался.

О варваръ! стономъ я не тронулся его;

Я бросилъ копiе свирѣпствуя въ него,

215          И грудь его пронзилъ. Омытый старецъ кровью,

Со Христiянскою вѣщалъ тогда любовью:

Простите, Небеса, убiйцѣ смерть мою!

Я долгъ естественный природѣ отдаю;

Мнѣ тако жизнь скончать назначила судьбина;

220          О! естьли сынъ мой живъ, благословляю сына!

Когда же духъ его съ послѣдней кровью текъ,

О Боже!… имя онъ мое вздохнувъ изрекъ…

Я стрѣлы острыя и мечь мой отвергаю,

Кончающему жизнь, я къ старцу прибѣгаю,

225          И въ немъ родителя, нещастный! познаю;

Онъ кончилъ жизнь, а я недвижимый стою!

Когда моя душа изъ тѣла вонъ летѣла,

Отторгнули меня отъ убiенна тѣла.

Лишенный чувствъ моихъ, я впалъ во смертный сонъ;

230          Но мнѣ спокойствiя не могъ доставить онъ.

Прости мнѣ медленность въ сказаньѣ таковую,

Я нѣчто важное, о Царь мой! повѣствую.

Во снѣ родителя я видѣлъ моего,

Вонзенно копiе я зрѣлъ въ груди его;

235          Объемлетъ хладною отецъ меня рукою,

И мнѣ трепещущъ рекъ: не трать, не трать покою;

Прощаю я тебя, но скройся отъ Татаръ;

Погибнетъ съ воинствомъ Сеитъ и Исканаръ!

Онъ къ небу поднялся… Я въ страхѣ пробудился,

240          И въ саму ону нощь отъ Крымцовъ удалился,

Бѣжалъ Россiянамъ видѣнье возвѣстить.

Хощу ли быть прощенъ? и льзяль меня простить?

На смерть сюда пришелъ врагъ Божiй безъ боязни.

Сафгиръ простеръ главу, и ждалъ достойной казни.

245          Но Царь вѣщалъ ему: не мнѣ за грѣхъ твой мстить:

Прощаю то тебѣ, что я могу простить;

Но казни избѣжать въ судѣ по смерти строгомъ,

Покаясь предо мной, покайся и предъ Богомъ.

Сафгиръ, сей страшный левъ, сталъ кротокъ какъ овенъ,

250          И скрылся отъ людей, крещеньемъ омовенъ.

Взирая Iоаннъ Казанцовъ на кичливость;

И видя хитрость ихъ, вражду, несправедливость,

Подобно какъ парящъ за добычей орелъ,

Который близь гнѣзда ползущихъ змiй узрѣлъ,

255          Въ поляхъ воздушныхъ птицъ безъ брани оставляетъ,

И свой полетъ къ змiямъ отважно направляетъ.

Такъ взоры отвративъ отъ предлежащихъ странъ,

Бросаетъ грозный взглядъ къ полудню Iоаннъ;

И тамо внемля громъ нечаянныя брани,

260          Туда войну склонилъ, оставивъ путь къ Казани;

На Исканара мечь онъ въ мысляхъ обращалъ,

И къ мщенiю привлечь, Боярамъ такъ вѣщалъ:

Отъ первой храбрости движенiя и жара,

Отъ первыя стрѣлы, отъ перваго удара,

265          Зависятъ иногда сраженiе и брань;

Мы Крымцовъ побѣдивъ, низложимъ и Казань;

Злодѣйски замыслы Ордынцовъ уничтожимъ,

Пойдемъ, и первую надежду ихъ низложимъ.

Я самъ, я самъ иду противу сихъ Татаръ,

270          Съ которыми притекъ грабитель Исканаръ.

Внимая въ небесахъ намѣренья такiя,

Низходитъ ко Царю Божественна Софiя,

Одежды бѣлыя, горящи вкругъ лучи,

Какъ звѣзды свѣтлыя, блистающи въ ночи;

275          Прозрачны облака, что вкругъ ея ходили,

Въ ея присутствiи Монарха утвердили,

И зрѣнiе его и мысли привлекла,

И зрима только имъ, Софiя такъ рекла:

О Царь! въ твоихъ рукахъ всея державы цѣлость,

280          Отваживай свою при важномъ дѣлѣ смѣлость,

Постыдна для тебя со Исканромъ брань;

Твоихъ перуновъ ждетъ бунтующа Казань.

Изчезло какъ туманъ небесное явленье.

Вельможи, зрящiе Царя во изумленьѣ,

285          И чая разогнать сумнительствъ мрачну тму:

Къ Казани ли ийти, на Крымцовъ ли ему,

Въ особый кругъ они стѣснившись разсуждали,

И мудрости совѣтъ согласно подтверждали.

Что медлить здѣсь еще? бесѣдуютъ они;

290          Имѣемъ лѣтнiе благополучны дни;

На Крымцовъ коль ийти, опять зима настанетъ,

И надъ Казанiю нашъ громъ въ сей годъ не грянетъ.

Отраву между тѣмъ сберетъ сей злый сосудъ,

И сокрушить его настанетъ пущiй трудъ;

295          На Крымцовъ устремить движенiя геройски,

И полководецъ есть у насъ и храбры войски.

Царь внялъ, и къ Курбскому спокойно обратясь,

Вѣщалъ: о храбрый мужъ и славный въ браняхъ Князь!

Тебѣ спасенiе отечества вручаю,

300          Въ тебѣ любви къ нему всѣхъ больше примѣчаю;

Грабителей казнить, на Крымцовъ ты иди,

Взявъ третью войска часть, ступай, и побѣди!

Такъ Курбскiй былъ почтенъ за храбрость превосходну,

И ревность во сердцахъ умножилъ благородну,

305          Какъ къ солнцу за орломъ птенцы летящи въ слѣдъ,

Такъ юноши за нимъ стремятся для побѣдъ.

И видится сей мужъ мнѣ ратью окруженный,

Царемъ, Боярами и войскомъ уваженный,

Сiяющъ, какъ луна между звѣздами въ тмѣ,

310          Въ душѣ усердiемъ и славой во умѣ,

О Царь! вѣщаетъ онъ, меня найдетъ побѣда,

Во браняхъ твоего держащагося слѣда!

Коль царству предлежитъ опасность и бѣда,

Не страшенъ пламень мнѣ, ни вихри, ни вода.

315          Россiяне къ трудамъ и къ славѣ сотворенны;

(Отечествомъ своимъ лишь былибъ ободренны.)

Надежду слово то во всѣхъ произвело,

Весельемъ Царское вѣнчалося чело,

И вскорѣ онъ Царя и ратниковъ оставилъ,

320          Онъ съ третью воинства на Тулу путь направилъ.

Ханъ Крымскiй между тѣмъ Рязань уже претекъ;

Какъ змiй великiй хвостъ, различны войски влекъ;

Куда ни падали изъ рукъ его удары,

Вездѣ лилася кровь, раждалися пожары.

325          На бурныхъ крылiяхъ когда Борей паритъ,

Что встрѣтится ему, все ломитъ и валитъ;

Высоки зданiя, дремучiй лѣсъ объемлетъ,

Шумитъ, и въ ярости онъ треску ихъ не внемлетъ.

На разрушенiе Россiи устремленъ,

330          Свирѣпый Исканаръ разитъ, беретъ во плѣнъ.

Россiйской кровiю Сеитъ вездѣ алкаетъ,

Младенцовъ убивать Ордынцовъ подстрекаетъ;

Велитъ потоки слезъ и вопль пренебрегать,

Россiянъ не щадить, ихъ грады пожигать.

335          Сей старецъ, въ бѣшенствѣ и во свирѣпствѣ яромъ,

Защитникомъ своимъ ругался Исканаромъ;

Подъ видомъ, будто бы закону онъ радѣлъ,

И мыслями его и войскомъ овладѣлъ;

И злобѣ ни на часъ не зная утоленья,

340          Кровавыя давалъ Ордынцамъ наставленья.

Такъ гордость завсегда является страшна,

Подъ видомъ святости гдѣ кроется она;

Какъ руки, крестъ нося, она окровавила,

Сiе нещастная Америка явила.

345                    Сеитъ сугубою прельщаетея алчбой:

Любовь злодѣю льститъ и кроволитный бой;

Несытый Крымскаго владѣтеля услугой,

Плѣнился Ремою Сеитъ, его супругой,

И къ цѣли гнусныя желанья довести,

350          Принудилъ съ воинствомъ Царя на брань ийти.

Но нѣжная сiя въ любви Махометанка,

Природой сущая была Иллирiянка;

Когда оружiя разтратятся у нихъ,

Кидали во враговъ они дѣтей своихъ,

355          И варварки сiи ихъ члены разрывали;

Противниковъ своимъ рожденьемъ убивали.

Отъ крови таковой и Рема родилась;

Она любви во плѣнъ, не силѣ отдалась,

И ставъ прельщенная прекраснымъ Исканаромъ,

360          Любила завсегда супруга съ нѣжнымъ жаромъ;

Но видя, что его изъ стѣнъ влечетъ война,

Слезами удержать пришла Царя она.

Сему противилась въ Сеитѣ страсть возженна;

Онъ рекъ, что безъ него не будетъ брань рѣшенна;

365          Что въ будущихъ дѣлахъ ему дающiй свѣтъ,

Открылъ ему сiе пророкъ ихъ Махометъ,

И будетъ имъ однимъ попранна вся Россiя.

Скрывали злую мысль и страсть слова такiя.

Тогда вообразивъ воительный свой полъ,

370          Оставя роскоши, спокойство и престолъ,

Не могши въ жизни быть одна благополучна,

Съ супругомъ Рема быть желаетъ неразлучна:

Отправилась на брань, и страхи купно съ нимъ.

Утѣхи потерялъ Сеитовъ умыслъ симъ;

375          Однако наущенъ коварствами своими,

И старецъ сей пошелъ для Ремы въ поле съ ними.

Тогда алкающихъ вступить съ Россiей въ бой,

Срациновъ пригласилъ военной Крымъ трубой,

Которыя уснувъ во тмѣ Махометанства,

380          Врагами вѣчными остались Христiянства.

Но сихъ сподвижниковъ сраженье и война,

Была съ суровостью грабителей равна;

Не брань ласкала имъ, ни мужество, ни слава:

Корысть ихъ цѣль была, а смерть людей забава,

385                    Склоняетъ подъ свои знамена Исканаръ,

Нагайскихъ, жаждущихъ сраженiевъ, Татаръ.

Сiи отъ береговъ Уфимскихъ удалились,

И странствуя въ степяхъ, близь Крыма поселились;

Не знаютъ класами сiи покрытыхъ нивъ,

390          Ни сладкаго плода, ни масличныхъ оливъ.

Не изнуряя силъ надъ пашнею трудами,

Обилуютъ млекомъ и многими стадами;

Въ походахъ воинство безбѣдствуетъ сiе:

Кони ихъ пища имъ, а кровь ихъ питiе;

395          Гдѣ отдыхъ есть для нихъ, тамъ зрится и трапеза;

Броня ихъ сплетена изъ мягкаго желѣза;

Закрыты ею вкругъ въ сраженiи они,

Желѣзны кажутся подъ ними и кони;

Набѣги быстры ихъ въ сосѣдственны предѣлы;

400          Оружiе у нихъ кинжалъ, копье и стрѣлы,

Впуская варвары въ желѣзо смертный ядъ;

Лишаютъ жизни вдругъ, кого мечемъ разятъ;

И стрѣлы въ высоту отъ ихъ луковъ пущенны,

Проходятъ сквозь тѣла изъ облакъ возвращенны.

405          Но долго ратники сражаться не могли,

И малый зря уронъ, отъ брани прочь текли.

Сiи воители, искавъ блаженства, нынѣ

Въ подданство принесли сердца ЕКАТЕРИНѢ.

Защитникамъ своимъ отважнымъ Крымцамъ въ дань,

410          Оружья огненны устроила Казань,

И злобу въ ихъ сердца противъ Москвы вливала.

Сей хитростью Казань унывша уповала,

Россiйской храбрости паренiе пресѣчь,

И брань, кроваву брань къ другой странѣ отвлечь.

415                    Но тщетно мыслiю твоей надежда водитъ;

Подъемлетъ Богъ перунъ, Казань! твой рокъ приходитъ.

На силы опершись Ордынскiя она,

Спокойства зрѣлася и радости полна;

Уже союзниковъ въ Одоевскѣ встрѣчала,

420          И заключенну смерть въ пищаляхъ имъ вручала.

Такiя воинства Ханъ Крымскiй къ Россамъ влекъ,

Какъ бурный вихрь шумя, подъ Тулу онъ притекъ;

Часть войска разославъ о ихъ на промыслъ пищѣ,

Устроилъ на брегахъ Упинскихъ становище;

425          И дать начальникамъ и ратникамъ пиры,

Онъ златомъ тканыя разставилъ вкругъ шатры;

Пограбленною онъ корыстью веселится,

И кровью Россiянъ съ чиновными дѣлится.

Но Рема не могла слокойна быть одна;

430          Присутствуетъ въ пирахъ задумчива, блѣдна;

Съ супругомъ вмѣстѣ бывъ, не чувствуетъ покою,

Дары его беретъ дрожащею рукою:

Убранства къ ней или невольницъ привлекутъ,

Слезъ токи у нее, какъ градъ изъ глазъ текутъ;

435          Отъ злата зрѣнiе и пищи отвращала;

Слезами будущу погибель предвѣщала.

На прелести ея взирающiй Сеитъ,

Москва отъ насъ близка! вздыхая говоритъ;

Мы скоро съ пламенемъ войдемъ въ сiю столицу,

440          Увидишь падшу ихъ къ твоимъ ногамъ Царицу;

Возложишь на себя Россiйскiй ты вѣнецъ:

Пришелъ державѣ сей, уже пришелъ конецъ!

Смотрящiй въ ночь сiю на круги я небесны,

Постигнулъ таинства для смертныхъ неизвѣстны:

445          Я видѣлъ въ воздухѣ всей нашей рати строй,

И вдругъ Россiяне дерзнули съ нами въ бой;

Среди военнаго движенiя и жара,

Позналъ я храбраго предъ войскомъ Исканара;

Какъ молнiею онъ, Россiянъ поражалъ,

450          Всѣ силы сокрушилъ, Московскiй Царь бѣжалъ;

Конечно сбудется видѣнье мною зримо;

Но стань предъ войсками, о Царь! необходимо….

Внимали всѣ тому, что старецъ сей вѣщалъ,

Оцъ Хана паче всѣхъ сей баснью восхищалъ.

455                    Согласенъ съ старцемъ онъ, но Рема не согласна;

Отважность для нея супружняя опасна;

Ей кажется, что онъ обратно не придетъ,

Не выпущу его, рыдая вопiетъ;

Владѣтеля хранить всѣхъ воевъ должно болѣ;

460          Коль онъ пойдетъ, и я пойду въ кроваво поле!

Когда главѣ его коснется вражiй мечь,

То кровь моя должна съ супружней кровью течь!

У стремени его я буду неотступно;

Побѣды лавръ приму, иль смерть приму съ нимъ купно.

465          Всѣ средства хитрости Сеитъ употребилъ,

И Рему быти съ нимъ во станѣ убѣдилъ.

Но Курбскiй въ шествiи минуты изчитаетъ,

И съ войскомъ пламеннымъ лѣсъ, горы прелетаетъ;

Одолѣваетъ гладъ, одолѣваетъ сонъ.

470          Приближился уже къ предѣламъ Тульскимъ онъ,

И возвратилъ сему трепещущему граду,

Спокойство, тишину, надежду и отраду.

Тамъ видя жители съ высокихъ Крымцовъ стѣнъ,

Мечтали грозну смерть, свою напасть и плѣнъ,

475          И помня страшныя Ордынскiя набѣги,

Слезами горькими омыли тучны бреги;

Но Курбскаго въ нощи почувствуя приходъ,

Въ немъ видитъ Ангела защитника народъ.

Дрожащая луна на небеса восходитъ,

480          Блистательныхъ Плеядъ и Скорпiю выводитъ;

Желая воинству отдохновенье дать,

Подъ Тулой Курбскiй сталъ разсвѣта ожидать.

Онъ зналъ, что Исканаръ съ грабительной толпою,

Свой станъ разположилъ и войски надъ Упою.

485          Сей рыцарь воинство примѣромъ восхищалъ,

И ратниковъ собравъ, сiи слова вѣщалъ:

Въ подпору малый сонъ принявъ изнеможенью,

Незавтре съ Крымцами готовьтеся къ сраженью.

Вы помните, что Царь велѣлъ намъ побѣдить,

490          И должны мы его желанью угодить;

Не златомъ Крымскимъ васъ, о други! обольщаю,

Не Исканаровъ станъ добычей обѣщаю,

Не гнусная корысть зоветъ ко брани насъ,

Спасенье общее, и нашей славы гласъ.

495          Вниманiе свое на Тулу обратите,

Тамъ всѣ вамъ вопiютъ: спасите насъ! спасите!

Намъ должно кровью ихъ своею искупить;

Подите храбрый духъ сномъ краткимъ подкрѣпить.

Вздремали ратники; и бывшу утру рану,

500          Ко Исканарову ихъ Курбскiй двигнулъ стану.

Тамъ роскошь гнусная, устроивъ гордый тронъ,

Простерла на своихъ любимцевъ томный сонъ:

Не брань кровавая не острiе желѣза;

Имъ зрится сладкая въ мечтанiи трапеза.

505          Неосторожности являющiй примѣръ,

Надъ стражей крылiя глубокiй сонъ простеръ,

Которая въ мечтѣ Москву пренебрегала,

Врата и валъ, глаза сомкнувши, облегала.

Но Курбскiй, презрящiй не равный съ ними бой,

510          Даетъ къ сраженью знакъ звучащею трубой.

Сей звукъ подобенъ былъ удару громовому,

Который бросилъ огнь къ трепещущему дому,

Отъ Крымцовъ сонъ бѣжитъ, ихъ будитъ смертный страхъ.

Какъ бурный вихрь, крутясь, подъемлетъ въ полѣ прахъ,

515          Такъ близкая напасть и смерть отвсюду зрима,

Подъемлетъ воинство притекшее отъ Крыма.

Бѣгутъ къ оружiю, текутъ къ своимъ конямъ,

Ступаютъ, ихъ искавъ, по собственнымъ бронямъ;

Въ отчаяньѣ, когда своихъ людей встрѣчаютъ,

520          Въ шатры кидаются, и видѣть Россовъ чаютъ.

Облекся наконецъ бронями Исканаръ,

И выбѣжавъ зоветъ разсѣянныхъ Татаръ:

О робкiе! вскричалъ, спасетъ ли войски бѣгство?

Пойдемъ, и упредимъ отпоромъ наше бѣдство!

525          Внимая рѣчь его, пускала стонъ Упа,

И ратная кругомъ стѣсняется толпа.

Сеита вспомнивъ Ханъ, напасть пренебрегаетъ,

Исторгнувъ острый мечь, на валъ одинъ взбѣгаетъ.

Когда предъ войскомъ онъ звучащъ бронями текъ,

530          Супругу отъ него Сеитъ въ шатеръ отвлекъ;

Ей тамо подтердилъ небесное видѣнье,

Съ совѣтомъ съединивъ къ покорству принужденье.

Отъ Россовъ Исканаръ Ордынцовъ защищалъ,

Рукою острый мечь толь быстро обращалъ,

535          Что молнiями онъ въ рукахъ его казался,

И смерть вносилъ въ сердца, кому во грудь вонзался.

Отважный духъ въ его дружинѣ возгорѣлъ;

На Россовъ сыплется шумящихъ туча стрѣлъ;

На шлемы падаютъ онѣ сгущеннымъ градомъ,

540          И разтравляются глубоки раны ядомъ.

Россiяне на валъ разсвирѣпѣвъ летятъ,

Но копiи, какъ лѣсъ, противу ихъ звучатъ;

Надежда ратниковъ близь Хана умножаетъ,

И туча воиновъ другую отражаетъ.

545                    Но Курбскiй видящiй, что храбрый Исканаръ

Единый подкрѣпилъ и въ брань привлекъ Татаръ,

Злодѣя общаго въ семъ Ханѣ ненавидитъ;

Но въ немъ достойнаго противуборца видитъ.

Какъ съ горнихъ мѣстъ звѣзда летящая въ ночи,

550          Течетъ, склонивъ копье, сквозь копья и мечи,

Щитомъ тяжелымъ грудь широку покрываетъ;

Предъ валомъ ставъ, Царя къ сраженью вызываетъ!

Пустился Исканаръ львомъ страшнымъ на него,

И хощетъ копiемъ ударить въ грудь его;

555          Но Курбскiй твердый щитъ противъ копья уставилъ;

И самъ подобное орудiе направилъ;

Ломаютъ ихъ они, другъ друга не язвятъ,

И древки съ трескомъ вверьхъ по воздуху летятъ.

Герои на мечи надежду возлагаютъ;

560          Какъ будто два луча мгновенно изторгаютъ.

Сразилися они; подъ Курбскимъ конь падетъ;

Оставивъ онъ коня, противуборца ждетъ,

Который на него взоръ пламенный возводитъ;

Рѣшить ужасный бой, съ коня и самъ низходитъ.

565          Блеснули молнiи, мечи ихъ вознеслись,

Ударились, и вкругъ удары раздались;

У предстоящихъ войскъ ударъ смыкаетъ взоры,

Онъ съ шумомъ пробѣжалъ сквозь рощи и сквозь горы.

Отважный Исканаръ разсѣкъ у Князя щитъ;

570          И Курбскiй, ставъ теперь сопернику открытъ,

Ни младости Царя, ни мужеству не внемлетъ,

Свой мечь обѣими руками вдругъ подъемлетъ,

И будто тяжкiй млатъ обруша на него,

Отсѣкъ и шлема часть и часть главы его;

575          Покрылся кровью Ханъ, ланиты поблѣднѣли,

Онъ палъ; брони его какъ цѣпи зазвѣнѣли.

Когда въ глазахъ его свѣтъ солнца изчезалъ,

Въ послѣднiй воздохнувъ: О Рема! онъ сказалъ.

Разсыпалась стѣна, Россiянъ удержавша.

580          Какъ будто бы рѣка, пути себѣ искавша,

Которая съ вершинъ коль быстро ни текла,

Плотиной твердою удержана была;

Но вдругъ ее сломивъ, и чувствуя свободу,

Бросаетъ съ яростью въ поля кипящу воду:

585          Такъ наши ратники, сугубя гнѣвъ и жаръ,

Бездушна Хана зря, ударили въ Татаръ;

Отчаянье велитъ Ордамъ не унижаться,

Отчаянье велитъ симъ варварамъ сражаться.

Но храбрость огненна, сiя душа войны,

590          Свѣтилася въ лучахъ съ Россiйскiя страны;

И робость ли сердца и зрѣнiя смущала,

Иль Тула въ тѣ часы Ордынцамъ предвѣщала

Искусства, коими прославится она,

Готовя на враговъ громъ въ наши времена.

595          Изъ нѣдръ земныхъ гремятъ пищали изходящи,

Подъемлются шары, огонь производящи;

Мечами вѣтвiя казалися древесъ,

И дышетъ пламенемъ кругомъ стоящiй лѣсъ:

Ордынцы дрогнули; въ крови оставивъ Хана,

600          Какъ токи водные текутъ, текутъ изъ стана;

Но въ мрачныхъ вихряхъ смерть, бѣжаща имъ во слѣдъ,

Разверзивъ челюсти, взяла у ихъ передъ.

Строптивая Орда, какъ сжатый вѣтръ завыла,

Предъ ними смерть стоитъ, ихъ ужасъ гонитъ съ тыла.

605                    Превыше ззѣздъ сѣдящъ, отверзилъ свой чертогъ,

Подобный столпъ огню, простеръ на землю Богъ;

Со многозвѣзднаго разтвореннаго Неба,

Безсмертныхъ воиновъ, послалъ съ Борисомъ Глѣба,

Сихъ юныхъ братiевъ, которыхъ Святополкъ

610          Угрызъ во младости, какъ агнцовъ лютый волкъ.

Держа надъ Россами вѣнцы побѣдоносны,

Два брата, молнiи кидаютъ смертоносны.

Духъ мщенiя въ сердцахъ Россiйскихъ возгорѣлъ;

Летятъ за Крымцами скоряй пернатыхъ стрѣлъ;

615          Едина казнь видна, не видно въ полѣ брани:

Тотъ скачетъ на конѣ, нося стрѣлу въ гортани;

Иной въ груди своей имѣя острый мечь,

Отъ смерти думаетъ носящiй смерть утечь;

Иной, пронзенный въ тылъ, съ коня стремглавъ валится,

620          И съ кровью жизнь спѣшитъ его устами литься;

Глаза подъемлюща катится тамъ глава,

Произносящая невнятныя слова;

Иной безпамятенъ въ кровавомъ скачетъ полѣ,

Но конь его стремитъ на копья по неволѣ;

625          Отъ рыщущихъ во слѣдъ стараясь убѣжать,

Ордынцы начали Ордынцовъ поражать:

Братъ смертью братнею дорогу отверзаетъ;

Въ бѣгущаго предъ нимъ другъ въ друга мечь вонзаетъ.

Вопль слышанъ далеко, звукъ бьющихся желѣзъ,

630          И сила Крымская валится будто лѣсъ.

Погибли варвары, коль быстро ни бѣжали,

На многи поприщи тѣла ихъ вкругъ лежали.

Гдѣ славою блисталъ вчера надменный Ханъ,

Князь Курбскiй получилъ добычей Крымскiй станъ.

635          Но Ханомъ бывыя на промыслъ удаленны,

Шатрами Крымскими и щастьемъ ослѣпленны,

Ордынцы валъ прешли; зовутъ своихъ: и вдругъ

Россiиски воины объемлютъ ихъ вокругъ;

Имъ руки, ни сердца къ отпору не служили,

640          Они оружiе къ стопамъ ихъ положили.

Прощаетъ Курбскiй сихъ. Тогда скрывался день,

И ночь готовила землѣ прохладну тѣнь;

На блѣдныя тѣла съ печалью онъ взираетъ,

Стонъ внемля раненыхъ, слезъ токи отираетъ:

645          Се слѣдствiя войны! стоящимъ говоритъ;

И вдругъ сквозь тонкiй мракъ жену бѣгущу зритъ,

Которая власы имѣла разпущенны,

Ланиты блѣдыя и взоры возмущенны;

Остановлялася, и вдругъ поспѣшно шла,

650          Рыдала, мертвыя подъемлюща тѣла:

Смотрѣла имъ въ лице, и прочь отъ нихъ бѣжала;

Отрубленну главу въ рукахъ она держала,

Еще имѣющу отверстыя глаза.

У сей главы въ лицѣ являлася гроза,

655          И кровь текла во знакъ недавнаго удара.

Бѣгуща, тѣло зритъ лежаща Исканара;

По шлему, по чертамъ, по чувствамъ познаетъ;

Се ты, дражайшiй Князь! ты другъ мой! вопiетъ;

И въ Россовъ вдругъ главу отрубленну пустила,

660          Вскричавъ: О! естьлибъ вамъ я такъ же отомстила,

Какъ мстила Ханску смерть предателю сему,

Ябъ жертву принесла прiятную ему!

Остатокъ варвара, который вамъ подобенъ,

Примите! зло творить и мертвый онъ удобенъ.

665          Поверженна глава, творя чрезъ воздухъ путь,

Изъ Россовъ однму ударилась во грудь;

Хоть смертной блѣдностью была она покрыта,

Познали плѣнники главу, главу Сеита.

Отъ тѣла Курбскiй влечь нещастну повелѣлъ.

670          Летятъ къ ней воины, летятъ скорѣе стрѣлъ;

Но тщетно помощь къ сей отчаянной спѣшила:

Она, увидя ихъ, кинжаломъ грудь пронзила;

На Исканара кровь изъ сердца полилась,

Упала, и съ Царемъ, кончаясь, обнялась.

675                    Тогда предъ Курбскаго невольникъ приведенный,

Военачальникомъ и войскомъ ободренный,

Печальной повѣстью геройскiй духъ смущалъ:

То Рема жизнь свою пресѣкла, онъ вѣщалъ;

Я не былъ отлученъ отъ Ремы на минуту;

680          Когда познали мы свою судьбину люту,

Что Исканара нѣтъ, Сеитъ въ шатеръ притекъ,

И Рему на коня безпамятну повлекъ:

Бѣжалъ я въ слѣдъ за нимъ. Держа ее руками,

Между Ордынскими скакалъ Сеитъ полками;

685          Но Рема наконецъ, сама въ себя пришедъ,

Тоской оживлена и тысящiю бѣдъ,

Обманы старцевы и хитрость вобразила,

Сѣдяща вмѣстѣ съ нимъ, кинжалъ въ него вонзила.

Я Рему зрѣлъ тогда подобну страшну льву,

690          Отсѣкшую мечемъ Сеитову главу.

Ни плачь мой, ни боязнь ее не удержала,

Обратно со главой сюда она бѣжала.

Царицу удержать, сюда склонилъ я путь,

Сюда, дабы на смерть толь горестну взглянуть!

695          Но Курбскiй, утоливъ на Исканара злобу,

Велѣлъ единому предать два тѣла гробу,

Слезами ихъ любовь нещастну оросилъ,

И горесть нѣкую подъ лаврами вкусилъ.

Симъ кончилась война, возженная отъ Крыма,

700          Которая была опасной прежде зрима;

И Князь, усердiемъ къ отечеству разженъ,

Вѣнчанный лаврами и славой окруженъ,

Какъ быстрая стрѣла Россiянъ достигаетъ;

Онъ лавры ко стопамъ Царевымъ полагаетъ,

705          Вѣщая: Iоаннъ! прими вѣнцы сiи;

Не мнѣ принадлежатъ, но суть они твои.

Твоими прiобрѣлъ побѣду я полками,

И Крымцовъ изтребилъ ихъ щастьемъ, ихъ руками!

Велика слава то, но слава не моя;

710          Ихъ въ брани мужества свидѣтель только я,

Яви щедроты имъ въ угрозу побѣжденнымъ,

И я почту себя за трудъ мой награжденнымъ.

Объемлетъ Курбскаго какъ друга Iоаннъ;

Воспѣлъ хвалы ему, воспѣлъ Россiйскiй станъ;

715          На храбрыхъ ратниковъ Монаршею рукою

Щедроты излились обильною рѣкою,

Усердiе въ сердцахъ Россiйскихъ возрасло,

И бодрыхъ воиновъ умножилось число;

Простерся по сердцамъ сердитый пламень брани,

720          И тако двигнулись Россiяне къ Казани.

Молва на крылiяхъ предъ ней въ Казань паритъ,

Несутъ оковы къ вамъ! Ордынцамъ говоритъ;

Россiйскихъ войскъ число числомъ языковъ множитъ;

За Волгой сѣетъ страхъ, Казань томитъ, тревожитъ.

725          Едина во своей Сумбека слѣпотѣ,

Короной жертвуетъ любовной суетѣ;

Но то, чѣмъ духъ ея питается и льстится,

То скоро въ пагубу Сумбекѣ обратится.

ПѢСНЬ СЕДЬМАЯ

Какимъ превратностямъ подверженъ здѣшнiй свѣтъ!

Въ немъ блага твердаго, въ немъ вѣрной славы нѣтъ;

Великiя моря, лѣса и грады скрылись,

И царства многiя въ пустыни претворились;

5          Гремѣлъ побѣдами, владѣлъ вселенной Римъ,

Но слава Римская изчезла яко дымъ;

И небо никому блаженства не вручало,

Котораго бъ лучей ничто не помрачало.

Не можетъ щастiя не меркнуть красота;

10          И въ солнцѣ и въ лунѣ есть темныя мѣста!

Кругомъ сѣдящiя на олтарѣ Фортуны,

Красуются цвѣты и страшные перуны.

Ко славѣ Iоаннъ цвѣтами прежде шелъ,

Но терномъ встрѣченъ былъ, и зло преодолѣлъ;

15          Попралъ влекущее его во адъ коварство,

И спасъ терпѣнiемъ отъ бѣдства государство.

Вѣнчалась класами Церерина глава,

И солнце въ небесахъ горѣло въ знакѣ Льва;

Сей знакъ, щастливый знакъ, предзнаменуетъ войску

20          И храбрость пламенну, вѣнецъ и вѣтвь геройску.

Уже кипящая подъ веслами вода

Носила по Окѣ Россiйскiя суда;

Надеждѣ, ревности и щастiю врученны,

Плывутъ снарядами и пищей отягченны;

25          Прiемлютъ Волжскiя шумящiя струи

На влажныя свои хребты суда сiи;

И гласы трубныя далеко раздаются;

Въ рѣкахъ брони звучатъ, въ Коломнѣ слезы льются.

Другую войска часть со стѣнъ сей городъ зритъ,

30          Которая на брань, какъ стадо птицъ, паритъ.

Стонаетъ тучный брегъ подъ ратными полками,

И пыль густыми ихъ объемлетъ облаками,

Скрываются они за крутизною горъ;

Слухъ внемлетъ пѣсни ихъ, но войскъ не видитъ взоръ,

35          И будто на своихъ дѣтей еще взираютъ,

Отъ стѣнъ родители къ нимъ руки простираютъ,

И теплыя мольбы возносятъ къ небесамъ:

Да слава двигнется во слѣдъ по ихъ стопамъ!

Какъ туча молнiи въ груди своей несуща,

40          Перунамъ пламеннымъ свободы не дающа,

Высокимъ зданiямъ и хижинамъ грозитъ,

Но въ нѣдрахъ кроя смерть, идетъ и не разитъ;

Толикiй гнѣвъ несетъ и молнiи такiя

Къ Казани съ пламенемъ парящая Россiя;

45          Отважность крояся среди ея полковъ,

Ведетъ къ сраженью ихъ внизъ Волжскихъ береговъ.

Царь будто двѣ руки простеръ на брань съ Ордою,

Одну хребтами горъ, другую надъ водою;

Сквозь мрачныя лѣса, чрезъ горы полетѣлъ;

50          Въ судахъ рѣками плыть Морозову велѣлъ.

Довольство по струямъ не робкою рукою

Влекло сiи суда средь мирнаго покою;

Единой храбростью сердца обременивъ,

Тамъ шествуютъ полки среди обильныхъ нивъ;

55          Отъ зноя кроются прохладными лѣсами,

И горы громкими зыбились голосами.

Тамъ звѣри дикiя къ идущимъ пристаютъ;

И кажется, себя имъ въ пищу отдаютъ;

Прiятныя поля, вертепы, рощей тѣни,

60          Стада поющихъ птицъ, и серны, и елени,

Совокупилось все Россiянъ услаждать,

Всѣ вещи двигнулись Казанцовъ побѣждать.

Тамъ паству тучную луга готовятъ злачны;

Тамъ жажду утолять, бiютъ ключи прозрачны;

65          Приносятъ Нимфы имъ Помонины дары;

То зрится не походъ, но вѣчные пиры.

Израилю въ пути столпъ огненный предходитъ;

Россiянъ пламенна къ побѣдамъ храбрость водитъ.

Какъ будто изъ бреговъ поднявъ хребетъ рѣка,

70          И паствамъ и лугамъ грозитъ издалека,

Долины и поля объемлюща въ началѣ,

Суровѣе течетъ, чѣмъ валъ кидаетъ далѣ;

Наполнивъ шумомъ водъ пещеры и лѣса,

И зданiя влечетъ и горды древеса:

75          Такъ воинство на брань Россiйское дерзало.

Но щастiе свою невѣрность оказало;

Уже отчаянье тревожило Татаръ;

Мечтался имъ Сеитъ, мечтался Исканаръ.

Уже Россiйскихъ войскъ великая громада,

80          Касалась древняго Владимирскаго града.

Тамъ видно озеро извѣстныхъ мутныхъ водъ,

Которыя зоветъ бездонными народъ.

И градъ обрушенный мечтаетъ быть во ономъ,

Вѣщающiй свою погибель частымъ звономъ.

85          Минуя воинство плачевныя брега,

Преходитъ градскiя зеленыя луга;

Извѣстной въ древности нещастьями столицы,

Открылися вдали Владимирски бойницы.

Тамъ видимы еще среди крутыхъ бреговъ

90          Остатки мшистыя пловучихъ острововъ;

Всечасной казнiю они изображаютъ,

Коль строго Небеса убiйцевъ поражаютъ;

И предка Iоаннъ напомнивъ своего,

Сiе прочелъ въ слезахъ въ надгробiи его:

95                    Боголюбиваго разторгли, яко звѣри,

Свирѣпы братiя Кучковой злобной дщери;

Георгiй симъ врагамъ за брата отомстилъ,

Во гробы заключивъ, живыхъ на дно пустилъ.

Земля не емлетъ ихъ, вода въ себя не проситъ,

100          Подъ видомъ острововъ до днесь убiйцевъ носитъ;

Покрыты тернiемъ поверьхъ воды живутъ,

И кажется, еще въ своей крови плывутъ.

Царь въ сердцѣ впечатлѣвъ Ордынски разоренья,

Направилъ быстрый ходъ враговъ для усмиренья,

105          Уже онъ Муромски предѣлы прелеталъ,

И Нижнiй-градъ идущъ къ Велетмѣ миновалъ;

Оставивъ Суздальскихъ владѣтелей столицу,

Вступилъ Россiйскiя державы на границу.

Тамъ видитъ ярости Казанскiя слѣды,

110          Разлившiяся вкругъ какъ быстрый токъ воды;

Взведетъ ли Iоаннъ слезами полны взоры

На долы томныя, на возвышенны горы,

На храмы Божiи, на селы, на пески,

Все ризой черныя одѣяно тоски;

115          Въ крови, казалося, созженны домы тонутъ,

Дымятся вкругъ поля, лѣса и рѣки стонутъ.

Пролей со мной, пролей, о Муза! токи слезъ,

Внимая плачь вдовицъ и тяжкихъ звукъ желѣзъ.

Печальны матери воителей встрѣчаютъ,

120          У коихъ скорби взоръ и лица помрачаютъ;

Терзая грудь свою, едина вопiетъ:

Мой сынъ, любезный сынъ! Тебя во свѣтѣ нѣтъ!

Я видѣла его кинжаломъ пораженна,

Моя надежда съ нимъ и пища погребенна;

125          Отмстите за него!… Упала ницъ она,

И вышла изъ нее душа тоски полна.

Безчеловѣчную Ордынску помня ярость,

Подъемлется съ одра трепещущая старость;

На домъ свой указавъ дрожащею рукой:

130          Отсюду похищенъ, вѣщаетъ, мой покой!

Не давно набѣжавъ грабители суровы,

Взложили на моихъ дѣтей при мнѣ оковы.

Къ отмщенью видящiй удобные часы,

Подъ шлемомъ бѣлыя скрываетъ онъ власы;

135          И старцы многiе, мечей внимая звуки,

Берутъ оружiе въ трепещущiя руки,

Едва бiющуся щитомъ покрыли грудь;

Казалось, лебеди летятъ съ орлами въ путь.

Полуумершу плоть надежда оживила;

140          И будто вѣтвiя отъ корени явила:

Такъ бодрость на челахъ у старцовъ процвѣла,

Котора скрытою, какъ въ пеплѣ огнь, была.

Безсильны отроки, примѣромъ ободренны,

Во храбрыхъ ратниковъ явились претворенны.

145                    Въ долинѣ древнiй дубъ простерши тѣнь стоялъ,

Тамъ корень у него токъ водный напоялъ;

Единъ изъ жителей Царя къ нему приводитъ,

Онъ гордое на немъ писанiе находитъ:

Народамъ симъ велитъ свирѣпая Казань

150          Въ залогъ дѣтей привесть, свое имѣнье въ дань;

И естьли въ лунный кругъ та жертва не приспѣетъ,

То вся сiя страна навѣки запустѣетъ;

Россiйской кровiю омоются поля,

И будетъ пламенемъ пожерта ихъ земля.

155                    Что дѣлать намъ теперь? нещастный вопрошаетъ

Царя, которому промолвить гнѣвъ мѣшаетъ,

Но скрывъ досаду, рекъ: Дадимъ Казанцамъ дань;

Не злато, не сыновъ, дадимъ кроваву брань,

Пускай отъ здѣшнихъ странъ сiи сыны любезны

160          Не узы понесутъ, но огнь, мечи желѣзны!

Воздвигли жители какъ море общiй гласъ:

Веди, о Государь! скоряй къ Казани насъ!

Тогда предсталъ Царю, кипящему войною,

Почтенный нѣкiй мужъ, украшенъ сѣдиною;

165          И тако рекъ ему: Гряди противъ Татаръ!

Однако укроти на время ратный жаръ:

Ихъ пламень, Государь, въ ихъ сердцѣ не простынетъ,

А слава и тебя конечно не покинетъ;

Свое стремленiе, свой подвигъ удержи,

170          На лунный оборотъ походъ свой отложи;

Не мерзостный подлогъ въ мои слова вмѣщаю:

Для блага общаго я истинну вѣщаю.

Когда ты поспѣшишь желанною войной,

Войною на тебя возстанетъ жаръ и зной;

175          И долженъ братися не съ робкою Ордою,

Но съ воздухомъ, съ огнемъ, съ землею и водою.

О Царь! Движенiя военны потуши;

Бѣдою общею для славы не спѣши.

Глаголы старика, сѣдиной умащенна,

180          Какъ будто слышались изъ храма освященна,

И напояли всѣхъ какъ сладкая роса.

Но Царь сказалъ, глаза возведъ на небеса:

О Боже! Ты то зришь, что я не ради славы,

Но для спасенiя сражаюся державы;

185          А естьли истребить желаетъ Небо насъ,

Россiя вкупѣ вся, да гибнемъ въ сей мы часъ!

Но ты, премудростью исполненный небесной,

О старче! о дѣлахъ предбудущихъ извѣстной;

Взведи глаза кругомъ, и слухъ твой приклони,

190          Услышишь вопли здѣсь, увидишь вкругъ огни;

Младенцы видимы, о камень пораженны,

Текуща кровь въ поляхъ и домы въ прахъ созженны,

Повелѣваютъ намъ отмщеньемъ поспѣшать;

Зря слезы, можно ли отмщеньемъ не дышать?

195                    Когда Царева рѣчь сей страхъ изображала,

Вдругъ дѣва, блѣдный видъ имѣюща, вбѣжала;

Скрывающи ея увядшiя красы,

Прилипли ко лицу заплаканну власы;

Потокомъ слезъ она стенящу грудь кропила,

200          И руки вознося, къ Монарху возопила:

Неси, о Государь! къ Казани огнь и мечь,

Вели ты воды вкругъ, вели ихъ землю жечь;

Да воздухъ пламенемъ Ордынцамъ обратится;

Но что? ужъ мой супругъ ко мнѣ не возвратится!

205          Я смертью многихъ Ордъ не возвращу его,

И жертва лучшая конецъ мой для него;

Вонзите, кто ни есть, мнѣ мечь во грудь стенящу!

Пустите душу вонъ къ любезному хотящу!

Скончайте съ жизнiю и муку вдругъ мою!

210          Стыда я моего предъ вами не таю:

Любовной страстiю къ нещастному возженна,

Уже была я съ нимъ закономъ сопряженна;

Уже насъ брачныя украсили вѣнцы:

Какъ въ самый оный часъ, всеобщихъ бѣдъ творцы,

215          Казанцы лютые въ Господнiй храмъ вломились,

И брачныя свѣщи въ надгробны претворились;

Оковы нѣжныя, связующiя насъ,

Кровавыя мечи разторгли въ оный часъ;

Влекомый мой супругъ отъ глазъ безчеловѣчно,

220          На мѣсто: я люблю! сказалъ, прости мнѣ, вѣчно!

Рвалася я изъ рукъ, произносила стонъ,

Но далѣ что вѣщать?… Поруганъ и законъ!

Скитаюся въ лѣсахъ, я странствую въ пустынѣ,

То завтра льщусь найти, чего не вижу нынѣ;

225          По камнямъ бѣгаю при солнцѣ, при лунѣ,

Нигдѣ не встрѣтится супругъ любезный мнѣ.

О небо! о земля! хоть тѣнь его явите;

Но что вы медлите? Грудь вскройте, сердце рвите!

При семъ во всѣ страны кидаяся она,

230          Поверглась на копье, разсудка лишена,

И воина въ рукахъ копье сiе держаща,

Омыла кровiю лицемъ къ лицу лежаща.

Въ сiи печальныя и страшныя часы,

Подъемлются у всѣхъ отъ ужаса власы;

235          Царь въ сердцѣ горести носящiй остро жало,

Ко старцу обратясь, вѣщалъ: Еще ли мало!

Еще ли мало намъ причинъ спѣшить на брань?

И тартару сiя была страшна бы дань;

Простительно ли намъ, судьбину видя люту,

240          Отсрочивать войну хотя одну минуту?

Орды свирѣпыя мгновенно притекутъ,

Народъ, и съ нимъ тебя въ неволю повлекутъ;

Иное быть Царемъ, иное жить въ пустынѣ;

Не дѣлай намъ препятствъ, и не кажись отнынѣ.

245                    Но старецъ Царскою грозой не укрощенъ,

Отвѣтствовалъ Царю, бывъ свыше просвѣщенъ:

Живуща храбрость въ васъ, хоть день, хоть годъ продлится,

Отъ пламенныхъ сердецъ, о Царь! не удалится;

Но ежели врагамъ отмщая и грозя,

250          Тебѣ противъ судьбы не воевать не льзя,

Гряди въ опасный путь! Желанье ты исполнишь,

Однако нѣкогда о старцѣ ты напомнишь;

Обременяй себя и воинство трудомъ:

Ты все бы побѣдилъ, но съ меньшимъ бы вредомъ;

255          Успѣлъ бы самъ себя во брани ты прославить;

Но бѣдствъ хочу твоихъ едину часть убавить.

Нещастну меньше быть принужу я тебя:

Возьми сей щитъ, носи на рамѣ у себя,

И знай, когда его поверхность потемнѣетъ,

260          Что тяжкiй грѣхъ въ тебѣ по сердцу плевы сѣетъ;

И что премудрости сiянье потуша,

Унизилась твоя великая душа.

Сей щитъ изображалъ смѣшенныя стихiи,

Которы надъ главой носились у Россiи;

265          Но страшну оныхъ брань Владимиръ укротилъ,

Когда страны свои крещеньемъ просвѣтилъ;

Очистивъ мракъ души черезъ священну воду,

Какъ солнце, свѣтъ излилъ подвластному народу;

Благочестивою онъ вѣрой окруженъ,

270          Ни плачу не внималъ, ни воплю милыхъ женъ;

Молитвы жречески и лесть пренебрегаетъ;

Во Днепръ гремящаго перуна низвергаетъ;

Кумира страшнаго прiявшая волна,

Нахмурясь у бреговъ являлася черна;

275          На брегѣ, благодать гдѣ тартаръ побѣдила,

Видна съ Денницей брань небесна Михаила;

Ни Позвидъ, вихрей царь; ни грозный Чернобогъ,

Владимира смягчить ни укротить не могъ;

Ни сынъ роскошныя и сладострастной Лады,

280          Сооружающiй житейскiя прохлады,

Котораго во тмѣ Владимиръ обожалъ,

Полель отъ молнiевъ его не избѣжалъ;

Усладъ, питающiй обманчивыя страсти,

Всѣ боги зрѣлися разрушены на части.

285          Тамъ спяща зрѣлась смерть, братъ смерти грѣхъ, уснулъ;

Отверзтыя уста стенящiй адъ сомкнулъ.

Когда всей мыслью Царь въ картины углубился,

Въ то время старецъ, щитъ вручивый, удалился.

Скорбя, что имяни его не вопросилъ,

290          О старче! въ духѣ Царь геройскомъ возгласилъ:

Колико ты ни правъ въ пророчествѣ гремящемъ,

Коснѣти не могу мнѣ въ дѣлѣ предлежащемъ;

Одно исполню то, что щитъ беру съ собой;

Велите знакъ подать къ движенiю трубой!

295                    Вельможи сходну мысль съ начальникомъ имѣли,

И ратные полки какъ буря возшумѣли,

Покрылъ сгущенный прахъ сiянiе небесъ!

Царь шествовалъ къ лугамъ, гдѣ есть Саканскiй лѣсъ;

Въ предѣлахъ, скипетру Россiйскому подвластныхъ,

300          Вездѣ встрѣчается и стонъ, и плачь нещастныхъ;

Стрѣлами ужаса гонимы изъ домовъ,

Сокрылись жители во глубину лѣсовъ;

Надежнѣе для нихъ среди звѣрей жилище:

О чадахъ не радятъ, о паствѣ ни о пищѣ;

305          Волы забывъ яремъ, безъ пастыря ревутъ,

И странствуя въ лугахъ, траву поблеклу рвутъ;

Стада, призрѣнiя и прежнихъ нѣгъ лишенны;

Тамъ селы видимы въ пустыни превращенны;

Повсюду бѣдности и смертной грусти видъ,

310          Слѣды мучительства, насилiя, обидъ.

Примѣтивъ Царскiй взоръ, печалью омраченный,

Адашевъ, другъ его, взаимно огорченный,

Не покидающiй сей мужъ нигдѣ Царя,

Вѣщалъ ему, насквозь Монарше сердце зря:

315          Почтенна скорбь твоя! О дѣтяхъ ты жалѣешь;

Но щастливъ ты, что имъ отцемъ ты быть успѣешь;

Смотри, о Государь! на подданныхъ твоихъ:

Ты, можетъ быть, считалъ въ довольствѣ полномъ ихъ;

Льстецы, которые престолъ твой окружали,

320          Ихъ въ райскомъ житiи тебѣ изображали.

Когда бы ты, чужимъ повѣривъ словесамъ,

На скорби не взглянулъ, на ихъ печали самъ,

Ты, ставъ бы уловленъ сѣтьми совѣтовъ вредныхъ,

Льстецовъ бы наградилъ, а сихъ бы презрилъ бѣдныхъ;

325          А естьлибъ вопли ихъ къ престолу и дошли,

Самихъ бы ихъ виной толикихъ бѣдъ почли,

Сокрылибъ слезы ихъ, гоненiя, обиды,

Несправедливые и вымышленны виды.

Бываетъ часто Царь лукавствомъ уловленъ;

330          Съ народомъ онъ стѣной великой раздѣленъ,

И естьли взоръ когда на подданныхъ возводитъ,

Онъ радость на челахъ написанну находитъ;

Но тщательнаго имъ въ себѣ явить отца,

Ты долженъ разбирать не лица, но сердца;

335          Вниманья каждый вздохъ на тронѣ удостоить;

Тогда познаешь, какъ народно благо строить;

Нещастны жители примѣры подаютъ;

Ты видишь, тщетноль здѣсь на небо вопiютъ?

Когда бы, Государь, вельможамъ ты повѣрилъ,

340          И самъ бы скорби ихъ пучины не измѣрилъ:

Чрезъ годъ бы здѣшнiй край на вѣки запустѣлъ;

И поздно ихъ спасать, хотя бы ты хотѣлъ;

Стоналибъ камни здѣсь, земля бы трепетала,

А лесть бы и тогда хвалы тебѣ сплетала!

345          Когда бы въ праздности ты былъ сихъ бѣдъ творцемъ,

Тебя бы нарекли ласкатели отцемъ.

Теперь преубѣжденъ печали ихъ виною,

Блаженство хочешь имъ доставити войною;

Гряди, и доставляй! То правда, что война

350          Для мудраго Царя быть цѣлью не должна;

Но естьли общее спокойство кто отъемлетъ,

Тогда отечество и мощь его не дремлетъ;

Стремится молнiи и громы отвращать:

Спасенья общаго не можно запрещать.

355          Ты правъ во подвигахъ, но ты имеешь средство,

Безъ брани отвратить отъ странъ полночныхъ бѣдство;

Яви Божественной величество души,

Отправь посла въ Казань, къ твоимъ врагамъ пиши:

Когда свирѣпость ихъ и наглость усмирится,

360          Мятежъ отринется, гордыня покорится;

Когда грабежъ назадъ и плѣнныхъ отдадутъ,

Твои на дерзкiй градъ перуны не падутъ;

Великодушiемъ ты больше славенъ будешь,

И старцевыхъ угрозъ межъ тѣмъ, о Царь! избудешь.

365          Не страшны мнѣ они, вѣщаетъ Iоаннъ,

Мнѣ мечь людей моихъ для защищенья данъ;

Ко сохраненiю гонимыхъ и стенящихъ,

Противъ перуновъ грудь поставлю я гремящихъ;

Я былъ бы слабый Царь, когда бы, внемля стонъ,

370          Народъ мой позабывъ, одинъ любилъ бы тронъ!

Однако твоему совѣту внемля благу,

Пошлю въ Казань пословъ, лишь придемъ на Свiягу;

Но, другъ мой, можло ли когда повѣрить намъ,

Злодѣйствомъ дышущимъ и бунтами странамъ?

375          Колико кратъ они покорствомъ миръ купили,

И клятву данную Россiи преступили?

Затмилъ сердца у нихъ пророкъ ихъ Махометъ;

И правда есть ли тамъ, гдѣ чистой вѣры нѣтъ?

Мнѣ слезы, стонъ, бѣды, и горести народны

380          Ужаснѣе внимать, чѣмъ громъ и бури водны;

А естьли и животъ во брани положу,

Я кончилъ жизнь какъ Царь, кончаяся скажу.

Влекомымъ въ люту брань движенiемъ сердечнымъ,

Героямъ зрѣлся путь къ Казани безконечнымъ,

385          Ахъ! для чего, рекутъ, кидая смутный взоръ

На круги времяни, на цѣпь слiянныхъ горъ,

Ахъ! солнце для чего толь медленно катится,

И вдругъ протяжность горъ въ пути не сократится?

Почто не здвинется великiй Волжскiй брегъ,

390          И не сугубится нашъ въ полѣ быстрый бѣгъ?

Въ сiю минуту бы съ кичливою Казанью,

Мы ради совершить судьбину нашу бранью.

Грядетъ предъ войскомъ Царь, какъ страшный брани богъ,

И слава передъ нимъ въ гремящiй трубитъ рогъ;

395          Орда предчувствуетъ въ груди кровавы раны!

Приходитъ Царь къ брегамъ излучистыя Пьяны,

Гдѣ роскошь въ древности съ Россiянъ лавръ сняла

И побѣжденному народу отдала;

Природа вѣчный знакъ на сихъ брегахъ явила,

400          Сей быстрыя рѣки теченье изкривила,

И тамо кажется струямъ велитъ взывать:

Коль мало надлежитъ на щастье уповать!

Тамъ въ прежни времяна какъ солнце закатилось,

Побѣды торжество во гробъ преобратилось.

405                    Уже преходитъ Царь струи Медянскихъ водъ,

Нагорный рабствуетъ Россiянамъ народъ;

Какъ будто нѣкими волшебными руками,

Мосты устроились предъ нашими полками,

Усердiя огонь въ народахъ возгорѣлъ,

410          Когда Россiйскiй къ нимъ приближился Орелъ.

И Царь вѣщалъ: не зримъ сей казни мы небесной,

Которою грозилъ намъ старецъ безъизвѣстный;

О други! естьли бы претилъ войну намъ Богъ,

Я съ вами бы достичь до сихъ бреговъ не могъ;

415          Прiятно и cтрадать за толь вину законну;

Сомнительноль Казань разрушить непреклонну?

Тамъ Божiи враги, грабители живутъ;

Насъ вѣра противъ ней и правда въ брань зовутъ;

Колико святы суть движенья таковыя!

420          Не грабить, за себя отмщать идетъ Россiя!

А ежели, друзья! нашъ жребiй и таковъ,

Что мы, искавъ побѣдъ, падемъ во смертный ровъ:

Окончимъ жизнь! но смерть безстрашiемъ уловимъ;

Цвѣты своимъ гробамъ заране приготовимъ,

425          Которыми почтить потомки должны насъ;

Кто страшенъ Россы вамъ, когда самъ Богъ по васъ?

Слова ciи какъ медъ воители вкушали,

Они сердца у нихъ и мысли возвышали;

Носился нѣкiй свѣтъ надъ шлемами у нихъ,

430          И храбрость множилась отъ предвѣщанiй сихъ.

Единъ Адашевъ былъ невеселъ, смутенъ, мраченъ;

Ему казался путь успѣхомъ не означенъ;

И старцовы слова, и видъ, и взглядъ его,

По сердцу сѣяли сомнѣнье у него;

435          Онъ втайнѣ воинство за пылкость порицаетъ.

Духъ чистый завсегда далеко проницаетъ!

Молчалъ, стыдящiйся движеньямъ Царскимъ льстить.

Плачь, Муза!… Время войскъ погибель возвѣстить.

Такой уставъ Небесъ, иль то судьбины тайность,

440          Что къ пагубѣ близка земнаго щастья крайность.

Есть бездна темная, куда не входитъ свѣтъ,

Тамъ всѣхъ источникъ золъ, Безбожiе живетъ;

Оно геэнскими окружено струями,

Пiетъ кипящiй ядъ, питается змiями;

445          Простерли по его нахмуренну челу

Развратны помыслы, печали, горесть, мглу;

Отъ вѣчной зависти лице его желтѣетъ;

Съ отравою сосудъ въ рукѣ оно имѣетъ;

Устами алчными коснется кто сему,

450          Противно въ мiрѣ все покажется тому;

Безбожiе войны въ семъ мiрѣ производитъ;

Рукой писателей неблагодушныхъ водитъ,

И ядомъ напоивъ ихъ каменны сердца,

Велитъ имъ отрыгать хулы противъ Творца;

455          Имѣя пламенникъ, съ привѣтствiемъ строптивымъ,

За щастьемъ въ слѣдъ летитъ, предъидетъ нечестивымъ,

Со знаменемъ предъ нимъ кровавый ходитъ бой;

Его изчадiя гоненье, страхъ, разбой;

Свирѣпство мечь остритъ кругомъ его престола,

460          Ни рода не щадитъ, ни разума, ни пола;

Колеблетъ день и нощь, ограду общихъ благъ;

Оно безчинства другъ, народной пользы врагъ;

Среди нечестiя, змiями вкругъ увито;

Хоть сѣетъ зло вездѣ, злодѣйствами не сыто!

465                    Увидя, что среди блестящихъ въ небѣ звѣздъ

Сiянiе простеръ побѣдоносный Крестъ,

И что Россiяне во слѣдъ за громкой славой

Несутъ въ сердцахъ войну и мечь въ рукахъ кровавой;

Зря въ трепетѣ ему подверженну страну,

470          И тмы владычицу, блѣднѣющу луну,

Безбожiе смутясь, въ отчаяньѣ трепещетъ,

Молнiеносные на небо взоры мещетъ:

Увы! преходитъ власть моя, гласитъ оно,

Низверженна съ небесъ вселенныя на дно;

475          Послѣднее мое убѣжище теряю,

Завидно Небесамъ, что вредъ я сотворяю;

Но Богомъ будучи добра отчуждено,

Я имъ, конечно имъ, на вредъ и рождено,

И бытiе мое во связи мiра нужно;

480          Со Благочестiемъ не льзя мнѣ жити дружно;

Кто смѣетъ мой престолъ, кто смѣетъ разрушать?

Иль хощетъ Богъ меня послѣднихъ жертвъ лишать?

О тартаръ! на тебя оковы возлагаютъ!

Изъ тмы къ нему его клевреты прибѣгаютъ:

485          Огнями дышуща предстала черна Месть;

Имѣя видъ змiи, ползетъ презрѣнна Лесть;

Гордыня предъ него со скипетромъ приходитъ,

Съ презрѣньемъ мрачный взоръ на небеса возводитъ;

Лукавство, яростный потупя въ землю видъ,

490          Передъ Безбожiемъ задумавшись стоитъ;

Вражда, исполненна всегда кипящимъ ядомъ,

Во трепетъ тартаръ весь приводитъ смутнымъ взглядомъ;

Изъ глазъ Отчаянья слезъ токи полились;

Злодѣйствы многiя къ Безбожiю сошлись.

495                    Тогда оно главу потупленну имѣя,

Но горести своей вины сказать не смѣя,

О чада! воздохнувъ, о други! говоритъ:

Или изъ васъ никто погибели не зритъ;

Познайте съ воинствомъ грядуща Iоанна;

500          Россiя хощетъ быть, и вѣра ихъ вѣнчанна.

Взглянули… и вдали увидя Крестъ въ лучахъ,

Возчувствовали гнѣвъ, отчаянье и страхъ!

Уста ихъ пагубы всеобщей не сказали,

Но бѣдство близкое ихъ лица доказали;

505          Погибель зря свою и робость видя въ нихъ,

Скрываетъ ужасы въ душѣ владыка ихъ,

И тако вопiетъ, кидая мрачны взгляды:

Колико слабы вы, мои нещастны чады!

Или забыли вы, что царство нашей тмы

510          Простерли по всему земному шару мы?

Любимцамъ Божiимъ законы подавали;

Забыли, что съ самимъ мы Богомъ воевали,

И въ трепетъ иногда ввергали небеса?

Вся та же мочь у насъ, хотя не та краса…

515          Хоть ликъ Безбожiя спокойствомъ покрывался,

Но стонъ въ груди его, какъ въ сводахъ отзывался.

Рекло: безстрашiя я вамъ явлю примѣръ.

Духъ Адскiй два крыла, какъ парусы, простеръ,

До облакъ взнесся онъ.? Безбожiе взглянуло,

520          И видя Россiянъ во славѣ, воздохнуло;

Въ душѣ смятенiе, въ очахъ имѣя жаръ,

Какъ нѣкiй огненный катилось къ Волгѣ шаръ.

Злодѣйства многiя, какъ искры и мятели,

Изъ бездны адскiя во слѣдъ ему летѣли;

525          Горящими они струями разлились,

Во слѣдъ Безбожiя какъ облаки вились.

Подземнымъ воинствомъ и мракомъ окруженно,

Досадой, мщенiемъ и гнѣвомъ разозженно,

Направило оно, какъ буря, шумный ходъ

530          Въ страну, гдѣ ослѣпленъ невѣжествомъ народъ.

О Муза, вѣдуща и доброе и злое!

Изобрази ты мнѣ кумировъ царство тое.

Тамъ дебри видимы, пещеры, лѣсъ густой [10],

Ни пашни тучныя, ни жатвы нѣтъ златой;

535          Питается звѣрьми народъ звѣрямъ подобный,

Свирѣпыя сердца и видъ имѣетъ злобный;

Лежащiй вѣчный мракъ у нихъ на очесахъ,

Имъ кажетъ божество и въ самыхъ древесахъ;

Вселились въ сей народъ какъ въ темные чертоги,

540          Отъ многобожiя и суевѣрства многи;

Жрецы и жрицы ихъ обманами живутъ,

Тѣ мрачныя Орды Заволжскими слывутъ.

Безбожiе въ страну подвластную приходитъ,

На олтари свои печальный взоръ возводитъ,

545          И видя, что кругомъ померкнуть хощетъ свѣтъ,

Летящихъ вкругъ духовъ въ собранiе зоветъ,

И зрится взору ихъ какъ страшная комета,

Повелѣваетъ имъ, ихъ требуетъ совѣта;

Почто вамъ, говоритъ, коснѣти въ сей странѣ?

550          Теките, кройтеся въ кромешну тму ко мнѣ!

Намъ дикая страна наслѣдствомъ оставалась,

Гдѣ наша власть равна божественной казалась;

Но рокъ приходитъ нашъ, и близокъ грозный часъ,

Перуны Божiи вездѣ находятъ насъ;

555          Лишаетесь вы жертвъ, лишаетесь вы славы;

Вамъ адъ прибѣжище, во свѣтѣ нѣтъ державы!

Бѣгите, робкiе! отъ сихъ печальныхъ странъ!

Сюда преноситъ Крестъ и громы Iоаннъ;

И прежде чтущiе народы васъ мольбами,

560          Россiйскими теперь содѣлались рабами….

Но смутныя слова, произнесенны имъ,

Единый страхъ вселя, изчезли яко дымъ.

Тогда Безбожiе, какъ адъ печально стало,

И въ первый разъ оно отъ страха трепетало;

565          Однако пламенный кидая всюду взглядъ,

Простерло у духовъ по сердцу злость и ядъ.

Какъ молнiя, когда и въ камень ударяетъ,

Свободный путь себѣ далеко отворяетъ:

Такъ ядъ Безбожiя проникъ въ сердца духовъ,

570          И слышны отъ него такiе громы словъ:

Предупредимъ, друзья! погибель нашу близку,

Пойдемъ и сокрушимъ противну рать Россiйску,

Подвигнемъ тартаръ весь!… пойдемъ, докажемъ имъ,

Что сильны мы вредить, когда вредить хотимъ.

575                    Богинѣ, чтимой здѣсь въ лицѣ небесна Феба

Речетъ: О правяща горящимъ кругомъ неба!

Разлей геенскiй зной, разлей по всей земли.

Ты, воздухъ! вспламени и камни разпали,

Луга и древеса растенiевъ лишите!

580          Сгустите рѣки вкругъ, потоки изсушите!

А ты, который здѣсь изъ самыхъ древнихъ лѣтъ

Перуномъ нареченъ, о грозный Киреметъ,

Который устрашалъ полночные народы!

И нынѣ устраши, взбунтуй огонь и воды….

585          Свирѣпостью дыша, и пагубу творя,

Я въ сѣти уловлю Россiйскаго Царя;

Я возвращу мѣста, гдѣ троны вы имѣли,

Подъ сладкимъ имянемъ Триглава и Полели;

Стремитеся, друзья! свирѣпость насыщать,

590          Губить, карать, мертвить, тиранить, обольщать!…

Какъ волки гладные, злодѣйствами взалкали,

Кумиры, дружбы въ знакъ, руками возплескали,

И мракъ является во свѣтлыхъ небесахъ;

И слышенъ томный стонъ во жертвенныхъ лѣсахъ;

595          Кокшайцы робкiе къ молитвамъ прибѣгаютъ,

Костры дрожащими руками возжигаютъ;

Но тщетно грудь свою въ слезахъ бiютъ они,

Ущедрить ихъ боговъ не могутъ ихъ кони;

Томятся, хладною омытые водою;

600          Все кажетъ гнѣвъ боговъ, имъ все грозитъ бѣдою;

Бездушны будучи ихъ боги страшны имъ,

Возженный огнь погасъ, и видѣнъ только дымъ.

Въ то время старцы ихъ по внутренней гадаютъ,

Блѣднѣютъ, рвутъ власы, и съ воплемъ упадаютъ,

605          Возникнувъ отъ земли, противныхъ жертвъ не жгутъ,

Но прочь отъ олтарей со трепетомъ бѣгутъ.

Какъ будто древнiе свирѣпые Друиды,

Имѣя страшныя движенiя и виды,

Повсюду странствуя, жрецы тревогу бьютъ,

610          Россiйскiй Царь грядетъ! по селамъ вопiютъ;

Или мы защищать своихъ боговъ не станемъ;

Погибнемъ… ежели перунами не грянемъ!

И виды страшные, и смутный старцевъ гласъ,

Зажгли мятежъ въ сердцахъ, и вспыхнулъ бунтъ тотчасъ;

615          За страхомъ страхъ течетъ, какъ въ бурномъ морѣ волны;

Жилища ужасомъ, сердца отмщеньемъ полны.

Тамъ жены обуявъ, свои убранства жгутъ,

И къ Волжскимъ берегамъ супругамъ въ слѣдъ бѣгутъ;

Кипитъ смятенiе въ улусахъ Черемисскихъ,

620          Вооружаются противу силъ Россiйскихъ;

Велитъ Безбожiе бунтующимъ Ордамъ

На Волгѣ путь пресѣчь Морозова судамъ.

Свирѣпый Киреметъ рукой тревоги водитъ,

Онъ Волгу дремлющу въ крутыхъ брегахъ находитъ;

625          Грудь пѣнится у ней, вода течетъ изъ устъ,

Глава склонилася на тополовый кустъ:

Власы простерлися зелеными струями,

Лежащи по плечамъ извитыми змiями;

Нагнувшiйся сосудъ изъ рукъ ея падетъ.

630          Разторгни узы сна, ей Злоба вопiетъ:

Доколѣ сладкiй сонъ твои покоитъ члены?

Валятся вкругъ тебя Ордынски горды стѣны;

Казань, котору ты привыкла напаять,

Смотрясь въ струи твои, не можетъ устоять.

635          Сiя бреговъ твоихъ ликующа царица,

Такъ сѣтуетъ теперь, какъ сирая вдовица;

Оставили ее невѣрны небеса,

Но съ нею и твоя погаснетъ вдругъ краса;

Соединенныя взаимною любовью,

640          Вы скоро будете гражданской полны кровью;

Дерзай! или съ моимъ перуномъ поспѣшу,

И нѣдры влажныя мгновенно изсушу;

Законы премѣню строительной природы:

Тамъ будетъ вѣчный зной, гдѣ нынѣ плещутъ воды;

645          Гдѣ плавала твоя среди валовъ глава,

Тамъ будетъ рость тростникъ и дикая трава.

Онъ рекъ… и Волжскiя струи остановились,

Глубокими онѣ морщинами явились;

Вели мнѣ, грозный богъ! вели, речетъ она;

650          Желанiе твое исполнить я должна.

Взбунтуй твои валы! свирѣпый духъ вѣщаетъ,

Да гордыхъ Россiянъ пучина поглощаетъ!

Какъ камень сильною поверженный рукой,

Кидалась Волга внизъ съ поспѣшностью такой;

655          Раскинувъ рамена во влажныя дороги,

Изъ рукъ составила великiя пороги;

Пресѣчь Россiянамъ въ струяхъ свободный путь,

Устроила она имъ встрѣчу тверду грудь:

Сгустлилися валы власовъ ея сѣдиной;

660          Кремнемъ ея чело изникло надъ пучиной;

Журчащiй вихрь въ струяхъ повѣяли уста,

И заперли судамъ во влажности врата.

Глава подъемлется и чреслы онѣмѣли.

Составились изъ нихъ препоны, камни, мѣли.

665                    Безбѣдный на водахъ имѣющи покой,

Россiяне плывутъ съ веселiемъ рѣкой;

Прохладному пути предѣлы близко числятъ;

Въ бесѣдѣ радостной о славѣ только мыслятъ.

Но вдругъ перемѣнивъ теченiе вода,

670          Помчала въ быстрину, какъ легку трость, суда.

Подъемля смерть главу изъ влажныя утробы,

Составила изъ волнъ колеблющися гробы;

Со свистомъ шумный вѣтръ во слѣдъ судамъ вился,

И съ бурей страшный вопль отвсюду поднялся;

675          Казался каждый валъ чудовищемъ шумящимъ,

Пловущихъ поглотить съ ладьями вдругъ хотящимъ;

Ревущiе валы поднявъ верхи свои,

Возносятъ къ облакамъ великiя ладьи,

И вдругъ разсыпавшись во рвы ихъ низвергаютъ,

680          Гдѣ кажется они геенны досягаютъ;

На крыльяхъ вихрь летитъ имъ встрѣчу по водѣ:

Что дѣлать въ таковой Россiянамъ бѣдѣ?

На небо взоръ взведутъ, покрыто небо мракомъ;

Въ различномъ страхѣ всѣ, въ смятеньѣ одинакомъ;

685          Куда отъ волнъ, куда отъ камней убѣгать?

Смерть видятъ; знаютъ смерть они пренебрегать;

Кипящи пѣною уста она отверзла,

Взревѣла, и въ пловцахъ кипяща кровь замерзла.

Уже свирѣпствуя сердитая рѣка,

690          Отторгла у судовъ кормила и бока;

И будто воины втѣснившися въ проломы,

По улицамъ текутъ, и сокрушаютъ домы:

Такъ бурная вода въ ущелины течетъ,

И Волга разъярясь на дно суда влечетъ.

695                    Какъ острый мечь печаль Морозова пронзаетъ,

Что двухъ надежда войскъ мгновенно изчезаетъ;

Страшась не собственной, но общiя бѣды,

Свирѣпство презрилъ онъ и вихря и воды,

И бурямъ и волнамъ противяся ревущимъ,

700          Велѣлъ ко берегамъ направить путь пловущимъ;

Но суша и вода во брань вступили съ нимъ,

Раждаютъ смерть валы, брега огонь и дымъ;

Съ мечами, съ пламенемъ на нихъ Ордынцы злобны

Вкругъ стадницы волкамъ являются подобны,

705          Которы челюсти разверзли на овецъ:

Такъ Россовъ изтребить Орда спѣшитъ въ конецъ;

Бросаетъ копья въ нихъ, стрѣлами уязвляетъ,

Пристанища къ брегамъ имѣть не дозволяетъ.

Стонъ слышанъ на водѣ, вопль слышанъ на земли,

710          Струи ко дну влекли, огни Россiянъ жгли,

Свирѣпствующiй адъ разитъ безчеловѣчно;

Другое воинство погиблобъ тамъ конечно;

Но кто бы ихъ спасти отъ сей напасти могъ,

Когда бы не простеръ съ небесъ къ нимъ перста Богъ?

715                    О Муза! обрати отъ Волги взоры въ поле;

Тамъ страждетъ Iоаннъ, и зрится смертныхъ болѣ;

Воззрѣвъ на чистое сiянiе небесъ,

Едва знамена онъ къ Алатырю понесъ,

Казалось, звѣзды съ нимъ желанье соглашали,

720          Поля кругомъ цвѣли, зефиры вкругъ дышали;

Бореевыхъ вдали не слышно было крилъ,

И воздухъ ароматъ повсюду разтворилъ.

Уже колеблются полки въ горахъ идущи,

Какъ класы желтые, серпа на нивахъ ждущи,

725          Которы тихiй вѣтръ въ движенiе привелъ;

Казалось, то Орфей передъ лѣсами шелъ;

Сгущенныхъ копiй лѣсъ былъ зримъ предъ Iоанномъ,

И войско, какъ рѣка, текло въ пути желанномъ.

Но сокровенная опредѣлила власть

730          Для искушенiя устроить имъ напасть;

Парящей славѣ ихъ готовяща препоны,

Натура собственны нарушила законы;

Тогда Безбожiе имѣюще успѣхъ,

Идущимъ тысящи устроило помѣхъ.

735                    Вдругъ начали кипѣть ключи въ долинахъ злачныхъ,

И будто трубный гласъ возсталъ въ пещерахъ мрачныхъ;

На холмахъ вѣтвiя склонили древеса,

Багровой ризою одѣлись небеса;

Лучи не въ облака, но въ нѣкiй тускъ скрывались,

740          Стада пернатыхъ птицъ по воздуху взвивались;

Возсталъ згущенный прахъ, какъ туча отъ земли,

И будто возгремѣлъ безъ молнiй громъ вдали,

То вихри пламенны средь горъ вооружались.

На вѣтренныхъ коняхъ ко войску приближались

745          Сiи незримые и сильные враги,

Напрягшись въ воздухѣ подобiемъ дуги,

Простерли крылiя, знамены развѣваютъ,

И съ шумомъ ихъ изъ рукъ дхновеньемъ вырываютъ,

Сражаясь межъ собой, сгущаютъ пыль вокругъ;

750          День ясный въ мрачну ночь переложился вдругъ.

Когда громада войскъ въ пригоркахъ изгибалась,

Казалося, земля подъ ними колебалась;

Срываетъ шлемы вихрь, извившись копья рветъ,

И разстилаясь вдаль, все движетъ и реветъ;

755          Какъ риза разпустясь въ стремленiи суровомъ,

Все войско прахомъ вкругъ объемлетъ какъ покровомъ,

И воинамъ пресѣчь желанный путь велитъ;

То вѣетъ на горѣ, то съ трескомъ лѣсъ валитъ;

Людей лишаетъ силъ, коней лишаетъ мочи,

760          Дыханiе мертвитъ и ослѣпляетъ очи.

Великiй духомъ Царь, позная гнѣвъ Небесъ,

И руки и глаза ко высотѣ вознесъ;

Колеблемъ вихрями, въ слезахъ вѣщалъ: О Боже,

Или враги Тебѣ Твоихъ сыновъ дороже?

765          Ты ужась положилъ въ защиту ихъ странамъ,

Но все преодолѣть оставь Ты бодрость намъ!…

Умолкъ, и небесамъ противнымъ не явиться,

Велѣлъ межъ горъ крутыхъ полкамъ остановиться.

Тамъ взору предлежалъ весьма широкiй долъ,

770          Гдѣ мнилось тишина устроила престолъ;

Военныя трубы повсюду возгремѣли,

Но съ вихремъ различить ихъ звука не умѣли;

Казалось напередъ, что вѣтры трубятъ то,

Склонясь на копiе, не шествуетъ никто,

775          Между стенящими отъ грозныхъ бурь горами,

Укрыться хощетъ Царь со войскомъ подъ шатрами,

Но будто бурная свирѣпствуетъ вода,

Гдѣ кущи ставятся, бѣжитъ и вихрь туда,

Изъ рукъ орудiя и верви изторгаетъ,

780          Великiе шатры на землю повергаетъ.

Такой стихiй мятежъ Монарха не смущалъ,

На рамо опершись, Адашеву вѣщалъ:

Я зрю, что Небеса моимъ слезамъ не внемлютъ,

Колеблютъ все они, меня не поколеблютъ!…

785          Онъ бодрый видъ являлъ, сiю вѣщая рѣчь,

И войску повелѣлъ на ихъ мѣстахъ возлечь.

Едва, походами и вихремъ удрученны,

Склонилися полки, какъ класы посѣченны,

И на лицѣ земномъ въ густой травѣ легли,

790          Бурливыхъ вдругъ коней и вихри отпрягли,

И въ воздухѣ свои оставивъ колесницы,

Сверули крылiя, какъ утомленны птицы;

И будто бѣдствами насытился ихъ взоръ,

Дыханье укротивъ, упали между горъ.

795                    Свѣтило дневное тогда въ моря скрывалось,

И небо ризою червленной одѣвалось;

Возвысила чело дрожащая луна,

Серебрянымъ щитомъ казалася она;

Подъемлетъ къ небесамъ рога свои высоки,

800          Вмѣщаютъ глубоко луну рѣчные токи,

И чистымъ хрусталемъ между бреговъ текутъ,

Казалось, томный сонъ они въ струяхъ влекутъ.

Царица звѣздъ лучемъ блистательнымъ сiяла,

Но хладною росой земли не напаяла,

805          И сладкой влажности на древеса не льетъ,

Котора жизни имъ и силы придаетъ.

Вершины уклонивъ, стоятъ зелены рощи,

Не можетъ прохлаждать луговъ прохлада нощи;

Казалось, воздухъ спитъ, зефиръ уснулъ въ кустахъ,

810          И слезъ Аврориныхъ не видно на цвѣтахъ;

Благоуханiе долины разпускаютъ,

Но тщетно питiя небеснаго алкаютъ:

Прозрачность воздуха приходитъ въ густоту,

И съ мракомъ томную раждаетъ духоту.

815          Земля для воиновъ всегдашнiй одръ спокойной,

Теперь представилась для спящихъ ложей знойной;

Жестка трава на ней, лице ея горитъ,

Возлегшимъ сладкаго покоя не даритъ;

Томленiе главы ко сну на землю клонитъ,

820          Но жаръ съ естественныхъ одровъ обратно гонитъ;

Тускъ зрится на цвѣтахъ, не хладная роса,

И сводомъ огненнымъ казались небеса;

Въ полночные часы растенья увядаютъ;

И звѣзды, кажется, на землю упадаютъ;

825          Летаютъ дивные по воздуху огни,

Предзнаменующи и зной и жарки дни.

Томленный Царь небесъ подъ раскаленнымъ сводомъ

Хотѣлъ предупредить свѣтъ солнечный походомъ:

При утренней зарѣ гласъ трубный возгремѣлъ,

830          Возстали воины, и съ ними зной пошелъ.

Не вѣтры свѣжiе въ долинахъ повѣваютъ,

Которы тихихъ дней предтечами бываютъ;

Едва лишь солнца лучь на землю проглянулъ,

Какъ пещь разженная, палящимъ зноемъ дхнулъ,

835          Цвѣты и древеса росой неорошенны,

Явились свѣжести и живости лишенны;

Небесные кони спѣшащи солнце влечь,

Казалося, хотятъ вселенную зажечь;

И воздухъ вкругъ земли недвижимо стоящей,

840          Едва не равенъ былъ водѣ, въ котлѣ кипящей.

Разжегся тамъ песокъ, и травы стали тлѣть,

Герои начали о буряхъ сожалѣть,

Которы прежде ихъ толико утруждали,

Но удручаемыхъ походомъ, прохлаждали;

845          Отъ солнечныхъ лучей, какъ будто отъ огня,

Ихъ шлемы разпеклись и тяжкая броня;

Какъ нѣкая рѣка, кругомъ излился пламень,

Извлекши влажность вонъ, приводитъ землю въ камень;

Палима воздухомъ, разсѣлася она,

850          И вредныя въ землѣ сварились сѣмена;

Тлетворные пары главы свои подъемлютъ,

И поднебесный кругъ какъ ризою объемлютъ;

Въ пучинѣ воздуха туманы око зритъ,

Казалось, надъ главой небесный сводъ горитъ.

855          Змiи глотая ядъ, изъ мрачныхъ норъ выходятъ,

Болѣзни, раны, страхъ и язвы производятъ;

Извившись какъ ручей, въ густой травѣ шипятъ,

Бросаются стрѣлой и грудь насквозь разятъ;

Не страхъ отъ сихъ змiевъ Монарха сокрушаетъ,

860          Но то, что воинство рокъ лютый уменьшаетъ.

Какъ будто острiя сверкающихъ ножей,

Тамъ жалы видимы излучистыхъ ужей;

Слѣды алкающей повсюду смерти видны;

Тамъ гады страшные, тамъ черныя ехидны;

865          Вода, огонь, земля Россiянамъ грозитъ,

И воздухъ, кажется, стрѣлами ихъ язвитъ.

Томленны жаждою, къ потокамъ прибѣгаютъ;

Пiютъ, но воды ихъ утробу разжигаютъ,

И паче къ питiю алкающихъ зовутъ,

870          Мутясь въ рѣчныхъ струяхъ пески съ травой плывутъ;

Журчащiе ключи осокой заглушенны;

Въ зеленистый коверъ озера превращенны.

Казалося, съ небесъ какъ дождь падутъ огни;

Остановляются въ разпутiяхъ кони,

875          Главы упали внизъ, колѣна ихъ трепещутъ,

И пѣну красную уста на землю мещутъ;

Какъ мѣхи ребра ихъ разширяся дрожатъ,

Падутъ и подъ ярмомъ безчувственны лежатъ.

На войско обративъ Монархъ печальны взоры,

880          Велѣлъ ему возлечь, гдѣ тѣнь наводятъ горы.

Тамъ сѣнолиственный стоялъ у брега лѣсъ,

И зрѣнью обѣщалъ убавить зной небесъ;

Вдругъ городъ изъ шатровъ составился высокихъ,

Но тотъ же зной лежалъ въ долинахъ и глубокихъ;

885          Подъ тѣнью хлада нѣтъ, прохлады нѣтъ въ струяхъ,

Долины зной палитъ, изъ рощей гонитъ страхъ.

Дрiяды, кажется, лѣса пренебрегаютъ,

И сами въ мрачныя пещеры убѣгаютъ;

Вселяютъ ихъ туда жары, какъ страшный громъ,

890          Тамъ голый камень имъ прiятнымъ сталъ одромъ;

Прозрачны ризы снявъ онѣ отъ жара скрылись,

Но пламени врата и тамо отворились.

Не слышитъ болѣе ключей журчащихъ лугъ,

Потоки быстрые въ горахъ изсякли вдругъ;

895          Не чувствуя уже въ рѣчныхъ струяхъ прохлады,

Скрываются въ тростникъ печальныя Наяды;

Но тщетно тамъ дождей и свѣжихъ вѣтровъ ждутъ,

Зеленые власы отъ ихъ чела падутъ.

Вѣщаютъ, будто бы главы имѣя въ зноѣ,

900          И Кама и Сура на дно ушли рѣчное,

И тамъ на тинистыхъ одрахъ онѣ легли;

Но солнечы лучи сквозь воду грудь ихъ жгли.

Отъ солнца воздухъ весь, отъ воздуха потоки,

Отъ нихъ земля несла страданiя жестоки;

905          Другъ друга думаютъ стихiи изтребить,

Иль входятъ въ заговоръ Россiянъ погубить.

Какъ съ нѣкимъ стадомъ птицъ, Царь съ войскомъ подвизался;

Но трижды двигнувшись, онъ трижды препинался.

На высочайшую восходитъ зло степень:

910          Мракъ вечеромъ томитъ, томитъ поутру тѣнь,

Натура съ воздуха сняла свои покровы;

Ни тонки облака, ни вѣтвисты дубровы,

Ни вѣтры тихiе, ни горы, ни лѣса,

Не могутъ прохлаждать палящи небеса;

915          И смерти ратники тоскливой ожидаютъ;

Непобѣдимыхъ гладъ и жажда побѣждаютъ;

Гортань изсякла ихъ, языкъ горѣлъ въ устахъ,

Дыханье огненно во рту сгущало прахъ;

Имъ скорби блѣдныя съ отравой предстояли,

920          И яды тонкiе въ утробу излiяли;

Тамъ смерть представилась въ свирѣпости своей,

И тысящу она раждаетъ вдругъ смертей.

Не утоляется небесный гнѣвъ мольбами:

Хлѣбъ черствый язва рветъ тлетворными зубами!

925          И горечь вредная по яствамъ разлилась,

У хлѣба вкусъ изчезъ и сытность отнялась;

Ликнiя влажная и тополы широки,

Теряютъ жидкiе свои природны соки;

Напрасно воины ту влагу достаютъ;

930          Сорвавъ кору съ древесъ, кроваву пѣну пьютъ;

И былiя въ устахъ песками остаются!

Въ вертепахъ ищутъ водъ, имъ воды не даются.

Два воина пошли для промысла въ ночи;

Въ ракитовомъ кусту имъ слышатся ключи,

935          Которы будто бы внутри земли журчали;

Се! кладъ, безцѣнный кладъ! идущiе вскричали;

И съ корнемъ въ мигъ они ракитникъ извлекли,

Потоки чистые мгновенно потекли.

Насытились они, но ключь, что имъ явился,

940          Какъ тонкая змiя между травой извился,

Бѣжалъ, и внутрь земли себѣ находитъ путь.

Но ратники воды успѣли почерпнуть;

Ушелъ потокъ отъ нихъ, водой наполнивъ шлемы,

Несли ее къ Царю, усердны, скромны, нѣмы;

945          Дабы, гдѣ равная снѣдаетъ жажда всѣхъ,

Отъ нужды, ревности не сдѣлалъ кто помѣхъ,

Печальнаго Царя отъ сѣни отторгаютъ,

И воду свѣжую во шлемахъ предлагютъ.

Сей подвигъ тяжкiй вздохъ у ихъ Царя извлекъ,

950          О други! ихъ обнявъ, Монархъ печальный рекъ:

Или вы чаете, что въ семъ пространномъ полѣ,

Вашъ Царь слабѣе всѣхъ и всѣхъ томится болѣ?

Томлюся больше всѣхъ въ нещастливой судьбѣ,

О страждущихъ со мной, томлюсь не о себѣ;

955          Пойдемъ и принесемъ напитокъ сей скорбящимъ,

Нещастнымъ ратникамъ, почти въ гробахъ лежащимъ.

Подарокъ сей для нихъ, не для меня мнѣ милъ….

Пошелъ, и воиновъ скорбящихъ напоилъ.

Умножить бѣдствiя, и зла умножить болѣ

960          Ордынцы лютые зажгли сухое поле;

Клубяся по горамъ огнь бросился въ лѣса,

И горькiй дымъ закрылъ отъ взора небеса;

Россiянъ страждущихъ стремится адъ озлобить!

Коль можно малу вещь великой уподобить:

965          Такiе ужасы народы будутъ зрѣть,

Когда земля начнетъ въ исходъ вѣковъ горѣть;

Тутъ пламень огненный какъ море разлiется,

Онъ поясомъ вокругъ вселенной обвiется;

И цѣпь, держащая въ порядкѣ здѣшнiй свѣтъ,

970          Со звукомъ рушится и въ бездну упадетъ:

Тамъ будетъ прахъ горѣть, возпламенятся рѣки;

Спасенья на земли не сыщутъ человѣки.

Сiе позорище Царь въ духѣ смутномъ зрѣлъ,

Но войскамъ попирать ногами огнь велѣлъ;

975          И море пламенно подъ ними укротилось;

Но кое зрѣлище страдающимъ открылось?

Въ долины огнь ушелъ, къ горамъ склонился дымъ,

И въ страшномъ смерть лицѣ изобразилась имъ;

Земля представилась черна и обнаженна,

980          Дымящися холмы, дуброва обозженна,

Токъ водный какъ смола кипящая бѣжалъ;

Отчаянье въ сердца вонзаетъ имъ кинжалъ.

Монархъ нещастнѣй всѣхъ, но тверже всѣхъ казался;

Лишился онъ всего; примѣръ ему остался!

985          И душу онъ сынамъ отеческу являлъ:

Послѣдню яствы часть съ рабами раздѣлялъ,

Адашевъ, другъ его, трапезы не вкушаетъ,

Отъ имяни его болящихъ посѣщаетъ,

Остатки Царскихъ имъ напитковъ отдаетъ,

990          Но воду мутную съ Монархомъ втайнѣ пьетъ.

Не крылся Iоаннъ подъ черну тѣнь древесну,

Пренебрегая зной и люту казнь небесну,

Томленный жаждою, и въ потѣ, и въ пыли

Въ срединѣ ратниковъ ложился на земли;

995          Послѣднiй пищу бралъ, но первый передъ войскомъ

Являлся духомъ твердъ во подвигѣ геройскомъ.

Но воздухъ день отъ дня надъ ними вкругъ густѣлъ;

Соединиться Царь съ Морозовымъ хотѣлъ,

И вѣсть ему подать велѣлъ о бѣдствахъ скору,

1000          Да пищу воинству пришлетъ съ рѣки въ подпору.

Но тамо настоялъ пловцамъ не меньшiй трудъ;

Тѣ помощи съ земли, тѣ съ водъ подмоги ждутъ;

Тѣхъ бѣдства во степи, тѣхъ волны погребаютъ;

Другъ друга ждутъ къ себѣ, и купно погибаютъ.

1005          Вонзаетъ въ грудь Царю такое бѣдство мечь;

Скрѣпился, и простерь сiю ко войскамъ рѣчь:

О други! онъ вѣщалъ, когда вы шли къ Казани,

Иной мы не могли сулить Россiи дани,

Какъ только за нее животъ нашъ положить;

1010          Возможно ли теперь намъ, жизнью дорожить?

Умремъ! но храбростью позорну смерть прославимъ,

Противу жалъ ея не робку грудь поставимъ;

Пусть наши и враги, на нашъ взирая прахъ,

Рекутъ, что гибли мы, нося мечи въ рукахъ;

1015          И разъярившейся не рабствуя природѣ,

Скончали нашу жизнь не въ праздности, въ походѣ;

Толико славна смерть хоть насъ и поразитъ,

Но прочихъ Россiянъ къ побѣдамъ ободритъ,

Возстанемъ, и пойдемъ! онъ рекъ… Полки возстали,

1020          Какъ томные орлы къ знаменамъ прилетали;

Снимаются шатры, и трубный слышенъ звукъ;

Сiе стремленiе мятежъ нарушилъ вдругъ.

Не уважая словъ, ни слезъ, ни мнѣнiй Царскихъ,

Единый изъ дѣтей отъ Новграда Боярскихъ;

1025          Отъ знояль и трудовъ въ разсудкѣ поврежденъ,

Или отчаяньемъ и нѣгой услажденъ;

Сей ратникъ по полкамъ и страхъ и горесть сѣя,

Помѣшаны глаза, разкрыту грудь имѣя,

Бѣгущiй возопилъ: Куда насъ Царь ведетъ?

1030          Здѣсь голодъ насъ мертвитъ, а тамо язва ждетъ!

Оставили отцевъ, оставили мы домы,

Пришли сюда въ мѣста пустыя, незнакомы;

Лишили небеса и пищи насъ и водъ;

Не явноль Богъ казнитъ за дерзкiй насъ походъ?

1035          Пойдемъ! назадъ пойдемъ!… Онъ рекъ, и возшумѣли.

Развратны юноши подобну мысль имѣли.

Но взоры Царь на нихъ какъ стрѣлы обратилъ,

И волны мятежа сей рѣчью укротилъ:

Не славы мiра я, о юноши! желаю,

1040          Но мстить за Христiянъ усердiемъ пылаю;

Коль вы не ищете торжественныхъ вѣнцевъ,

Спасать не мыслите ни братiй, ни отцевъ,

Нещастные сыны! бѣгите, не трудитесь;

Оставьте копья намъ, и въ домы возвратитесь;

1045          Я вѣрныхъ Россiянъ въ полкахъ моихъ найду,

Не слабыхъ женъ во брань, мужей съ собой веду….

Скончавъ слова, дабы волненью не продлиться,

Велѣлъ ревнительнымъ отъ робкихъ отдѣлиться;

И возопили всѣ: Съ тобою мы идемъ!

1050          За вѣру, за тебя съ охотою умремъ!

Спокоило Царя усердiе такое,

Но мысль его была и сердце не въ покоѣ;

Срѣтая нощь, велѣлъ движенье отложить.

Идетъ къ одру, но сонъ не сталъ Царю служить:

1055          Мечтаются ему болѣзни, гладъ, печали,

Которыя до днесь въ пути его встрѣчали;

Онъ душу полную страданьями имѣлъ,

И въ грусти далеко отъ воинства отшелъ.

Покрылось мрачною тоской чело Царево;

1060          Въ долинѣ онъ нашелъ развѣсистое древо,

На коемъ листвiя недавно огнь сожегъ;

Тяжелый скинувъ шлемъ, подъ онымъ Царь возлегъ,

Онъ въ землю мечь вонзилъ; невидимый полками,

Склоненную главу поддерживалъ руками;

1065          Не бѣдствомъ собственнымъ, но общимъ пораженъ,

Какъ въ облако луна, былъ въ горесть погруженъ.

И пролилъ токи слезъ…. Тоска его мнѣ бремя;

О Муза! пресѣчемъ печальну пѣснь на время.

ПѢСНЬ ОСЬМАЯ

Имѣя въ сердцѣ мракъ, и тмою окруженъ,

Казался въ морѣ Царь печалей погруженъ;

Какъ бури, душу въ немъ сомнѣнья волновали,

Покоя сладкаго, ни сна не отдавали.

5          Звѣзда его судьбы на небѣ не горитъ,

Она, сокрывъ лучи, на Iоанна зритъ;

Ни воздухъ, ни земля тоскѣ его не внемлетъ,

И щастье томное у ногъ Монаршихъ дремлетъ;

Какъ камень, горести его тягчили грудь.

10          Прерывистымъ словамъ отверзъ въ печали путь:

О Боже! онъ вѣщалъ, коль гнѣвомъ Ты пылаешь,

За что напрасну смерть безвиннымъ посылаешь?

Моимъ знаменамъ въ слѣдъ пришли сюда они;

Коль казнь Тебѣ нужна, за нихъ меня казни!

15          Я воиновъ моихъ привелъ въ сiи предѣлы:

Бросай противъ меня молнiеносны стрѣлы!

Я старца мудраго совѣты пренебрегъ,

Который въ дерзости меня предостерегъ,

Се грудь, которая тщеславiе вмѣстила,

20          Надеждою себя и щастiемъ польстила!

Рази ее, рази! готовъ я казнь нести,

Когда чрезъ то могу моихъ людей спасти.

Вѣщая тѣ слова, повергся на колѣни,

И нощь кругомъ его простерла черны тѣни;

25          На перси томную склоняетъ Царь главу,

И зритъ во смутномъ снѣ какъ будто наяву,

Мечтается ему:… Что мракъ густый редѣетъ,

Что облакъ огненный, сходя на землю, рдѣетъ;

Сокрылись звѣзды вдругъ, затмилася луна,

30          Повсюду страшная простерлась тишина;

Багрово облако къ Герою приближалось,

Упало предъ Царемъ, и вскорѣ разбѣжалось,

Видѣнье чудное исходитъ изъ него:

Серпомъ луна видна среди чела его;

35          Въ десницѣ держитъ мечь, простертый къ оборонѣ,

Онъ видится сѣдящъ на пламенномъ драконѣ;

Великiй свитокъ онъ въ другой рукѣ держалъ,

Пророкамъ и Царямъ во славѣ подражалъ.

Строптивый Iоаннъ видѣнiемъ плѣнился,

40          И естьлибъ робокъ былъ, предъ нимъ бы преклонился;

Но взоръ къ нему склонивъ, вниманiе и слухъ,

Имѣлъ тревожный видъ, но не тревожный духъ.

Явившiйся Царю, бросая остры взоры,

Вступилъ въ пространные съ Монархомъ разговоры:

45                    О Царь! вѣщаетъ онъ, имѣешъ ты вину

Токъ слезный проливать, пришедъ въ сiю страну;

Печали вкругъ тебя сливаются какъ море,

И ты въ чужой землѣ погибнешь съ войскомъ вскорѣ;

Погаснетъ щастiе, и слава здѣсь твоя,

50          Тебя забылъ твой Богъ, могу избавить я;

Могу, когда свой мракъ отъ сердца ты отгонишь,

Забывъ отечество, ко мнѣ главу преклонишь;

Такимъ ли Iоаннъ владѣньемъ дорожитъ,

Гдѣ мракъ шесть мѣсяцовъ и снѣгъ въ поляхъ лежитъ,

55          Гдѣ солнце косвенно лучами землю грѣетъ,

Гдѣ сладкихъ нѣтъ плодовъ, гдѣ тернъ единый зрѣетъ,

Гдѣ царствуетъ во всей свирѣпости Борей?

Страна твоя не тронъ, темница для Царей.

Отъ снѣжныхъ водъ и горъ, отъ сей всегдашней ночи,

60          На полдень обрати, къ зарѣ вечерней очи,

Къ востоку устреми вниманiе и взоръ:

Тамъ первый встрѣтится твоимъ очамъ Босфоръ;

Тамъ гордые стоятъ моихъ любимцевъ троны,

Дающихъ Греческимъ невольникамъ законы;

65          Тобою чтимые угасли олтари;

Познай и мочь мою, и власть, и силу зри!

Съ священнымъ трепетомъ тобой гробница чтима,

Подъ стражею моей лежитъ въ стѣнахъ Салима;

И Газа древняя, Азоръ и Аскалонъ,

70          Гефана, Виѳлеемъ, Iорданъ и Ахаронъ,

Передъ лицемъ моимъ колѣна преклонили:

Мои рабы твой крестъ, Давидовъ градъ плѣнили;

Не страхомъ волю ихъ, я волей побѣдилъ;

Ихъ мысли, ихъ сердца, ихъ чувства усладилъ;

75          Я отдалъ веси имъ, исполненны прохлады,

Гдѣ вкусные плоды, гдѣ сладки винограды;

Гдѣ воздухъ и земля раждаютъ ѳимiямъ;

Вода родитъ жемчугъ, пески златые тамъ;

Тамъ чистое сребро, тамъ бисеры безцѣнны;

80          Поля стадами тамъ и жатвой покровенны,

Полсвѣта я моимъ любимцамъ отдѣлилъ:

Богатый отдалъ Ормъ и многоводный Нилъ,

И поднебесную вершину Арбарима,

Отколѣ Ханаанъ и Палестина зрима;

85          Божественный Сiонъ, Израилтянскiй градъ,

И млекоточный Тигръ, и сладостный Ефратъ,

Тѣ воды, что Едемъ цвѣтущiй орошали,

Гдѣ солнечны лучи впервые возсiяли.

Въ вечерней жители и въ западной странѣ,

90          Меня пророкомъ чтутъ, приносятъ жертвы мнѣ;

Склонись и ты! склонись! я жизнь твою прославлю,

Печали отжену, и миръ съ тобой поставлю;

Я вѣтры тихiе на полночь обращу,

Стихiи на тебя возставши укрощу;

95          Украшу твой вѣнецъ, вручу тебѣ державы,

Достойны твоего вниманiя и славы;

Послѣдуй Царь за мной, дай руку мнѣ твою….

Недвижимъ Царь взиралъ, внимая рѣчь сiю,

Какъ вѣтрами вода, въ немъ духъ поколебался;

100          Молчать и рѣчь простерть къ видѣнью опасался,

Хотѣлъ главу склонить, но вдругъ на щитъ взглянулъ;

Померкнулъ щитъ! и Царь о старцѣ вспомянулъ.

Такое зрѣлище въ немъ пламень возжигаетъ,

Вспрянулъ, и мечь рукой дрожащей изторгаетъ,

105          Разитъ…. Въ единый мигъ померкнулъ воздухъ чистъ;

Ударилъ страшный громъ, возсталъ и шумъ и свистъ,

Блеснули молнiи, видѣнье преложилось,

И страшное Царю чудовище явилось,

Во мрачномъ облакѣ на воздухъ поднялось;

110          Какъ страшный змiй, оно въ три круга извилось;

Дышало мщенiемъ! Безбожiе то было;

И грозныя слова Монарху возтрубило:

Напрасно отъ меня ты чаешь избѣжать;

Стени! я знаю чѣмъ Монарховъ поражать;

115          Хоть нынѣ казнь твою свирѣпый рокъ отложитъ,

Но душу онъ твою и мысли возтревожитъ;

Спокойства сладкаго не будешь ты вкушать,

Ни брачною себя любовью утѣшать;

Владѣнiе твое во ужасъ превратится,

120          И будешь ближнихъ ты и подданныхъ страшиться;

Ты искреннихъ рабовъ безвинно умертвишь;

Своимъ ты имянемъ вселенну устрашишь;

Вельможи и народъ тебя возненавидятъ,

Тираномъ нарекутъ, въ тебѣ врага увидятъ;

125          Ты сына умертвишь!… Ударилъ паки громъ,

Сокрылось возстенавъ чудовище по томъ;

Оно въ подземныя пещеры отлетало,

А сердце храбраго Царя возтрепетало;

И мракъ сомнѣнiя по томъ развѣясь въ немъ,

130          Жестокимъ въ точности явилъ его Царемъ,

Целена ввергнула въ подобный страхъ Енея.

Вздохнулъ, и предъ собой увидѣлъ Царь Алея;

Вторичною мечтой приходъ его почелъ,

Онъ окомъ на него разгнѣваннымъ воззрѣлъ.

135          Алей задумчивъ былъ и рубищемъ одѣянъ,

По всѣмъ его чертамъ печаль какъ мракъ разсѣянъ;

Онъ слезы лилъ предъ нимъ, и Царь къ нему вѣщалъ:

Еще ли мало ты покой мой возмущалъ?

Предатель трепещи! теперь одни мы въ полѣ;

140          Бѣги, не умножай моей печали болѣ….

Ко Царскимъ въ трепетѣ Алей упалъ ногамъ,

И рекъ: не причисляй меня къ твоимъ врагамъ;

Благочестивыхъ я не уклонялся правилъ;

Былъ виненъ, но вину теперь мою исправилъ;

145          Однако нужнаго, о Царь! не трать часа,

Который щедрыя даруютъ Небеса,

Отважность иногда печали побѣждаетъ;

Тебя въ густомъ лѣсу пустынникъ ожидаетъ.

Тоскою удрученъ, когда я къ войску шелъ,

150          Онъ мнѣ тебя искать подъ древомъ симъ велѣлъ,

И мнѣ сiе вѣщалъ: Скажи ты Iоанну,

Коль хощетъ онъ достичь ко благу имъ желанну,

Да придетъ онъ ко мнѣ!… Во мракѣ и въ ночи,

Сiяли вкругъ его чела, о Царь! лучи.

155          Въ молчаньи Iоаннъ словамъ пришельца внемлетъ,

И тяжкiй стонъ пустивъ, Алея онъ подъемлетъ,

Тогда вскричалъ, Хощу для войска щастливъ быть;

И болѣе, хощу вину твою забыть:

Я жизнь мою тебѣ, Россiи жизнь вручаю;

160          А естьли вѣренъ ты, я друга получаю;

Довольно мнѣ сего! къ пустыннику пойдемъ,

Но повѣсть мнѣ твою повѣдай между тѣмъ;

Скажи, почто ты стѣнъ Свiяжскихъ удалился?

За чемъ ходилъ къ врагамъ, за чемъ въ Казань сокрылся?

165          И какъ обратно ты явился въ сей странѣ?

Будь искрененъ во всемъ, коль вѣрный другъ ты мнѣ.

Идущiй за Царемъ къ пустыннику лѣсами,

Отвѣтствовалъ Алей такими словесами:

О Царь! повѣдаю тебѣ мою вину;

170          Но стыдъ почувствую, отколѣ ни начну.

Когда не буду я вѣщать чистосердечно,

Да темна нощь сiя меня покроетъ вѣчно!

Да горы на меня кремнистыя падутъ,

И въ сей странѣ меня живаго погребутъ!

175          Сомнѣнья Царскаго Алей въ опроверженье,

Повѣдалъ о своемъ къ Казани приближеньѣ:

Представилъ прелести, Сумбекинъ льстивый взглядъ,

Обманы, хитрости, и шествiе во градъ;

Оно клонилося, вѣщалъ, къ единой цѣли,

180          Дабы оружiя напрасно не гремѣли,

И мира вѣчный храмъ желалъ я отворить,

Ордынцовъ безъ меча Россiи покорить.

Уже вражду мои совѣты потушали,

Но, рекъ онъ, замыслы успѣхамъ помѣшали:

185          Увы! которую сердечно я любилъ,

Я тою жизнь и честь едва не погубилъ.

Въ едину нощь, Алей стоная продолжаетъ;

Меня и мысль о томъ какъ громомъ поражаетъ;

Въ едину нощь, когда къ спокойству я прибѣгъ,

190          Когда на одръ я свой уединенъ возлегъ,

Увидѣлъ предъ собой невольника дрожаща,

Одежду бѣлую въ рукахъ своихъ держаща,

Котору будто бы трудясь наединѣ,

Сумбека, въ знакъ любви, отправила ко мнѣ.

195          Питая на ея усердiе надежду,

Дерзаю облещись во свѣтлую одежду,

Изъ рукъ подателя спѣшу ее извлечь;

Но внемлю страшную невольникову рѣчь:

О Царь! вѣщаетъ онъ, отринь сiе убранство;

200          Я помню и въ моихъ оковахъ Христiянство;

Я нѣкогда твоимъ рабомъ въ Россiи былъ,

Я вѣренъ былъ тебѣ, а ты меня любилъ.

О естьли, Государь! подаркомъ симъ прельстишься,

И имъ покроешься, то жизни ты лишишься.

205          Раба я познаю, и вѣрить не хощу;

Злословiю его свирѣпымъ взоромъ мщу;

Сей рабъ изъ рукъ моихъ одежду вырываетъ,

Онъ ею и главу и тѣло обвиваетъ.

Какой тогда я страхъ и ужась ощутилъ!

210          Невольникъ палъ, взревѣлъ, и духъ свой изпустилъ!

Велико для меня такое увѣренье;

Но могъ ли я имѣть къ Сумбекѣ подозрѣнье?

Весь дворъ позналъ о сей опасности моей;

Тогда вбѣжалъ ко мнѣ мой вѣрный другъ Гирей:

215          Спѣши отсель! спѣши! со трепетомъ вѣщаетъ,

Сагрунъ противъ тебя Казанцовъ возмущаетъ;

Сумбека ищетъ средствъ Алея отравить;

Османъ тебя грозитъ злодѣйски умертвить;

Бѣги отсель! уже Казанска чернь мутится;

220          Моею помощью тебѣ не можно льститься;

Я слабъ противу ихъ, и только то могу,

Что тайно отъ злодѣйствъ Алея собрегу,

Потомъ погибну самъ!… То слово грудь пронзило,

Оно стрѣлѣ меня подобно уязвило;

225          Окамененъ смотрю на друга моего,

И вдругъ въ объятiя кидаюся его,

И вопiю къ нему: Не йду, мой другъ! отсюду;

Пускай я жертвою моихъ злодѣевъ буду!

За что тебѣ страдать? живи! мой другъ, живи!

230          Да злобу утушитъ Казань въ моей крови.

Незапно слышится волненiе народно;

Погибнуть я хотѣлъ изъ храма неизходно;

Спасай себя! спасай! Гирей мнѣ съ плачемъ рекъ,

И силою меня подъ мрачный сводъ повлекъ.

235          Когда наполнился Сумбекинъ дворъ народомъ,

Провелъ меня Гирей изъ града тайнымъ ходомъ,

И скрылся отъ меня…. Унылъ, окамененъ,

Я шелъ, бiя себя во грудь, отъ градскихъ стѣнъ;

Вручилъ я жизнь свою на произволъ судьбинѣ,

240          И долго странствовалъ по дебрямъ и въ пустынѣ;

Зри рубища сiи, и бѣдность зри мою!

Пустынникъ нѣкiй далъ одежду мнѣ сiю.

Коль поздно хитрость я Сумбекину примѣтилъ!

Страхъ гналъ меня отъ ней, я страхъ на Волгѣ встрѣтилъ.

245          Пловущихъ войскъ твоихъ опасность я узрѣлъ,

Топила ихъ вода, предъ ними громъ гремѣлъ;

Отъ волнъ и отъ небесъ гонимыя страдали,

Въ нихъ пламень съ береговъ враги твои кидали;

Твоимъ воителямъ спасенья нѣтъ нигдѣ:

250          Смерть видятъ на земли, смерть видятъ на водѣ!

Теку на помощь къ нимъ, прошу, повелѣваю,

Къ Ордынцамъ вопiю, къ Россiянамъ взываю;

Смирилися враги, и буря и вода.

По томъ склонилъ мое стремленiе сюда.

255          Я зналъ, что воинство отъ глада изтлѣвало,

И воздухъ васъ мертвилъ и солнце убивало;

Врачебную траву и пищу вамъ принесъ.

Но только я вступилъ въ дремучiй близкiй лѣсъ,

Тамъ старецъ нѣкакiй предсталъ передо мною,

260          Онъ есть свиданiя съ моимъ Царемъ виною….

Полстадiи прешли бесѣдуя они,

И видятъ межъ древесъ сверкающи огни,

Къ которымъ спутники чѣмъ ближе подвизались,

Тѣмъ далѣе огни отъ оныхъ уклонялись:

265          И вдругъ склубившись ихъ къ пещерѣ привели:

Лежаща старца тамъ на камнѣ обрѣли:

На персяхъ у него какъ ленъ брада лежала,

Премудрость на его лицѣ изображала;

Священну книгу онъ, чело склоня, читалъ;

270          Увидя предъ собой пришельцевъ, бодръ возсталъ.

Прiятнымъ воздухъ весь наполнился зефиромъ,

И старецъ рекъ Царю: Гряди въ пустыню съ миромъ!

Какъ въ солнечныхъ лучахъ играюще стекло,

Покрылось Царское веселiемъ чело:

275          Но стыдъ при радости въ лицѣ изобразился:

Сiяньемъ озаренъ, рукою онъ закрылся,

Позналъ во старцѣ онъ пустынника сего,

Который въ путь нейти увѣщавалъ его,

И щитъ ему вручилъ; онъ рекъ: взирать не смѣю,

280          Я сердца чистаго, о старче! не имѣю;

Сумнѣньемъ и тоской терзается оно;

Твое свѣтло какъ день, мое какъ нощь темно,

Могу ль бесѣдовать?… Душевну видя муку,

Пустынннкъ простиралъ ко Iоанну руку,

285          И возвѣстилъ ему: печаль твою забудь,

Примѣромъ мужества главамъ вѣнчаннымъ будь,

Ты крѣпостью своей, терпѣнiемъ, бѣдами,

Какъ злато чрезъ огонь, очистилъ духъ трудами;

Но паче тѣмъ себя во славѣ утвердилъ,

290          Что льстящую тебѣ фортуну побѣдилъ;

Безбожiе ты зрѣлъ подъ видомъ Махомета:

И естьли бы его не отженилъ совѣта,

Тебя бы страшный громъ мгновенно поразилъ,

И въ бездну вѣчныхъ мукъ на вѣки погрузилъ.

295          Теперь противъ страстей возставъ какъ храбрый воинъ,

Небесъ вниманiя и славы ты достоинъ;

Они велѣли мнѣ гремящею трубой,

Твой разумъ испытать, бесѣдуя съ тобой:

Се каменна гора, се поле передъ нами;

300          Тамъ видишь ты стези усыпанны цвѣтами;

Зефиры царствуютъ, утѣхи видны тутъ;

Подъ тѣнью мачтовыхъ древесъ они живутъ;

Безцѣнны бисеры идущимъ предлагаютъ,

Вѣнцы на нихъ кладутъ, въ нихъ страсти возжигаютъ;

305          Которы наконецъ преобращаясь въ ядъ,

Изъ сихъ прекрасныхъ мѣстъ влекутъ идущихъ въ адъ.

Гора является ужасною въ началѣ,

Но страховъ меньше тамъ; чѣмъ ты возходишь далѣ:

Тамъ встрѣтишь пламенемъ зiяющихъ змiевъ;

310          Висящiя скалы, услышишь звѣрскiй ревъ;

Стези препутанны, какъ верви, кривизнами,

И камни сходные движеньемъ со волнами,

Когда вниманiемъ не будешь подкрѣпленъ,

Падешь въ развалины разбитъ и ослѣпленъ.

315          Но естьли твердости душевной не погубишь,

По долгомъ странствiи труды свои возлюбишь,

Увидишь вскорѣ ты небесный чистый свѣтъ!

Во храмъ пророчества твой Богъ тебя зоветъ,

О Царь мой! избирай изъ двухъ стезю едину,

320          И знай, что я тебя на трудной не покину.

Какъ нектаръ Iоаннъ въ бесѣдѣ сей вкушалъ;

Взявъ руку старцеву къ горѣ онъ поспѣшалъ,

И рекъ: Иду съ тобой на твой совѣтъ въ надеждѣ;

Но сей хотѣлъ склонить ко сну Алея прежде,

325          Дабы единый Царь позналъ судьбу небесъ:

Напитокъ нѣкакiй сопутнику поднесъ,

Который силы въ насъ тѣлесны ослабляетъ,

И вдругъ у дна горы Алея усыпляетъ.

Царю пустынникъ рекъ: Иди, и буди смѣлъ!

330          По томъ на крутизну горы его повелъ;

По дебрямъ провождалъ, держа его рукою,

Въ немъ силы ободривъ бесѣдою такою:

О Царь! вѣщаетъ онъ, себя ты ввѣрилъ мнѣ,

Во мрачной сей нощи, въ незнаемой странѣ;

335          Сумнѣнiемъ твоей души не возтревожилъ,

И тѣмъ вниманiе мое къ тебѣ умножилъ;

Я дружество тебѣ взаимно докажу;

О имени моемъ, о званiи скажу:

Познай во мнѣ того, которому гонитель,

340          И ближнiй сродникъ былъ, усопшiй твой родитель;

Я тотъ, котораго онъ презрилъ родъ и санъ:

Я есмь нещастливый пустынникъ Вассiянъ [11],

Но горести мои и слезы я прощаю,

И сыну за отца любовью отомщаю;

345          Не онъ мнѣ былъ врагомъ, враги мои льстецы,

Преобращающи въ колючiй тернъ вѣнцы;

Я былъ гонимъ отъ нихъ. За слезы и терпѣнье,

Душевное теперь вкушаю утѣшенье;

И естьли слушаетъ Господь молитвъ моихъ,

350          Враговъ моихъ проститъ; молюся я за нихъ.

Мнѣ рай, душевный рай, въ пустынѣ отворился;

Я тридесяти лѣтъ въ пустыню водворился;

Здѣсь плачу о грѣхахъ мiрскихъ наединѣ;

Нѣтъ злата у меня, чего бояться мнѣ?

355          Тѣ, кои приключить мнѣ бѣдство уповали,

Тѣ злобствуя, мнѣ жизнь святую даровали…

Гряди! мужайся Царь!… смотри на сихъ змiевъ;

Они, срѣтая насъ, обуздываютъ гнѣвъ;

Здѣсь камни дикiе устроились вратами,

360          Широкiй путь отверзтъ идущимъ тѣснотами;

Кремни содѣлались зеленою травой;

Се награждается, о Царь! мой трудъ и твой;

Пойдемъ!… Идущiе всѣ силы вновь подвигли,

И горныя они вершины вдругъ достигли.

365                    Уже по розовымъ они грядутъ цвѣтамъ;

На самой вышинѣ строенье зримо тамъ:

Не марморомъ оно, не кровлею златою,

Оно гордилося прiятной простотою;

Развѣсисты древа стояли близь его,

370          Зеленый зрѣлся холмъ подпорой у него;

Тамъ нѣжилась кругомъ роскошная природа;

Во зданiе сiе не видно было входа.

Водимый тако Царь пустынникомъ, молчалъ;

Но духомъ возмущенъ, смутился и вскричалъ:

375          Я чувствую тщеты со трономъ сопряженны;

Колико предъ Царемъ пустынники блаженны!

Какъ тихая вода, ихъ сладкiй вѣкъ течетъ;

Хощу въ пустынѣ жить! стоная Царь речетъ;

Или, о старче! вынь изъ сердца смертно жало,

380          Меня видѣнiе которымъ поражало;

Оно напастiю грозило мнѣ такой,

Которая уже отъемлетъ мой покой;

Открой судьбину мнѣ! Взглянувый кроткимъ взоромъ,

Пустынникъ ободрилъ Монарха разговоромъ:

385          Уединенiя желаешь ты вотще;

Ты долженъ царствовать до старости еще;

Судьба, которую ничто не умоляетъ,

Короны бремя несть тебя опредѣляетъ;…

Угрозъ сердитаго видѣнья не забудь;

390          Коль хощешь щастливъ быть, Царемъ правдивымъ будь.

Но трудно достигать намъ тайности небесной,

Доколь мы плотiю одѣяны тѣлесной;

Превѣчную судьбу отъ смертнаго очей

Сокрылъ на вѣки Богъ во глубинѣ ночей.

395          Сiяньемъ окруживъ Царя, сiе вѣщаетъ,

И духомъ онъ его на небо возхищаетъ,

Гдѣ животворный огнь, какъ свѣтлый токъ течетъ;

Градъ Божiй указавъ, Вассьянъ Царю речетъ:

Здѣсь пламенны стоятъ во мракѣ Херувимы

400          Стрегущи дверь судебъ, и имъ судьбы не зримы;

Превыше сихъ, гдѣ звукъ небесныхъ слышенъ лиръ,

Неосязаемый, но чувственный есть мiръ;

Сей мiръ блистательный, прiятный и нетлѣнной;

Есть въ Духѣ Божiемъ чертежъ всея вселенной;

405          Тамъ солнца нѣтъ во дни, и нѣтъ луны въ ночи,

Но вѣчно тамъ горятъ Всевышняго лучи.

Се! зришь обители, которыя Содѣтель

Устроилъ, гдѣ вмѣщать священну добродѣтель;

Селеньемъ Ангельскимъ сiи мѣста зовутъ,

410          Нетлѣнны въ храминахъ нетлѣнныхъ здѣсь живутъ:

Которы Бога чтутъ, пороки отметаютъ,

Тѣ скоро въ сей предѣлъ по смерти возлетаютъ.

Здѣсь предка твоего Создатель помѣстилъ,

Который полночь всю крещеньемъ просвѣтилъ.

415          На третьемъ небеси Владимиръ обитаетъ,

И Божiй видя ликъ, восторгомъ духъ питаетъ.

Се! Ольга мудрая, прiемля горнiй свѣтъ,

Въ безсмертныхъ радостяхъ съ безплотными живетъ;

Превыше всѣхъ планетъ и движимаго неба,

420          Къ веселiямъ вознесъ Господь съ Борисомъ Глѣба;

Се! храбрый Александръ, включенъ въ верховный санъ;

Се! общiй сродникъ нашъ, се! дѣдъ твой Iоаннъ.

Являются очамъ всѣ души тамъ святыя,

Которыми по днесь спасается Россiя;

425          На небѣ Iоаннъ живущу мать узрѣлъ,

Вокругъ ея главы изъ звѣздъ вѣнецъ горѣлъ;

Увы! вскричалъ въ слезахъ, назначеноль судьбою,

Мнѣ въ небѣ обитать, любезна мать! съ тобою?

Въ восторгахъ онъ желалъ ее облобызать,

430          Но тѣла не возмогъ устами осязать;

То былъ единый духъ; и Вассiянъ вѣщаетъ:

Пойдемъ отсель! тебя сей нѣжный видъ смущаетъ,

Имѣющъ радости сiянiе въ лицѣ,

Царю отецъ его встрѣчается въ вѣнцѣ;

435          И Царь сiи слова отъ Вассiяна внемлетъ:

Воззри, какую мзду мужъ праведный прiемлетъ!

И наша въ Божествѣ почерпнута душа,

Оковы плотскiя и узы разрѣша,

Достигнуть райскаго свѣтилища удобна,

440          Когда на сей землѣ была чиста, незлобна,

Изчезнетъ передъ ней сгущенный звѣздный мракъ;

Познаетъ все она, увидитъ Божiй зракъ.

Уже я познаю, въ восторгѣ Царь вѣщаетъ,

Что Богъ и въ жизни сей твой разумъ просвѣщаетъ;

445          И то, что намъ сулятъ по смерти небеса,

То видятъ на земли премудрыхъ очеса;

Твои уста мнѣ гладъ и бури предсказали,

И бѣдствiя меня предвидѣнны терзали;

Прости ты, отче мой! сумнѣнью моему,

450          Твой свѣтъ не могъ прогнать мою душевну тму.

Коль мрачны Царскiе безъ мудрости престолы!

Вѣщалъ, и старцевы сiи внималъ глаголы:

О! естьли, Iоаннъ, позналъ я что нибудь,

Смиренна жизнь моя мнѣ сей отверзла путь;

455          Душѣ отъ сей земли на небо есть дорога;

Душа есть точное изображенье Бога,

Живетъ и движится въ объятiяхъ Его;

Нашъ духъ есть лучь живый, Богъ солнце у него!

Отъ мысли сей въ моихъ мольбахъ не удаляюсь

460          И сердцемъ въ небеса всечасно возкриляюсь.

Что могъ проразумѣть о будущей судьбѣ,

О Царь! открою то во храмѣ и тебѣ;

Оставимъ небеса; но тайны сей во вѣки

Да слышать отъ тебя не будутъ человѣки!

465          Отверзу взоръ тебѣ на будущiе дни,

Гряди!… И шествуютъ ко зданiю они.

Врата, которыя между стѣнами крылись,

Врата нетронуты входящимъ отворились;

Съ священнымъ трепетомъ грядетъ за старцемъ Царь,

470          И видитъ посредѣ устроенный олтарь;

Подъ нимъ живой воды извился ключь бiющiй,

Пустынникъ, къ олтарю рукой Царя ведущiй,

На персты взявъ воды, къ Монарху приступилъ,

Онъ очи и чело Царево окропилъ.

475          Какъ нѣкая кора съ очей его низпала,

Очистился олтарь, мгновенно тма пропала,

И будто усладилъ Царя прiятный сонъ;

Что вижу предъ собой? вѣщаетъ старцу онъ;

Или я пренесенъ въ небесную вершину?…

480          Ты видишь, старецъ рекъ, божественну судьбину;

Колѣна преклони! се книга предлежитъ;

Зри буквы тайныя. И Царь на книгу зритъ:

Крестообразно вкругъ нее лучи спирались,

Въ ней сами отъ себя листы перебирались.

485          Какъ чистою брега наполненны водой,

Являютъ небеса свѣтящи надъ рѣкой:

Во книгѣ ясно такъ изображенно зрится,

Чему назначено въ грядуще время сбыться.

Недвижимъ зритель былъ, пустынникъ замолчалъ.

490          Се! вижу я себя! въ восторгѣ Царь вскричалъ,

Безъ долговремянной и многотрудной брани,

Врата отверзлися мнѣ гордыя Казани;

Ордынскiй сильный Царь у ногъ моихъ лежитъ,

Приноситъ Волга дань, Кавкасъ отъ стрѣлъ дрожитъ;

495          Смущенна Астрахань упала на колѣни:

Уже моихъ знаменъ въ Сибирь простерлись тѣни;

На Шведовъ громъ падетъ изъ храбрыхъ Росскихъ рукъ,

Вкругъ Белта внемлю я Московской славы звукъ;

Мятежная Литва, какъ агнецъ, усмирилась,

500          И Нарва съ трепетомъ Россiи покорилась;

Тревожный Новгородъ на вѣки укрощенъ:

Побѣдами покой народамъ возвращенъ;

Поляковъ усмиривъ, я царствую во славѣ;

Сосѣдямъ миръ дарю, и миръ моей державѣ….

505          Престань тщеславиться! смиренный старецъ рекъ,

И знай, что ты не Богъ, но смертный человѣкъ;

Блаженства самъ себѣ не можешь ты устроить,

Коль щастьемъ Богъ тебя не хощетъ удостоить.

На оживленныя картины взоръ простри;

510          Будь твердъ, и суету земнаго щастья зри:

Вдругъ виды страшные Монарха поражаютъ;

Тамъ отрока въ крови листы изображаютъ;

Обвившись змiй кругомъ, гортань его грызетъ,

Кто отрокъ сей? Монархъ ко старцу вопiетъ.

515          Я зрю жену надъ нимъ рыдающу, стенящу,

Терзающу власы, и жизнь пресѣчь хотящу….

Ты видишь мать его, вѣщаетъ Вассiянъ,

Се сынъ твой! се твоя супруга, Iоаннъ!

О славолюбiя неслыханное дѣйство!

520          Корысти поострятъ убiйцевъ на злодѣйство;

Димитрiй въ юности увянетъ, яко цвѣтъ.

Царь стонетъ, и едва на землю не падетъ;

Но въ немощи его пустынникъ подкрѣпляетъ;

Во свѣтлыхъ небесахъ Димитрiя являетъ.

525          Скрѣпися, рекъ Царю, во славѣ сына зри,

Какой не многiе причастны суть Цари;

Неувядаему корону онъ получитъ;

Во адѣ вѣчный огнь его убiйцевъ мучитъ.

Спокоило Царя видѣнiе сiе;

530          Но гдѣ, онъ вопросилъ, потомство гдѣ мое?

Какъ вихремъ нѣкакимъ мгновенно отдѣлились,

Вдругъ многiе листы во книгѣ преложiлись.

Не все изпытывай, пустынникъ рекъ Царю;

Я вѣтьви твоего потомства отворю:

535          Ѳеодоръ царствуетъ! не буди безотраденъ;

Но въ немъ изсякнетъ кровь, онъ кончитъ жизнь безчаденъ.

Со стономъ Iоаннъ, потупя взоръ, молчалъ;

По томъ на небеса возведъ глаза вскричалъ:

Ты, Боже! зиждешь все, Твоя да будетъ воля!

540          Тобой предписана моя мнѣ въ жизни доля;

Но мучится мой духъ, и слезный токъ течетъ,

Что корень Рюриковъ судьбина пресѣчетъ.

Не сѣтуй! старецъ рекъ: твой плодъ не изтребится,

Но долженъ въ нѣдра онъ на время углубиться,

545          Въ благословенной онъ утробѣ прозябетъ,

И выступитъ по томъ торжественно на свѣтъ;

Отъ вѣтви, Царскому колѣну прiобщенной,

Изыдутъ отрасли въ Россiи возмущенной;

Какъ сильный кедръ, они до облакъ возрастутъ,

550          Народы ликовать подъ сѣнью ихъ придутъ;

Россiя возгремитъ, и славу узритъ нову!

Но нынѣ обрати твой взоръ ко Годунову,

И другъ и родственникъ онъ сына твоего;

По немъ прiемлюща ты зришь вѣнецъ его;

555          Ты видишь вкругъ его рѣками кровь текущу,

Стенящу истинну, невинность вопiющу.

Царь въ черныхъ мракахъ зритъ преемника сего;

Какъ облакъ носится печаль кругомъ его;

Не веселитъ души ни трономъ онъ, ни славой;

560          Рукою держитъ мечь, другой сосудъ съ отравой;

Крѣпитъ на тронѣ власть кровавымъ онъ перомъ;

Но видитъ молнiи, вдали внимаетъ громъ,

Смущенные глаза на тучу взводитъ черну,

И Годунова тронъ подобенъ зрится терну.

565                    Кто дни спокойствiя Царева погасилъ?

У Вассiяна Царь со стономъ вопросилъ.

Раскаянье и грѣхъ, пустынникъ отвѣчаетъ,

Убiйца Дмитрiевъ отравой жизнь скончаетъ.

Смотри, какъ дѣйствуетъ въ его утробѣ ядъ;

570          Отрепьева на тронъ Поляки протѣснятъ;

Димитрiй убiенъ, но имянемъ возстанетъ;

Отмщенье въ образѣ чернца перуномъ грянетъ,

И сына Царскаго на тронѣ умертвитъ.

Но горести въ Москвѣ Отрепьевъ оживитъ;

575          Не есть и не было толикихъ золъ примѣра:

Благочестивая тѣснима будетъ вѣра;

Въ Россiи тишина изчезла, яко дымъ,

Тамъ страждетъ Патрiархъ въ темницѣ Iакимъ;

Латинской вѣрою и лестью упоенный,

580          Игнатiй жезлъ беретъ и санъ первосвященный;

Ко благочинiю утратилась любовь;

Сыновъ отечества рѣкой лiется кровь.

Изъ рукъ Отрепьева перунъ въ столицѣ грянулъ;

Но Шуйскiй на него съ мечемъ отъ сна возпрянулъ;

585          Онъ, пламенникъ нося, отъ Россовъ гонитъ страхъ,

Предавъ огню чернца, его развѣялъ прахъ,

Ты видишь Шуйскаго, носящаго корону;

Но зло къ Россiйскому прильнетъ, какъ язва, трону.

Междоусобiе въ Россiянахъ горитъ,

590          Се жало на него злонравiе остритъ!

Забвенна древняя твоимъ народомъ слава;

На царство Польскаго онъ призвалъ Владислава;

И въ ризу черную Василiй облеченъ,

Постриженъ, и врагамъ отечества врученъ.

595          Все царство мракъ покрылъ; ищи въ темницѣ свѣта!

Являетъ онъ Царю въ оковахъ Филарета;

Въ темницу вверженный, но въ ней, неустрашимъ,

Изъ Польши пишетъ онъ къ собратiямъ своимъ,

Дабы въ любви сердца къ отечеству крѣпили,

600          Вѣнца Россiйскаго Литвѣ не уступили;

Нещастный старецъ зритъ оковы, пламень, мечь;

Безсильна смерть его къ предательству привлечь;

Онъ славу соблюсти отечество заставитъ,

И пастырствомъ свой санъ въ Москвѣ по томъ прославитъ.

605          Се нощь скрывается; зри солнечный возходъ!

Романовыхъ грядетъ отъ Филарета родъ;

Явится въ полномъ онъ сiяньи при началѣ,

И больше свѣта дастъ, чѣмъ въ вѣчность пройдетъ далѣ.

Увы! доколь заря въ Россiи не взойдетъ,

610          На всю твою страну глубокiй мракъ падетъ!

Се тронъ колеблется, хранимый многи вѣки;

Москву наполнили Поляки, будто рѣки;

Забвенны древнiе природные Князья;

Ты стонешь, Iоаннъ! стеню и плачу я;

615          Иноплеменники Москвою овладѣли…

При семъ видѣнiи небесны своды рдѣли;

Опустошенныя открылися поля;

Кровавые ручьи, багровая земля;

Разтерзанны тѣла гробовъ не обрѣтаютъ,

620          И птицы хищныя надъ ними вкругъ летаютъ.

Отринула Москва отъ персей томныхъ чадъ.

Къ Россiйскимъ ратникамъ приходитъ блѣдный гладъ;

Мечи изъ рукъ падутъ, душевны тлѣютъ силы;

Преобращаются вкругъ стѣнъ шатры въ могилы;

625          И гладъ бы мужества остатки погасилъ,

Когда бы Мининъ искръ въ сердцахъ не воскресилъ.

Сей другъ отечества на бѣдность взоръ возводитъ,

Беретъ сокровища, къ Пожарскому приходитъ;

Богатство тлѣнъ и прахъ, но славно есть оно,

630          Коль будетъ общему добру посвящено.

Позналъ имѣнiя такую Мининъ цѣну;

Онъ злато изострилъ, дабы сразить измѣну;

Россiйской храбрости удерживаетъ вѣсъ,

И се разитъ Орла Россiйскiй Геркулесъ!

635          Какъ бурный вихрь Москву Пожарскiй окружаетъ,

Кидаетъ молнiи, Поляковъ поражаетъ;

Съ другой страны даритъ отечеству покой,

Бросая громъ на нихъ Димитрiй Трубецкой.

Сей родъ со времянемъ съ тѣмъ родомъ съединится,

640          Отъ коего пѣвецъ Казанскихъ дѣлъ родится;

Увидѣть свѣтъ ему судьбина повелитъ,

Гдѣ Польшу бурный Днепръ съ Россiею дѣлитъ.

Прости, коль онъ тебя достойно не прославитъ,

Любовь къ отечеству писать его заставитъ.

645                    Но взоры Iоаннъ къ Героямъ устреми,

И черную печаль отъ сердца отъими;

Пожарскiй съ Трубецкимъ побѣду совершаютъ;

Женутъ враговъ, разятъ, и въ бѣгство обращаютъ.

Очистились теперь отъ мрака небеса.

650          Москвѣ возвращена и слава и краса;

Пожарскому вѣнецъ народомъ поднесется,

Но сей великiй мужъ отъ царства отречется,

Своею кротостью Монарховъ превзойдетъ;

Избратъ Романова на царство дастъ совѣтъ;

655          Въ уединенiе по томъ возхощетъ скрыться;

И Филаретовъ сынъ со славой воцарится.

Смотри, какъ мать ему принять вѣнецъ претитъ,

Колеблемый престолъ душѣ ея не льститъ,

И сына образу въ слезахъ она вручаетъ;

660          Сигклитъ его беретъ, и бармами вѣнчаетъ:

На царство отрокъ сей со славою вступилъ,

И жало Польскаго дракона притупилъ;

Склоненную главу при немъ подъемлетъ царство,

Прiосѣнилося спокойствомъ государство.

665          Прiемлетъ сынъ его корону Алексѣй,

Законодателемъ владѣтель будетъ сей;

Благоустройство онъ даетъ своей державѣ,

Уготовляется Россiя къ новой славѣ.

Преемникомъ своимъ онъ сына наречетъ;

670          Но смерть Ѳеодора въ цвѣтущи дни ссѣчетъ.

Горька отечеству такая будетъ трата!

Оставитъ по себѣ юнѣйшаго онъ брата.

Что вижу? Царь вскричалъ: Что вижу я? Скажи!

Родятся новые въ Россiи мятежи:

675          Зрю вкупѣ двухъ Царей, и вижу двѣ короны,

Трепещетъ стольный градъ, трепещутъ Царски троны!

Разторглось дружество и братская любовь,

Въ Москвѣ грабежъ и вопль, течетъ по стогнамъ кровь,

Кто сей нещастный мужъ не крестъ въ слезахъ взираетъ,

680          И за власы влекомъ, на копьяхъ умираетъ?

Кто хитрая сiя и гордая жена,

Мнѣ, видится въ вѣнцѣ мечемъ воружена?

Свирѣпыя змiи свои разверзли зѣвы,

Хотящи жалами язвить уста Царевы [12],

685          Но вдругъ печальная простерлась тишина,

Междоусобная укрощена война;

Кто отрокъ сей, скажи, что громы взявъ рукою,

Разитъ мятежниковъ для общаго покою?

Коварство плачуще у ногъ его лежитъ,

690          Злоумышленiе отъ стрѣлъ его бѣжитъ.

Но что! не новые ль раждаются народы?

Иль въ годъ вмѣстилися безчисленные годы?

Столицу вижу я, но вижу не мою!

Въ Москвѣ Россiянъ зрю, но ихъ не познаю!

695          Се Царь, оставивъ тронъ, простеръ къ работѣ руки,

Цвѣтутъ кругомъ его художества, науки.

Или я вижу сонъ, иль очарованъ взглядъ?

Се вдругъ раждается у Белта пышный градъ?

Скажи, коликими созижденъ онъ Царями?

700          Единымъ!… Сей единъ да чтится олтарями…

Державу осѣнитъ сей мужъ, какъ нѣкiй кедръ….

Се Богъ, иль человѣкъ?… Се твой потомокъ Петръ!

Онъ людямъ дастъ умы, дастъ образъ нравамъ дикимъ,

Россiи нову жизнь, и будетъ слыть Великимъ.

705          Свѣтило оное вначалѣ мракъ затмитъ.

Сестра противъ него злодѣевъ устремитъ,

Ты видишь, какъ она владѣть престоломъ жаждетъ!

Москва отъ хитрости Софiи гордой страждетъ:

Стрѣльцы Матвеева безвинну кровь лiютъ,

710          Се чашу смертную Нарышкины пiютъ.

Но зри Петра своимъ народомъ окруженна,

Его перуномъ лесть и гордость пораженна:

Тамъ гонитъ онъ за Днепръ съ полей Полтавскихъ Льва;

И видитъ новый градъ во дни его Нева.

715          Парящимъ онъ орломъ въ чужихъ странахъ явился;

Весь свѣтъ его трудамъ и свойствамъ удивился;

Превыше смертныхъ силъ подъемлетъ онъ труды;

Се флотъ, се воинство, науки и суды;

Его перунъ въ моряхъ, и громъ на сушѣ грянулъ;

720          Но въ самыхъ торжествахъ сей мудрый Царь увянулъ!…

Смущенъ прiятною и жалостной мечтой,

Воскрикнулъ Iоаннъ: о грозна смерть! постой!

Оставь потомка мнѣ! Но свѣтъ Петра объемлетъ,

И Царь сiи слова отъ Вассiяна внемлетъ:

725          Сей мужъ великими дѣлами долго жилъ,

И жизнямъ Богъ предѣлъ и славѣ положилъ;

Пресвѣтлый духъ Петромъ на небо преселится;

Но онъ въ другомъ лицѣ на землю возвратится.

Познаетъ свѣтъ, когда его прервется вѣкъ,

730          Лишь только по тому, что былъ онъ человѣкъ.

Во всей подсолнечной сей мужъ себя прославитъ;

Онъ въ плачѣ по себѣ Россiю всю оставитъ.

Образованiе душѣ и славѣ сей,

Въ крови Нарышкиной устроитъ Алексѣй;

735          Примѣромъ будетъ онъ всего земнаго круга.

Взойдетъ на Царскiй тронъ по немъ его супруга;

И славы странъ твоихъ прiумножая звукъ,

Оставитъ Аннѣ тронъ его безчадный внукъ…

И се, Россiйскаго къ усугубленью свѣта,

740          Петрова Дщерь грядетъ на тронъ, Елисавета;

Ознаменуется правленiе сiе

Щедротой, щастiемъ и кротостью ее;

При ней разторгнутся наукъ словесныхъ узы,

Россiю посѣтятъ возлюбленныя Музы;

745          Сѣдящи миртовыхъ древесъ въ густой тѣни,

На лирахъ возгласятъ они златые дни;

Подъ скипетромъ ея цвѣтутъ обильны нивы,

Корону обвiютъ и лавры и оливы,

Науки процвѣтутъ какъ новый виноградъ,

750          Шуваловъ ихъ раститъ, Россiйскiй Меценатъ.

Но кое зрѣлище въ восторгъ мой духъ приводитъ?

Свѣтило новое въ странѣ полночной всходитъ,

Вѣщаетъ Iоаннъ…. Теряется мой взоръ;

Колики радости, какой торжествъ соборъ!…

755          Се! лучшая времянъ, пустынникъ рекъ, судьбина,

Прiемлетъ царствiя вожди ЕКАТЕРИНА,

Премудрость съ небеси въ полночный край сойдетъ,

Блаженство на престолъ въ лицѣ ея взведетъ,

Предъ Ней усердiемъ отечество пылаетъ;

760          Любовь цвѣтами путь Ей къ трону устилаетъ,

Тѣсна Ея лучамъ Россiйская страна,

Должна бы озарять вселенну всю Она;

Божественны Она народамъ дастъ уставы,

Гласящи подданныхъ и Государей правы;

765          Содѣйствуетъ Ея намѣренiямъ Богъ;

Устроитъ совѣсти и милостямъ чертогъ.

Она стенанiю вдовицъ и сирыхъ внемлетъ,

Отверженныхъ дѣтей подъ свой покровъ прiемлетъ,

Питаетъ, грѣетъ ихъ, имъ нову жизнь даетъ;

770          Судя преступниковъ, какъ Матерь слезы льетъ;

Дать подданнымъ покой, лишается покою,

И щедрости лiетъ на всѣхъ людей рѣкою.

Учися царствовать, учися ты у Ней;

Будь подданныхъ отцемъ и жизни ихъ жалѣй!

775          Какъ крины процвѣтутъ въ Ея державѣ грады,

Упьются тишиной, насытятся отрады;

Училища при Ней какъ маслины цвѣтутъ;

Куда свой взоръ простретъ, сiяетъ благо тутъ.

Въ великой сей душѣ вмѣщенная Россiя,

780          Преобразивъ свой видъ, увидитъ дни златыя.

ЕКАТЕРИНА вѣкъ Астреинъ возвратитъ;

Что въ мысляхъ Петръ имѣлъ, то дѣломъ совершитъ;

Отъ гордыхъ пирамидъ и титловъ отречется,

Но Матерью Она сердцами наречется;

785          Прибѣжищемъ Она народамъ будетъ всѣмъ:

Прiидутъ къ ней Цари, какъ въ древнiй Виѳлiемъ,

Не злато расточать, не зданiямъ дивиться

Прiидутъ къ ней Цари, но царствовать учиться.

Блаженствомъ озаритъ отечество Она,

790          Въ трудахъ Ее найдутъ Аврора и Луна.

Но буря бранная правленiе тревожитъ,

Шумитъ, и тѣмъ лучей вѣнца и трона множитъ;

Кротка въ отечествѣ, премудра въ тишинѣ,

Явилась грозною и страшной на войнѣ;

795          Чрезъ дальныя моря восточнымъ движитъ краемъ,

Вѣнцы и славный миръ прiемлетъ за Дунаемъ.

Зри новый на челѣ ЕКАТЕРИНЫ лавръ,

Подносятъ ей вѣнцы Херсонъ и древнiй Тавръ.

Восточну трепетать Луну Она заставитъ,

800          Сарматовъ укротивъ, свой вѣкъ Она прославитъ.

Всеплоднымъ цвѣсть полямъ въ отечествѣ велитъ;

Разширивъ свой предѣлъ, народы въ немъ селитъ;

Въ пространствѣ черныя восточныя пучины

Шумитъ названiе Второй ЕКАТЕРИНЫ;

805          Россiйски корабли черезъ Босфоръ летятъ,

Югъ, западъ и востокъ, весь сѣверъ богатятъ.

Увеселятъ Ее не лавры, не оливы,

То сердце усладитъ, что люди съ Ней щастливы;

Утѣшитъ страждущихъ, нещастныхъ оживитъ,

810          Побѣдой возгремѣвъ, щедротой удивитъ;

Возвыситъ разумы, Она исправитъ нравы,

Достигнетъ мудростью безсмертной въ мiрѣ славы!

Се Павелъ! старецъ рекъ, душа Ея и кровь.

Зри! коль сильна къ Нему народная любовь;

815          Приходитъ смерть къ нему въ дни юности съ косою,

Народъ потокомъ слезъ кропится какъ росою;

Проникнулъ небеса ЕКАТЕРИНИНЪ стонъ.

И паки возвращенъ и Ей и Россамъ Онъ,

И вскорѣ томная утѣшилась Россiя.

820          Се! входитъ съ Павломъ въ бракъ прекрасная Марiя.

Ликуй со мною Царь и веселися ты,

Се вѣтви возрасли отъ корня сей четы;

О коль возлюбленны! О коль они прекрасны!

И вѣки потекутъ въ Россiи безопасны.

825          Цвѣтами въ честь для нихъ украсились поля,

И въ даръ приноситъ имъ богатый плодъ земля:

Неизмѣримая отверзлась благъ пучина;

Безсмертной славою гремитъ ЕКАТЕРИНА….

Грядущи времяна познать полночныхъ странъ,

830          Желалъ еще взглянутъ во книгу Iоаннъ;

Но вдругъ огонь блеснулъ! Царь къ старцу обратился;

Олтарь затрепеталъ, и мракъ надъ нимъ сгустился.

ПѢСНЬ ДЕВЯТАЯ

Отверзъ небесну дверь Денницы перстъ златой,

Румяная заря встрѣчалась съ темнотой;

Гдѣ кисть густую тѣнь отъ свѣта отличаетъ,

Тамъ зрѣнiе черты межъ ими не встрѣчаетъ,

5          Смѣшенье сходное при утреннихъ часахъ,

Въ слiянномъ съ нощью дни казалось въ небесахъ;

Мракъ тонкiй изчезалъ, сiянiе раждалось,

И каждо существо со свѣтомъ пробуждалось.

Тму гонитъ съ небеси прiятная заря;

10          Видѣнье гнало прочь печали отъ Царя:

Изъ храма Iоаннъ съ пустынникомъ выходитъ,

И зрѣнiе на долъ съ вершины горъ возводитъ;

Сквозь чистый воздухъ зритъ прiятныя поля:

Тамъ нѣжной зеленью одѣлася земля,

15          И представлялася цвѣгы производяща,

Какъ въ первый разъ изъ рукъ Господнихъ изходяща;

Зефиры тихiе играютъ по лѣсамъ,

И свѣжесть отдаютъ землѣ и небесамъ;

Поля жемчужною росою орошенны,

20          Со мрачностью ночной бѣгутъ пары сгущенны.

Когда бесѣдовалъ съ Монархомъ Вассiянъ,

Сокрылись ужасы отъ сихъ угрюмыхъ странъ,

И дождъ, небесный дождь, лѣсовъ и горъ питатель,

Прохлады алчущихъ, и жизни сталъ податель:

25          Какъ будто старцевыхъ внимая силѣ словъ,

Рѣкою зашумѣлъ изъ хладныхъ облаковъ;

Долины томныя и рощи оживились,

Былинки напились, цвѣты въ лугахъ явились;

Лазоревый покровъ одѣлъ поверхность горъ.

30          Взводя на все сiе Монархъ веселый взоръ,

Вѣщалъ: Великiй Богъ! о коль Тебѣ не трудно

Во свѣтѣ то творить, что дивно намъ и чудно!

Но трудно намъ Твои щедроты заслужить,

Ты Богъ! и Бога мы умѣемъ раздражить.

35                    Глубоку мысль сiю питай всегда о Богѣ;

Но, старецъ рекъ, иди; твой станъ теперь въ тревогѣ,

Иди! друзей твоихъ и войски успокой,

Неизреченною снѣдаемы тоской;

При семъ не забывай ужаснаго видѣнья:

40          Твой Богъ тебѣ Отецъ; ты будь отцемъ владѣнья!

Разумный Царь почтенъ, хотя нещастенъ онъ;

Не злоключенiя, пороки зыблютъ тронъ.

Прiосѣнивъ Царя, съ горы его низводитъ,

Гдѣ спящаго въ травѣ Алея Царь находитъ;

45          Се вѣрный рабъ тебѣ! Монарху старецъ рекъ,

Не въ дружбѣ, но въ любви онъ слабый человѣкъ;

Люби и чти его!… Алей свой сонъ оставилъ.

Сокрылся Вассiянъ…. Царь къ войску путь направилъ;

И слезы радостны лiя въ сей мирный часъ,

50          По бѣдствахъ видъ имѣлъ спокойный въ первый разъ.

Во станѣ между тѣмъ, когда Монархъ сокрылся,

Неизреченный страхъ и ужасъ воцарился;

Адашевъ по шатрамъ ходилъ какъ внѣ ума,

Ему казалася мрачнѣе нощи тма,

55          Колеблемой земля, по коей онъ ступаетъ;

Молчитъ, языкъ его къ гортани прилипаетъ;

Трепещетъ какъ тростникъ, во всѣ страны смотря,

Не смѣетъ вымолвить, что нѣтъ нигдѣ Царя;

Онъ рыщетъ по лѣсамъ, на холмы онъ взбѣгаетъ,

60          Услышать ходъ Царевъ, къ землѣ онъ прилегаетъ;

Не внемлетъ и не зритъ!… Толико грозный рокъ

Надолго скрытымъ быть отъ воинства не могъ:

Царево тайное отсутствiе познали;

Винить лишеньемъ симъ другъ друга начинали;

65          Претерпѣвающи злощастье многи дни,

Въ сей часъ нещастными почли себя они;

Печали, гладъ, тоска гоненья, скорби люты,

Явились страшны имъ, лишь только съ сей минуты.

Гдѣ Царь нашъ? гдѣ нашъ другъ? повсюду вопiютъ;

70          Умолкнутъ вдругъ они, и токи слезъ лiютъ!…

Но ратниковъ въ сей часъ внимая сокрушенью,

Послали Небеса прохладу къ утѣшенью:

Древами зашумѣлъ зефиръ издалека,

И многоводныя надвинулъ облака,

75          Которы въ воздухѣ какъ горы вкругъ ходили,

Сперлись, и вдругъ поля и рощи одождили.

Владѣющiй до днесь Ордынскою страной,

Отъ вѣтровъ прячется, подъ жаркiй поясъ зной;

Цвѣты и былiя въ долинахъ оживали;

80          А ратники Царя лишенны унывали;

Омытые дождемъ, среди своихъ прохладъ,

Вѣщали: зной пошли, о Небо! намъ назадъ;

Да голодъ насъ мертвитъ и жажда несказанна,

Лишь только намъ отдай обратно Iоанна!

85          Разсыпались они по дебрямъ и лѣсамъ,

Простерлись голоса плачевны къ Небесамъ;

Отдайте горы намъ Царя! они взываютъ:

Изъ рощей, изъ пещеръ Монарха призываютъ;

Но повторяемый стократно въ дебряхъ гласъ,

90          Имъ будто отвѣчалъ: Монарха нѣтъ у насъ,

Съ вечернiя зари до утренней ходили;

Безстрашнымъ, тропки имъ сумнѣнье наводили.

Уже предъ свѣтлою зарей изчезла тѣнь,

Луна подъ землю шла, и воцарялся день;

95          Адашевъ, слѣдуя склоненiю Цареву,

Рыдая шелъ къ тому развѣсистому древу,

Подъ коимъ Iоаннъ въ нощи видѣнье зрѣлъ.

Онъ шлемъ и мечь его подъ древомъ усмотрѣлъ,

Которые Монархъ въ забвенiи оставилъ,

100          Когда къ пустыннику съ Алеемъ путь направилъ.

Какое смутное видѣнье для него!

Оледенѣла кровь вкругъ сердца у него;

Воскрикнуть хощетъ онъ, но не имѣетъ мочи;

Остановилися стопы его и очи.

105          Такое зрѣлище, какъ острая стрѣла,

Пронзила грудь его и сердце сквозь прошла;

Онъ руки къ небесамъ трепещущи возноситъ,

Истолкованiя въ семъ дѣлѣ темномъ проситъ;

Взрыдалъ, и предъ собой воителей узрѣлъ!

110          Какъ хладный истуканъ, на нихъ Герой смотрѣлъ;

Воители его болѣнью сострадаютъ,

Бiя во грудь себя, на землю упадаютъ.

Волнующiйся духъ въ Адашевѣ утихъ,

И вопрошающу о Iоаннѣ ихъ,

115          Объемлющи его колѣни повторяли:

Увы! и мы Царя Алея потеряли!

Тогда повѣдаютъ гонимы рокомъ злымъ,

Свое свиданiе и разлученье съ нимъ;

Адашева въ тоскѣ ихъ повѣсть утѣшаетъ,

120          Онъ къ рощѣ, гдѣ Алей сокрылся, поспѣшаетъ;

Летитъ чрезъ холмы онъ, усердiемъ горя,

И зритъ вдали… онъ зритъ… идущаго Царя!

Какъ огнь влечетъ къ себѣ свѣтильникъ потушенный,

Такъ былъ къ Царю влекомъ Адашевъ восхищенный;

125          Онъ будто Ангела сходяща зрѣлъ съ небесъ,

Въ объятiя къ Царю повергся съ токомъ слезъ.

Ты вѣрнымъ другомъ быть, вѣщаетъ Царь, умѣешь;

Единаго искавъ, ты двухъ друзей имѣешь;

Объ отлученiи моемъ не сожалѣй;

130          Не плачь, я здравъ, и вѣренъ намъ Алей.

Тѣ рѣчи общее спокойство увѣнчали.

Зефиры къ воинству слова сiи помчали;

Прiятнѣй вѣсть была зари лучей златыхъ,

И сладостнѣй дождя по многихъ дняхъ сухихъ;

135          Свѣтлѣе небеса и солнце появилось;

Вѣщаньемъ о Царѣ все войско оживилось.

Пришелъ нашъ Царь! пришелъ! повсюду вопiютъ;

Имъ взгляды Царскiе обратно жизнь даютъ!

Касаясь ризъ его, стопы его лобзаютъ,

140          И воплемъ радостнымъ небесный сводъ пронзаютъ.

Такъ токомъ водъ Мойсей пустыню усладилъ,

Которы онъ жезломъ изъ камня изцѣдилъ:

Подобно Царскiй взоръ, едино къ войскамъ слово,

Прохладу имъ сулятъ, покой и щастье ново;

145          Его присутствiе блаженство принесло;

Воскресли радости и стало мертво зло.

Внимая грому трубъ Россiйскихъ смутны Орды;

Престали дерзки быть, престали быти горды;

Какъ юница падетъ къ стопамъ идуща льва,

150          Простерлись предъ Царемъ Кокшайцы и Мордва;

Приходятъ, въ дань ему корысть и жизнь приносятъ,

За наглости свои помилованья просятъ,

Вѣщая искренно, что двигли ихъ на брань,

И суевѣрiе, и гордая Казань;

155          Два мрака души ихъ и мысли ослѣпили;

Что въ буйности они къ измѣнѣ приступили;

Но совѣсть изгнала вражду изъ ихъ сердецъ,

И быть они хотятъ рабами наконецъ.

Со умиленiемъ Монархъ просящимъ внемлетъ,

160          И въ подданныхъ число своихъ враговъ прiемлетъ.

Тогда наполнился ущербъ его полковъ,

Донынѣ множимый отъ скорби и враговъ;

На мѣсто страждущихъ, на мѣсто умерщвленныхъ,

Находитъ храбростью людей одушевленныхъ.

165          Такое диво зрѣлъ въ Колхидiи Язонъ,

Когда, разсѣя тамъ змiины зубы онъ,

Увидѣлъ шлемы вдругъ, щиты, мечи блестящи,

И войски изъ земли какъ класы изходящи.

Кочующи Мурзы, внимая ратный шумъ,

170          Потупили глаза, унизивъ гордый умъ;

Изъ подъ Казанскаго разторженна покрова,

Отъ молнiи, что ихъ разить была готова,

Россiйскаго Орла подъ крылья притекли,

И тамъ пристанище отъ бурей обрѣли.

175          Склонилися къ нему Висей со Еникеемъ,

Монархъ отнынѣ сталъ ихъ другомъ, не злодѣемъ.

Какъ бурная рѣка со воинствомъ своимъ

Къ Свiяжску двигнулся, и страхъ пошелъ предъ нимъ;

Соединилися, о дивная премѣна!

180          Махометанскiя съ Россiйскими знамена.

Уже какъ два крыла раскинувый орелъ,

По воздуху съ дѣтьми, такъ Царь на брань летѣлъ;

Подобны тучамъ двумъ двѣ зрѣлись войска части,

Предохраняющи Россiю отъ напасти.

185          Когда вступилъ Герой въ Свiяжскiя поля,

Ликующей ему представилась земля;

Которыхъ жители Россiи покорились,

Тѣ селы въ тишинѣ какъ садъ изобразились;

Щедротой ихъ привлекъ къ покорству Iоаннъ:

190          Изчезла злоба ихъ противу Христiянъ;

Не изнуренные ни данью, ни трудами,

Между великими покоятся скирдами;

Тамъ нивы тучныя, тамъ сладкiе плоды,

Казали роскоши и щастiя слѣды;

195          Среди прозрачныхъ водъ, въ лугахъ, въ долинахъ мирныхъ

Стрѣтаются стада воловъ и агнцевъ жирныхъ;

Подъ тѣнiю древесъ вѣнки пастушки вьютъ,

Прiятну жизнь онѣ и нѣжности поютъ.

Тамъ ризу пеструю раскинула природа;

200          Написанна въ очахъ у всѣхъ цвѣла свобода;

Ласкаютъ воинство, за войскомъ идутъ въ слѣдъ,

Усердны жители нося млеко и медъ.

Какое двухъ державъ несходство предлежало!

Увеселивъ гдаза, оно сердца сжимало,

205          И жалость во слезахъ на воиновъ воззрѣвъ,

Умножила въ Царѣ стремленiе и гнѣвъ;

Не смѣлъ ни зной, ни вихрь въ пути его тревожить,

Но радость общую и Царскую умножить!

Едва нолки въ Свiяжскъ оружiя внесли,

210          Съ Морозовымъ ладьи ко брегу притекли,

И вопль, веселый вопль небесный сводъ пронзаетъ!

Отъ волнъ спасеннаго какъ сына мать лобзаетъ,

Съ такимъ восторгомъ Царь пловущихъ цѣловалъ,

Которыхъ потерять на вѣки уповалъ.

215                    Умысливъ дать примѣръ Казани горделивой,

Едва вступилъ въ Свiяжскъ сей Царь мирилюбивой,

Съ увѣщеванiемъ и кротостiю словъ,

Оливну вѣтвь вручивъ, послалъ туда пословъ;

Велѣлъ мятежникамъ кичливыя Казани

220          Миръ вѣчный предложить, или кровавы брани.

Ведущая меня донынѣ на Парнасъ,

О Муза! укроти на время трубный гласъ.

Послы грядутъ въ Казань со миромъ, не съ войною;

Въ сей градъ, мятежный градъ, прейди и ты со мною;

225          Повѣдай прежнихъ бѣдствъ Алеевыхъ вину;

Развратъ его представь, дай лиру, пѣть начну!

Подъ лунною чертой Духъ темный обитаетъ,

Который день и нощь по всѣмъ странамъ летаетъ,

Раждаетъ онъ вражды между земныхъ Князей;

230          Раждаетъ мятежи, разрывы межъ друзей,

Онъ вноситъ огнь и мечь въ естественны законы;

Гражданску точитъ кровь, колеблетъ Царски троны;

Сердца тревожитъ онъ, супружни узы рветъ;

Всѣхъ мучитъ, всѣхъ крушитъ, Раздоромъ онъ слыветъ.

235          Сей Духъ существовалъ при сотвореньи неба;

Единородный сынъ и Нощи и Ереба,

Во мракѣ утаясь, сiянье похищалъ,

Молчащу тишину, ставъ бурей, возмущалъ,

Во мразѣ крояся, сражался съ теплотою,

240          Онъ воздухъ воружалъ на брань съ водой густою.

Когда въ Едемѣ жилъ безбѣдно человѣкъ,

Во древѣ знанiя скрывалъ желѣзный вѣкъ;

Надъ нашимъ праотцемъ, праматерью прельщеннымъ,

Плодомъ возликовалъ вкушенью запрещеннымъ;

245          На шарѣ здѣшнемъ онъ отъ тѣхъ времянъ живетъ;

Гнѣздилище его и царство цѣлый свѣтъ.

Онъ сѣетъ тамо зло, гдѣ только есть народы;

Пустыни гдѣ найдетъ, мутитъ песчаны воды;

Дыхаетъ пламенемъ изъ чрева онъ земли,

250          Бросаетъ въ ярости о камень корабли;

Въ пучинѣ воздуха онъ скорби разтравляетъ;

Онъ движитъ бурями, и громы составляетъ;

Болѣзни, горести, земное каждо зло,

Изъ мрачныхъ чреслъ его въ сей мiръ произтекло.

255                    Безбожiе, во тму бездонну погруженно,

Лежало будто бы перуномъ пораженно;

Кометѣ пламенной его подобенъ видъ;

Терзаютъ грудь его досада, гнѣвъ и стыдъ.

Туманны очеса на Iоанна взводитъ,

260          Ожесточается, трепещетъ, въ ярость входитъ,

Вѣщаетъ: Нѣтъ! Москвѣ не дамъ торжествовать!

Смущу Казань! смущу! адъ будетъ ликовать!

И страшный пламенникъ рукой дрожащей емлетъ;

Изъ вѣчной тмы ползетъ, главу свою подъемлетъ,

265          Шипящи у него ехидны вкругъ чела,

Изображали страхъ разгнѣваннаго зла;

Куда ни ступитъ, все мертвитъ и пожигаетъ;

Въ свирѣпствѣ, въ бѣшенствѣ къ Раздору прибѣгаетъ;

Чего ты мѣшкаешь? со стономъ вопiетъ:

270          Въ прiятной тишинѣ покоится весь свѣтъ;

Казань безпечною любовью услажденна,

Иль скоро быть должна Россiей побѣжденна,

Или не постыдясь невольническихъ узъ,

Съ Москвою рабственный содѣлаетъ союзъ,

275          Настанетъ здѣсь покой! Почто, почто коснѣешь?

Стыдись, что званiе Раздора ты имѣешь;

Смутило бъ я весь мiръ, но дѣло то твое:

Для сихъ великихъ дѣлъ имѣешь бытiе.

Безбожiе Раздоръ къ злодѣйству ополчаетъ,

280          И пламенникъ ему изъ рукъ своихъ вручаетъ.

Со скрежетомъ сказавъ: Гряди, гряди въ Казань,

И тамо сѣй вражду, мятежъ, измѣну, брань!…

Ко поднебесности восточной уклонился,

И пламенной змѣей Раздоръ въ Казань пустился;

285          Любовью видитъ онъ Сумбекинъ полный взоръ;

Но въ грудь ея взглянувъ, прочелъ на ней притворъ,

Примѣтилъ скрытую у ней на сердцѣ рану,

Къ Алею хладъ одинъ, но всю любовь къ Осману,

Тогда объемля градъ геенскихъ мракомъ крилъ,

290          Съ Сумбекой на вражду Османа примирилъ.

Любовной страстiю Царица ослѣпленна,

Не зрѣла бездны той, въ котору углубленна;

И терна межъ цвѣтовъ не чувствуя она,

Склонила злобнаго къ совѣту Сагруна;

295          Признанiемъ болѣзнь сердечну облегчила;

Нещастная! она злодѣю мечь вручила;

Открылась во всей мучительной любви,

Возобновленный жаръ казала во крови,

Но миръ уставленный, прiятный миръ съ Османомъ,

300          Еще прикрасила лукавствомъ и обманомъ;

Повѣдала она предвозвѣщанья тѣ,

Которы ей изрекъ супругъ ея въ мечтѣ,

Что грома страшнаго не будетъ слышно брани,

Доколѣ Царь Алей не выдетъ изъ Казани.

305          Коль мнѣ изгнать его, возкрикнула она,

Мгновенно закипитъ кровавая война;

Когда съ нимъ купно жить, и здѣсь Царя оставить,

Спокойства сладкаго не можно мнѣ возставить;

Что дѣлать, и къ чему нещастной прибѣжать?

310          Того люблю, того не смѣю раздражать.

Сагрунъ, который ихъ какъ тартаръ ненавидѣлъ,

Вяимая рѣчи тѣ, вблизи надежду видѣлъ;

Надежду лестную, котора наконецъ

Казанской для него вдали плела вѣнецъ;

315          Густыми мраками лукавства онъ увился,

Недоумѣющимъ, задумчивымъ явился;

Не показующiй измѣны никакой,

Нахмуренно чело дрожащей теръ рукой;

По томъ какъ будто бы тревожась и робѣя,

320          Вѣщалъ: усилила Царица ты Алея;

Мы бременемъ его руки угнетены;

Кѣмъ сѣти для него быть могутъ сплетены?

Я только то скажу, что жалость я имѣю;

Но далѣе вѣщать не долженъ и не смѣю.

325                    Вѣщай, и не страшись, Сумбека вопiетъ;

Ахъ! естьли грѣхъ любить, такъ цѣлый грѣшенъ свѣтъ.

Увы, нещастная! но я вѣнца лишуся,

Когда отсель изгнать Алея соглашуся;

Слова пророчески могуль пренебрегать?

330          Могу ли завсегда Османа убѣгать?

Сумбека мучилась, Сумбека тосковала,

И руки у раба рыдая цѣловала.

Къ толикимъ низостямъ приводитъ нѣжна страсть!

Влекущiй по цвѣтамъ Сумбеку въ стыдъ, въ напасть,

335          Сагрунъ вздыхая рекъ: Нещастная! тобою,

Твоей любовiю, и лютою судьбою,

Разтрогалась душа; подамъ тебѣ совѣтъ;

Но можетъ быть его почтетъ жестокимъ свѣтъ;

Однако гдѣ волна ладью къ скаламъ бросаетъ,

340          Тамъ каждый плаватель себя отъ волнъ спасаетъ.

Ты вѣдаешь, что два, столѣтiя назадъ,

На мертвомъ черепѣ воздвигнутъ здѣшнiй градъ,

Но вмѣсто должныя главы Махометанской,

Обманомъ въ землю скрытъ невольникъ Христiянской;

345          И здѣсь погребена Россiйская глава,

А тѣмъ пророчески нарушены слова,

Которыхъ никогда Сагрунъ не позабудетъ:

Чья будетъ здѣсь глава, того и царство будетъ!

И такъ прейдетъ во власть Россiянъ городъ сей,

350          Коль мы не отвратимъ погибели своей;

Когда пророчества народу не припомнимъ,

И ясныхъ словъ такихъ мы свято не исполнимъ.

Въ вѣщанiяхъ всегда безплотный справедливъ:

Алей во градѣ семъ не долженъ быти живъ.

355          Не мысли, чтобы сей совѣтъ внушала злоба,

Но чаю, твой супругъ не съ тѣмъ возсталъ изъ гроба,

Чтобъ главный нашего отечества злодѣй,

Супругу получилъ и тронъ его, Алей;

Не можно склонну быть ему на мысль такую;

360          Я инако слова пророчески толкую,

И тако думаю, что втайнѣ думалъ онъ,

Для точной пагубы Алея звать на тронъ,

Алей уйдетъ отсель, я то вѣщаю смѣло;

Но не уйдетъ его изъ стѣнъ Казанскихъ тѣло;

365          Махометаниномъ развратникъ сей рожденъ,

И долженъ быть на немъ сей городъ утвержденъ,

Невольничью главу его главой замѣнимъ,

Себя чрезъ то спасемъ, во благо зло премѣнимъ,

Его погибелью Казанцовъ оживимъ,

370          Супругу твоему вниманiе явимъ;

Но, впрочемъ, на моихъ словахъ не утверждайся,

Страдай, крушись, терпи, и браней дожидайся!

Сiе вѣщалъ Сагрунъ, имѣвый тусклый взглядъ;

Свирѣпство отрыгалъ его устами адъ;

375          Коварства у него, что въ сердцѣ обитали,

Невидимую сѣть Сумбекѣ соплетали;

Хотя ослѣплена, хотя была страстна,

Но заразилася свирѣпствомъ и она,

И грознымъ кажду рѣчь сопровождая взоромъ,

380          Ко злобѣ двигнута содѣлалась Раздоромъ;

Онъ крылья разпростеръ, къ темницѣ полетѣлъ,

Нашедъ Османа тамъ, его въ чертогъ привелъ,

И тамъ разсудки ихъ лишивъ съ Сумбекой свѣта,

Составилъ точный видъ геенскаго совѣта:

385          Тамъ Злоба извлекла окровавленный мечь,

Она клялась народъ къ предательству возжечь;

Простительнымъ сей грѣхъ имъ зло изобразило,

И жало имъ свое, какъ мечь, въ сердца вонзило;

Заставила Вражда убiйство имъ любить,

390          Тогда условились Алея погубить.

Сагрунъ съ веселiемъ безумной волѣ внемлетъ,

Народъ возволновать на свой отвѣтъ прiемлетъ;

Но чая умыслъ свой съ успѣхомъ предначать,

Довѣренности въ знакъ взялъ Царскую печать.

395                    Вѣщай Сумбекинъ гнѣвъ печальнымъ звономъ лира:

Въ любови здѣлавшись вторая Деянира,

Притворно пламенна, притворно ставъ нѣжна,

Прислала съ ризою раба къ Царю она;

Но твердую щитомъ имѣя добродѣтель,

400          Отъ смерти близкiя избавился владѣтель;

Въ сiи часы Османъ къ нему съ мечемъ влетѣлъ,

И смерти пагубной предать его хотѣлъ;

И въ самы тѣ часы раздоръ въ народѣ сѣя,

Сагрунъ изображалъ измѣнникомъ Алея;

405          Отъ Царскаго двора отгнать сумнѣнье прочь,

Для возмущенiя глубоку избралъ ночь.

Внутри Казанскихъ стѣнъ надъ тинистымъ Булакомъ,

Висящiй холмъ сѣдый есть многихъ лѣтъ признакомъ;

Тамъ дубы гордые размѣтисто росли,

410          Они верхи свои до облакъ вознесли,

И вѣтви по струямъ далеко простирали,

Отрубленну главу подъ корнями скрывали;

На сей-то дикiй холмъ, ко брегу мутныхъ водъ,

Въ полночный часъ прiйти Сагрунъ склонилъ народъ.

415          Всегда бываетъ чернь къ премѣнамъ ненасытна,

И легкомысленна она, и любопытна.

Едва свѣтило дня спустилося въ моря,

Погасла въ небесахъ вечерняя заря,

И звѣзды отъ страны полночной возблистали;

420          Казанцы подъ стѣной сбираться въ груду стали.

Немолкный шумъ древесъ, блистающа луна,

И царствующа вкругъ глухая тишина,

Непостижимый страхъ въ сердцахъ производили;

Казалось, тѣни вкругъ невидимо ходили;

425          Вдругъ нѣкiй бурный вѣтръ по рощѣ зашумѣлъ,

Сагрунъ держащъ кинжалъ, толпы въ средину вшелъ;

Былъ видѣнъ на лицѣ лишенный духъ покою.

Онъ хартiю держалъ дрожащею рукою;

Кровавыми народъ глазами озиралъ;

430          Безмолвствуя, и страхъ и ужасъ онъ вперялъ;

Вздохнулъ, и тако рекъ со стономъ лицемѣрнымъ:

Скажите: точно ли пришелъ я къ правовѣрнымъ?

Не знаю, говорить, или еще молчать?

Но какъ я утаю Царицыну печать!

435          Она вамъ истинну рѣчей моихъ докажетъ,

И то, что думаетъ Царица, вамъ разскажетъ;

Я токмо есмь ея истолкователь словъ:

Казанцы! громъ съ небесъ ударить въ насъ готовъ;

Вы льститесь, увѣнчавъ Алея, быть въ покоѣ,

440          О! коль обманчиво спокойствiе такое!

Подъ видомъ дружества сей врагъ пришелъ въ Казань,

Дабы въ корысть собравъ съ Махометановъ дань,

Ордынцовъ разорить и дать уставы новы,

Казанцевъ заманить въ Московскiя оковы;

445          Сей извергъ естества (злокозненный вѣщалъ)

На васъ кресты взложить Россiи обѣщалъ.

Изображастъ онъ ужаснымъ Христiянство,

Народъ въ страданiи, во тмѣ Махометанство,

Вельможей въ нищетѣ, Сумбеку во плѣну,

450          И въ рабствѣ горестномъ Казанскую страну;

О други! говоритъ, прощайтесь со женами,

И дщерей горькими оплачте вы слезами!

Какъ стрѣлы, тѣ слова вѣщая, онъ кидалъ,

Сумбекою свои доводы подтверждалъ….

455          Вдругъ ропотъ возстаетъ, народъ поколебался;

Какъ будто бы вода при бурѣ взволновался,

Движенiя придать волненiю сему,

Сагрунъ стеная рекъ собранiю всему:

Хотите ль, братiя, отечеству радѣя,

460          Хотите ль изтребить измѣнника Алея?

Хотимъ! вскричалъ народъ…. Клянитеся мнѣ въ томъ;

Зло должно изтреблять равнообразнымъ зломъ;

И естьли къ вѣрѣ вы привязаны любовью,

Запечатлѣйте вашъ союзъ злодѣйской кровью;

465          Здѣсь Христiянская глава въ землѣ лежитъ,

Надъ ней присягу намъ устроить надлежитъ,

Дабы вѣнчаннаго злодѣя въ градѣ вами

Привыкнуть поражать неробкими руками;

То дѣлайте, что я… Онъ въ руки взявъ кинжалъ,

470          Который у него отъ варварства дрожалъ,

Разрылъ всю землю вкругъ: въ ней кости осязаетъ,

Влечетъ главу, и мечь въ чело ея вонзаетъ;

Но пламень издала разрушася она,

И въ ужасъ привела народъ и Сагруна…

475          Казанцы, варварскiй примѣръ въ очахъ имѣя,

Разятъ главу, разить готовяся Алея;

Поднявъ кинжалы вверьхъ, клянутся Сагруну,

Призвавъ въ свидѣтельство свирѣпства ихъ луну.

Луна подвиглась вспять, когда на нихъ воззрѣла,

480          И темной тучею лице свое одѣла;

Но въ ярости народъ толико дерзокъ сталъ,

Что онъ небесну тму за добрый знакъ считалъ.

Роптанье, буйство, шумъ, проклятiя народны,

Производили громъ, какъ рѣки многоводны.

485          Убiйствомъ жаждущiй Сагрунъ изторгнувъ мечь,

Ведетъ Казанску чернь всеобщiй бунтъ возжечь;

Ругаются они вѣнцемъ и Царскимъ саномъ.

Но вдругъ встрѣчаются внутри двора съ Османомъ,

Который шествуя, стеналъ, блѣднѣлъ, дрожалъ,

490          И вшедшимъ возвѣстилъ, что Царь Алей бѣжалъ.

Земля подъ Сагруномъ тогда поколебалась;

Толико страшной вѣсть преступнику казалась!

По сердцу у него разпростирался мразъ,

И слезы потекли отъ ярости изъ глазъ.

495          Но свѣдавъ, кто сокрылъ отъ звѣрства ихъ Алея,

Всю ярость устремилъ и злобу на Гирея;

Свой мечь, кровавый мечь въ невинну грудь вонзить,

Вздохнулъ, и клятву далъ Гирея поразить….

Лѣнивою ногой къ намъ щастiе приходитъ,

500          На крыльяхъ зло летитъ, и пагубу наводитъ;

Святые олтари разитъ не рѣдко громъ!

Спокоенъ шелъ Гирей, избавивъ друга, въ домъ;

Благополучнымъ быть своею дружбой чаетъ,

Грядетъ, и Сагруна съ народомъ онъ встрѣчаетъ.

505          Какъ хищный вранъ летящъ по воздуху шумитъ,

Сагрунъ, изсунувъ мечь, такъ бѣгъ къ нему стремитъ;

И громко возопилъ: Отдай ты намъ Алея!

Или въ тебѣ почту отечества злодѣя.

Но будто страшную увидѣвый змiю,

510          Гирей подвигся вспять внимая рѣчь сiю;

Врагами окруженъ и видя мечь блестящiй,

Мгновенной смертiю за дружество грозящiй,

Алея ищете, отвѣтствуетъ стеня:

Алей не далеко; онъ въ сердцѣ у меня!

515          И естьли вы узнать, гдѣ скрылся онъ, хотите,

Такъ вскройте грудь мою, и въ ней его ищите;

Онъ былъ, и нынѣ тутъ!… Сiя святая рѣчь,

Котораябъ должна потоки слезъ извлечь,

Подвигла къ лютости сердца сiи суровы;

520          Гирея повлекли, и ввергнули въ оковы.

Влекомый Сагруномъ сей мужъ на смертну казнь,

Спокойный видъ имѣлъ, а тотъ въ очахъ боязнь;

Порокъ всегда унылъ, спокойна добродѣтель!

Сагрунъ повелѣвалъ народомъ какъ владѣтель,

525          И самовластенъ ставъ по злобѣ при дворѣ,

Назначилъ смертну казнь Гирею на зарѣ.

Межъ тѣмъ крушенiя и безпокойства многи

Какъ адъ, наполнили Сумбекины чертоги:

Тамъ черная печаль разлившися кругомъ,

530          Своею ризою покрыла Царскiй домъ;

Сумбеку и любовь и совѣсть угрызаетъ,

Надежда веселитъ, отчаянье терзаетъ,

Любовь утѣхи ей, невѣрность страхъ сулитъ;

Алея въ миртовыхъ садахъ искать велитъ.

535          Сѣтьми еленица, какъ будто устрашенна,

Бѣжитъ по комнатамъ спокойствiя лишенна.

Алея въ комнатахъ, въ садахъ Алея нѣтъ;

Стеняща, Сагруна коварнаго клянетъ.

Не нѣжность клятвы тѣ, не жалость извлекала,

540          Пророчества страшась, утекшаго искала;

И токи слезъ ея единый былъ обманъ;

Ей нуженъ не Алей, но нуженъ ей Османъ:

Казалося, въ одномъ другова погубила

И паче, нежель честь, порокъ она любила;

545          Гирея плѣннаго изтязывать велитъ,

Ему сокровища за искренность сулитъ.

Но сей примѣрный другъ, какъ нѣкiй твердый камень,

Пренебрегающiй валы и молнiй пламень,

Въ бездонной глубинѣ недвижимо стоитъ,

550          Взнося чело свое, на громъ спокойно зритъ.

Безсильна искусить честнаго человѣка,

Съ Гирея снять главу дозволила Сумбека,

Притворство, хитрости, лукавство и боязнь,

Гирею скорую приготовляли казнь.

555                    Уже небесное горящее свѣтило

Ордынскiя поля и горы озарило;

Но будто бы Казань гнусна была ему,

Взирая на нее, скрываетъ лучь во тму:

Нещастье ли оно Казанцамъ предвѣщало,

560          Или свое лице отъ зла ихъ отвращало;

Но солнце чрезъ Казань подобно такъ текло,

Какъ будто зрѣлося сквозь темное стекло.

Погасъ небесный огнь, но не угасла злоба;

Невинность повлекла она ко дверямъ гроба;

565          Подобенъ многому слiянью шумныхъ водъ,

Тѣснится стекшiйся по улицамъ народъ.

За добродѣтели на смерть безчеловѣчну,

Изъ времянной идетъ Гирей въ темницу вѣчну:

У ногъ трепещущихъ сѣкиру смертну зритъ;

570          Се жребiй твой Сагрунъ Гирею говоритъ,

Въ услугахъ ты своихъ Алею сталъ безплоденъ,

Яви ты намъ его, и будешь ты свободенъ.

Похвально дружество; но ежели мы имъ

Наносимъ общiй вредъ, мы дружбою грѣшимъ!…

575          Тебѣ ли чувствовать, рекъ узникъ, дружбы благо?

Не посрамляй, злодѣй! ты имяни святаго;

Небесна дружества извѣстна тѣмъ степень,

Кто совѣстiю чистъ какъ солнце въ ясный день;

А ты, носящiй ядъ и хитрость во утробѣ,

580          Какъ ноющую кость, и тму во хладномъ гробѣ,

Учися твердости, злодѣй! у чувствъ моихъ,

И знай, что дружество мнѣ даровало ихъ!

Оно безцѣннѣй всѣхъ богатствъ земнаго круга;

Приiятна съ другомъ жизнь, и смерть сладка за друга;

585          О мой любезный Царь! о часть моей души!

Спокоенъ будь Алей, отъ сихъ убiйцъ спѣши;

Гдѣ ты ни странствуешь, въ лѣсахъ, въ вертепахъ, въ морѣ,

Мой духъ, безплотный духъ, тебя обрящетъ вскорѣ;

Заставитъ онъ узнать по нѣжностямъ себя,

590          Дохнетъ и спрячется онъ въ сердцѣ у тебя.

А вы, нещастные вельможи и граждане!

Рыдаю, видя васъ во пагубномъ обманѣ;

Прощаетъ васъ моя ко ближнему любовь;

Но, ахъ! невинная отмстится вскорѣ кровь:

595          Сагрунъ!… се смерть тебя крилами осѣняетъ!…

Вѣщая то, главу подъ острый мечь склоняетъ.

Сагрунъ умножить зла, а страхи уменьшить,

Уже повелѣвалъ скорѣе казнь свершить.

Се мечь уже сверкнулъ! но вдругъ какъ вихрь шумящiй,

600          Народъ разсѣялся отъ казни прочь бѣжащiй:

Тамъ лица блѣдныя, тамъ трепетъ, тамо стонъ;

И се является ужасный Асталонъ!

Какъ будто зданiе грозящее паденьемъ,

Иль нѣкимъ темна нощь грозяща привидѣньемъ:

605          Такъ рыцарь сей народъ по стогнамъ рязсыпалъ;

Гремящъ оружiемъ, передъ Гиреемъ сталъ.

Подобно какъ главу увидящiй Медузы,

Или почувствуя на членахъ тяжки узы,

Свершитель казни мечь хотя въ рукахъ имѣлъ,

610          Недвижимъ сдѣлался отъ страха, онѣмѣлъ.

Спокойно Асталонъ безвинной казни внемлетъ,

Онъ узы тяжки рвет, Гирея онъ объемлетъ,

Вскричавъ: О дружеской сокровище любви!

Не бойся никого; живи Гирей! живи!

615          Гонителямъ твоимъ во градѣ смерть готова!

Почто не я имѣлъ наперсника такова?

Межъ тѣмъ Сагрунъ уже во Царскiй дворъ вбѣжалъ,

Царицѣ рыцаря врагомъ изображалъ.

Лукавство никогда во злыхъ не умираетъ,

620          Изгнать соперника Османа поощряетъ.

Увѣренъ дерзости о слѣдствiяхъ худыхъ,

Скрываетъ горькiй ядъ сей змiй въ рѣчахъ своихъ:

Теперь, онъ говоритъ, коль храбрымъ ты явишься,

Казанцовъ устрашишь, на тронѣ укрѣпишься,

625          Народную молву и наглость усмиришь;

Единымъ словомъ ты Ордынцовъ покоришь,

И непрепятственно облекшись во порфиру,

Царицу прочь отгнавъ, на тронъ взведешь Эмиру.

Обнявъ Османа онъ, слова сiи речетъ,

630          И силою его на торжище влечетъ.

Сумбека на него изъ терема взираетъ,

Дрожащи руки въ слѣдъ Осману простираетъ;

Постой, Османъ! постой! рыдая вопiетъ…

Любовь его къ себѣ, а рокъ отъ ней влечетъ.

635                    Сей Князь, развратный Князь, любовникъ малодушный,

Не дѣйствамъ разума, но слабостямъ послушный,

И нѣжности однѣ имѣющъ во умѣ,

Идетъ за Сагруномъ, какъ блѣдна тѣнь во тмѣ;

Къ Эмирѣ обративъ желанье и ко трону,

640          Дрожащею стопой приходитъ къ Асталону.

Онъ трижды блѣдныя уста отверзть хотѣлъ,

Но трижды во устахъ языкъ его хладѣлъ,

И будто на змiю ступивый странникъ въ полѣ,

Сказалъ, не храбростью, но страхомъ двигнутъ болѣ:

645          Кто звалъ тебя сюда вражда, или прiязнь?

Коль другъ ты намъ, такъ дай свершить намъ смертну казнь;

Мы общаго врага въ Гиреѣ наказуемъ,

Но дружествомъ тебѣ весь городъ обязуемъ.

Какъ будто гордый кедръ вершиной съ высоты,

650          Является взирать на слабые цвѣты:

Такъ взоры Асталонъ на юношу низводитъ,

Съ презрѣнiемъ нему, со скрежетомъ подходитъ;

Но ты кто? онъ вѣщалъ какъ трубъ гремящихъ звукъ.

Османъ отвѣтствовалъ: Царицынъ я супругъ!

655          Тогда вступила кровь ко Асталону въ очи;

Онъ вкупѣ всѣ свои собравъ тѣлесны мочи,

Османа сильною рукой за грудь схватилъ,

И трижды какъ перо вкругъ шлема обратилъ,

Тряхнулъ и возопилъ: Се мзда ея измѣны!

660          И на Казанскiя Османа вергнулъ стѣны;

Разсѣлася глава, по камнямъ мозгъ потекъ.

Взирая, Асталонъ, на страждущаго, рекъ:

Вотъ твой вѣнецъ и тронъ! и въ злобѣ многоплодной

Онъ палицу свою повергъ къ толпѣ народной;

665          Окаменѣвшему онъ такъ ему вѣщалъ:

Я смертiю казнить измѣну обѣщалъ!

Теперь исполнилъ то. Скажите вы Сумбекѣ,

Чтобы не плакала о слабомъ человѣкѣ;

Во градъ сей не принесъ прiятныхъ взоровъ я;

670          Но тронъ ея спасутъ рука и страсть моя;

Однако я себя предъ нею не унижу;

Я хитрости ея и всѣ коварства вижу;

За то, что пренебречь меня она могла,

Хощу, чтобы теперь ко мнѣ въ шатеръ пришла;

675          Я стану на лугахъ за градскими стѣнами,

И утромъ жду ея съ Ордынскими Чинами;

Я тамо сердце съ ней на вѣки обручу;

Исполните сiе… велю! и такъ хочу!

А ежели она еще не покорится,

680          Польется ваша кровь, сей городъ разорится,

Не нужно будетъ вамъ Россiянъ ожидать,

Одинъ дерзну огню и смерти васъ предать.

Безстрашно на коня, вѣщая то, садился,

Щитомъ хребетъ покрывъ, за стѣны удалился;

685          Не вѣдалъ въ тѣ часы нещастный Аскалонъ,

Что съ палицей своей и жизнь теряетъ онъ.

Гирея заключивъ во мрачную темницу,

Сагрунъ спѣшилъ разить перунами Царицу…

Въ какомъ отчаяньѣ находитъ онъ ее?

690          Уже плачевна вѣсть достигла до нее:

Вѣщаютъ, будто бы Царицѣ ослѣпленной

Явился сквозь туманъ Османъ окровавленной;

Струей изъ ранъ его кровь черная лилась,

На сердцѣ, на челѣ, ручьями запеклась;

695          Трепещущiй онъ рекъ: Погибъ я Асталономъ!

Преобратился въ дымъ, и вдругъ изчезъ со стономъ.

Какъ вѣтвь отторженна ударомъ громовымъ,

Сумбека зрѣлищемъ была сраженна симъ.

Сагрунъ со трепетомъ къ одру ея приходитъ,

700          И на безпамятну веселый взоръ возводитъ.

Такъ смотритъ радостно на горлицу стрѣлокъ,

Пронзенну въ облакахъ, трепещущу у ногъ.

Есть нѣкiй звѣрскiй духъ у злаго человѣка.

Когобъ не тронула нещастная Сумбека?

705          Какъ розы сорванной увядшiя красы,

Полуумершiй взоръ, разтрепанны власы,

Подъемлющася грудь, тяжелое вздыханье,

Являютъ страждущу при самомъ издыханьѣ:

Уже отъ глазъ ея небесный крылся свѣтъ;

710          Но ей Сагрунъ еще готовилъ злый совѣтъ;

Онъ рекъ. И такъ ты жизнь кончаешь безъ отмщенья,

Сего послѣдняго нещастнымъ утѣшенья?

Оставь тоску и стонъ, Царица! укрѣпись,

За смерть Османову къ возмездiю склонись;

715          Се тѣнь его стоитъ въ крови передъ тобою!

Симъ словомъ злый Сагрунъ, какъ громкою трубою,

Лишенну памяти Царицу возбудилъ;

Совѣты онъ свои и страхи подтвердилъ…

Открывъ печальный взоръ, Сумбека замолчала;

720          Но силы вдругъ собравъ, терзая грудь вскричала:

Ахъ! нужно ли мнѣ то, что рушится Казань,

Когда ужасна смерть взяла Османа въ дань!

Мнѣ нѣтъ пристанища теперь въ противномъ свѣтѣ;

Сагругъ! ты ядъ скрывалъ въ неискреннемъ совѣтѣ;

725          Да будутъ прокляты минуты и мѣста,

Гдѣ въ первый разъ твои отверзлися уста,

Отверзлися моей души ко погубленью;

Почто давалъ ты видъ прiятный преступленью?

Измѣнницей бы я Алею не была,

730          И въ сладкой тишинѣ спокойны дни вела;

Теперь престолъ, и честь, и славу я теряю;

Уже Османа нѣтъ!… Почто не умираю?

Вѣщая тѣ слова, изторгнула кинжалъ;

Но вдругъ Сумбекинъ сынъ въ чертогъ ея вбѣжалъ,

735          Сей отрокъ плачущiй, ея познавый муки,

Бросается къ ногамъ, ея цѣлуетъ руки,

Припалъ на грудь ея; рѣкою слезы льетъ;

Увы! не умирай! рыдая вопiетъ;

Не оставляй меня нещастнымъ сиротою!…

740          Сумбека тронулась невинностiю тою;

Ей кажется въ лицѣ сыновнемъ Сафгирей;

Послѣдня зрится вѣтвь Казанскихъ въ немъ Царей;

И сердце у нее разторглося на части,

Возопiяла кровь, умолкли вредны страсти;

745          Кинжала удержать руками не могла,

Простерла ихъ стеня, и сына обняла;

Ланиты токомъ слезъ смоченны лобызала;

Живи, мой сынъ, живи! и мсти врагу! сказала;

Рѣчей не докончавъ, безмолвна и блѣдна,

750          Поверглась на одрѣ безъ памяти она….

Младенецъ онѣмѣлъ. Сагрунъ свирѣпый льстится,

Что жизнь Сумбекѣ вновь уже не возвратится;

Онъ помыслы свои вѣнчанными считалъ,

И паче яростенъ, и дерзновенень сталъ;

755          Ко предстоящимъ рекъ, которыхъ грусть терзала:

Вы слышали, что намъ Сумбека приказала;

Она велѣла мстить злодѣямъ и врагамъ,

Услугу я мою явлю и ей, и вамъ;

Погибнетъ Асталонъ!… Отторгся съ грознымъ словомъ,

760          Смятенiе нося въ лицѣ своемъ суровомъ,

Гдѣ палицу свою оставилъ Асталонъ,

Пришелъ на торжище, къ толпѣ народа онъ.

Сiе оружiе имъ ужасъ наводило,

Почтенiе и страхъ въ сердцахъ производило;

765          Взирая на него, какъ будто на перунъ,

У робкой черни страхъ отнять хотѣлъ Сагрунъ;

О други! онъ вскричалъ, отъ бѣдства градъ избавимъ;

У Асталона силъ въ сей палицѣ убавимъ,

И намъ грозящую судьбину устрашимъ;

770          Тогда отмстить за плачь Сумбекинъ поспѣшимъ:

Она отъ ужаса и скорби умираетъ.

Съ симъ словомъ палицу чеканомъ ударяетъ;

Народъ ее разитъ, взирая на сiе;

Незапно страшный громъ ударилъ изъ нее.

775                    Увидя палицу огнями сокрушенну,

Къ свирѣпству обратилъ онъ душу развращенну….

Се первый нашъ успѣхъ! Казанцамъ возопилъ,

О естьлибъ сей рукой я варвара убилъ!

Коль видѣть плѣнницей Царицу не хотите,

780          Друзья! и за себя, и за нея отмстите;

Въ шатрѣ своемъ лежитъ свирѣпый Асталонъ,

И члены у него во узахъ держитъ сонъ;

Сумбекѣ, городу, отечеству радѣя,

Пойдемъ, и умертвимъ тщеславнаго злодѣя!

785          За стѣны градскiя, вѣщая то, грядетъ,

Онъ дватцать воиновъ съ собой въ ночи ведетъ.

Тогда небесный сводъ звѣздами украшался,

Сагрунъ уже къ шатру съ дружиной приближался.

Ко стану древнему, гдѣ спалъ нещастный Ризъ,

790          Подобно шествовалъ во тмѣ нощной Улиссъ.

Казалося, Сагрунъ свой ликъ преображаетъ,

Поникнувъ, во травѣ на чрево упадаетъ,

Какъ хищная змiя, землею онъ ползетъ;

Но сердце у него и страхъ и злость грызетъ.

795          Онъ входитъ, и грядетъ къ одру стопой дрожащей,

На коемъ возлежалъ безпечно рыцарь спящей,

Сагрунъ успѣхами злодѣйскiй духъ маня,

Чеканомъ поразить хотѣлъ сперва коня,

Дабы послѣднихъ средствъ герою не оставить,

800          Коль бѣгствомъ онъ себя подумаетъ избавить;

Но видя при лунѣ блистающiй кинжалъ,

Броздами загремѣлъ строптивый конь, заржалъ.

Мгновенно Асталонъ, какъ аспидъ, пробудился;

Вскочилъ, заскрежеталъ, за острый мечь схватился;

805          Но мечь его Сагрунъ уже въ рукахъ имѣлъ,

Смутился Асталонъ, и на коня взлетѣлъ,

Бронями зашумѣлъ, какъ вѣтвистое древо.

Сагрунъ разя его, коня ударилъ въ чрево,

Который бѣгъ къ брегамъ Казанскимъ обратилъ;

810          Но рыцарь за власы противника схватилъ,

И буйнаго коня сдержать не въ силахъ болѣ,

Летѣлъ, какъ молнiя, на немъ къ рѣкѣ чрезъ поле.

Конь вихрю бурному подобенъ въ бѣгѣ былъ:

Крутился, ржалъ, пыхтѣлъ, ногами воздухъ билъ;

815          И се въ полночный часъ недремлющая злоба,

Въ лицѣ Османовомъ воставъ изъ хладна гроба,

Касаясь облаковъ, во слѣдъ врагу текла,

И пламеннымъ бичемъ въ струи коня гнала:

Прiявъ ихъ всѣхъ на дно, Казанка зашумѣла.

820          Такой конецъ вражда и наглость возъимѣла!

Казанцы грознымъ то предвѣстiемъ почли.

Въ то время въ градъ Послы Россiйскiе пришли,

Нехитрыя слова народу предлагали;

Лукавствомъ въ оный вѣкъ еще пренебрегали!

825          Равняя съ бурными спокойства тихи дни,

Казанцамъ вѣчный миръ представили они.

Отъ мира мы не прочь, Казанцы отвѣчали;

Виновны, что по днесь о мирѣ мы молчали;

Но просимъ у Царя для точной мысли сей,

830          Не года, мѣсяца, но трехъ мы просимъ дней.

Узнавъ, что ихъ Князья Россiи покорились,

Тѣ волки агнцами на время притворились;

Но мира, иль войны понудимы желать,

Условились къ Царю Сумбеку въ плѣнъ послать;

835          Всю винность на нее и злобу обратили;

Пронырствомъ таковымъ ядъ черный позлатили;

Смиренья видъ придавъ недружескимъ дѣламъ,

Отвѣтъ свой принесли на третiй день Посламъ,

Лишенны совѣсти, они клянутся Богомъ,

840          Что вѣрности къ Царю, Царицу шлютъ залогомъ,

И данниками быть Россiянамъ хотятъ.

Но, ахъ! какiя мнѣ то Музы возвѣстятъ,

Какой былъ стонъ, тоска, коликое рыданье,

Когда услышала Сумбека о изгнаньѣ?

845          Печаль ея вѣщать мнѣ силъ недостаетъ;

Помедлимъ!… я стеню… перо изъ рукъ падетъ.

ПѢСНЬ ДЕCЯТАЯ

О Нимфы красныя лѣсовъ и рощей злачныхъ!

Наяды во струяхъ живущiя прозрачныхъ!

Оставьте водный токъ, оставьте вы лѣса,

И дайте ваши мнѣ услышать голоса:

5          Украсьте пѣснь мою и лиру мнѣ настройте,

Любезну тишину кругомъ Казани пойте.

Уже въ поляхъ у васъ кровавыхъ браней нѣтъ;

Гдѣ прежде кровь лилась, тамъ малый Тибръ течетъ;

Парнасскiе цвѣты, какъ благовонны крины,

10          Цвѣтутъ подъ сѣнiю щедротъ ЕКАТЕРИНЫ;

Ликуютъ жители во щастливой странѣ,

Въ прохладномъ житiи, въ безбѣдной тишинѣ.

Недавный грозный рокъ вы, Нимфы, позабудьте,

Вкушая сладкiй миръ, благополучны будьте;

15          Съ моей свирѣлiю хощу пристать я къ вамъ,

Придайте вы моимъ прiятности стихамъ.

Вы зрѣли шествiе прекрасныя Сумбеки,

Когда ее изъ стѣнъ несли къ Свiяжску рѣки;

Вы видѣли тогда страданiе ее;

20          Вложите плачь и стонъ въ сказанiе мое,

Дабы Царицы сей вѣщалъ я о судьбинѣ,

Какъ бѣдства, страхи, брань умѣлъ вѣщать донынѣ;

Отъ браней ко любви я съ лирой прелеталъ,

Недовершенный трудъ моимъ друзьямъ читалъ;

25          О! естьли истинну друзья мои вѣщали,

Мои составленны ихъ пѣсни возхищали;

И Музъ любители у Невскихъ береговъ,

Сихъ часто слушали внимательно стиховъ.

Придайте Нимфы мнѣ цвѣтовъ и силы нынѣ,

30          Да будетъ пѣснь моя слышна ЕКАТЕРИНѢ;

Цвѣтущiй предъ Ея престоломъ яко кринъ,

Да внемлетъ пѣнiю Ея любезный Сынъ,

О праотцѣ твоемъ, Великiй Князь! вѣщаю,

Военную трубу Тебѣ я посвящаю;

35          Геройскiя дѣла поютъ стихи мои,

Да будутъ нѣкогда воспѣты и твои.

Еще печальна ночь Сумбеку окружала,

Еще рыдающа въ одрѣ она лежала,

Когда достигла къ ней не сладостная лесть,

40          Но слухъ разящая изгнаньемъ вѣчнымъ вѣсть;

Въ лицѣ прiятный цвѣтъ, въ очахъ тускнѣетъ пламень,

И сердце у нее преобратилось въ камень.

Какъ плѣнникъ, внемлющiй о смерти приговоръ,

Сомкнула страждуща полуумершiй взоръ;

45          Однимъ стенанiемъ пришедшимъ отвѣчала,

Лишенна плотскихъ чувствъ душа ея молчала;

Въ устахъ языкъ хладѣлъ, въ груди спирался стонъ;

Сумбеку наконецъ крилами обнялъ сонъ,

И мысли усыпивъ, тоску ея убавилъ;

50          Тогда въ мечтанiи ей Ангела представилъ,

Который ризою небесною блисталъ;

Держащъ лилейну вѣтвь, Царицѣ онъ предсталъ,

И съ кротостiю рекъ: О чемъ, о чемъ стонаешь?

Взгляни, нещастная! и ты меня узнаешь;

55          Я руку у тебя въ то время удержалъ,

Когда взносила ты на грудь свою кинжалъ;

Я посланъ былъ къ гробамъ всесильною судьбою,

Когда супругъ въ нощи бесѣдовалъ съ тобою;

Что сердце ты должна отъ страсти отвращать,

60          Я тѣни страждущей велѣлъ сiе вѣщать;

Но ты любовiю твой разумъ ослѣпила,

Совѣты данные и клятву преступила,

И бѣдства на тебя рѣкою потекли;

Въ пучину бурную отъ брега отвлекли.

65          Однако не крушись, печальная Сумбека:

Богъ смерти грѣшнаго не хощетъ человѣка;

Послѣдуй здраваго сiянiю ума.

Сей городъ мрачная покроетъ вскорѣ тма,

Взгляни ты на Казань! На градъ она взглянула,

70          И зря его въ крови, смутилась, воздохнула;

Узрѣла падшую огромность градскихъ стѣнъ,

Рыдающихъ дѣвицъ, влекомыхъ юношъ въ плѣнъ;

Зритъ старцевъ плачущихъ, во грудь себя разящихъ,

Оковы тяжкiя Казанцовъ зритъ носящихъ….

75          Се рокъ твоей страны! небесный Ангелъ рекъ,

Настанетъ по златомъ Ордамъ желѣзный вѣкъ,

Тебя въ Свiяжскѣ ждетъ прiятная судьбина,

Гряди, и не забудь Гирея взять и сына,

Гряди!… И возсiявъ какъ свѣтлая заря,

80          На небо возлетѣлъ то слово говоря.

Видѣнье скрылося, Сумбека пробудилась,

Мечтой подкрѣплена, въ надеждѣ утвердилась,

Невѣста будто бы ликующа въ вѣнцѣ,

Имѣла радости сiянiе въ лицѣ;

85          Величественный видъ изгнанница имѣла,

И къ шествiю ладьи готовить повелѣла.

О коль поспѣшно былъ исполненъ сей приказъ!

Но какъ смутилась ты, Сумбека, въ оный часъ?

Какою горестью душа твоя разилась,

90          Когда судьба твоя тебѣ изобразилась?

Когда взглянула ты ко брегу шумныхъ водъ,

Гдѣ вкругъ твоихъ судовъ стѣсняется народъ?

Повинна слѣдовать Небесъ опредѣленью,

Сумбека власть дала надъ сердцемъ умиленью;

95          Взглянула на престолъ, на домъ, на вертоградъ,

И смутнымъ облакомъ ея покрылся взглядъ;

Всѣ кажется мѣста уже осиротѣли,

Но прежни прелести отъ нихъ не отлетѣли.

Тогда, отъ видовъ сихъ не отъимая глазъ,

100          Рекла: И такъ должна я въ вѣкъ оставить васъ!

И вѣчно васъ мои уже не узрятъ взоры?

Любезный градъ! прости, простите стѣны, горы!…

Объемлетъ во слезахъ всѣ вѣщи, всѣ мѣста;

Примкнула ко стѣнамъ дрожащiя уста;

105          Прости, Казань, прости! Сумбека возопила,

И томнымъ шествiемъ въ другой чертогъ вступила.

Лишь только довлеклась она златыхъ дверей,

Изъ мѣди изваянъ гдѣ видѣнъ Сафгирей;

Взоръ кинувъ на него она затрепетала,

110          Простерла длани вверхъ и на колѣни стала;

Порфиру свергнула; пеняющей на рокъ,

Въ очахъ супруговыхъ ей зрится слезный токъ;

Терзая грудь рекла: Супругъ великодушный!

О мнѣ нещастнѣйшей ты плачешь и бездушный!

115          Ты чувствуешь, что я въ позорный плѣнъ иду;

Ты видишь токи слезъ, мою тоску, бѣду;

Въ послѣднiй разъ, мой Царь! стопы твои объемлю,

Въ послѣднiй, гдѣ ты скрытъ, сiю цѣлую землю;

Не буду въ ней лежать съ тобою, мой супругъ!…

120          Лобзая истуканъ, затрепетала вдругъ,

Какъ будто ночь ее крилами окружала,

Въ объятiяхъ она бездушный ликъ держала.

Вѣщаютъ, будто бы внимая плачу онъ,

Илъ мѣдь звѣнящая произносила стонъ.

125          Но свѣтомъ нѣкакимъ незапно озаренна,

Отторглась отъ Царя Сумбека ободренна,

Вѣнецъ и тронъ! рекла, уже вы не мои!

Бѣги, любезный сынъ! въ объятiя сiи;

Отъ многихъ мнѣ богатствъ, мнѣ ты единъ остался,

130          Почто, нещастный сынъ, надеждой ты питался,

Что будешь нѣкогда престоломъ обладать?

Невольница твоя, а не Царица мать,

О Князи сей страны и знамениты мужи!

Простите, стали мнѣ въ отечествѣ вы чужи;

135          Вы мнѣ враги теперь! Россiяне друзья;

Гирея одного прошу въ награду я:

Въ моемъ злощастiи мнѣ онъ остался вѣренъ,

Онъ мало чтилъ меня но былъ нелицемѣренъ!

Ахъ! естьли есть еще чувствительны сердца,

140          Послѣдуйте за мной, хотя я безъ вѣнца.

Какъ дщери, видя мать отъ свѣта отходящу,

Уже безчувственну въ одрѣ ея лежащу,

Рабыни возрыдавъ, произносили стонъ,

Возкрикнувъ: Чуждъ и намъ Казанскiй нынѣ тронъ!

145          Послѣдуемъ тебѣ въ неволю и въ темницу;

Въ тебѣ мы признаемъ въ изгнанiи Царицу.

Сумбека снявъ вѣнецъ съ потупленной главы,

И зря на истуканъ, рекла: Мой Царь! увы!

Не долго будешь ты въ семъ ликѣ почитаться,

150          Спокоенъ и въ мѣди не можешь ты остаться;

Ты узришь городъ весь горящiй вкругъ себя;

На части разбiютъ безгласнаго тебя;

И тѣнь твоя кругомъ летая въ сокрушеньѣ,

Попраннымъ Царское увидитъ украшенье;

155          Попраннымъ узришь ты сей домъ и сей вѣнецъ,

И кровь текущую рѣками наконецъ;

Гробницы праотцевъ граждане позабудутъ,

Мои гонители меня нещастнѣй будутъ!

Опустошится градъ! Сумбека вопiетъ;

160          Терзающа власы, руками грудь бiетъ.

Когда рыдающа изъ храминъ выступала,

Въ объятiя она къ невольницамъ упала;

Какъ Пифiя она казалася тогда,

Трепещетъ, и грядетъ съ младенцемъ на суда.

165                    Коль басня истины не помрачаетъ вида,

Такъ шествуетъ въ моряхъ торжественно Фетида;

Съ весельемъ влажныя простря хребты свои,

Играютъ вкругъ нее прозрачныя струи;

Готовятъ сребряны стези своей Царицѣ,

170          Сѣдящей съ скипетромъ въ жемчужной колесницѣ;

Тритоны трубятъ вкругъ въ извитые рога,

Ихъ гласы звучные прiемлютъ берега;

И погруженныя во рвахъ сѣдыя пѣны,

Поютъ съ цѣвницами прекрасныя Сирены;

175          Тамъ старый видится въ срединѣ Нимфъ Нерей,

Вождями правящiй богининыхъ коней;

Главы ея покровъ Зефиры развѣваютъ,

И въ воздухъ ароматъ крилами изливаютъ.

Такое зрѣлище на Волгѣ въ мысляхъ зрю,

180          Сумбеку вобразивъ плывущую къ Царю.

Со стономъ пѣнiе повсюду раздавалось;

Гордилася рѣка и солнце любовалось;

Златыми тканями покрытыя суда;

Изображала тамъ во глубинѣ вода;

185          Рабыни пѣснями Сумбеку утѣшаютъ,

Но горести ея души не уменьшаютъ.

Тогда увидѣла она сквозь токи слезъ,

Увидѣла вдали почтенный оный лѣсъ,

Гдѣ сердце нѣкогда Алеево пронзила;

190          Его любовь, свою невѣрность вобразила;

Въ смятенiе пришли душа ея и кровь;

И зритъ по воздуху летающу Любовь,

Котора пламенникъ пылающiй имѣя,

Пеняетъ и грозитъ Сумбекѣ за Алея,

195          Кипридинъ сынъ во грудь ей искру уронилъ,

И страсть къ Алею въ ней мгновенно вспламенилъ.

Сумбека чувствуетъ смущенiй нѣжныхъ свойство;

Не вожделѣнное и сладкое спокойство,

Но тѣнь одну утѣхъ, спокойства нѣкiй родъ,

200          Тронувшiй какъ зефиръ крыломъ поверхность водъ.

Сумбеку стыдъ смутилъ, разсудокъ подкрѣпляетъ,

Надежда веселитъ и горесть утоляетъ.

Межъ тѣмъ Россiйскiй Царь, осматривая градъ,

Услышавъ пѣнiе, простеръ по Волгѣ взглядъ;

205          Не постигаетъ онъ, чей глась несутъ зефиры,

Который слышится прiятнѣй нѣжной лиры,

Н Царскiе Послы, ходившiе въ Казань,

Принесшiе къ Царю вѣтвь масличну, не брань,

Отвѣтомъ ихъ вельможъ Россiянъ восхищаютъ,

210          И шествiе Царю Сумбекино вѣщаютъ.

Царь выгоднымъ себѣ признакомъ то почелъ,

Сумбекѣ радостенъ во срѣтенiе шелъ;

Подъ градомъ зритъ ладьи, у брега пѣсни внемлетъ,

И съ полнымъ торжествомъ Царицу онъ прiемлетъ.

215                    Подобну грудь имѣвъ колеблемымъ волнамъ,

Сумбека къ княжескимъ не падаетъ стопамъ;

Какихъ еще побѣдъ, вскричала, ищешь болѣ?

Казань ты побѣдилъ, коль я въ твоей неволѣ;

Смотри, о Государь! вѣнца на суету,

220          И щастье почитай за тщетную мечту!

Я узница твоя, но я была Царица:

Всему начало есть, средина, и граница;

Когда мнѣ славиться не льзя уже ни чѣмъ,

Нещастiе мое почти въ лицѣ моемъ;

225          Признаться я должна: какъ трономъ я владѣла,

О пагубѣ твоей и день и нощь радѣла;

Я съ воинствомъ тебя хотѣла изтребить;

Но можешь ли и ты враговъ твоихъ любить?

Враговъ, которые оружiе подъемлютъ,

230          И царство у тебя, и твой покой отъемлютъ?

Что сдѣлать хочешь ты, то дѣлала и я;

И естьли я винна, свята вина моя;

Но, ахъ! за то, что я отечество любила

Свободу, щастiе и скипетръ погубила.

235          О! для чего не твой побѣдоносный мечь,

Судьбы моей спѣшилъ златую нить пресѣчь?

Утратилабъ мое со трономъ я спокойство,

Но побѣдителемъ мнѣ было бы геройство;

Вдовицѣ плачущей вниманiе яви,

240          Съ нещастнымъ сиротой меня усынови;

Въ Казанѣ не имѣвъ ни дружества, ни трону,

Все я хочу забыть, и даже до закону;

На погруженную сумнѣнiя въ ночи,

Вели, о Царь! простерть крещенiя лучи.

245                    Царь въ сердцѣ ощутилъ, ея пронзенный стономъ,

Любовь ко ближнему, предписанну закономъ;

Обнявъ ее вѣщалъ: не врагъ нещастнымъ я;

Твой сынъ сынъ будетъ мой, ты будь сестра моя.

Любовь, которая на небѣ обитаетъ,

250          На шаръ земный въ сей часъ мгновенно низлетаетъ;

Сiе прiятное вселенной божество,

Которое живитъ и краситъ естество,

Златыми въ воздухѣ носимое крылами,

Двумя свой крѣпкiй лукъ направило стрѣлами;

255          И предназначенны для брачнаго вѣнца,

Пронзило ими вдругъ погасшiя сердца.

Какъ нѣжная весна ихъ страсть возобновилась;

Любовь изъ воздуха въ ихъ души преселилась;

Алей готовился невѣрность позабыть;

260          Сумбека искренно готовилась любить.

Какъ солнце съ высоты на шаръ земный взираетъ,

И въ небѣ царствуя всѣ вещи озаряетъ:

Такъ взоръ, Сумбекинъ взоръ, хотя къ Царю сiялъ,

Но онъ Алея жегъ, который близь стоялъ.

265          Сей мужъ противъ нее колико былъ ни злобенъ,

Сталъ воску мягкому въ сiи часы подобенъ;

Суровый сей Катонъ есть нѣжный Ипполитъ:

Прости меня! прости! вѣщалъ Сумбекинъ видъ.

Душа Алеева всю нѣжность ощутила,

270          Какъ томный взоръ къ нему Сумбека обратила.

Монархъ томящимся ихъ чувствамъ сострадалъ;

Любовь Алееву къ Сумбекѣ оправдалъ;

И рекъ: разстроилъ васъ законъ Махометанскiй,

Теперь да съединитъ на вѣки Христiянскiй;

275          Злопамятнымъ Царевъ не долженъ быти другъ;

Ты былъ любовникъ ей, и буди ей супругъ!

Мятежная Казань которыхъ разлучаетъ,

Хощу, да тѣ сердца Россiя увѣнчаетъ.

Алей на то сказалъ: примѣры, Царь! твои

280          Обезоружили суровости мои;

Но я униженъ былъ позорною любовью;

Мнѣ время оправдать сердечну слабость кровью;

Прости, что предпочту супружеству войну;

Я щастливъ не совсѣмъ; мой другъ еще въ плѣну!

285                    Когда та рѣчь въ кругу стоящихъ раздалася,

И Волга на его слова отозвалася:

Вступилъ на брегъ рѣки печальный человѣкъ,

Дрожащею рукой онъ цѣпь землею влекъ;

Лишенный зрѣнiя, воззвалъ сей мужъ Алея.

290          Алей возтрепеталъ, и въ немъ позналъ Гирея….

Се ты! вскричалъ Гирей, благодарю судьбѣ!

Лишился я очей, рыдая по тебѣ;

Но я уже теперь о свѣтѣ не жалею,

Коль отданъ мнѣ Алей, коль отданъ я Алею;

295          Та цѣпь, которую влечетъ моя рука,

Чѣмъ я окованъ былъ, мнѣ цѣпь сiя легка.

Алей возопiялъ, проливъ источникъ слезный:

Достоинъ ли такихъ я жертвъ, мой другъ любезный?

Я мало вѣрности взаимной докажу,

300          Коль мстящiй за тебя животъ мой положу;

Сумбека! зри теперь, и зрите Христiяне,

Какiе могутъ быть друзья Махометане.

Тогда вѣщалъ Гирей: Хвалы сiи оставь;

Я чуждъ въ народѣ семъ, Царю меня представь;

305          Одѣянъ въ рубище, предстать ему не смѣю,

Но дѣло важное открыть ему имѣю;

Гдѣ онъ стоитъ? скажи; я ночь едину зрю.

Взявъ руку у него, Алей привелъ къ Царю,

И возопилъ къ нему: Се! видишь Царь Гирея,

310          Другова зришь меня, другова зришь Алея;

Отъ рубищъ ты моихъ очей не отвратилъ,

И преступившаго ты нѣкогда простилъ;

Къ сему покрытому всегдашнимъ мракомъ ночи,

Простри кротчайшiй слухъ и милосерды очи.

315          Рукою ощутилъ Царя вблизи Гирей,

Повергся, и вѣщалъ: О сильныхъ Царь Царей!

Дозволь мнѣ тайное простерти нынѣ слово;

Я сердце къ вѣрности принесъ тебѣ готово;

Алея любишь ты, довольно и сего

320          Для изъявленiя усердья моего,

Мятежную Орду на вѣки забываю;

Что совѣсть мнѣ велитъ, Россiи открываю:

Отечество мое Москва, а не Казань;

Казань вѣщаетъ миръ, а я вѣщаю брань;

325          Ордынской лести я не вѣдаю примѣра:

Склонясь на миръ; они склонили Едигера,

Склонили, да на ихъ престолѣ бъ онъ возсѣлъ;

Сей Князь на берегахъ Каспiйскихъ тронъ имѣлъ,

И скоро въ стѣны онъ Казанскiя приспѣетъ,

330          Шесть храбрыхъ рыцарей въ дружинѣ Царь имѣетъ,

Которы подкрѣплять клялись Казань и тронъ,

И каждый есть изъ нихъ воскресшiй Асталонъ;

Межъ ими есть одна безстрашная дѣвица,

Смѣла какъ лютый вепрь, свирѣпа яко львица.

335          Война тебѣ грозитъ, когда оступишь градъ;

Война полѣдуетъ, когда пойдешь назадъ;

Въ темницѣ свѣдалъ я о замыслахъ Казанскихъ;

Орда невольниковъ тиранитъ Христiянскихъ;

Угрозами теперь желаетъ ихъ склонить,

340          Иль муки претерпѣть, иль вѣру премѣнить!

Но я безбожную ихъ вѣру отметаю,

Ордынцовъ я кляну, Россiянъ почитаю;

Хощу я истинну питать въ душѣ моей,

Какую знаешь ты, и знаетъ Царь Алей.

345                    Простерши руку, Царь отвѣтствовалъ Гирею:

Тотъ будетъ другъ и мнѣ, кто вѣрный другъ Алею;

Твой разумъ слѣпота безсильна ослѣпить;

Тебя не просвѣщать, осталось подкрѣпить;

Ты братъ Россiянамъ! но что Орда мутится,

350          На ихъ главу ихъ мечь и злоба обратится;

Я дѣтскою игрой считаю ихъ совѣтъ;

Россiйскому мечу дадутъ они отвѣтъ.

Тогда онъ повелѣлъ въ Россiйскую столицу

Отправить плѣнную съ рабынями Царицу…

355          Насталъ разлуки часъ! въ ней духъ возтрепеталъ,

Уже онъ пламенну къ Алею страсть питалъ;

Объемлетъ Царь ее, стенящъ объемлетъ друга;

И рекъ: Священна есть для васъ моя услуга!

Рыдающи они другъ съ другомъ обнялись,

360          Какъ лозы винныя руками соплелись;

Другъ друга долго бы изъ рукъ не отпустили,

Но шествiе ея Сумбекѣ возвѣстили;

Алей въ слезахъ стоялъ, Гирей обнявъ его,

Не могъ прощаяся промолвить ничего;

365          Сумбека обомлѣвъ, поверглась въ колесницу,

И зрѣнiемъ Алей сопровождалъ Царицу.

Тогда простерла нощь свою вечерню тѣнь;

Назначилъ Царь походъ въ послѣдующiй день.

Лишь только путь часы Аврорѣ учредили,

370          Гремящiя трубы героевъ возбудили;

И купно съ солнцемъ вставъ Россiйскiе полки

Дерзали за Царемъ на оный брегъ рѣки.

Какъ туча двигнувшись военная громада,

На многи поприща лежала окрестъ града;

375          Свiяжскъ, который тѣнь далеко простиралъ,

Какъ дубъ на листвiя, на воинство взиралъ.

Се брани предлежатъ! О вы, Казански волны,

Которы звуками Россiйской славы полны!

Представьте мнѣ, полки, вѣщайте грозну брань;

380          Явите во струяхъ разрушенну Казань;

Мнѣ стѣны въ пламени, трепещущiя горы,

Сраженiя, мечи представьте передъ взоры,

Да громче воспѣвать военну пѣснь могу,

Сѣдящiй съ лирою на Волжскомъ берегу.

385                    Умыслилъ Iоаннъ, боярской ввѣривъ власти,

Все войско раздѣлить на полчища и части,

Дабы извѣдать ихъ къ отечеству любовь,

И порознь разсмотрѣть геройску въ каждомъ кровь.

Ты, Слава, подвиги Россiйскiе любила,

390          Казанской брани ты донынѣ не забыла.

Повѣдай мнѣ теперь Героевъ имяна,

Вѣнчанныя тобой во древни времяна [13].

Большiй прiемлетъ полкъ, какъ левъ неустрашимый,

Микулинскiй, въ войнѣ вторымъ Иракломъ чтимый.

395          Мстиславскiй съ Пенинскимъ сотрудники его,

Они перуны суть и щитъ полка сего.

Щенятевъ правую при войскѣ принялъ руку;

Сей мужъ отмѣнно зналъ военную науку.

Князь Курбскiй раздѣлялъ начальство вмѣстѣ съ нимъ;

400          Сей рыцарь славенъ былъ, кипячъ, неустрашимъ;

Имѣлъ цвѣтущихъ лѣтъ съ собою брата купно,

Который слѣдовалъ герою неотступно;

Ихъ смѣлость, дружба ихъ, пылающая кровь,

Жарчае дѣлали въ нихъ братскую любовь.

405                    Причисленъ Пронскiй Князь къ полку передовому;

Онъ тучѣ сходенъ былъ, его доспѣхи грому.

Хилковъ опредѣленъ помощникомъ ему;

Никто не равенъ есть съ нимъ въ войскѣ по уму.

Неужасаемый боязнью никакою,

410          Романовъ лѣвою начальствовалъ рукою,

И храбрость на лицѣ сiяла у него;

Плѣщеевъ, твердый мужъ, сотрудникъ былъ его.

Главой былъ Палецкiй полка сторожеваго;

Во браняхъ вихря видъ имѣетъ онъ крутаго;

415          Преходитъ сквозь ряды, что встрѣтится, валитъ.

Герой Серебряной начальство съ нимъ дѣлитъ;

Два рыцаря сiи и Шереметевъ съ ними,

Казались воинства Ираклами троими.

Шемякинъ строевымъ повелѣвалъ челомъ.

420          Князь Троекуровъ несъ и молнiи и громъ.

Отмѣнной храбростью сiяющи во станѣ,

Сложились Муромски въ особый полкъ Дворяне;

Являлися они какъ страшны львы въ бою,

И славу сдѣлали безсмертною свою.

425                    Царь войска знатну часть на сотни раздѣляетъ,

И бодрыхъ юношей межъ нихъ распредѣляетъ;

Твердыней каменной казалась кажда часть,

Въ которой сердцемъ былъ имущъ надъ нею власть.

За сими двигались военные снаряды,

430          Сiи надежныя воителей ограды;

Начальство Розмыслу надъ ними Царь вручилъ [14],

На сихъ сподвижникахъ надеждой опочилъ.

Какъ сильный Богъ, на всю вселеную смотрящiй,

И цѣпь, связующу весь мiръ, въ рукѣ держащiй:

435          Такъ властью въ войскѣ Царь присутствуетъ своей;

Сопутствуютъ ему Адашевъ и Алей.

Царь воинство свое устроевающъ къ бою,

Какъ вихрь листы подвигъ полки передъ собою;

Казалось, каждый валъ, поднявъ главу свою,

440          По шумной Волгѣ несъ съ перунами ладью.

Какъ множествомъ цвѣтовъ среди весенней нѣги,

Покрылись воинствомъ противположны бреги;

Уготовляемы орудiя къ войнѣ,

Блестятъ на луговой у Волги сторонѣ.

445          Тогда великому подобясь войско змiю,

Къ Казани двигнулось, прошедъ чрезъ всю Россiю.

Тимпановъ громкихъ звукъ, оружiй многихъ шумъ,

Ко брани въ ратникахъ воспламеняли умъ.

Уже прекрасное вселенныя свѣтило

450          Два раза небеса и землю озлатило,

И дважды во звѣздахъ являлася луна;

Еще Казань была идущимъ не видна;

Не дальное градовъ сосѣдственныхъ стоянье,

Далелкимъ сдѣлало всемѣстно препинанье;

455          Казанцы, дивныя имѣющи мечты,

Разрушили кругомъ преправы и мосты;

Потоки мутные, озера, топки блата,

Для войска времяни была излишня трата,

Чрезъ всѣ препятства Царь стремительно парилъ,

460          Идушимъ воинамъ съ весельемъ говорилъ:

О други! бодрствуйте; не долго намъ трудиться;

Вы видите теперь, что насъ Казань страшится;

Когдабъ не ужасалъ ихъ славы нашей гласъ,

Они бы встрѣтили на сихъ равнинахъ насъ.

465          Коль бодрость у врага боязнь превозмогаетъ,

Онъ къ подлой хитрости воюя прибѣгаетъ;

Дерзайте, воины! намъ стыдно унывать,

Познавъ, съ какимъ врагомъ мы будемъ воевать….

Не страшны Орды намъ! Россiяне вскричали,

470          Возстали, двигнулись, и путь свой окончали.

Едва сокрылася съ луною нощи тѣнь,

Казань представилась ихъ взорамъ въ третiй день,

Сей градъ, приволжскiй градъ, великъ, прекрасенъ, славенъ,

Обширностiю стѣнъ едва Москвѣ не равенъ;

475          Казанка быстрая, отъ утреннихъ холмовъ

Ушедъ изъ гордыхъ стѣнъ, течетъ среди луговъ;

Отъ запада Булакъ выходитъ непроходный,

И тиной заглушенъ, влечетъ източникъ водный.

Натура двѣ рѣки старалась вкупѣ свесть,

480          Бойница первая твердынь гдѣ градскихъ есть;

Тѣсня ногой Кабанъ, другою Арско поле,

Подъемлется гора высокая оттолѣ:

Не можетъ досязать ея вершины взглядъ,

На пышной сей горѣ стоитъ въ полкруга градъ;

485          Божницы пышныя, и Царскiе чертоги,

Имѣютъ на своихъ вершинахъ лунны роги,

Которые своимъ символомъ чтитъ Казань;

Но имъ она сулитъ не миръ, кроваву брань.

Казанцы робкiе въ стѣнахъ высокихъ скрыты,

490          Отъ нихъ, не отъ луны надежной ждутъ защиты,

На рвы глубокiе, на стѣны Царь воззрѣвъ,

Почувствовалъ въ душѣ крушенiе и гнѣвъ;

Вообразилъ себѣ обиды, страхи, брани,

Которы пренесла Россiя отъ Казани;

495          Воспламенилась въ немъ ко сродникамъ любовь,

Которыхъ на стѣнахъ еще дымится кровь;

Воображаетъ онъ невольниковъ стенящихъ,

О помощи его въ отчаяньѣ молящiхъ;

Внимаетъ гласъ вдовицъ, онъ видитъ токи слезъ;

500          Простерты длани зритъ ко высотѣ небесъ,

И слышитъ вопль сиротъ на небо вопiющихъ,

Спасенья отъ него въ неволѣ тяжкой ждущихъ,

Но вдругъ представился необычайный свѣтъ:

Явился въ облакахъ Царю усопшiй дѣдъ;

505          Онъ перстомъ указавъ на гордыя бойницы,

На возвышенныя чертоги и божницы,

Вѣщалъ: О храбрый внукъ! смиряй, смиряй Казань;

Не жалость ко стѣнамъ тебя звала, но брань!

Какъ будто бы отъ сна Владѣтель пробудился;

510          Мгновенно бодрый духъ въ немъ къ брани воспалился;

Глаза къ видѣнiю и длани устремилъ,

Сокровища Творцу сеодечны отворилъ:

О Боже! помоги! возопiялъ предъ войскомъ….

И зрѣлися лучи въ его лицѣ геройскомъ.

515          Тогда на всю Казань, какъ верьви наложить,

Полкамъ своимъ велѣлъ сей городъ окружить;

И смертоносною стрѣльбою ненасытны,

Оружiя велѣлъ устроить стѣнобитны.

Казалось, мѣдяны разверзивъ, смерть уста,

520          По холмамъ и лугамъ заемлетъ всѣ мѣста;

И стрѣлы и мечи во втулахъ зашумѣли,

Которы храбрые воители имѣли.

Дабы начальникамъ осаду возвѣстить,

Велѣлъ Монархъ Хоругвь святую разпустить.

525          Князь Пронскiй, жаждущiй сего священна знака,

Съ отборнымъ воинствомъ преходитъ токъ Булака;

Стоящiй близь его въ лугахъ съ полкомъ своимъ,

И Троекуровъ Князь подвигся купно съ нимъ.

Какъ туча воинство ко граду воздымалось,

530          И молнiями въ немъ оружiе казалось,

Преходятъ; зрится имъ Казань какъ улiй пчелъ

Который межъ цвѣтовъ стоящiй запустѣлъ;

Молчаща тишина во градѣ пребывала,

Но бурю грозную подъ крыльями скрывала.

535          Такъ часто Окiянъ предъ тѣмъ впадаетъ въ сонъ,

Когда готовится къ великой бурѣ онъ;

И многи ратники войной неизкушенны,

Казанской тишиной казались возхищенны.

Но два начальника молчащу злость сiю

540          Почли за скрытую въ густой травѣ змiю.

Съ орлиной быстротой прешедъ холмы и рвины,

Едва крутой горы достигли половины,

Отверзивъ пламенны уста, какъ страшный адъ,

И вдругъ затрепетавъ, изрыгнулъ войска градъ:

545          Казанцы бросились полкамъ Россiйскимъ въ стрѣчу,

И съ воплемъ начали они кроваву сѣчу,

Какъ волки, нашихъ силъ въ средину ворвались,

Кровавые ручьи мгновенно полились,

Россiйски ратники на части раздѣленны,

550          Быть скоро не могли въ полки совокупленны;

Съ одной страны, какъ градъ, летѣла туча стрѣлъ;

Съ другой ревѣла смерть, пищальный огнь горѣлъ.

Послѣдующи два героя Едигеру,

Покинувъ смутный градъ, какъ страшны львы пещеру,

555          Оставивъ двѣ четы героевъ во стѣнахъ,

Смѣшали воинство, какъ вихрь смущаетъ прахъ;

Ихъ стрѣлы не язвятъ, и копья устремленны,

Ломаясь о щиты, падутъ какъ трости тлѣнны.

Озмаръ единъ изъ нихъ, производящiй родъ

560          Отъ храбрыхъ рыцарей у Крымскихъ черныхъ водъ,

На Россовъ страхъ въ бою, какъ грозный левъ, наводитъ,

Трепещутъ всѣ, куда сей витязь ни приходитъ;

Главу единому, какъ шаръ онъ разрубилъ;

Другова въ чрево онъ мечемъ насквозь пронзилъ;

565          Всѣхъ коситъ какъ траву, кто щитъ свой ни уставитъ;

Строптивый конь его тѣла кровавы давитъ;

Уже съ Русинскаго съ размаху ссѣкъ главу,

Она роптающа упала на траву.

Угримова повергъ немилосердый воинъ;

570          Сей витязь многiе жить вѣки былъ достоинъ,

Единый сынъ сей мужъ остался у отца,

И въ юности не ждалъ толь скораго конца.

Отъемлетъ лютый Скиѳъ супруга у супруги;

Возплачутъ отъ него и матери и други.

575          Тогда злодѣй полки какъ волны раздѣлилъ,

На Троекурова всю ярость устремилъ.

Воитель, въ подвигахъ неукротимый, злобный,

Закинувъ на хребетъ свой щитъ лунѣ подобный,

Въ уста вложивъ кинжалъ, и въ руки взявъ мечи,

580          Которы у него сверкали какъ лучи,

Бѣжитъ, но встрѣтилъ Князь мечемъ сего злодѣя;

Текуща кровь съ броней на землю каплетъ рдѣя;

Наводитъ ужасъ онъ какъ близкая гроза;

Сверкаютъ подъ челомъ у варвара глаза;

585          Героя поразить мечами покушался,

Подвигся, отступилъ, во всѣ страны метался;

Хотѣлъ со двухъ сторонъ мечи свои вонзить,

Но Князь успѣлъ его сквозь сердце поразить;

Злодѣй заскрежетавъ сомкнулъ кровавы очи,

590          И гордый духъ его ушелъ во мраки ночи.

Повержена врага увидѣвъ своего,

Герой Россiискiй снять спѣшитъ броню съ него;

Удары злобныхъ Ордъ щитомъ своимъ отводитъ;

Ихъ нудитъ отступить, съ коня на землю сходитъ;

595          Поникъ, но храбрость ту другой злодѣй пресѣкъ,

Съ копьемъ въ одной рукѣ, въ другой съ чеканомъ текъ;

Шумитъ какъ древнiй дубъ, великъ тяжелымъ станомъ,

И Троекурова ударилъ въ тылъ чеканомъ:

Свалился шлемъ съ него какъ камень на траву;

600          Злодѣй, алкающiй разсѣчь его главу,

Направилъ копiе рукою въ саму выю,

И скоро бы лишилъ поборника Россiю;

Уже броню его и кольцы сокрушилъ,

Но Пронскiй на конѣ къ сей битвѣ поспѣшилъ;

605          Узнавый, что его сподвижникъ погибаетъ,

Какъ молнiя ряды смѣшенны прелетаетъ;

Разитъ, и руку прочь успѣлъ онъ отдѣлить,

Которой врагъ хотѣлъ геройску кровь пролить;

Свирѣпый витязь палъ. Ордынцы встрепетали;

610          Возкрикнули, щиты и шлемы разметали;

Смѣшались, дрогнули, и обратились въ бѣгъ.

Съ полками Пронскiй Князь на ихъ хребты налегъ.

Какъ волны предъ собой Борей въ пучинѣ гонитъ,

Или къ лицу земли древа на сушѣ клонитъ:

615          Такъ гонятъ Россы ихъ въ толпу соединясь,

Рубите! бодрствуйте! имъ вопитъ Пронскiй Князь.

Весь воздухъ огустѣлъ шумящими стрѣлами,

И долъ наполнился кровавыми тѣлами;

Звукъ слышится мечный и ржанiе коней;

620          Летаетъ грозна смерть съ косою межъ огней;

Катятся тамъ главы, лiются крови рѣки,

И человѣчество забыли человѣки!

Что былобъ варварствомъ въ другiя времена,

То въ полѣ сдѣлала достоинствомъ война.

625          Отрубленна рука, кровавый мечь держаща,

Ни страшная глава въ крови своей лежаща,

Ни умирающихъ прискорбный сердцу стонъ,

Не могутъ изъ сердецъ изгнать свирѣпства вонъ.

За что бы не хотѣлъ герой принять короны,

630          То дѣлаетъ теперь для царства обороны;

Недосязающiй бѣгущаго мечемъ,

Старается его достигнуть копiемъ;

Бросаетъ вдаль копье, и кровь течетъ багрова;

Лишь только умерщвлять, на мысли нѣтъ инова!

635          Окровавилися лазоревы поля;

И стонетъ, кажется, подъ грудой тѣлъ земля.

Казанцы робкiе свой путь ко граду правятъ,

Тѣснятся во вратахъ, сѣкутъ, другъ друга давятъ;

Безвремянно врата сомкнувши робкiй градъ,

640          Какъ вихремъ отразилъ вбѣгающихъ назадъ.

Казанцы гордый духъ на робость премѣнили,

Спираяся у вратъ, колѣна преклонили.

Князь Пронскiй мщенiемъ уже не ослѣпленъ,

Ихъ прозьбой тронутъ былъ, и принялъ ихъ во плѣнъ.

645          Тогда луна свои чертоги отворила,

И ризой темною полки и градъ покрыла.

Но кровiю своей и потомъ омовенъ,

Князь Трекуровъ былъ во Царскiй станъ внесенъ.

Какое зрѣлище! съ увядшимъ сходенъ цвѣтомъ,

650          Который преклонилъ листы на стеблѣ лѣтомъ,

На персяхъ онъ главу висящую имѣлъ.

Взглянувый на Царя, вздохнулъ и онѣмѣлъ.

Рыдая Iоаннъ бездушнаго объемлетъ,

Но Царь, обнявъ его, еще дыханье внемлетъ:

655          Герой сей живъ!… онъ живъ!… въ восторгѣ вопiетъ;

Самъ стелетъ одръ ему и воду подаетъ.

Колъ такъ Владѣтели о подданныхъ пекутся,

Они безгрѣшно ихъ отцами нарекутся.

Ахъ! для чего не всѣ, носящiе вѣнцы,

660          Бываютъ подданнымъ толь нѣжные отцы?

Но Царь при горестяхъ веселье ощущаетъ,

Изходитъ изъ шатра, и воинству вѣщаетъ:

Вашъ подвигъ намъ врата ко славѣ отворилъ,

И наши будущи побѣды предварилъ;

665          Мужайтеся, друзья! мы зримъ примѣры ясны,

Что брани наглыхъ Ордъ дляРоссовъ безопасны.

Увидя Пронскаго, о Князь! вѣщалъ ему,

Коль мы послѣдуемъ примѣру твоему,

Наутрiе Орда и градъ ихъ сокрушится….

670                    Сiе пророечство внедолгѣ совершится!

Ордамъ поборникъ адъ, поборникъ Россамъ Богъ;

Начальникъ храбрый Царь: кто быть имъ страшенъ могъ!

О Муза! будь бодра, на крилѣхъ вознесися,

Блюди полночный часъ и сномъ не тяготися.

675                    Что медлитъ мрачна нощь, что волны спятъ въ рѣкѣ?

Лишь вѣютъ тихiе зефиры въ тростникѣ,

Что солнца изъ морей денница не выводитъ?

Натура спитъ, а Царь уже по стану ходитъ.

Доколѣ брани духъ въ сердцахъ у васъ горитъ,

680          Крѣпитесь, воины! Владѣтель говоритъ:

Казань меня и васъ польстила миромъ ложнымъ;

Мы праведной войной отмстимъ врагамъ безбожнымъ.

Во взорахъ молнiи, нося перунъ въ рукахъ,

Онъ храбрость пламенну зажегъ во всѣхъ сердцахъ.

685                    Но чьи простерлися отъ града черны тѣни,

Текущiя къ полкамъ какъ быстрыя елени?

Какъ въ стадѣ агничемъ, смятенномъ страшнымъ львомъ,

Ужасный слышанъ вопль въ полкѣ сторожевомъ:

Россiйски ратники порядокъ разрываютъ,

690          И тинистый Булакъ поспѣшно преплываютъ;

Открыла ужасъ ихъ блистающа луна,

Которая была въ окружности полна.

Тамъ шлемы со холма кровавые катятся;

Тамъ копья, тамъ щиты разбросанные зрятся;

695          Какъ овцы, воины разсыпавшись бѣгутъ;

Четыре рыцаря сей полкъ къ шатрамъ женутъ:

То были рыцари изшедши изъ Казани,

Отмщать Россiянамъ успѣхъ вечерней брани:

Изъ Индiи Мирседъ, Черкешенинъ Бразинъ,

700          Рамида Персянка, и Гидромиръ Срацинъ:

Горящiе огнемъ неистовой любови,

Алкаютъ жаждою ко Христiянской крови;

Изторгнувъ въ ярости блестящiе мечи,

Какъ вѣтры бурные повѣяли въ ночи,

705          И войска нашего ударили въ ограду;

Какъ стадо лебедей скрывается отъ граду,

Такъ стражи по холмамъ отъ ихъ мечей текли….

Злодѣи скоро бы вломиться въ станъ могли,

Когда бъ не прекратилъ сiю кроваву сѣчу,

Князь Курбскiй съ Палецкимъ, врагамъ изшедши встрѣчу.

710                    Но вдругъ нахмурила златое нощь чело;

Блистающа луна, какъ тусклое стекло,

Во мрачны облака свое лице склонила,

И звѣзды въ блѣдныя свѣтила премѣнила;

Сгустилась вскорѣ тма, предшественница дня.

715          Лишенны витязи небеснаго огня,

Другъ къ другу движутся, дуугъ къ другу ускоряютъ;

Но воздухъ лишь во мглѣ мечами ударяютъ,

И слышится вдали отъ ихъ ударовъ трескъ;

Встрѣчаяся мечи, кидаютъ слабый блескъ;

720          О камни копья бьютъ, когда другъ въ друга мѣтятъ;

Имъ пламенны сердца въ бою при мракѣ свѣтятъ.

Тогда кристальну дверь небесну отворя,

Раждаться начала багряная заря,

И удивилася, взглянувъ на мѣсто боя,

725          Что бьются съ четырьмя Россiйскихъ два героя;

Дивилася Казань, взглянувъ съ крутыхъ вершинъ,

Что Палецкiй съ тремя сражается единъ;

Какъ левъ среди волковъ, ихъ скрежетъ презираетъ,

Такъ Палецкiй на трехъ Ордынцевъ не взираетъ;

730          Кидается на нихъ, кидается съ мечемъ,

Который тройственнымъ является лучемъ,

Толь быстро обращалъ Герой свой мечь рукою!

Онъ съ кровьюбъ източилъ Ордынску злость рѣкою;

Но Гидромиръ, взмахнувъ велику булаву,

735          Вдругъ съ тыла поразилъ героя во главу;

Потупилъ онъ чело, сомкнулъ померклы очи

И руки опустивъ, низшелъ бы въ бездну ночи,

Когдабъ не прерванъ былъ незапно смертный бой.

Со Курбскимъ на холмѣ бiющiйся герой,

740          Въ изгибахъ ратничьихъ подобенъ змiю зрится;

Чѣмъ больше есть упорствъ, тѣмъ больше онъ ярится.

Къ главѣ коня склонивъ тогда чело свое,

Пустилъ онъ въ Курбскаго шумяще копiе;

Но язву легкую принявъ въ ребро едину,

745          Князь Курбскiй, быстроту имѣющiй орлину,

Толь крѣпко мечь во шлемъ противника вонзилъ,

Что въ части всѣ его закрѣпы раздробилъ.

Воителя ручьи кровавы обагрили;

Волнистые власы плеча его покрыли;

750          По бѣлому челу кровь алая текла,

Какъ будто по сребру… Рамида то была!

И рану на челѣ рукою захватила,

Вздохнула, и коня ко граду обратила.

Увидя витязи ея текущу кровь,

755          Чего не дѣлаетъ позорная любовь;

Что ратуютъ они, что въ полѣ, что сразились,

Забыли рыцари, и къ граду обратились;

Имъ стрѣлы въ слѣдъ летятъ, они летятъ отъ нихъ;

Во пламенной любви снѣдала ревность ихъ;

760          Рамиду уступить другъ другу не хотѣли;

Отъ славы ко любви какъ враны полетѣли.

Но въ чувство Палецкiй межъ тѣмъ уже пришелъ;

Онъ взоры томные на рыцарей возвелъ;

Бѣгутъ они! вскричалъ… и скорбь пренебрегаетъ;

765          Коня пускаетъ въ слѣдъ, за ними въ градъ влетаетъ;

Онъ гонитъ, бьетъ, разитъ, отмщеньемъ ослѣпленъ;

Сомкнулись вдругъ врата, и Князь поиманъ въ плѣнъ.

ПѢСНЬ ПЕРВАЯНАДЕСЯТЬ

Багровые лучи покрыли небеса;

Упала на траву кровавая роса;

Червленные земля туманы изпустила,

Обѣимъ воинствамъ бой смертный возвѣстила;

5          Тамъ топотъ отъ коней, тяжелый млатъ стучитъ;

Желѣзо движется, и мѣдь въ шатрахъ звучитъ.

Казанскiй Царь, внутри Казани затворенный,

Свирѣпствуетъ какъ вепрь въ пещерѣ разъяренный;

Гремящи внемлющiй оружiя вокругъ,

10          Реветъ, и кинуться въ злодѣевъ хощетъ вдругъ.

Свирѣпый Едигеръ, осады не робѣя,

И Князя плѣннаго подъ стражею имѣя,

Четырехъ витязей скрывая во стѣнахъ,

Надежду основалъ на твердыхъ сихъ столпахъ;

15          Пищалей молнiи и громы презираетъ,

Какъ будто на тростникъ, на стрѣлы онъ взираетъ,

И яко лютый тигръ спокойно пищи ждетъ,

Когда пастухъ къ нему со стадомъ подойдетъ.

Имѣющъ мрачну мысль, и душу къ миру мертву,

20          Россiянъ подъ стѣной себѣ назначилъ въ жертву;

Тогда велѣлъ Ордамъ, таящимся въ лѣсахъ,

Когда покажутся знамена на стѣнахъ,

Оставить ратную въ глухихъ мѣстахъ засаду,

И грянуть Россамъ въ тылъ, когда приступятъ къ граду.

25          Свирѣпствомъ упоенъ, успѣхами манимъ,

Онъ чаетъ славу зрѣть лешающу предъ нимъ.

Надежда мрачными его мечтами водитъ;

Отъ звѣрства Едигеръ ко хитрости преходитъ.

Нещастный Палецкiй въ неволю увлеченъ,

30          Израненъ скованъ былъ, въ темницу заключенъ.

Благочестивый Царь посла въ Казань отправилъ;

Сто знатныхъ плѣнниковъ за выкупъ Князя ставилъ:

Но яростью кипящъ и зла не зная мѣръ,

Посла изгналъ изъ стѣнъ съ презрѣньемъ Едигеръ.

35                    Едва златую дверь Аврора отворила,

Дремучiе лѣса и горы озарила,

Имѣющъ бодрый духъ и мужество въ очахъ,

Влечется Палецкiй на торжище въ цѣпяхъ;

Народомъ окруженъ, зритъ мѣсто возвышенно,

40          Червлеными кругомъ коврами облеченно.

Ужасно зрѣлище для сердца и очей:

Тамъ видно множество блистающихъ мечей,

Тиранства вымыслы, орудiя боязни,

Огни, сѣкиры тамъ, различны смертны казни.

45          Князь очи отвратилъ въ противную страну,

Тамъ видитъ бисеромъ украшенну жену;

Подобное водѣ сквозь тонко покрывало,

Неизреченныя красы лице сiяло.

Среди позорища представился тиранъ;

50          Сѣдитъ держащъ въ рукахъ разгнутый Алкоранъ,

И Князю говоритъ: Зри казни! зри на дѣву,

Имѣющу красы небесны, кровь Цареву;

Едино избери, когда желаешь жить:

Казани обяжись, какъ вѣрный другъ, служить;

55          Понявъ жену сiю для вящшаго обѣта,

Склони твое чело предъ книгой Махомета;

Невольникъ! пользуйся щедротою моей,

На Русскаго Царя надежды не имѣй:

Приди, и преклонись!… Отъ гнѣва Князь трепещетъ;

60          Онъ взоры пламенны на Едигера мещетъ,

И тако отвѣчалъ: Иду на смертну казнь!

Оставь мнѣ мой законъ, себѣ оставь боязнь!

Ты смѣлымъ кажешься сѣдящiй на престолѣ;

Не такъ бы гордъ ты былъ предъ войскомъ въ ратномъ полѣ;

65          Не угрожай ты мнѣ мученьями, тиранъ!

Господь на небесахъ, у града Iоаннъ!…

Жестокiй Едигеръ, словами уязвленный,

Весь адъ почувствовалъ отвѣтомъ вспламененный;

Бiющiй въ грудь себя, онъ ризу разтерзалъ,

70          И Князя плѣннаго тиранить приказалъ.

Но гордый Гидромиръ, на мѣстѣ казни сущiй,

Достойныхъ рыцарей престола выше чтущiй,

Изъ рукъ воителя у воиновъ извлекъ,

И къ трону обратясь, Царю со гнѣвомъ рекъ:

75          О Царь! ты рыцарскихъ священныхъ правъ не зная,

Караешь узника, казнить героя чая;

Онъ въ полѣ предложилъ сраженiе тебѣ;

Стыдись робѣть, меня имѣя при себѣ.

Съ молчанiемъ народъ и Царь Срацину внемлетъ;

80          Спокойно Гидромиръ со Князя узы съемлетъ;

За стѣны подъ щитомъ препроводилъ его,

Сразиться въ битвѣ съ нимъ, взявъ клятву отъ него.

Межъ тѣмъ Россiйскiй Царь, занявъ луга и горы,

Съ вершины, какъ орелъ, бросалъ ко граду взоры;

85          За станомъ повелѣлъ сооружить раскатъ,

И въ немъ перуны скрывъ, въ нощи привезть подъ градъ.

Какъ нѣкiй Исполинъ раскатъ стопы подвигнулъ,

Потрясся, заскрипѣлъ, и градскихъ стѣнъ до тигнулъ;

Разверзлись пламенны громады сей уста,

90          Сверкнула молнiя на градскiя врата;

Казань кичливую перуны окружаютъ,

По стогнамъ жителей ходящихъ поражаютъ.

Пресѣчь пути врагамъ, весь градъ разрушить вдругъ,

Царь турами велѣлъ обнесть твердыни вкругъ,

95          И будто малый холмъ объемлющiй руками,

Столицу окружилъ Россiйскими полками.

Рѣшась отважную осаду довершить,

Велѣлъ онъ Розмыслу подкопомъ поспѣшить.

Казанцы, кои взоръ недремлющiй имѣли,

100          Оружiя схвативъ, какъ пчелы возшумѣли;

Тогда явился знакъ колеблемыхъ знаменъ,

Зовущiй изъ засадъ Ордынску рать со стѣнъ.

И се! изъ градскихъ вратъ текутъ рѣкѣ подобны,

Текутъ противъ Царя, текутъ Ордынцы злобны,

105          Вскричали, сдвигнулись, и сѣча началась;

Ударилъ громъ, и кровь ручьями полилась.

Стенанья раненыхъ небесный сводъ пронзаютъ,

Казанцы въ грудь полковъ Россiйскихъ досязаютъ,

И силѣ храбрый духъ Россiйскiй уступилъ,

110          Засада наскочивъ, на нихъ пустилась въ тылъ.

Войну побѣдою Казанцы бы рѣшили,

Дворяне Муромски когдабъ не поспѣшили.

Сiи воители, какъ твердая стѣна,

Котора изъ щитовъ единыхъ сложена,

115          Летятъ, стѣсняютъ, жмутъ, Ордынцовъ раздѣляютъ,

Жаръ множатъ во своихъ, въ Казанцахъ утоляютъ;

Какъ прахъ развѣяли они враговъ своихъ,

Прогнали; брани огнь отъ сей страны утихъ.

Но три воителя, сомкнувшися щитами,

120          Изъ градскихъ вышли стѣнъ особыми вратами;

Какъ облако, отъ ихъ коней сгустился прахъ;

На крылiяхъ летятъ предъ ними смерть и страхъ;

Ихъ взоры молнiи, доспѣхи громъ метали,

Ступай къ намъ Курбскiй Князь! они возопiяли,

125          Шемякинъ! Палецкiй! и кто изъ храбрыхъ есть?

Придите возпрiять единоборства честь!…

И тако Гидромиръ: Осмѣльтесь биться съ нами!

Иль нравно только вамъ сражаться со женами….

Онъ кожей тигровой какъ ризою покрытъ,

130          Въ очахъ его и злость и тусклый огнь горитъ;

Свирѣпость на лицѣ, въ устахъ слова безбожны,

Неблаговѣрному хулителю возможны;

Подобенъ видится ожесточенну льву,

Рукою онъ вращалъ желѣзну булаву;

135          И громко возопилъ: Вы зрите не Рамиду!

Россiянамъ хощу отмстить ея обиду,

Ступайте казнь принять!… Возпѣнясь какъ котелъ,

Мстиславскiй дать отвѣтъ Срацыну восхотѣлъ.

Сей мужъ въ сраженiяхъ ни дерзокъ былъ ни злобенъ,

140          Но твердому кремню казался онъ подобенъ,

Который искръ ручьи въ то время издаетъ,

Когда желѣзомъ кто его поверхность бьетъ.

Стоящъ недвижимо въ рядахъ, какъ нѣкiй камень,

Мстиславскiй ощутилъ горящiй въ сердцѣ пламень,

145          Царь выступить велѣлъ противу трехъ троимъ;

Мстиславскiй двигнулся и Курбскiй вмѣстѣ съ нимъ;

На битву Палецкiй въ условiе стремится.

Сближаются земля дрожитъ, и небо тмится.

Подобенъ бурному приливу шумныхъ водъ,

150          Стекается уже и нашъ и ихъ народъ.

Но камень будто бы въ рѣку изъ рукъ падущiй,

Изъ точки дѣлаетъ далеко кругъ растущiй:

Противоборники мечи изторгнувъ вдругъ,

Такъ двигали народъ, изъ круга въ большiй кругъ.

155          Тогда свой мечь склонивъ Бразинъ, сiе вѣщаетъ:

Сей день побѣду намъ иль гибель обѣщаетъ;

Когда побѣды вы получите вѣнецъ,

Поставите войнѣ и пренiю конецъ;

Въ отечество свое клянемся возвратиться;

160          Однако льзя ли симъ, о Россы! вамъ и льститься?

Но естьли будетъ такъ, безъ насъ возмите градъ:

Вы сильны покорить тогда и самый адъ.

Когда же васъ троихъ во брани одолѣемъ,

О чемъ ни малаго сомнѣнья не имѣемъ;

165          Мы въ узахъ повлечемъ противоборцевъ въ плѣнъ,

И будетъ нами родъ Московскiй изтребленъ;

Рабы вы будьте намъ! клянемся нынѣ въ ономъ,

Мечами нашими, Рамидой, Царскимъ трономъ;

Когда сраженiе не ужасаетъ васъ,

170          Завѣтъ исполнить сей клянитесь вы сей часъ!

Отъ сей кичливости исполненные гнѣва,

Герои ждутъ на брань велѣнiя Царева,

Да словомъ подтвердитъ ихъ клятвы онъ печать.

На все рѣшился Царь, и бой велѣлъ начать.

175          Все войско раздалось для важнаго предлога;

Герои шлемы снявъ, зовутъ на помощь Бога.

Жестокiй Гидромиръ безумства не скрывалъ,

Не Бога въ помощь онъ, Рамиду призывалъ;

И рекъ Россiянамъ: Сраженiя не длите!

180          Не о побѣдѣ вы, о жизни днесь молите;

Готовтесь смерть принять! Съ симъ словомъ, какъ орелъ,

На Палецкаго мечь изторгнувъ полетѣлъ,

Съ Бразиномъ копьями Мстиславскiй Князь сразился;

Мечь Курбскаго во щитъ Мирседу водрузился;

185          Весь воздухъ возшумѣлъ и битва началась….

Сражаются, но кровь не скоро полилась.

Мстиславскiй на врага перунъ изъ рукъ кидаетъ,

То съ лѣвыя страны, то съ правой нападаетъ;

Но будто стѣну онъ орудiемъ бiетъ,

190          Уже разить копьемъ Бразина устаетъ;

Онъ зрится каменнымъ, нечувственнымъ кумиромъ.

Схватился Палецкiй съ свирѣпымъ Гидромиромъ:

Кони споткнулися, упали шлемы съ нихъ,

Закрыли ихъ щиты главы у обоихъ;

195          Склоненные къ землѣ еще они бiются;

Вспрянули, сдвигнулись, удары раздаются;

Спираясь три четы, изображаютъ кругъ,

То въ груду сложатся, то раздадутся вдругъ;

Отвсюду зрится смерть, отвсюду и побѣда.

200          Князь Курбскiй копiемъ ударилъ въ грудь Мирседа;

Щитомъ себя Мирседъ закрыть не ускорилъ,

Взревѣлъ, и тыломъ онъ хребетъ коня покрылъ.

Рамида въ оный часъ со стѣнъ на брань взглянула,

И видя во крови Мирседа, воздохнула;

205          Къ Мирседу паче всѣхъ склонна была она;

Забыла, что сама въ чело поражена,

Мгновенно въ сердце къ ней Мирседовъ стонъ преходитъ,

И въ духѣ жалость, гнѣвъ, отмщенье производитъ;

Бѣжитъ и встрѣшняго мечемъ своимъ сѣчетъ,

210          На копья, на мечи Рамиду страсть влечетъ.

Прервать неравный бой, Россiяне возстали,

Ихъ очи и мечи какъ звѣзды заблистали,

И вдругъ сряженiе со всѣхъ сторонъ зажглось,

Все войско на лугу какъ туча развилось;

215          Кипитъ кровава брань, полки съ полками бьются,

Герои съ вящшею досадой разстаются.

Князь Курбскiй обратясь, унять мятежъ хотѣлъ,

Во время то Мирседъ на Князя налетѣлъ,

Копьемъ ребро его подъ сердцемъ прободаетъ,

220          Разитъ въ главу, и Князь безчувстенъ упадаетъ.

Пылаютъ мщенiемъ Россiйскiе полки,

Слились съ Казанскими, какъ будто двѣ рѣки,

Гдѣ волны бурное теченье составляютъ,

Другъ друга прутъ назадъ, другъ друга подавляютъ,

225          Сперлися воины въ поднявшейся пыли;

Безгласенъ Курбскiй Князь простерся на земли.

Тогда, совокупясь какъ страшныя стихiи,

Четыре витязя пошли противъ Россiи,

Подобно слившися четыре вѣтра вдругъ,

230          Бунтуютъ Океянъ, летая съ шумомъ вкругъ;

Ихъ жадные мечи въ густой пыли сверкаютъ,

Разятъ, свирѣпствуютъ, какъ страшны львы рыкаютъ.

Россiяне уже хотѣли отступить,

Но силы новыя пришли ихъ подкрѣпить,

235          Богъ волею своей, Царь бодрыми очами,

Вельможи твердыми и мудрыми рѣчами.

Но Курбскiй между тѣмъ почти во смертномъ рвѣ,

Едва дыша лежалъ, израненъ на травѣ;

Вблизи стеналъ единъ изъ витязей Казанскихъ,

240          Глоталъ онъ пыль, отъ рукъ поверженъ Христiянскихъ;

Сей вдругъ опомнился, на Курбскаго взглянулъ,

Онъ мужество его и силы вспомянулъ;

Зря Князя дышуща, злодѣйство долгомъ ставитъ;

На локоть опершись, песокъ колѣномъ давитъ,

245          По собственной крови нога его скользитъ,

И умирающiй безгласному грозитъ;

Онъ свой кинжалъ рукой дрожащей изторгаетъ,

Какъ змiй раздавленный, все тѣло предвигаетъ;

Посдѣдню варваръ кровь стремится източить,

250          И чаетъ тѣмъ вѣнецъ на небѣ получить.

Велика бы сiя была Россiи трата;

Но младшiй старшаго Князь Курбскiй встрѣтилъ брата,

Убiйцѣ острое копье въ хребетъ вонзилъ,

Надъ тѣломъ братнинымъ злодѣя поразилъ.

255          Залившись юный Князь горчайшихъ слезъ рѣками,

Объемлетъ блѣдный трупъ дрожащими руками,

Увы, любезный братъ! стеная вопiетъ,

Покинулъ ты меня, и сей покинулъ свѣтъ.

Но, нѣтъ! ты живъ еще ко мнѣ твоей любовью,

260          И дружествомъ во мнѣ, и братней живъ ты кровью;

Я гнѣва моея души не насыщу,

Доколѣ въ пепелъ всю Казань не превращу.

Израненный взглянулъ, пожавъ у брата руку,

Болѣзненну его убавилъ въ сердцѣ муку;

265          О братъ мой! онъ вскричалъ, ты живъ, на часъ прости!…

И ратниковъ созвавъ, велѣлъ его нести.

Героя ратники какъ пчелы окружили,

Поднявъ стенящаго, на твердый щитъ взложили;

Коль бремя легкое воительскимъ рукамъ,

270          Почтенное для нихъ, но тяжкое сердцамъ!

Межъ тѣмъ, какъ левъ младый, повсюду Курбскiй рыщетъ,

Бразина въ тѣснотѣ и Гидромира ищетъ;

Рамидѣ хощетъ онъ за брата отомстить,

Въ Мирседовой крови блестящiй мечь омыть.

275          Водимый мщенiемъ и храбростью слѣпою,

Онъ вдругъ объемлется Казанскою толпою,

И стрѣлы на него какъ градъ густой падутъ,

Тамъ видитъ онъ мечи, чеканы, копья тутъ,

Но тяжко то ему, что мщенiемъ коснѣетъ;

280          Пять стрѣлъ вонзенныхъ онъ въ ногѣ своей имѣетъ;

Преломленно копье въ щитѣ его виситъ,

И кровь изъ ранъ его всходящу пыль роситъ;

Но тучу онъ враговъ какъ стогны разширяетъ,

Однихъ мечемъ, другихъ сѣкирой ударяетъ,

285          И въ полѣ на конѣ какъ молнiя летитъ,

Ласкаясь, что врагамъ за брата отомститъ.

Въ различныя мѣста начавшагося боя,

Какъ вихри разошлись Казанскихъ три героя;

Мирседъ съ Рамидою, спасти желая градъ,

290          Взявъ пламенникъ, зажгли придвинутый разкатъ,

Какъ нѣкая гора, громада изтлѣваетъ;

Мирседъ съ Рамидой ровъ глубокiй преплываетъ,

На стѣны градскiя скоряе бурь текутъ,

И лѣствицы къ стѣнамъ приставленны сѣкутъ;

295          Колеблются они, падутъ; и Россы съ ними

Тѣлами градскiй ровъ наполнили своими.

Стоящу на стѣнѣ Мирседу Курбскiй рекъ:

Ты щастливъ, что во градъ какъ робкiй звѣрь утекъ!

Но мстить другимъ врагамъ за брата не оставлю;

300          Я раны и твои ко ранамъ ихъ прибавлю.

Текущу кровь унявъ, летитъ скоряе стрѣлъ

Туда, гдѣ брани огнь свирѣпѣе горѣлъ.

Готовься къ дивному повѣствованью лира;

Средь Муромскихъ дворянъ Князь видитъ Гидромира,

305          Которы витязя отрѣзавъ отъ полковъ,

Его объемлютъ вкругъ, какъ стадо юныхъ львовъ;

Межъ ними змiемъ онъ является крылатымъ,

И движитъ онъ щитомъ какъ крылiемъ пернатымъ;

Ни онъ себя отъ нихъ не можетъ свободить,

310          Ни Муромцы его не могутъ побѣдить.

Какъ вѣтьвiя свои на землю дубъ кидаетъ,

Но движимъ бурями, стоитъ, не упадаетъ:

Такъ весь оружiемъ обремененъ своимъ,

Осыпанъ тучей стрѣлъ, стоитъ неколебимъ.

315                    Князь Курбскiй возопилъ, алкая съ нимъ сразиться:

Не стыдно ль множеству съ единымъ купно биться?

Храните рыцарскiй, герои, въ бранѣхъ чинъ;

Оставьте насъ, хочу съ нимъ ратовать единъ.

Услышавъ Гидромиръ отважну рѣчь толику,

320          Висящу вдоль бедры взялъ палицу велику,

Онъ ею въ воздухѣ полкруга учинилъ,

Часть Муромскихъ дворянъ на землю преклонилъ,

И Князя бъ разразилъ шумящей булавою;

Но онъ къ главѣ коня приникъ своей главою,

325          И тако усколзнулъ, не поврежденъ ни чѣмъ;

Но Гидромира онъ поранилъ въ пахъ мечемъ.

Разсвирѣпѣлъ злодѣй, болѣнiю не внемлетъ,

Какъ мачту палицу тяжелую подъемлетъ,

И Муромскихъ дворянъ, и Курбскаго разитъ:

330          Тамъ шлемы сокрушилъ, тамъ латы, тамо щитъ.

Какъ дикiй вепрь въ чело стрѣлою уязвленный,

Такъ мечется вездѣ сей витязь разъяренный.

Князь Курбскiй въ грудь его пускаетъ копiе:

Онъ палицей отбилъ оружiе сiе;

335          Дворяне копьевъ лѣсъ въ Ордынца направляютъ,

Тѣснятся, но его ни чемъ не уязвляютъ:

Во твердую броню одѣянъ былъ злодѣй,

Но кровь текущая изъ раны какъ ручей,

Ослабила его нечеловѣчьи мочи;

340          Онъ тяжко обращать померклы началъ очи,

Едва и палицу изъ рукъ не упустилъ;

Шатнулся, и коня ко граду обратилъ.

Младому Курбскому привѣтствуетъ побѣда;

Бѣгущаго врага не покидаетъ слѣда:

345          Стрѣлой разитъ его, сѣкирою, мечемъ;

Онъ быстро въ градъ скакалъ, влекомъ своимъ конемъ;

Но Курбскiй бы низвергъ его въ предѣлы ада,

Вдругъ пуля засвиставъ со стѣнъ мятежна града,

Младому рыцарю ударилась во грудь,

350          Врагу очистила, ему пресѣкла путь.

Тогда рѣкой текли Казанцы въ градъ бѣгущи,

И бурей кажутся имъ Россы въ слѣдъ текущи,

Изображенiе Ордынскiя бѣды,

Бѣгущихъ къ граду кровь означила слѣды;

355          Но окомъ различить, въ пыли, въ толпахъ смятенныхъ,

Со побѣдительми не можно побѣжденныхъ:

Равно стремителенъ и сихъ и тѣхъ побѣгъ;

Такъ съ градомъ иногда совокупляясь снѣгъ,

Летитъ въ ущелiе широкой полосою,

360          И вкупѣ падаетъ, вiясь чертой косою,

Лишь можко Росса тѣмъ съ Ордынцомъ разпознать,

Что сей спѣшилъ утечь, а тотъ стремился гнать.

Казанцы робкiе не вдругъ врата отверзли,

Ихъ войски многiя въ горахъ, въ рѣкахъ изчезли.

365                    И се! бѣжитъ Бразинъ, какъ молнiей гонимъ;

Оборонялся онъ еще мечемъ своимъ.

Микулинскiй у рва злодѣя достигаетъ,

Но онъ въ глубокiй ровъ стремглавъ себя ввергаетъ;

Кидается съ бреговъ, ко граду онъ плыветъ;

370          Микулинскiй коня за нимъ пускаетъ въ слѣдъ.

Какъ выжлецъ скачущiй далеко волка гонитъ,

Туда склоняя бѣгъ, куда онъ бѣгъ уконитъ;

Зубами, кажется, касается ему:

Такъ рыщетъ въ слѣдъ герой злодѣю своему;

375          Въ водѣ его разитъ; онъ трижды погрузился;

Микулинскаго мечь въ хребетъ его вонзился,

Но зря разсѣлину, какъ змiй утекъ онъ въ градъ.

Еще Микулинскiй не шествуетъ назадъ:

За камень на стѣнѣ рукою ухватился,

380          Тряхнулъ его, и съ нимъ сей камень отвалился;

Осыпанъ прахомъ весь, Микулинскiй падетъ;

Главу щитомъ покрывъ, ко брегу вспять плыветъ.

Свирѣпа смерть блюсти Казанцовъ возхотѣла;

На черныхъ крылiяхъ превыше стѣнъ взлетѣла;

385          Омытымъ кровiю покровомъ облеклась,

И молнiя вкругъ ней струями извилась;

Дыханьемъ возухъ весь селитренымъ сгустила,

Со ужасомъ огонь какъ градъ со стѣнъ пустила,

Въ Россiйскiе полки онъ тучей ударялъ;

390          За громомъ громъ другiй мгновенно ускорялъ.

Благочестивый Царь людей своихъ жалѣя,

Съ плѣненными послалъ Ордынцами Алея;

Передъ стѣнами ихъ велѣлъ къ столбамъ вязать:

Не ярость тѣмъ хотѣлъ надъ ними оказать,

395          Но войски собственны отъ гибели избавить;

Ордынцовъ укротить, и звѣрства ихъ убавить.

Какъ жертву плѣнниковъ ко граду повлекли;

Ихъ видя у тыновъ Казанцы, имъ рекли:

Вамъ лучше умереть отъ рукъ Махометанскихъ,

400          Чѣмъ кончить свой животъ въ плѣну отъ Христiянскихъ.

По словѣ варварскомъ ударилъ паки громъ.

Какую пѣснь мнѣ пѣть, какимъ писать перомъ?

Ордынцы лютые единовѣрныхъ губятъ!…

И се къ отшествiю трубы Россiйски трубятъ.

405          Напрасной смерти Царь злодѣямъ не хотѣлъ,

Отверженныхъ враговъ друзьями пожалѣлъ;

Влеките! возопилъ, невольниковъ обратно,

Похвально побѣждать, но миловать прiятно!

Тогда все войско вспять какъ море отлилось,

410          Сраженье у бойницъ еще не прервалось.

Пылаютъ мужествомъ изъ Мурома Дворяне;

Но имъ даютъ отпоръ изъ засѣкъ Агаряне,

Которы въ лѣсъ хотятъ орудiя увлечь.

Какъ хворостъ огнь спѣшитъ въ сухой пещи возжечь,

415          Такое въ Муромцахъ свирѣпство вспламенилось,

Пожаромъ гибельнымъ Ордынцамъ учинилось:

Разсыпавшись какъ дождь, бѣгутъ отъ стрѣлъ они.

Такъ пламень ѣстъ траву во знойны лѣтни дни,

Очистилось уже отъ битвы ратно поле,

420          Ордынцы скрылись въ лѣсъ, не видно брани болѣ.

Но полемъ шествуя, съ печалью Царь воззрѣлъ

На груды цѣлыя въ крови лежащихъ тѣлъ.

Лицемъ ко небесамъ Россiяне лежали,

Возшедши души ихъ туда изображали.

425          Ордынцы ницъ упавъ, потупя тусклый взглядъ,

Являли души ихъ низшедшiя во адъ.

Царь сѣтуя о сихъ, болѣзнуя о чадахъ,

Крушенiе носилъ въ величественныхъ взгдядахъ;

Тогда предать землѣ тѣла ихъ повелѣлъ;

430          Но витязя межъ нихъ стенящаго узрѣлъ,

Который ослабѣвъ на мечь свой опирался;

Три раза упадалъ, три раза поднимался:

То Курбскiй былъ младый; лишаемаго силъ,

Царь витязя сего въ объятiя схватилъ;

435          Воставилъ, и въ душѣ смущенъ его судьбою,

Помалу шествуя, во станъ привелъ съ собою.

Не долженъ Князь отъ ранъ подъ градомъ умереть,

Но матерь въ старости его не будетъ зрѣть:

Въ ея объятiя едва онъ возвратится,

440          Цвѣтущiй вѣкъ его отъ раны прекратится;

Скорбящiй братъ его разслабленъ, утомленъ,

Къ нещастью своему явится изцѣленъ.

Сумнительная брань Цареву грудь печалитъ,

Но мужество однихъ, другихъ успѣхи хвалитъ,

445          Лобзаетъ витязей, какъ чадъ своихъ отецъ,

Награда взоръ его, а слово имъ вѣнецъ.

Возженны пламенной къ отечеству любовью,

Запечатлѣть ее клянутся вѣрной кровью.

Уже покровомъ ночь объемлется густымъ,

450          Въ поляхъ явилися огни и синiй дымъ,

Какъ будто бы свѣщи возженныя при гробѣ:

Убитыхъ предаютъ въ слезахъ земной утробѣ;

Преобращается въ могилу чистый лугъ,

Но вѣтры бурные въ брегахъ взревѣли вдругъ!

455          Гремятъ, какъ будто бы перуномъ воруженны,

Россiйскiя суда снарядомъ нагруженцы;

И гибнетъ твердая ограда всѣхъ полковь,

Металлы тяжкiе летаютъ средь валовъ:

Напружилась вода, Борей въ пучину дуетъ;

460          Съ водою бурный вихрь, а съ нимъ вода воюетъ;

Но вихрь хребетъ рѣки трезубцемъ поразилъ,

Усталъ, на волну легъ, снаряды порузилъ.

Какое зрѣлище Царю, вельможамъ, войску!

Вода вливаетъ страхъ во грудь и въ мысль геройску.

465          Царь будто вдругъ претя смятенью и волнамъ,

Вѣщалъ: погибло все, осталась храбрость намъ!

На храбрость воины надежду возложите,

И грудью грады брать искуство покажите.

И грудью градъ возмемъ! всѣ воины рекли;

470          И съ шумомъ какъ орлы ко стану потекли.

Тогда увидѣли при мѣсячномъ сiяньѣ,

Котораго на станъ простерлося блистанье,

Что нѣкiй юноша скитался межъ шатровъ;

Онъ Рускiй щитъ имѣлъ и шлемъ себѣ въ покровъ;

475          Но робкiй ходъ его и мѣста обозрѣнье,

Вселяютъ во Царя и въ войско подозрѣнье.

Прерѣзанъ путь ему, и юноша схваченъ;

Между мечами онъ къ Монарху приведенъ.

Кто ты? у плѣнника герои вопрошаютъ;

480          Но твердости его вопросомъ не лишаютъ.

Увы! отвѣтствуетъ, бѣда мнѣ съ вами брань!

Не кроюся, мое отечество Казань;

Но что въ одеждѣ сей пришелъ толико смѣло,

Ищу, хочу найти родительское тѣло.

485          Синонъ! вторый Синонъ! возопiялъ стеня,

Отецъ мой въ брань пошелъ сражаться за меня;

Увы! онъ кончилъ жизнь; мнѣ тѣнь его явилась,

И прахъ землѣ предать, рыдая, мнѣ молилась.

Ахъ! дайте тѣло мнѣ бездушное обнять:

490          По крови мнѣ моей легко его познать;

Имѣете отцевъ, о Россы! вы и сами;

Надъ сыномъ сжальтеся, молю васъ Небесами;

Мое усердiе за щедрость вамъ явлю:

Вамъ тайны, умыслъ вамъ Казанцовъ объявлю….

495          Но Царь, познавый въ немъ духъ лести и измѣны,

Вѣщалъ: Бѣги скоряй нещастный въ градски стѣны!

Бѣги ты! опиши Казанцамъ Росскiй станъ;

Скажи, что съ войскомъ въ немъ не дремлетъ Iоаннъ;

Что безъ побѣды онъ отъ града не отступитъ,

500          И славы никогда измѣнами не купитъ….

Едва сiи слова съ презрѣньемъ Царь изрекъ,

Какъ громомъ пораженъ, лазутчикъ въ станъ потекъ.

Но гордый Едигеръ, питая мысль жестоку,

Не къ храбрости прибѣгъ, прибѣгнулъ ко пороку.

505          Кто въ сердцѣ чистоты не чувствуетъ прямой,

Тотъ хощетъ завсегда прикрыть свой умыслъ тмой.

Есть нѣкая гора въ трехъ поприщахъ отъ града,

За ней скрывалася Ордынская засада;

Съ вершины вдоль горы растетъ дремучiй лѣсъ,

510          Въ который входа нѣтъ сiянiю небесъ;

Непроницаемой окружностью и тмою,

Сокрылъ дремучiй лѣсъ засаду за спиною;

Въ горѣ кремнистая ущелина была,

Изъ коей выбѣгать Орда на брань могла.

515          Толь мѣсто сходное со мрачнымъ духомъ Царскимъ,

Сношенiе свое имѣло съ градомъ Арскимъ,

Который отъ горы лежалъ въ недалекѣ,

Снаряды отправлялъ къ засадѣ по рѣкѣ,

Роскошной пищею толпа сiя снабдѣнна,

520          Была на быстрые набѣги учрежденна.

Лишь только совершалъ теченье свѣтлый день,

Луна на небо шла, сгущалась въ полѣ тѣнь;

Тогда, какъ хищныя изъ мрачныхъ нырищь птицы

Смущали Россiянъ чрезъ цѣлый кругъ седмицы;

525          Россiйскiй седьмь нощей не зналъ покоя станъ.

Съ досадой на сiе взираетъ Iоаннъ;

Онъ силы посылалъ набѣговъ сихъ къ отпору,

Но воины его одну встрѣчали гору,

Дремучiй только лѣсъ, непроходимый путь,

530          Не люди гдѣ ходить, но вѣтры могутъ дуть.

Ордынскаго Царя сей вымыслъ утѣшаетъ:

Но Iоанну быть великимъ не мѣшаетъ.

Толь часто видимыхъ ко отвращенью бѣдъ

Ревнительныхъ вельможъ въ шатры свои зоветъ;

535          Открылъ вину, почто осадою коснѣетъ:

Подземный ходъ, вѣщалъ, успѣховъ не иметъ;

Засада приступъ намъ мѣшаетъ предпрiять,

Намъ войскъ велику часть удобно потерять.

Тогда Хилковъ возсталъ, являющъ умъ во взорахъ,

540          Въ разсудкѣ плодовитъ, но кратокъ въ разговорахъ;

Онъ рекъ Царю: Во вѣкъ мы града не возмемъ,

Доколѣ изъ засадъ враговъ не изженемъ;

Межъ дебрей и заразъ они въ лѣсахъ вмѣщенны;

Но имъ дороги къ намъ отвсюду отворенны:

545          Вели прерѣзать имъ со всѣхъ сторонъ пути;

Но скромность надлежитъ въ сихъ подвигахъ блюсти,

Засада коими привыкла къ намъ стремиться;

Въ оврагахъ и горахъ вели своимъ сокрыться.

Ко изтребленiю Ордынскихъ наглыхъ силъ,

550          Ты въ стрѣчу имъ пойдешь, они ударятъ въ тылъ;

Есть Арскiй близко градъ, тамъ скопище безбожно;

Сiе гнѣздо враговъ разрушить вскорѣ можно;

Отправь туда полки… Царь мужу внялъ сему,

И съ Суздальскимъ велѣлъ уйти во градъ ему.

555                    Но войски раздѣливъ, какъ тучу на двѣ части,

Едину поручилъ Тверскаго Князя власти;

Велѣлъ ему изъ горъ Ордынцовъ ожидать,

Въ окопы пропустивъ, кроваву сѣчу дать;

Къ порядку ратному оставшихся устроилъ,

560          И тако воинство и духъ свой успокоилъ.

Стрегущая Орду въ то время войска часть,

Со Троекуровымъ терпѣла злу напасть;

Возлечь Россiяне на ихъ мѣстахъ не смѣли,

На копья опершись, мгновенный сонъ имѣли;

565          Изъ за лѣсовъ густыхъ тревожитъ ихъ Казань:

Имъ пища хлѣбъ сухой, столы ихъ были, длань;

Любовь къ отечеству Россiянъ подкрѣпила,

Сурову пищу ихъ, сонъ легкiй заступила;

Велико зло сiе, но меньше было тѣмъ,

570          Что витязямъ судьба претила четыремъ

Изъ града изходить. Какъ будто хищны враны,

Отъ молнiй убѣжавъ, они цѣлили раны;

Въ болѣзняхъ не могли Россiянъ возмущать:

Причину скорби ихъ не время мнѣ вѣщать.

575          Но православiя и нашихъ войскъ злодѣя,

Рокъ лютый въ градъ привлекъ Нигрина чародѣя,

Рамидина отца. Онъ внесъ войну, не миръ.

Уже избавился отъ раны Гидромиръ;

Возстали витязи Нигриномъ излѣченны;

580          Но Россамъ грозы ихъ судьбою пресѣченны.

Уже три раза нощь сгущала мрачну тѣнь;

Орда изъ засѣки въ четвертый вышла день,

Которые себя по дебрямъ тайно крыли,

Россiяне враговъ ко стражѣ допустили;

585          И стража начала въ окопы отступать,

Дабы скрываясь, ровъ злодѣямъ изкопать.

Побѣда вѣрная стремящiмся польстила!

Но Троекуровъ Князь врагамъ ударилъ съ тыла;

Безстрашно изскочивъ на холмы изъ кустовъ,

590          Съ мечами встрѣтили Россiяне враговъ,

Какъ звѣзды въ лѣтню нощь въ рѣкѣ изображенны,

По небу движутся ни чѣмъ не возмущенны,

Но вѣтры прилетѣвъ на крылiяхъ своихъ,

Взволнуютъ верьхъ рѣки и возколеблютъ ихъ:

595          Такъ Россы съ двухъ сторонъ коней своихъ пустили,

И варварски толпы смѣшали, возмутили.

Казалось, храбрый духъ на крыльяхъ Россовъ несъ;

Затворенъ градъ врагамъ, отрѣзанъ сзади лѣсъ;

Блистаютъ молнiи, зiяетъ смерть отвсюду,

600          Ни гдѣ спасенья нѣтъ, защиты ни откуду.

Начальникъ нашихъ войскъ ихъ бѣдствомъ умиленъ,

Злодѣямъ предложилъ неизбѣжимый плѣнъ.

Великодушiю враги сiи не внемлютъ,

Отчаянную смерть въ свирѣпствѣ предпрiемлютъ.

605          Какъ будто лютая склубившися змiя,

Спѣшитъ разкинуться, во чревѣ ядъ тая:

Такъ варвары сперва въ единый кругъ стѣснились,

И вдругъ во всѣ страны разширились, пустились;

Но будто твердою плотиной сонмамъ водъ,

610          Прерѣзанъ воинствомъ Россiйскимъ ихъ уходъ:

Блестящiе мечи отвсюду засверкали;

Тамъ Орды гробъ нашли, побѣды гдѣ искали;

Перуны падаютъ, летаютъ копья въ нихъ:

Пронзенъ въ гортань, упалъ Армазъ, начальникъ ихъ.

615          Не узритъ вѣчно онъ ни дщерей, ни супруги;

Оставили его и ближнiе и други,

Которые пришли дѣлить корысти съ нимъ;

Судьба назначила подобный жребiй имъ.

Армазовъ юный сынъ погибнулъ смертью злою:

620          Пронзенъ во грудь стрѣлой, песокъ чертитъ стрѣлою,

Его во стременахъ строптивый конь влечетъ,

И гдѣ влечется онъ, тамъ кровь ручьемъ течетъ.

Казалось мечь схвативъ свирѣпый ангелъ брани

Какъ мѣльничны крылѣ вращалъ ужасны длани,

625          Въ Ордынцовъ бросился, поля окровавилъ,

Устами поглощалъ, стопами ихъ давилъ;

Кони и всадники обратный путь теряютъ;

Отъ смерти прочь текутъ, но смертью ускоряютъ.

Какъ сонныхъ будто бы людей ночный пожаръ,

630          Ввергаетъ грозный бой въ безпамятство Татаръ;

Текутъ въ Россiйскiй станъ исполненны боязни;

Не родъ войны то былъ, но родъ жестокой казни.

Побѣда поднесла Россiянамъ вѣнецъ!…

Межъ тѣмъ подземный ходъ свершился наконецъ,

636          За трудъ благiй успѣхъ Россiянамъ награда!

Уже приближились они подъ стѣны града;

Могила тайная, гдѣ лечь Казань должна,

Искуснымъ Розмысломъ была соружена,

И соотрѣтствуя намѣренiямъ Царскимъ,

640          Прорѣзанъ былъ подкопъ въ Казань къ воротамъ Арскимъ.

Коль жилы жизненны когда прерѣжетъ мечь,

Тогда не можетъ кровь во связи оныхъ течь:

Въ утробѣ такъ земной устроенные ходы,

Совокупленные пресѣкли съ градомъ воды.

645          Достигъ искусный мужъ подъ градски тайники,

И въ полѣ удержалъ гулянiе рѣки,

Которая во градъ свободный ходъ имѣла,

Почувствуя свой токъ пресѣченъ, онѣмѣла.

Казань къ струямъ ея печальный мещетъ взглядъ;

650          Летитъ на крылiяхъ тосклива жажда въ градъ:

Смущенныхъ жителей приходъ ея тревожитъ;

И вображенiе ихъ жажду паче множитъ.

Но Розмыслъ тако рвы устроилъ въ сердцѣ горъ,

Что слышать могъ въ землѣ Казанцовъ разговоръ:

655          Увы! что дѣлать намъ, въ подземномъ ходѣ внемлетъ,

Москва теченiе рѣки у насъ отъемлетъ.

По сводамъ раздался плачевный нѣкiй гласъ:

И храбрыхъ витязей лишила ревность насъ;

Погибли! вопiютъ, скитаясь вкругъ бойницы,

660          Погибли! вопiютъ и жены и дѣвицы.

Повѣдалъ Розмыслъ то, что въ градѣ слышалъ онъ.

Къ осадѣ города не зрѣлося препонъ.

Познавый Iоаннъ Небесной помощь длани,

Селитрой воружить велѣлъ подкопъ къ Казани.

665          Но долго Царь познать о таинствѣ не могъ,

Коль грозный витязей каралъ безъ брани рокъ.

О Муза! отъ твоихъ очей не скрыта древность:

Вѣщай, коль пагубна сердцамъ быватъ ревность;

Среди военныхъ бѣдствъ и зримыхъ стѣнъ въ крови

670          Представь ужасное позорище любви;

Не бойся перервать военну повѣсть, Муза!

Ты къ нѣгамъ отлетишь сихъ пѣсней для союза.

Въ горахъ, которыя объемлетъ мрачный лѣсъ,

Струяся, гдѣ лежитъ, высокихъ тѣнь древесъ,

675          Которыя Гидаспъ водами напаяетъ,

Гдѣ вмѣстѣ грозный Евръ съ Зефиромъ обитаетъ;

Тамъ лютый волхвъ Нигринъ въ вертепѣ древнемъ жилъ:

Россiянъ изтребить онъ въ мысляхъ положилъ;

Волшебной прелестью для рыцарей опасну,

680          Въ бою безстрашную имѣлъ онъ дочь прекрасну;

Любовники отъ ней не отступали прочь,

Рамидою слыла пустынникова дочь.

Онъ вѣдая, что брань горитъ вокругъ Казани,

Умыслилъ прiобрѣсть вѣнецъ въ кровавой брани,

685          Противу Христiянъ воителей возжечь,

И храбрыхъ витязей въ Казань съ луговъ отвлечь.

Коль многiе изъ нихъ, забывъ гремящу славу,

Забывъ родителей, отечество, державу,

Въ пустыню рабствовать къ пустыннику пришли!

690          Женоподобные съ Рамидой дни вели,

И къ нѣжности склонить прекрасну уповали.

Всегда пригожства лицъ виною зла бывали!

Сердечной слабостью любовкиковъ младыхъ,

Воспользовался волхвъ, и жаркой страстью ихъ.

695          Отъ дерзкихъ Христiянъ, онъ рекъ, Казань избавить,

Хощу я дщерь мою къ златой Ордѣ отправить;

Кто слѣдуя за ней, Россiянъ побѣдитъ,

Со мною тотъ союзъ и съ нею утвердитъ;

Тому въ приданое Казань и всѣ народы,

700          Которыхъ тамо есть безчисленные роды.

Не царство, не корысть, но тлѣнны красоты

Ввергаютъ рыцарей въ соблазны и въ мечты.

Сто храбрыхъ юношей ея очамъ предстали,

И мужество предъ ней мечами испытали;

705          Но брачный раздѣлить съ Рамидою вѣнецъ,

Осталось только три героя наконецъ:

Свирѣпый Гидромиръ, Мирседъ неустрашимый,

Бразинъ, во мнѣнiяхъ своихъ непобѣдимый;

Всѣ трое думаютъ Рамидой обладать;

710          Но сердце женское удобноль отгадать!

Рамида никому любови не явила,

И паче ядъ въ сердцахъ прельщенныхъ разтравила;

Ласкаетъ всѣхъ троихъ, и всѣхъ троихъ крушитъ,

Но случай, случай все докажетъ и рѣшитъ!

715          Колико взоръ она и мысль ни притворила;

Но рана страсть ея Мирседова открыла;

Едва ушамъ ея коснулся слабый стонъ,

Примѣтилъ Гидромиръ, что ей прiятенъ онъ.

Разрывъ условiя, съ Казанскихъ стѣнъ стремленье,

720          Догадки витязя служили въ подкрѣпленье;

Тогда мечталъ въ тоскѣ и злобѣ Гидромирь,

Что будто вкругъ его разрушился весь мiръ;

Смутили умъ его коварства и обманы:

Онъ язву позабылъ, имѣвъ сердечны раны,

725          Сiи тѣлесныхъ ранъ болѣзненнѣй сто кратъ!

Пылая мщенiемъ, пришелъ обратно въ градъ;

Но громомъ пораженъ отчаянной любови,

Отъ скорби ослабѣлъ и отъ изтекшей крови;

Рука, которая отъ язвъ его спасла,

730          Погибель вѣчную Казани принесла.

Отринулъ Гидромиръ, имѣя мысли черны,

Спокойствiя цвѣты, собравъ печалей терны;

И рыцарства уставъ и совѣсть гонитъ прочь:

Къ Рамидѣ онъ въ чертогъ пришелъ въ едину ночь,

735          И тако ей вѣщалъ: Рамида знаетъ вѣрно,

Что я люблю ее, люблю ее безмѣрно;

Твоею прелестью въ пустыню привлеченъ;

Не сѣтовалъ, что я отъ кровныхъ отлученъ;

Пещеры предпочелъ долинамъ я цвѣтущимъ:

740          И бѣдну хижину меня престоламъ ждущимъ;

То все ты вѣдаешь, и вѣдаешь и то,

Что храбростью со мной неравенъ есть никто;

Россiю ли одну у стѣнъ совокупленну?

Могу къ твоимъ ногамъ повергнуть всю вселенну!

745          Мнѣ стыдно подвиги съ Россiей измѣрять

Пойдемъ со мной, пойдемъ вселенну покорять!

Пойдемъ отсель! мнѣ брань безславная скучаетъ,

Да нашу страсть вѣнецъ вселенныя вѣнчаетъ!

Рамидѣ гордый духъ его извѣстенъ былъ;

750          Противенъ рьщарь ей, коль много ни любилъ.

Вѣщала: мнѣ велѣлъ того избрать родитель,

Кто будетъ храбрыхъ войскъ Московскихъ побѣдитель,

Я жду побѣды сей успѣховъ и конца;

Незнающей любви, мнѣ всѣ равны сердца….

755          Тогда, какъ будто бы желѣзо разкаленно,

Которо блескъ даетъ отъ млатовъ возпаленно,

Съ досадой Гидромиръ на витязьку воззрѣлъ,

Свирѣпый гнѣва огнь въ очахъ его горѣлъ;

Онъ рекъ: жестокая! тебѣ нужна побѣда!

760          Мы всѣ тебѣ равны? а любишь ты Мирседа;

Индѣйца слабаго сравняла ты со мной?

Забудь его теперь, простися съ сей страной,

Пойдемъ туда, гдѣ ждутъ короны Гидромира;

Пусть рыцари туда всего сберутся мiра,

765          Могу отвѣтъ съ мечемъ единъ вселенной дать;

Умѣю ли тобой владѣть и побѣждать!

За всѣ мои труды мнѣ ты одна награда;

Мой конь уже готовъ, ступай со мной изъ града!

Но дочь Нигринова кинжалъ свой извлекла,

770          Постой, преступникъ клятвъ! постой! она рекла,

Рамида данныхъ клятвъ Нигрину не забудетъ;

Кто Россовъ побѣдитъ, моимъ супругомъ будетъ;

Ты клятву далъ сiю, и тако всѣ клялись:

Иди противъ враговъ, или со мной сразись!…

775          Питая Гидромиръ къ Рамидѣ уваженье,

Сь дѣвицей почиталъ презрительнымъ сраженье;

Однако гордую ея внимая рѣчь,

Изъ града силою хотѣлъ ее извлечь;

Но пробужденные отъ крѣпка сна Нигриномъ,

780          Къ Рамидѣ во чертогъ вбѣжалъ Мирседъ съ Бразиномъ:

Когда уже себя Срацынъ успѣхомъ льстилъ,

И весь щитомъ закрытъ, Рамиду ухватилъ,

Какъ будто двѣ змiи, свои изсунувъ жалы,

Изторгли рыцари блестящiе кинжалы;

785          Клятвопреступнику въ хребетъ вонзаютъ ихъ.

Познавый Гидромиръ соперниковъ своихъ,

Подобны молнiямъ свирѣпы взоры мещетъ.

Рамиду заступивъ бѣснуется, скрежещетъ,

Всю трату онъ свою въ умѣ вообразилъ:

790          Мечь поднялъ, наступилъ, соперниковъ сразилъ:

Во звѣрской ярости отсѣкъ главу Мирседу,

Онъ вскрылъ Бразину грудь и довершилъ побѣду!

Рамида въ оный мигъ, къ спасенью своему,

Вонзила мстительный кинжалъ въ гортань ему.

795          Омылись рыцари дымящеюся кровью,

Пошли ихъ души въ адъ съ позорною любовью;

Потоки крови ихъ бѣгутъ другъ другу въ слѣдъ.

Рамида видяща, что мертвъ лежитъ Мирседъ,

Падетъ, надъ нимъ падетъ, и тѣло лобызаетъ,

800          Въ отчаяньѣ она кинжаломъ грудь пронзаетъ…

Нещастная любовь! прежалостный конецъ!

Вотъ жребiй жаждущихъ плотскихъ утѣхъ сердецъ!

Нигринъ въ смущенiи въ чертогъ къ Рамидѣ входитъ;

На мертвыя тѣла туманный взоръ возводитъ,

805          Воителей въ крови, Рамиду познаетъ.

Что вижу я! увы! что вижу! вопiетъ:

О дочь, любезна дочь! твои затмились взоры,

Лишилась въ рыцаряхъ Казань своей подпоры.

Но не разстануся навѣки съ вами я;

810          Наука оживитъ моихъ друзей моя.

Наполнилъ страшными геенну онъ словами,

И превратилъ тѣла крылатыми змiями.

Въ семъ видѣ, онъ вѣщалъ, вы должны въ мiрѣ жить

И въ пагубу при мнѣ Россiянамъ служить.

815                    Но горесть излилась какъ ядъ въ сердца народу,

Что отнялъ рокъ у нихъ и рыцарей и воду,

Уже погибели не изчисляя мѣръ,

Въ отчаянiе впалъ жестокiй Едигеръ;

Съ народа для Москвы въ умѣ сбираетъ дани,

820          И хощетъ отворить Царю врата Казани;

Но часъ Россiянамъ побѣды не притекъ.

Предсталъ Нигринъ Царю, и тако въ гнѣвѣ рекъ:

О Царь! не унывай; я власть еще имѣю,

И Россовъ отвратить отъ стѣнъ твоихъ умѣю:

825          Я воду източу изъ воздуха для васъ;

Отмщу за дщерь мою, воздвигну стужи, мразъ,

Воздвигну хитрости волшебныя отъ града,

Свирѣпость воружу подвластнаго мнѣ ада;

Не могутъ мщенiя злодѣи претерпѣть:

830          Оставятъ градъ, иль имъ подъ градомъ умереть!

Помедли три луны; о Царь! я вѣрно льщуся,

Что съ бурями къ тебѣ и съ мразомъ возвращуся….

Вѣщая тѣ слова, на мрачный облакъ сѣлъ,

И влечь себя змiямъ крылатымъ повелѣлъ.

835          Они бы въ ярости другъ друга изтребили,

Когда бы не волхвомъ обузданными были.

ПѢСНЬ ВТОРАЯНАДЕСЯТЬ

Въ пещерахъ внутреннихъ Кавказскихъ льдистыхъ горъ,

Куда не досягалъ отважный смертныхъ взоръ,

Гдѣ мразы вѣчный сводъ прозрачный составляютъ,

И солнечныхъ лучей паденье притупляютъ;

5          Гдѣ молнiя мертва, гдѣ цѣпенѣетъ громъ,

Изсѣченъ изо льда стоитъ обширный домъ:

Тамъ бури, тамо хладъ, тамъ вьюги, непогоды,

Тамъ царствуетъ Зима, снѣдающая годы.

Сiя жестокая другихъ времянъ сестра,

10          Покрыта сѣдиной, проворна и бодра;

Соперница весны, и осени, и лѣта,

Изъ снѣга сотканной порфирою одѣта;

Виссономъ служатъ ей замерзлые пары;

Престолъ имѣетъ видъ алмазныя горы;

15          Великiе столпы, изъ льда сооруженны,

Сребристый мещутъ блескъ лучами озаренны;

По сводамъ солнечно сiянiе скользитъ,

И кажется тогда, громада льдовъ горитъ;

Стихiя каждая движенья не имѣетъ:

20          Ни воздухъ тронуться, ни огнь пылать не смѣетъ;

Тамъ пестрыхъ нѣтъ полей, сiяютъ между льдовъ

Одни замерзлыя испарины цвѣтовъ;

Вода растопленна надъ сводами лучами,

Оканменѣвъ виситъ волнистыми слоями.

25          Тамъ зримы въ воздухѣ вѣщаемы слова,

Но все застужено, натура вся мертва;

Единый трепетъ, дрожь и знобы жизнь имѣютъ;

Гуляютъ инiи, зефиры тамъ нѣмѣютъ,

Мятели вьются вкругъ и производятъ бѣгъ,

30          Морозы царствуютъ на мѣсто лѣтнихъ нѣгъ;

Развалины градовъ тамъ льды изображаютъ,

Единымъ видомъ кровь которы застужаютъ;

Стѣсненны мразами, составили снѣга

Сребристые бугры, алмазные луга;

35          Оттолѣ къ намъ Зима державу простираетъ,

Въ поляхъ траву, цвѣты въ долинахъ пожираетъ,

И соки жизненны древесные сосетъ;

На хладныхъ крылiяхъ морозы къ намъ несетъ,

День гонитъ прочь отъ насъ, печальныя длитъ ночи,

40          И солнцу отвращать велитъ свѣтящи очи;

Ее со трепетомъ лѣса и рѣки ждутъ,

И стужи ей ковры изъ бѣлыхъ волнъ прядутъ;

На всю натуру сонъ и страхъ она наводитъ.

Влекомъ змiями къ ней, Нигринъ въ пещеру входитъ;

45          Безбожный чародѣй, вращая смутный взглядъ,

Почувствовалъ въ крови и въ самомъ сердцѣ хладъ;

И превратился бы Нигринъ въ студеный камень,

Когдабъ не согрѣвалъ волхва геенскiй пламень;

Со страхомъ осмотрѣвъ ужасныя мѣста,

50          Отверзъ дрожащiя и мерзлыя уста,

И рекъ царицѣ мѣстъ: О страхъ всея природы!

Тебя боится громъ, тебя огонь и воды;

Мертвѣютъ вкругъ тебя натуры красоты,

Она животворитъ, но жизнь отъемлешь ты;

55          Хаосъ тебѣ отецъ, и дщерь твоя Ничтожность!

Поборствуй тартару, и сдѣлай невозможность:

Хотя затворена твоихъ вертеповъ дверь,

И осень царствуетъ въ полунощи теперь;

Разрушь порядокъ свой, сними, сними заклепы,

60          Мятели свободи, морозъ, снѣга свирѣпы,

Необнаженная и твердая земля,

Теперь одры для нихъ цвѣтущiя поля;

Теперь безстрашные Россiяне во брани,

Ругаяся тобой, стоятъ вокругъ Казани;

65          Напомни имъ себя, твою напомни мочь:

Гони ихъ въ домы вспять отъ стѣнъ Казанскихъ прочь;

Твои способности, твою возможность знаю,

И тартаромъ тебя въ семъ дѣлѣ заклинаю,

Дай бури мнѣ и хладъ!… Согбенная Зима,

70          Россiйской алчуща погибелью сама,

На льдину опершись, какъ мраморъ побѣлѣла,

Дохнула — стужа вмигъ на крыльяхъ излетѣла.

Родится лишь морозъ, уже бываетъ сѣдъ,

Къ чему притронется, преобращаетъ въ ледъ,

75          Гдѣ ступитъ, подъ его земля хруститъ пятою,

Стѣсняетъ, жметъ, мертвитъ, сражаясь съ теплотою;

Свои изчадiя въ оковы заключивъ,

Вѣщала такъ Зима Нигрину, поручивъ:

Возьми алмазну цѣпь влеки туда свободно,

80          Гдѣ мразовъ мощь тебѣ изпытывать угодно;

Се вихри! се снѣга! иди… Явлюсь сама;

Явлюсь Россiянамъ… узнаютъ, кто Зима!

Подобенъ съ вѣтрами плывущу Одиссею,

Нигринъ отправился въ Казань съ корыстью сею,

85          При всходѣ третiей луны къ Царю притекъ;

Народу съ бурями отраду онъ привлекъ.

При вихряхъ радости повѣяли во градѣ,

Когда готовились Россiяне къ осадѣ.

Но прежде чемъ Нигринъ простеръ на Россовъ гнѣвъ,

90          Четырехъ свободилъ отъ пагубы змiевъ:

Рамида, любяща обильны прежде паствы,

И млечныя отъ стадъ и съ поля вкусны яствы,

Веселiй ищуща во прахѣ и въ пыли,

Рамида скрылася во внутренность земли.

95          Который изъ любви слiялъ себѣ кумира,

Токъ водный поглотилъ на вѣки Гидромира,

Единымъ суетамъ идущiй прежде въ слѣдъ,

Въ стихiю прелетѣлъ воздушную Мирседъ,

Бразинъ пылающiй свирѣпостью и гнѣвомъ,

100          Геенны поглощенъ ненасытимымъ зѣвомъ,

И тако перешелъ въ печально царство тмы.

Но что при сихъ мечтахъ остановились мы!

Готовяся Казань изобразить попранну,

О Муза! обратимъ нашъ взоръ ко Iоанну.

105                    Уже въ подобiе чреватыхъ горъ огнемъ,

Селиторою подкопъ наполненъ былъ совсѣмъ;

И смерть имѣющiй въ своей утробѣ темной,

Горящей искры ждалъ въ кромешности подземной.

Подъ градомъ адъ лежитъ; во градѣ мразъ и хладъ!

110          Царь ждетъ, доколь Хилковъ прiидетъ въ станъ назадъ.

И се полки его съ Хилковымъ возвратились,

И гладны времена въ роскошны претворились;

Сокровища свои хранила гдѣ Орда,

Градъ Арскiй, яко прахъ, развѣянъ былъ тогда;

115          Изчезнулъ древними гордящiйся годами,

Пустыни принялъ видъ, разставшись со стадами.

Россiяне его остатковъ не спасли;

Съ побѣдой многiя богатства принесли.

Терпящи нищету, и гладомъ утомленны,

120          Россiйски вдругъ полки явились оживленны;

На части пригнанныхъ дѣлятъ стада воловъ,

Пиры составились на высотѣ холмовъ;

Ликуютъ воины, припасами снабженны,

И злато видно тамъ и ризы драгоцѣнны.

125          Но совѣсть воинамъ издалека грозитъ,

Которыхъ злата блескъ и роскошь заразитъ;

Герои таковы надежда есть Державы,

Которымъ льстятъ одни вѣнцы безсмертной славы;

Но Царь внесенныя сокровища къ нему,

130          Въ награду воинству назначилъ своему.

Такою храбрость ихъ корыстью награжденна,

Могла корыстью быть взаимно побѣжденна,

И вскорѣ то сбылось!… Отважный Iоаннъ

Уже повелѣвалъ подвигнуть ратный станъ;

135          Въ долинахъ воинство препятства не встрѣчало,

Осады пламенной приближилось начало.

Возволновался вдругъ натуры стройный чинъ:

Пришедый съ бурями и мразами Нигринъ,

На стѣны съ вихрями какъ облако восходитъ,

140          Оковы съемлетъ съ нихъ, въ движенiе приводитъ;

На войски указавъ, лежащи за рѣкой,

Туда онъ гонитъ ихъ, и машетъ имъ рукой:

Летите! вопiетъ, на Россовъ дхните прямо!

Разсыпьте тамъ снѣга, развѣйте стужи тамо!…

145          Онъ бури свободивъ, вертится съ ними вкругъ[15].

Какъ птицы хищныя, спущенны съ путелъ вдругъ,

Поля воздушныя крилами разсѣкаютъ,

На стадо голубей паренье устремляютъ:

Съ стремленьемъ таковымъ оставивъ скучный градъ,

150          На бѣлыхъ крылiяхъ летятъ морозы, хладъ,

И воздухъ льдистыми наполнился иглами,

Россiянъ снѣжными покрылъ Борей крилами;

Поблекла тучная зеленость на лугахъ;

Вода наморщилась и стынетъ въ берегахъ;

155          Жестокая Зима на паствы возлегаетъ,

И грудь прижавъ къ землѣ, жизнь къ сердцу притягаетъ:

У щедрой Осени престолъ она беретъ,

И пухъ изъ облаковъ рукой дрожащей третъ.

Мертвѣютъ вѣтьвями лѣса кругомъ шумящи;

160          Главы склонили внизъ цвѣты, поля красящи;

Увяла сочная безвременно трава,

Натура видима томна, блѣдна, мертва;

Стада, тѣснимыя мятелями и хладомъ,

Въ единый жмутся кругъ, и погибаютъ гладомъ;

165          Крутится по льду вихрь, стремится воздухъ сжать;

Не могутъ ратники оружiя держать.

Изъ облака морозъ съ стрѣлами вылетаетъ,

Всѣхъ ранитъ, всѣхъ язвитъ, дыханье отнимаетъ.

Россiйски ратники уже не ко стѣнамъ,

170          Но храбростью горя, бѣгутъ къ своимъ огнямъ;

И тамъ студеный вихрь возженный пламень тушитъ,

Зима всѣ вещи въ ледъ преображаетъ, сушитъ.

Не грѣетъ огнь, вода рѣчная не течетъ,

Земля сѣдѣетъ вкругъ, и воздухъ зрится сѣдъ.

175          Уже спасенiя Россiяне не чаютъ;

Смущенны, на стѣнахъ Нигрина примѣчаютъ,

Который въ торжествѣ съ Казанцами ходилъ,

Руками дѣйствуя, морозы наводилъ.

Сiе Казанское лукавое злодѣйство

180          Признали ратники за адско чародѣйство.

Вступивше солнце въ знакъ Вѣсовъ узрѣвъ они,

Далеко отъ себя считали зимни дни;

Въ противны времена естественному чину,

Поставили зимѣ волшебную причину.

185          Нигринъ, который ихъ тревожить продолжалъ,

Россiянъ вихрями и стужей поражалъ.

Но Царь благiй совѣтъ священныхъ старцевъ внемлетъ,

Который помощью врачебною прiемлетъ;

И чародѣствiе и тартаръ отразить,

190          Велѣлъ поднявъ Хоругвь священну водрузить,

На ней изображенъ въ сiянiи Спаситель,

Геенскихъ умысловъ всемощный побѣдитель;

Святыня на челѣ, во взорахъ Божество,

Сулили надъ врагомъ Россiи торжество.

195          Благопрiятствуетъ Россiи мысль Царева;

Во знамѣ часть была животворяща древа,

На коемъ Божiй Сынъ, являя къ намъ любовь,

Къ спасенью грѣшниковъ безцѣнну пролилъ кровь;

И сею кровью мiръ отъ ада избавляетъ.

200          Се! вѣрныхъ Крестъ святый вторично изкупляетъ.

Божественную пѣснь священники поютъ;

Возжегся ѳимiямъ, и бури престаютъ.

Свѣтило дневное воздушны своды грѣя,

Обезоружило свирѣпаго Борея;

205          Зефирами гонимъ, онъ тяжко возстеналъ,

Мятели предъ собой, и бури вспять погналъ.

Теряютъ силу всю Нигриновы угрозы,

Вѣтръ крылiя свернулъ, ушли въ Кавказъ морозы;

Сѣдые у Зимы растаяли власы;

210          Прiемлютъ жизнь въ поляхъ естественны красы.

Но риза, чемъ была Казань вкругъ стѣнъ одѣта,

Та риза солнечнымъ сiянiемъ согрѣта,

Лишилась бѣлизны и разступилась врозь,

Тончаетъ, и хребетъ земный проходитъ сквозь.

215          Россiянъ строгая зима не побѣдила,

Но снѣжная вода подкопы повредила;

Она въ утробу ихъ ручьями протекла,

Селитру пламенну въ недѣйство привела.

Явленiемъ святымъ животворятся войски,

220          Воскресли въ ихъ сердцахъ движенiя геройски;

И видя помощь къ нимъ низпосланну съ небесъ,

Ликуютъ посреди Божественныхъ чудесъ.

Къ осадѣ ихъ сердца, готовы къ бранямъ руки;

При пѣнiи святомъ внимаютъ трубны звуки.

225                    Адашевъ и Алей! и вашу кротость зрю:

Вы мира сладости представили Царю;

Ко ближнему любви, и кротости послушный,

Прiемлетъ Iоаннъ соьѣтъ великодушный;

Онъ видѣлъ всѣхъ подпоръ лишенную Казань,

230          И руку удержалъ, держащу громъ и брань;

Предпочитающiй сраженiямъ союзы,

Съ Казанца плѣннаго снимаетъ тяжки узы;

Велитъ его во градъ мятежный отпустить,

И тамо ихъ Царю съ народомъ возвѣстить,

235          Что рока близкаго себя они избавятъ,

Когда Россiянамъ ихъ древнiй Градъ оставятъ;

Или врата свои Монарху отворя,

Прiимутъ отъ него законы и Царя,

И тако возвратятъ наслѣдiе и правы

240          Обиженной отъ нихъ Россiйскiя державы.

Нечаянной своей свободой восхищенъ,

Казалось, плѣнникъ былъ крилами въ градъ несенъ.

Простерла нощь тогда съ звѣздами ризу темну,

И Розмыслъ паки вшелъ во глубину подземну.

245          Сумнѣнiе съ Ордой о мирѣ Царь имѣлъ,

Водой размытый путь исправить повелѣлъ;

Гробница мрачная была совсѣмъ отверста,

И городъ поглотить, ждала ко знаку перста.

Въ то время свѣтлыя открылись небеса,

250          Во мракѣ озаривъ различны чудеса:

Внѣ града слышались Казанскихъ тѣней стоны,

Внимались во стѣнахъ церквей Россiйскихъ звоны;

Остановилося теченье ясныхъ звѣздъ,

Простерлась лѣствица къ землѣ отъ горнихъ мѣстъ,

255          Небесны жители на землю низходили,

И Россамъ вѣрную побѣду подтвердили.

Надъ градомъ облако багровое лежитъ,

Вздыхаютъ горы тамъ, и зданiе дрожитъ;

Тамъ жены горькихъ слезъ не знаютъ утоленья:

260          Вѣщаютъ близкiй рокъ имъ страшныя явленья;

Ожесточенная и гордая Казань

Крѣпится, бодрствуетъ и движется на брань;

Такъ змiй, копьемъ пронзенъ, болѣнiю не внемлетъ,

Обвившись вкругъ копья, главу еще подъемлетъ.

265          Нигринъ пророчествомъ Казанцовъ веселитъ,

Даетъ видѣньямъ толкъ, побѣду имъ сулитъ.

Невольникъ присланный во градѣ остается;

Съ другими во стѣнахъ онъ вскорѣ погребется.

Едва заря луга румянить начала,

270          Упала предъ Царемъ пернатая стрѣла,

Которую Казань съ высокихъ стѣнъ пустила;

Посланiе къ стрѣлѣ съ презрѣньемъ прикрѣпила:

Какъ древу сей стрѣлы вовѣкъ не процвѣтать,

Такъ Россамъ царства ввѣкъ Ордѣ не уступать…

275          Уступите его! вѣщаетъ Царь съ досадой,

И войска двигнулся съ великою громадой.

Такъ басни брань боговъ изображаютъ намъ,

Когда Олимпъ отмщалъ ихъ злость земнымъ сынамъ;

Перунами Зевесъ со многозвѣздна трона,

280          Разилъ кичливаго и гордаго Тифона;

Весь адъ вострепеталъ, и всей вселенной связь,

Въ тревогѣ ропотной дрожала устрашась.

Со всѣхъ сторонъ трубы во станѣ возгремѣли,

Казанцы робкiе смутились, онѣмѣли;

285          Но видя молнiи оружiй подъ стѣной,

Весь градъ, объемлемый какъ будто пеленой;

Казанцовъ Едигеръ на стѣны призываетъ.

Отчаянье плодомъ свирѣпости бываетъ!

Отрыгнувъ подлую Россiянамъ хулу,

290          Готовятъ на стѣнахъ кипящую смолу;

Гортани мѣдныя, рыгающiя пламень,

Горящи углiя, песокъ, разженный камень;

Блистаютъ тучи стрѣлъ Россiянъ отражать;

Не можетъ Россовъ громъ ни пламень удержать;

295          Какъ будто посреди цвѣтовъ въ глухой пустынѣ,

Росскiйскiе полки дерзаютъ въ стройномъ чинѣ;

Подобно молнiямъ доспѣхи ихъ горятъ;

Казалось, то орлы противу тучь парятъ:

Весь воздухъ пѣнiе святое наполняетъ.

300          Самъ Богъ, самъ Богъ съ небесъ идущихъ осѣняетъ,

И лаврами побѣдъ благословляетъ ихъ!

Остановился вѣтръ, и шумъ рѣчный утихъ;

Повсюду теплое возносится моленье;

Во градѣ слышанъ вопль, внѣ града умиленье;

305          Въ стѣнахъ гремящiй звукъ тревогу возтрубилъ,

Но онъ пронзительнымъ подобенъ стонамъ былъ;

Унывны внемлются тамъ гласы мусикiйски;

Благоговѣнiе бодритъ полки Россiйски;

За вѣру и народъ грядутъ ополчены,

310          Со псалмопѣнiемъ священные Чины;

Святою воинство водою окропляютъ,

И храбрости огни во ратникахъ пылаютъ.

Какъ солнце, видимо во славѣ при веснѣ,

Такъ войску Царь предсталъ, сѣдящiй на конѣ;

315          Онъ взоромъ нову жизнь Россiянамъ приноситъ,

Господней помощи сражающимся проситъ:

О Боже! вопiетъ, вѣнчаемый Тобой,

Мамая сокрушилъ Димитрiй, предокъ мой,

У Невскихъ береговъ Тобой попранны Шведы;

320          Тамъ храбрый Александръ пожалъ вѣнецъ побѣды:

Коль благо мы Твое умѣли заслужить,

Дай помощь намъ, Казань, о Боже! низложить,

Вели торжествовать Твоей святыни дому,

Онъ рекъ; слова его подобны были грому,

325          Въ пылающихъ сердцахъ Россiянъ раздались,

И стѣны гордыя Казани потряслись,

Промчался въ полѣ гласъ, какъ нѣкiй шумъ дубровы:

Пролить за вѣру кровь Россiяне готовы!

И вдругъ умолкнулъ шумъ, настала тишина:

330          Такъ вышедъ на брега, смиряется волна.

Тогда послѣдуя благоволеньямъ Царскимъ,

Князь Курбскiй изцѣленъ, къ вратамъ подвигся Арскимъ;

Съ другой страны покрылъ Нагайскихъ часть полей,

Съ отборнымъ воинствомъ безстрашный Царь Алей.

335          Какъ камни нѣкiе казалися въ пучинѣ,

Вельможи храбрые Россiйскихъ войскъ въ срединѣ;

Различной красотой убранство ихъ цвѣтетъ,

Но разности въ огнѣ сердечномъ къ славѣ нѣтъ.

Полки, какъ Богъ мiры, въ порядокъ Царь уставилъ,

340          И давъ движенье имъ, къ осадѣ ихъ направилъ.

Вдохнувъ совѣты имъ, склонился Iоаннъ

Къ моленью теплому въ неотдаленный станъ;

Но войску повелѣлъ идущему ко граду,

Услышавъ грома звукъ, начать тотчасъ осаду.

345                    Сей знакъ съ надежной былъ побѣдой сопряженъ;

Ужъ Розмыслъ вшелъ въ подкопъ, огнемъ вооруженъ,

И молнiя была въ рукахъ его готова;

Ужасный громъ родить, онъ ждалъ Царева слова.

Тогда воздѣвъ глаза и руки къ небесамъ,

350          Молитвы теплыя излилъ Владѣтель самъ,

Господь съ умильностью молитвамъ Царскимъ внемлетъ;

Любовь возноситъ ихъ, щедрота ихъ прiемлетъ:

Надежда съ горнихъ мѣстъ, какъ молнiя изъ тучь,

Царю влилася въ грудь и пролiяла лучь.

355          Воззвалъ, внимающiй святую литургiю:

О Боже! подкрѣпи, спаси, прославь Россiю!…

И Богъ къ нему простеръ десницу отъ небесъ.

Едва сей важный стихъ Пресвитеръ произнесъ:

Единый пастырь днесь едина будетъ стада…

360          Разрушилися вдругъ подъ градомъ связи ада;

Поколебалися и горы и поля;

Ударилъ страшный громъ, разсѣлася земля;

Трепещетъ, мечется и воздухъ весь сгущаетъ,

Казалось, мiръ въ хаосъ Создатель превращаетъ;

365          Разверзлась мрачна хлябь, изходитъ дымъ съ огнемъ,

При ясномъ небеси не видно солнца днемъ.

Мы видимъ ветхаго въ преданiяхъ закона,

Какъ стѣны гордаго упали Ерихона,

Едва гремящихъ трубъ стѣнамъ коснулся звукъ:

370          Казански рушились твердыни тако вдругъ.

Разторгнувъ молнiи проломъ въ стѣнахъ возженныхъ,

И побѣдителей страшатъ и побѣжденныхъ.

Осыпалъ темный прахъ и горы и луга;

Земля волнуется, вздыхаютъ берега,

375          Изображенiе Казанскiя напасти,

Летаютъ ихъ тѣла, разторгнуты на части.

Въ развалинахъ они кончаясь вопiютъ,

Но громы слышать ихъ стенанья не даютъ.

Нигринъ, отломкомъ въ грудь отъ камня пораженный,

380          Валится вмѣстѣ съ нимъ въ глубокiй адъ безденный;

Вращаяся летѣлъ три дни, три нощи онъ;

Въ гееннѣ рветъ власы, пускаетъ тяжкiй стонъ.

Прiемлетъ таковый конецъ всегда злодѣйство!

Но дымъ густый закрылъ полковъ Россiйскихъ дѣйство;

385          Князь Курбскiй съ воинствомъ кидается въ проломъ,

Огонь черезъ огни, чрезъ громы вноситъ громъ;

Преходитъ градски рвы, стѣною заваленны,

Преграды разметалъ, огнями возпаленны.

Какъ бурная вода, плотину разорвавъ,

390          Вломился онъ во градъ, примѣръ другимъ подавъ;

По стогнамъ жителей встрѣчающихся рубитъ,

Разитъ, стѣсняетъ, жметъ, побѣду въ градѣ трубитъ,

Съ другой страны Алей, какъ будто страшный левъ,

Съ полками на раскатъ и съ громомъ возлетѣвъ,

395          По лѣствицамъ стрѣльницъ Казанскихъ досягаетъ,

Кипящiй варъ, песокъ, огонь пренебрегаетъ;

Онъ пламень отряхнувъ со шлема и власовъ,

Касается одной рукою стѣнъ зубцовъ;

Другой враговъ разитъ, женетъ, на стѣны всходитъ;

400          Неустрашимостью страхъ, ужасъ производитъ.

Какъ солнечнымъ лучемъ влекомая вода,

Текутъ ему во слѣдъ его полки туда.

О диво! взносятся знамена не руками,

Возносятся они на стѣны облаками.

405          Какъ легкимъ бурный вѣтръ играющiй перомъ,

Россiяне враговъ сѣергаютъ бросивъ громъ.

Со трепетомъ мѣста Казанцы покидаютъ,

Кидаются со стѣнъ, иль паче упадаютъ.

Но яко часть горы, отъ холма отдѣлясь,

410          Валитъ дубовый лѣсъ, со стукомъ внизъ катясь;

Или какъ грудью вѣтръ корабль опровергаетъ:

Шумящъ оружiемъ, Алей во градъ вбѣгаетъ:

Все ломитъ и крушитъ, отмщенiемъ разженъ,

Ему не внятенъ стонъ мужей, ни вопли женъ.

415          Россiйскiе полки, Алеемъ ободренны,

Бросаются къ врагамъ, какъ тигры разъяренны;

Стѣсняютъ, колятъ, бьютъ, сражаются; и вдругъ

Услышали вблизи мечей и копiй звукъ;

Россiяне враговъ, друзей Казанцы чаютъ;

420          Но Курбскаго въ дыму далеко примѣчаютъ,

Который на копьѣ противника небесъ,

Вонзенную главу Ордынска Князя несъ;

Померклыхъ глазъ она еще не затворила,

И мнится жителямъ смиритесь! говорила.

425          Сей Князь съ державцемъ ихъ воспитанъ вмѣстѣ былъ,

Къ Россiи за вражду народъ его любилъ;

Но зря его главу несому предъ полками,

Смутились, дрогнули, и залились слезами.

Казалось, казнь и смерть отчаянныхъ разитъ,

430          Такоежъ бѣдство имъ, иль вящее грозитъ,

Зiяютъ изъ главы, имъ зрится, черны жалы.

Казанцы въ ужасѣ изторгли вдругъ кинжалы;

Единъ изъ воиновъ въ неистовствѣ речетъ:

Вы видите, друзья! что намъ спасенья нѣтъ;

435          Предупредимъ позоръ и намъ грозящи муки,

У насъ кинжалы есть, у насъ остались руки;

И вдругъ кинжалъ вонзилъ внутрь чрева своего;

Дрожаща внутренна упала изъ него.

Жестокiй сей примѣръ другихъ ожесточаетъ:

440          Братъ брата, сынъ отца въ безумствѣ поражаетъ;

Междоусобное сраженье началось,

И крови озеро со звѣрствомъ пролилось.

Безчеловѣчное такое видя дѣство,

Россiйски воины забыли ихъ злодѣйство;

445          Ко избавленiю враждующихъ текутъ,

Вломившись въ тѣсноту, изъ рукъ кинжалы рвутъ,

Смиряютъ варваровъ, ихъ злобу утоляютъ,

Хотящихъ смерти имъ, отъ смерти избавляютъ.

Но жалитъ иногда полмертвая змѣя

450          Спасителей своихъ, въ утробѣ ядъ тая:

Единъ признательнымъ Ордынцемъ притворился,

Весь кровью орошенъ, онъ Россамъ покорился.

Лишь только подступилъ Россiянинъ къ кему,

Онъ мечь его схративъ, вонзилъ во грудь ему,

455          Къ Алею бросился съ поносными рѣчами,

И тамо кончилъ жизнь пронзенный сквозь мечами.

Другiе дней скончать спокойно не могли;

На кровы зданiевъ горящихъ потекли,

Стрѣлами и огнемъ Россiянъ поражали,

460          Сгарая, мщенья жаръ въ герояхъ умножали.

Россiянъ огнь губилъ и улицъ тѣснота;

Но града часть сiя уже была взята.

Какъ два источника, съ вершины горъ текущи,

И камни тяжкiе и съ корнемъ лѣсъ влекущи,

465          Гремящею волной разятъ далече слухъ;

Полстада потерявъ на холмъ бѣжитъ пастухъ

Трепещущъ и унылъ на пажити взираетъ,

Которы съ хижиной токъ бурный пожираетъ:

Тамъ съ Курбскимъ Царь Алей побѣды умножалъ;

470          Такъ робко Едигеръ отъ грома прочь бѣжалъ;

Разрушилась его надежда со стѣнами;

Онъ скрылся въ истуканъ съ прекрасными женами:

Пророчествомъ своихъ волхвовъ предубѣжденъ,

Еще ласкался быть на тронѣ утвержденъ.

475          Уже Россiяне препоны не встрѣчали,

И вскорѣбъ лавры ихъ во градѣ увѣнчали;

Но вдругъ сквозь бурный огнь, сквозь пыль, сквозь черный дымъ,

Корыстолюбiе какъ тѣнь явилось имъ:

Ихъ взоры, ихъ сердца, ихъ мысли обольщаетъ,

480          Ищите въ градѣ вы сокровищей, вѣщаетъ.

Затмились разумы, прельстился златомъ взоръ,

О древнихъ стыдъ времянъ! о воинства позоръ!

Кто въ злато влюбится, тотъ славу позабудетъ,

И тверже сердцемъ онъ металловъ твердыхъ будетъ.

485          Прельщенны ратники, принявъ корысти ядъ,

Для пользы собственной берутъ, казалось, градъ,

Какъ птицы хищныя къ добычѣ устремились;

По стогнамъ потекли, во зданiя вломились,

Корыстолюбiе повсюду водитъ ихъ,

490          Велитъ оставить имъ начальниковъ своихъ.

Уже на торжищахъ грабленiемъ дѣлятся;

Но хищники своей бѣдою веселятся.

Сребро успѣло ихъ отравой заразить;

Возможно ль было ждать, возможно ль вобразить?

495          Тамъ жребiй ратники на смерть свою метали;

Единодушные противниками стали,

Раздоръ посѣялся, изъ рукъ одежды рвутъ,

И рѣки за сребро кровавыя текутъ,

Забыта важная отечеству услуга;

500          Лишаютъ живота Россiяне другъ друга.

Коликихъ ты корысть бываешь золъ виной!

Отломки золота за градъ влечетъ иной;

Иной на тлѣнъ и прахъ исполненный надежды,

Окровавленныя уноситъ въ станъ одежды:

505          Но прежнiй другъ его за нимъ съ мечемъ бѣжитъ,

Сражаетъ, и надъ нимъ пронзенный мертвъ лежитъ.

Ко славѣ пламенемъ и ревностью возженны,

Князь Курбскiй и Алей симъ видомъ раздраженны,

Какъ вихри мчатся въ слѣдъ и воинамъ рекутъ,

510          Которые отъ нихъ къ грабленiю текутъ:

Стыдитесь! вспомните, что Россами родились,

Не славой вы теперь, но тлѣномъ ослѣпились;

Побѣда вамъ и честь стяжаньемъ быть должна.

Рекутъ, но рѣчь сiя бѣгущимъ не слышна!

515          Къ отважности Алей и власти прибѣгаетъ:

Совѣтомъ не успѣвъ, онъ мечь свой изторгаетъ,

И потомъ орошенъ, бѣгущимъ въ слѣдъ течетъ;

Вамъ лучше кончить жизнь во славѣ, онъ речетъ,

Чѣмъ слыть грабительми!… Тогда до Iоанна

520          Достигла вѣсть: Казань взята, попранна.

Доколь побѣдою пророкъ не возгремѣлъ,

Дотолѣ руки вверьхъ простертыя имѣлъ,

Молитвой теплою рѣшилась брань велика;

И тако поразилъ во брани Амалика:

525          Держалъ въ объятiяхъ своихъ святый олтарь,

Доколь побѣды гласъ услышалъ съ громомъ Царь.

Онъ пролилъ токи слезъ, какiя множитъ радость,

Производя въ душѣ по тяжкихъ скорбяхъ сладость;

И только рѣчь сiю промолвить въ плачѣ могъ:

530          Законъ Россiйскiй святъ! великъ Россiйскiй Богъ!

Надъ нимъ летающа съ трубою зрѣлась Слава,

Въ очахъ, въ лицѣ его ликуетъ вся держава;

Подобенъ небесамъ его казался взглядъ;

Съ оруженосцами онъ шествуетъ во градъ.

535          Такъ видится луна звѣздами окруженна;

Иль множествомъ цвѣтовъ въ лугахъ весна блаженна;

Или объемлемы волнами корабли;

Иль между селъ Москва стояща на земли:

Его пришествiе побѣда упреждаетъ,

540          И слава подданныхъ Монарха услаждаетъ,

Адашева обнявъ вѣщаетъ наконецъ:

Не устыдится мной ни дѣдъ мой, ни отецъ;

Не устыдишься ты моею дружбой нынѣ,

Не именемъ я Царь, я славлюсь въ Царскомъ чинѣ;

545          Но славенъ Богъ единъ! Сiя кротчайша рѣчь

Заставила у всѣхъ потоки слезны течь.

И Царь, достигнувый подъ самы градски стѣны,

Увидѣлъ вдругъ свои поверженны знамены.

Какъ агнцы робкiе Россiяне текутъ,

550          Вѣщаютъ съ ужасомъ: тамъ рубятъ и сѣкутъ!

Какъ язва жителей терзающа во градѣ,

Или свирѣпый тигръ ревущiй въ агнчемъ стадѣ:

Такъ сильно дѣйствуетъ надъ воинами страхъ,

И мещетъ ихъ со стѣнъ, какъ буря съ камней прахъ;

555          Царя бѣгущихъ вопль и робость огорчаетъ,

Печальный оборотъ побѣды видѣть чаетъ.

Уже изторгнувъ мечь, онъ самъ во градъ дерзалъ,

Но посланный къ нему Алеемъ мужъ предсталъ.

Явились истинны лучи во темномъ дѣлѣ;

560          Не ужасъ гонитъ ихъ, корысть влечетъ отселѣ,

И сребролюбiе сражаться имъ претитъ.

Тотъ робокъ завсегда, кого сребро прельститъ!

Алеемъ посланный Царю сiе вѣщаетъ:

Ни стыдъ отъ грабежей, ни страхъ не отвращаетъ;

565          И естьли Царь сея алчбы не пресѣчетъ,

То вскорѣ самъ Алей изъ града потечетъ,

Едва крѣпится онъ!… Смущенный Царь рѣчами,

Велѣлъ опричникамъ приближиться съ мечами;

И симъ оплотомъ бѣгъ текущимъ преградить,

570          Велѣлъ забывшихъ честь Россiянъ не щадить.

Въ румяномъ облакѣ Стыдъ хищникамъ явился,

Корысти блескъ погасъ и въ дымъ преобратился,

На крыльяхъ мужества обратно въ градъ летятъ,

За малодушiе свое Казани мстятъ.

585          Трепещетъ, стонетъ градъ, рѣками кровь лiется,

Послѣднiй Россамъ шагъ къ побѣдѣ остается;

Разтерзанъ былъ драконъ, осталася глава,

Зiяюща еще у Тезицкаго рва.

Подобны вихрямъ, внутрь пещеры заключеннымъ,

590          И плѣномъ собственнымъ и тмой ожесточеннымъ,

Которы силятся въ движеньѣ и борбѣ,

Сыскать отверзтiе чрезъ своды горъ себѣ,

Казанцы воинствомъ Россiйскимъ окруженны,

Противоборствуютъ громами вкругъ раженны;

595          Прорваться думаютъ сквозь тысящи мечей,

Текутъ; но не они, то крови ихъ ручей;

Волнуются, шумятъ, стѣсняются, дерзаютъ;

Но встрѣтивъ блескъ мечей, какъ тѣни изчезаютъ.

Князь Курбскiй и Алей полками подкрѣпленъ.

600          Ни тотъ сраженiемъ, ни сей не утомленъ,

Подобны тучамъ двумъ казалися идущимъ,

Перуны пламенны въ сердцахъ своихъ несущимъ,

Котора вдалекѣ блистаетъ и гремитъ;

Возходятъ вверьхъ горы, гдѣ Царскiй Дворъ стоитъ.

605          Тамъ робкiй Едигеръ съ женами затворился,

Сорывшись отъ мечей, отъ страха не сокрылся.

Отчаянье туда вбѣжало въ слѣдъ за нимъ;

Свѣтъ солнца у него сгущенный отнялъ дымъ;

Казалось, воздухъ тамъ наполнился измѣны:

610          Земля вздыхаетъ вкругъ, трепещутъ горды стѣны;

Рыданiе дѣтей унылы вопли женъ;

И многими смертьми онъ зрится окруженъ…

Еще послѣднiе его полки бiются,

Послѣдней храбрости въ нихъ искры остаются;

615          Тѣнь мужества еще у Царскихъ вратъ стоитъ,

Волнуется и входъ Россiянамъ претитъ;

Усердiе къ Царю насильства не впускаетъ,

Почти послѣднiй вздохъ у праговъ изпускаетъ;

Но силится еще Россiянъ отражать.

620                    Возможноль тлѣннымъ чемъ перуны удержать?

Алей и Курбскiй Князь, какъ вихри напряженны,

Которыхъ крылiя къ дубравѣ приложенны,

Лѣсъ ломятъ и ревутъ: Князь Курбскiй съ копiемъ,

Алей по трупамъ тѣлъ бѣжитъ во рвы съ мечемъ;

625          Какъ будто Ахиллесъ гремящъ у вратъ Скiискихъ.

Тамъ видѣнъ брани богъ, и духъ стрѣльцовъ Россiйскихъ;

Вѣщаетъ грозну смерть мечный и трубный звукъ,

У стражи падаютъ оружiя изъ рукъ;

Отчаянье въ сердцахъ, на лицахъ томна блѣдность,

630          Тѣлохранителей являютъ крайню бѣдность.

Какъ будто бы народъ на храмъ съ печалью зритъ,

Который воспаленъ отъ молнiи горитъ,

И видя пламенемъ отвсюду окруженно,

Любезно божество внутрь стѣнъ изображенно,

635          Спасая свой животъ, отъ храма прочь течетъ,

О! богъ избавься самъ! въ отчаяньѣ речетъ.

Такъ видя молнiи и стѣны вкругъ дрожащи,

Рѣкой кипящу кроѣь, тѣла кругомъ лежащи,

Казански воины у Збойливыхъ воротъ,

640          Творящи Царскому Двору живый оплотъ,

Который какъ тростникъ герои врозь метали,

Тѣлохранители сражаться перестали;

Россiянъ укротивъ на малый часъ, рекли:

Цареву жизнь до днесь, какъ нашу, мы брегли;

645          Россiяне! тому свидѣтели вы были,

Что крови мы своей за царство не щадили;

Но днесь, коль васъ вѣнчалъ побѣдою вашъ Богъ,

Когда падетъ нашь градъ, и Царскiй съ нимъ чертогъ;

Когда Ордынская на вѣки гибнетъ слава,

650          Вручаемъ вамъ Царя нещастлива, но здрава,

И вамъ Казанскую корону отдаемъ;

Но смертну чашу пить теперь за градъ пойдемъ…

Спускаются съ горы, текутъ за стѣны прямо;

Бѣгущихъ Палецкiй съ полками встрѣтилъ тамо;

655          Уставилъ щитъ къ щиту, противу грома громъ;

Ордынцы мечутся чрезъ стѣны, чрезъ проломъ,

Окровавляются брега рѣкиКазанской,

И кровь Ордынская смѣшалась съ Христiянской.

Багровыя струи, Казанка гдѣ текла,

660          Несутъ израненны и блѣдныя тѣла….

Внезапно вопль возникъ, умножилось стенанье:

То городъ, изпустя послѣднее дыханье,

Колѣна преклонилъ!.. Но дерзкая Орда

Ласкается, что ей погинуть не чреда;

665          И гибелью своей въ свирѣпствѣ ускоряютъ,

Болотамъ и рѣкамъ нещастну жизнь ввѣряютъ;

Отъ покровительства отторглися небесъ;

Въ безумствѣ предпочли подданству темный лѣсъ.

Съ перуномъ Курбскiй Князъ по ихъ стремится слѣду,

670          Достигъ, сразилъ, попралъ и довершилъ побѣду.

Между прекрасныхъ женъ во истуканѣ скрытъ,

Увидѣвъ Едигеръ, что градъ кругомъ горитъ;

Что стражи обнажась, трепещутъ замка стѣны;

Наполненные рвы кровавой видя пѣны;

675          Что робость отгнала воителей въ поля;

Нещастный Царь тоскѣ и плачу женъ внемля,

Бiетъ стенящу грудь, вѣнецъ съ главы свергаетъ;

Но въ ужасѣ еще къ лукавству прибѣгаетъ.

Какъ будто плаватель богатствомъ удрученъ,

680          На мѣли бурныхъ водъ стремленьемъ привлеченъ;

Спасая жизнь свою, души своей прiятства,

Въ боязни не щадитъ любезнаго богатства;

И что чрезъ долгiй вѣкъ прiобрѣтенно имъ,

То мещетъ съ корабля во снѣдь волнамъ сѣдымъ:

685          Такъ войска окруженъ Россiйскаго волнами,

И вкупѣ сѣтующъ съ прекрасными женами,

Умыслилъ Едигеръ, еще алкая жить,

Пригожство женъ противъ Россiянъ воружить,

Которы иногда героевъ умягчаютъ,

690          Надъ побѣдительми побѣды получаютъ.

Отчаянный на все дерзаетъ человѣкъ!

Златыми ризами наложницъ онъ облекъ,

Украсилъ въ бисеры и камни драгоцѣнны,

Прiятства оживилъ, печалью потушенны;

695          Въ убранствахъ повелѣлъ имъ шествовать къ вратамъ,

И взорами Князей обезоружить тамъ.

Уже прекрасный полъ съ высокихъ лѣствицъ сходитъ,

Единый ихъ Царевъ воспитанникъ предводитъ;

Выносятъ не мечи, несутъ онѣ цвѣты,

700          Прiятства, нѣжности, заразы, красоты;

Главы ихъ пестрыми вѣнками увязенны;

Власы по раменамъ, какъ волны разпущенны;

Стенанья вырвались и слезы наконецъ;

Оружiя сiи опасны для сердецъ!

705          Выходятъ, ко стопамъ героевъ упадаютъ,

Обнявъ колѣни ихъ, болѣзнуютъ, рыдаютъ,

И злато вольности на выкупъ отдаютъ,

Спасите нашего Монарха! вопiютъ;

Кровавые мечи, свирѣпость отложите;

710          И человѣчество при славѣ докажите;

Для насъ Царя, и насъ спасите для него;

Остались мы ему, и больше никого!…

Россiянъ трогаетъ красавицъ сихъ моленье,

И близко прилегло къ сердцамъ ихъ сожалѣнье.

715          Сабинки древнiя такъ нѣжностью рѣчей,

Смягчили сродниковъ, кидаясь средь мечей.

Теряютъ мужество, теряютъ крѣпость мочи;

Въ сердца желанiе, соблазнъ приходитъ въ очи:

Младые воины не храбростью кипятъ,

720          Кипятъ любовiю, и пасть къ ногамъ хотятъ;

Побѣду прелести надъ разумомъ прiемлютъ;

Россiяне уже прекрасныхъ женъ объемлютъ.

Но вдругъ какъ нѣкiй вихрь, поднявшiйся съ полей,

Вломились во врата Мстиславскiй и Алей;

725          Примѣтивъ, что любовь воителей прельщаетъ,

Мстиславскiй ихъ стыдомъ какъ громомъ поражаетъ;

Гдѣ Россы? вопiетъ, гдѣ дѣлися они?

Здѣсь храбрыхъ нѣтъ мужей, но жены лишь одни!

При словѣ томъ Алей, Ордамъ злодѣйство мстящiй,

730          Проходитъ сквозь толпу, какъ камень ключь кипящiй,

Подъемлетъ копiе, и яростью разженъ,

Разитъ онъ юношу, стоящаго средь женъ.

Сей юноша самимъ воспитанъ Едигеромъ,

И женской наглости содѣлался примѣромъ;

735          Пораненный въ чело, бѣжитъ въ чертоги онъ;

Отвсюду слышится рыданье, плачь и стонъ.

Какъ вѣтръ, играющiй въ ненастный день валами,

Или какъ горлицы шумящiя крилами,

Которыхъ ястреба летая вкругъ страшатъ:

740          Такъ жены обратясь за юношей спѣшатъ,

Тѣснятся, вопiютъ, бѣгутъ ко истукану;

Но юноша схвативъ своей рукою рану,

Изъ коей кровь текла багровою струей,

Къ Алею возопилъ: будь жалостливъ Алей!

745          Не убивай меня, оставь Царю къ отрадѣ;

Я не былъ на войнѣ, ни въ полѣ ни во градѣ,

Не омочалъ моихъ въ крови Россiйской рукъ.

Алей на то ему: Но ты Казани другъ;

Довольно и сего! Въ немъ ярость закипѣла,

750          Уже главу его хотѣлъ сорвать онъ съ тѣла;

Но храбрый Iоаннъ, какъ вихрь туда вбѣжалъ,

И руку острый мечь взносящу удержалъ;

Къ Алею возопилъ: престанемъ быть ужасны!

Престанемъ гнать враговъ, которы безопасны:

755          Казань уже взята! вложи обратно мечь,

Не крови, милостямъ теперь прилично течь.

Явились яко свѣтъ слова его предъ Богомъ;

Богъ пролилъ благодать къ Царю щедротъ залогомъ…

Молчитъ вселенная, пресѣкся бѣгъ планетъ;

760          Казалось, Iоаннъ въ правленье мiръ беретъ.

Но только робкихъ женъ Казанскiй Царь увидѣлъ,

И скипетръ и престолъ и жизнь возненавиделъ,

Увидѣлъ, что сердецъ не тронула любовь,

Багрову на челѣ воспитанника кровь;

765          Внимая громъ мечей, внимая трубны звуки,

Отчаянъ рветъ власы, рыдаетъ, взноситъ руки.

Коль юность не мягчитъ сердецъ, ни красоты,

Чемъ льстишься, Едигеръ, смягчить героевъ ты?

Онъ тако возопилъ, и растерзая ризу,

770          Низвергнуться хотѣлъ со истукана низу.

Хотя во ужасѣ на глубину взиралъ,

Но руки онъ уже далеко простиралъ:

Главою ко землѣ и тѣломъ понижался;

Висящъ на воздухѣ, одной ногой держался.

775                    Тогда клокочущiй въ поляхъ воздушныхъ шаръ,

Направилъ пламенный во истуканъ ударъ;

Громада потраслась, глава съ него свалилась,

Весь градъ затрепеталъ, когда глава катилась;

Разсѣлся истуканъ… Но робкаго Царя

780          Небесный Духъ схватилъ, лучами озаря;

Онъ пальмы на главѣ вѣнцемъ имѣлъ сплетенны;

Лилеи онъ держалъ въ Едемѣ насажденны,

И ризу въ небесахъ сотканную носилъ;

Взявъ руку у Царя, какъ лира возгласилъ:

785          Нещастный! укрѣпись, отринь Махометанство,

Иди къ Россiянамъ, наслѣдуй Христiянство!

И вѣрой замѣни мiрскiя суеты;

Не трать твоей души, утративъ царство ты;

Россiйскiй кротокъ Царь, не недругъ побѣжденнымъ:

790          Живи, гряди и вновь крещеньемъ будь рожденнымъ!

Во изумленiи взирая на него,

Смущенный Едигеръ не взвидѣлъ вдругъ его.

Но благовѣстiе напомнивый небесно,

Призналъ Божественнымъ явленiе чудесно;

795          Свой жребiй Едигеръ судьбинѣ покорилъ;

Низходитъ съ высоты пареньемъ быстрыхъ крилъ;

Бѣжитъ, является Царю во Дворъ входящу,

Спасите Царску жизнь! воителямъ гласящу.

И се! его зоветъ военная труба,

800          Приходитъ Едигеръ во образѣ раба:

Глава его была на перси преклоненна,

Покрыта пепеломъ дрожаща, откровенна;

Омыта токомъ слезъ его стеняща грудь:

Сквозь воиновъ сыскавъ лишенный царства путь,

805          Отчаянъ, блѣденъ, нищъ и въ рубищѣ раздранномъ,

Повергся, возрыдалъ, упалъ предъ Iоанномъ;

Челомъ бiющiй пыль, стопы Монарши зря,

Вѣщаетъ: Не ищи Казанскаго Царя!

Ужъ нѣтъ его! ужъ нѣтъ!… ты Царь сея державы,

810          Съ народомъ я хощу твои принять уставы;

Всеобщей вѣрности я ставлю честь въ залогъ.

Ты будь моимъ Царемъ! твой Богъ, мой будетъ Богъ!

Со умиленiемъ Герой стенанью внемлетъ,

И плѣннаго Царя какъ друга онъ объемлетъ,

815          Вѣщая: вѣрой мнѣ и саномъ буди братъ!…

Услыша тѣ слова, вспрянулъ и ожилъ градъ.

Тогда умножились во градѣ звучны бои;

Привѣтствуютъ Царя Россiйскiе герои;

Князь Курбскiй кровiю и пылью покровенъ,

820          Вѣщалъ: да будетъ ввѣкъ сей день благословенъ!

О Царь, великiй Царь! твои побѣды громки

Со временемъ прочтутъ съ плесканiемъ потомки.

Мстиславскiй, мечь въ рукѣ какъ молнiю носящъ,

Царей Казанскихъ скиптръ въ другой рукѣ держащъ,

825          Сiю величества подпору и блистанье,

Къ Монаршескимъ стопамъ приноситъ на попранье.

Щенятевъ плѣнниковъ окованныхъ привлекъ;

Ордынскихъ многихъ силъ, се тѣнь послѣдня! рекъ;

Твоею, Царь, они рукою побѣжденны;

830          За подвигъ нашъ твоей мы славой награжденны.

Романовъ съ торжествомъ текущiй по тѣламъ,

Приноситъ знамя то къ Монаршескимъ стопамъ,

Которо смутныхъ Ордъ символомъ гордымъ было;

Оно затрепетавъ, луну къ землѣ склонило.

835                    Шемякинъ оруженъ добычами предсталъ;

Но славой паче онъ, чемъ бисеромъ блисталъ.

Микулинскiй, сей мужъ Россiйскихъ силъ ограда,

Орудiя принесъ разрушеннаго града,

Мечи кровавые, щиты, пищали тамъ,

840          Какъ горы видятся Монаршескимъ очамъ.

Адашевъ всзопилъ: О Царь и храбрый воинъ!

Ты славенъ сталъ, но будь сей славы въ вѣкъ достоинъ!

Спокойство возвратилъ ты не единымъ намъ,

Даруешь ты его и позднымъ временамъ.

845          О! естьлибъ ты смирить Казани не рѣшился,

Какихъ бы ты похвалъ, какихъ побѣдъ лишился!

Явился Палецкiй, парящiй какъ орелъ;

По грудамъ онъ къ Царю щитовъ и шлемовъ шелъ;

Хотя рука его корыстей не имѣла;

850          Но вкругъ его хвала Россiйскихъ войскъ гремѣла.

У Шереметева еще и въ оный часъ

Геройскiй духъ въ очахъ и пламень не погасъ.

Плещеевъ плѣнниковъ сбираетъ Христiянскихъ;

Въ темницахъ ищетъ ихъ, въ развалинахъ Казанскихъ,

855          И вкупѣ возвративъ свободу имъ и свѣтъ,

Ко Iоанну ихъ въ объятiя ведетъ.

Сбираетъ въ тѣсный кругъ вельможей храбрыхъ Слава.

Вдругъ новый Царь насталъ и новая держава!

Ликуй, Россiйскiй Царь! вѣщалъ ему Алей;

860          Казань ты покорилъ, и всѣхъ Ордынцовъ съ ней,

Отнынѣ въ вѣкъ Москва останется спокойна.

Но вѣрность ежели моя наградъ достойна,

Въ корысть прошу одну Сумбеку, Государь!…

И дружбу съ ней мою прими! вѣщаетъ Царь.

865                    Въ восторгахъ радостныхъ Монархъ привѣтствамъ внемлетъ;

Вельможей, воиновъ, съ потокомъ слезъ объемлетъ,

И рѣчь сiю простеръ: Сей градъ, вѣнцы сiи,

Дарите Россамъ вы, сотрудники мои!

И естьли нашихъ дѣлъ потомки не забудутъ,

870          Вамъ славу воспоютъ, и вамъ дивиться будутъ,

А мнѣ коль славиться удобно въ мiрѣ семъ,

Мнѣ славно, что я есмь толь храбрыхъ войскъ Царемъ.

Внимая небо то, одѣлось новымъ блескомъ,

И рѣчь заключена общенароднымъ плескомъ.

875                    Разженный къ Вышнему благоговѣньемъ Царь,

Во градѣ повелѣлъ сооружить Олтарь.

Влекомые къ Царю небесной благодатью,

Сопровождаются чины священны ратью;

Ликуютъ небеса, подземный стонетъ адъ;

880          Благоуханiемъ наполнился весь градъ.

Гдѣ вопли слышались, гдѣ стонъ и плачь недавно,

Тамъ нынѣ торжество сiяетъ православно;

Святое пѣнiе пронзаетъ небеса:

Животворящая простерлася роса;

885          И стѣны чистою водою окропленны,

Свой пепелъ отряхнувъ, явились оживленны,

Святому пѣнiю съ умильностью внемля,

Возрадовались вкругъ и воздухъ и земля.

Тогда среди кадилъ на гору отдаленну,

890          Олтарь возносится, являющiй вселенну:

Хоругвями уже онъ зрится огражденъ,

Недвижимый стоитъ на камняхъ утвержденъ.

Передъ лицемъ святой и таинственной Сѣни,

Первосвященникъ палъ смиренно на колѣни;

895          Онъ руки и глаза на небо возносилъ,

И Бога къ Олтарю низшедша возгласилъ!

Народъ и Царь главы со страхомъ преклонили,

Небесные огни сердца возпламенили.

Тогда, дабы почтить святую благодать,

900          Тѣла во градѣ Царь велѣлъ землѣ предать;

Онъ теплыхъ слезъ своихъ Ордынцевъ удостоилъ;

По стогнамъ наконецъ священный ходъ устроилъ;

Повсюду пѣнiе, повсюду ѳимiямъ.

Гдѣ тартаръ ликовалъ, ликуетъ Вѣра тамъ;

905          Безбожiе взглянувъ на Святость, воздохнуло.

И солнце на Казань внимательно взглянуло;

Спустились Ангелы съ лазоревыхъ небесъ;

Возобновленный градъ главу свою вознесъ;

Отъ крови въ берегахъ очистилися волны;

910          Казались радостью лѣса и горы полны.

Перуномъ пораженъ Раздоръ въ сiи часы,

Терзаетъ на главѣ змiиные власы,

Со трепетомъ глаза на Благодать возводитъ,

Скрежещетъ, мечется, въ подземну тму уходитъ.

915                    Чело вѣнчанное Россiя подняла,

Она съ тѣхъ дней цвѣсти во славѣ начала.

И естьли кто сiе читающiй творенье,

Не будетъ уважать Казани разрушенье,

Такъ слабо я дѣла Героевъ нашихъ пѣлъ;

920          Иль сердце хладное читатель мой имѣлъ.

Но, Муза! общимъ будь вниманьемъ ободренна;

Двухъ царствъ судьбу воспѣвъ, не будешь ты забвенна.

КОНЕЦЪ.

1779 О семъ волхвованiи Лѣтописатели тогдашнихъ временъ согласно повѣствуютъ.

ПЛОДЫ НАУКЪ

(Дидактическая поэма) [16]

Малое сiе Сочиненiе писано въ самой моей молодости; я здѣсь его помѣщаю для изъявленiя моего искреннѣйшаго усердiя и высокаго почитанiя, которое ощущало мое сердце къ Великому нашему Государю, Императору, нынѣ со славою Царствующему, въ самомъ Его младенчествѣ — съ нѣкоторыми поправками Творенiе сiе третьимъ тисненiемъ издается.

Пѣснь первая

О муза! ежели тебѣ мой внятенъ гласъ,

Приди ко мнѣ, и путь яви мнѣ на Парнассъ;

Дерзаю воспѣвать Минервину науку,

И труд мой посвятить ПЕТРОВОЙ ДЩЕРИ ВНУКУ.

5           Прости, о КНЯЗЬ младый! что Муза воспоетъ

Ужасны времяна и дикость древнихъ лѣтъ,

Когда въ невѣжествѣ тонули человѣки,

Непросвѣщенные когда звалися вѣки;

Мнѣ нѣчто надлежитъ о тѣхъ вѣкахъ сказать,

10 Да плодъ могу наукъ яснѣе доказать.

Когда взглянуть хочу во древность я глубоку,

Какiе ужасы встрѣчаются тамъ оку!

Какой плачевный вопль ко мнѣ приходитъ въ слухъ!

Какою жалостью смущается мой духъ!

15 Не человѣки тамъ живутъ, лютѣйши звѣри;

О естьлибъ къ древности замкнулись вѣчно двери!

Дабы ужасныхъ я позорищъ не имѣлъ,

Одни бы предъ Тобой наукъ успѣхи пѣлъ:

Но сколько бы себя ни сокрывала древность,

20 Открыть ее Тебѣ моя стремится ревность;

Стремится къ повѣсти усерднѣйшiй мой стихъ,

Нещастье древнихъ лѣтъ гласить, и мраки ихъ.

Тамъ люди Небесамъ казались не угодны,

Во дикости своей своимъ жилищамъ сходны:

25 Ни дружбы, ни любви не зная на земли,

Какъ твари гнусныя вращаются въ пыли;

И взоры отвратилъ отъ сонмищъ ихъ Содѣтель;

Невѣдома была въ то время добродѣтель.

И воздымились вдругъ отъ крови алтари,

30 Разбойники землей владѣли, не Цари;

Вздремала истина, пороки ликовали;

Что люди суть они, то люди забывали;

Не обращалися на небо очеса,

Жилище было ихъ межъ тиграми лѣса;

35 Семейства хищныя другъ друга съ поля гнали,

Ни чести, ни родства прiятностей не знали;

О Богѣ не было и слабыя мечты,

Всѣ жили на земли и мерли какъ скоты.

Во загрубѣлостяхъ еще мы зримъ толикихъ,

40 Еще до нынѣ зримъ народовъ мрачныхъ, дикихъ;

О благѣ общества не думаютъ рачить;

Едва ли отъ звѣрей ихъ можно отличить;

Вѣщаютъ, что они въ ихъ тмѣ благополучны,

Конечно, какъ волы и овцы въ полѣ тучны.

45 Но что науки суть? Разсудковъ нашихъ свѣтъ.

Тамъ тма безденная, наукъ гдѣ свѣта нѣтъ;

Какъ былiе въ поляхъ, такъ вянутъ человѣки,

И гибли какъ трава въ непросвѣщенны вѣки;

Без пользы въ мiрѣ жить, безъ пользы изчезать,

50 Возможно ль жизнiю такую жизнь назвать?

Мы тлѣнны плотiю, душами мы нетлѣнны,

Всевышнимъ на земли на время поселенны,

Который даровалъ намъ души и умы,

О мудрости Его да судимъ внятно мы;

55 Такой ли человѣкъ о Немъ судить удобенъ,

Кто дикому скоту во существѣ подобенъ?

Ахъ! нѣтъ, поверженъ онъ невѣжества во мглу,

Позоръ Создателю, всегда преклоненъ къ злу.

Науки лучшая для сметныхъ есть награда;

60 Безъ нихъ вступили въ бой земныя съ Небомъ чада,

Возсталъ противъ Боговъ Гигантовъ дерзкiй родъ;

Разрушить онъ хотѣлъ хрустальный горнiй сводъ;

Не постигая силъ Создателя Вселенной,

Сей родъ невѣжествомъ бунтуетъ ослѣпленной.

65 Смиряетъ гордость ихъ Всемощная рука,

Молнiеносныя кидая облака.

Во Энцеладѣ Зевсъ карая злость несчетну,

Обрушилъ на него горящу гору Этну….

Но что мнѣ баснями усердный красить стихъ?

70 Или гигантовъ мы не вѣдаемъ своихъ?

Иль не были у насъ отважности подобны,

Когда стрѣльцы въ Москвѣ возволновались злобны?

Мнѣ мнится, и они пошли противъ Небесъ:

Я въ нихъ Гигантовъ зрю, а Петръ ихъ былъ Зевесъ.

75 О прадѣдѣ Твоемъ, ВЕЛИКIЙ КНЯЗЬ! вѣщаю;

Мой стихъ отъ Божества къ другому обращаю.

Зевесъ противъ себя возставшу видѣлъ тварь:

Здѣсь подданныхъ своихъ зритъ въ яромъ бунтѣ Царь.

Невѣжествомъ своимъ Гиганты ополченны,

8 °Cтрѣльцы невѣжествомъ подобнымъ омраченны.

Гигантамъ бунтъ Зевесъ громами отомстилъ,

Петръ два смятенья зрѣлъ, и дважды злыхъ простилъ.

Такого варварства, что нашъ покой губило,

Всегда невѣжество причиной точной было!

85 Невѣжество святый нарушило законъ;

Оно стремилося попрать Зевесовъ тронъ;

Невѣжество умы издревлѣ помрачало,

Невѣжество всѣхъ бѣдствъ източникъ и начало;

Гонима правда имъ въ развратномъ мiрѣ семъ;

90 Оно есть мрачный духъ, и нѣтъ блаженствавъ немъ;

Оно всегда черно, всегда къ враждѣ готово;

Сварливо, дерзостно, неистово, сурово;

Мнитъ истину творить невиннаго губя,

И естьли любитъ что, такъ любитъ для себя;

95 Къ насильству, къ грабежамъ его простерты руки,

Въ презрѣньѣ у него художества, науки,

И суевѣрiе и злость гнѣздится въ немъ,

Оно воружено кинжалами, огнемъ;

Отъ свѣта крояся, дружится съ темнотою,

100 И возхищается разсудка слѣпотою.

Богъ, видящiй людей невѣжества въ ночи,

Въ ихъ разумъ излiялъ ученiя лучи.

О Музы, вышнихъ силъ любезное созданье!

Вы первыя наукъ простерли въ мiръ сiянье;

105 Вы первыя изъ тмы изъяли смертныхъ родъ,

Былъ вами просвѣщенъ Орфей и Гезiодъ.

Невѣжества покровъ, непросвѣщенья узы,

Разторгли на землѣ божественныя Музы….

Блаженъ, кто съ Музами въ согласiи живетъ,

110 Кто любитъ пѣсни ихъ, прiемлетъ ихъ совѣтъ,

Хоть въ мiрѣ щастiя земнаго не находитъ,

Онъ жизнь прiятную въ бесѣдѣ ихъ проводитъ.

Какую зримъ отъ нихъ премѣну на земли,

О томъ хочу воспѣть. ВЕЛИКIЙ КНЯЗЬ! внемли.

Пѣснь вторая

Когда на шаръ земный наукъ простерся свѣтъ,

Творецъ Вселенныя въ началѣ былъ воспѣтъ;

Чтить люди Господа другъ друга научали,

И въ гимнахъ радостныхъ Творца возвеличали;

5 Его куренiемъ и жертвами почли,

Сердцами къ небесамъ взнеслися отъ земли;

Изъ тмы изникнули разсудки смертныхъ рода,

Во всемъ величествѣ открылась имъ природа;

Чего еще понять ихъ слабый умъ не могъ,

10 И то вѣщало имъ, что есть во свѣтѣ Богъ.

Но можетъ быть Его твореньемъ изумленны,

Воздвигли въ честь Ему кумирны лики тлѣнны.

Есть сила нѣкоторая влiянна намъ въ сердца,

Любить, изображать, пѣть нашего Творца;

15 Творца изображать такое было рвенье,

Доколь не подано святое Откровенье;

Тогда всевышнее, безсмертно Божество,

И наше бренное постигло существо.

Но жили въ тишинѣ сначала человѣки,

20 И тишина сiя златые были вѣки;

Отъ Неба благодать умѣя прiимать,

Ихъ было щастiе, добра не понимать;

Подъ игомъ суетныхъ познанiй не стенали,

Не вѣдая добра, и зла они не знали;

25 Какъ агнцы на поляхъ между звѣрей паслись,

Потоки крови ихъ во браняхъ не лились;

Жилище былъ имъ лѣсъ, трапеза поле тучно,

Ихъ вѣкъ не громокъ былъ, но текъ благополучно.

И точно ль огнь съ небесъ похитивъ Прометей,

30 Натуры просвѣтилъ невинныхъ сихъ дѣтей?

Ильволя гордая ихъ умъ преобразила?

Въ невѣжество она родъ смертныхъ погрузила,

Разрушивъ агничью въ ихъ сердцѣ простоту,

Вложила въ мысли ихъ раздоры, суету;

35 Разторглись узы ихъ, возпрянули пороки,

Ихъ души мягкiя содѣлались жестоки;

Разсѣялись они по дебрямъ и лѣсамъ —

Но было ихъ собрать угодно Небесамъ.

Межь веселящихся незапною премѣной,

4 °Cѣдяща Мужа зрю у рощицы зеленой;

Онъ сладкимъ пѣнiемъ сердца къ себѣ влечетъ,

И смертныхъ родъ къ нему съ веселiемъ течетъ,

И камни движутся, и рѣки становятся,

Да пѣнiемъ его и лирой насладятся;

45 Преходятъ съ мѣстъ своихъ зелены древеса,

Преображаются въ прохладные лѣса;

Свирѣпы агнцовъ львы на паствѣ не терзаютъ,

Они предъ нимъ лежатъ и ноги лобызаютъ;

Народы за собой и камни водитъ онъ;

5 °Cуровыя сердца смягчаетъ лирный звонъ.

Ахъ, есть ли болѣе Пѣвцу такой награды:

Сердца людей смягчить, составить пѣснью грады!

Такъ сладко Амфiонъ при лирѣ воспѣвалъ,

Когда онъ Іивы градъ составилъ, основалъ.

55 Но баснь, которая ту повѣсть украшаетъ,

Довѣренности насъ въ событiи лишаетъ,

И только можемъ то одно постигнуть мы,

Что стихотворные плѣнятельны умы:

Тѣ древни времяна, какъ люди въ мракѣ жили,

60 Примѣромъ дикости звѣриной приложили,

И просвѣщенный Мужъ смягчая грубость ихъ,

Чрезъ пѣсни учинилъ разумну тварь изъ нихъ;

Ко общежитiю склоняя ихъ стихами,

Къ трудамъ ихъ поострилъ, и градъ обвелъ стѣнами;

65 Законы предписалъ, их буйство удержать;

Заставилъ чувствовать, трудиться, вображать;

Изтолковалъ добра и зла народамъ разность,

Пороки обуздалъ, отгналъ позорну праздность….

Таковъ ученiя былъ самый первый плодъ,

70 Изъ тмы невѣжества какъ вышел смертныхъ родъ!

Въ людей свирѣпые преобразились звѣри,

И къ храму щастiя для нихъ отверзлись двери;

Ко ближнему любовь воскресла въ ихъ сердцахъ,

Явились нѣжности и въ дѣтяхъ и въ отцахъ,

75 И правосудiе на тронѣ появилось,

Блаженство общее народовъ утвердилось;

Различны воли всѣ единой покоря,

Для блага общаго поставили Царя;

Забвенная людьми донынѣ добродѣтель,

80 Украсилась въ вѣнцы, и стала душъ владѣтель.

Прiятность, дружба намъ которую даетъ,

Теперь лишь смертныхъ родъ, теперь лишь познаетъ.

И ты, невинна страсть, что души сочетаешь,

Взаимной нѣжностью сердцалюдей спрягаешь,

85 Которой иногда даютъ развратный видъ,

Любовь, которую преображаютъ въ стыдъ!

Ты въ мрачны времяна имѣла чувства звѣрски,

Суровыя слова, имѣла взоры дерзки;

Еще по днесь любовь угрюма тамо ты,

90 Гдѣ люди такъ живутъ, какъ грубые скоты.

Едина истина, едино просвѣщенье,

Содѣлало въ сердцахъ и въ чувствахъ очищенье;

Разсѣявъ мракъ страстей родъ смертныхъ наконецъ,

Науки учинилъ вождемъ своихъ сердецъ.

95           Вообразя тотъ вѣкъ, мы вѣкъ тотъ почитаемъ,

Но повѣсти сiи во книгахъ лишь читаемъ,

Намъ древность кажется закрыта и темна;

Представимъ въ мысль свою новѣйши времяна,

Не то, что въ книгахъ намъ Исторiя внушаетъ;

100 Вообразимъ, какъ Петръ Россiю воскрешаетъ!

По баснословiю, что дѣлалъ Амфiонъ,

Въ глазахъ Европы всей не то ли дѣлалъ онъ?

Не умягчилъ ли онъ Россиянъ нравы дики?

Не вдругъ ли создалъ градъ и крѣпости велики?

105 Онъ баснословiе трудами превзошелъ,

И выше смертнаго во славѣ возлетѣлъ;

Вездѣ Петрова мысль, вездѣ Петровы руки:

Посѣянныя имъ приносятъ плодъ науки.

Законы къ нашему спокойствiю цвѣтутъ;

110 Гдѣ пользу только зрю, и Петръ мнѣ зрится тутъ.

Онъ воинство свое, полки и флотъ раждаетъ,

Едва устроился, уже онъ побѣждаетъ;

Каковъ на сушѣ Петръ, таковъ въ пучинѣ водъ;

Сталъ флотамъ всѣхъ державъ его ужасенъ флотъ.

115 Преобразивъ народъ, онъ свой народъ прославилъ,

И души, и сердца, и внѣшность ихъ исправилъ.

Не въ тысячу вѣковъ, то было въ краткiй вѣкъ;

Не тысячи, одинъ то сдѣлалъ человѣкъ.

ВЕЛИКIЙ КНЯЗЬ! сiе изчислить мнѣ подробно,

120 Какъ Прадѣдъ Твой великъ, вовѣки не удобно.

Подобно какъ взглянувъ къ предѣламъ горнихъ мѣстъ,

Чемъ больше смотримъ мы, тѣмъ больше видимъ звѣздъ:

Дѣла Петровы такъ, чемъ въ мысль вмѣщаю болѣ,

Великихъ дѣлъ его обширнѣй зрится поле.

125           Сей даръ, небесный даръ, разсудкомъ что слыветъ,

Величитъ смертныхъ родъ, и въ душу вноситъ свѣтъ,

Находитъ человѣкъ ко благу чемъ дорогу,

И чемъ подобенъ есть хоть въ малѣ смертный Богу;

Прямую славу мы находимъ въ свѣтѣ чемъ,

130 И что мы наконецъ умомъ души зовемъ;

Прiятность жизни сей и щастiе сугубитъ,

Творецъ сей дар даетъ тому, кого возлюбитъ.

Мѣрило разума коль станетъ Царь блюсти,

Къ блаженству подданныхъ удобенъ привести;

135 Украсится Монархъ небесными вѣнцами,

Владѣя скипетромъ, владѣетъ и сердцами.

А подданный, когда умъ свыше данъ ему,

Познаетъ страхъ и долгъ къ Монарху своему.

Но будетъ тщетное о качествахъ раченье,

140 Когда умовъ у насъ не подкрѣпитъ ученье.

Хоть быть должна чужда людскимъ разсудкамъ тма,

Ученье жезлъ даетъ и крылья для ума.

Искуствомъ прелетѣлъ Петръ къ славѣ скоротечно;

Россiю воскресилъ, и славенъ будетъ вѣчно.

145 Къ наукамъ насъ ведетъ Твоя въ Монархахъ кровь:

Имѣй, ВЕЛИКIЙ КНЯЗЬ! имѣй Ты къ нимъ любовь.

Что мы ни вобразимъ, науки основали,

Ихъ пѣть передъ Тобой мнѣ Музы лиру дали.

Пѣснь третiя

Изъ устъ любезныхъ Музъ, ВЕЛИКIЙ КНЯЗЬ! внемли,

Колико выгодны науки на земли;

Не свѣтомъ ихъ въ стихахъ разсудки просвѣщаю,

Но свѣтъ наукъ любя, о пользѣ ихъ вѣщаю;

5 Преобразилася искусствомъ ихъ земля,

Златою жатвою одѣлися поля;

Чрезъ нѣкое сложась какъ будто чародѣйство,

Употребляется металлъ и древо въ дѣйство;

Влечется по полямъ волами тяжкiй плугъ,

1 °Cерпы межъ класами и косы блещутъ вкругъ;

Устроивъ твердыя стремленью водъ оплоты,

Пшено преводимъ въ хлѣбъ безъ тяжкiя работы;

Вращеньемъ жернововъ, движенiемъ колесъ,

Какъ манна пища намъ дается отъ небесъ;

15 Преображается въ услуги людямъ камень;

Текутъ потоки рудъ, мягчитъ желѣзо пламень;

Ахъ! лучшебъ нужный сей, но бѣдственный металлъ,

Въ утробѣ у земли сокрытъ вовѣкъ лежалъ!

Не проливались бы во браняхъ крови рѣки!

20 Но средствы къ пагубѣ нашли бы человѣки….

Не станемъ вображать мы въ немъ ни зла, ни бѣдъ,

Желѣзо намъ дано на пользу, не на врѣдъ.

Что жнемъ, что мы въ градахъ стѣнами окруженны,

Механикѣ мы тѣмъ въ сей жизни одолженны;

25 Да жизнь бы наша течь безпечнѣе могла,

Механика на то орудiя дала;

Она людей слагать машины научаетъ,

И тяжесть всей земли, какъ мнится, облегчаетъ.

Когда черезъ моря стремятся корабли,

30 Они бы на угадъ въ пучинѣ водъ текли,

Когдабъ черезъ свою великую науку

Намъ Астрономiя не подавала руку:

Не знали бы тогда теченiя небесъ,

И Божьихъ въ мiрѣ семъ не вѣдали чудесъ.

35           Всеобщiй домъ людей знать должно человѣку;

Объѣхать шаръ земный, его не станетъ вѣку:

Но царства и моря подробно описавъ,

На вѣрныхъ чертежахъ намъ кажетъ Географъ.

Цвѣтущiе сады въ восторгъ меня приводятъ!

40 Тамъ роды всѣхъ древесъ глаза мои находятъ;

Европа съ Азiей быть мнятся сложены;

И тѣмъ Ботаникѣ мы есть одолжены.

Хоть мы естественнымъ разсудкомъ одаренны,

Но брать дѣла другихъ примѣромъ принужденны.

45 Герой! въ урокъ труды геройскiе бери;

Ученый! на дѣла мужей ученыхъ зри;

И сладостный Витiй, и ты стиховъ писатель!

Будь славимыхъ пѣвцовъ въ искуствѣ подражатель.

Но гдѣ удобнѣе примѣры мы найдемъ,

50 Когда мы бытiя народовъ не прочтемъ?

Одно прошедшее намъ подвиги вѣщаетъ,

Людей животворя, разсудки просвѣщаетъ.

Когда намъ о какихъ дѣяньяхъ говоритъ,

Ихъ сущность внемлетъ слухъ, ихъ дѣйство око зритъ.

55 Минуетъ все для насъ, когда и мы минемся,

Въ Исторiи мы жить на долго остаемся.

Полезный обществу и славный человѣкъ,

Жизнь кончитъ, но живетъ въ лѣтописаньяхъ вѣкъ;

Исторiя ковчегъ для памяти отверзла,

60 Безъ ней Ассирiя и Грецiя бъ изчезла;

Забвенъ бы навсегда былъ нами древнiй Римъ,

Во храмѣ славы гдѣ людей великихъ зримъ;

Печальны образцы всеобщей перемѣны,

Подъ пепломъ скрылись бы Пальмира, Кар?агены.

65           Въ развалинахъ вѣковъ былъ вѣчно бы сокрытъ

И кроткiй Антонинъ, и милосердый Титъ;

Вселенной на театръ Исторiя выводитъ,

Что духъ нашъ веселитъ, что ужасъ производитъ.

Мне жизни Титовой миляе день единъ,

70 Чемъ весь твой громкiй вѣкъ, Филипповъ гордый сынъ!

Ликъ нѣкiй Божества я въ Кодрѣ обрѣтаю,

Въ Аврелiѣ отца народовъ почитаю.

Добра и зла мы зримъ смѣшенье на земли;

Но злое отметай, а доброму внемли…

75 Въ возторгъ приводитъ насъ дѣлами ПЕТРЪ ВЕЛИКIЙ;

Онъ лучшими людьми народъ содѣлалъ дикiй,

И славой превзошелъ великихъ всѣхъ Царей:

Достоинъ будь и ты, о ПАВЕЛЪ! алтарей.

Болѣзнь изкоренять (болѣзни облегчить),

80 Мы тѣло слабое стараемся лѣчить;

Грозилабъ въ немощи намъ всякой часъ кончина,

Когдабъ не знала средствъ къ лѣченью Медицина;

Она причины всѣхъ недуговъ изпытавъ,

Намъ здравiе даетъ черезъ составы травъ;

85 И тѣла нашего изслѣдовавъ сложенье,

Даетъ и крѣпость силъ, даетъ и вспоможенье.

Насъ учитъ Логика исправно размышлять,

Доводы утверждать, идеи составлять.

Натуры таинства изпытываетъ Физикъ,

90 О свойствѣ нашихъ чувствъ толкуетъ Метафизикъ,

О нашей намъ душѣ понятiе даетъ,

И въ лабиринтъ сердецъ по верви насъ ведетъ.

Мы видѣлибъ однѣ противны взорамъ груды,

Когда бы Химiя не раздѣляла руды;

Она отнявъ у нихъ земли нечистоту,

Даетъ имъ свѣтлый блескъ, приличну красоту;

Когда бы рудъ ковать, ни плавить не умѣли,

Мы зданiй, ни одеждъ, ни книгъ бы не имѣли.

О Божьемъ существѣ, о существѣ своемъ,

100 Чрезъ Богословiе мы нѣчто познаемъ;

Оно отъ мрака насъ ко свѣту обратило,

Оно и жезлъ для насъ, и нашихъ душъ свѣтило.

Искусною рукой съ натуры снявъ покровъ,

Намъ прелести ея являетъ Философъ;

105 Онъ въ книгѣ естества сокрытый смыслъ читаетъ,

Запутанны узлы находитъ, разплетаетъ,

И сокровенное отъ нашихъ тусклыхъ глазъ

Онъ учитъ осязать, внимать и видѣть насъ,

Нашъ разумъ просвѣтить, изправить наши нравы,

110 Предписываетъ намъ полезные уставы.

Для блага общаго потребенъ намъ законъ,

Свѣтиломъ царствъ земныхъ наречься можетъ онъ,

Которымъ суть равно всѣ люди озаренны,

Всѣ должны быть его глаголамъ покоренны;

115 Другъ друга частное блаженство поддержать,

Родимся мы, права граждански уважать.

Юриспруденция законовъ смыслъ толкуетъ;

Въ ней свѣтитъ истина, въ ней совѣсть торжествуетъ;

Неколебимыя вѣсы въ ея рукахъ,

120 Для безпристрастiя завѣса на очахъ.

Алгебра всѣхъ вещей о дробномъ свойствѣ мыслитъ;

Она земныхъ телесъ, планетъ движенье числитъ;

Где Ари?метика не можетъ поспѣшить,

Алгебра знаками мгновенно то рѣшитъ.

125           Какъ мудрый Астрономъ небесну знаетъ сферу,

Такое надобно вниманье Землемѣру;

Черезъ линѣи онъ, чрезъ точки, чрезъ углы,

Понятiе извлечь удобенъ изо мглы.

Насъ учитъ разсуждать размѣрно Математикъ,

130 Искусно воевать даетъ законы Тактикъ.

Отъ непредвидимыхъ спасать державу бѣдъ,

Военный Зодчiй намъ уставы подаетъ;

Отъ многихъ съ горстью войскъ онъ учитъ защищаться,

Архитектурой градъ удобенъ украшаться.

135           Разтрогать, убѣдить, сердца къ себѣ привлечь,

Потребна сладкая Ораторская рѣчь;

Она вздремавшее геройство пробуждаетъ,

Къ порокамъ ненависть, къ добру любовь раждаетъ.

Красноглаголивый коль силенъ есть языкъ,

14 °Cъ Дунаю доказалъ то Августу мужикъ;

И Курцiй Скифову вовѣки рѣчь прославилъ,

Убiйцѣ Клитову котораго представилъ.

Въ Божественныхъ стихахъ оставилъ намъ Гомеръ,

Какъ разумъ возхищать, какъ духъ плѣнять, примѣръ;

145 Глася геройскою кроваву брань трубою,

Онъ движетъ, кажется, полки передъ собою;

Тамъ слышенъсвистъ стрѣлы, тамъ ржанiе коня,

Власы подъемлются при битвахъ у меня.

Коль живо кисть его сраженiе рисуетъ!

150 Вездѣ плѣняетъ онъ, вездѣ онъ торжествуетъ.

Обязаны мы тѣмъ Гомеровымъ стихамъ,

Что знаемъ Ахиллесъ и храбрый Гекторъ намъ;

Сей даръ внушается героевъ ради славы,

Возторгъ въ душахъ раждать, мягчить и чистить нравы.

155           Отъ звѣря на земли различествуемъ чемъ,

Сiянiю наукъ обязаны мы тѣмъ;

Полшара нашего науки просвѣтили,

Тамъ нощь невѣжества, гдѣ лучь наукъ, затмили;

Художествы отъ нихъ возпринялъ смертныхъ родъ,

160 Компасы, микроскопъ, орудiя и флотъ.

Въ Россiи зримы днесь Парнассы, Геликоны,

Подъ сѣнiю цвѣтутъ Монаршiя короны.

ПЕТРЪ создалъ храмъ для Музъ въ началѣ при Невѣ,

Преславна Дщерь Его воздвигла храмъ въ Москвѣ.

165 Къ отрадѣ сѣвера, когда ты въ свѣтъ родился,

Въ тотъ самый годъ въ Москвѣ Минервинъ храмъ явился;

Оливы вкругъ его раченьемъ Музъ цвѣтутъ.

Когда созрѣешь ты, оливы плодъ дадутъ.

Ступай, ВЕЛИКIЙ КНЯЗЬ! наукъ въ обширно поле:

170 Тамъ Музы ждутъ Тебя; отъ нихъ узнаешь болѣ.

1797

ТВОРЕНIЯ [17]

1. Ода

Его Императорскому Величеству Великому

Государю Александру Павловичу, Самодержцу

Всероссiйскому, на всерадостное

Его на Престолъ вступленiе.

Какъ лебедь на водахъ Меандра

Поетъ послѣдню пѣснь свою,

Такъ я Монарха Александра

При старости моей пою.

Сiянье нашей дать Державѣ,

Прекрасный Ангелъ намъ во славѣ

Представился въ его лицѣ;

Или, украшенъ въ Райски крины,

Великiй духъ ЕКАТЕРИНЫ

Въ небесномъ зрится намъ вѣнцѣ!

Украшенну главу имѣя

Цвѣтами юными весна,

Зефирами на Сѣверъ вѣя,

Вступила въ знакъ теперь Овна;

Натура хощетъ возродиться,

Готово все животвориться —

Земля, и воды, и лѣса. —

На царство при Твоемъ вступленьѣ,

Монархъ! ликуетъ все творенье,

Ликуютъ сами небеса!

Россiи щастье возвѣстилось

Въ тотъ день, когда Ты въ свѣтъ рожденъ:

На лѣто солнце обратилось,

Мы ясныхъ дождались временъ. —

Тогда предрекъ намъ день сей, мнится,

Что свѣтъ Тобой разпространится

Во всей Имперiи Твоей.

Въ зеленой шествуя порфирѣ

Весна, веселье множитъ въ мiрѣ;

На тронъ Ты всходишь вмѣстѣ съ ней.

Блаженство излiять пучину,

Дать славу подданнымъ Твоимъ,

Великую ЕКАТЕРИНУ

Символомъ избралъ Ты своимъ.

Ты, шествуя Ея стопами,

Россiю щастiя лучами

И всю вселенну озаришь;

Услышишь громкой славы звуки;

Суды, Художества, Науки,

Неколебимо утвердишь.

Прольются милости рѣкою

На бѣдныхъ, на сиротъ, на вдовъ.

Ты сильною Своей рукою

Перуны бросишь на враговъ. —

Какъ молнiя Твой мечъ возблещетъ,

И вся вселенна затрепещетъ. —

Разрушишь области… ахъ! нѣтъ;

Не жаждущiй народовъ кровью,

Ты дружбой, милостью, любовью,

Плѣнишь и побѣдишь весь свѣтъ.

Великiй Александръ былъ въ мiрѣ

Для бѣдства царствъ произведенъ;

А Ты, нашъ АЛЕКСАНДРЪ въ порфирѣ,

Народы утѣшать рожденъ;

Поддерживать Монарши троны,

Любезны подавать законы,

И щастье подданнымъ Твоимъ.

Ты въ ликѣ Ангела явился;

Въ тотъ часъ, когда во свѣтъ родился,

Въ тотъ часъ Ты нами сталъ любимъ.

Мы руки къ небесамъ возносимъ

При нашей пламенной мольбѣ;

Царя Царей усердно просимъ,

Да силы Онъ подастъ Тебѣ

Подъять Монаршеское бремя,

Златое да вкушаешь время

Корону воспрiявъ Свою….

МОНАРХЪ! я пѣлъ Твое рожденье,

Пѣлъ брачное совокупленье,

Тебя на тронѣ днесь пою.

Тобой печальная МАРIЯ

Прискорбно сердце облегчитъ. —

Передъ Тобою вся Россiя

Колѣна преклонивъ стоитъ,

И Бога молитъ всей душею,

Да будешь ты утѣшенъ Ею;

Ты Ею — а Она Тобой,

Да важностью Ея совѣта —

Прекрасная ЕЛИСАВЕТА

Ея спокоитъ духъ и Твой.

Моя усердна молитъ лира,

Любуясь лѣтъ Твоихъ зарей,

Да Ты въ предѣлахъ здѣшня мiра,

Всѣхъ долѣ поживешь Царей! —

Война да мира не тревожитъ,

Да Богъ сыновъ Твоихъ размножитъ,

Какъ садъ въ наслѣдiи Твоемъ;

И какъ весной небесъ свѣтило

Прiятно намъ, любезно, мило,

Да будешь Ты любезенъ всѣмъ.

Всеподданнѣйше подноситъ М. Херасковъ.

2. На изъявленiе всеподданнической

благодарности за полученную

Высочайшую милость

1802 года, Ноября 10 дня

Когдабъ я не былъ старыхъ лѣтъ,

Туда направилъ бы полетъ,

Гдѣ вѣчны Музы обитаютъ;

Гдѣ ихъ безсмертны голоса,

Отверзивъ слухъ свой, небеса

Въ восторгахъ сладостныхъ внимаютъ.

У нихъ бы лиру испросилъ,

И въ громкихъ пѣсняхъ возгласилъ

Златые въ той Державѣ годы,

Гдѣ, молнiю забывъ и громъ,

Орла младаго подъ крыломъ,

Ликуютъ разные народы;

Гдѣ миръ цвѣтетъ, не льется кровь,

Въ порфирѣ царствуетъ Любовь,

Струятся милости отъ трона —

Гдѣ подданнымъ усерднымъ быть,

Отечество свое любить,

Единственный символъ закона. —

Какой великолѣпный храмъ

Моимъ является очамъ?

Чей тамо ликъ въ вѣнцѣ сiяетъ?

Богиня Мудрости предъ Нимъ,

Стоящая съ копьемъ своимъ,

Сей ликъ Эгидой осѣняетъ.

Составя Музы цѣпь изъ рукъ,

Поютъ похвальны пѣсни вкругъ,

Что имъ нетлѣнны храмы строитъ;

Внимая ихъ усердный хоръ,

Къ нимъ щедрый обращаетъ взоръ;

Поэтовъ въ старости покоитъ!

Пророческiй, небесный духъ,

Вѣщаетъ всей вселенной въ слухъ,

Что Онъ отечество прославитъ; —

Что младость проводя въ трудахъ,

На твердыхъ мраморныхъ столпахъ

Блаженство общее возставитъ.

Пусть Марсъ на лаврахъ въ полѣ спитъ;

Перунъ не движется, молчитъ:

Но въ гнѣвѣ Царь на нихъ лишь взглянетъ,

Проснется Марсъ — исторгнетъ мечъ;

Перунъ, разить враговъ и жечь,

Возникнетъ — возшумитъ и — грянетъ!

Его душевна красота

Полночны озаритъ мѣста, —

Въ златой премѣнитъ вѣкъ желѣзный. —

Хотя языкъ мой и молчитъ,

Но сердце, сердце говоритъ:

Се АЛЕКСАНДРЪ! — нашъ Царь любезный!

3. Солнце

Великолѣпная планета,

Дарующа вселенной день,

Блистательный источникъ свѣта,

Лампада мiра, — Божья тѣнь! —

Твое недремлющее око,

Всходя на горизонтъ высоко,

Во всю вселенну долу зритъ;

Небесны своды освѣщаетъ,

Глубоки бездны посѣщаетъ,

Всё грѣетъ, — всё животворитъ.

Когда Господь устроилъ землю

И небомъ вкругъ ее облекъ, —

Я слово Творческое внемлю:

Да будетъ свѣтъ! Онъ въ мысляхъ рекъ:

Свѣтъ бысть! и въ шаръ совокупился;

Тогда твой свѣтлый ликъ явился —

Златою пеленой заря

Новорожденный мiръ покрыла,

И всѣ небесныя свѣтила

Тебя срѣтали, какъ Царя.

Въ дубровахъ птицъ прiятны хоры

Привѣтствiе твое поютъ,

Куреньемъ благовоннымъ горы,

Тебя поля и дебри чтутъ. —

Твоимъ сiяньемъ притупленны

Не могутъ наши очи бренны

Зрѣть яркость блеска твоего:

Мы такъ не можемъ видѣть Бога,

Проникнуть внутрь Его чертога; —

Но ты не Богъ, — а тронъ Его.

Когда лучи твои явятся

И ликъ твой землю озаритъ;

Всѣ твари въ мiрѣ пробудятся,

Лишь роскошь и безпечность спитъ.

Стада бѣгутъ на жирну паству —

И вранъ и змѣй находятъ яству;

Ты всходишь мiръ возобновить;

Мы сномъ какъ смертью усыпленны,

Твоимъ влiяньемъ воскрешенны,

Вседневно начинаемъ жить.

Сквозь тучи проглянувъ лучами,

Свои скрывая красоты,

Какими райскими цвѣтами

Дугу рисуешь въ мракахъ ты!

Намъ въ радостныхъ восторгахъ мнится,

Что хочетъ небо съединиться, —

И съединилося съ землей;

Что написуется дорога

Изъ тлѣнности ко граду Бога

Для добродѣтельныхъ людей.

Разгнавъ туманы, оживляешь

Всея Природы существа;

Но жизнь отколѣ почерпаешь? —

Ты, Солнце, искра Божества!

Гдѣ Духъ предвѣчный обитаетъ,

Который мiръ одушевляетъ,

Твореньямъ бытiе даетъ;

Дохнетъ, и кедръ Ливанскiй зрѣетъ,

Дохнетъ, и поле зеленѣетъ,

Дохнетъ, всё дышетъ, всё растетъ.

Твоимъ что въ мiрѣ окомъ зримо,

Всё тлѣетъ, рушится, падетъ;

Но ты само неистощимо,

Всегда твой чистъ и полонъ свѣтъ;

Разрушилися горъ громады,

Изчезли царства, троны, грады,

Изсякли сонмы бурныхъ водъ;

Какъ искры гаснутъ человѣки;

Не премѣнился многи вѣки

Твой исполинскiй въ мiрѣ ходъ.

Но, Солнце, ты само не вѣчно,

И ты угаснешь наконецъ;

Всему творенью скоротечно

Назначилъ бытiе Творецъ;

И ты съ звѣздами помрачишься,

Въ источникъ прежнiй возвратишься,

Откуда свѣтъ твой произтекъ; —

Но разъ свѣтиломъ мiру данно,

Ты съ ризой Вышняго слiянно,

Свѣтиться будешь въ ней весь вѣкъ.

4. Ночное размышленiе

Уже ко западу склонилось

Ты, солнце; кроешься — сокрылось; —

Зари вечерней блѣдный цвѣтъ

Древесъ струится на вершинахъ;

Престолъ свой ставитъ ночь въ долинахъ,

Ей скипетръ отдалъ дневный свѣтъ,

И въ видѣ зарева багрова,

Земныхъ паровъ изъ за покрова,

Чело возвысила луна —

Предтечей звѣздъ въ нощи она.

Никакъ чертогъ открылся брачный!

Мелькаютъ, какъ сквозь флеръ прозрачный,

На небѣ тысящи лампадъ,

Невидимой рукой возженны;

Картины тамъ изображенны,

Красящiя лазурный градъ. —

И мѣсяцъ какъ женихъ явился,

Съ землею будто обручился;

Сребристый изливая свѣтъ,

Ей въ даръ жемчужну росу шлетъ.

Златой порфирой облеченный,

Какъ Царь, во славѣ окруженный

Блестящей свитою своей:

Такъ мѣсяцъ межъ планетъ сiяетъ,

И тихо, тихо путь свершаетъ,

Любуясь зримою землей;

Съ ней чаетъ будто съединиться,

Въ водахъ прозрачныхъ погрузиться,

Смотря на рощи и цвѣты,

Скатиться хочетъ съ высоты.

Но кто мiрамъ даетъ законы,

Безчисленные легiоны

Кто движетъ стройно въ ихъ кругахъ?

Текутъ, какъ войски ополченны,

Висятъ ни чѣмъ не подкрепленны,

Органъ составя въ небесахъ! —

Се Тотъ, Кто зримую вселенну,

Въ ничтожности запечатлѣнну,

Единымъ словомъ сотворилъ;

Воззрѣлъ; — и свѣтомъ озарилъ.

Чудесъ такихъ не понимаю.

Въ восторгѣ, Боже! преклоняю

Мои колѣна предъ Тобой;

Для смертнаго необычайны,

Въ Твои проникнуть вѣчны тайны

Не созданъ бренный разумъ мой;

Тебѣ я созданъ покланяться,

Твоимъ творенье восхищаться,

Всѣмъ сердцемъ Господа любить,

И прахомъ предъ Тобою быть.

Но если Бога ощущаю,

Люблю Его, — о Немъ вѣщаю,

Льзяль быть мнѣ мертвымъ существомъ?

Нѣтъ! — я безсмертный духъ имѣю,

Наречься Божьимъ сыномъ смѣю,

Могу слiяться съ Божествомъ; —

Вѣщаютъ: будто вся вселенна

Во бытiи моемъ вмѣщенна;

Въ немъ солнца и луны краса,

И въ маломъ кругѣ небеса.

Въ задумчивость меня приводитъ,

Когда на горизонтъ восходитъ

Дрожащимъ шествiемъ луна;

Природа вся умолкнувъ дремлетъ,

Не видитъ око, — слухъ не внѣмлетъ,

Но шепчетъ мнится тишина,

Что нѣчто свыше есть такое,

Которое на все земное,

Когда явится звѣздный тронъ,

Спасительный наводитъ сонъ.

Подъ синимъ сводомъ ясной ночи

Дерзаю мысленныя очи

Къ селеньямъ горнимъ вознести;

Взношусь! среди мiровъ летаю,

Предѣловъ имъ не обрѣтаю,

Ни имъ числа нельзя найти; —

Остановилась мысль смущенна! —

На всѣхъ планетахъ положенна

Божественной руки печать! —

Творенью льзяль Творца понять?

Отъ неба искра отдѣлилась,

Она звѣздою мнѣ явилась,

Огнистою струей течетъ, —

Изчезла! знать мiровъ Создатель,

Наденной гордости Каратель,

Къ намъ вѣстника на землю шлетъ,

И смертному урокъ дается,

Что выше мѣры кто взнесется,

Занявъ ученья ложный свѣтъ,

Тотъ въ бездну глубоко падетъ.

Не умствуйте о Богѣ ложно,

Понять Его умомъ не можно;

А намъ и нощь, и дневный свѣтъ,

И небо, и земля, и воды,

Былинка, камень, гласъ Природы,

Что есть Создатель, вопiетъ;

Натуры дремлющей въ молчаньѣ,

Мнѣ звѣзды, лунное сiянье,

Путь млечный зримый къ небесамъ,

Вѣщаютъ громко: Богъ твой тамъ!

Тамъ Богъ мой въ вышнихъ обитаетъ,

Но мысль къ творенью обращаетъ,

Дхновеньемъ мiръ животворитъ;

Въ нощи сiяетъ со звѣздами,

Во дни является съ лучами,

Въ цвѣтахъ цвѣтетъ, — въ громахъ гремитъ;

Едины взглядомъ мiръ объемлетъ,

Движенiю песчинки внѣмлетъ;

Непостижимый! — вѣчный Свѣтъ!

Гдѣбъ не былъ Онъ, творенья нѣтъ.

5. Вѣчность

Завѣса вѣчности открылась,

И мiръ вещественный исчезъ;

Мнѣ новая земля явилась

И новая краса небесъ;

Преобразилась вся вселенна,

Изъ тлѣнной сдѣлалась нетлѣнна. —

Сквозь свѣтъ я вижу лучшiй свѣтъ;

Сiялъ, какъ солнце, онъ въ началѣ;

Но чѣмъ смотрю я далѣ — далѣ,

Тѣмъ паче блещетъ, — но не жжетъ.

* * *

Какое дивное сiянье

Явилося моимъ очамъ? —

То прежнее свѣтилъ слiянье

Составилось въ пресвѣтлый храмъ;

Тамъ души праведныхъ витаютъ,

Со Херувимами летаютъ, —

Познавъ небесную любовь,

То въ чистый свѣтъ соединятся,

Играя паки разлучатся,

И веселясь, слiются вновь.

* * *

Что въ мiрѣ семъ существовало,

И что имѣло бренну плоть,

То въ вѣчности духовнымъ стало:

Вездѣ сiяетъ самъ Господь.

Безъ солнца тамо все свѣтлѣетъ,

И плоть безсмертную имѣетъ;

Нѣтъ мраковъ, бурь, ни облаковъ;

Перуновъ слышно чуть шептанье,

И молнiй сходствуетъ блистанье

Разсвѣту утреннихъ часовъ.

* * *

Которое всегда парило,

Не отдыхая вдаль текло,

Здѣсь время крылья отложило

И въ нѣдрахъ вѣчности легло.

Какъ въ море возвращенны рѣки,

Изчезли въ ней летящи вѣки,

Или какъ въ воздухѣ слова;

Вкушаютъ души жизни росу,

И смерть, свою отвергнувъ косу,

Лежитъ сама во тьмѣ мертва.

* * *

Съ какою радостью Содѣтель

Зритъ души праведниковъ тѣхъ,

Любя которы добродѣтель,

Смиряя плоть, мертвили грѣхъ!

Подъ сѣнью Божеской порфиры

Настроивъ сладкострунны лиры,

Хоръ Ангельскiй они поютъ;

Господнимъ взоромъ восхищенны,

Зарями свѣта облеченны

Сiянье сами издаютъ.

* * *

А вы, сердца ожесточенны,

Уничтожатели Творца,

Вы вѣчно, вѣчно отлученны

Отъ Всемогущаго Лица.

Враги внушенной свыше Вѣры,

Любили вы питать химеры

Плоды развратнаго ума;

Теперь вы правды свѣтъ познали,

Приближиться къ нему взалкали;

Но васъ въ оковахъ держитъ тма.

* * *

Страдальческой вѣнчанны кровью

Въ мученьяхъ, въ скорби, во слезахъ!

Съ какой небесною любовью

Вы приняты на небесахъ!

Чрезъ кои жизни вы лишились,

Тѣ язвы въ свѣтъ преобратились,

И лучъ простерся въ темный адъ;

Убiйцы вашу славу видятъ,

Свое злодѣйство ненавидятъ,

И тусклый потупляютъ взглядъ.

* * *

Открытымъ мнѣ лицемъ явилась

Натура въ новомъ существѣ;

О! какъ она преобразилась,

Сiяя въ самомъ Божествѣ!

Въ значенiи своемъ высокомъ

Она была Господнимъ окомъ,

И мысль Его была и слухъ;

Теперь въ спокойство возвращенна,

Ко свойствамъ Божьимъ прiобщенна,

Въ ея влiяся чистый духъ.

* * *

Когда въ исходъ вѣковъ трубою

Усопшихъ Ангелъ воззоветъ;

Въ землѣ покрыты долго тмою,

Они проснутся — узрятъ свѣтъ, —

Не будутъ ихъ дѣла забвенны,

Имъ совѣсть чувства сокровенны

Какъ въ зеркалѣ изобразитъ;

Грѣхи, что были имъ любезны,

Отверзли имъ горящи бездны;

Надъ ними Божiй гнѣвъ гремитъ.

* * *

Но Милость кроткiй гласъ возноситъ,

Предъ Божiимъ склонясь лицемъ,

Въ слезахъ прощенья грѣшнымъ проситъ, —

И Богъ вины прощаетъ всѣмъ;

Тѣмъ всякая печаль забвенна;

Неизмѣримая вселенна

Единый кажется чертогъ,

Единой паствы зрится стадо,

Народы всѣ — едино чадо,

Ихъ Царь, ихъ жизнь — единый Богъ!

6. Россiйскому воинству

на побѣды въ началѣ 1807 года

О вы, непобѣдимы войски!

Взложите вновь вѣнцы геройски,

Обвѣйте лаврами мечи;

Вы силы Гальскiя попрали,

Какъ солнце славой возсiяли,

Какъ звѣзды свѣтлыя въ ночи.

Уже Европа встрепетала;

О Бонапартѣ пролетала,

Какъ буря, страшная молва:

Онъ Царскiе разушилъ троны,

На подданныхъ взложилъ короны,

Грозилъ попрать Орла и Льва.

Возстали Сѣверны Герои,

Которымъ отдыхъ — ратны бои,

Наслѣдiе — побѣды имъ;

Противу Галловъ ополчились,

Пришли, увидѣли, сразились,

Разсѣявъ ихъ полки, какъ дымъ.

Другимъ Аттиллой въ ратномъ полѣ,

Другимъ Тарквиномъ на престолѣ,

Рѣшился быть Наполеонъ;

Но будто бы Тифонъ громами,

Гонимъ Россiйскими орлами,

Ушелъ, бѣжалъ, сокрылся онъ.

Куда ни кинемъ нынѣ взоры,

На грады, на поля, на горы,

Тамъ блѣдны тѣни возстаютъ

Побитыхъ имъ для тщетной славы;

Тамъ рѣки разлiясь кровавы,

Бѣги отъ насъ! возопiютъ.

Куда бѣжать Наполеону?

Въ Парижъ ли, къ похищенну трону?

Тамъ ненависть готовитъ ядъ.

Бѣжать къ предѣламъ за-Альпiйскимъ?

Тамъ стонъ! — Нѣтъ, громомъ онъ Россiйскимъ

Низринется, какъ Энцеладъ!

Но возсiявшихъ новой славой,

Какъ въ вѣкъ прошедшiй подъ Полтавой,

Россiянъ въ наши дни почли; —

До днесь Герои неизвѣстны,

Какъ вѣтви, въ наши дни, древесны

Отъ корня предковъ процвѣли.

Цвѣтите, бодрствуйте, мужайтесь,

Съ Румянцовымъ въ поляхъ сравняйтесь,

Съ Суворовымъ числомъ побѣдъ!

Срѣтая въ лаврахъ Бенигсона,

Васъ милость ждетъ у Царска трона,

Отечество съ вѣнцами ждетъ!

Здѣсь Генiй торжества летаетъ,

Побѣдой Россовъ восхищаетъ,

И звуки раздаются лиръ;

Но царствамъ сладостный, полезный,

Для АЛЕКСАНДРА столь любезный,

Цвѣти здѣсь лучше вѣчный миръ!

7. Стихи Ея Императорскому Величеству

всемилостивѣйшей Государынѣ Императрицѣ Марiи

Ѳеодоровнѣ. При открытiи новаго мѣщанскихъ

дѣвицъ училища въ Москвѣ, 1805 года Августа 29 дня

Астрея нашихъ дней! Мать нѣжная сиротъ!

На коихъ рѣки льешь божественныхъ щедротъ;

Склоня свой къ бѣднымъ слухъ о пользѣ ихъ печешься

И страждущихъ сердецъ утѣхой наречешься. —

Похвально въ мiрѣ семъ побѣдами гремѣть,

Но слезы плачущихъ похвальнѣй отерѣть;

Колико слезъ тобой МАРIЯ осушенныхъ;

Коль много обществу младенцевъ возвращенныхъ,

Которыхъ ТЫ изъ устъ у смерти извлекла,

Ихъ души удержавъ, — живите! имъ рекла; —

И насажденный садъ рукой ЕКАТЕРИНЫ

Подъ сѣнiю твоей цвѣтетъ какъ райски крины. —

Прiемля слабый полъ подъ вѣрный Свой покровъ,

Соорудила ТЫ пристанище для вдовъ. —

Монархъ нашъ АЛЕКСАНДРЪ, Россiю просвѣщаетъ,

На музъ сокровища и милость изтощаетъ;

Грѣящая молва о Немъ вездѣ паритъ,

Что Сѣверъ Августа во Александрѣ зритъ.

А ТЫ на сирыхъ дѣвъ въ Москву простерла взоры;

И будто утренней сiянiе Авроры,

Явился свѣтъ въ ТВОИХЪ Монаршескихъ очахъ,

Сулящiй день разлить у нихъ въ младыхъ умахъ; —

Цвѣтутъ художества, красуются ихъ нравы,

Во благѣ Россiянъ МАРIЯ ищетъ славы!

Готовишь тѣмъ Себѣ на небесахъ вѣнецъ;

А здѣсь ТЫ жертвенникъ составишь изъ сердецъ,

На коемъ фимiямъ любови возкурится,

МАРIИ имя тамъ лучами озарится!

И станетъ въ будущихъ вѣкахъ оно сiять,

Царямъ въ примѣръ служить, потомковъ утѣшать.

СТИХОТВОРЕНИЯ[18]

К СВОЕЙ ЛИРЕ

Готовься ныне, лира,

В простом своем уборе

Предстать перед очами

Разумной россиянки.

Что в новом ты уборе,

Того не устыдися;

Ты пой и веселися.

Своею простотою

Ее утешишь боле,

Чем громкими струнами

И пышными словами;

Твои простые чувства,

Бесхитростное пенье

Ее подобно сердцу,

Ее подобно духу:

Она мирскую пышность

Великолепной жизни

Конечно ненавидит.

Когда тебя увидит,

Тобой довольна будет.

А ты, которой ныне

Стихи я посвящаю!

Нестройность их услыша,

За то не рассердися.

И сами в песнях музы

Нередко погрешают.

Без рифм стихи слагаю,

Но то их не лишает

Приятности и силы.

Коль есть в них справедливость,

Других нет правил в свете

Стихи и лиры строить,

Как только чтоб с забавой

Мешая общу пользу,

Петь внятно и согласно.

Творцом быть славным в свете

Трудов великих стоит

А пользы в том немного.

Не силюся к вершинам

Парнасским я подняться

И там с Гомером строить

Божественную лиру,

Иль пить сладчайший нектар

С Овидием Назоном.

Анакреонта песни

И простота и сладость

В восторг меня приводят.

Однако я не льщуся

С ним пением сравняться;

Доволен тем единым,

Когда простым я слогом

Могу воспеть на лире;

Когда могу назваться

Его свирелок эхом;

Доволен паче буду,

Когда тебе приятно

Мое игранье будет,

Часов работа праздных,

Часов, часов немногих;

Не тщательно старанье

Награду всю получит,

Венец себе и славу,

Когда сии ты песни

Прочтешь, прочтешь и скажешь,

Что ими ты довольна.

<1762>

О ВАЖНОСТИ СТИХОТВОРСТВА

Когда  ни начинаю

Любезну лиру строить,

И девять сестр парнасских

Когда ни вобразятся

В уме, к стихам возженном,

И в сердце, ими пленном, —

Мне слышится всечасно,

Что мне они вещают:

"Не трать, не трать напрасно

Часов младого века

И, духа не имея,

В стихах не упражняйся;

Других путей довольно,

Которые приносят

И сладость, и утехи

На свете человекам.

Оставя Аполлона,

Ступай за Марсом в поле:

Военна бога лавры

Похвальнее, чем наши.

Когда не ощущаешь

К оружию охоты

И звук мечей противен,

Противно ратно поле, —

Взойди, взойди в чертоги,

Где Фемис обитает

И где весы златые

С закрытыми очами

Она в руках имеет;

Внемли ее законам

И с нею собеседуй;

Ты обществу полезен,

Себе и миру будешь.

Когда и то немило —

Проникнути старайся

Во таинства природы;

Будь нужным гражданином

Изобретеньем в поле

Обильнейшия жатвы,

Садов и скотоводства;

Искателем в натуре

Вещей, доныне скрытых.

Достичь горы Парнасской

И лавра стихотворна

Охоты не довольно

И прилежанья мало;

К тому потребен разум,

Который чист и светел,

Как ток воды прозрачной

Или стекло прозрачно,

Чтоб всем вещам природы

Изображаться ясно,

Порядочно, согласно;

Потребны остры мысли,

Чтоб связи всей натуры

Проникнуть сильны были;

Потребны дух и сердце,

Которы ощущают

Людские страсти точно

И ясно сообщают

Их силу и движенье,

Болезнь, изнеможенье.

Способности толики

Писателю потребны,

Что разумы велики

Сей путь переменяли,

Когда они узнали

Его велику важность,

И труд, и попеченье.

Но в ком слепая дерзость

Брала отважно силу

И тщетная охота

Которых воспаляла, —

Те стыд плодом имели

И, не дошед Парнаса,

С стихами исчезали".

О музы, горды музы!

Я внемлю ваше слово,

И сердце уж готово

К вам жар мой погасити,

Но жар мой к стихотворству

Моя охота множит;

А больше оной множит

Прекрасная Ириса.

Сердечно иль притворно

Она и стих мой хвалит,

Она того желает,

Чтоб с музами я знался.

Коль вам противно это,

То мне Ириса будет

И Аполлон и музы.

<1762>

* Иные строят лиру *

Иные строят лиру

Прославиться на свете

И сладкою игрою

Достичь венца парнасска;

Другому стихотворство

К прогнанью скуки служит;

Иной стихи слагает

Пороками ругаться;

А я стихи слагаю

И часто лиру строю,

Чтоб мог моей игрою

Понравиться любезной.

<1762>

ЗЛАТО

Кто хочет, собирай богатства

И сердце златом услаждай;

Я в злате мало зрю приятства,

Корысть другого повреждай.

Куплю ли славу я тобою?

Спокойно ли я стану жить,

Хотя назначено судьбою

С тобой и без тебя тужить?

Не делает мне злато друга,

Не даст ни чести, ни ума;

Оно земного язва круга,

В нем скрыта смерть и злость сама.

Имущий злато ввек робеет,

Боится ближних и всего;

Но тот, кто злата не имеет,

Еще несчастнее того.

Во злате ищем мы спокойства;

Имев его, страдаем ввек;

Коль чудного на свете свойства,

Коль странных мыслей человек!

<1769>

ЗНАТНАЯ ПОРОДА

Не славь высокую породу,

Коль нет рассудка, ни наук;

Какая польза в том народу,

Что ты мужей великих внук?

От Рюрика и Ярослава

Ты можешь род свой произвесть;

Однако то чужая слава,

Чужие имена и честь.

Их прах теперь в земной утробе,

Бесчувствен тамо прах лежит,

И слава их при темном гробе,

Их слава дремлюща сидит.

Раскличь, раскличь вздремавшу славу,

Свои достоинства трубя;

Когда же то невместно нраву,

То все равно, что нет тебя.

Коль с ними ты себя равняешь

Невежества в своей ночи,

Ты их сиянье заслоняешь,

Как облак солнечны лучи.

Не титла славу нам сплетают,

Не предков наших имена —

Одни достоинства венчают,

И честь венчает нас одна,

Безумный с мудрым не равняйся

И славных предков позабудь;

Коль разум есть, не величайся,

Заслугой им подобен будь.

Среди огня, в часы кровавы,

Скажи мне: "Так служил мой дед;

Не собственной искал он славы,

Искал отечеству побед".

Будь мужествея ты в ратном поле,

В дни мирны добрый гражданин;

Не чином украшайся боле,

Собою украшай свой чин.

В суде разумным будь судьею,

Храни во нравах простоту, —

Пленюся славою твоею

И знатным я тебя почту.

<1769>

НИЧТОЖНОСТЬ

Я некогда в зеленом поле

Под тению древес лежал

И мира суетность по воле

Во смутных мыслях вобранная;

О жизни я помыслил тленной,

И что мы значим во вселенной.

Представил всю огромность света,

Миров представил в мыслях тьмы,

Мне точкой здешняя планета,

Мне прахом показались мы;

Что мне в уме ни вображалось,

Мгновенно все уничтожалось.

Как капля в океане вечном,

Как бренный лист в густых лесах,

Такою в мире бесконечном

Являлась мне земля в очах;

В кругах непостижима века

Терял совсем я человека.

Когда сей шар, где мы родимся,

Пылинкой зрится в мире сем,

Так чем же ты на нем гордимся,

Не будучи почти ничем?

О чем себя мы беспокоим,

Когда мы ничего не стоим?

Колико сам себя ни славит

И как ни пышен человек,

Когда он то себе представит,

Что миг один его весь век,

Что в мире сем его не видно, —

Ему гордиться будет стыдно.

На что же все мы сотворении,

Когда не значим ничего?

Такие тайны сокровенны

От рассужденья моего;

Но то я знаю, что содетедь

Велит любити добродетель.

<1769>

ВРЕМЯ

Ты, время! быстрыми крылами

По всей подсолнечной паришь;

Пуская стрелы за стрел_а_ми,

Все рушишь, портишь и разишь.

Непроницаема завеса

Тебя от наших кроет глаз;

Ты движешь вечности колеса —

И в вечность с ними движешь нас.

Часы крылатые вращаешь —

В них жизненный песок падет —

И жизнь мгновенно прекращаешь,

Песчинка чья на дно падет.

Противу время обороны,

Ни силы, ни защиты нет:

Слагает лавры и короны,

Венцы и брачны узы рвет.

К чему серпом своим коснется,

Где время только пробежит —

Все гибнет, рж_а_веет и рвется,

Покрыто мхом седым лежит.

Ни юных лет не уважает,

Веселостей, ни красоты:

На что ни взглянет — пожинает,

Как сельвые коса цветы.

Коль многи зданиев громады

Изглажены его рукой!

Колики веси, царства, грады

Исчезли под его пятой!

Не может мужество геройско

Противу время устоять, —

Твердыни гор, ни храбро войско

Его теченья препинать.

Представить в мыслях не умею

Следов, ты коими текло;

Лишь время вобразить успею —

Оно сокрылося, прошло.

О ты, который блеском мира

И суетами ослеплен!

Представь, что злато и порфира

Есть жертва времени и тлен.

А ты, кого злосчастий бремя

Терзает, давит и теснит!

Не плачь: промчит печали время,

С богатым нищего сравнит.

Но стой, о время! на минуту

И гласу лирному внемли:

Ты сеешь плач и горесть люту,

Текуще по лицу земли, —

Твоя безмерна скоротечность

За нас тебе отмстить спешит:

Тебя, тебя поглотит вечность,

Движения и крыл лишит.

<1800>

ЧЕСМЕССКИЙ БОЙ

(Отрывок)[19]

ПЕСНЬ ТРЕТИЯ

Как пламенна гора всходяще солнце блещет,

Кровавые лучи в Средземны волны мещет

И понту бурному как будто говорит,

Что вскоре в воду кровь сраженье претворит.

Кипящие валы при устье брань подъемлют,

Они стремление обоих флотов внемлют;

Белеют паруса турецкие вдали,

Уже встречаются им наши корабли.

Уже геройский дух горит в орлах российских,

Слетаются они с Луной в струях Хииских.

Как страшный некий змий, простершись по валам,

Главой примкнул их флот к Чесмесским берегам;

Другую часть простер до каменистой мели,

Где робкие струй, тесняся, зашумели.

О россы, россы! вам казалося в сей час,

Что в море двигнулась вся Азия на вас,

Что паки вышел Ксеркс на древние Афины;

Но прежней у брегов дождется он судьбины.

В трикраты {*} извившись флот гордый на волнах,

{* Турецкий флот, состоящий из множества

судов, в три ряда был расположен.}

Умел бы ввергнуть мир в отчаянье и в страх;

Обратный в море путь без брани бы трубили,

Когда б другие то, не вы, о россы! были, —

Опасность зримая и множество врагов,

И наших малое количество судов

Ни бодрости сердец, ни славы не лишили;

Геройский жар в сердцах зажгли, не потушили.

Уж солнце к западу кругом земли текло

И тучи мрачные над понтом навлекло,

Дабы сокрыть от глаз волнующеся море,

Которо в страшный ад преобразится вскоре.

Россияне текут к оружиям своим,

Противна медленность, а не сраженье им;

Борей, летая вкруг, в пучине ужас сеет,

Крылами движет он, в российски флаги веет

И, предвещание победы сделав им,

К срацинам страх понес, понес огонь и дым.

Се знак, громовый знак к осаде раздается,

Трикраты раздался, в турецкий флот несется

Тогда от их судов унылый вопль восстал,

И флот их, разделясь, в пучине застонал,

Он пену за собой оставил в ней кроваву,

Предвозвещая им погибель, россам славу.

Как тучи бурные, стремясь друг друга стерть,

Из мрачных недр своих с перуном мещут смерть,

Так флоты, молнией и громом воруженны,

Стеклися, равною отважностью разженны,

Далеко по волнам взыванье раздалось,

Простерла крылья брань, сраженье началось.

Фортуна в облака оттоле улетает,

Там дела для себя она не обретает;

Не требуют ее россияне венца,

Не нужно счастье им — но храбрые сердца,

От них россияне прямого ждут геройства;

Фортуна быть должна богинею спокойства!

Блеснула молния, гром страшный возгремел.

И понт, внимая звук оружий, заревел;

В дыму и в пламени слетелись флоты оба,

Отверзла хладна смерть меж ними двери гроба;

Но смерть ужасная россиян не страшит

И, кажется, от них к врагам с мечом спешит.

Сверкающи огни в водах воспламенились,

И будто в воздухе они остановились,

Толь часто огнь вослед другому успевал,

Из медных челюстей, который воздух рвал!

Явилась в облаках Беллона с звучной славой;

Исторг свой меч, летит к сраженью Марс кровавый;

Багреют вкруг судов кипящие струи.

О брань! погибельны везде следы твои.

Преобразилося пространно море адом,

Покрылись корабли свистящих пулей градом,

Несущи ядра смерть по воздуху гремят,

И гаснет тамо жизнь, куда они летят.

Смерть зрится на судах, и смерть в морской пучине;

Ближайший тамо шаг — поспешный шаг к кончине;

Повсюду вопль и стон, не слышно там речей,

Единый слышен треск, гром пушек, звук мечей.

Текут против врагов полночны Марсы смело,

Едина в них душа, едино зрится тело.

Колико вижу там в сражении людей,

Толико видимо различных мне смертей.

Иный, кончая жизнь, не ропщет насудьбину;

Хоть видит сам себя едину половину,

Лишен обеих ног, еще он восстает,

К его спасению текущим вопиет:

"В покое умирать, друзья, меня оставьте {*};

{* Сии были подлинные слова одного канонера,

у которого ядром обе ноги оторвало.}

Не мне служите вы, отечество прославьте".

Иный, имеючи пронзенну пулей грудь,

Со смертью борется, дерзая славы в путь.

Иный, уже покрыт завесой смертной тени,

С оружием в руках повергся на колени,

И ужас вкруг его свирепствует вотще,

Он, силы истощив, сражается еще.

Иные смертный сон, сомкнув глаза, вкушают,

Но лиц спокойствием живущих утешают.

Иные, на своих оружьях онемев,

Остаточный в лице изображают гнев.

Тот, рану захвати единою рукою,

Разит своих врагов и мещет гром другою.

Иный на корабле чрез край безгласен пал

Явить, что смерти он шага не уступал.

Там руки плавают с кровавыми мечами,

Катятся там главы с потусклыми очами,

Как будто с тем они желали умереть,

Чтоб им на брань еще сквозь смертный мрак воззреть.

Повсюду шум и стон, и понт и небо тмится,

И смерть от кораблей к другим, как вихрь, стремится.

Куда ни обратись, увидишь ад везде;

Отвсюду молний блеск, спасенья нет нигде,

Сгустился воздух весь, земля вдали трепещет,

И в черном вихре смерть, вращая косу, блещет;

И время на крылах коль быстро ни течет,

Еще скорее Марс мечом людей сечет.

Меж страхов таковых, меж молниями плыли

Которы корабли со "Иерархом"[20] были:

Там "Три святителя", там дерзкий "Ростислав";

Со Долгоруким Грейг, в пример Орловых взяв[21],

Венцы приобрели геройскими делами;

Казалось, тени там сразилися с телами,

Которых грозна смерть, ни ужас не страшит.

Тот место захватить убитого спешит;

Другой опасности войны пренебрегает,

Где больше страх разит, туда он прибегает.

Дискордия[22], в таких ликующа местах,

В груди имея злость, свирепость во устах,

Склокоченны власы и взоры раскаленны,

Дыханье огненно, уста окровавленны,

С улыбкой злобною на брань свирепу зрит;

Но мало для нее пучину кровь багрит:

Не сыта вкруг нее лежащими телами,

С мечом и пламенем летит меж кораблями;

Там груды зрит она поверженных людей,

Но жертва такова мала еще для ней.

Она свой пламенник трясет и возжигает

И грудью на корабль российский налегает;

Отъемля якорь прочь, к турецким кораблям

Рукой "Евстафия"[23] толкнула по валам.

Воспламеняется Гассан [24] свирепством новым,

Встречает наш корабль, как вепрь, с лицом суровым.

Постой! к тебе летят Спиридов и Орлов;

Младый герой на все отважности готов.

Едва Гассаново движение приметил,

Подобно как Борей, врага в пучине встретил.

Феодор, брани зря решительны часы,

Имея по челу растрепанны власы,

Текущий пот с лица, трудов изображенье,

Стремится, как на пир, на страшное сраженье;

Сообщников своих объемля, говорит:

"Друзья! теперь на нас три части света зрит [25].

Себя мы зрелищу вселенный представим,

Умрем или свое отечество прославим!"

С сим словом на корабль турецкий полетел,

Он бросил молнии, сразился, возгремел.

Не действуют уже ни ружья, ни картечи;

Переменяется порядок ратной сечи;

Летящи по волнам друг к другу корабли

Как будто две горы столкнулись на земли;

Движеньем свергнуты с обоих бортов в море,

Теряют воины и жизнь, и вид свой вскоре.

Их сдавленны тела, несомы по струям,

Явили зрелище ужасное очам.

Срацины кроются, срацины вопль пускают!

Но россы их суда баграми привлекают,

От смертных стрел уйти враги вовнутрь бегут,

Герои северны за смертью вслед текут;

Недвижимы в волнах стоят, как будто в поле,

И расстояния уже не видно боле.

Иные, будто бы под ними есть земля,

С высокого в валы низверглись корабля;

Сей новый брани род, в средине волн плывущих,

Конечно, устрашил чудовищ, там живущих!

Рукой за край схватясь, иной разит врага;

Другому жизнь его не столько дорога,

Как честь отечества или монарша слава;

Таких рождаешь ты, Российская держава!

Тогда над турками победу возвестить

Хотел россиянин с кормы их флаг схватить;

Не отнял вдруг его, колико ни старался,

Меж волн и меж небес на воздухе остался.

Он, руки потеряв, его не отпустил,

Всех способов лишен, зубами флаг схватил;

Срацин его мечом во чрево прободает, —

Трепещет, держится, Луну не покидает.

С такою твердостью он храбро воевал,

Доколь на свой корабль со флагом мертв упал.

Тут ратник ратника увидел пред очами;

Сразились копьями, ударились мечами,

Уставили они противу груди грудь,

Разят и грудой тел ко славе стелют путь.

Не успевает ад преисполняться жертвой,

Кто пал там, пал уже не раненый, но мертвый.

Тот в ярости пронзить мечом врага хотел,

Но сам стрелой убит, на месте онемел.

Иной не ведает о ранах попеченья

И только чувствует, что он среди сраженья,

Там вплоть отрубленна с мечом рука падет,

Но сим мечом врагу еще удар дает.

На саблю налетел там воин, штык имея,

И движется по ней достигнуть до злодея.

Как вихрь подъемлется мгновенно от земли,

Так быстро воины на мачты потекли;

Там стрелы их грудей и копья досягают,

Они зажженные орудия свергают.

Горящий пламенем и смертоносный град

Поспешно обращал Гассанов флот назад;

Но тщетно он из рук российских вырывался,

То к берегу спешил, то выше подавался;

Как зверь, запутанный в раставленных сетях,

Иль голубь, у орла биющийся в когтях,

Не может Бей-Гассан от россов отцепиться.

Ах! для чего он в понт сей час не погрузится!

Сберитесь, облака, вкруг дерзких кораблей;

Воздвигни понт, Нептун; Юпитер, дождь пролей!

Ни понт не движется, ни шумный дождь не льется.

Уже спасения нигде не остается.

Внимая между тем отважной брани сей,

Бесстрашно на нее взирает Алексей.

Безвредны россы с ним; не чающим спасаться,

Не смеет смерть до них, не смеет прикасаться;

Нет места для него, летит по всем местам,

Где он — и слава тут; где он — и счастье там;

Минерва сей корабль агидом покрывает[26],

Громам и молниям не жечь повелевает,

Кидаясь, грозна смерть противников разит,

Но храбрых россиян и смерть сама щадит;

Стенал от ран корабль, но россы невредимы;

Бессмертны войски в нем или непобедимы:

Не устрашает их военная гроза.

Тогда простер Орлов к "Евстафию" глаза,

Турецкий зрит корабль в дыму, в огне, в напасти,

У храбрых россиян почти уже во власти;

На помощь думает к Феодору лететь,

С ним вместе победить иль вместе умереть,

Но важные к тому препятства предлежали

И дружества его стремленье удержали;

Отважность братнину он внутренне винит,

А храбрость юноши в нем сердце веселит;

Он смотрит… пламень вдруг "Евстафия" объемлет;

Вздрогнуло сердце в нем, он вопль и громы внемлет;

Поколебалося и море и земля.

Взглянул на сей корабль — но нет уж корабля!

И брата больше нет! Удары раздаются.

Там части корабля волной морской несутся,

Покрылся облаком кровавым горизонт,

Казалось, падают из тучи люди в понт, —

Какое зрелище герою, другу, брату!

Он вдруг восчувствовал невозвратиму трату!

"Погиб, любезный брат! погиб ты!" — вопиет;

И те слова твердя, беспамятен падет.

Не знаю лучшего печали сей примера,

Сей грусти, жалоб сих, как в песнях у Гомера;

В таком отчаяньи был храбрый Ахиллес,

Как Антилох к нему плачевну весть принес,

Что рок, плачевный рок с Патроклом совершился;

Несчастный друг его всех чувств тогда лишился,

И только сам себя лишь начал познавать,

Коль можно чувствами отчаянье назвать,

Повергся, возрыдав, герой на землю хладну

И грудь к ней приложил, грудь томну, безотрадну,

Со прахом белые власы свои смешал,

Зеленую траву слезами орошал;

Искал оружия, просил у предстоящих,

Для пресечения мучений, дух томящих.

Великою душой и мужеством таков,

Но тверже во своем отчаяньи Орлов;

Познав, что брата слез поток не воскрешает,

Отмщать за братню смерть срацинам поспешает;

Он видит вкруг себя стоящи дружбу, честь,

Родство, отечество, на праведную месть

Геройский дух его ко подвигу зовущих,

"Проснись, Орлов! и мсти за брата!" — вопиющих.

Как страшный, отходя от человека, сон

Еще крутит его и извлекает стон, —

Так, скорбию своей Орлов обремененный,

Подвигся храбростью и местью распаленный;

На власть небесную устами он роптал,

Но сердцем божеский он промысл почитал;

"Пойдем, друзья мои! — вещает предстоящим, —

Ударим вслед врагам, от нас уйти хотящим,

Злодеев истребить — геройский подвиг есть!

Исполнить то велят Россия нам и честь;

Нам кровь, текущая с кипящими струями,

Феодорова тень, виясь над кораблями,

Друзья вещают нам, которых мы не зрим,

Что страждут души их, коль мы не отомстим!

За флотом сих убийц мы свой корабль направим,

Умрем или отмстим, отечество прославим!"

Уже на парусах корабль его бежал,

Уже он мыслями злодеев поражал.

Таков был Александр, когда он через стену

Один перескочил к индейцам в Малиену,

Один с мечом напал на множество врагов[27];

Тогда-то прямо был герой в числе богов.

Подобен храбростью герою таковому,

Орлов летел вослед с перуном бею злому.

Хотя б против него всех вызвал Зевс богов,

Пошел бы против них без робости Орлов;

Он камни страшные и мели презирает

И флоту росскому дверь славы отворяет.

В то время легкие турецки корабли

В залив, как в нору змей, поспешно потекли;

Оставили во власть нам кровь свою и море.

Постойте, варвары, мы вас достигнем вскоре!

Постой и ты в волнах, постой, о храбрый муж!

Не должно тяготить тоске великих душ;

Дни брата твоего не скоро пресекутся:

Любовь сама о нем и грозный Марс пекутся.

Беллона пламенник не скоро потуш_и_т,

Но скоро у тебя ток слезный осушит[28].

Ты мщением теперь против срацин пылаешь,

Но будешь сожалеть о том, чего желаешь;

Не жаждешь крови ты злодея своего,

Спокойства жаждешь ты отечества всего;

Через победы нам драгого ищешь мира.

Дождись его и пой, моя усердна лира!

1771

ДОПОЛНЕНИЕ

Михаил Матвеевич Херасков родился в 1733 году в Переяславле Полтавской губ., умер в 1807 году в Москве. Первые литературные опыты Хераскова относятся ко второй половине 1740-х годов, когда он учился в Сухопутном шляхетском корпусе. В печати Херасков выступил с одами (1751, 1753), находясь на военной службе. Но литературной деятельности он смог отдаться, выйдя в отставку (1755) и служа в Московском университете, где он основал несколько журналов — "Полезное увеселение", "Свободные часы", "Невинное упражнение", "Доброе намерение". Перу Хераскова принадлежат эпопеи "Россиада", "Владимир" и "Бахарнана", поэмы, трагедии, романы, либретто нескольких опер. Популярность приобрела песня на текст Хераскова из комической оперы "Добрые солдаты" (муз. Раупаха, 1780) — "Мы тебя любим сердечно…" (в песенниках она встречается с 1792 по 1917 год). В периодических изданиях опубликовано несколько его песен, которые в собрание сочинений поэта не вошли. Херасков написал также текст масонской песни "Коль славен наш господь в Сионе…" (муз. Бортнянского). Хотя творчество Хераскова в целом развивалось в традициях классицизма, но в своих песнях поэт был близок сентименталистам.

28. ПЕСЕНКА

Что я прельщен тобой,

Чему тому дивиться, —

Тебе красой родиться

Назначено судьбой.

Прекрасное любить —

Нам сей закон природен,

И так я не свободен

К тебе несклонным быть.

Ты сделана прельщать,

А я рожден прельщаться,

На что же нам стараться

Природу превращать?

Я жертвую красе,

Ты жертвуй жаркой страсти,

Естественныя власти

Свершим уставы все.

<1763>[29]

30. ПТИЧКА

Когда б я птичкой был,

Я к той бы полетел,

Котору полюбил,

И близко к ней бы сел;

Коль мог бы, я запел:

"Ты, Лина, хороша,

Ты птичкина душа!"

Мой малый бы носок

Устам ее касался;

Мне б каждой волосок

Силком у ней казался;

Я б ножку увязить

Хотел в силке по воле,

Чтоб с Линой вместе быть

И Лину бы любить

Во сладком плене боле.

<1796>[30][31]

ЕЕ СИЯТЕЛЬСТВУ КНЯГИНЕ ЕКАТЕРИНЕ РОМАНОВНЕ ДАШКОВОЙ[33]

1783 г

Призывающему гласу

Я последовать хощу,

Ко священному Парнасу

Прежнего пути ищу.

Сладко мне повиноваться

Председательнице муз,

Только должен я признаться,

Что к стихам исчез мой вкус.

Будто моря удаленье

Обнажает берега,

Иль морозов наступленье

Нам сулит одни снега.

Тако пение бесплодно,

Тако стало студено;

Летам не цветущим сродно,

Сухо, пасмурно, темно.

Мне не лиру, но цевницу[34]

Свойственно теперь иметь —

Пусть Мурза поет Фелицу,

Может он со вкусом петь.

Спознакомясь со Парнасом,

Душиньку пускай поет

Богданович нежным гласом,

Только помня мой совет.

Пусть ко солнечному свету

Юные парят орлы

И свою имеют мету

Петь монархине хвалы.

Предлежит пространно поле

Музам ради их трудов:

Здесь премудрость на престоле;

Много надобно венцов.

Ум природы совершенство,

Истина ее уста;

Зиждет общее блаженство

Каждая руки черта.

В сердце милость обитает,

На челе священный мир,

Важный дух в очах блистает;

Сколько видов ради лир!

Муз лишенный, справедливо

Сожалею лишь о том,

Что писать бессилен живо

Ей хвалы моим пером;

Но мое стихотворенье

Будто бы поля весной,

Чувствует животворенье,

Внемля кроткий голос твой.

Кто российской громкой славы

Не удобен в рог звучать,

Тот испорченные нравы

Постарайся обличать.

Пусть вещает и вострубит

В прозе и стихах своих:

Кто Россию прямо любит,

Не заемлет свойств чужих.

Чем славна богиня в мире,

То питает мысль мою;

Но теперь на томной лире

Я Владимира пою.

Древность солнце мне являет

В просвещенном муже сем;

А Минерва оживляет

Дух премудрости лучом.

Сладко музам под покровом

Сей богини ликовать

И вседневно в чувстве новом

Благодарность воспевать.

Пойте, росски музы, пойте,

Есть наперсница у вас;

Восхищайтесь, лиры стройте,

Вверен Дашковой Парнас.

М. X.[35]

ПЕСНЬ ЕГО СВЕТЛОСТИ КНЯЗЮ ГРИГОРЬЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ ПОТЕМКИНУ-ТАВРИЧЕСКОМУ НА ЗНАМЕНИТЫЕ ЕГО ПОДВИГИ ПРОТИВУ ОТТОМАНСКОЙ ПОРТЫ[36]

Ода М. М. Хераскова Г. А. Потемкину

В 1959 г. в Рукописный отдел ГЛМ поступила коллекция рукописей последней четверти XVIII — первой четверти XIX вв. из собрания государственного деятеля Василия Степановича Попова (1745–1822). Она была подарена музею наследниками драматурга К. А. Тренева вместе с частью его архива и составила отдельный фонд 149. Скорее всего рукописи попали к писателю из обширного архива крымского имения семьи Поповых (ныне хранится в Крымском областном архиве в Симферополе. Ф. 535). Бумаги Попова находятся также в РГВИА (Ф. 271) и РО РНБ (Ф. 609).

Сын священника, В. С. Попов был правителем канцелярии князя Г. А. Потемкина, после смерти своего покровителя стал секретарем Императрицы Екатерины II, затем президентом Камерколлегии и, уже при Александре I, членом Государственного Совета. Основу его коллекции (60 рукописей) составляют стихотворные сочинения, поднесенные авторами Потемкину.

Среди них есть рукопись, озаглавленная: "Песнь его светлости князю Григорью Александровичу Потемкину-Таврическому на знаменитые его подвиги противу Оттоманской Порты" (ГЛМ. Ф. 149. Инв. № 2844. Поряд. № 39. Л. 5 об. — 6). Это тетрадь из шести листов с золотым обрезом форматом в четвертую долю листа, без переплета. Филиграни бумаги голландского производства — почтовый рожок в гербовом щите (Нот) и надпись "С & I Honing" — не зафиксированы в справочниках С. А. Клепикова и не могут служить основанием для датировки рукописи (такая бумага продавалась в России в XVIII и начале XIX вв.). Как и другие подносные сочинения, это писарская копия. Однако стоящие в конце текста инициалы "М. Х.", написанные другими чернилами, позволяют предположить, что это неопубликованное сочинение известного поэта Михаила Матвеевича Хераскова (1733–1807).

Существует целый цикл произведений Хераскова, посвященных событиям русско-турецких войн 1768–1774 и 1787–1791 г., составивших поэтическую хронику побед русского оружия. Поэт использовал в них документальные материалы, газетные публикации и официальные реляции.

В оде Потемкину, одной из последних в "турецком" цикле, Херасков описывает основные события русско-турецкой войны 1787–1791 гг.: взятие Очакова (декабрь 1788), победы над турецким флотом под командованием Хусейна ("Гасана") у Керчи (июль 1790) и Тендры (август 1790), взятие Бендер (ноябрь 1789), занятие турецких крепостей на Дунае (лето — осень 1790) и наконец штурм Измаила (11 декабря 1790). Последняя дата — наиболее поздняя реалия, позволяющая датировать оду Хераскова.

Однако известно, что Потемкин весь 1790 г. и начало 1791 г. непосредственного участия в военных походах не принимал и жил в Яссах, проводя время в увеселениях.

Возможно, что М. М. Херасков послал свою оду именно туда, ибо на первом листе его рукописи сверху есть помета "Получено", сделанная, видимо, рукой Попова. Но вероятнее, что ода была посвящена торжественному приезду Потемкина в Санкт-Петербург в феврале 1791 г., после которого князь в течение нескольких месяцев устраивал великолепные приемы и принимал поздравления, в том числе стихотворные, в честь его побед над турками. Попов со своей походной канцелярией прибыл в столицу раньше Потемкина, и Херасков мог вручить ему подносной экземпляр своей оды.

ПЕСНЬ ЕГО СВЕТЛОСТИ КНЯЗЮ

ГРИГОРЬЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ ПОТЕМКИНУ-ТАВРИЧЕСКОМУ

НА ЗНАМЕНИТЫЕ ЕГО ПОДВИГИ ПРОТИВУ ОТОМАНСКОЙ ПОРТЫ

Что славу дел твоих пою,

Что лиру пред тобою строю,

В том пользу ставлю не мою,

Но лавры приношу герою.

О коль тому приличен лавр,

Кем россам дан Херсонский Тавр,

Среди редеющихся мраков

Кем взят разбит и пал Очаков.

Гремящих в честь твою похвал

Полна Евксинская пучина,

Взывает тамо каждый вал:

Сильна в морях Екатерина!

Твоих рачении явный плод,

Дерзает в море росский флот;

Твоим геройским двигнут духом

Стамбул наполнил страшным слухом.

Пренебрегая гнев небес,

Гасан из Дарданел стремится;

Сгустились мачты, яко лес;

Он прежний стыд загладить льстится.

Притек, как лев; ушел, как тать;

Луна за ним подвиглась вспять

И вкруг Босфора начертала,

Что гибель царству их настала.

Стамбул молниеносных стрел,

Бледнея, с Понта ожидает;

Но князь Потемкин, как орел

К Бендерам быстро прелетает,

Перуны вслед перунам шлет

И град к его стопам падет;

Орлы, парящи вкруг стадами,

Покрыли падший град крилами.

Примеры явны Бог дает

Перед тобой в градах падущих,

С какой он силою грядет

Врагов противу возстающих!

Пред ним твердыни прах и тлен.

В челе Луны напечатлен

Господним перстом ужас казни;

Но чувств где нет, там нет боязни.

О лира! Громче возыграй[37]

И наших дней гласи героя.

Простер он руку за Дунай

И грады там берет без боя.

Познав российский меч дракон

Ползет в горах пускает стон;

Себя которым исцеляет,

Себя тем жалом уязвляет.

Крилами быстрыми парит

Российская к Стамбулу слава;

Миритесь! Туркам говорит,

Иль ваша рушится держава

Российский близко вас Нептун,

Потемкин поднял свой перун.

Его искуство, храбрость, сила,

Для россов честь, для вас могила.

Но гордый мыслями Селим

Глаголам праведным не внемлет

Еще вступается за Крым,

Он дерзкое чело подъемлет;

Взревел и в твердый Измаил,

Как змий, главу свою сокрыл;

Но храбрые с тобою россы

Привыкли разрушать колоссы.

Измаил, чем срацынов род

В глубокой древности нарекся,

Пятой коснувшись бурных вод

Стенами в два ряда облекся.

Российских войск безстрашна грудь

И в самый ад проложит путь;

Отверженной рабыни сына

Попрет ногой Екатерина.

Он пал пред ней, се явный знак,

Что бог врагов Христовых гонит;

Един, един остался шаг

И род измаилтян возстонит;

Уже он именем казнен;

Их рок ужасный предречен;

Луна срацынская затмится,

Царьград в венце с крестом явится.

Сего, сего народы ждут

От мудрости Екатерины;

Тебя, герой, к тому зовут

Безстрашные полки орлины.

Среди торжественных трофей

Иди, развейся, как Борей,

Иди и в подвигах щастливых

Разрущ советы нечестивых.

Дерзай с перунами, герой,

Дерзай с российскими полками,

Да щастье всюду пред тобой

Летает быстрыми крилами.

Славней, чем некогда Олег,

Вступи на Азиятский брег,

И древней на главе Софии

Кресты воздвигни в честь России.

Ливийских в пустоту степей

С народом пожени Селима,

И честь господних алтарей

Возстав в стенах Иерусалима;

Годефрий в наши веки будь,

Открой к Парнасу музам путь —

И в Греции Екатерина

Возставит паки Константина.

Гряди и жребий царств реши,

Победами, иль миром славным,

Для ангельской ея души

Монархине толико нравным.

В венцы лавровы облекись;

С оливной ветвью возвратись;

А мы с веселыми сердцами

Усыплем весь твой путь цветами.

М<атвей> Х<ерасков>

1790

Драматургия

Ненавистник

Комедия в трех действиях[38]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Змеяд.

Здоруст, приезжий из деревни дворянин.

Прията, дочь Здорустова.

Доброе, брат Здорустов.

Милат, под именем Стовида.

Развед, молодой дворянин.

Гордей, дворецкий Змеядов.

Грублон, слуга Змеядов.

Сержант полицейской.

Бумагон.

Действие в Змеядовом доме.

ДЕЙСТВИЕ 1

ЯВЛЕНИЕ 1

Грублон

(один, сидя за столом, тасует и потом раскладывает карты)

Ну! правда, что какой мудрец ни говори

И вся ученая беседа что ни ври,

А карточной игры на свете нет умнее!

При картах человек в уме своем вольнее.

С тех пор как вздумали, что будто стыдно пить,

Вить можно ли без карт к знакомству приступить?

О! ты игра, игра без дальнейшего спора,

Ты лучшая у нас причина разговора.

То правда, ссоришки родятся от тебя,

Так всякой приучись держать в узде себя.

В игре любовные бывают перемиги,

Вить этого сыскать не можно через книги.

Игра с ребятками знакомит стариков,

Купца с боярином, с разумным дураков.

Она лекарство нам. Размучило б зеванье,

Когда бы карт с собой я не взял на дневанье.

О! вы голубушки! Как вас в руках верчу,

Я будто бы сам-друг и спать не захочу.

До хлапа винного я карты рассчитаю,

И важные по них пророчества читаю.

Конечно, счастие к себе приворожу;

Все станется!.. вить я недаром здесь служу.

А! вот виновый туз! Мне туз добра не кажет.

Ну! злого мне теперь виновый туз не скажет.

Поди под стол, дружок. Дворянчики ползут!

ЯВЛЕНИЕ 2

Развед, Стовид и Грублон.

Грублон

(встает, сбирая карты)

Зачем тащитесь вы туда, где вас не ждут?

Стовид

Не знаешь разве ты Стовида и Разведа?

Грублон

Я знаю, что еще далёко до обеда;

Ведь мучит вас тогда по барине тоска,

Затем, что вы друзья нам хлеба из куска.

Развед

Я в век мой не стыжусь холопьева ответа,

Не ради хлеба мы, мы ходим для совета.

Змеяд, помещик твой, того желает сам,

Чтоб к этим у него являлись мы часам.

Грублон

Да! правда, хороша от вас ему услуга,

Вкатали вы, как в шелк, возлюбленного друга.

Ласкаяся к нему, доводите нас вы,

Что долг взошел у нас повыше головы.

Все лепятся вкруг нас; и только день настанет,

То всякой кофе, чай, вино и пиво тянет.

Чего в быту своем не видывал иной,

Кто вырос, может быть, над ржавой ветчиной,

Тот самых лучших вин и ананасов просит,

А если нет чего, боярин нас поносит,

И, словом, заключить — у нас порядок плох.

Что нас объели вы, судья за то вам бог.

Стовид

Как смеешь думать ты в том доме о утрате.

Который, слышал я, таможен всех богате?

Грублон

Ну! если в нашу сеть поймается Здоруст,

Так мы исправимся: не будет дом наш пуст.

Развед

Потише, друг! о том не можно сомневаться,

Что хочет сам Здоруст роднёй Змеяду зваться,

Который перед ним клянется завсегда,

Что все ему друзья большие господа.

Боярином себя считать он заставляет,

С чинами он его заране поздравляет,

Так трудно ли ему Здоруста ослепить,

Приданое достать и с дочкой в брак вступить?

Стовид

Не трудно, ежели Здоруст всему поверит.

Грублон

Чужую всякой честь своим аршином мерит.

Не должно ль барину, как богу, верить вам,

И вашим ли судить бесстыдным головам,

Какие виды он и промыслы имеет?

Когда не есть в чести, так он в ней быть умеет,

И только лишь ему пошевельнуть язык,

Как прах, погибнете — так знать что он велик.

Стовид

Яз_ы_ка мы его и силы не боимся,

Затем, что мы ему на что-нибудь годимся.

Грублон

Когда и вы в числе знакомых нам людей,

Так спор наш разрешит дворецкий наш Гордей,

Который с вами здесь умнехонько проворит

И вам по стулу даст иль двери вам отворит.

Пойду за ним.

(Ушел.)

ЯВЛЕНИЕ 3

Развед и Стовид.

Стовид

Подлец!

Развед

Ну! как же быть? терпеть!

От этого стыда неужто ль умереть?

Стовид

Когда бы не имел я дела здесь другого,

Умел бы проучить невежу я такого.

Развед

Я ввек бы не был здесь, когда бы не дела…

Стовид

Так нужда и тебя в сей тартар завела?

Развед

Я беден и найти не мог другого места.

Стовид

А я бедней тебя, моя у вас невеста!

Но чем обязан ты?

Развед

Вот должность вся моя:

Змеяду гордому служу, как эхо, я.

Я должен тех бранить, о ком он брани трубит,

И тех язвить людей, кого Змеяд не любит.

Я прихотям его обязан угождать

И, что ни молвит он, то слепо подтверждать.

Хоть меньше нам всего знакома добродетель,

Я добрых дел его защитник и свидетель.

Велит мне каждый день в собраниях бывать

И качества его как кистью малевать;

Везде его хвалить; или, забыв о чести,

Ругать его врагов, сносить отвсюду вести.

О знатности своей велит он басни плесть,

Что он знаток в делах, давать в поруки честь.

Однако будто бы от сна я вдруг очнулся,

Я вижу, что во всем, во всем я обманулся.

Стовид

Той должностью и я подобно отягчен;

Но к ней любовию несчастной привлечен

Послушай внятнее судьбы моей преврата

В деревне без отца осталася Прията,

Который в городе за нужным делом был.

Прияту я узнал, Прияту полюбил.

Она любви моей взаимно отвечала

И сердце мне свое наградою вручала.

Мы часто виделись, и вдруг от этих мест

Случился для меня нечаянной отъезд.

Тут счастья для меня судьба не порадела,

Прията со отцом для некоего дела

Приехали сюда, и вот мой рок каков!

Змеяд их в дом пустил, их принял в свой покров.

Оставя нужды все, спешил я сам за ними,

Но бедство равное случалось ли с другими?

Услышал, что Змеяд, Прияту полюбя,

Вручает ей свое богатство и себя;

И что на то она с отцом своим согласна.

Лишила памяти меня та весть ужасна,

Хотел из города сокрыться я навек.

Однако мне один знакомый человек

Сказал: когда хочу с Приятой повидаться,

Так нужно в равную с тобою должность вдаться,

И тем Змеядову доверенность купить.

Меня любовь давно умела ослепить.

Вошел я в дом сюда под именем притворным,

Змеяду сделался Милат слугой покорным,

Чтоб сведать, подлинно ль Прията неверна

Иль воле следует родительской она?

Когда же я любим еще хоть мало ею,

Не уступлю ее известному злодею.

Развед

Не знаю, может ли она его любить,

Но здесь назначено помолвке скоро быть.

ЯВЛЕНИЕ 4

Те ж и Гордей с Грублоном.

Грублон

(Гордею)

Упрямства большего не видывал я в свете.

Чего не сыщется, не я тогда в ответе,

Затем, что их отсель не в силах выслать я.

Гордей

О! это барские известные друзья!

Оставим их.

(Ушел.)

Грублон

Друзья! ин к вашим я услугам,

Простите маленьким боярским недосугам.

Извольте посидеть, он тотчас прибежит.

А! вот и вышел он!

(Ушел.)

Развед

Он бледен, весь дрожит,

Пропали мы теперь!

ЯВЛЕНИЕ 5

Те ж и Змеяд.

Змеяд

(со стремлением)

Погибельные вести!

Возможно ли в наш век хранить законы чести?

Зарос обманами, в пороках тонет свет.

Пресущий тот дурак, кто правдою живет.

Стовид

(Разведу)

Какие-то его дурные вести жалят!

Развед

(Змеяду)

Что сделалося вам?

Змеяд

Моих злодеев хвалят!

Развед

Но вас вить не бранят, о чем же вам тужить?

Змеяд

Так разве в мире мне спокойно можно жить,

Когда врагов моих повсюду величают?

Когда хвалы мои злодеи получают?

Когда со мной равно считают дураков?

Нет! нет! мучителен и вреден яд таков!

Достоинства у нас прямые ненавидят,

И люди всё не то и всё превратно видят,

Не смыслят отличить от шапки головы;

А этому всему, всему причиной вы!

Когда начнут хвалить невежей, вы молчите.

Развед

Что ж делать?

Змеяд

Режьтеся, бранитесь и кричите!

Не так ли поступать заочно вам велю,

За то я в доме вас питаю и кормлю;

На то вы мне себя к услугам учредили,

Чтобы ничьи хвалы ко мне не доходили.

Вы все злодеи мне, бесстыдны, гнусны, злы!

Развед

Когда не слышу я о вас нигде хулы,

Так мне чужих похвал оспоривать несродно,

А впрочем, сделаю всё то, что вам угодно.

Змеяд

Всё делай, что велю, тебе защитник я;

Мы, будучи умны и будучи друзья,

О ближних как хотим свободно, так и судим,

И тем-то мы одни в почтении и будем.

Учися у меня и толки рассевай;

Кого зовут честным, ты плутом называй.

Когда хвалить хотят не нас, кого другого,

Не дай ты вымолвить похлебщику ни слова.

Нас только ты хвали, а прочих всех ругай

И славу нашу нам расширить помогай.

Стовид

Мой разум чистится полезным сим уроком;

Я, право, почитал злословие пороком,

Как хвалят их такие господа,

Так знать, что польза в нем, и знать, что нет вреда.

Змеяд

Вреда, конечно, нет, когда ты слово скажешь,

Которым дурака как пальцами укажешь.

Не очень надобно на брани скромну быть,

Словцо о ком сказать — не до смерти убить.

Когда вы мне друзья, вот этим мне служите.

Развед

Хочу я вам служить, да только в чем, скажите?

Змеяд

Ах! льзя ли вымолвить! Мне писано в письме.

Да то диковинка ль, живем еще во тьме:

Мне писано, кого та весть не опечалит,

Мне писано, что двор Премидов разум хвалит.

Еще страшнее той ко мне доходит весть:

Как будто бы Дармысл в большую входит, честь,

Который нашего почтения не стоит.

Ах! сердце у меня от этих слухов ноет!

Я руки у себя от злости искусал,

Услыша, что Преум два дела написал,

Которы будто бы отечеству полезны.

Не золотые дни у нас текут, железны!

Пороки видимы здесь в пущем торжестве,

Скорее я стерплю хулы о Божестве,

Чем слабую хвалу злодею слушать стану,

Развед! не будь всегда подобен истукану,

От горькой ты меня печали излечи.

Поди, злословь их всех, бранися, спорь, кричи,

И этим докажи, что ты Змеяда любишь,

Иль милости мои навеки ты погубишь.

Развед

(хочет идти)

Готов я ко всему.

Змеяд

Постой! Я слова два

Хочу тебе сказать. Кружится голова,

И сердце стиснулось; претяжкая обида!

Послушай, где хвалить начнут когда Премида,

Скажи, что он дурак! иль нет, что он злодей,

Что хуже нет его на свете из людей.

Скажи, что это ты от всех разумных слышал,

Но чтоб не от меня толь едкий умысл вышел.

Ты ведаешь, что стал совсем испорчен свет.

Меня клеветником в отмщенье назовет.

Поди… Постой на час, еще скажу два слова.

Но память у меня смутна и нездорова.

Скажи, что слышал ты, и сам к тому прибавь.

Дармысла поноси, Преума обесславь.

Рассей по всем домам о них такие толки,

Которы б были им обидны, вредны, колки.

Поди! поди!

Развед

Когда кто вступится за них,

Так я могу пропасть за порицанье их.

Змеяд

Пропасть! пропасть за то, что истину ты скажешь,

И все безумства их, как пальцами, докажешь,

Пропасть за то, что я порокам не польщу?

Не бойся, я тебя как друга защищу.

Стовид

И впрямь, такая мысль одних трусов стращает.

Злословит кто порок — тот честность защищает.

Какая от того родится мне беда,

Что целый свет бранит — я то браню всегда.

Когда о людях злых я думать начинаю,

Я злого по духу на улице узнаю.

Извольте, я, сударь, сейчас, без дальних слов,

К спокойству вашему злоречить мир готов.

Велите мне идти.

Змеяд

(Стовиду)

Постой, не отлучайся.

(Разведу.)

А ты беги, ругай и в счастье не отчайся.

ЯВЛЕНИЕ 6

Змеяд и Стовид.

Змеяд

Твои способности отменно полюбя,

Кладу я должности другие на тебя:

Но скромности твоей я требую в заплату.

Ты слышал, думаю, что я люблю Прияту;

И что искусно то я сделал наконец,

Что хочет за меня отдать ее отец;

И что против его она не смеет спорить.

Однако надобно мне нонче их поссорить,

Да сверх того, еще есть важный брат у них:

Он враг мой! он умен; поссорь их всех троих.

Стовид! бледнеешь ты, никак такая шутка

Тяжка для твоего бессильного рассудка?

Конечно, ты людей смущать и нов и дик?

Стовид

Нет, это оттого, что ссорить я привык,

И живо я теперь на мысли вображаю,

Как больно то друзьям, что дружбу разрываю.

Извольте говорить.

Змеяд

Поссорь мне нонче их.

Когда случаюсь я кому-нибудь жених,

Я в жизни женихом бывал невестам многим,

Прекрасным изменял, богатым и убогим;

Так я хочу теперь, Прияту полюбя,

Не для отца любим от ней быть, для себя.

Да мне же будет то позорно и обидно,

Когда, к несчастию, то свету будет видно,

Что я через отца вступаю с дочкой в брак,

Который истинный невежа и дурак;

Который по моим приветствиям наружным

Почел, что буду я по дочке с тестем дружным

А брата тестева терпеть нельзя никак,

Весь город говорит, что Добров не дурак,

Что будто честен он; но скаредный детина,

По мненью моему, ханжа, дурак, скотина.

А впрочем, сватаясь, дружок мой, ведай ты,

Что я приданого ищу, не красоты.

Нам в скуку женино пригожство обратится,

Когда имением оно не присластится.

А ежели жена при этом хороша,

Так мужу от того два будет барыша.

Ты понял ли меня?

Стовид

Все ясно разбираю.

Однако слушайте, я памятью хвораю,

И, кажется, она запрятана во тьме.

Не лучше ль дать приказ мне точный на письме?

Мне должность расписать немножко пояснее,

Вить в этаких делах гораздо вы умнее,

И так вы можете дорогу мне открыть:

Как дело начинать, что с ними говорить,

Какими заходить к разрыву их кругами,

Как делать вечными трех сродников врагами.

Вить я не для себя стараюсь, а для вас.

Змеяд

Добро! явись ко мне, дружок мой, через час.

Меж тем во всякие собрания втирайся,

Везде подслушивать, выведывать старайся,

Что город говорит о качествах моих?

Что думают о мне, что скажут о других?

Во свете нынешнем спокойну быть не можно,

И должно жить с людьми гораздо осторожно.

Поди! и докажи, что ты мне верный друг.

Стовид

Язык мой, честь моя — до ваших всё услуг.

ЯВЛЕНИЕ 7

Змеяд

(один)

Теперь на несколько я душу успокою;

Польется в городе злословие рекою,

Пускай клевещут всех такие бедняки,

Которы в выдумках гораздо мне с руки.

А ежели они весь город перебесят,

Пускай друзей моих торжественно повесят.

Не впрямь ли думают, что я им верный друг?

Мне надобны они для маленьких услуг,

Которы с честностью несходны, ни с законом

Я с ними обхожусь подобно как с лимоном:

Сок выжав из него, бросаю за окно, —

Что дружба, что лимон — считаю, всё равно.

ЯВЛЕНИЕ 8

Змеяд и Здоруст.

Змеяд

(продолжает, увидя Здоруста)

Да, правда, кто, служа, работать не скупится,

Кто сын отечества, — тот долго не заспится.

Всю ночь я просидел, нет времени поесть.

Здоруст

Вот так-то тяжело приобретают честь!

Змеяд

А! вы давно ли здесь? Я, право, позабылся

И в общие дела, как в море, углубился.

Мне в жизни истинно бывает дорог час,

Однако я всегда свободен ради вас.

Здоруст

Нет! нет! Я в мыслях вас глубоких покидаю,

И пользы общия отнюдь не нарушаю.

Вить может сделаться отечеству беда

От этой смелости, что я вошел сюда.

Вот так-то некогда пришел я к воеводе,

Как взятки брать у нас еще бывало в моде;

Я этого не знал, в каких он мыслях был,

Да рубль и заплатил, что мысли перебил.

Простите, ежели просить вниманья смею,

Пойду, пойду, хотя и дело я имею.

Я после завернусь.

Змеяд

Останьтеся со мной,

Разрыву дел моих нельзя вам быть виной.

Мой разум никогда смешаться не удобен,

Я всякой час к делам прилежен и способен.

Не могут помешать мне праздные слова,

Моя поставлена не криво голова,

И, если бы на ней законы учреждали,

Давно бы дождались златых мы дней, не ждали.

Здоруст

О! вижу век златой, и вижу не во сне, —

Торговка давеча рассказывала мне,

Которая от вас к нам штофы приносила,

Хоть дочь моя о том у вас и не просила.

Она мне сказочку сказала или две,

(указав на Змеяда)

Сколь много разума вот в этой голове.

Сказала: мы хотя презренны, подлы, низки,

Однако здесь, по вас, весьма ко счастью близки.

Услыша дочь о том — всю радость изъявить

И, чтоб поздравить вас, взялася горько выть.

А я, проведав то, как много вы трудитесь,

И, обществу служа, нимало не гордитесь —

Благодарение воскликнуть небесам.

Увидя дочь в слезах, заплакал я и сам.

Вот так-то смолоду однажды мне случилось,

Что плакал я тогда, как сердце веселилось;

Меня Приятою господь благословил,

А я на радости с женою и завыл!

О! дочка у меня воспитана нарочно,

Как будто бы для вас, умно и беспорочно.

Не станет мыкаться с двора во двор она,

Кроить и в пяльцах шить у нас приучена.

Мы с матерью ее как ласточки сидели,

Друг с другом обнявшись, да все в окно глядели,

Так было перенять ей что-нибудь у нас…

Да, правда, нонича девицы-то у вас

Гораздо сделались, я слышу, поумнее;

Выходят замуж с тем, чтоб только жить вольнее,

И будто разлучать женитьба нас должна:

Муж в сторону пойдет, и в сторону жена;

Не видит по году супруг свою супругу,

Лытают да и ввек не встретятся друг другу.

Нет, дочка у меня не так приучена,

Что муж глава жене — всегда твердит она.

Однако ревности моей не обвините,

Уймитеся от дел, здоровье вы храните.

Змеяд

Весьма благодарю за искренний совет,

Но общество меня гулякой назовет,

Когда от дел моих отстану я на сутки.

Другие все дела и должность ставят в шутки,

А я потею в них, тружусь, не ем, не сплю,

Затем что я свое отечество люблю.

Здоруст

Поверьте мне, что все, как солнце, это видят.

Змеяд

Однако все меня за то и ненавидят.

Меж нами молвлено — слабеньки здесь умы.

Способен я к делам, сказать не можно — мы.

А тем-то я врагов себе и нажил много,

Что я о всех делах сужу немножко строго.

Хвалить других людей отнюдь я не привык,

Мой сделан для меня, не для других, язык.

Да льзя ли что хвалить? Здесь пишут и указы,

Как будто к старостам и к выборным приказы,

Чтоб каждый-де их мог крестьянин разуметь.

Прилично ль подлости писание уметь

И делать целый свет ученым и понятным?

Рассудками сиять пристойно только знатным.

Здоруст

Вот так-то грамоте рабята у меня

Учились у дьячка; да стали день от дня

Вести себя в селе и жить при доме гаже.

Сперва они ко лжи, потом привыкли к краже.

Так это ради слуг живой пример у нас,

Чтоб им не толковать, что ижица, что аз.

Змеяд

Конечно, просвещать не всякого годится,

Иной к сохе у нас, иной к чинам родится.

Когда бы здесь людей умели разбирать,

Не стали б всем у нас как шашками играть.

За тайну я скажу, всё эдак перебито,

Отечество у нас и бедно и не сыто,

И видно, что мой ум сияет не везде,

Но я до времени держу его в узде.

Пускай куда хотят людей распределяют

И слыть разумными невежам позволяют.

Назло отечеству о том хочу молчать,

Как умных, например, от глупых отличать.

Здоруст

Конечно, есть у вас какой завистник адской,

Что вы не канцлер здесь или не член Сенатской,

Хотя, по всем словам, к тому родились вы.

Змеяд

Здесь ищут не всегда способной головы!

В сие время входит Развед и шепчет нечто на ухо Змеяду.

Здоруст

Однако и теперь вить вы таки при месте.

Итак, поговорим немножко о невесте.

Но что смутились вы и стали бледны вдруг?

А! радуетесь вы, что к вам пришел ваш друг.

Вам нужда, видно, есть, так я отсюда выду.

О! это я сочту за честь, не за обиду,

Что вышлете меня.

Змеяд

Мне точно нужда есть!

3дорует

(кланяясь)

Вот так-то надлежит себя с большими весть!

(Ушел.)

ЯВЛЕНИЕ 9

Змеяд и Развед.

Змеяд

Так подлинно его в Сенат определяют?

Развед

Дармысла при дворе, я слышал, поздравляют,

И я не видывал, кто б счастлив столько был:

Хвалы ему теперь весь город затрубил;

Другому во пример его дела приводят,

И в нем защитника несчастливых находят,

Другой отменные способности ума;

Достоинств у него теперь открылась тьма.

Иной порядок в нем, иной прилежность хвалит.

Всех радует тот слух, как видно, не печалит,

Но вы задумались?

Змеяд

Возможно ль это снесть!

До вышних градусов у нас доходит лесть.

И только надобно немножко стать знатнее,

Чтоб честным сделаться и сделаться умнее.

Ласкатель, трус, подлец и всякой этот здор

Ползут, как муравьи, к боярину на двор,

Прийти ему в себя на час не допускают

И всем его словам и мыслям притакают.

Наделали таких отменными людьми,

Которым бы стоять пристойно за дверьми,

С которыми сказать полслова я гнушаюсь.

Возможно ль в свете жить! я рвусь, ума лишаюсь!

Развед

Да знаете ли вы у нас хоть одного,

Кто б с вами равен был?

Змеяд

Не знаю никого!

Я! я один ко всем правлениям удобен.

Писать, выдумывать, судить, решить способен.

Другие сущие передо мной скоты,

Скажи, согласен ли со мною в этом ты?

Развед

Ну! вы имеете немало дарований

И стоите за то у нас отменных званий,

Однако я скажу теперь наедине,

Не все же кажутся из тех глупцами мне,

Которые у нас законом нонче правят,

А многие себя делами очень славят.

Я смею донести, что здесь бояре есть,

Которы делают России целой честь.

Такие знатные, я чаю, вам известны?

Змеяд

Которы мыслят так, те подлы, те бесчестны,

Враги отечества, обманщики, льстецы

И сущие они невежи и глупцы.

Возможно ль, чтобы тот таких был низких правил,

Кто ходит в дом ко мне, кого я другом ставил?

Изменник! мне ты враг, вон, вон, подлец, скорей!

Поди!.. не знай меня! не знай моих дверей!

(Бросается в креслы.)

Ах! дайте мне запить! вся кровь моя пылает.

(Разведу.)

Поди! услуг твоих твой недруг не желает.

Постой на час!…Нет, нет, не подходи

И подлостью своей меня ты не стыди.

Ушел!.. Я без тебя товарищей имею,

Которых воружить против Дармысла смею.

Когда ж, к несчастию, в бояре выйдет он,

Так я оставлю всё, и сам отсюда вон.

ДЕЙСТВИЕ 2

ЯВЛЕНИЕ 1

Змеяд и Стовид.

Змеяд

Войди, войди сюда! одни ли мы теперь?

Утихло ли везде? и замкнута ли дверь?

Стовид

Я сам огромные собранья ненавижу,

Однако, кроме нас, других людей не вижу.

Змеяд

Теперь спокоилась моя душа во мне,

И я могу открыть тебе наедине,

Что сети я врагам умненько вкруг раскинул,

Близенько подле них Дармысла я покинул.

Цветами услан путь, лишь только ступит шаг —

Запутается весь, и сей погибнет враг.

Глубокий ров ему к погибели устроен,

Я с этой стороны, как праведник, спокоен.

Стовид

Хотел бы я принять полезный тот урок,

Как добрые дела преобращать в порок,

Как делать людям зло, как ближним сети ставить

И, словом, как вредить, обманывать, лукавить.

Я вас от лишних бы трудов освободил

И в поле воевать за вас бы выходил.

Змеяд

Такое для тебя еще тягченько бремя,

Ты нов для важных дел… скажу в другое время.

Однако, что о мне в народе слушал ты?

Стовид

Я, право, думаю, что здесь живут скоты,

Поверите ли мне, что вас никто не хвалит.

А это вас уже гораздо опечалит:

Иной безумец вас считает дураком,

Иной обманщиком, иной клеветником.

Куда ни сунусь я, такие слышу враки,

Что мне с людьми за вас не обойтись без драки.

Вы плут, бездельник, лжец.

Змеяд

Постой, постой, Стовид,

Пренебреженный мир пускай меня язвит.

Ты друг мне будь, а наш Развед переменился:

Дармыслу он при мне учтиво поклонился,

С Преумом говорил… Однако без него

Я всех перегублю, и самого его.

Чтобы моих сетей избегнуть, им потребны

Чертовские глаза и знания волшебны.

Однако вить они, ей-ей, не колдуны,

Тупые разумы к догадке им даны.

И я божуся в том, что вечно не узнают,

Откуда в них кинжал и чьей рукой вонзают.

Разведу погибать…

Стовид

Того и стоит он,

Вить знатность почитать так надо, будто сон,

Который завсегда мечты пустые кажет!

Мне делать должно то, что друг мне мой прикажет.

Для друга клеветать позволено весь свет,

Но видно, что труслив или учтив Развед

Врагов твоих ласкать!

Змеяд

Его я оставляю.

И другом истинным Стовидом поздравляю,

Облобызай меня!.. Теперь ты можешь сесть.

Стовид

(садясь)

Такая для меня весьма велика честь!

Змеяд

Злоречие всего полезнее для света,

Но надобней оно ружья и пистолета.

Когда случится нам злодея поразить,

Что лучше клеветы на свете вобразить!

Она прямехонько к своей стремится цели

И лучше действует, чем яды и дуели;

Всё портит, всё валит, а паче в оный век,

Где каждый умным быть желает человек,

Где с нами на весы ложиться каждый смеет,

Кто только голову, язык и рот имеет.

Как шляпы, нонича у всех людей умы,

Коль будут все умны, так что же будем мы?

Тем цену разума на свете убавляют,

Что быть премудрыми безумцам позволяют.

А я бы написать советовал указ —

Разумными считать одних достойных нас.

Однако, о других теперь затеях пишут

И вопля горького премудрости не слышут.

Затмилась бы ея навеки красота,

Когда бы за нее не грызлась клевета.

Она ей, бедненькой, иттить из мрака светит,

Не спит ни день, ни ночь и камнем во лбы метит,

Кто голову свою осмелится поднять,

Дабы глупцу себя с невежею равнять, —

Так, стало, небеса сию узду нам дали,

Чтоб ею вредные мы страсти обуздали

И чтобы не давать невежам торжества;

Злоречие не дочь, но сила естества,

Внушаемая нам с небес другим для казни.

Тебе о том, Стовид, от искренней приязни

Устами, полными усердия, вещал:

Тебе я дать урок в том деле обещал,

Которое для нас обоих очень нужно,

Чтоб не жили мои злодеи больше дружно.

Я дружбы никакой на свете не терплю,

А паче меж родных, и ссорить их люблю.

О том я смолвился с Приятою любезной,

Что ты для брачных дел нам самый друг полезный.

Итак, осталося, чтоб их перемутить,

Прочесть мои стихи и после к ней иттить.

Возьми, возьми, читай.

(Встав, отдает бумагу.)

Стовид

(приняв стихи)

Имея эти войски,

Конечно, я дела произведу геройски!

Совет приняв от вас, я крылья получу,

Не только грешников, и праведных смучу.

Змеяд

Давно их всех троих готовлю к этой сшибке,

Им должно танцевать всегда по нашей скрипке,

Читай!

(Сам прохаживается по комнате.)

Стовид

(читает)

"Старайся ты внушать,

Дабы понятия Приятины смешать,

Что детская любовь всего на свете ниже,

Любовь к родителям, любовь к ее родным;

Что это подлостью считается в Париже,

Что это свойственно мещанкам лишь одним,

Что власть похитили отцы тогда над нами.

Когда мы связаны бывали пеленами;

Что мы не родились для рабских им услуг;

Что мать помощница и что отец нам друг;

Что должны дочери отцам предпочитаться.

Затем что делают нередко счастье им,

И так родители им должны поклоняться".

(В сторону.)

Я чаю, дьявол сам сидел в совете с ним!

Змеяд

Нравоучение сие когда посеешь,

Я ведаю, что ты в намереньи успеешь.

Дочь, вытвердя урок, взгордится наконец,

И с ней поссорится дурак ее отец.

Стовид

Мы к этому ее как удою притянем,

Однако продолжать уроки наши станем.

(Читает.)

"Второе, надлежит Здорусту в ум вперить,

Что брата как огня он должен удаляться,

Чтоб он с таким врагом боялся говорить,

Затем что Добров им везде привык ругаться.

При этом искренним и дружным ты кажись,

И если надобно, то честию божись".

Змеяд

Теперь до времени мы чтение оставим,

Я чаю, мы из них комедию составим,

В которую на смех давно вожу отца.

Пускай поссорится с собакою овца:

Их порознь разогнав, скорее их управим.

Стовид

И тем во свете мы умы свои прославим.

Змеяд

А я труды твои умею награждать.

Однако некогда мне дале рассуждать,

В театре нонкча комедию представят,

В которой, слышал я, злоречие бесславят

И вредными людьми почли клеветников.

Все, право, станется от наших дураков,

Которые людей великих ненавидят

За то, что глупости и их беспутства видят.

Стовид

Да! подлинно такой писатель заслужил,

Чтобы против него ты свет вооружил,

Представил бы его отечества злодеем.

Змеяд

Добро! о этом мы искусно порадеем.

Я слухи таковы во весь пускаю свет,

Что нам комедии составлены на вред,

Что ими от страстей не можно излечиться,

Что льзя скорей по них порокам приучиться,

Что нам о слабостях приличнее молчать,

Чем века, ко стыду, пороки обличать.

Умно, когда б стихи пиитам запретили,

Чтобы людьми они как шашкой не шутили.

Теперь кто в обществе чуть-чуть не так живет,

За все ухватятся и выведут на свет.

Стовид

Пропали вы теперь, писателики бедны!

Да как и не пропасть? вы добрым людям вредны,

Ругаете вы нас!

Змеяд

Стой!.. Кто-то в дверь стучит.

Стовид

Мне тоже слышится; собака, знать, шерчит

(Слышен голос за дверьми.)

ЯВЛЕНИЕ 2

Те ж и Бумагон.

Бумагон

Позвольте мне войти, я раб ваш и приятель.

Змеяд

А! это Бумагон, наемный мой писатель.

В сухом его мозгу идей ни малых нет,

Он речи острые мои в стихи кладет

И тако мне врагов злословить помогает.

Из гривны для меня весь мир он разругает.

Его как злобную собаку содержу,

Чтоб лаяла, когда я лаять прикажу.

Стовид

Хотел бы посмотреть на зверя я такого.

Змеяд

(садясь)

Впусти его, вить нет в нем смаку никакого,

И для того прилип к бездельным он стихам,

Что больше ни к чему не годен по грехам.

ЯВЛЕНИЕ 3

Змеяд, Стовид (отворяет двери), Бумагон (кланяясь).

Змеяд

(Бумагону)

Что скажешь ты?

Бумагон

Принес и всё я изготовил.

Я песенкой того писачку позлословил,

Которого вчера ругать велели мне.

Такого ужаса ни в адском нет огне.

Не так был грозен Зевс с детьми земными в брани,

Не так Церберовы разительны гортани,

Как страшны те стихи, которы я писал,

Когда за вас творца комедии кусал.

Стовид

Комедию бранить, так надобно увидеть.

Бумагон

О! я и наугад могу легко обидеть.

Имею не перо, имею копьецо,

Когда не в книгу им, так мечу я в лицо.

Хоть нонича стихов таких и не читают,

Сатиры личные пасквилем почитают.

Однако нравится Змеяду этот род,

И я на ваш алтарь кладу мой славный плод.

Змеяд

Подай сюда…

Бумагон

(желая из-за пазухи вынять стихи, разронял многие

бумаги, из коих одну поднял Змеяд)

Весь мир вот этак развалится!

Змеяд

(подняв бумагу)

Ба! мир твой сыплется, и очень он пылится.

Сатира на меня!..

Бумагон

(подходя с унижением)

Не то! отдайте мне!

Змеяд

Сатира на меня, я вижу не во сне.

(Читает.)

ПЕСНЯ

Кто желает знать Змеяда,

Слушайте, каков Змеяд:

Зол, завидлив, полон яда

И несчастью ближних рад.

Змеяд

(Бумагону)

За эту песенку слуга я ваш покорный.

Стовид

О! это вольности отдайте стихотворной,

Он только смысл один в иной переложил.

Бумагон

Ах! это кто-нибудь тихонько мне вложил.

Змеяд

(вынув шпагу)

А я тебе вложу вот эту шпагу в груди.

(Бросаясь на него.)

Умри, подлец!

Бумагон

(падая на колени)

Увы!

Стовид

(удерживая Змеяда)

Смеяться будут люди,

Что ты скота убил!

Змеяд

(наступая на Бумагона)

Скажи ты мне, скотина,

Какая бы тебя понудила причина

Пасквиль такой писать?

Бумагон

(подняв руки и глаза на небо)

Я каюсь в сей вине.

(Оборотясь к Змеяду)

Вы деньги, государь, пожаловали мне,

Когда ругался я над вашими врагами.

Хотел разбогатеть я этими торгами

И вздумал и на вас сатирку я слепить,

Да вашим же врагам за деньги уступить.

Стовид

Он, право, совестно о целом свете судит.

Змеяд

И с этой совестью на висельнице будет.

(Раздирая бумаги и бросая ему в глаза.)

Мерзавец! вон скорей и вечно здесь не будь.

Бумагон

Помилуйте меня!

Стовид

(выталкивая его)

Беги! Счастливый путь.

(Бумагон, бегучи, упал.)

ЯВЛЕНИЕ 4

Змеяд и Стовид.

Стовид

Смотрите, и земля предателя не носит.

Змеяд

Такая бестия честных людей поносит.

Так он злодеями на то подкуплен был,

Чтоб мерзости о мне и пакости трубил.

Недаром вредными поэтов величают.

Стовид

Однако от дурных хороших отличают,

И многие цари берут то титло в честь.

Во всяком звании дурные люди есть,

Вить это никогда музыки не огадит,

Что ходя скоморох с гудком по рынку краднт.

А в двух словах сказать: стихи читать люблю.

Змеяд

Последнюю любовь я к чести истреблю.

Какие выгоды мне честь моя приносит,

Когда уже меня такой подлец поносит?

Ах! все у нас теперь пошло наоборот,

Ни мой отменный ум, ни честь, ни знатный род

От наглости людской и злости неизбежны,

И мы в достоинствах нимало не надежны,

Затем что стали их вредить и помрачать.

Стовид

На что же к клеветам людей и приучать?

Змеяд

Когда оружие кому-нибудь вручаем,

Других, а не себя язвить мы научаем.

Я рад, что средство он к злодейству мне припас,

Ругать, губить его поеду сей же час,

А ты поди, смущай! и будь как храбрый воин.

Стовид

О! будет ученик учителя достоин!

Змеяд

Прости!

(Ушел.)

ЯВЛЕНИЕ 5

Стовид

(один, смотря в написанное наставление)

Я счастие мое в руках держу,

Я чаю, только я вот это покажу,

Не с дочерью отца, с Змеядом их поссорю.

Пойду и делом сим умненько попроворю.

ЯВЛЕНИЕ 6

Стовид (бежит, ему встречу Развед).

Стовид

Я счастлив, ну прости!

Развед

Куда бежишь, Стовид?

Стовид

Вот это письмецо и мой веселый вид

Судьбы моей тебя уверят о преврате,

Полдела сделано, и я бегу к Прияте!

Развед

О ней-то я с тобой хочу поговорить,

Мне надобно тебя немножко предварить,

Чтоб, с ней увидясь, ты не вовсе был в надежде

На страсть, которую ты в ней приметил прежде,

И это помнил бы, что перемена мест

Удобна иногда переменять невест;

Что жизнь роскошная для девушек приятна.

Стовид

Твоя загадка мне нимало не понятна,

Оставь для бога ты свои обиняки,

Мы здесь одни теперь, скажи напрямики.

Развед

Нет! это, может быть, хотят ее обидеть.

Стовид

О! слушать нечего, пора Прияту видеть.

Развед

Послушай! ты приказ какой-то получил?

Стовид

Да! ссору мне одну Змеяд препоручил.

Развед

Так слушай! если ты Прияту прямо любишь,

Не ссорь ее с отцом, или ее погубишь!

Стовид

Да как и вздумал ты, чтоб я предатель был

И той бы зла желал, которую любил.

Никак ты о других каких проказах сведал?

Развед

С одним приятелем я нонича обедал;

Мне тайну, вверену Змеядом, он открыл,

Что на Прияте он поутру сговорил.

Однако свадьбу он на несколько отсрочит

И, между тем, ее с отцом поссорить хочет,

Затем что он одно приданое берет,

А дочь из барыша заранье продает.

Что сам лукавствуя в разрыв такой не входит,

И будто бы тебя в такое дело вводит.

Стовид

Ты слышал от меня, что я письмо несу,

Чем ссорить их велят, так этим их спасу.

Развед

Желаю, чтобы ты оставил их в покое,

И в это не входил.

Стовид

Ну что ж еще такое?

Развед

А то, что в дочке ты не будешь счастлив ввек,

И примешься отцом как вредный человек.

Стовид

С чего тебе сия химера показалась?

Развед

С того, что письменно Прията обязалась

Змеяда ввек любить, то видел сам Развед.

И это письмецо читает целый свет;

А как то сделалось, мне это непонятно.

Стовид

Письмо, его любить! мне то невероятно;

Не верю ничему я в доме здесь у вас,

Где все обманчиво для слуха и для глаз:

И взгляды ложны здесь, и ложны рассужденья.

Развед

Да! правда! здесь одни мечты и привиденья.

К Здорусту в комнату я давеча вошел

И там с Приятою Змеяда я нашел,

И мне привиделось, что он ее целует,

Щекотит, резвится и всячески милует.

Мечталось, будто бы она не спорит в том

И будто собственным она сказала ртом:

"Люблю тебя, Змеяд!.." Но то ошибка наша,

В мечте она его, а в самом деле ваша.

Стовид

Послушай! ежели испортилась она,

Так сердцу моему Прията не нужна.

А если ты меня поссорить с нею чаешь,

То жизнью за свои мне сказки отвечаешь.

Пожди меня…

(Ушел.)

ЯВЛЕНИЕ 7

Развед

(один)

Ну, я себя в беду вкатал,

Не сущий ли я скот, что правду разболтал?

Ах, правда вить колка…

ЯВЛЕНИЕ 8

Развед, Добров и Прията.

Добров

(встречаясь с Разведом, останавливается;

Развед уходит)

Где скрыться нам от них?

Весь дом шпионами наполнил твой жених.

Однако все меня, по счастью, ненавидят,

И прочь они бегут, лишь только где увидят.

Но время нам терять теперь не надлежит,

Вот этот господин к Змеяду побежит

И скажет, что хотел с тобою изъясниться;

Как язвы этого любовник твой боится.

Поссорил твоего со мною он отца,

Откроем же теперь друг другу мы сердца.

Я грубость братнину и ссору оставляю

И сведать о твоих намереньях желаю.

Скажи мне, хочешь ли женой Змеяду быть?

Прията

Отец мой мне велел Змеяда полюбить,

А я должна его повиноваться воле.

Согласна или нет, не рассуждаю боле.

Я вижу, что Змеяд несносный человек,

Но буду я за ним и буду плакать ввек.

Добров

Неужто ль полюбить отец тебя неволит?

Прията

Мне склонность он мою предписывать изволит.

Он сердцу моему влюбиться приказал:

Меня он письменно с Змеядом обязал.

Я, слезы горькие пролив тогда рекою,

Подписывала то письмо своей рукою,

В котором я клялась вовек любить его, —

Что делать! мой отец потребовал того.

Потребовал, чтоб я Змеяда приласкала.

Не он моей любви, но я его искала.

Отцову власть Змеяд во зло употребил,

Он маску снял с себя и совесть истребил.

Злодейской нрав его теперь мне ясно виден:

Достав мое письмо, стал дерзок он, бесстыден,

Признаться, и меня к любови принуждал,

Его хотение отец мой подтверждал.

Добров

По должности родства хотел я изъясниться

И, если надобно, в дела твои вступиться,

В желаниях твоих, когда могу, помочь;

Но поздно все теперь, иду спокойно прочь.

Прията

Постойте, дядюшка! Постойте! есть такое,

Которое не даст мне вечно быть в покое,

И, если можете какую помочь дать,

Не должны вы меня в печали покидать.

Вступитесь за меня; ах! вымолвить не смею,

Но только я любви к Змеяду не имею.

Когда изволите, я тайну объявлю.

Добров

Открой ее скорей!

Прията

Другого я люблю!

Добров

Кого? не плачь, не плачь, мне искренно признайся

И следствиев худых отнюдь не опасайся.

Лукавить не велит со сродниками честь,

А может быть, помочь тебе и способ есть.

Прията

Нет способа; но я любви скрывать не стану.

Давно уже, давно ношу я в сердце рану,

Которую ничто не может излечить.

Добров

Ты можешь тайну мне сердечну поручить.

Тебе и мне твоя любовь (подаст отраду,

К другому будь склонна, но только не к Змеяду.

Прията

К другому чувствую я пламенную страсть,

Но спорит против ней родительская власть.

Ах! выслушайте всё: когда в селе мы были,

С одним соседом там друг друга полюбили

И вечной верностью взаимно заклялись.

Но скоро наши дни златые прервались.

Любовник мой от нас на время отлучился,

Прощаяся со мной, стенал, рыдал, горчился…

Горчился, будто бы предвидел в этот час,

Что мы прощаемся уже в последний раз.

И подлинно, с тех пор его я не видала,

В селе его и здесь всечасно ожидала,

Однако и поднесь не вижу я его,

А мысли все мои и сердце у него.

Добров

Но кто же твой сосед, он дяде неизвестен?

Прията

Милатом он слывет, он молод, скромен, честен.

И только я его на мысли вображу,

То больше мерзости в Змеяде нахожу.

Добров

Я рад, что всю твою доверенность имею,

И, может быть, тебе помочь еще успею.

По крайности, беды тебе не приключу,

А вот и для чего тебя спасать хочу:

Отцу, а не тебе то кажется в награду,

Что он тебя отдаст несносному Змеяду;

Пленился знатностью по слову он его;

Однако здесь Змеяд не значит ничего.

Он вредный человек и в дружбе нестерпимый,

Кто враг его врагам, тот друг его любимый;

И для того никто не хочет знаться с ним,

Не терпит никого, он всеми не терпим,

Лукав, обманчив, хитр и, что всего смешнее,

Из смертных никого не чтит себя умнее.

Где слово доброе кто молвит про людей,

Тому останется вовеки он злодей.

И яд, лежащий в нем, всему народу виден,

Однако, будучи и дерзок и бесстыден,

Неволит он себя отменно почитать.

В собраньях силится с боярами шептать,

И, может быть, когда от них и брани внемлет,

Довольный на себя и гордый вид приемлет.

Уверить хочет свет, что он вельможам друг,

И всем является готовым для услуг.

Чрез это простачков в свои он сети ловит,

Посредством их весь свет и ссорит и злословит.

Язык свой ближнего направил ко вреду,

Но вот и друг его! так я отсель уйду.

(Увидя Стовида, ушел.)

ЯВЛЕНИЕ 9

Прията и Стовид.

Стовид

(про себя)

Возможно ли кому так много лицемерить?

Прията

Милат — Змеядов друг! Возможно ли поверить?

Стовид

Прията милая! но что за гордый взгляд?

Прията

Так сделал и тебя негодником Змеяд?

Стовид

Подобно как тебя любовницей своею.

Прията

Ты служишь? ты знаком обманщику, злодею?

Ты ищешь дружбы с ним, а я тебя люблю?

Нет! я любовь к тебе в минуту истреблю,

Оставлю я тебя, навек возненавижу!

Стовид

Для новые любви, я это ясно вижу.

Оставь меня, оставь, Змеяда полюбя!

Прията

Бесстыдный человек! оставлю я тебя.

С Змеядом оба вы мне гадки и несносны,

И мне ужасны вы, как яды смертоносны.

Но в наказание за страсть к тебе мою

Змеяду руку я и сердце отдаю.

Стовид

О! ты себя к тому изрядно приучила,

Ты письменно себя Змеяду обручила

И, кажется, ему давно принадлежишь.

Прията

Когда ты честностью своей не дорожишь,

Так будь злодеем мне и будь Змеяда другом.

Стовид

Когда Змеяда ты назначила супругом,

Не можешь мне вовек любовницею быть.

Прията

Мой боже! можно ли кого-нибудь любить!

Теперь я целый свет неверным представляю,

Я плачу, но тебя вовеки оставляю.

Стовид

(показав бумагу)

Взгляни ты, что Змеяд в уроки мне писал!..

ЯВЛЕНИЕ 10

Те ж и Грублон.

Грублон

Меня боярин к вам с каретою прислал

И требует, чтоб вы скорей к нему скакали

И тотчас бы его в комедии сыскали.

Прията

Подите, жертвуйте все тамо честь ему,

Я слезы между тем и горести уйму.

Стовид

Неволею тебя к раскаянью принужу,

Обманы выведу Змеядовы наружу.

Опомнитеся вы — и ты, и твой отец.

Прията

Уж поздно, я во всем решилась наконец!

ЯВЛЕНИЕ 11

Стовид и Грублон.

Грублон

Ах! сколько же стеклось в комедии народа.

Стовид

(ходя с досадою по театру)

Возможно ль! чтобы кем ругалась так природа.

Недавно нежное казалось сердце в ком,

Неверность родилась и подлость после в том

(Подходя к театру.)

Однако разуму хочу повиноваться.

Грублон

Да как? от этого нельзя вам отказаться.

Змеяд велел просить весьма прилежно вас,

Чтоб ехали к нему в театр вы сей же час.

Стовид

(прохаживаясь в задумчивости и подходя к театру)

Такие новости мне очень непонятны!

Грублон

И свету целому они невероятны.

Я слышал, сделана комедия в стихах,

Как будто вирши есть у нас в простых словах…

Стовид

(подходя, про себя)

Какие выдумки! какие тут затеи!

Грублон

Стихами говорить там будут и лакеи,

А мы, собравшися в один кружок вверху,

Всё будем принимать за вздор и чепуху

И будем всем назло кричать, шуметь, смеяться.

Стовид

(подходя)

Однако умыслы его не утаятся;

Отцу Приятину стихи сии вручу

И их слагателя, конечно, проучу.

Грублон

Писатели от нас и все актеры струсят.

Поедемте, сударь! вас там вить не укусят.

Стовид

Кусают уж меня, терзают, мучат, рвут!

Грублон

Однако сей же день писателя уймут.

Бесстыдства золотник да браней шесть в притраву

На свете лучшую с пути столкают славу, —

И будет подлинно игрушка не смешна.

Стовид

(про себя)

Да! скоро сделалась бесстыдною она.

Грублон

Не скоро, говорят; три месяца писатель

Над драмою потел, мне сказывал приятель,

Она-де вся гадка и не смешна притом.

Стовид

О ком ты говоришь?

Грублон

Какой вопрос! о ком?

О той комедии, которую увидим;

Пойдем, и взапуски писателя обидим.

Стовид

(остановясь)

Мне кажется, дружок, что ты немножко пьян.

Грублон

У кума, правда, я хватил пивца стакан.

Давно то сказано: что ставят, то и кушай,

И пей, что поднесут, хозяев в доме слушай.

Пословицы такой нарушить я не смел,

Мне что ни ставили, я то и пил и ел.

Однако, господин! в театр, я чаю, время.

Стовид

Театр, комедии, и всё я чту за бремя!

Грублон

Я чаю, сердится и так на вас Змеяд.

Стовид

(Грублону)

Поедем!

(Про себя.)

Только я тотчас приду назад.

ДЕЙСТВИЕ 3

ЯВЛЕНИЕ 1

Здоруст и Прията.

Здоруст

Когда ты не о том советоваться хочешь,

Что идешь за него, так суетно хлопочешь,

Ни слова ни на что не сделаю в ответ;

Змеяду будь женой — и вот мой весь совет.

Прията

Ах, батюшка, того я точно и желаю!

Здоруст

Ах! дочка, я тебя с умом и поздравляю.

Обрадуй бог тебя подобными детьми.

Поди же ты меня, дружок мой, обними;

О! сколько же я рад! теперь я прямо ожил,

Поступок твой меня немножечко тревожил:

Я думал, ежели не станешь ты любить,

Так мне в знати вовек и здесь в чести не быть.

Теперь дорога мне к фортуне отворилась,

И всё покорно мне, коль дочка покорилась.

Ну! вы, старинные приятели, теперь

Не будете ко мне соваться прямо в дверь…

А! вот вы ищете в Здорусте обороны,

И делаете мне заранее поклоны.

Ну! братцы, здравствуйте; могу я вам помочь,

Замолви слова два о них Змеяду, дочь.

Мне кажется, у ней целуют обе рунки,

Вон ходят в золоте мои любезны внучки.

Их учат танцевать, петь, ездить и всему.

От радости я слез горячих не уйму,

О, дочка милая! ты старость обновила

И счастья на верху меня постановила.

Прията

Не ради счастия иду я за него,

Не сыщем через то мы вечно ничего,

Я только быть хочу отцу во всем послушна,

И в этом, может быть, довольно малодушна.

Здоруст

Ах! дочка, в этаком сомнении не будь,

Нам скоро к счастию широкий ляжет путь.

Мы будем и в чести, мы будем и богати,

Мне очень толковал Змеяд о нашей знати:

Лишь только-де женюсь, рассказывал мне он,

Богатые к тебе приедут на поклон

И станут дружески беседовать со мною, —

Вот сколько прибыльно быть знатною женою!

Все будут кланяться, все будут почитать

И каждый наш поклон за милости считать.

Дорогу всякой даст, куда ты ни поскачешь.

Однако, дочка, ты не радуешься, плачешь?

Что сделалось тебе, дружок мой?

Прията

Ничего!

Здоруст

О! это, слышал я, обиднее всего,

Когда расплачется девица пред замужством,

Нет, замуж нонича идут с другим искусством;

Слезами моему ты зятю досадишь,

Меня при старости, как девку, пристыдишь.

Прията

Не стыдно о своих родных жалеть невесте.

Здоруст

О чем тебе жалеть, вить жить мы станем вместе.

А! братец мой идет; пойдем отсюда прочь.

(Хочет идти.)

ЯВЛЕНИЕ 2

Те ж и Добров.

Добров

Скажи мне, долго ли ты будешь мучить дочь?

Постой, не уходи! тебе я не наскучу,

Позволь мне слова два…

Здоруст

Я дочь свою не мучу.

Добров

Не мучишь, а она рыдает и теперь.

Нет, ты ей не отец, ты самый лютый зверь.

Рабу свою никто так много не неволит.

Здоруст

Она от радости печалиться изволит.

Добров

Насмешек к варварству не должно прибавлять.

Здоруст

Да чем же ты велишь мне дочку забавлять?

Добров

Когда хоть несколько тебе рожденья жаль,

Не забавляй ее, лишь только не печаль.

Здоруст

Ну что тебя, скажи, печалит и стрекочет?

Я всё то делаю, чего Прията хочет.

Добров

Всё делаешь, но с тем, чтоб мучилась она.

Здоруст

Прията во своих желаниях вольна.

Добров

И сердце ты ее нимало не неволишь?

Здоруст

Неволю ли, спроси у ней, когда изволишь.

Добров

И не назначил ей ты мужа от себя?

Здоруст

Коль выдет за кого, так выдет полюби.

Добров

А ты к замужеству ее не принуждаешь?

Здоруст

С чего ты обо мне так странно рассуждаешь?

Не нудил я ее и не принужу ввек.

Добров

Божишься в том?

Здоруст

Божусь, как честный человек.

Добров

Ну! счастием таким не смел я и ласкаться,

Любезный брат! позволь, позволь с тобой обняться.

Я радости такой в уме не вображал

И несколько тебя словами обижал.

Теперь для общего такова утешенья

Прошу я у тебя за грубости прощенья.

(Прияте.)

Но что же плачешь ты? Племянница, не плачь

И новых ожидай при склонности удач.

Ну! братец, ежели меня и дочку любишь,

Ты наше счастие и больше усугубишь,

Когда согласен ты дочь выдать за того,

По сердцу избрала сама она кого.

Прията

(Доброву)

О чем вы просите?

Добров

Всё кончить постараюсь!

Здоруст

С охотою моей на это соглашаюсь.

Добров

И клятву в том даешь?

Здоруст

И клятву в том даю.

Добров

Не отдавай же ты Змеяду дочь свою

И выдать согласись в деревне за Милата.

Здоруст

Ну! Здравствуй с женихом, любезная Прията;

Я этаким вестям теперь гораздо рад.

Однако твой жених Змеяд, а не Милат!

А ты, приятель мой, отсюда убирайся

И девок защищать умнее впредь старайся!

Добров

Как! что ты говоришь? Вить сам ты клятву дал,

Что ты к замужеству ее не принуждал

И вечно принуждать ее к тому не хочешь!

Ей волю в сердце дать… Чему же ты хохочешь?

Здоруст

Тому, что ею ты, бедняк, обманут вкруг.

Худой в любви знаток, как видно, ты, мой друг;

Во свадебных делах не знаешь, братец, лада.

Она сама теперь желает за Змеяда.

Добров

Ин подлинно я стал совсем теперь дурак.

Скажи, Прията, мне, как сделалося так?

Ты прежде о любви к Милату открывалась

И худо о своем Змеяде отзывалась,

И после через час выходишь за него?

Прията

Толь странен оборот несчастья моего!

Со всеми чувствами моими я сражаюсь,

Против желания на сердце воружаюсь;

Того я требую, чего я не хочу,

Отравою себя в болезни я лечу.

Так, правда, дядюшка! Милата я любила,

Но жар любви к нему в минуту истребила —

Любовь моя к нему и склонность вся прошла.

Я в доме здесь его, ах! в доме здесь нашла;

Узнала, что Милат с Змеядом в крайней дружбе,

И в подлой у него и должности и службе.

Неверностью его измену отомстить —

Мне лучше за того, чем за слугу иттить.

Я слабости себе толь низкой не прощаю,

Но бедством собственным Милату отомщаю.

И ненавижу вдруг, и вдруг его люблю,

Себя он погубил, и я себя гублю.

Да ведайте, что я себя навеки трачу,

Змеяду отдаюсь и в ту ж минуту плачу.

Коль гнусен стал Милат — так гнусен целый свет;

И люди все равны: но вот и он идет!

(Упадает в обморок.)

ЯВЛЕНИЕ 3

Те ж и Стовид.

Стовид

(бежит к ней с огорченьем)

Что сделалось тебе, несчастная Прията?

Здоруст

Она какого-то напомнила Милата,

И плачет, что Милат сбездельничал теперь.

Однако, побегай, Змеяда ты уверь,

Что дочь моя его всем сердцем полюбила.

Добров

Хотя она еще Милата не забыла.

Стовид

Так ты прибавила к изменам клеветы,

И быть Змеядовой женой согласна ты?

Прията

(опомнясь)

Ах! плача о тебе, на то я соглашалась.

Здоруст

Она в уме своем немножко помешалась,

Мальчишку, моего соседа, полюбя

И с ним поссоряся, считает им тебя.

Стовид

Вовеки не была она к Милату страстной.

Добров

Почем ты ведаешь?

Стовид

Я сей Милат несчастный!

Я ею оскорблен напрасной клеветой;

Я страстен ею был!

Здоруст

Постой, дружок, постой!

Не вправду ли тобой пленилася Прията?

Я, помнится, видал на ярмонке Милата,

Про этого слыхал я много молодца…

Да кажется, что ты, и точно, весь в отца!

Так это ты, мой друг, мою Прияту любишь?

Прията

(встав)

Ах! он Змеядов друг!

Добров

Сей дружбой всё ты губишь,

Невесту, совесть, честь — и губишь жизнь свою.

Стовид

Я честность оправдать хочу при вас мою:

Я в самых крайностях держался добрых правил,

Порока вид приняв, себя не обесславил;

И ежели от вас ругательства терплю, —

Тому причина та, что я ее люблю.

Здоруст

А как отважился в мою ты дочь влюбиться?!

За это, мой дружок, на шпагах можно биться,

Без спросу в дочь мою влюбляться ты не смей!

Стовид

(указав на Прияту)

Как сделалося то, спросите вы у ней.

Прията

Узнав о том, меня винить все в свете станут!

Здоруст

(Стовиду)

Поэтому Змеяд кругом теперь обманут!

Изрядный, истинно изрядный ты, дружок;

Вить это, господин, не пряника кусок.

Женою пополам с друзьями не делятся,

С чего же вздумал ты к Змеяду прилепляться?

За ласку такову покорный он слуга.

Вот дружба новая — друзьям ковать рога!

Однако лоб его украсить очень трудно,

Тягаться с мудрецом и с знатным безрассудно.

Прията

Жури его, меня лишь только не порочь.

Стовид

Я честен, и твоя честна, конечно, дочь;

Но тем одним во мне досаду производит,

Что замуж за сего бездельника выходит.

Здоруст

Как, что ты говоришь?

Стовид

Что сущий плут Змеяд.

Здоруст

Как? я не вслушался.

Стовид

Что в нем геенский яд,

Что это человек негодный и бесчестный.

Здоруст

Негодный человек — боярин всем известный!

(Доброву.)

Что, братец, ты молчишь? прислушать я прошу.

Стовид

Злодея гнусного я смело поношу.

Здоруст

Не тем ли он злодей, что он Прияту любит?

Стовид

Любовью он ее, тебя и брата губит;

Как язва, так вредна его любовна страсть;

Вы можете от ней все трое здесь пропасть.

Добров

(Прияте)

Мне кажется, что он Змеяда почестнее.

(Стовиду.)

Скажи ты мне, Милат, о тайне пояснее.

Стовид

Когда в любви своей она призналась нам.

Не стану прибавлять речей к ее словам,

И только в деле том короче изъяснюся,

Что вами подлостью напрасною винюся,

Что я в сей дом вошел не честь мою забыть,

(указав на Прияту)

Но с ней увидеться и вам полезен быть.

Здоруст

Ну! право, добрая нам всем троим услуга!

Всех нас перемутить, убрать оленем друга;

Хорошую хотел ты кашу заварить!

Добров

Эх! братец, дай ему о всем договорить.

Стовид

Я чаю, в этом нет обмана никакого,

Что вас хотел спасти от человека злого;

С великой хитростью подпал к тебе Змеяд,

Он лестью присластил и дружбой смертный яд;

Влеком в Змеядов дом моею нежной страстью,

Проведал я о всех делах его, по счастью,

И, смертно будучи я в дочь твою влюблен,

Змеядом в сети влечь ее употреблен.

Простите нужное такое мне притворство

И ставьте мне не в злобу, но в проворство.

Здоруст

О! друг мой, в людях я бывал всегда знаток,

И тотчас разобрать честного с плутом мог:

Вот так-то у меня в деревне был приказчик,

Великой, правда, вор, сутяга и рассказчик,

Мне счеты чистые он к справке приносил,

Да раз с доходами расход не согласил.

А я и подцепил в расходе прибавленье.

Да вора и послал в Сибирь на поселенье.

Трудненько, мой дружок, поставить мне очки,

Мы видим ваш обман, хотя и старички.

Ты басенки свои на то, как вижу, точишь,

Что в милости ко мне подбиться крайне хочешь;

Однако подожди и губки-та утри,

Кто ты, и кто Змеяд — яснее рассмотри.

Стовид

Я истину люблю, Змеяд ее не любит;

Я другом быть хочу, Змеяд весь род ваш губит;

Змеяд хотел для вас из ласки сеть сплести!

Я брата, и отца, и дочь хочу спасти.

Добров

Но чем же лесть его и честь свою докажешь?

Здоруст

Поверю, ежели что письменно покажешь.

Стовид

(выняв бумагу, отдает)

Читайте письменный приказ руки его

И, кто злодей из нас, решите из того.

(Когда они читают, Стовид Прияте.)

А ты, мне будучи души моей милее,

Должна ли поступать змеи со мной лютее,

Когда на сей конец, чтоб видеть здесь тебя,

Презренью подвергал и подлости себя,

Когда я жизнь мою терял, тебе радея,

Когда влюбилась ты в обманщика, в злодея;

Другого любишь ты, Милата позабыв,

Другому отдалась, а твой любовник жив,

Забыла клятвы ты и прежни уверенья,

Забыла, для чего ж? для ложного именья,

Для мнимой знатности, которой точно нет.

Не стыдно ли взглянуть тебе потом на свет?

Прията

Любови я моей поднесь не изменяла,

Но только волю я отцову исполняла,

Свидетель дядя мой, свидетель он тому.

Добров

(подошел)

Змеяда узнаю по этому письму.

Но точно ль он писал его своей рукою?

Здоруст

Не хитростью ль оно подделано какою?

Стовид

Вот в этой комнате мне это он вручил,

Меня обманывать вас всех троих учил

И сверх того со мной изволил изъясниться,

Что хочет для одной корысти он жениться,

Цветами заметав мошенническу лесть,

Приданым завладеть, жену в распутство ввесть;

И что везде язвит и честь и добродетель

Змеяд ее письмом — тому Развед свидетель.

Прията

Мой боже! до чего дошла я наконец!

Добров

Причиной слез твоих упрямый твой отец.

Стовид

(бросаясь на колени, к Пряте)

Когда любовию твоей польститься смею,

Поправить это все я способы имею,

Позволь вступиться мне!

Прията

Ах! друг мой, признаюсь:

Не только я теперь сама себя стыжусь,

И жить я не хочу в такой судьбе превратной.

Здоруст

Да как же! вить Змеяд боярин не беззнатной,

Так можно ль обмануть кого-нибудь ему?

Я, право, этакой причины не пойму!

Стовид

Свидетельствуюсь в том я целым государством,

Что ложно хвастает Змеяд своим боярством, —

Он знатным не бывал и им не будет ввек,

Что самый низкий он и вредный человек.

Кого он в городе приезжего встречает, —

Пред тем вельможею себя возвеличает;

Незнатный будучи и бедный дворянин, —

Является другим, как сильный господин.

Я, впрочем, новое в театре нынче слышал,

И вас уведомить скорей оттуда вышел.

Свое терпение и скромность иетребя,

Обиженные им вступились за себя.

И что Правленье, знав его опасность яда,

Намерено, сыскав, к суду позвать Змеяда.

Противу он себя вооружил весь свет

И завтра, может быть, как муха, пропадет.

Погибнет скоро он, я тако рассуждаю.

Здоруст

Что, братец, скажешь ты?

Добров

Я то же подтверждаю.

Прията

А я дочернюю покорность приношу;

В последний раз тебя, родителя, прошу:

Позволь сердцами нам с Милатом съединиться

Или позволь ты мне все кончить и постричься.

Добров

За то, что ты довел ее до бед таких,

Дай волю их сердцам, соедини ты их.

Стовид

Мы вечно прославлять щедроты ваши будем.

Здоруст

Да как же письмецо вон это мы добудем,

Которым дочку я Змеяду обязал;

Он будет всё казать, коль раз его казал.

Стовид

Позвольте раз еще прибегнуть мне к обману, —

Я это письмецо из рук его достану.

Здоруст

Однако верить ли мне письмам и речам?

Не лучше ль собственным отдаться в суд очам

И в том, что слышу я, как в вере утвердиться?

Наушников иметь при ссоре не годится.

Добров

Однако думаю, что почерк здесь его.

Здоруст

Прибраться к этому не трудно ничего.

Вот так-то сделалось с одним канцеляристом:

Он имя на листе свое набрякал чистом,

Ан дельцо намахал какой-то плут над тем,

Так наш канцелярист, как червь, пропал совсем.

Вить это водится у нас в бездельных людях.

Я мышлю о таких подобно как Июдах,

Которые друзей злодеям предают.

Стовид

Предательства, Здоруст, не выйдет капли тут.

Змеяд, я думаю, в минуту возвратится,

Прошу вас всех троих за дверью притаиться,

Приказы мне свои при вас он подтвердит.

Чу! он сюда идет и очень, знать, сердит.

Извольте скрыться вы, а я один побуду.

Вы все увидите, кто сходен на Июду.

(Все уходят по местам.)

Здоруст

(выглядывая из дверей)

Однако ежели оправится мой зять,

Так я скажу о всем!

Стовид

Извольте всё сказать.

ЯВЛЕНИЕ 4

Стовид

(один)

Теперь я покажусь Змеяду крайне дружным,

Покорным, ласковым, приветливым, услужным.

Для гордых сладостен и нужен сей приман,

И должно выводить обманами обман.

ЯВЛЕНИЕ 5

Змеяд и Стовид.

Змеяд

Куда девался ты, бессовестный приятель?

Ты недруг, ты мне враг, изменник и предатель!

Я волосы свои в отчаяньи деру,

И скоро, может быть, с досады я умру,

Причиною тому — твое, твое злодейство!

Стовид

Скажите, почему?

Змеяд

Не в первое ли действо

Ты спрятался от нас, о подлая душа!

Ты все испакостил, подпоры нас лиша!

Мы ног союзных нам две дюжины считали,

И наше торжество надежным почитали,

Как вдруг тебя от нас сокрыл куда-то бес,

И две ноги твои, я чаю, в ад унес.

Убавку такову приметя всё из счёта,

Пропала у моих товарищей охота

Шуметь, писца бранить и действо разрывать, —

Все стали от меня тихонько отставать.

Увидя, что мои друзья поразбежались

И близко ко моим противникам прижались,

Я, следуя другим невежам и трусам,

Забывшись, иногда в ладоши хлопал сам.

Да что меня притом до крайности взбесило, —

Мне эхо речи в слух такие приносило:

Что это точный-де играется Змеяд.

Я чаю, принимать гораздо легче яд,

Чем слушать от врагов такие речи колки.

В партере разнеслись везде такие толки,

Что точно на меня составлен этот бред.

И начал, слыша то, в ладоши бить Развед.

Стовид

Что есть моя вина, не можно не признаться,

Но вам прилично ли за этим здором гнаться,

Что ваши вас враги ругают и винят.

Невежи завсегда достоинства бранят,

Разумных дураки не любят и не хвалят,

Однако славы их вовеки не умалят.

Тем больше разум ваш заставят примечать,

Чем больше силятся ваш разум помрачать.

В отмщении своем чем делаетесь тише,

Вы тем восходите к степеням знатным выше.

Не столько малые таланты вам даны,

Чтоб их могли затмить невежи и вруны.

Змеяд

Конечно, в этом я как в боге уверяюсь,

Перед невежами как агница смиряюсь

И хищных не боюсь насилия волков.

Известно, кто Змеяд, известно, кто таков.

Невежи и скоты одни меня поносят,

А люди умные хвалами превозносят;

Однако то одно всегда меня горчит, —

О славе что моей отечество молчит.

И мне, по совести, моих потомков стыдно,

Что современникам моим того не видно,

Какой меж ними есть великий человек,

И будет за это слыть черным этот век;

Но я крушусь еще, сей вечер вспоминая,

Что я, как будто бы комедия дурная,

Просвистан обществом и так обруган был.

Стовид

Я думал, что совсем невежей ты забыл;

На вечный стыд врагам — оставьте их в покое.

Змеяд

Ну, если сведает несчастие такое,

Ну, если сведает Прията со отцом?

Так дело кончится худым у нас концом.

Я знаю, вить они довольно глуповаты,

На легковерие гораздо тороваты,

И горы сделают тотчас они из крох;

В моем намереньи успех мой будет плох,

И должно будет мне затем на ней жениться,

Чтоб с тестем мирно жить, и с дядей не браниться.

Стовид

О! их между собой рассорил я навек,

Они в такой вражде, как будто с турком грек,

И дело, данное тобою, так я сладил,

Что дочери отца и дядю я огадил.

Змеяд

Итак, с успехами ты начал этот путь?

Да где ж они теперь?

Стовид

Дерутся где-нибудь!

Змеяд

Целую я тебя, да ясно ль это видно?

Что ей с отцом своим дружиться крайне стыдно,

Что дядя у нее обманщик и дурак?

Как я тебя учил, ты все ли сделал так?

Стовид

Поверите ли вы, что я не мог представить,

Что льзя Приятин ум, как шашки, переставить.

Но я дошел к тому легонько под конец,

Теперь ей кажется рабом ее отец;

Забредила она Парижем при начале

И молвила отцу: "Ах, батюшка, подале,

Не знаются с детьми во Франции отцы;

Там руки целовать дают одни купцы". —

И плюнула в него, как будто не нарошно.

Взбесился наш отец, а дочке стало тошно.

И, чтоб расстроенный желудок подкрепить,

Спросила у меня стакан воды испить.

Змеяд

Ну! этим очень я при горести утешен.

Я чаю, мой Здоруст, как лев, сердит и бешен.

Однако этих кур я порознь рассажу,

Досады новые к досадам приложу

И так разладятся они чистосердечно,

Что ввек не свидятся друг с другом всеконечно

Когда от лавочки сидельца отдалим,

По-дружески товар с тобою разделим.

Стовид

Я в этакой товар вовеки не вмешаюсь,

А вам услугою моею утешаюсь.

Теперь мне в горло сел один Здорустов брат,

Который нашему согласию не рад.

Не знаю, может быть, он явно лицемерит,

Но что Приятою любим ты, мне не верит,

И точно этими словами мне сказал:

"Племянницу бы я руками растерзал,

Когда бы о ее любви узнал к Змеяду".

Хотел бы я у вас просить немножко яду,

Которым бы его искусно довести,

Чтоб этот змей от нас решился прочь ползти

И нам не сделал бы препятствия какого.

Не сыщете ли вы мне средствица такого,

Чтобы не по однем увериться словам,

Что вечной поклялась Прията страстью вам?

Змеяд

(вынув письмо)

На! дай прочесть ему, что пишет мне Прията.

Она не совестью, но деньгами богата.

Я тем не виноват, что лучшее люблю,

Недаром стравливать и ссорить их велю.

Пусть будут все они во сваре всеминутной,

Вить рыба ловится скорее в речке мутной.

На! чистую для нас дорогу положи;

Однако издали письмо сие кажи,

Чтоб мы противу их оружие имели

И чтоб они при нас разинуть рта не смели, —

Взбеси ее отца и дядю-дурака.

Стовид

Так это подлинно Приятина рука?

Ну! прав ли я теперь, друзья мои, судите.

Сюда! сюда! сюда отвсюду выходите!

ЯВЛЕНИЕ 6

Те ж и все спрятавшиеся из мест своих выходят.

Змеяд

(увидя их, про себя)

Всё слышали они, что мне теперь начать?

Здоруст

(выходя)

Я ваш слуга!

Добров

(выходя)

Изволь троим нам отвечать!

Прията

(выходя)

Злодей!

Змеяд

(смеясь)

Никак у вас испортились рассудки,

Что вы приятельской не разобрали шутки.

Что спрячетесь вы здесь, Стовид мне объявил,

А я, проведав то, из шутки вас язвил.

Мы эту выдумку устроили заране,

И я безмерно рад, что вы теперь в обмане.

(Стовиду тайно.)

Однако я тебе бездельство отплачу!

Добров

Нет! я с тобой, дружок, конечно, не шучу

И требую теперь подробного ответа,

(показав приказ)

К чему написана тобой бумажка эта?

Змеяд

(смотря)

По мыслям вижу здесь я вашего врага.

Ба! это все писал наемный мой слуга,

Чтоб целый честной свет при этом был утешен;

Извольте — сделаю, что будет он повешен.

Здоруст

Стовид ее принес!

Змеяд

А он откуда взял?

Что это я чертил, не ты ли им сказал?

Стовид

Не вы ли здесь ее мне в комнате вручили,

Когда бездельничать и ссорить их учили?

Я грешен и своих грехов не притаю.

Змеяд

Бесстыдный человек! напомни честь твою.

О! небо, докажи, что прав я пред тобою —

Когда вы тронетесь и клятвой и божбою,

Так я клянусь теперь, клянусь у ваших ног,

Что если вам я враг, не дай мне счастья бог!

Здоруст

Пристойнее, чтоб мы у ваших ног лежали,

Так подлинно, вы нас ничем не обижали.

Змеяд

Чтоб солнца завтра мне в сем городе не зреть.

Здоруст

Мне это странно всё, ей-ей, как умереть.

Вот так-то в городе воров хватали скора,

Да честного купца и взяли вместо вора.

Змеяд

О! Боже мой! Стовид, мой друг, меня язвит!

Здоруст

Нет, это вить Милат, Милат, а не Стовид!

В селе еще у нас в Прияту он влюбился.

И, будто в бабочку червяк преобразился,

За ними следом он в сей город прилетел

И дочь мою сманить отсюда захотел.

Стовид

Бездельника узнав, честных людей язвите!

Змеяд

Как это сделалось, пожалуй, объявите.

Добров

На что ж Приятиным ссужался ты письмом?

Змеяд

Ах! мог ли я узнать, что враг вошел в мой дом?

Здоруст

Враг этот, сделавшись услужливым, покорным,

Втеснился в дом к тебе под именем притворным.

Змеяд

Чему ж дивитесь вы, что он меня язвит?

Однако он в тюрьме всю тайну объявит!

С Грублоном их пошлю…

Стовид

Не страшны ваши вести!

Злодеям отнимать нельзя у добрых чести;

Что ты злодей им всем, что верный друг им я —

То сердце подтвердит и шпага здесь моя!

Добров

(Стовиду)

Тебе помощник я, и подтверждаю тоже.

Здоруст

Э, братцы! ссориться у знатных не пригоже.

Змеяд

Добро! не здесь тебя я, друга, проучу.

Прията

Ах! батюшка, я всё в минуту прекрачу:

Я чувствую, что вас любовью прогневляю,

Итак, навеки мир и вас я оставляю.

Здоруст

Нет, дочка, я теперь опомнился опять.

(Взяв Змеяда за руку.)

На, вот жених тебе, а мне любезный зять.

Ну, мы теперь к своей сторонке отделимся,

Два на два мы пойдем иль с ними помиримся.

Добров

Что хочешь делай с ней!

Стовид

Она вить ваша дочь!

Здоруст

Не подходите к ней: подите оба прочь!

Прията

Ах! я одна теперь погибнуть осужденна!

На горести ли я, на слезы в свет рожденна?

Добров

Стыдись дурачиться, дочь мучить и терзать!

Здоруст

Ответствуй за меня и за невесту, зять.

Прията

О! дочь несчастная!

Змеяд

Я всё прощу Милату,

Что он ругал меня, что он любил Прияту,

В награду за сие я требую, чтоб он

Сказал, что вместе с ним стихи слепил Грублон.

Стовид

Всего дороже я любовь ко правде ставлю,

И чести никогда своей не обесславлю.

(Указав на Прияту.)

Не стоящим ее я сердца покажусь,

Противу истины когда вооружусь.

Прията

А я злодейкою любви и чести буду,

Когда достоинства Милатовы забуду.

И буду чьей другой женой, а не его.

Здоруст

О! будь что хочешь ты — не выдам за него.

Змеяд

Когда друг в друга вы влюбились так сердечно,

Живите вместе вы, но в заточенье вечно,

И третий к вам Грублон приедет для утех.

Стовид

Угрозы я твои и знатность ставлю в смех!

Добров

Ни в ком я не видал души такой злодейской.

ЯВЛЕНИЕ 7

Те ж и Грублон (со стремлением).

Грублон

Пришел сюда сержант, какой-то полицейской,

И хочет прямо лезть с приказами сюда.

Змеяд

Твоя, а не моя, мошенник, та беда.

Скажи-ка, знаешь ли, дружок, бумажку эту?

Кто, кто ее писал и по чьему совету?

(Тихонько.)

Скажи, Стовид велел.

Грублон

Весь свет да заявит,

Что мне советовал стихи марать Стовид.

Стовид

(схватя его за ворот)

Бездельник! смеешь ли ты честь мою бесславить?

Грублон

(бросаясь на колени)

Помилуйте, сударь, я в ум не мог представить,

Чтоб тем я помешал во славе вашей вам,

Что вас нарек творцом бездельничьим стихам.

Змеяд

(подняв его)

Ну! кто ж ее писал?

Грублон

Тут, правда, буквы наши,

(указывает на обоих)

Однако мысли в них… Ах, чьи бишь?.. ваши… ваши.

Змеяд

Бездельник! на, прочти, вот здесь рука твоя.

Грублон

О этом знаете вы столько ж, как и я.

Змеяд

(отведя его потихоньку)

На, вот империал, чтоб не был тут я вмешен.

Грублон

(вслух)

Не соглашаюсь я за деньги быть повешен,

И вдруг охоту я ко смерти потерял.

Нет! нет! ненадобен мне ваш империал.

Змеяд

(тихо)

Так будь готов, дружок, с тюрьмою повидаться.

ЯВЛЕНИЕ 8

Те ж и Сержант Полицейской.

Сержант

Не время мне у вас в передней дожидаться.

Змеяд

Как смеешь ты входить?

Сержант

А кто Змеяд из вас?

Змеяд

Я, я, на что тебе?

Сержант

Так вот тебе приказ,

Чтоб вон из города ты ехал до рассвета

И впредь бы не въезжал.

Здоруст

Плохенька шутка эта.

Змеяд

Как! Ехал бы навек? да кто тебя послал

С таким приказом в дом ко мне?

Сержант

Наш генерал!

Изволь-ка ехать вон, тут нет, конечно, шутки,

Для провода привел десяцких я от будки.

Змеяд

(читает)

"Узнав, что в обществе ты вредный человек,

Правительство тебя в изгнанье осудило,

(воздыхает)

(говорит) (читает)

Лютейшая мне казнь!   Живи в деревне ввек,

Лишен чинов;          сие правленье утвердило…

О, Боже мой! теперь пропал я! о! печаль!

Ах! сжальтесь надо мной!

Стовид

Мне вас безмерно жаль,

Но что мы сделаем, хотя бы и хотели

Вам помочь дать?

Змеяд

(ударяясь о стол)

Меня мои злодеи съели.

Будь прокляты они!

Добров

Злодеев не кляни,

Когда несчастлив, ты себя за то вини.

Здоруст

Ну, я с полицией не смею побраниться,

Итак, на дочери Змеяду не жениться,

И быть ее теперь Милату отдавать.

Прията

Когда б не случай сей, могла бы я назвать

Счастливою себя, но страждет мне подобный,

Могу ль не чувствовать его судьбины злобной!

ЯВЛЕНИЕ 9

Те ж и Гордей.

Гордей

Боярин! требую я ваших оборон,

В палаты к нам валят купцы со всех сторон,

И долгу вашего с меня сто тысяч правят.

Прекрепкой караул ко всяким дверям ставят,

И мне велят за всё ответствовать спиной.

Змеяд

Ну, все несчастия свершаются со мной!

Гордей

Меня с именьишком на волю отпустите.

Змеяд

Нет! нет! Вы все со мной несчастие делите.

Сержант

Ступайте же!

Добров

Всегда такой конец увидит,

Кто целый мир бранит, кто ближних ненавидит.

Здоруст

Да! правда, у меня сосед такой-то был,

Который никого на свете не любил,

Со всеми ссорился, со всеми он тягался,

И где ни съедемся, так всеми он ругался.

Ан смотрим, в город наш сосед и улетел

За то, что он в селе корчемствовать хотел.

Вот это мудрено: что в город за корчебство!

А вон из города везут за непотребство.

Добров

Ах! братец, грех и стыд несчастных обижать.

Сержант

Ну! слушать нечего, а время отъезжать.

Змеяд

Целую руку, мне погибель подписавшу

И сердцу моему раскаянье подавшу.

Казнитесь мною вы и возлюбите честь,

Когда подобные мне люди в свете есть!

1770

ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящее издание вошли избранные стихотворные комедии, тексты комических опер XVIII в. и куплеты из водевилей первой половины XIX в. Произведения В. В. Капниста, А. С. Грибоедова и П. А. Катенина остались за пределами данного сборника, так как этим авторам посвящены отдельные тома "Библиотеки поэта".

Во втором издании Большой серии "Библиотеки поэта" вышли книги: Шаховской А. А. Комедии. Стихотворения / Вступ. статья, подготовка текста и примеч. А. А. Гозенпуда. Л., 1964; "Стихотворная комедия конца XVIII — начала XIX века" / Вступ. статья, подготовка текста и примеч. М. О. Янковского. М.; Л., 1964. Предлагаемая вниманию читателей книга лишь частично совпадает по содержанию с указанными изданиями: пьесы Н. П. Николева, Н. Р. Судовщикова, А. А. Шаховского и Н. И. Хмельницкого, частично — куплеты из водевилей (основные источники водевильных текстов см.: Ленский Д. Т. Оперы и водевили. М., 1836; "Репертуар русского и Пантеон всех европейских театров". 1842, кн. 7; Кони Ф. А. Театр. Спб., 1871; "Старинные водевили". М.; Л., 1939).

В настоящий сборник включены характерные для комедии, комической оперы и водевиля произведения, позволяющие проследить поэтическую эволюцию вышеназванных жанров. Произведения, публиковавшиеся при жизни авторов, печатаются по последним прижизненным изданиям, с учетом цензурованных рукописей. Пьесы, не опубликованные при жизни авторов, печатаются по наиболее авторитетным посмертным изданиям и рукописным копиям, преимущественно хранящимся в Ленинградской государственной театральной библиотеке им. А. В. Луначарского.

Орфография и пунктуация приближены к современным нормам, сохраняются только особенности, имеющие стилистическое или произносительное значение, несущие печать эпохи.

Издание сопровождено общей вступительной статьей и специальным предисловием к разделу "Куплеты из водевилей". Произведения каждого автора предваряются вступительными заметками.

Примечание к каждому произведению начинается с библиографической справки, в которой указана первая публикация и все последующие, содержащие изменения текста, вплоть до источника, дающего окончательный вариант, приводимый в данном издании, а также сведения о наиболее значительных рукописях (многочисленные идентичные списки не учитываются). Уточняется время публикаций, даются необходимые сведения историко-литературного характера — обстоятельства создания произведения, этапы воплощения замысла и т. п. Приводятся критические, эпистолярные, мемуарные отзывы. Указываются театральные постановки и отзывы на них. Комментируются малоизвестные события и факты, подразумеваемые или явно упоминаемые в тексте. Разъясняются архаические понятия и выражения, отдельные эпизоды, малопонятные современному читателю.

Объяснение отдельных устаревших слов, мифологических имен и названий отнесено в Словарь, помещенный в т. 2.

Список условных сокращений, принятых в примечаниях

Арапов — Арапов Пимен. Летопись русского театра. Спб., 1861.

БдЧ — журнал "Библиотека для чтения" (1834–1865).

BE — журнал "Вестник Европы" (1802–1830).

Вольф — Вольф А. Хроника петербургских театров с конца 1826 до начала 1855 года. Спб., 1877. Ч. 1–2.

ГТБ — Государственная театральная библиотека им. А. В. Луначарского (Ленинград).

ДС — "Драматический словарь". Спб., 1772.

ИВ — журнал "Исторический вестник" (1880–1917).

Пантеон — журнал "Пантеон русского и всех европейских театров" (1840–1841).

РВ — журнал "Русский вестник" (1856–1899).

РМ — журнал "Российский музеум" (1815).

РТ — журнал "Репертуар русского театра" (1839–1841).

РФ — "Российский феатр, или Полное собрание всех Российских феатральных сочинений". Спб., 1786–1794. Ч. 1-43.

СО — журнал "Сын отечества" (1812–1852).

М. М. ХЕРАСКОВ

Отдельное издание. М., 1779 — РФ. 1786. Ч. 10. — Херасков М. М. Творения, вновь исправленные и дополненные. М., 1798. Ч. 5, на титульном листе указано: "Сочинена в 1770 г., в первый раз представлена на Императорском российском придворном театре, в июле месяце 1779 г. в Санкт-Петербурге". В этом издании автор подверг пьесу значительной стилистической правке. В "Рассуждении о российском стихотворстве", предпосланном французскому переводу его поэмы "Чесменский бой" (1772), Херасков писал о том, что русские комедии (А. П. Сумарокова, Д. И. Фонвизина и "безымянного сочинителя" — Екатерины II) сочинялись в прозе. "Театр наш давно уже ожидал комедий в стихах, дабы убедиться, свойственно ли языку нашему стихосложение комическое. Сие ожидание удовлетворено, и комедия в стихах под титлом "Ненавистник" вскоре представлена будет на нашем театре" (Берков П. Н. "Рассуждения о российском стихотворстве" (Неизвестная статья М. М. Хераскова) // "Литературное наследство". 1933. Т. 9/10. С. 294). Имена действующих лиц и только упоминаемых по ходу действия персонажей традиционно носят смысловой характер, отвечающий главенствующей черте их натуры. Они условны и лишены национального колорита. Это — носители отрицательных или положительных свойств: Змеяд, Грублон, Доброе, Здоруст (П. Н. Берков указал на то, что Херасков употребляет слово "здор" вместо "вздор" — см.: "История русской комедии XVIII века". Л., 1977. С. 101).

Действие 1. Явление 2. Вкатали вы, как в шелк — подчинили себе. Явление 5. Со стремлением — взволнованно. Явление 8. Здесь пишут и указы — намек на составленный Екатериной II "Большой Наказ", изданный впервые в 1767 г.

Действие 2. Явление 1. Теперь спокоилась моя душа во мне — перифраз слов Дмитрия Самозванца в одноименной трагедии А. П. Сумарокова: "Злодейская душа спокойна быть не может". Явление 3. Зевс с детьми земными в брани. В греч. миф. царь богов Зезс разгневался на людей Медного века, погрязших в пороках, и наслал на землю потоп. Спасены были только Девкалион и его жена Пира. Явление 11. Подходя к театру — выходя на авансцену. Действие 3. Явление 3. Убрать оленем — наставить рога. Явление 5. В такой вражде, как будто с турком грек. С XV в., когда. Грецию завоевала Оттоманская Порта, греческий народ испытывал тяжелый политический и социальный гнет. В 1770 г. в Греции вспыхнуло восстание против угнетателей, жестоко подавленное турками.

СЛОВАРЬ

Аббе — аббат, спутник светских дам.

Абшид — увольнение, отставка.

Ажур — сквозная сетчатая ткань, редкое вязанье.

Аз — первая буква славянской азбуки.

Аксиденция — денежная "благодарность", взятка.

Алагрек — старинный танец.

Алеман — старинный танец.

Алгвазил — блюститель порядка, полицейский.

Антропофилеизм — человеколюбие (искусственное наукообразное словообразование).

Апрофондировать — углублять.

Аркебузировать — расстрелять (аркебуз — старинное огнестрельное оружие).

Асессор (коллежский асессор) — чиновник, занимающий в табели о рангах восьмое место.

Асмодей — имя демона.

Астрея (римск. миф.) — богиня справедливости; звезда.

Атей — атеист, человек, отрицающий существование Бога.

Багатель — пустяк, безделица.

Баланцер — канатоходец.

Балендрясы — пустая болтовня.

Благочинный — полицейский.

Благой — отчаянный, горький.

Бостон — карточная игра, рассчитанная на четырех участников.

Брегет — часы с боем, по имени французского часовщика А.-Л. Брегета (1747–1823).

Буффон — шут.

Вавакать — болтать глупости.

Вага — поперечная лещина у корня дышла.

Ваперы — истерические припадки.

Ведомости — газета.

Векша — белка.

Венец — созвездие Северный венец.

Вертиж — головокружение.

Виновый (винный) — пиковый (название карточной масти).

Вольмар — город в Лифляндии (ныне Литва).

Вояж — путешествие.

Врютить — втянуть, вмешать, навязать.

Гаер — шут.

Галантен (от galantes hommes, фр.) — галантные кавалеры.

Гейдук (гайдук) — лакей, сопровождающий знатного барина.

Гиль — чепуха, ерунда.

Голос — мелодия, мотив.

Глагол — название буквы Г в славянской азбуке.

Голотереи — галантерея.

Граса — грация.

Дежене — столовый прибор для завтрака.

Деист — последователь философского учения, признающего наличие Бога как безличной первопричины мира, а не творца мироздания.

Десть — мера писчей бумаги, 24 листа.

Доризм — очевидно, дорийский, политически-религиозный союз, образовавшийся в дорийских колониях античной Греции.

Дормез — старинная карета для дальней поездки, в которой можно было лежать.

Дроль — забавный, странный.

Екташ — ягдташ, охотничья сумка для убитой дичи.

Епанча — широкий плащ.

Ерак — так.

Жгуты — игра, в которой используется туго скрученная ткань.

Забоданы — вздор, пустяки.

Закурить — запить.

Залетная — склонная к мечтательности.

Земля — название буквы З в славянской азбуке.

Зенки — зрачки, глаза.

Зобать — жадно есть, хлебать.

Идеизм — учение об абсолютной идее в духе английского философа-идеалиста Дж. Беркли (1684–1753).

Ижица — название последней буквы славянской азбуки.

Изурочить — изуродовать.

Ик — название буквы И в славянской азбуке.

Икскузовать — извинить.

Имбролио — быстрая перемена ритма, такта в музыке; путаница, обман.

Инкогнито — скрывая свое настоящее имя; скрытно, незаметно.

Ириса (Ирида, греч. миф.) — богиня радуги, соединяющей небо и землю.

Ирод (библ.) — царь иудейский (73-4 до и. э.), был возведен на престол римлянами; символ тирании, жестокости.

Ихтеизм — идея абсолютного Я (нем. Ich), основа учения немецкого философа-идеалиста И.-Г. Фихте (1762–1814).

Календарь — книга, включавшая сведения о погоде, а также заметки, статьи и советы по хозяйству.

Камер-паж — придворное звание.

Катехизм — катехизис, изложение богословского учения в виде вопросов и ответов.

Кащей — герой русского сказочного и былинного эпоса, персонаж лубочных книжек, популярных среди читателей конца XVIII — начала XIX в.

Коклюшки — палочки, употребляемые при плетении кружев.

Камеры — сплетницы, кумушки.

Корнет — капор.

Корячиться — капризничать, противиться.

Кратизм — учение античного философа и грамматика Кратета (II в. до н. э.)

Крепе — игра в кости.

Крестовая — молельня.

Крестовый брат- побратим, обменявшийся с другим человеком нательными крестами.

Кудри — завитушки, характерные для написания букв гражданского шрифта.

Куликнуть — напиться, опьянеть.

Кунцкамера (кунсткамера) — кабинет редкостей.

Куранты — часы с музыкой.

Лабет — затруднительное положение, проигрыш в карточной игре.

Лабуре — старинный танец.

Ландкарта — географическая карта.

Ландо — четырехместная коляска с откидным верхом.

Ларон — круг: круговая пляска.

Ласкатель — льстец.

Лиман — Днепровский лиман, омывает Очаков с востока.

Лихие — рысаки.

Ловелас — имя распутника, персонажа романа С. Ричардсона "Кларисса Гарлоу", чье имя сделалось нарицательным.

Льзя — можно.

Лынять — отлынивать.

Лытать — уклоняться от работы.

Марсель — большой прямой парус.

Маска — гримаса.

Мериносы — порода тонкорунных овец и баранов.

Механика — увертки.

Мизер — отказ от взятки в карточной игре.

Мизинец — младший сын.

Мир — крестьянская община.

Монадологья — учение о монадах, составляющих основу мира согласно философской системе немецкого мыслителя Г.-В. Лейбница (1646–1716).

Монплезир — дворец Петра I в Петергофе.

Монсьор (от monsieur, фр.) — сударь.

Монсеньер (Monseigneur, фр.) — ваше высочество, ваша светлость.

Москатильный (москательный) — красильный.

Нарцыз (Нарцисс, греч. миф.) — юноша необычайной красоты, влюбившийся в свое отражение.

Нарохтаться — намереваться, пытаться.

Некоштный — недобрый, нечистый.

Неглижировать — пренебрегать, вести себя невежливо.

Неполитично — неловко, без умения.

Несессер — коробка для туалетных принадлежностей.

Нещечко — любимое существо.

Нортон — название часов, по имени английского часовщика.

Нравный — упрямый, своевольный.

Обер-офицер — чин офицера от поручика до капитана включительно.

Обык — привык.

Объятный — постижимый.

О-дез-алп — альпийская вода; ей приписывались целебные свойства.

Орест — герой древнегреческого мифа, друг Пилада.

Осетить — поймать в сети, пленить.

Особо — в сторону, тихо.

Отбузовать — отколотить.

Палата — отделение гражданского и уголовного суда.

Пантея — героиня одноименной трагедии Ф. Я. Козельского (1769)

Папилоты — лоскуты бумаги для завивки волос.

Парасоль — зонтик, защищающий от солнца.

Партикулярно — неофициально, штатски.

Пафос — город на острове Кипр, где находится храм Афродиты.

Пень — тупик; стать в пень — оказаться в безвыходном положении.

Перебяка — перебранка.

Перекутить — запить.

Перипатетицизм — учение перипатетиков, последователей греческого философа Аристотеля (384–322 до н. э.).

Перхота — зуд в гортани, вызывающий кашель.

Пест — глупец.

Пеструха — карточная игра.

Петиметр — франт, щеголь.

Пинд — горная гряда в Греции; одна из ее вершин — Парнас — почиталась обиталищем Аполлона и муз.

Пифизм — новое словообразование от пифии, прорицательницы в Дельфах.

Позитура — поза.

Покровка — праздник Покровенья, отмечаемый 1 октября ст. ст.

Политика — уклончивость, хитрость.

Полкан — богатырь, герой русского сказочного эпоса, персонаж лубочных книжек, популярных среди читателей конца XVIII — начала XIX в.

Польш-минавея — польский менуэт (полонез).

Порскать — натравливать гончих на зверя.

Посямест — до этих пор.

Потазать — поколотить.

Потыль — затылок.

Предика — проповедь, речь.

Презент — подарок.

Пресущий — исконный, извечный.

Приказ — судебное учреждение, тюрьма.

Проводница — обманщица.

Провор — хитрец, ловкач.

Променаж — прогулка; танцевальное па.

Пропозиция — предложение.

Профит — выгода, польза.

Пустодом — плохой хозяин.

Пустошь — болтовня.

Рака — спирт-сырец, требующий вторичной перегонки.

Рацея — длинное и скучное поучение.

Ревень — растение, употребляется как слабительное.

Ремиз — недобор взятки в карточной игре.

Решпект — уважение.

Решпектовать — признать.

Риваль — соперник.

Ридикюль — смешное, нелепое положение.

Салтык — лад.

Самсон — библейский герой, обладавший мощной силой.

Свербеж — зуд.

Святая — пасхальная неделя.

Сговор — обручение.

Секвестр — лишение должника прав распоряжаться своим имуществом.

Селадон — имя нежного вздыхателя, героя пасторального романа Оноре д'Юрфе "Астрея", ставшее нарицательным.

Сераль — гарем.

Серпянка — дешевая льняная материя.

Сиделец — продавец в лавке.

Сидка — топка печи в винокурне.

Сикурс — подмога, выручка.

Склаваж — браслеты, украшенные драгоценными камнями, скрепленные тонкой золотой цепочкой.

Скло — стекло.

Скоропостижно — нежданно, нечаянно.

Скосырско — молодецки.

Скудельный — глиняный; непрочный.

Скучивши — с досадой.

Случай — нежданная милость, успех.

Совместник — соперник.

Сократа-платонизм — учение греческого философа-идеалиста Сократа (469–399 до н. э.) и его ученика Платона (ок. 430–347 до н. э.), давшего субъективное изложение мыслей своего учителя.

Сорока — женский головной убор.

Сословы — однозначные слова, синонимы.

Сотский — полицейский.

Спензер (спенсер) — короткая куртка.

Стоик — человек, твердо и мужественно переносящий жизненные испытания.

Субтильный — деликатный, нежный.

Супернатурализм — натурфилософия, учение философа Фр. Шеллинга (1775–1854).

Твердо — название буквы Т в славянской азбуке.

Тезей (греч. миф.) — герой, совершивший ряд подвигов.

Титло — заголовок.

Тост — поджаренный хлеб, блюдо, распространенное у англичан.

Турф — торф.

Тупей — взбитый хохол на голове.

Угар — буян.

Унтер — нижний офицерский чин.

Урок — порча, сглаз.

Фанты — игра, участники которой угадывают предметы, взятые в виде залога.

Фармазон — вольнодумец, безбожник.

Фасон — нрав, обычай, манера.

Фатальный — уродливый.

Фельдъегерь — курьер.

Феникс (греч. миф.) — сказочная птица, сгоравшая и возрождавшаяся из пепла.

Фигурантка — танцовщица, выступающая на заднем плане сцены.

Фиксизм — искусственное наукообразное словообразование.

Фордыбак — наглец, буян.

Фофан — простофиля.

Фрегат — трехмачтовый военный корабль.

Фрондер — критикан, смутьян.

Фузея — старинное ружье.

Фуро — чехол, покрывало.

Фухтель — телесное наказание в прусской армии.

Хват — удалец.

Хиромантия — гадание по линиям ладони.

Хлопуша — танец, разновидность кадрили.

Часовник — часослов, богослужебная книга.

Челушко (чело) — лоб; наружное отверстие русской печи; переносно — глава, старшина.

Чуха — чепуха.

Цифирь — арифметика.

Шальберить — дурить.

Шаль — безрассудство.

Шельство — обман, плутни.

Шемизетка — вставка (манишка) в женских платьях.

Шкворень — болт, на котором ходит передок повозки.

Шпицрутены — прутья, которыми секли, проводя сквозь строй, провинившихся солдат.

Штаб — разряд высших офицерских чинов.

Штоц (штосс) — удар.

Щениться — живиться.

Экспликовать — разъяснять.

Эр — вид, внешний облик.

Экстракт — краткое изложение.

Явочная — объявление о краже и бегстве преступника.

Ям — почтовая станция.

1770

Венецианская монахиня

ТРАГЕДИЯ В ТРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Мирози, сенатор и начальник стражи города Венеции.

Коранс, сын его,

Жером, наперсник Мирозия.

Занета, венецианская монахиня.

Офицер караульный.

Стражи.

Действие в Венеции. Театр представляет часть монастыря святой Иустины и часть дому послов европейских.

ИЗЪЯСНЕНИЕ

Строгие венецианские законы всему свету известны; сия республика, наблюдая свою вольность, в такую неволю себя заключила, что часто печальнейшие приключения от того происходят. Между прочими древними установлениями, которые целость республики укрепляют, наблюдается и то, чтоб ни один венецианин ни с каким чужестранцем в городе сообщения не имел; тайные посещения и разговоры с чужестранными у них подозрительны и многих до крайнего несчастия приводили. Важнее всего, ежели кто из венециан, какого бы знатного рода ни был он, в запрещенное время или без особливого на то дозволения в дом посланничий придет, такой без всякого рассмотрения смертью казнится. Сие самое потеряния жизни одному знатному молодому человеку стоило и мысль к сочинению сей трагедии подало. Здесь переменил я для некоторых обстоятельств имена тех лиц, с которыми сие приключение случилось, притом простительно будет, что, пользуясь обыкновенною стихотворческою вольностью и наблюдая театральную экономию, несколько отступал я от подлинности. Для любопытных читателей (каким образом всё сие происходило, также и для показания, что перемена та, которую я употребил в моей трагедии, не весьма велика) подлинную историю вкратце приобщаю.

Коранс, который под другим именем известен в Венеции, влюблен будучи в одну молодую девицу, посещал ее иногда в монастыре, в котором она в то время воспитываема была. Отцы молодых сих любовников ничего о том сперва не знали. Сии посещения продолжались до тех пор, пока Коранс не получил повеления от отца своего, первого сенатора в республике, для некоторых дел оставить Венецию. По возвращении своем молодой Коранс нашел любовницу свою в том же монастыре, где она и прежде была, уже постриженну; пылая к ней страстию, предприял одолевать все к свиданию препятства, пройти к жилищу своей любезной и свиданьем утешить свое опечаленное сердце. Дабы достичь к сему намерению, надлежало ему проходить чрез дом некоторого посла европейского; уничтожа опасность, непременно от сего предприятия произойти могущую, следовал он одним своим жарким чувствам и ночным временем тайно к монастырю отправился. Имел ли он свидание с любезной или нет, о том неизвестно, только при самом выходе из посольского дому, как человек по их законам подозрительный, захвачен караульными помянутого города и отведен в темницу. Коранс, будучи от природы скромен, не хотел объявить истины и утвердился в тех мыслях, что лучше казнь принять, нежели, признавшись в своем намерении, обесчестить имя своей любезной. Сенат, невзирая на заслуги и знатность отца его, который и сам судьею сыну своему был, осудил отсечь Корансу голову. Прежде, нежели приготовиться к казни, Коранс уведомил о том свою любезную; но сия несчастная напрасно спешила предупредить невинную смерть своего любовника: уже казнь совершилась, и Корансово тело так, как обличенного злодея, обезглавлено увидела; она прибежала пред судей, объявила им тайность Корансова намерения и показала письмо его, в котором точно написано было, что он лучше сам бесчестно умереть хочет, нежели, открыв о любви своей, любезную обесславить; но тогда уже помочь сему несчастию поздно было. История далее не говорит, как только то, что в оправдание сего молодого человека и в утешение сродников его правление повелело вылить из золота голову с лицом Корансовым и, в знак чести и неповинности его, в знатном публичном месте поставить. Вот подлинное приключение, которое основанием своей трагедии я избрал! Читатели не могут меня упрекать в том, ежели что невозможным им покажется; я описывал то, что, конечно, было; а что и от себя прибавил, то в драме позволено быть может. Однако, как сами читатели теперь усмотреть могут, все мое старание в том состояло, чтоб в продолжение сей трагедии не отступать далеко от подлинности; и сие самое в трех действиях сочинить оную меня принудило.

ДЕЙСТВИЕ I

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Коранс

Вот стены, где моя любезная живет!

Но ныне не моей, но ангелом слывет.

Над бедным, стены, вы Корансом умилитесь!

Отверзитеся мне, на время расступитесь,

Дабы, расставшись с ней, на ту воззреть я мог,

Котору, мне вручив, теперь отъемлет Бог;

С Занетой съединен и сердцем и душею,

Хочу и на земле и в небе быть я с нею.

Три года я моей Занеты не видал,

Три года мучился, крушился и страдал;

Теперь, мученьями смягча судьбину люту,

Тремя годами чту одну сию минуту,

И мнится, что вовек уже не встречусь с ней;

Но, может быть, уже я стал противен ей.

Откройте мне скорей, о стены! к ней дорогу,

Да к ней я приступлю иль паче с нею к Богу.

Друг друга на земли любить мы родились,

Дабы и в небесах сердца у нас спряглись;

Но чей я слышу глас? что свет вдали блистает?

Не ангела ль ко мне Всевышний посылает?

Ах! рано льщуся тем! о сердце! не греши;

Не божий ангел то, душа моей души!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Занета и Коранс

Коранс

Тебя ли вижу я? Занету ли любезну?

Могу ль предать теперь забвенью жизнь я слезну;

Любим ли я тобой?..

Занета

Зачем пришел, зачем?

Молиться ли со мной пред здешним олтарем

Или сияющей на небе благодати

Путями святости, оставя мир, искати?

Отрекся ль навсегда и ты мирских сует?

Раскаянье тебя иль страсть сюда зовет?

Оплакать ли свои грехи пришел со мною?

Иль мне сказать, что ты пленился уж иною?

То счастье для другой; и мне не есть напасть.

Коранс

К твоим ногам, моя любезная, упасть,

Пролить потоки слез, места наполнить стоном,

Которы признаю священным божьим троном;

Принять последнее прощенье от тебя

И кончить томну жизнь, к мученью полюбя.

Занета

Ах! должен ли еще о мне, Коранс, ты мыслить?

И можешь ли меня между живыми числить?

Прияв небесный чин, я света отреклась,

В забвение навек от мира погреблась.

Люби меня, Коранс, но так люби, как мертву,

И чти не за свою, но за Господню жертву;

Я смерть монашеску за жизнь души беру,

А ты спокоен будь…

Коранс

Умру, и я умру!

Умру, чтоб после жить мне тех в числе с тобою,

Которых Бог ведет на небеса к покою;

Когда нам здесь нельзя соединить сердец,

По смерти в небесах получим мы венец.

Занета

В которых не совсем истреблены пороки,

Для тех суть небеса закрыты и высоки.

Ты хочешь божески законы преступить

И вечну жизнь себе злодействами купить;

Отъемлешь жизнь твою, в которой ты не властен.

Когда ты человек, терпи, хотя несчастен.

Коранс

Несчастливая жизнь есть близкий к смерти путь;

Сказать: она сносна — то мир весь обмануть.

Что есть несчастнее: коль кто сердечно любит,

И то, что любит он, еще при жизни губит?

Я чувствую теперь, что вечно трачу ту,

Которую, любя, дороже жизни чту.

Занета

Которы от пути отводят благодати

Желающих спастись, те славы божьей тати.

Принять священный чин, оставить вечно свет —

Мне был родительский при смерти их завет;

Здесь мой отец лежит, здесь мать в земной утробе,

Здесь мой любезный брат покоится во гробе,

Здесь я спасенье их душам подать тружусь,

И солнцу и луне в молитвах я кажусь.

Чтоб чувствовать могли мою горячность сами,

Молюсь о их грехах, смочив их прах слезами.

Слышна ль, родители, сия вам речь моя?

Утешила ль твой прах, мой брат, сестра твоя?

Исполнила ли то, что вы мне повелели?

Я света отреклась, того ли вы хотели?

Я плачу, бегая от всех людей, об вас,

Молюсь, чтоб съединил Господь на небе нас.

Когда монашеству себя я посвятила,

Тогда забыла мир, тогда в любви простыла,

Тогда уже и ты прельщать меня не мог.

В то сердце, где ты жил, ко мне вселился Бог.

Коранс

Ту жертву с щедростью Всевышний не приемлет,

Котора ближнего покой и жизнь отъемлет;

Мольбы твои пред ним, Занета, пропадут,

Не даст утех тебе господний правый суд.

Напомни ты, кого свидетелем имела,

Когда взаимну страсть со мной запечатлела?

Чьим именем клялась, что будешь ты моя?

Где ныне оный Бог, и клятва где твоя?

Не думай, что Господь те души услаждает,

Кто имя божие напрасно призывает;

Не мни, чтоб гибели хотел он чьих сердец;

Мы все его рабы, он общий нам отец.

Пускай ты суетность теперь забудешь света,

Но только не забудь священного обета;

Край света за тобой пойду спасаться вслед,

Где искушения и где лукавства нет;

Там в рубищах однех, в лесах, в пустой пещере,

Спасемся, как и здесь, по нашей чистой вере.

Занета

Какой тогда пример обители подам,

Когда я для любви Всевышнему предам,

Когда родительско прошение забуду

И за тобой одна скитаться в свете буду?

Их прах почувствует, что нет уж здесь меня,

И станет вопиять, ко Господу стеня,

Дабы на нас его отмщенье возгремело

И скрывшейся отсель не погребалось тело:

Да пренебрегшия смешать свой с ними прах

Он ветрами носим был в поле и в волнах.

Коранс

Когда они тебя спасеньем завещали,

Про нашу страсть тогда родители не знали,

Не знали, что тебя я искренно любил,

Что нашей верности Господь свидетель был.

Когда же чувствовать теперь они то станут,

Что Бог, и крест его, и я тобой обманут,

Когда мой жалобный, как твой, их тронет стон,

Поднимется их прах, стеня, из гроба вон,

Умножится болезнь душевного мученья,

И за меня они потребуют отмщенья;

За них и за меня Бог мстить тебе начнет,

Что скажешь ты тогда, Занета, им в ответ?

Бог двуязычников и льстивых ненавидит,

Занета

Что я люблю тебя, Господь, конечно, видит.

Коранс

Престань, престань; греха сей лестию не множь.

Занета

Из уст моих теперь не может выйти ложь.

Язык мой у Творца спасенья только просит

И кроме имени его не произносит;

О нем печется дух, и сердце полно им,

Свидетель он теперь с тобой словам моим,

Хоть с нашими речми различен сей свидетель,

Но требует того священна добродетель;

Что мною ты любим, еще в том признаюсь,

И в том пред Господом и пред тобой винюсь.

Люблю; но ты не мни, когда скажу то слово,

Что сердце уж мое отдаться в плен готово.

Коранс

Кто любит подлинно, тот так не говорит.

Занета

Кто служит Господу, на слабости не зрит.

Коранс

Такие слабости не ставит он пороком.

Занета

На грешные сердца он зрит свирепым оком.

Коранс

Когда ты подлинно срастна ко мне была,

Так для чего, любя, ты чин сей приняла?

Занета

Внимай мою вину иль грозный случай паче:

Как ты оставил нас, осталась я во плаче;

В слезах застигнет ночь, в слезах меня заря;

И мысли за тобой летели чрез моря.

С родителями я беседовать скучала,

На все вопросы их смятенно отвечала;

Раздумаюсь — хочу забыть свою любовь,

Ты вобразишься мне — ослабеваю вновь;

Всё стало скучно мне, прискорбно, горько, мрачно;

Любила жарко я, но слезно, неудачно.

Чрез полгода, к моей печали на конец,

Скончалась мать моя, оставил свет отец;

Потом лишилася, к несносной скорби, брата,

Для твердых самых душ сия велика трата!

Лишилася троих… прости слезам моим,

Я горести свои смягчаю только сим.

Но прежде, нежели им всем меня покинуть,

С тобой несчастье нас решилося не минуть:

Разнесся слух, что ты близ здешних берегов

Погиб в сражении на битве от врагов.

В те смутны времена то время наступило,

Что вдруг меня тремя ударами сразило;

Родители, взглянув на сиротство мое,

Мне завещание оставили сие:

Чтоб я, несчастная, их следуя совету,

Навеки отреклась от брака и от свету;

Чтоб я молилася оставшу жизнь о них

В том месте, где теперь сокрыты гробы их.

К моим родителям всегдашне послушанье

Способствовало мне и братнино желанье;

Я, видя их конец, не стала им скучать

И заклялась свой век в монашестве скончать.

Тебя уже не чла я больше в мире жива,

Спасением одним хотела быть счастлива.

По бедствах таковых вступя в небесный путь,

Винна ль против тебя, скажи, я в чем-нибудь?

Коранс

Хотя передо мной быть чаешь не виновна,

Но честь тебя винит и страсть моя любовна;

Честь клятвы прежние напомнить мне велит,

Любовь о нежностях минувших говорит,

Прошедшее мои стенанья извлекает,

А настоящее в отчаянье ввергает.

Когда в тебе еще хоть искра страсти есть,

Когда обязанну ты помнишь клятвой честь,

Представь ты нашего свиданья дни минувши

И жалость ощущай, на скорбь мою взглянувши;

Представь, в каком со мной ты дружестве была,

Когда моею ты невестою слыла;

Искала ли тогда к убежищу ты места,

Чтоб скрыться от меня?..

Занета

Я Богу днесь невеста!

Его единого должна теперь любить.

Коранс

Но льзя ль сей лествицей на небеса взойтить?

Не можно получить в грехах нам отпущенья,

Доколь от ближних мы не обретем прощенья;

Когда душа твоя на небеса взойдет,

За нею и моя тогда повеет вслед;

Создателя никто словами не обманет.

Твой дух просить венца, а мой сужденья станет.

О вечном житии кого начнешь просить,

Пред тем же жалобы начну произносить,

Что ты клялася им и не сдержала слова.

Занета

На всё ему ответ я принести готова.

В случаях таковых моя вина мала,

Что смертному в любви я Бога предпочла.

Коранс

Святые клятвы нам велит Всевышний помнить;

Кто ими раз клялся, тот должен их исполнить;

Не требует Господь вдруг многих клятв от нас,

Исполни первую, другой клянися раз;

Ты раз его своим свидетелем имела,

Как, в том не устояв, призвать вторично смела?

Господь каратель сам обид, измены, льсти.

Занета

Меня прощает Бог, и ты меня прости;

Противен тот ему, кто мстителен и злобен;

Он щедрый судия, ты будь ему подобен,

Души своей пустым желаньем не слепи,

Оставь меня, оставь, и Богу уступи.

Коранс

Не можно вобразить, Коранс колико беден!

Я вреден и тебе, и сам себе я вреден:

Тебе — что склонностью твоею душу льщу,

Себе — что той, кто мир оставила, дышу.

На что тебе, на что, последуя закону,

Противу нежностей брать Бога в оборону?

Как должно свой закон нам свято наблюдать,

И клятвы должно нам за свято почитать.

Занета

Возьми со мной, возьми, Коранс, одну дорогу:

Остави суеты и обратися к Богу;

Единое сие осталось средство нам —

Взнестись на небеса и съединиться там.

Коранс

Не можно мне принять намеренья такого,

Доколе на земли не совершу земного.

Не с тем произведен на свете человек,

Чтоб он безвременно отселе в вечность тек;

Упорным чувствиям души своей казаться —

То благодатию господнею гнушаться;

Не можно меньше жизнь иль доле нам иметь,

Бог час назначил нам родиться и умреть;

Он должность нашу нам на свете предуставил,

А склонность наших душ на волю нам оставил;

Но только он того не требует от всех,

Чтоб жить между людьми мы ставили за грех.

На что ж-иль нет людей порочней нас во свете?

Нам света убегать в цветущем жизни лете?

Довольно в свете средств возможно обрести,

Не покидая мир, себя грехов спасти.

Занета

Тех прелести уже земные не пленяют,

Которы чистоту небес пресветлых знают;

Кто видит райские сияющи врата,

Тому противна вся земная суета;

Всходящим святости отселе на степени

Не внятны грешников ни слабости, ни пени.

Коранс

Что ты о святости, Занета, говоришь,

Ты, оным льстя себя, сугубее грешишь;

Кто упованием излишним дух прельщает,

То грех, который нам Всевышний не прощает.

Занета

Кто сердцем и душей очищен перед ним,

То грех отчаяться тому быть вместе с ним.

Коранс

Нередко и порок мы чтим за добродетель,

Но таинству сердец Всевышний сам свидетель.

Занета

Все тайны Господу и дух мой посвящен.

Коранс

Один лишь я тобой был в те часы забвен,

Когда себя пред ним хотела ты оправить;

То ль средство избрала любовника оставить?

Занета

Я вижу, что в своих ты заблужденьях тверд.

Коранс

Я вижу, что твой дух жесток, немилосерд.

Постой, не уходи, останься ты со мною!

Занета

Беседовать с тобой мне Бог почтет виною.

Стыжусь, здесь мешкая, начавшегося дня,

Чтоб солнце не нашло с Корансом и меня;

Прости, прости, Коранс! тебя я не забуду,

Молиться о тебе бесперестанно буду.

В церквах, в позорищах, в трудах, наедине.

Коранс

Недолго будешь ты молиться обо мне;

В позор любви твоей начну искать случаю,

Мучения свои и жизнь свою скончаю.

Когда лишаюся Занетиной красы,

В плачевны пременя сладчайшие часы,

Уж не осталося ничем мне в жизни льститься;

С тобой и с жизнию решусь навек проститься.

Занета

Такое мнение есть действо суеты,

Прости, и уповай на Бога больше ты!

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

Коранс

(один)

Неверная бежит, речей моих не внемлет

И веселится тем, что жизнь мою отъемлет.

Стыдись ты слабости своей, Коранс, стыдись!

И к прежней славе ты от страсти возвратись.

Возьми оружием своим ее свирепость

И победи любовь, прияв душевну крепость!

Но сыщешь ли, Коранс, толико сил в крови?

Ах! нет, я чувствую, что слаб против любви!

Любовь! когда в тебе сердцам мала удача,

Ты есть источница мучения и плача;

В успехах ты своих сердцам есть благодать,

Житейских плод утех и всех веселий мать;

Нет в свете сем тебя приятней и горчае.

Я в первом и в другом познал тебя случае:

Любил, любимым был — и должен не любить.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Коранс и офицер с стражею

Офицер

Здесь точно надлежит какой измене быть!

Кто право дал тебе такого своевольства,

В полночный час ходить в окрестностях посольства?

Одни разбойники в такой лишь ходят час.

Коранс

Я за разбойников могу считать и вас;

Не знаете, кому так дерзко говорите.

Сокройтесь и себе подобных вы ищите!

Офицер

Кто б ни был, должен ты вину свою сказать.

Коранс

Не вам таких людей сердечны тайны знать!

Офицер

Темница умыслы злодейские докажет.

Коранс

(нападая на караул с кинжалом)

Что не разбойник я, то сей кинжал вам скажет:

Примите дерзости своей достойну месть!..

Выхватывают кинжал его.

Офицер

Теперь ты доказал свою нам явно честь!

Кто обличается в делах своих безвинно,

Тот не поступит так злодейски и бесчинно.

Коранс

Вы можете давать сии мне имена,

Когда моя рука кинжала лишена;

Однако не страшусь за смелость вашей мести,

С кинжалом вы моей отнять бессильны чести.

Офицер

Не слушаю теперь твоих я больше слов,

Поди! кажися храбр под тягостью оков,

Ты вреден обществу!..

Коранс

Я вреден, в том признаюсь,

Однако я угроз твоих не опасаюсь;

Не ты отъемлешь мой несчастливый живот,

Но кем несчастлив я, его отъемлет тот;

Коль должно умереть, с охотой умираю;

Теряя жизнь свою, я чести не теряю.

Офицер

Как ты злодействовал, тому свидетель я;

А винен ты иль нет, народ тебе судья.

КОММЕНТАРИИ

…смерть монашеску… — Принятие пострига символизирует смерть для мира.

Упорным чувствиям души своей казаться… — сопротивляться своим чувствам.

Источница — слово, образованное Херасковым.

ДЕЙСТВИЕ II

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мирози и Офицер караульный

Мирози

Так можешь на него довод представить ясный,

Что граду он злодей и человек опасный?

Какое подал он сомненье о себе,

В измене обличен, в убийстве иль в татьбе?

Офицер

Отечеству служил до старости я честно,

Как правду наблюдал, тебе сие известно;

Злодея укрывать ни в брате не могу,

А на безвинного напрасно не солгу;

Вот кая злость его неволю заслужила:

Когда народ утих и полночь наступила,

Последуя во всем приказу твоему,

Я с стражею ходил по городу сему;

Согласно было всё со тихостью ночною,

Весь город услажден был общей тишиною,

Как вдруг услышали мы некий шум вдали,

Сомненья стражи всей туда нас привели;

Приближась, видим мы под здешними стенами

Идуща в дом послов пойманного нами;

И как о имени его спросить хотел,

В ответ он вдруг на нас с кинжалом налетел;

На стражу, на меня он в ярости метался,

Но выхвачен кинжал, наш враг в плену остался;

И как я раз еще о деле вопросил,

Ругательны слова он мне произносил;

Потом признался сам, что вреден он народу.

Мирози

Открыл ли вам свою невольник сей породу?

Сказал ли о своем достоинстве он вам?

Офицер

Ни слова ни о чем сказать не хочет нам;

Но знать, что страх его к раскаянию клонит;

Он, заключен в свои оковы, тяжко стонет;

Страшася, может быть, последнего часа,

Подъемлет плачущи глаза на небеса;

"О Боже! — вопиет в признанье иль притворно, —

Ты знаешь, должен ли я умереть позорно;

Однако казнь сию с охотой получу,

Я для того умру, что умереть хочу".

Еще он, государь, знать, робость в нас влагает,

Нередко имя он твое напоминает

И часто вопиет, в слезах пуская стон,

Что только о тебе одном жалеет он.

Мирози

Он, может быть, во мне считая добродетель,

Жалеет, что его мук буду я свидетель.

(К одному из воинов.)

Вели от уз его на время разрешить,

Вели ко мне на суд несчастного впустить.

О Боже мой! подай рассудку больше свету,

Чтоб за неправый суд не дать тебе ответу;

Открой ты истину, открой душе моей,

Присутствуй днесь во мне и будь со мной судьей;

Я правду наблюдал и честь хранил всечасно;

Не дай мне осудить преступника напрасно;

Наставь ты различать меня со правдой лжи.

Неправой казнию меня не накажи.

Когда ж отечеству злодей он и предатель,

Открой завесу мне пронырств его, Создатель,

Но се его ведут…

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Прежние и Коранс

(выводится на театр под караулом)

Коранс

Кого я вижу здесь?

(Отступает за театр.)

Мирози

Не тень ли то его? я цепенею весь.

Офицер

Каким смущением твой дух поколебался?

Мирози

Сей узник сыном мне, о друг мой! показался;

Не дай при старости того мне, Боже, зреть!

А ежели то он, дай прежде умереть;

Скрой свет от глаз моих. Но что я сомневаюсь?

Коль мало я на честь сыновью полагаюсь!

Ничто его к тому не может привести;

Сомнение мое, любезный сын, прости.

(К воинам.)

Представьте узника…

Коранс выводится Офицером.

Коранс

Идти нет больше мочи;

Не мучь мя, отврати ты от злодея очи!

(Бросается на колени.)

Мирози

Какой удар душе готовится судьбой!

Скажите, подлинно ль зрю сына пред собой?

Коранс

Несчастий в глубину злым роком погруженный,

Став именем злодей, к преступникам причтенный,

Я сыном не могу себя твоим назвать,

И сына ты во мне не должен признавать:

Уж больше он не тот, кем род твой украшался,

Кто в славных подвигах отцу уподоблялся.

Далеко от себя твой прежний сын ушел,

Себя в презрение, он в стыд отца привел.

Себе бесчестие, позор наносит роду

И мраком гнусных дел затмил свою природу.

Я добродетели противлюсь и бегу,

Однако не любить я чести не могу;

Не тот я становлюсь, себя я сам гнушаюсь,

Я сердца своего и сам уже чуждаюсь;

Из виду правилы достоинства гублю,

Но в слабости моей я честь еще люблю.

Вот где твой сын теперь, вот чем себя он славит!

Вот память по себе какую он оставит!

Забудь того навек, кого во мне любил,

Не сердцем он со мной, но видом сходен был.

Ни роду своего, ни крови не жалея,

Не сына ты суди, отечеству злодея!

Святую истину ты на суде хранишь,

Нарушишь честь, когда меня ты не казнишь.

Я враг отечеству, убивств производитель!

Мирози

А я бесчестному такому был родитель!

Едва могу сыскать пристанище уму.

Ты сын мой! можно ли поверить мне тому?

В каком ты образе предстал передо мною?

Злодей! ты вечного позора мне виною.

Наш род во славе был лет не едино сто,

На торжище из нас не умирал никто;

Никто из предков жизнь не кончивал бесчестно.

Служили верно ль мы, то в мире всем известно;

В народе нас за то знатнейшими почли,

На первую степень мы почести взошли.

Коранс

Мне стыдно, государь, что я умру в неволе,

И стыд мой множится твоим воззреньем боле;

Но ты не причитай ко мне злодейских вин,

Невольник твой — злодей! однако честен сын.

Мирози

Злодеем чтить тебя причину я имею,

Но в том увериться еще совсем не смею;

Нельзя, чтоб кровь сия, где честь всегда жила,

Такой бесчестный плод на свет произвела.

Коранс

(востав)

Что я не с подлою душей иду отселе,

Я докажу тебе при смерти то на деле;

Я в твердости отцу и в славе подражал,

Неробким, как и он, на свете возмужал,

При всяких бедствиях я тверд был и спокоен,

За то любви твоей, за то я был достоин;

На возрасте ты стал наставник мне и друг,

Не огорчался твой, ни мой тобою дух;

Твои дела во всем давали мне уставы,

Вослед тебе стремясь, я мнил достигнуть славы;

Но рок меня на сем пути остановил

И облак предо мной препятствий положил.

Во мраке слабостей от славных дел скрываюсь,

Честь, честь зовет к себе, но я не отзываюсь.

Уже к спасению я ни луча не зрю,

Бегу всего. Люблю!.. Но что я говорю?

Нет! тщетно сердце в том признаться принуждаю;

Что прежде я сказал, всё то же подтверждаю:

Злодейский умысл я, родитель мой, имел,

Противу общего покоя встать хотел.

А ежели о всем ты хощешь быть известен,

Знай, кончу жизнь свою и умираю честен!

Хотя ж злодея ты меня быть ныне мнишь,

Но, наказав меня, невинного казнишь.

Мирози

Иль рассуждение, несчастный сын, теряешь?

Ты вдруг себя винишь, винишь и оправдаешь.

Коль замыслы свои злодейски подтвердил,

Ходил ли ты, скажи, в посольский дом?

Коранс

Ходил!

Мирози

Скажи мне точную намеренья причину.

Коранс

Не можешь в том велеть невольнику, ни сыну;

Довольно, я сказал, что явный я злодей,

А больше из меня не вырвешь тайны сей!

Мирози

Когда родителям их дети не послушны,

Не должны быть отцы для них великодушны.

И ты коль позабыл, что мною ты рожден,

Рождение свое забыть я принужден.

Упрямствуй! умножай бездельническу злобу,

И позабудь тебя носившую утробу!

Когда отечеству престал ты сыном быть,

Хочу и я тебя теперь отсыновить;

Сим честным именем не смей ты нарицатъся;

Бесчестными детьми родители стыдятся;

Что я отец тебе, пред всеми отрекусь

И доказать сие моим судом потщусь.

Коль жалости уже лишаешь ты природу,

Какую жалость льзя к тебе иметь народу?

Какой уж милости желать тебе посметь?

Коранс

Чего желаю я? — скоряе умереть!

Мирози

Умрешь, несчастливый! тебе готовы муки;

Я первый омочу в крови злодейской руки.

Чтоб явный стыд с себя непринужденно стерть,

Предам тебя, предам своей рукой на смерть!

(Хватается за кинжал.)

Офицер

(удерживая его)

Народ уж о его неволе известился.

Коранс

Не думай, государь, чтоб смерти я страшился!

Когда намеренье имею жизнь скончать,

Равно мне, как ее теперь ни потерять.

Но если на себя толь гнусну должность примешь,

То поношения от мира ты не минешь,

И может быть еще, хоть знают честь твою,

Приложит и тебе народ вину мою.

Коль гнев на смерть мою тебя так строго нудит,

Пусть вместе град с тобой на казнь меня осудит.

Мирози

Ты, варвар, думаешь, что всяк, как ты, свиреп!

Родитель как ни зол, однако к чадам слеп.

Но что о нем жалеть? о мне он не жалеет.

Кто сына такова, как я, теперь имеет?

Привел меня к тому, злодей, ты наконец,

Что должно мне забыть, что я тебе отец!

Пойдем! Я покажу злодея скрытна граду

И сам тебе судьей перед народом сяду.

Коранс

(бросаясь на колени и схватя за руку его)

Постой! мне в свете жить один остался час;

Позволь сыновний долг отдать в последний раз.

Почувствуй на сию минуту сожаленье,

Прими последнее от сына ты прошенье.

Я знаю, что тебе сие прискорбно зреть,

Что сын твой как злодей обязан умереть;

Но, чтоб в глазах твоих злодеем не казаться,

Едино средство есть — мне с жизнию расстаться.

Не должен для меня ты сделать ничего,

Для прежнего смягчись лишь сына твоего;

Любовь его к себе и честь его напомни

И ради имени Корансова исполни:

Он просит при конце, чтоб то, что он имел,

Чем наградить его когда-нибудь хотел,

Сие, несчастливой душе моей в отраду,

Отдай живущим в сей обители в награду,

Чтоб дщери божий о мне молились там,

Чрез них да обрету прощение грехам.

Когда ж на смерть меня мое осудит дело,

Казня меня, сокрой, сокрой мое здесь тело,

Чтоб я очиститься святым сим местом мог,

Дабы грехи мои скоряй простил мне Бог.

Мирози

(подняв его)

Востань! мне жалостно такое завещанье!

Но верь, что всё твое исполнится желанье.

О! если б ты, мой сын, не посрамил себя,

Я мог бы положить живот мой за тебя!

Когда б, как в мире все, ты жизни сей лишился,

Я б меньше мучился и меньше бы крушился;

А то, к погибели и к горести моей,

Минется жизнь твоя, и честь минется с ней;

Себя ты смертию позорной обесславишь,

А мне при старости печаль и стыд оставишь.

От многих мне детей остался ты един

И был достойный мне наследовати сын;

Тобой я уповал наш славный род восставить

И сына верного отечеству представить.

Коранс

Что ж делать! уж того нельзя переменить,

И поздно о моем несчастии тужить.

Позволь, пока еще твой сын живет на свете,

Пред божиим судом дабы не быть в ответе,

Да буду на земли развязан для небес,

Я покаяние святым местам принес.

Позволь грядущему к позорной смерти сыну

Пред сим монастырем в мольбе пребыть едину;

Чтоб скрылся я, о том сомненья не имей;

Я смерти не бегу, бегу умреть скорей.

Мирози

О! как меня своим отчаяньем ты мучишь!

Останься; может быть, ты здравый ум получишь

И, покаянием своим нашед Творца,

Познаешь, должен ли таиться сын отца.

Вы, стражи, от него на время отступите,

Потом его на суд к народу приведите.

Все выходят.

О Боже мой! могу ль такой удар снести!

Поди в объятие, в последний раз прости!

Прости — и не слыви моим ты сыном боле!

(Уходит.)

Коранс

Прости, родитель мой! не мучь ты сына доле.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

Коранс

(один)

Питая лютостью свою жестоку грудь,

Несчастного отца несчастный сын забудь;

Не слушай в варварстве родительского стону;

Противен Богу будь, народу и закону!

На смерть позорную готовь себя, готовь!

За что же гибнешь ты? за слабую любовь!

Для ней ты честь свою и славу днесь теряешь,

Для ней отца крушишь, для ней ты умираешь;

А страсти лютой сей не ведает никто;

Всяк мнит, что я злодей и что умру за то.

Отечество врагом тебя решится числить,

И для кого умрешь, та будет то же мыслить.

Ах! не бесчесть себя, поди и объяви,

Что произвольно ты жизнь кончишь от любви!

Изобрази свое несчастие народу;

Он сжалится и даст тебе и ей свободу.

Священный чин, меня зря в горести такой,

Святую сложит цепь с нее святой рукой;

И только к небесам достигнет их моленье,

Простит Господь сие нам наше преступленье.

Но сердце от того утешится ль мое?

Мне сердца не дадут, дав руку мне ее;

Она, лишась меня, нимало не жалеет

И прежния любви ни искры не имеет,

Повсюду моего присутствия бежит.

Умреть тебе, Коранс, конечно, надлежит!

Народ мной раздражен, ожесточен родитель,

Несклонна та ко мне, чей друг был, чей любитель.

Кончайся, жизнь моя! несносен всем я стал!

Отца, любовницу и друга потерял.

Я должен сам себя и жизнь возненавидеть;

Хочу лишь при конце любезную увидеть.

Где? где ее сыщу? увы! она нейдет.

Иль в крайности меня покинул целый свет?

Весь свет мерзит моей соделанной виною,

Колеблется земля и стонет подо мною;

Разжегся гнев небес пороков от огня,

Сверкают молнии и блещут на меня!

Стремится страшный гром во ад мой дух низвергнуть!

Куда я обращусь? к чему теперь прибегнуть?

О праведны места! я прибегаю к вам,

Спасите вы меня и дайте свет очам!

Не смерти я боюсь, не молний дух страшится,

С любезною хочу, кончая жизнь, проститься.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Занета и Коранс

Занета

Еще ль тебя любовь земная не страшит?

Уж небо против ней сверкает и гремит.

Что делаешь ты здесь? Беги святого места!

Бог гонит прочь тебя и прежняя невеста;

Беги громовых стрел, беги, спасай себя!

Коранс

Уж я и так бегу, Занета, от тебя;

Не думай, чтоб хотел от молний укрываться,

Я рад Всевышнего оружием скончаться.

Услышишь скоро ты пред здешним олтарем,

Как станут вспоминать о имени моем;

И как уж мертвого меня тебе вспомянут,

Сильняе в сих местах, сильняе громы грянут!

Блестящи молнии тебя повергнут в страх,

В слезах увидишь ты у ног своих мой прах;

Моя стеняща тень не даст тебе покою

И станет следовать повсюду за тобою,

И будет вспоминать сия ужасна тень

И место нашея любви, и первый день;

За клятвы ложные ты месть от ней получишь!

Занета

Престань! за что меня такой угрозой мучишь?

И так уж к небесам дорогу я гублю

За то, что я слаба, за то, что я люблю.

Люблю! Кто дерзко так сказать в сем сане смеет?

Почто отважный мой язык не цепенеет!

Почто порочная не каменеет грудь…

Поди! не мучь меня и к слабости не нудь.

Коранс

Ты ясно говоришь, что я тобой обманут.

Любовники от глаз друг друга гнать не станут.

Пойду и злость твою вселенной докажу;

Умру и смертью сей тебя я накажу!

Занета

Как можешь ты питать толь зверское желанье!

За что готовишь мне такое наказанье?

Проснись! любви твоей велика слепота;

Занета, как была, поднесь к тебе вся та.

Что чувствует Коранс, то чувствую подобно;

Страдание мое с моим терпеньем сходно;

Я так же мучуся и так же я люблю,

Но больше, может быть, креплюся и терплю.

Едина страсть с тобой, и мысль моя едина,

Но твердости моей мой сан и долг причина.

Ты так же, как и я, жар сердца потуши,

Рассудком слабости преодолей души;

Соблазнам в мысль свою не открывай ты следу,

Терпеньем одержи над сердцем ты победу;

Возьми меня в пример и мне примером будь:

Я скрылась от тебя, и ты меня забудь;

Решишься ли на то?..

Коранс

Не требуй в том ответу,

Тот слаб в своей любви, кто любит по совету!

Занета

Того желает Бог, того желаю я,

И требует того и честь, и жизнь твоя.

Коранс

Нет в жизни никакой опричь любви мне лести,

И нет иныя в ней, как слыть твоим, мне чести.

Занета

Живи ты для себя, для света, для отца.

Коранс

Не для других любовь вселяется в сердца.

Законы отдавать велят заслуги роду,

Полезное себе, народное народу;

Однако долг от нас свободы не берет;

Что сродно нам, им то на волю отдает.

И ты отколе те изобрела уставы,

Что хочешь у любви отнять законны правы?

Занета

Из должности моей, из сердца моего.

Коранс

От сердца хладного, от зверства своего!

Занета

Судите, небеса, обоих нас, судите,

Кто прав из нас, кто нрав, то сами докажите;

Подайте способ мне уверити его,

Бессильна я в своих речах против него;

Меня вы перед ним невинну оправдайте.

А если я винна, пред ним и покарайте.

Коранс

Преступник завсегда к свидетельствам спешит

И тщетной клятвою себя оправить мнит.

На что душа твоя так много лицемерит?

Кто был обманут кем, тому вперед не верит.

Сколь крат ты небеса в свидетели брала?

Какими клятвами себя ты закляла,

Что в верности ко мне по смерть не пременишься?

Переменилось всё, почто ж еще божишься!

Занета

Когда бы в сем была обмане я грешна,

Давно б мне райска дверь была отворена,

Когда б пред Богом я порок сей учинила,

В минуту бы потом прощенье умолила.

Но ах! есть более пороки, есть за мной;

Я, ближась к святости, теряю путь святой.

Тревожится мое душевное терпенье,

Мне скучно кажется мое уединенье.

Подумаю, что я действительно грешу,

Паду пред олтарем, не знав, чего прошу;

Всё мучит, всё томит, печалит всё Занету!

Смятенью своему не знаю дать ответу.

Отдамся сну, мой дух спокоить хоть на час,

Услышу вдруг во сне меня зовущий глас.

Проснусь, и чаю быть геенску искушенью,

Прибегну в трепете к усердному моленью;

Простершись пред олтарь, я слезы лить начну;

Олтарь затмится вдруг, отважно лишь взгляну;

На лики божии взираю беспристрастно,

Что в чем-нибудь грешна, сие мне кажет ясно.

Когда затворен был к молению мне путь?

Когда на небеса робела я взглянуть?

Душа моя чиста, сие я знаю точно,

Знать, впала в тяжкий грех я сердцем не нарочно?

Страшуся за него я душу погубить.

Коранс

Чего боишься ты, оставя мир?

Занета

Любить!

Коранс

Кто что преодолел, того ли тот страшится?

Занета

Не мни, чтоб больше я хотела изъясниться.

Прости меня, Творец! мой грех уже велик,

Что тот же о любви дерзнул вещать язык,

Который истребить все слабости клянется,

Которым похвала блаженству воздается.

Беги, Коранс, беги! оставь меня одну!

Дай мне потоком слез омыть мою вину.

Ах! что теперь начать? пойду; но где восплачу:

Везде мой грех со мной, повсюду Бога трачу!

Коранс

Не сею тратишь ты его, не сей виной,

Меня ты погубя, его теряешь мной.

Противен Господу священных клятв рушитель.

Занета

Дух слабый подкрепи, мой Бог и защититель!

Прости! иду тебя забыть иль умереть!

Коранс

Ах! больше ты меня не будешь в свете зреть.

Занета

Возненавидь меня, коль жизнь ты ненавидишь.

Коранс

Занета! ты меня в последний раз здесь видишь;

Увидишь, может быть, чрез несколько минут,

Когда меня во храм бесчувственна внесут!

И как я, мучимый неверностью, увяну,

Заплачешь надо мной, но я уж не востану.

На что несчастному Корансу воставать,

Коль в мире надлежит терзаться, тосковать!

Теперь на смерть спешу, всё кончить жизнь мне нудит!

Услышишь ты, к чему Коранс себя осудит.

Занета

Дай, небо, чтобы ты меня забыта мог!

Коранс

Прости! Тебе ее вручаю, щедрый Бог!

Занета

Поди, скорей поди, и так я согрешаю!

Коранс

Прости, лишась тебя, я к смерти поспешаю!

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Занета

(одна)

Колико ты вредна сердцам, любовна страсть!

Спеши, Занета, ты пред олтарями пасть,

Омой слезами грех. Но что, смутясь, робею?

Чего страшусь, о чем грущу, о чем жалею?

Хочу войтить во храм и возвращаюсь вновь;

Никак, еще в моей крови горит любовь?

О силы вышние! вы сердце подкрепите,

Навек его от уз любовных свободите;

Подайте помощь мне, я силы все гублю

И чувствую, увы! что стражду и люблю!

Ах! я ко Господу в молитвах прибегаю,

Но вслед глаза мои Корансу посылаю;

Почто я не могу вступить во храм в сей час?

Мне томный слышится за сей стеною глас!

Чьи жалобны слова коснулись внятно слуху,

И что еще грозит смутившемуся духу?

Конечно, благодать меня к себе зовет,

И душу мрачную озаревает свет:

Я следую тебе, невидимая Сила,

Ты мысль смущенную и сердце просветила.

Спокойство в душу мне священна вера льет;

Но сердце, встрепетав, покою не дает!

Страсть с верой борется, а вера с нежной страстью.

Увы! Коранса я увидела к несчастью,

Но долго ль слабостью мне Бога раздражать?

Ах! тщетно бодрствую; куда мне убежать?

Коранс, ты предо мной, дай к храму мне дорогу,

Люблю — но предпочесть тебя могу ли Богу?

КОММЕНТАРИИ

Из виду правилы достоинства гублю… — По видимости (внешне) я преступаю правила достоинства.

ДЕЙСТВИЕ III

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Мирози

(один)

Чем, Боже! пред тобой я тако согрешил,

Что сына ты меня в цветущи дни лишил,

Единыя моей при старости отрады

И лучшей в жизни мне утехи и награды?

Рача о нем, я всё старанье приложил,

Я в нем отечеству, а он во мне служил.

Конечно, пред тобой я, Боже! стал виновным,

Что наказуюся бесчестием сыновным;

Тебя он раздражить грехами не успел,

Я жил и раздражить тебя случай имел;

За что же он, не я, мой Творче, наказуюсь?

Ты так судил; твоим законам повинуюсь;

Тебе я предаюсь, о щедрый мой Творец!

Созданье я твое — увы! но я отец;

Креплюся и хощу тебе повиноваться,

А слезы из очей неволею катятся.

Я плачу — слезы те суть действие родства,

Но дух мой волей весь исполнен Божества.

Над сыном пусть моим свершает смерть свирепость;

Родительской душе лишь дай, мой Боже, крепость.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Мирози и Занета с письмом

Занета

Кто будет мне в моем желаньи предводитель?

Где казнь приемлет он? и где его родитель?

Но кто сей человек, что сходен тако с ним

И взором и лицем?..

Мирози

Дивлюсь словам твоим;

Чьего родителя, чью казнь ты вспоминаешь?

Занета

О муж, почтенный муж! коль веру почитаешь,

Когда ко ближнему ты чувствуешь любовь,

Не дай, дабы лилась невинна в граде кровь!

Когда имеешь ты лице с Корансом сходно,

И сердце можешь ты иметь ему подобно.

Скоряй к отцу его, скоряй меня веди!

Мне время дорого; иди со мной, иди!

Мирози

(в сторону)

Прилична ль речь сия монашескому чину?

(К ней.)

Скажи мне наперед предстательства причину.

Занета

Не медли, сжалься ты, коль сам имеешь чад;

Услышишь после то, и весь услышит град;

Коранса я спасти от смерти восхотела.

Мирози

Конечно, умысл ты злодейский с ним имела;

Коль так, беги отсель, беги, себя храни!

Занета

Напрасно ты меня, несчастну, не вини;

Я с саном ангельским согласный дух имею

И для того о нем пекуся и жалею.

Мирози

(в сторону)

Нельзя, чтоб странному не быти тут чему;

Мне те известны все, известен кто ему;

Когда и как они знакомы оба стали?

Или по злым делам друг друга вы узнали?

Занета

Конечно, он мне стал знаком по злым делам,

Свидание бедой обеим стало нам,

Обеим должно нам прошедших дел стыдиться;

Я им небес лишусь, он жизни мной лишится.

Когда ты справедлив, веди меня к суду,

Сей милости прошу, сего я только жду!

Мирози

Открой мне таинство, души ее Содетель!

Занета

Хранишь ли ты, скажи, хранишь ли добродетель?

Имеет ли в тебе какую жалость дух?

Не затворяется ль к плачевным просьбам слух?

Могу ли на тебя, могу ли положиться,

И ввериться тебе и в тайне сей открыться?

Но ты, смущаясь, мне не хочешь отвечать,

Знать, ты Корансу враг, знать, жизнь ему скончать!

О! если б где отца Корансова сыскала,

Он сжалился б, когда б два слова я сказала,

Не мешкал бы спасти он сына своего!

Я, может быть, прошу гонителя его,

Обманута твоим наружным постоянством.

Не слыхано сердец таких меж христианством!

Чтоб казнь приял Коранс, нарочно время длишь,

Пойду искать отца!..

Мирози

Ах! ты пред ним стоишь!

Занета

Как! ты его отец? мне то невероятно;

Отцу спасение сыновне неприятно.

Когда прошу тебя к суду меня вести,

Чтоб жизнь несчастного Коранса соблюсти,

Нарочно медлил ты, нарочно отрекался!

Мирози

Я преж сего отцом Корансу назывался;

Когда ж он в гнусные дела изменой впал,

Он сыном мне, а я отцом ему не стал!

Занета

За что родительской любви его лишаешь?

За что его, за что злодеем называешь?

Чем имя он сие и гнев твой заслужил?

Не тем ли, что его ты нежным в свет родил?

Знай, винен тем Коранс, что он несчастно любит.

Увы! за страсть свою и честь, и жизнь он губит.

Мирози

Как хочешь, чтоб твоим поверил я словам,

Когда в бездельстве он своем признался сам?

Ты смеешь оправдать изобличенно дело

И мне ответствуешь так дерзостно и смело!

Я, сына не щадя, не пощажу тебя.

Занета

Я смею всё сказать, сама его любя.

От варварской души друг друга люди губят,

Знать, жалость в тех лишь есть, которы верно любят!

Где кроется, увы! небесная любовь,

Когда не жалостна отцам сыновня кровь?

Что сделал сын тебе? что сделал он народу?

И чем он посрамил, скажи, свою природу?

Не спорю, что слаба в любви душа его,

А что невинен он, ручаюсь за него!

Мирози

Что страстно любит он, о том я не известен,

Но только знаю то, что сделался бесчестен.

С отцами толковать о детях льзя ль чужим?

Он взрос в моих очах, я был всечасно с ним,

Он честен был, но честь сразил своей виною.

Занета

Неправа та вина, а он стал винен мною.

Мирози

Я не могу твоих речей никак понять;

Как можешь сердце ты его так верно знать?

Занета

Знай, сердце я его в своей имея власти,

Узнала по моей к нему взаимной страсти.

Хоть непорочность я свою чрез то врежу,

Вот чем его тебе невинность докажу!

Он сам ко мне писал…

(Отдав ему письмо.)

Мирози

(читает письмо)

"Неверная Занета!

Жестокостью своей меня ты гонишь с света.

Когда я от тебя, тобой гоним, пошел,

Жизнь горестну скончать злой случай я нашел;

Захвачен стражею, злодеем я сказался,

Отец мне был судья, отцу я в зле признался.

Несносен быв тебе, хочу на смерть ийти

И, честь твою храня, приемлю казнь; прости!"

Занета

Что скажешь ты теперь?

Мирози

О весть! о время грозно!

Ах! оправдание сие, Занета, поздно.

Занета

Не поздно, ежели жалеешь ты о нем!

Мирози

Ах, поздно! он уже скончался под мечем.

Занета

Он умер! Боже мой! что слышу я, несчастна!

Мирози

О! мой несчастный сын…

Занета

О ведомость ужасна!

Затмись в моих глазах, затмись скоряе, свет,

Не нужен ты, когда в тебе Коранса нет!

Спеши, он, может быть, еще не принял казни;

Я вслед тебе пойду, не чувствуя боязни,

И кинуся на меч, подъятый на него.

Мирози

Напрасно льстишься ты, уж в свете нет его.

Я отдал сам на казнь его своей рукою;

Не возвратим его мы просьбой никакою.

Увидим тело мы, лишенное души,

Зачем туда идти?..

Занета

Спеши туда, спеши!

С час времени письмо его я получила;

Он был в неволе жив…

Мирози

Ты час не упредила.

Представ на казнь, меня привел в смущенье он,

Я, скроясь вдалеке, его услышал стон;

Глас томный, смертный глас ушам моим касался,

Он обезглавлен мне и весь в крови мечтался.

Но он мечтается мне здесь, о Боже! вновь.

Занета

Так пролилась, Коранс, твоя невинна кровь!

Ты умер для меня в мучении жестоком,

И я была твоей плачевной смерти роком!

Не возвратишься ты уже вовеки к нам,

Мне страшен без тебя весь мир и божий храм!

Мирози

Ах! ты, несчастная, Коранса погубила!

Занета

Могла ль его губить, когда его любила?

Несчастен стал Коранс, что он прельстился мной,

Моя к нему любовь всех бед его виной;

Несчастны оба мы, горя взаимной страстью,

Преобратилась нам теперь она напастью.

Его отсутствие, монашеский мой чин

Причиною тому, что принял казнь твой сын.

Мирози

Почто же в той любви мой сын мне не открылся?

Занета

Знать, строгостью моих ответов огорчился!

Он скрылся от меня на смерть себя предать.

Мирози

Я должен мучиться, и ты должна страдать!

Занета

Уж мучуся и так подобно как во аде

И не найду вовек спокойствия к отраде:

Всё станет мне мой грех по всем местам казать,

Всё будет душу рвать и мысль мою терзать!

Уж нет ни на земли, ни под землею места,

Где б успокоилась Корансова невеста.

Здесь совесть, там душа принуждены страдать;

Здесь радостей, а там прощения не ждать!

Мирози

Благодарю Творца, что стал о всем известен.

Мой сын был слаб в любви, но умер не бесчестен.

Пойду, сие письмо народу покажу

И, что мой сын Коранс невинен, докажу.

Занета

Любезное письмо в последний лобызаю,

Иду — куда? — во храм вступить я не дерзаю.

Мирози

Я боле нахожу жалеть о нем причин:

Тебе любовник он, а мне Коранс был сын;

Невинной кровью он обязан мне своею.

Занета

Тебе он кровию, мне сердцем и душею.

Ах! как мне не жалеть? в нем жизнь была твоя,

Три жизни отняла в своем упрямстве я,

И вдруг я три души, несчастна, погубила,

Твою, сыновнюю и, ах! свою убила.

Как можно небесам преступницу простить!..

Однако надлежит всегда Творца просить.

Введи меня во храм, страшусь одна явиться,

Против убийцы огнь оттоле возгорится!

Ввергает в горесть жизнь, и смерть ввергает в страх,

Не примут в гроб к себе родители мой прах.

Страшна я сделалась самой земной утробе

И недостойна быть в одном с отцами гробе.

Дай волю мне и клясть греха не воспрещай,

Убийцу своего ты сына не прощай!

Соедини со мной и ты свое моленье,

Да мне ниспошлет Бог за смерть его отмщенье!

А ты, надежды всей навек меня лиша,

Сияй пред Господом, любезная душа!

Чтоб часть спасения с тобой соединилась,

Которой я своим несчастием лишилась.

Прошед сквозь чистый свет небесного огня,

Не вспоминай моей досады, ни меня,

Не помни суетной любви моей измены!

(К Мирози.)

Прости! введи меня в сии святые стены,

Хочу в раскаяньи прибегнуть ко Творцу

И приготовиться к последнему концу!

Мне казнь жестокая — любезного лишенье,

Прости, да Бог тебе ниспошлет утешенье!

Мирози

Тебя прискорбно мне, увы! и горько зреть.

Занета

Спокоить дух отца, должна я умереть.

Мирози

Бог нам един отец, он грешных утешитель.

Занета

За кровь невинную бывает Бог отмститель!

Прости!..

(Ушла.)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

Мирози

(препроводив ее, один)

О Боже мой! на смерть я сына осудил,

Почто ты мало мой рассудок просветил?

Почто родительско мне сердце не сказало,

Что не преступника в Корансе наказало?

Почто из глаз его не мог я прочитать,

Что сына я врагом не должен почитать?

Почто и он, почто в любви своей таился?

Он скромностью своей врагом мне учинился!

Но суд Всевышнего для нас непостижим;

За скромность он погиб, а честь осталась с ним.

Пойду и сим письмом изображу то ясно,

Что сын мой честен был и принял казнь напрасно!

Он жизнь не посрамил, мне нечего жалеть;

Нам всем когда-нибудь потребно умереть.

Что ж делать, что не я лишился жизни прежде?

Нередко в той отцы обмануты надежде.

Но что ко мне Жером с поспешностью идет?

Знать, хочет мне сказать, как сын оставил свет!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Мирози и Жером

Жером

Весь город, весь сенат, родня твои и други

Уважили твои к отечеству заслуги,

Корансу твоему прощение дают;

А за вину ему определяет суд,

Чтоб только он отсель на время удалился,

Потом бы паки в град к родителю явился.

Мирози

Ты жив еще, Коранс! еще ты видишь свет!

Мне к жизни весть сия прибавит много лет;

От поношения и скорби я избавлен.

О Боже! буди ты за милости прославлен!

Ты сына отдал мне и прежню славу с ним,

Троих ты поразил, но жизнь даешь троим.

Беги в сей храм, беги, сыщи скоряй Занету,

С ней должно видеться для важного совету;

Скажи ей, чтоб сюда скоряй пришла она

И что Корансу жизнь уже возвращена.

Теперь пойду просить народное правленье,

Да в браке учинит Занете разрешенье.

О! если бы, Коранс, не так ты скромен был,

Не огорча меня, ее бы получил!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Мирози и Коранс, освобожденный, с воинами

Коранс

На что мне жизнь дарить, на что давать свободу?

Я щедрость ту за казнь приемлю от народу;

Не требую от вас теперь нималых благ,

Мне должно умереть: я есть злодей и враг!

Мирози

На что тебе, мой сын, в любови укрываться

И, честным будучи, злодеем называться?

То малодушия единого плоды —

В отчаяньи себя вводить в напасть, в беды.

Что казни ты искал злодейской самовольно,

К мученью моему уже того довольно.

Простительно тебе, что больше ты любил,

Чем славу, чем ты жизнь родительску щадил;

Но если небеса о мне пекутся сами,

За что меня разить безумными словами?

Коль Бога помнишь ты, то помни и отца,

Непослушанием не раздражай Творца;

Хоть слабым ты рожден, не буди малодушен,

Но будь и в горести родителю послушен.

Коранс

Что дух мой ни таил, что прежде я ни знал,

Всю тайну и тебе, и граду я сказал;

Сказал, что я злодей; но я в злодействе честен,

Безвинно умирал…

Мирози

Уж я о всем известен!

Напрасно ты свою срамишь почтенну кровь,

Не зло тебя на смерть приводит, но любовь.

Своей неправедной и вымышленной ложью

Меня бесчестишь ты и тратишь милость божью;

Она тебе нужна, в ней благость вся твоя;

Но надобна тебе к ней помощь и моя.

Я нежностям твоим, мой сын, не воспрещаю

И как отец тебя во всех винах прощаю.

Престань известное мне таинство таить,

Ты друга верного в отце обязан чтить.

Коранс

Я тайну всю сказал…

Мирози

О! как ты непокорен!

Упрям к признанию, нежалостлив, притворен!

А если пред тобой всю тайну развяжу

И умыслов твоих причину покажу,

Признаешься ль, что ты передо мной виновен?

Коранс

Известен ты о всем? я стал теперь бессловен.

Мирози

Твое ль сие письмо, и ты ль его писал?

Коранс

Кто, кто тебе о всем, родитель мой, сказал?

Мирози

Та, кем твоя душа напрасно огорчалась

И чьей любви твоя в отмщенье жизнь кончалась;

Невинность чья письмом была искушена,

Кем ты еще любим…

Коранс

Занетою!

Мирози

Она!

Мне ею ваши все намеренья открылись,

Которы от меня тобой одним таились.

Коранс

Так ты, неверная, и то могла сказать,

Чем слабости мои удобно доказать!

В тот час, как ей о мне крушиться должно было,

Ее моей любви мне сердце изменило.

О! как она слаба и коль несчастен я!

Мирози

Невинна пред тобой любовница твоя.

Напрасно ты ее неверной почитаешь,

Ты злобу большую в груди своей питаешь.

Когда она, тебя лишаяся, рвалась,

О гибели твоей слезами здесь лилась.

Советы ей мои совсем напрасны были

И малодушия ее не истребили;

Не ожидающа небесных благ себе,

Крушилась об одном лишь только о тебе.

Вы оба любите, и малодушны оба;

Но в ней одна любовь, в тебе любовь и злоба.

Она монашеску поддерживает честь,

А ты, Коранс, и слаб, и неумерен есть;

Стыдися сам себя, стыдися предо мною,

Что духом меньше ты пред слабою женою.

Коранс

На что мое письмо родителю казать?

Мирози

Чтобы невинность мне в любови доказать,

Тебя предупредить в твоем безумном деле

И честь твою спасти, доколе дух твой в теле.

Коранс

Она причиною моих злодейств была.

Мирози

О ком же здесь она потоки слез лила?

По ком стенания и вздохи испускала,

Когда о чаемом конце твоем узнала?

Зачем перед народ она хотела течь

И за кого она хотела жизнь пресечь?

Коранс

Словам родительским не верить я не смею,

Но, ах! в ее любви сомнение имею.

Мирози

О сын мой! я живу на свете много лет,

Всё в мире я видал, и мне известен свет,

Умею разобрать с пустой беседой дело;

Что ею ты любим, тому я верю смело,

Не обманулся я крушением ее.

Коранс

Внимай теперь, внимай стенанье и мое!

О ней ты сетуя, о мне, о мне печалься;

Коль сжалился над ней, над бедным сыном сжалься,

Ты сам мне прежню мысль, отец мой, возвратил

И в хладной сей груди любовь воспламенил.

Когда уже тебе Занета всё открыла,

Что я ее любил и что меня любила,

Я признаюсь тебе и сам в вине моей:

Измену я отмщал моею смертью ей.

Закрыть несчастное с Занетою свиданье

В отчаяньи пошел на казнь и на страданье;

Когда жив ней любовь не престает гореть,

Так жить хочу для ней или без ней умреть.

Мирози

Надежды не теряй. Который дал свободу,

Тому я вашу страсть изображу народу;

Смягчится для тебя, он сжалится над ней.

Отчаянье оставь, надежду возымей.

Коранс

Поди, достойнейший на свете сем отец,

Соделай двух сердец мучению конец;

Хотя в Занете есть ко браку непокорство,

Твоя одна слеза смягчит ее упорство.

Мирози

На нежного отца, о сын мой! положись;

Но будь в рассудке тверд, в несчастиях крепись.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Те же и Жером (с скоростию входит)

Мирози

Идет ли к нам она, увидимся ль мы с нею?

Жером

От ужаса еще смущаюся и млею!

Не можно вобразить страшнее ничего!

Лишь в стены я вступил монастыря сего,

Увидел бедную монахиню стенящу,

Увидел на гробах родительских лежащу;

Она отчаянна, она в слезах была,

Не слезный ток у ней, но кровь из глаз текла!

Лишенна зрения, она о гробы билась,

То лобызала их, рыдала и молилась;

Молитв и слов ее расслушать я не мог,

Но только часто был призыван ею Бог.

Я, тронут жалостью, спросил тоски причину;

Она ответствует: "Оставь меня едину,

Причину горести моей Всевышний зрит".

Коранс

Что я ни слышу, всё как гром меня разит!

Мирози

О Творче мой!

Жером

Смущенный встречею такою,

Спешил исполнить я веленное тобою;

Когда искомая была возглашена,

Призналася, увы! что то сама она.

Всю горесть отложа, вдруг крепость возымела,

Пред вас сама предстать поспешно восхотела.

Но се ее ведут!..

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Те же, Занета (покровенна и провождаема двумя воинами)

Мирози

Льзя ль жалость снесть сию!

Занета

Пришли ли мы туда? пред вами ль я стою?

Мирози

Ты с нами, дщерь моя!..

Коранс

Что вижу я? Занета! —

Какое зрелище!..

Занета

Уже не вижу света!

Но мнится мне, что я Корансов слышу глас;

Скажи мне, здесь ли ты, нашла ль с отцом я вас?

Мирози

Познай ты нас, познай по тяжкому стенанью!

Коранс

По вздохам, по слезам, по смертному страданью!

Я весь окаменей, моя хладеет грудь.

Занета! прогляни на смерть мою взглянуть!

Занета

Постойте и ко мне теперь не приближайтесь,

Воззрите на меня и Бога ужасайтесь!

Не с тем намерилась Занета к вам вступить,

Чтоб нежность нежностью в Коранса возвратить;

Но с тем, чтоб он своей любви сопротивлялся,

Меня бы позабыл, но духом не смущался.

За то, что был мой взор тобой, Коранс! прельщен,

За то в нем ныне свет навеки потушен;

Огнь сердца моего во мрак преобратился,

И грех в душе моей погас, простыл, затмился.

Коранс

Когда тебя твой грех к сей крайности привел,

Почто я вижу свет? я тот же грех имел;

Почто наказаны с тобой не вместе оба?

От видимого мной почто я спасся гроба?

Проси ты Господа, коль можешь ты просить,

Чтоб смертию твои мне скорби заменить.

Но мне во прелестях ты зришься совершенна,

Ты в сердце у меня, хотя очей лишенна.

Занета и теперь в душе моей живет,

Все чувства радует и в мысли вносит свет;

Забвенью предаю мученья и напасти,

Которы претерпел от злополучной страсти;

Лишь только будь и ты, как прежде, такова.

Занета

Уж поздно слушать мне толь нежные слова!

Все прежни слабости теперь я ненавижу,

Хотя не вижу вас, однако Бога вижу;

Я с ним беседую, он в сердце у меня;

Оно очищено от вредного огня.

Полезно кажется мое мне наказанье.

Прости, и истребляй развратное желанье!

Я скроюся навек…

(Хочет уйти.)

Коранс

Постой, постой! лишаюсь сил…

Почто жестокую, почто я возлюбил?

Родитель мой, вступись, вступись хоть ты за сына!

Отрада в жизни сей Занета мне едина;

Склони ее, склони оставить сан и чин.

Я рвусь…

(Падает в объятия к воинам.)

Мирози

Что сделалось с тобой, о мой любезный сын!

Ни рассуждения, ни чувства не имеешь.

Занета! ежели о страждущих жалеешь,

Проси ты Господа, чтоб, сжалясь надо мной,

Он мне единому ваш грех причел виной:

Страданием своим хочу ваш грех отерти,

За вас и за себя принять готов три смерти.

Занета

Престань, престань и ты, о старче! не греши;

Забудь обеих нас, не погубляй души!

Со временем его тоска конечно минет,

Он, Господа сыскав, любовь свою покинет.

Мне так, как и тебе, его сердечно жаль;

Но дщерям божиим несвойственна печаль.

Уж я наказана за то, что с ним любилась,

И должно, чтоб теперь я к Богу обратилась.

Пойду и припаду к священным олтарям,

Чтоб всем троим Господь послал прощенье нам!

Покаясь и прияв за слабость люты казни,

Иду теперь во храм, иду я без боязни!

В сей чистой совести готова умереть…

Но Бог еще мне раз велел на свет воззреть:

Я вижу бедного Коранса пред собою!

Коранс, спасись! напасть простерлась над тобою!

Увы! из света путь отверзт обеим нам…

Что двигаться моим препятствует устам?

Блеснувший свет в глазах как молния сокрылся…

Уж близко смерти час душе моей явился;

Корансовой тоски не в силах пренести,

Спокойно умирать иду… прости!..

Мирози

(обняв ее)

Прости!

(Занету выводят.)

ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ

Мирози, Коранс, Жером и воины

Мирози

Таким подвержены несчастьям люди в свете!

Страдают две души сей жизни в самом цвете;

Конечно, их отцы прогневали Творца.

Опомнися, мой сын, и пожалей отца!

Коранс

Увы! родитель мой, куда Занета скрылась?

Жером

Она сейчас в свою обитель удалилась.

Коранс

На что ж мне в свете жить и горести терпеть?

Противен мир, коль в нем возлюбленной не зреть.

Мирози

Опомнися, мой сын!..

Коранс

На что сии советы?

Могу ль их чувствовать, когда лишен Занеты?

Отчаян, возмущен, могу ли в свете жить

И так, как верный сын, отечеству служить?

На что тебе моя плачевна жизнь полезна?..

Вошед один воин.

Уже скончалася Корансова любезна!

Коранс

Какой ударил гром! увы! Занеты нет,

Хладеет кровь моя, в глазах темнеет свет!

Не свет, увы! не свет, Коранс оставлен ею!

(К воину.)

Скажи, как смерти злой удар свершился с нею?

Мирози

И так довольно ты, о сын мой! возмущен.

Что спрашивать о том, чего уже лишен!

Коранс

Хотя последнее дай сердцу утешенье,

Последнее прими от сына ты прошенье:

(воину)

Скажи, о всем скажи!.. О! коль несчастен я!

Вестник

Скончалась подлинно любезная твоя.

Когда вступили мы во храм ее отселе,

Томиться начала душа во слабом теле.

Занетина глава склонилась ко плечам,

Она прерывисто тогда вещала нам:

"Ко гробу праотцев скоряй меня ведите,

Я вижу смерть свою! Корансу вы скажите,

Что я у смертного о нем вздохнула рва,

Что мной он был любим; но Бог…" Сии слова

Последние в ее устах нам слышны были;

Мы тело мертвое во гробе положили,

Но смерть затмить ее пригожства не могла,

Она приятностью, лишенна чувств, цвела.

Велели мы погребсть несчастну с должной честью

И возвратились к вам с такой печальной вестью.

Коранс

О ты, достойная небесных мест краса!

Ты в светлые теперь восходишь небеса!

А день в глазах моих еще не исчезает;

Но душу у меня свет мучит, ад терзает.

Мирози

О Боже! нет его отчаянью конца.

Опомнися, мой сын, не раздражай Творца!

Коранс

Уж больше нечего к моим бедам прибавить;

Могу ль любовь питать и мира не оставить?

Я должен учинить, чем клялся прежде ей,

Иль в ад, иль в небеса последую за ней!

Двух верных толь сердец в земле не разлучите,

В единой их тела гробнице положите;

Жить больше мне нельзя! родитель мой, прости!

(Закололся.)

Мирози

О Боже! льзя ли зло такое пренести?

Ударь, Всевышний Царь, ударь еще громами!

В крови Коранс! в крови Занета пред очами!

Коль горько зреть на них! О Боже! дух мой вынь!

Иль бедного отца щедротой не покинь!

Жером

Присутствуй, Господи, своей щедротой с нами!

Коранс

Угас, уже угас свет скучный пред очами!

Введите в храм меня, чтобы в последний мог

Вздохнуть… и умереть возлюбленной у ног.

Нет жалостней моей и нет счастливей части.

Мирози

Вот действие любви! Вот плод безмерной страсти!

КОММЕНТАРИИ

…с саном ангельским… — Сан ангельский — монашеский чин. [39]

1758

Освобожденная Москва

ТРАГЕДИЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Князь Димитрий

Князь Феодор

Князь Иоанн

Князь Руксалон

Князь Пожарский

Леон, сын Димитриев

София, сестра князя Пожарского

Минин, купец нижегородский

Парфения, наперсница Софии

Гетман польский Желковский

Вьянко, сын Желковского

Хоткеев, вельможа польский

Вестник российский

Страженачальник польский

Девицы российские

Военачальники российские и польские

Воины российские и польские

Впервые — Освобожденная Москва. М., 1798. Представлена в Петровском театре в Москве 18 января 1798 г.; игралась периодически, с большими перерывами, на сценах Петербурга и Москвы до 1816 г., в том числе в Петербурге во время Отечественной войны, после изгнания из Москвы Наполеона, 28 октября и 1 ноября 1812 г.

Печатается по кн.: Херасков М. М. Творения. М., [1798], ч. 5.

Историческую основу трагедии составляет освобождение русским ополчением в 1612 г. Москвы от польских интервентов. Соблюдая правила единства времени, места и действия, Херасков объединил в рамках одних суток события нескольких месяцев: к Москве ополчение подступило 18 августа (д. 1); сражение с подошедшим на помощь осажденному польскому гарнизону отрядом состоялось 22–24 августа (д. 3, явл. 5; д. 4. явл. 6, 11–12), и 25 августа, не выполнив своей задачи, отряд ушел от столицы, но в руках поляков и находившихся с ними бояр оставались Китай-город и Кремль; Китай-город был взят 22 октября, а 26–27 октября сдался и Кремль (д. 5); в январе 1613 г. начал заседать Земский собор, избравший на царство Михаила Федоровича Романова (1596–1645), о чем было объявлено 21 февраля (д. 5, явл. 9). В трагедию введены также некоторые эпизоды и ситуации 1610 г.; соответственно в числе действующих или упоминаемых в качестве таковых персонажей оказались исторические лица, к ним причастные, но не участвовавшие в событиях 1612 г. Намеренные анахронизмы, определявшиеся творческой установкой автора, повлекли с неизбежностью отступления от исторической точности в отношении многих реальных фактов, которые вследствие этого существенно в пьесе трансформированы вольной их интерпретацией.

Любовная линия сюжета полностью вымышлена; она представляет, вероятно, аналогию коллизии младшего Горация — Камиллы — Куриация — Валерия в трагедии П. Корнеля "Гораций" (1640).

Разрабатывая сюжет трагедии "Освобожденная Москва", Херасков мог опираться на труды русских и зарубежных историков (в том числе, по-видимому, на седьмой том "Истории российской" М. М. Щербатова), на изданные к тому времени "Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства от внутренних и внешних неприятелей" (СПб., 1771; изд. 2-е, М., 1788) и "Сказание о осаде Троицкого Сергиева монастыря от поляков и литвы; и о бывших потом в России мятежах" Авраамия Палицына (М., 1784); обращался драматург, вероятно, и к рукописным хронографам.

Фамилии польских военачальников приводятся Херасковым в формах, употребленных в источниках, которыми он пользовался.

ДЕЙСТВИЕ I

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Театр представляет вдали город Москву, окруженную каменною стеною, которой часть разрушена; по местам расставленные палатки. В конце театра виден большой шатер; в предсении оного составляют совет многие бояре.

Князь Феодор, боярин Иоанн, князь Руксалон, князь Димитрий и многие другие князья и вельможи.

Князь Руксалон

Доколе нам с Литвой без пользы воевать,

Доколе нашу кровь мы будем проливать?

Кругом селения лежат опустошенны;

Поля слезами вдов и сирых орошенны;

На храмах видимы потусклые главы,

Изображают и уныние Москвы.

В лугах, мне кажется, в лугах окровавленных

Не столько воинов, как теней избиенных;

Взгляните пристально, вельможи, на поля:

Питает не пшено, пьет нашу кровь земля.

Не можем тела мы единого составить;

Повиновенья нет, всяк хочет войском править;

Не польза общая — нам частная нужна;

Россия зыблется и рушиться должна.

Когда начальника при воинстве не зрится,

Что должно делать нам? — как стаду разойтиться.

Князь Феодор

Как стаду разойтись? Ты можешь, не стыдясь,

Из уст произносить такие речи, князь!

Россию защищай, доколь Россия дышит, —

Вот что нам Филарет в плену из Польши пишет:

(вынув, читает письмо)

"В темницу заключен, кончая жизнь мою,

В глазах Литвы пишу я грамоту сию;

Склонив к измене вас, приобрету свободу;

Но я даю совет вельможам и народу

Не рабствовать Литве и кровь за веру лить…"

(Окончав чтение.)

Слезами должно нам сие письмо омыть!

Князь Димитрий

(приняв письмо)

Как гласу божию, его словам внимаю

И руку пастырску в восторге лобызаю.

Князь Руксалон

Не можно воевать — здесь ужас, трепет, страх,

Удобен ли потрясть кремнисту гору прах?

Где войско? где союз? где? где наш хлеб насущный?

Народ имеем мы начальству непослушный;

Народ, взирающий со страхом на Литву,

Считает не своим престольный град Москву;

Полякам предана Российская держава;

Кто, кто теперь лишит престола Владислава?

Князь Димитрий

Доколе у меня лиется в жилах кровь,

Не истребится в ней к отечеству любовь;

С оставшими при мне отечества сынами

Пускай мой ляжет прах под здешними стенами!

Доколь последний вздох во брани испущу,

Россией царствовать Литву не допущу:

Хоть наше счастие и слава миновалась,

Всего лишились мы; но храбрость нам осталась!

Ах! можно ль не стыдясь возвесть нам смутный взор

На наш престольный град, на общий наш позор?

Мы, мы отечества, мы трона не заступим

И нашей кровию России не искупим,

Московских жителей не свободим от уз?

Мы вступим в пагубный с поляками союз,

От поругания пол женский не избавим,

И старцев и детей у них в плену оставим?

О други! вот Москва, вот храмов тех главы,

Где прежде в тишине молились Богу вы;

Мы наших сродников, мы домы там имеем,

Ни к сродникам идти, ни в дом вступить не смеем?

Нет! нет! с немножеством оставшихся мне сил,

В которых мужества злой рок не погасил,

С друзьями храбрыми, ко горы любят славу,

Клянуся защищать Российскую державу!

Князь Руксалон

Тебе удобно, князь, с Литвою воевать,

Когда умеешь ты корысти добывать;

Имеешь ратников отважных, воруженных.

Но сколько жен от них мы зрели убиенных,

Сих жен, несчастных жен, которые — увы!

К нам пищу и сребро носили из Москвы?

Не меньше я других святыню чтить умею,

Но храмы защищать пособий не имею;

На жен я нападать, ни грабить не привык.

Князь Димитрий

У слабого в руках копье и меч тростник.

Я знаю, что меня, о князь! ты ненавидишь;

Ты в ратной строгости грабеж и подлость видишь.

Ответствовать тебе мой должен был бы меч,

Но я злоречие умею пренебречь.

Князь Феодор

Не ссоры нужны нам, друзья мои! не ссоры,

Лишили нас Москвы боярские раздоры;

Когда согласием своим не поспешим,

Последних мы подпор отечество лишим.

Прогневали Творца, мы небо огорчили,

Когда Литве царя Василия вручили,

Вручили нашего отечества главу;

Полякам отдали державу и Москву.

Кто тако посрамил венец и скипетр царский?

Нестройства внутренни, раздор, совет боярский;

Как враны хищные, на их мятежный глас

Поляки двинулись и растерзали нас.

О! коль вы счастливы, родители любезны,

Которы наши дни предупредили слезны

Или не дожили до сих плачевных лет,

Когда Москва в плену, когда России нет!

Приняв почтенное название боярства,

Мы есть крепчайшие подпоры государства;

О благе мы его обязаны радеть,

С ним купно ликовать, с ним купно и болеть.

Где царствует мятеж, там царствует нахальство;

А зло лютейшее в народе безначальство!

Престанем буйствами Россию раздирать —

Нам должно воинству начальника избрать;

На мужество, на честь, на истину воззрите

И воинству главу, о други! изберите.

Боярин Иоанн

Начальника избрать, о небо! нам внуши.

Народы без главы есть тело без души.

Князь Руксалон

Мы нашим воинством, друзья! без действа правим;

Кого отечества защитником поставим?

Пожарский князь, в бою стрелами изъязвлен,

Скончался, может быть, за Волгу удален.

Сей муж, почтенный муж, чему весь град свидетель,

Умел совокуплять с геройством добродетель,

Не славы собственной, не почестей искал,

Но славу общую он грудью защищал;

О! если б сей герой ко граду возвратился,

Конечно бы ему правленья жезл вручился;

Но нет Пожарского, — кого мы изберем?

Князь Димитрий

За веру мы, за трон бесстрашно все помрем!

Пожарского в чертах изображая дивных,

Ты хочешь уязвить людей, тебе противных:

Нас хочешь угнести достоинством его,

Как будто мы в войне не значим ничего;

Но наши явны суть отечеству заслуги.

Князь Феодор

Оставим прение, оставим зависть, други!

Такого должны мы начальника избрать,

Который приучен бесстрашно умирать;

Кто купно сам собой и войском может править,

Враждебные слова презренной вещью ставить;

Кто так, как верный сын, отечество любя,

На жертву отдает за всех людей себя;

Малейшие в войне опасности предвидит;

Пылая мужеством, кто гордость ненавидит.

Забыли вы, друзья, чья молния, чей гром

Соделал в сей стене сей видимый пролом.

Бояре тайно советуют.

Князь Димитрий

Где море, Руксалон, ты видишь возмущенно,

Там око у тебя на капли обращенно.

Не мелочи в войне мы должны примечать;

Россия в крайности — пойдем ее спасать!

За благо общее пойдем с Литвой сражаться!

Князь Руксалон

Под тенью общих благ ты хочешь укрываться

И пользу собственну желаешь соблюсти;

Вещая истину, я враг и недруг льсти!

Боярин Иоанн

(вслух)

Вручим себя, вручим начальнику такому.

Князь Феодор

Вручим Димитрию — кому вручить иному?

Боярин Иоанн

(Димитрию)

Начальство восприми!

Князь Феодор

(Димитрию)

Отечество прославь,

И нам повелевай, а нашим войском правь!

Князь Димитрий

Сие почтенное, друзья мои, избранье

Мне будет от клевет служить во оправданье;

На многих изощрен злодейский был кинжал,

Полвойска убыло, Заруцкий убежал.

Когда отечества не защищает воин,

Так сыном он его назваться недостоин.

Да тот оставит нас, усердия в ком нет.

Князь Руксалон

Под властью у тебя меня не узрит свет.

(Ушел.)

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Те ж, кроме Руксалона

Князь Димитрий

(вельможам)

Для обществ тягостно людей сварливых свойство;

Там смуты, где они; где нет их, там спокойство.

Когда полезна брань, так брань с Литвой начнем;

Мы силы наши в грудь едину соберем

И наше мужество в подсолнечной прославим;

Пойдем, отечество от гибели избавим!

О други! должны мы ко граду приступить;

Но чем разрушенны нам силы подкрепить?

Мы здесь как будто бы в глухой живем пустыне,

И храбрый только дух нам служит пищей ныне;

Единым воинство усердием живет;

Надежда крепость нам; но день иль два пройдет,

Угаснет пламень их и крепость истощится;

Там огнь возгнесть легко, где искра в пепле тлится:

Последню искру мы, друзья, воспламеним,

Дерзнем против Литвы, пойдем сквозь огнь и дым!

Хоть трудны времена, не трудны нам победы;

С отважным Понтусом поборствуют нам шведы,

Сей друг, россиян друг, к спасению Москвы

В единый с нами шаг пойдет против Литвы.

Заутра ко стенам в последний раз приступим,

Умрем или Москву от польских уз искупим.

От глада умереть мы должны без того;

Днесь в помощь призовем мы Бога своего,

Совокупим пред ним, о други! души наши,

Да будут, как мое, сердца усердны ваши!

Князь Феодор

Берем в свидетели мы нашего Творца,

Что наши, как твое, усердствуют сердца.

Князь Димитрий

Но прежде, нежели к осаде мы решимся,

Развраты отвратить от воинства потщимся.

Известны, думаю, известны, други, вы,

Что жены тайно к нам приходят из Москвы,

Которые друзей и ближних посещают,

Но часто ратников к измене возмущают;

Когда народ к войне бывает воружен,

Опасна для него тогда беседа жен.

Пускай соблазнам путь ко стану заградится,

Опасность и грабеж мгновенно прекратится;

Нередко ратников они корыстью льстят,

К полякам преклонить ласкательством хотят.

Не раз я полагал свиданьям сим препону,

И вот что грабежей казалось Руксалону.

От пагуб воинство, от лести остеречь,

Нам должно выход жен из города пресечь.

Боярин Иоанн

Имуществом своим нас жены подкрепляют.

Князь Димитрий

Но часто мятежи в народе воспаляют.

Да будет тот почтен изменником от нас,

Нарушить кто дерзнет вельможеский приказ!

Князь Феодор

Когда опасностью сие свиданье числишь,

Ко благу общему всё делай, что примыслишь.

Слышен пушечный выстрел в городе.

Что значит выстрел сей?

Князь Димитрий

Грозят нам громы новы!

Но мы против громов поставить грудь готовы.

Сегодня воинство к осаде учредим,

Ему бесстрашия примеры подадим.

За чем, Леон?

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

Те ж и Леон

Леон

Предстать перед совет боярский,

От Волги возвратясь, желает князь Пожарский.

Князь Димитрий

Пускай предстанет он!

Князь Феодор

Итак, Пожарский жив?

Счастлив сей день для нас, и подвиг наш счастлив!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Те ж, князь Пожарский и Минин

Князь Димитрий

(князю Пожарскому)

Желанию князей и войску возвращенный,

Иди в объятия к друзьям, о князь почтенный!

Князь Пожарский

Вельможи! грозная дошла до нас молва,

Что в узах у Литвы престольный град Москва;

Что ей последний вздох свободы остается;

Что с нею трон врагам российским предается;

Что наши братия, отечества сыны,

Бессильствуют, и войск и пищи лишены.

Молва, сия молва россиян пробудила,

Как бурный ветр, она по Волге проходила,

В движенье привела сынов российских кровь,

Воспламенила в них к отечеству любовь.

Познав российских бед превосходящу меру,

Пришли мы защищать Москву, престол и веру.

(Указав на Минина.)

Сей муж, почтенный муж, России сын и друг,

Примером сделался отечеству заслуг;

Не князь, не знатный муж, не есть чиновник дворский,

Он Минин! Минин он! — купец, нижегородский.

Порода знатная без добрых дел ничто;

Тот в мире знаменит, полезен царству кто!

К отечеству сей муж подвигнут сожаленьем,

Пожертвовал ему и жизнью, и именьем:

Он дом, стада, луга во злато обратил

И злато общему спасенью посвятил.

Примеры Минина россиян возбудили,

Свое богатство с ним они совокупили.

Он, ревностью своей людей воспламеня,

Сыскал и посетил в моем селе меня,

Меня, лежащего от ран изнеможенна,

В Москве пред вашими очами пораженна;

Ах! рану тяжкую на сердце я носил,

Что защищать Москву лишился прежних сил!

Мне Минин больше ран, чем польский меч, прибавил,

Когда отечество в опасности представил.

Но голос мне его росой целебной стал,

Когда мне ревность он россиян описал

И волжских жителей представил в видах новых,

Именье, жизнь, детей пожертвовать готовых.

Над войском Минин мне начальство предложил;

Я искренно всегда отечеству служил,

Начальство принял я. Но всё равно бы было,

Мне меч отечество иль посох бы вручило;

Главой над войском став, не славы я ищу,

Но славу возвратить отечеству хощу.

Со мною Минин власть над войском разделяет;

Я ревностью народ, он златом подкрепляет.

Мы многие полки от Волги привели.

Поляки, усмотрев из града нас вдали,

На нас с московских стен вниманье обратили.

И выстрелом свое смятенье возвестили.

Но пусть подвигнется литовский ужас весь,

Чего страшиться нам? в, я и Минин здесь!

Князь Димитрий

(Минину)

О муж, почтенный муж! ты почестей достоин!

Кто войски подкрепит, тот есть отменный воин;

Именьем ты своим Россию искупил,

Вздремавших ратников к войне совокупил;

Между главнейшими отечества сынами

Воссядь, почтенный муж, воссядь ты купно с нами.

Дают ему место.

Минин

Что сделал я, князья, для почестей таких?

Что я не удержал сокровищей моих,

Что я других склонил пожертвовать именьем,

То делал двигнутый к России сожаленьем.

Именье от нее и жизнь я получил;

Что принял от нее, обратно ей вручил.

Кто только для себя богатство собирает,

На благо общее беспечно тот взирает;

А если нет стыда сокровище иметь,

Употреблять его нам надобно уметь;

Богатый должен ли себя представить чужда,

Когда отечеству в его именьи нужда?

Я сын России, сын по действию небес,

Так дивно ль, что мой долг я матери принес?

Едины изверги родивших забывают,

Когда они в бедах и в нуждах пребывают.

Когда бы принял я за злато знатный чин,

Чин купля бы была, и с вами торг един;

Но если вашего внимания достоин,

Пусть буду я простой в полках российских воин.

Князь Димитрий

Мы воинов простых все носим имена,

Но тот, кто в страшные России времена

Докажет мужество и храбрость в ратном поле,

Тот славой возгремит и будет прочих боле.

Мы кровь решились лить! Пожарский, ты и я

Соединим полки и будем все друзья!

Когда мы Понтуса сподвижником имеем,

Я льщусь теперь, что мы во подвигах успеем.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Те ж и князь Руксалон

Князь Руксалон

Посольство прислано от Польши и Литвы,

Хотите их принять или отвергнуть вы?

Ответ сей подлежит суждениям боярским,

А я служить хочу против Литвы с Пожарским.

Князь Димитрий

Бесстрашно можно их к сей думе допустить;

Но наше мнение им должно возвестить,

Что с ними ни в какой переговор не вступим,

Доколь Москвы от уз литовских не искупим.

Князь Пожарский

Увидя, может быть, полки мои вдали,

Они подсматривать российский стан пришли

И наши склонности испытывать желают.

Явим, что к ним враждой сердца у нас пылают.

Князь Димитрий

Леон, во сретенье посланникам иди;

Но, стражу удалив, их к нам препроводи.

(Леон уходит.)

Что презираем их, что их мы не страшимся,

Не воруженными, но тверды им явимся.

Князь Руксалон

В поляков нам вперять не кротость должно — страх;

Явим, что молнии всегда у нас в руках!

Что с гордостью на их злодейство мы взираем;

Что не беспечны мы, хоть их и презираем.

Князь Пожарский

К изображению отмщенья и досад

Не нужны молнии, один доволен взгляд.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Вельможа Хоткеев, сопровождаемый многими поляками; он имеет оливную ветвь в руке

Хоткеев

Россияне! мы вам оливну ветвь приносим

И дружества от вас не требуем, но просим.

Ко человечеству врожденная любовь

Велит и нашу нам щадить, и вашу кровь;

С обеих мы сторон ее довольно лили,

И небо, кажется, сей кровью раздражили;

Огни военные нам время погасить,

Пришла пора сердца к союзу согласить.

Когда спокойствия отечеству хотите,

Оливну ветвь сию из рук моих примите.

Всей Польши именем ее вручаю вам,

России страждущей подпорам и главам;

А если в договор не вступите со мною,

Кровопролития вы будете виною.

Князь Димитрий

Когда отступите к границам — от Москвы,

Отпустите бояр московских из Литвы,

Когда явится нам российский князь в порфире,

Он станет рассуждать, не мы, о нашем мире.

Хоткеев

Народ, властители, вся русская земля

У нас на царский трон просили короля.

Благословенная сия была причина,

Что дал вам Сигасмунд для ваших выгод сына,

В залог ему бояр московских удержав.

Вступил в российские пределы Владислав,

Вступил, но твердости вы в клятвах не имели,

В России мятежи как бури восшумели.

Войну, волнение и наглости унять,

Царем вам надлежит царевича признать;

Ему приятен мир, а брани неприятны.

Вельможи! чаю, вам мои слова понятны?

Князь Пожарский

В оковы ввергнув нас, Россию разорив,

Быть кроток Владислав, быть чает справедлив.

Что должно делать нам, мы сами разумеем;

Зри, сколько воинства и рыцарей имеем!

Умреть иль победить решился всяк из нас;

А что мы думаем, читай из наших глаз.

Доколе в Севере литовский голос внемлем,

Ни Владислава мы, ни мира не приемлем.

Хоткеев

Ответом явственным обязан мне Совет.

Князь Пожарский

Вражда! и мщение! вот ясный наш ответ!

Хоткеев

И я вражду в сей час России объявляю,

Я ветвь, оливну ветвь, пред вами преломляю.

Не мир провозглашу, провозглашу войну!

Из сей полы вам казнь и брани истряхну.

К опустошению градов и сел московских

Отец и Вьянко-сын, готовы два Желковских.

О небо! не причти нам пагубы виной,

Которая всегда сопряжена с войной.

Но целую вам ночь даю на размышленье —

Продлить жестокое иль кончить ослепленье.

Сопротивляяся и клятвам, и судьбе,

Вы шведов призвали в союзники к себе;

Державу, может быть, вы им, как нам, сулите;

Но вы моим словам в последний раз внемлите:

Заутра грянет гром, коль миру не цвести!

(Ушел.)

Князь Пожарский

Жди наших ты громов, себя не миром льсти.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Князь Димитрий

Да гордость польская и наглость усмирится,

Нам должно силами в круг тесный съединиться,

Составить грудь одну и душу из полков,

Приимем молнии и бросим на врагов!

Единая глава должна полками править.

Князь Пожарский

Мне войска нашего нельзя с твоим составить:

Мы с тем условием явились под Москвой,

Дабы нам действовать особо пред Литвой;

В сем деле с Мининым нас клятвы обязали.

Князь Руксалон

И должно, чтоб они особо доказали

Их ревность на войне;

(Пожарскому)

о князь! твоей рукой

Да будет возвращен отечеству покой.

Князь Пожарский

То Промыслу решить во брани остается.

Князь Димитрий

Так рознь у нас в полках и смута вновь начнется.

Князь Пожарский

(Димитрию)

В освобождение несчастныя Москвы

Я мог бы воевать один против Литвы;

Хоть в мужестве моих соратников уверен,

Но вас лишать венцов геройских не намерен.

Меня бы не могла победа веселить,

Котору с ближними не стал бы я делить.

Тогда полезны мы, тогда бываем славны,

Когда усердием в трудах военных равны;

А ежели в полках родится рознь сия,

Верь, верь мне, что виной тому не буду я.

Дать верности пример обязан крут боярский;

Мы должны уважать заочно образ царский.

Князь Димитрий

Но где, но где сей царь?

Князь Пожарский

Царь в сердце у меня!

Держава без царя не существует дня.

Поднесь сияющей на сетующем троне

Российской должны мы подвластны быть короне.

Как Бога чтим, не зря его у олтаря,

Невидимого чтить нам должно так царя.

Лишенны мы хотя священна царска лика,

У верных подданных всегда в сердцах владыка.

Там рабства дух, где всяк желает быть царем,

Народам тягостный безвластия ярем.

Когда в московские достигнул я пределы,

Изобразились мне опустошенны селы,

Вдовицей плачущей явилася Москва,

Пустыней сделала селения Литва.

Сестра, которая толь нежно мной любима,

Оставленная мной, в селе моем незрима;

Внимая общий стон, могу забыть сестру;

Но за отечество отмщу или умру.

Леон

От польских наглостей скрываться принужденна,

Сестра твоя, мой князь, в Москву препровожденна.

Избавил я княжну гонения, оков,

Рассеял, истребил, прогнал ее врагов;

Софииной во всем покорствующий воле,

Безвредну проводил во град ее оттоле,

Вручил имеющим с ней родственную связь.

Князь Пожарский

Благодарение тебе, любезный князь!

(Вельможам.)

Пойдем!

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

Князь Димитрий и Леон

Князь Димитрий

На части власть при войске разделена

К единой цели быть не может устремленна.

Я сделан войск главой! а ты, Леон, в нощи

Старайся все стези в военный стан стрещи;

Вельможи во своем совете утвердили,

Да жены б из Москвы к шатрам не приходили;

Исполни мой приказ, ко страже прилежи;

Уйми, обуздывай насильства, грабежи,

Чем ратников моих позорно упрекают,

К чему их подлинно корысти подстрекают;

А прелесть лиц влечет к развратности других,

Предохраняй полки от дерзостей таких,

Да мы недремлющи Пожарскому явимся.

(Ушел.)

Леон

Без ропота тебе послушны все явимся.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Леон

(один)

Послушен я во всем тебе, родитель мой;

Священнейший закон единый взгляд мне твой.

Но ежели в сии места придет София!

Пусть вся возопиет против меня Россия,

Могу ль пресечь ее к свиданью с братом путь?

Увы! она вошла в мою свободно грудь:

Когда передо мной блеснут ее заразы,

Забвенны могут быть мне данные приказы;

На части грудь мою любовь и долг делит,

Но совесть мне отцу послушным быть велит.

КОММЕНТАРИИ

Князь Димитрий — Трубецкой Дмитрий Тимофеевич (ум. 1625), один из руководителей борьбы с польской интервенцией в 1610–1612 гг., возглавлявший отряды южного провинциального дворянства и казаков; во временном правительстве, составленном на период между изгнанием захватчиков и возведением на престол Михаила Федоровича, писался по боярскому сану первым и одно время демонстративно настаивал на своем главенстве.

Князь Пожарский — Пожарский Дмитрий Михайлович (1578–1642), полководец и государственный деятель, возглавивший вместе с Мининым народное ополчение.

Минин — Кузьма Минич Захарьев-Сухорук (ум. до сер. 1616), нижегородский посадский человек, торговец мясом, земский староста, один из организаторов и руководителей народного ополчения.

Гетман польский Желковский — Жолкевский Станислав (1547–1620), принимал участие в интервенции в 1610 г., занял Москву, но в октябре того же года вернулся в Польшу, передав начальство над гарнизоном в русской столице другому лицу. В 1612 г., уже после освобождения Москвы ополчением, поход к ней предпринял сын гетмана Адам Жолкевский, который был разбит на подступах к городу.

Хоткеев — Ходкевич Ян Кароль (1560–1621), польский полководец, возглавлявший в 1612 г. отряд, посланный на помощь польскому гарнизону, осажденному в Москве ополчением.

Князь Руксалон, Леон, София, Парфения, Вьянко — вымышленные персонажи.

Доколе нам с Литвой без пользы воевать… — Название "Литва" часто употреблялось в значении "Польша", т. к. литовские земли входили в состав последней.

Питает не пшено, пьет нашу кровь земля. — Земля не питает (не растит) пшено, а пьет нашу кровь.

Филарет (в миру Федор Никитич Романов, ок. 1554–1633) — митрополит ростовский, позднее московский, отец будущего царя Михаила Федоровича, участвовал в посольстве, отправленном из Москвы осенью 1610 г. к осаждавшему Смоленск польскому королю Сигизмунду III (1566–1632, прав. с 1587) для переговоров о возведении на русский престол королевича Владислава (1595–1648); в апреле 1611 г., за отказ санкционировать неприемлемый для России договор в условиях, когда первое ополчение вело сражение за Москву, Сигизмунд арестовал послов и отправил в Польшу, где их содержали в тюрьме; Филарет пробыл в плену до 1619 г.

Кто, кто теперь лишит престола Владислава? — Первоначально Владислав был провозглашен царем частью русской знати в Тушине 4 февраля 1610 г.; после низложения царя Василия Ивановича Шуйского (см. далее) бояре в Москве, опасаясь ее захвата Лжедмитрием II, со своей стороны избрали Владислава на царство, заключили об этом 17 августа договор с подошедшим к столице Жолкевским, привели 27 августа к присяге население и в ночь с 20 на 21 сентября впустили в город поляков. Переговоры посольства с Сигизмундом относительно его сына не имели успеха из-за отказа польского короля, считавшего необходимым самому занять русский престол, выполнять условия договора. Дальнейшее развитие освободительной борьбы лишило это избрание силы, хотя формально оно оставалось действительным.

Когда умеешь ты корысти добывать (ср.: Уйми, обуздывай насильства, грабежи, // Чем ратников моих позорно упрекают). — По свидетельствам современников, казаки, стоявшие под Москвой, творили грабежи, насилия и бесчинства в деревнях, селениях и на дорогах. В разногласиях и распрях казаков с земством, выливавшихся в разбой и грабежи, от которых страдало и население и ополчение, находили выражение социальные противоречия и конфликты Московского государства.

Когда Литве царя Василия вручили… — Царь Василий Иванович Шуйский (1552–1612, прав. с мая 1606 г.) был низложен боярами 17 июля 1610 г. после поражения русского войска от Жолкевского при с. Клушине (24 июня), пострижен в монахи, но в том же году с братьями увезен Жолкевским в Польшу.

Пожарский князь, в бою стрелами изъязвлен, // Скончался, может быть, за Волгу удален. — Речь идет о ранениях, полученных в сражении за Москву 19 марта 1611 г.; с поля боя Пожарский был отвезен в Троицко-Сергиевский монастырь, а оттуда в одну из своих суздальских вотчин (на правом берегу Волги, т. е. не "за Волгою"); там он пробыл до осени 1611 г., когда был призван в Нижний Новгород. Ко времени, к которому приурочено действие трагедии, у осаждавших Москву русских не было никакой неопределенности относительно его судьбы, поскольку не только было известно об организации им ополчения, с которым он стоял в Ярославле с апреля до конца июля 1612 г., но и Д. Т. Трубецкой обращался к нему туда с просьбами о помощи против двигавшегося к Москве Ходкевича.

На многих изощрен злодейский был кинжал, // Полвойска убыло, Заруцкий убежал. — Заруцкий Иван Мартынович (казнен в 1614), политический авантюрист, атаман донских казаков, поддерживавший Лжедмитрия II, а после его смерти примкнувший к первому ополчению и входивший в 1611 г. во временное правительство вместе с П. П. Ляпуновым и Д. Т. Трубецким. В 1612 г., осаждая с последним Москву, вступил в тайные переговоры с Ходкевичем, попытался не пустить земское ополчение в Ярославль и затем отошел в Коломну со своими казаками, составлявшими около половины сил под Москвою. Фраза о "злодейском кинжале" подразумевает, очевидно, убийство казаками 22 июля 1611 г. П. П. Ляпунова, с которым Заруцкий спорил о первенстве, и организованное им же покушение на Пожарского в Ярославле.

С отважным Понтусом поборствуют нам шведы… — Шведский генерал Якоб Понтус Делагарди (1583–1652), часто именовавшийся в документах и трудах историков Яковом Понтусом (Пунтусовым), возглавлял посланное в 1609 г. королем Карлом IX для помощи царю Василию пятнадцатитысячное войско и обязывался договором "его царскому величеству и всему государству верно служити <…> и с его царского величества подданными людьми от польских и литовских людей и от мятежников и изменников русское государство очистить". Небольшой отряд Делагарди в соединении с русским воеводою М. В. Скопиным-Шуйским (1587–1610) вступил в Москву 12 марта 1610 г. После поражения при Клушине (см. коммент к строке: Когда Литве царя Василия вручили…) большая часть наемников Делагарди перешла к полякам, а с остальными он ушел на север к шведским рубежам.

Мне войска нашего нельзя с твоим составить… — По приказу Пожарского, опасавшегося стать, подобно П. П. Ляпунову, жертвою междоусобицы, ополчение заняло позиции отдельно от казачьих таборов.

ДЕЙСТВИЕ II

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Выходят из Москвы Вьянко, князь Желковский, с пламенником, и София, сопровождаемая многими девицами. — Ночь. Театр представляет часть Девичьего поля

София

Постой, о Вьянко! здесь — мы к нашим войскам близки,

Уже белеются вдали шатры российски,

И ратные уже нам слышны голоса,

Твердящи каждого биение часа;

Все клятвы я мои и твой совет я помню;

Что польза общая велит, всё то исполню.

Мой брат, кем город сей был прежде защищен,

Сей храбрый брат к стенам московским возвращен;

Родством и дружбою с Пожарским сопряженна,

Надеюсь быть в моих советах уважения.

Вьянко

Советуй и покой России возврати.

Но ах! могу ли я спокойно в град прийти?

К тем людям шествуешь и в те места вступаешь.

Которых любишь ты, которых уважаешь;

Но племя где мое и мой народ кляня,

Со всеми купно чтут злодеем и меня;

Где в видах таковых наш род изображают,

Которые сердца страшат и застужают.

Ты будешь от меня, София, далеко,

И жар твой потушить моим врагам легко;

Увы! к несчастию, отец мой, князь Желковской,

Немало приключил обид земле Московской;

Любезная княжна! родитель мой-не я;

Должна ль приписана мне быть вина сия?

Ты знаешь, сколько жар моей любви безмерен;

Могу ли во твоей быть твердости уверен?

София

О ты, светящая на небесах луна!

Тебе моя любовь взаимная видна,

Мне мнится, зрят ее сии леса и горы!

Мой вид о ней тебе, мои вещают взоры;

Мне кажется, земля и небо говорит,

Что грудь моя тобой зажглася и горит.

Ах! Вьянко, клятвы ли священные нарушу?

Тебе я вверила все мысли, сердце, душу,

Вьянко

Не знаю, отчего моя трепещет грудь

И мрачным кажется мне твой ко стану путь.

Хочу скрепиться я, скреплюсь и возмущаюсь,

Как будто я с тобой в последний раз прощаюсь;

Без грусти не могу на образ твой взирать,

Без слез я не могу "прости" тебе сказать.

София

В любви успехи нам всегда неимоверны,

Сомнение цветы преобращает в терны;

Но руководствует взаимна нежность нам:

При смутных небесах мы ходим по цветам,

И скоро, может быть, заря для нас явится,

Печальна наша ночь в день ясный превратится.

Не возмущай души смущеньем никаким:

Любима я тобой, и мною ты любим,

Не страшно нам с тобой, не страшно разлученье,

Россиян страшно мне в их твердости смягченье.

Вьянко

Сладчайший голос твой, сладчайшие уста,

И связи родственны, твой ум и красота,

Колико б ни были на Польшу россы злобны,

Они смягчить сердца и каменны удобны.

София

Увы! не знаешь ты их правил, ни сердец;

Ни нежный друг, ни брат, ни сродник, ни отец

Стенанью ближнего, ни горести не внемлют,

Когда намеренье какое предприемлют.

Они, мне кажется, от камня рождены;

Их души изо льда быть мнятся сложены.

Подобные кремню имеют россы нравы,

Растрогать могут их лишь только громы славы.

Все силы буду я должна употребить,

Совету их представ, отверженной не быть;

Хотя других смягчить бояр и сомневаюсь,

На дружбу братнину в успехе полагаюсь.

Сокройся, успокой ты сердце, князь, мое;

Опасно здесь, мой друг, медление твое.

Вьянко

Мне стан ваш кажется как некий облак черен;

Но если бы я был в любви твоей уверен,

Простился бы с тобой, простился без тоски.

София

Покроют наперед мой прах сии пески,

Чем пламень мой к тебе погаснет, истребится;

Увы! когда умру, он будет жив, мне мнится;

Не застудится он от хладныя росы,

Являться станет здесь в полночные часы;

И ежели меня мой друг и позабудет,

Напоминать ему мою горячность будет;

Тебе и в вечности хочу принадлежать.

Вьянко

Престань мне ужасы такие вображать;

Могу ли без тебя взглянуть на хладну землю!

София

Прости! не мешкай здесь! людей бегущих внемлю —

Постой на час — беги! — и пламенник туши;

Прости! еще прости, скорей во град спеши!

Вьянко

(потушив пламенник)

Мой пламенник потух, но лунный свет сияет,

И сердце у меня трепещет, замирает.

Ах! как могу с тобой разлуку пренести?

Нет, нет, не пренесу; — будь счастлива — прости!

(Ушел.)

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Те ж, кроме князя Желковского

Парфения

Отважное, княжна, ты предприемлешь дело:

Весь ужас позабыв, из града вышла смело,

Сопровождаема девицами в ночи.

Ах! всё опасно здесь!.. сверкают вкруг мечи!..

София

Сокройтесь вы! а я недвижима пребуду

И данных Вьянке клятв при страхе не забуду.

Парфения

Бегут! пойдем!

Девицы уходят.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

София

Мой долг не устрашусь храня:

Любовь поставила и клятва здесь меня!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

София и стража с их начальником

Начальник

Здесь виден был огонь и люди видны были,

К нам вопли женские отселе приходили;

Умолкло всё кругом — но светится луна,

О други! видима в долине сей жена.

София

Я дева, не жена, такая ж християнка,

Такая же, как вы, такая ж россиянка;

Имела множество наперсниц здесь моих,

Но ваших блеск мечей прогнал ко граду их.

Коль награжденными за службу быть хотите,

К Пожарскому меня скорей препроводите;

Я тайну важную хочу ему открыть.

Начальник

Женам запрещено из града выходить.

А что дарами нас, как хищников, прельщаешь,

Имеем то в руках, что нам ты обещаешь;

Всё в добычь отдают военные права,

Чем грудь украшена и чем твоя глава;

Мы алчем, бедствуем, мы видим гладны степи, —

Отдай убранства нам, отдай златые цепи;

Отдай, несчастная, и в город возвратись,

О тайнах письменно с Пожарским изъяснись.

(Хочет ограбить.)

София

Иль так россияне россиян защищают,

Последние у жен убранства похищают?

Нет жалости у вас к бегущим девам к вам,

Вы прямо есть враги, а не поляки нам:

Они к нам чувствуют во граде уваженье,

Ко мне почтение, а вы пренебреженье;

Не подлая раба, я княжеская дочь;

Сокрой от них меня, сокрой, ужасна ночь!

Начальник

Хотя б ты подлинно княжной была рожденна,

Но если в пользу ты поляков убежденна,

Когда ты хвалишь их, россиян не щадишь, —

Обиду такову нам златом наградишь.

(Схватив ее за руку.)

Иль жизнь, иль твой убор!

София

(на коленях)

Всё, всё теперь возьмите,

Но сжальтесь надо мной!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Те ж и Леон

Леон

(прибегая с мечем)

Злодеи! отступите.

Кем воля к грабежам, кем дерзость вам дана?

(К Софии.)

Кто ты, несчастная?

София

Пожарская княжна.

Воины разбегаются в разные стороны.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

София и Леон

Леон

София! это ты, ты плачуща, стеняща,

У ног разбойников, как их раба, лежаща?

А сердце томное не возвестило мне,

Что близко от меня, что в сей ты стороне.

Нет, сердце мне давно Софию возвестило,

Сюда мои стопы и взоры обратило,

Оно влекло меня для помощи к тебе;

Какой обязан я, княжна, какой судьбе,

Что ты из города пришла в ночи едина?

С кем? с кем свидание тому была причина?

Откройся мне!

София

Узнав, что мой любезный брат

От Волги возвращен под сей престольный град,

Я с ним увидеться немедленно желала;

Но запрещения ходить к шатрам не знала.

Леон

Моим родителем приказ сей страже дан —

Из града не впускать девиц в российский стан;

Мной войску розданы строжайши повеленья

Под градом не чинить разбоев, ни грабленья;

Но приключившие тебе, княжна, боязнь

За дерзновенье их приимут вскоре казнь.

Против кого себя они ожесточили!

Как прелести твои сердец их не смягчили?

София

Такое ль место здесь, такие ли часы —

Прельщаться девами, счислять мои красы?

Когда отечество напасти днями числит,

О женских прелестях герой российский мыслит;

Когда со всех сторон реками льется кровь,

Пойдет ли в ум кому, пойдет ли в ум любовь?

О! если дружеством твоим ласкаться смею,

Князь! тайну важную на сердце я имею,

Веди меня, веди ко брату моему,

Спокойство общее несу в душе к нему;

И если подлинно любима я тобою,

Пойдем к Пожарскому, пойдем, Леон, со мною.

Леон

То видят небеса, как я тебя люблю;

Но как родительский приказ я преступлю?

Какую почитать должна во мне ты душу,

Когда присягу я и клятвы долг нарушу!

София

Так я, скитаяся у страшных сих шатров,

Ждать буду грабежей, ругательства, оков;

Пусть всё перенесу, что сердцу неприятно,

Но я уже в Москву нейду теперь обратно:

Мне с братом предлежат важнейшие дела.

К друзьям ли я сюда или к врагам пришла?

О бедных девах здесь нимало не жалеют;

Сколь мало нежности россияне имеют!

Леон

Итак, мне надлежит законы преступить

И сыном пред отцем непокоривым быть,

Ни права ратного, ни честности не помнить?

Но я люблю тебя и всё хочу исполнить;

Я вижу, что тебе, жестокая княжна,

Бесчестие мое, не честь моя нужна.

Вверь мне, княжна, вверь мне несому к брату тайну

И не ввергай меня в мою погибель крайну.

София

Сей тайны никогда другим не сообщу?

Оставь меня, сама я средство изыщу

Со братом видеться.

Леон

Когда открыться смею,

По сердцу я с тобой родство уже имею;

Как любит брат тебя, я меньше ли люблю?

Почто же ваших тайн я с вами не делю?

София

Нескромность я, Леон, душею ненавижу,

Леон

Увы! любви твоей, княжна, ко мне не вижу;

Твой голос, смутный вид и каждый твой ответ

Терзает грудь мою, на части сердце рвет.

София

Я чувствую к тебе душевное почтенье.

Леон

Почтенье за любовь есть то же, что презренье.

Всех должно чтить людей.

София

Но льзя ли всех любить?

Услуг твоих, мой князь, не можно мне забыть.

Ты два раза меня от пагубы избавил

И благодарной быть вовек себе заставил.

Леон

Благодарение едина жертва есть,

Котору воздают за благо долг и честь;

Хотение мое ко чувствам сим не жадно,

Там жарки правилы, — однако сердце хладно.

О! как бывает страсть несчастна и бедна,

Коль благодарностью питаться лишь должна!

Взаимно можно ль быть и мне великодушным,

Дабы словам твоим соделаться послушным?

София

Яви, Леон, яви величество души,

Пожарскому меня представить поспеши.

Леон

София, жалости поступок твой не кажет:

Не любишь ты меня.

София

Ах! время то докажет,

Докажет, может быть, сомненье истребя,

Люблю ль отечество и чту ли я тебя.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Те ж, Руксалон и Минин

Руксалон

С врученным воинством, с жезлом как будто царским

Пойдем к сражению, врученным нам Пожарским.

Но кто сей ратный муж? и кто сия жена?

София

Увы! несчастная Пожарская княжна.

Леон

Она желает быть ко брату провожденна;

Но в ратный стан женам дорога запрещенна.

Минин

Без исключения закона в мире нет!

Пускай к Пожарскому сестра его идет;

Мерилом совести законы должно мерить.

Коль не Пожарскому, кому осталось верить?

Руксалон

Россию целую я вверил бы ему;

А вход его сестры на свой ответ приму.

Препроводи ее.

София

Хоть их сердца не тлеют,

Другие более, чем ты, о мне жалеют.

Леон

Другим отцами их приказов не дано;

Начальствовать и быть подвластным не равно.

Что раздражу отца, я в том, княжна, уверен;

Но жертвовать любви судьбой моей намерен.

София

Почувствуй, чем тебе я жертвую, любя:

Ты страстен, а тебе вручаю я себя.

Пойдем!

(Удаляются.)

Руксалон

Пойдем и мы на подвиги геройски!

(Вслед Леону.)

Скажи, Леон, отцу, чтоб он прислал к нам войски,

Которые прислать он в помощь обещал;

Но более Литву, а меньше б жен стращал.

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

Князь Руксалон и Минин

Руксалон

Приляжем с воинством мы к сей стране московской,

Где всё опустошил наш враг, гетман Желковской.

О! как сей тигр против Москвы ожесточен;

Он в бурю кажется и в тучи облечен:

Разит, сжигает, бьет, что в поле ни встречает;

В пустыню превратить он всю Россию чает.

Но мы от тяжких уз Москву не свободим,

Доколе Вьянкина отца не истребим;

Наполнен лютостью и хитростью литовской,

На гибель прислан он, на казнь стране Московской.

Ты видишь копий блеск, вдали ты видишь дым,

Там в дебрях с воинством гнездится он своим.

Держась разумного Пожарского совета,

Ударим на него с зарей дневного света.

Минин

Пойдем, доколь наш враг под сенью счастья спит;

А войском свежим нас Димитрий подкрепит.

Хотя не воин я, но мнится, в ратном поле

Нам небо призывать на помощь должно боле.

Я ныне зрел во сне двух бьющихся орлов,

Они сражалися превыше облаков;

С каким парением, с каким стремленьем смелым

Российский вдруг орел с орлом сразился белым!

Крылами бил его, когтями он терзал

И кровь из белого ручьями источал;

Трепещет, прячется, полет он обращает.

Сей сон нам верную победу возвещает;

Против чужих орлов, друзья мои, пойдем,

Злодеев победим иль в брани все помрем.

Воины извлекают мечи.

Один из воинов

Хотя в сражении незнающи и новы,

Но за отечество мы кровь пролить готовы.

КОММЕНТАРИИ

И ратные уже нам слышны голоса, // Твердящи каждого биение часа… — Речь идет о перекличке часовых.

В любви успехи нам всегда неимоверны… — Когда мы любим, не верим в свои успехи.

Отдай убранства нам, отдай златые цепи… (Хочет ограбить). — В этой сцене творчески преломлены, по-видимому, следующие события: запертые в Кремле поляки и бояре, испытывавшие нехватку продовольствия, выставили всех жен, которых принял Пожарский и защитил от казаков, намеревавшихся их ограбить. Ср. д. 5, явл. 3.

Приляжем с воинством мы к сей стране московской… (Ср.: И закипела брань с другой страны московской.) — Наше войско займет позиции с этой стороны Москвы.

Российский вдруг орел с орлом сразился белым! — Подразумевается символика гербов: черный двуглавый орел российского герба и белый орел польского.

ДЕЙСТВИЕ III

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Князь Пожарский

(выходя из шатра своего)

Благословенная и тихая заря!

Ты предвещаешь дней пришествие царя;

России тишина тобой да предвестится,

И новый царь в сей день в Москве да воцарится!

Довольно мы и так страдаем на земли,

А ныне ад враги в столицу к нам внесли;

И в поругание российския короны

Предписывают нам кровавые законы;

Как будто пленникам, как будто их рабам,

Уничижение предписывают нам.

Свирепость вобразив мучителей литовских,

Я внемлю звук цепей на жителях московских;

Разбои, грабежи в печальных зрю стенах;

Любезная сестра мне зрится во слезах:

Явилась мне она стеняща, огорченна,

Бледна, отчаянна и в узы заключенна.

Внемли мой, небо, глас! — молю не за себя;

Отечество мое! молю я за тебя.

Взгляни ты на Москву, взгляни, Творец вселенной!

И дай отраду ей, слезами окропленной;

Свои перуны нам и молнии вручи:

Ко брани нашу грудь и руки ополчи,

Да россами от бед избавится Россия!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Пожарский, Леон и София

Леон

Князь! шествует к тебе сестра твоя София.

София

Возлюбленный мой брат! дозволь себя обнять

И к сердцу твоему дозволь мне грудь прижать.

Князь Пожарский

Любезная сестра! тебя ли я объемлю?

Тебя ли вижу я и твой ли голос внемлю?

София

Из града я пришла сквозь копья, сквозь мечи;

Ограблена была злодеями в ночи.

Леон

Мне небо помогло от бед ее избавить;

Но должно мне теперь единых вас оставить;

Меня уверила сестра твоя княжна,

Что в град сей день пойдет отсель назад она.

Препровести ее обязан я обратно.

(Ушел.)

Князь Пожарский

Что ты ни делаешь, мне всё то, князь, приятно.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

Князь Пожарский и София

Князь Пожарский

Усерден к нам сей князь!

София

Когда б не Руксалон,

Мне видеться с тобой не допустил бы он.

На гибель для сего отважилась я крайну;

Но ах! скрывать ли мне иль вверить важну тайну?

Скажи мне, тот ли ты еще мой нежный брат,

Который уважал совет мой столько крат?

Князь Пожарский

Я тот же брат тебе, но грустный, огорченный

И бедством собственным и ратным отягченный,

Воображающий в пленении тебя.

Вверь другу, брату вверь, ах! вверь ты мне себя.

Ты плачешь и молчишь!

София

Россия погибает!

Князь Пожарский

Погибла уж! — Но Бог Россию защищает!

София

Есть средство тишину России возвратить.

Князь Пожарский

Для средств таких хочу до капли кровь пролить.

София

Россию видишь ты расторженну на части,

Попранную Литвой, у польских сил во власти;

В печальные для нас и бедственные дни

Имеют жалость к нам поляки лишь одни.

Россияне любовь к России истребили;

Не те они, не те, которы прежде были,

Когда, с литовцами вступя в кровавый бой,

Стояли за Москву и за народ с тобой;

А ныне, завистью и злобой распаленны,

Московски жители на части разделенны:

Одни поляков чтут, другие их винят;

На сей мятеж они спокойным духом зрят.

Признаться надлежит, что их почтенны свойства.

Чего они хотят? Россиянам спокойства,

Которого, имев мятежные умы,

Восставить не хотим или не можем мы;

Им наш приятен мир, приятна наша слава;

Дарует Сигисмунд нам сына Владислава,

Который россиян от всех избавит зол,

Когда взойдет в Москве на праздный он престол;

Корона кем ему московская вручится,

Тот знатной почестью от прочих отличится.

Подумай, князь…

Князь Пожарский

Постой, не продолжай речей таких;

Я слышать не хочу и ужасаюсь их;

Не свиделся б с тобой, когда б твой умысл ведал.

Ты хочешь, чтобы я престол полякам предал?

София

Внемли, ты мне внемли!

Князь Пожарский

Нет, слов твоих не внемлю!

Я их кинжалами душе моей приемлю;

Кто, кто тебя к таким изменам преклонил?

Кто дух твой, русский дух в литовский пременил?

София

Несчастья общие, несчастия семейства

Такие мысли мне внушили, не злодейства.

Я вверилась тебе, отечество любя,

Спаси меня, спаси Россию и себя;

Любезный брат, твои объемлю я колена!

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Те ж, князь Димитрий и другие вельможи

Князь Димитрий

Измена здесь, друзья, предательство, измена!

В порядок ратников приводим мы своих;

Мы гоним жен отсель, а князь приемлет их.

Князь Пожарский

Героям женский взор не может быть ужасен!

Князь Димитрий

Не женский взор — нам ты, начальствуя, опасен.

Достиг до Понтуса о сем поступке слух

И возмутил его сумнительствами дух;

Он мне сказал: "Когда с Литвою вы согласны,

Так подвиги мои за ваш престол напрасны", —

И хочет с воинством поспешно отступить.

Князь Пожарский

Не Понтус — правилы нас должны подкрепить;

За что? за что я, князь, твои упреки внемлю?

За то ли, что сестру в моем шатре приемлю?

Давно ли связи нам запрещены родства?

Родных любить велят законы естества.

Князь Димитрий

При смутных временах, при ратном ополченье

Виновным делает людей и подозрение.

Предстань к суду!

Князь Пожарский

Не тот преступник, кто судим,

Но тот, кто осужден по винностям своим!

Готов на суд с тобой, готов пред небесами;

Но с чем она пришла, ее спросите сами.

София

Так! душу я мою пред вами отворю

И брату данные советы повторю.

Вельможи! правьте вы меня или вините,

Но прежде на дела внимательно взгляните.

С чем, с чем дерзаете против поляков вы?

Без войска, без людей, без пищи, без главы;

Ах! вы, царя предав, главы теперь лишенны.

И что осталось вам? — Поля опустошенны,

Непотушаемы в окрестностях огни,

Пожары, ужас, дым и гробы лишь одни.

Отечество лежит Литвою пораженно;

Отчаянье у всех в очах изображенно;

Отважность прежнюю дух польский погасил.

Как можно воевать против Литвы без сил?

Россия вся теперь сходна дрожащим теням;

Поляки — львам, а вы подобитесь еленям.

Князь Димитрий

Открылась нам ее душа!

Князь Пожарский

Слова ее

Не есть ни правилы, ни мнение мое;

Я стыд мой без тебя почувствовать умею;

Краснею, что сестру толь подлую имею,

Которая на честь отечества не зрит

И гордо о Литве пред нами говорит.

София

Взвожу печальные на град столичный взоры,

Кто бед его виной? — Боярские раздоры.

Мне мнится, лучше вам Россию погубить,

Чем шаг во первенстве друг другу уступить.

И льзя ль подумать мне, что россы россов любят.

Когда невинных жен и ближних грабят, губят?

Князь Димитрий

Неволят к грабежам отчаянье и глад;

Но Понтус с войском здесь, я с ними, здесь твой брат.

Поляков страшными не будем чтить вовеки,

Обуздывать и львов удобны человеки.

Не жены нам совет, дает советы честь.

София

Ах! счастье на войне непостоянно есть;

Слепому случаю вверять себя опасно!

Я с вами говорю, вельможи, беспристрастно:

Вы можете полки ко брани воружить,

Но тем удобно вам поляков раздражить;

На храбрость можете, на случай положиться,

Но ваш мятежный дух пред ними обнажится.

Когда ж обманет вас в отважности успех,

Лишат поляки вас последних выгод всех.

И вот что верная вещает вам София:

Тогда повергнется в оковы вся Россия;

Соделать из друзей вы можете врагов;

Включитесь из бояр во звание рабов;

Избавьте нас от слез, Москву от разоренья.

Князь Димитрий

Чего ж ты требуешь от нас?

София

Повиновенья!

Князь Димитрий

Повиновения… одумайся, кому?

София

Несчастным случаям и небу самому!

Князь Пожарский

Врагам отечества нас учишь покориться?

София

Бог сам на их стране, Бог сам, и счастье зрится!

Но крайних бед они России не хотят;

Они боярское вам право возвратят;

В отечестве покой и тишину восставят,

От бед и мятежей полночный край избавят;

Ни веры не лишат, ни древних царство прав;

Лишь только бы от вас венчался Владислав,

Сей князь, рожденный князь от древней царской крови.

Царю ли не иметь ко подданным любови?

Князь Димитрий

Умолкни!

(Боярам.)

Слышите, вельможи, сей совет;

Что нам ответствовать?

Князь Пожарский

Я дам сестре ответ!

Хотя ответов ты моих и недостойна,

Но кровь моя кипит! и совесть беспокойна.

Ты веру, ты закон, ты честь пренебрегла,

Поляков предпочесть россиянам могла;

Сестра моя дает изменничьи советы

Нарушить данные священные обеты.

Ты хочешь устрашить нас дерзкою Литвой;

Но знай, что с нами Бог и верность под Москвой;

Мы не с надменными к врагам пойдем речами,

Мы придем с молнией, с кровавыми мечами:

Отечества врагов, и кто подобен им,

Презренью, мщению и казни предадим;

Ни тени наших стен литовцам не уступим,

России каждый шаг мы кровию искупим;

Все грады сокрушим, и лучше все помрем,

Чем польский восприять на выю нам ярем.

Возможно ль тех терпеть, которы царство губят?

София

Итак, отечество нежняе жены любят.

Мы жалость чувствуем, взглянув на праздный трон,

Внимая плач детей, внимая старцев стон,

Московских жителей, как теней, видя бледных,

Священный чин в слезах, вельможей сирых, бедных;

Преобразились в ад прекрасные места!

Москва нам кажется бесчадна и пуста.

Вы нудите нас пить толь горькую отраву,

Упорствуя поднесть корону Владиславу;

Почти в руках его теперь московский трон;

Но если силою на царство вступит он —

Внесет с победою в Россию меч и пламень,

И не останется в Москве на камне камень.

Князь Димитрий

Напрасно в ужас нас ты чаешь привести;

Нет, нет! никак себя успехами не льсти.

Чьи мысли черны суть, чьи души подлы, низки,

Те должны трепетать, а не сердца российски.

Князь Пожарский

И ты, несчастная, должна вострепетать,

Когда дерзаешь нам Литву предпочитать.

Жалею, если ты в их пользу убежденна,

Что матерью одной со мною ты рожденна.

Ах! жизнь тебе хотя в России и дана,

Но польским упилась дыханием она.

Ты так же нам грозишь, как нам грозил Хоткеев;

Ты голос приняла и наших вид злодеев.

Какой я за тебя, София, стыд терплю!

София

Но мало ли мое отечество люблю

И мало ли к нему усердием пылаю?

Спокойство нужно вам — спокойства я желаю;

Хотите вы раздор в России прекратить,

Короне прежний блеск и славу возвратить,

Прервать смятение, народны кончить бедства —

Я предложила вам к тому ближайши средства;

Тебе представила, о мой любезный брат!

Как можно приобресть без крови здешний град,

Как можно лаврами без браней увенчаться

И сладкой тишиной в России наслаждаться.

Князь Димитрий

Не может власть ничья россиян услаждать,

Которую не Бог благоизволит дать.

Склонить ты хочешь нас ко хищникам престола;

От вашего всегда сей лести ждал я пола;

Во мраке замыслов я зрю твое чело;

Под кровом таинства творится часто зло.

Мне всё сумнительно в ответах ваших темных.

(Пожарскому.)

Сии ль твои дела с толпою войск наемных?

Князь Пожарский

Вот грудь моя! на ней дела мои прочти

И раны прежние, коль хочешь, изочти;

Написаны они не хитростью, но кровью,

Которая торит к отечеству любовью.

Пройди всю жизнь мою и думай обвинять;

Я с честью возмужал, мне поздно изменять.

Князь Димитрий

А мне, плывущему к брегам во время грозно,

Корабль отечества блюсти всегда не поздно.

Князь Пожарский

Пойдем против врагов! пойдем, явим сей час,

Кто любит более отечество из нас,

Кто жаждет более России защищеньем,

Кто более горит за ближних отомщеньем.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Те ж, Руксалон и Минин

Руксалон

(вонзая копье)

Никак нельзя служить!.. Вот меч, мое копье,

Я в руки не приму оружие сие;

Здесь власть верховная доколь не утвердится,

Мы должны воздуха, лесов и гор стыдиться.

Имея пламенну к отечеству любовь,

Мы ратуем и льем во бранях нашу кровь;

А нам, воюющим, друзья не помогают

И жизнью нашею в бою пренебрегают,

Как будто б были мы презренные скоты.

Князь Димитрий

Кто жизнью ратников не уважает?

Князь Руксалон

Ты!

Ты, наши ведая движения геройски,

Нам в помощь обещал прислать отборны войски;

Но слова своего постыдно не сдержал;

Мной с Мининым разбит, Желковский убежал,

По трупам убежал, как жатва, посеченным

Бесстрашным воинством, Пожарским нам врученным.

Когда бы ты с людьми на помощь к нам притек,

Желковский плена бы и казни не избег;

Теперь врага сего из рук мы упустили;

Отмстили мы Литве, но вполы отомстили:

Сей искры тлеющей наш меч не погасил;

Тушили мы ее до самых крайних сил,

Но в силах сделались совсем изнеможенны;

А Минину мы сей победой одолженны:

Питая праведный против поляков гнев,

Он бросился на них, напал, погнал, как лев.

О! если б ратников мы горстью подкрепились,

Все б войски вражий с Желковским истребились.

Дабы отечества судьбою не играть,

Нам войск одну главу потребно изобрать;

Не служба там — позор, где правят войском страсти!

И войско без царя есть лодка безо власти.

Князь Димитрий

Без власти на земли все связи суть мечты!

Я думал точно так, как думаешь и ты.

При смутных временах нам власть нужна едина;

И ведай, что сия была тому причина,

Что ратников моих к тебе я не прислал,

Которых я прислать на помощь обещал.

Привыкнув к древнему устройству и походам,

Быть разным не хотят послушны воеводам.

Колико их склонить мы к бою ни пеклись,

С Пожарским ратовать казаки отреклись.

Две воли, говорят, при войске не совместны;

Притом свиданья их с его сестрой известны,

Отважностей таких никто не оправдал.

Князь Руксалон

Я весть сюда княжну совет Леону дал.

Князь Димитрий

Повиноваться мне, не вам, мой сын обязан,

За преслушание он должен быть наказан;

Весь гнев мой на него, весь гнев я излию!

Но я теперь моих сумнений не таю:

Я думаю, и вы со мною в том согласны,

Свиданья что с княжной Пожарского опасны.

Они, низверженным в пучину страшных бед,

Удобны приключать нам пагубу и вред.

Князь Пожарский

Что я Пожарский князь, коль надобно, забуду;

Но я упреков сих никак терпеть не буду;

Мне легче кажется с мученьем умереть,

Чем жизнь и честь свою поруганною зреть.

Я власть сложу!

Князь Димитрий

Чту власть царей самодержавных.

Порядка тамо нет, где два начальства равных.

Князь Руксалон

Нельзя присваивать начальства, ни слагать,

К чему присудит Бог, народ и царь избрать.

Минин

Не будучи ни князь, начальник и ни воин,

Могу ли вашего вниманья быть достоин?

При ваших подвигах не свары нам предлог,

Предлог важнейший нам: отечество и Бог.

Когда к единому мы виду устремленны,

Так ратные полки не стали разделенны;

Пришли от Волги мы друг друга не губить,

Но царство защищать, поляков истребить,

Друзей, родню, закон изъять из горька плена,

В столице водрузить российские знамена.

Постыдно прение о власти вам иметь;

Служить мы все сошлись — не скипетром владеть;

Отечеству любовь сыновню докажите,

К чему назначен кто, в том звании служите;

Боярская вражда, начальников раздор,

Поляков подкрепив, умножит наш позор.

Не ваши имена, не почести наружны,

Советы ваши нам и храбры души нужны.

Димитрий, воинством своим повелевай,

Но честь Пожарского заслугам воздавай.

(Пожарскому.)

Ты в подвигах ему не делай, князь, препятства;

Верховна ваша власть да будет узел братства.

Князь Руксалон

(Димитрию)

Тебе правленья жезл вельможами вручен,

Пожарский войск вождем сердцами наречен.

Князь Феодор

Единою душей и действуйте и правьте,

О царстве думайте, а личности оставьте.

Князь Пожарский

Спасенья общего, не личных благ ищу,

И льщусь, что славу я России возвращу.

Я вижу пыль в Москве, всходящу облаками,

Поляки движутся из града с их полками.

Князь Руксалон

Не польские полки воздвигли пыль в сей час,

То Понтус с воинством бежит, бежит от нас.

Вещал он гордо мне, сретаяся со мною:

"Желаю дружества россиянам с Литвою", —

Но я из слов его не понял ничего.

Князь Димитрий

(Пожарскому)

Вот следствие с сестрой свиданья твоего!

Друзья раздорам нас на жертву оставляют,

Подпоры наших войск и силу умаляют;

Кровь лить и бедствовать остались мы одни.

Князь Пожарский

Пускай, куда хотят, пускай бегут они;

Сей Понтус, нашему ревнуя государству,

Их князю проложить дорогу чаял к царству

И шведским нас жезлом надеялся пасти;

Россию надлежит россиянам спасти.

Мы в наших подвигах когда пребудем дружны,

Довольно сил у нас, нам Понтусы не нужны.

Князь Димитрий

Никто доднесь Литву преодолеть не мог,

Что может подавать тебе надежду?

Князь Пожарский

Бог!

Князь Димитрий

Я войском жертвовать мечтам пустым не стану,

Носящим без того глубоку в сердце рану;

Не двигну сил моих России ко вреду.

Князь Пожарский

Останься! — с воинством один на брань иду.

София

О небо! премени печали наши в радость

И дай россиянам вкушать спокойства сладость!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Те ж и князь Леон

Князь Леон

(князю Димитрию)

Лазутчик близ шатров литовский сыскан мной;

Не знаю, что его отважности виной.

Во подозрениях по видам став основан,

Я в плен его схватил; он мною взят, окован;

Простого воина хотя имеет вид,

Но мнится, знатный муж в простой одежде скрыт.

Князь Димитрий

Вниманья моего ты больше недостоин.

Служи ты как простый отныне в брани воин:

Ты мой приказ отверг.

Леон

Дозволил Руксалон…

Князь Димитрий

Я есть родитель твой, начальник я, не он!

Представь лазутчика.

София

Какой еще несчастный

Пришел в сей грозный стан, литовцам столь ужасный?

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Те ж и Вьянко (в цепях, сопровождаемый Леоном и воинами)

Вьянко

Где я?

Князь Димитрий

Кто ты, злодей?

Вьянко

Смутился дух мой весь!

София

(преклонясь на Пожарского)

О небо! это он!

Вьянко

Увы! София здесь?

Князь Пожарский

(Софии)

Бледнеешь, стонешь ты!

София

(в исступлении)

Свирепая судьбина!

В оковах вижу я Желковского здесь сына!

Князь Димитрий

Ты сын Желковского?

Вьянко

Так, сын, я сын его —

И больше не скажу пред вами ничего.

Князь Димитрий

Ты скажешь. — Воины! лазутчика возьмите,

До времени его в темницу заключите.

София

(приходя в память)

Постойте! он пришел из града для меня;

В разлуке он со мной не мог остаться дня.

Нам быть врагами с ним судьба определила,

Но ах! два сердца в нас любовь соединила.

Леон

Любовь?

Вьянко

Моей любви к Софии не таю:

В ней жизнь, в ней счастие, в ней душу чту мою;

Когда Софины подруги лицемерны,

Которы при одних весельях были верны,

Когда мне принесли о ней ужасну весть,

Что здесь в опасности княжны Пожарской честь,

Что в таборы ее отважное вступленье

Имело следствием укоры и грабленье,

Что может жизнь она утратить в сей ночи, —

Увы! пошел бы я сквозь огнь и сквозь мечи,

Дабы, спросив о ней, не возвращаться прежде;

И вот зачем предстал я в сей простой одежде.

София

И чтобы в грусти мне отраду принести.

Князь Пожарский

Такие наглости удобно ль пренести!

Теперь твоя душа пред нами обнаженна,

К врагу отечества любовью ты разженна;

Пристрастных слов твоих коль гнусная вина!

Княжной Пожарской слыть ты больше не должна;

Такие изверги достойны лютой казни.

София

На смерть иду с моим любезным без боязни!

Князь Димитрий

Но мы лазутчика ни правим, ни виним.

Князь Пожарский

Нам стыдно уважать и заниматься им;

Казни его, когда России он опасен,

Иль выпусти его; Совет на всё согласен.

Князь Димитрий

В оковах у меня пускай суда он ждет;

Ты можешь ли принять сестру на свой ответ?

Князь Пожарский

Приму и докажу сей час мою невинность.

(Софии.)

Позорна мне твоя и мерзостна бесчинность;

Спеши и возвратись к союзникам своим!

Оставь навеки нас, скажи, скажи ты им,

Что нам забыть нельзя насильственной их злости;

Нам зримы здесь друзей непогребенны кости,

Окровавленные их тени востают,

"Отмстите вы за нас, отмстите!" — вопиют.

Отмстим за вас, друзья! коль надобно судьбине;

Мы тысячи громов к полякам бросим ныне.

София

Пойду и там себе защитников сыщу,

Полякам всё мое страданье возвещу.

Ругательство, хулы, бесчестие, грабленье,

Враждебность меж бояр и Вьянки посрамленье;

Что в узы ввержен он, как будто некий тать,

Что казни вы его намерены предать;

Поляки, как даря, во граде Вьянку чтили,

Нельзя, чтоб за него не мстить или не мстили…

(Указав на Москву.)

Зри зарево в Москве! внемли, внемли набат!

Пылает, рушится и погибает град;

За Вьянку во крови граждане наши тонут;

Такие бедствия еще ли вас не тронут?

Князь Пожарский

Растрогали… и нам за них отмщать пора.

Прости, моя сестра! — Нет, ты мне не сестра.

Словами тщетно нам и взором угрожаешь;

Беги! ты воздух здесь изменой заражаешь.

София

Едина кровь с тобой произвела меня.

Князь Пожарский

Отечество мое мне ближняя родия!

(Ушел, и с ним вельможи.)

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

Князь Димитрий, Леон, София, Вьянко

Князь Димитрий

Ты славу нашего отечества затмила.

Леон

Ты пол свой, и себя, и брата посрамила.

София

О бедная! к чему теперь прибегну я?

Вкруг сердца у меня застыла кровь моя;

Едва дышу — меня объемлют смертны тени…

(К Димитрию.)

Мой враг! мой враг! твои объемлю я колени.

Оставь меня, оставь с возлюбленным моим

Или пусти во град меня обратно с ним;

Не разлучай ты двух любовников несчастных,

В погибели Москвы, в измене не причастных.

За то ли страждет он, за то ли я терплю,

Что любит он меня, что я его люблю?

Или вы никогда сердечно не любили

И чувства жалости друг к другу истребили?

Леон

Что я любил тебя или еще люблю,

Увы! родительский за то я гнев терплю.

Но будь сия любовь навеки истребленна,

Иноплеменником когда ты ослепленна.

Князь Димитрий

Желковский к нам пришел в ночи, как некий тать,

И должно умыслы его мне испытать.

София

Что любит он меня, ты только то узнаешь.

Вьянко

Напрасно ты себя, княжна, уничижаешь;

Ты рвешься, мучишься; поди отсель, поди!

София

Весь ад в душе моей — и смерть в моей груди!

Вьянко

Коль хочешь отвратить взаимны наши бедства,

Не здесь ищи к тому, ищи во граде средства.

София

(Димитрию)

Ах! жалости я здесь ни в ком не нахожу,

Литву противу вас, весь мир вооружу;

За Вьянку мстящая, разженная любовью,

Принужу напоить поля российской кровью…

Нет, нет, мой князь, не верь, не верь моим словам,

На выкуп принесу за Вьянку злато вам;

Когда не примете таких сокровищ тленных,

Представим за него вельможей ваших пленных.

Скажи мне, искуплю ль его хоть сей ценой,

Коль можно искупить его самою мной?

Князь Димитрий

Угрозы мы твои тщетой, София, ставим,

А наших пленников без выкупа избавим.

Не посрамляй себя — о Вьянке не пекись;

Твой брат изгнал тебя, отсюду удались;

Не выдам пленника, не выдам за корону.

София

Вели со мной идти со стражею Леону;

Он слово дал меня отсель препроводить.

Или и данных слов не могут здесь хранить?

Князь Димитрий

Когда он честь свою в сей слабости находит,

Не сын мой, ратник сей пускай тебя проводит!

(Леону.)

Поди — а Вьянку сам в темницу заключу.

Вьянко

Страдаю, мучусь, рвусь, лью слезы — и молчу!

София

Увы! в последний раз твой сладкий голос внемлю

И, может быть, тебя в последний раз объемлю.

Прости! твой в сердце вид с собою понесу;

Умру я за тебя или тебя спасу.

Вьянко

Не будем лютою разлучены судьбою;

Я в узах, но душа моя пойдет с тобою.

Прости!..

Князь Димитрий

Не вами я заемлюся, войной;

(Вьянке)

Все войско движется — иди, иди за мной.

София

Увы! с возлюбленным коль горек час разлуки!

Вьянко

(уходя)

То лютой смерти час!

София

И страшной адской муки!

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

София и Леон

Леон

Стыжуся на тебя возвесть, София, взор,

Увы! мне пагуба, ты племени позор;

Не мне, ты нашему народу изменила,

Врага отечества, злодея возлюбила;

Сестрой Пожарского могу ль тебя назвать?

София

Сердцами льзя ли нам, Леон, повелевать?

Я ведаю, что мной ты, князь, прельщен и страстен,

Не полюбить меня ты прежде был не властен;

Взаимно полюбить тебя я не властна;

Винна ли стала тем, что Вьянкою страстна?

Леон

Нет! презрил я тебя и ныне ненавижу;

Души твоей теперь всю низость ясно вижу

И не могу любить.

София

Ах! любишь ты меня,

Ты любишь всё еще, от глаз своих гоня;

Для сей любви, мой князь, почувствуй умиленье.

Имей ты для меня ко Вьянке сожаленье.

Леон

Какая лютая и пагубная речь!

Мне б должно в грудь твою вонзить сей острый меч

И тем отечество от варварки избавить,

Котора ни во что дерзает клятвы ставить;

Зри ненависть в очах, любовь мою забудь.

София

Тут сердце у меня! пронзай, пронзай мне грудь;

На смерть, на бедствие, на казни я готова.

Ах! не поляки вы — от вас не жду инова.

Леон

Давно бы я твою неверну грудь пронзил

И дух бы твой извлек, — но я тебя любил!

Сие смущенное уму напоминанье

Всё мщение мое приводит в недеянье.

О! если бы ты мне верна была, княжна,

Ты знатной девою была бы почтена;

Была бы мною ты, как жизнь моя, любима

И братом не была с презрением гонима.

София

Но Вьянко бы моей душой не обладал.

Леон

Таких я от тебя, таких речей и ждал!

София

За нежность не вини несчастную Софию;

Люблю Желковского, но чту — я чту Россию;

Я именем своим и жизнью ей должна;

Но в славе, в тишине приятна мне она,

Под сенью мирною как будто рай цветуща;

Не крови жаждуща, не в плен людей влекуща,

Не поставляюша любовных чувств в вину.

Леон

Ты в узах ли, княжна?

София

Но Вьянко во плену!

Леон

Его свободою не можешь ты и льститься.

София

Позволь в последний раз с любезным мне проститься.

Позволь!

Леон

Ищи в Литве послушников таких;

Не прелесть — Тартар весь я зрю в очах твоих.

Сейчас, неверная, сейчас иди ко граду!

София

Я горесть здесь нашла, а там найду отраду.

КОММЕНТАРИИ

Дарует Сигисмунд нам сына Владислава… — На деле Сигизмунд отказывался от возведения Владислава на русский престол, намереваясь сам его занять (ср. коммент. к строке: Кто, кто теперь лишит престола Владислава?).

Он мне сказал: "Когда с Литвою вы согласны, // Так подвиги мои за ваш престол напрасны", — // И хочет с воинством поспешно отступить. — Ситуация 1610 г. (см. коммент. к строке: С отважным Понтусом поборствуют нам шведы…). Избрание Владислава на русский трон прекращало договор Московского государства с Швецией, находившейся в состоянии войны с Польшей. Отойдя на север, Делагарди выступил в 1611 г. против русских и занял Новгород, откуда был изгнан лишь в 1617 г.

Так! душу я мою пред вами отворю… — Херасков вводит в речь Софьи полонизм (пол. "tak" соответствует русскому "да").

А нам, воюющим, друзья не помогают… — В сражении 22 августа 1612 г. полки Д. Т. Трубецкого не приняли участия, выжидая, чтобы истощились силы ополчения; казаки заявили: "Богаты пришли от Ярославля, отстоятся и одни от гетмана".

Не служба там — позор, где правят войском страсти! — Часть казаков, не послушав Трубецкого, вступила в сражение, заявив: "От вашей ссоры Московскому государству и ратным людям пагуба становится".

ДЕЙСТВИЕ IV

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Князь Димитрий и Леон

Князь Димитрий

Где Вьянко, узник твой?

Леон

Под стражей пребывает;

Но в узах об одной Софии унывает,

Введенной мной во град.

Князь Димитрий

Представь его ко мне;

Я с ним беседовать хочу наедине.

Леон

Хоть кроток видом он, приветлив, благодарен,

Учтив, признателен, но льстив он и коварен.

Не верь, о государь! не верь словам его.

Князь Димитрий

Не требую ни в чем совета твоего,

Леон ушел.

Исполни что велю.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Князь Димитрий

Что делать днесь, не знаю!

Врученной властию скучать я начинаю;

Мне тягостна она — о власть! верховна власть!

Ты есть горчайшая для смертных в мире часть.

Начальство над людьми, начальство есть почтенно;

Но ах! с коликими трудами соплетенно!

То блески, что вдали душе и сердцу льстят,

Но кои, озарив, всю душу тяготят;

За каждое от нас произнесенно слово

Сужденье от людей всегда в устах готово;

И нам подвластные нередко судят нас,

Не вникнув в связи дел, не растворяя глаз;

Властители людей осуждены ответом

За малый общий вред пред Богом и пред светом;

Природа рушит ли воздушну тишину,

Гремят ли небеса, — всё ставят им в вину.

Россия зрится мне, Россия изъязвленна,

Во узы ввержена, бледна, окровавленна;

Вздыхает вкруг меня, мне слышится, земля:

Телами вскоре здесь покроются поля,

И кровию трава российской обагрится;

Здесь воды закипят, весь воздух загорится.

О, если бы я мог сей ужас отвратить!

Хотел бы кровь мою один за всех пролить.

Душа Димитрия изменам не причастна,

Но гордость князя мне Пожарского опасна;

От Волги с войском он, как хищный вран, летел,

Почто под властью быть моей не захотел?

Кто пользу общую в виду своем имеет,

Равно тому, другим он служит иль владеет.

Князь хощет быть царем иль хощет нас предать,

Я стану следствий сих со страхом ожидать;

При подозрениях, мне в сердце впечатленных,

Не дам во власть ему людей, мне подчиненных;

Увижу, в пользу ль нам он действовать начнет

Или предаст…

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

Князь Димитрий и гетман Желковский (тихо приближается)

Князь Димитрий

Но кто задумавшись идет?

Он шествие ко мне с унылым стоном правит.

Гетман Желковский

Где я найду его? и кто ему представит?

Князь Димитрий

Кого ты ищешь здесь?

Гетман Желковский

Димитрия ищу;

Я пасть к его ногам с почтением хощу.

Князь Димитрий

Димитрий я! — кто ты?

Гетман Желковский

Я враг страны Московской.

Но ах! несчастнейший отец, гетман Желковской;

Мой сын, о государь! во узах у тебя,

На выкуп за него привел я сам себя;

Которая сего несчастного прельстила,

София мне его погибель возвестила;

Не есть лазутчик он, ни варвар, ни злодей,

Он в ночь сию пришел в российский стан для ней.

Я, я московскому злодеем был народу;

Прими во плен меня, но дай ему свободу;

Благотворение угодно небесам,

Имеешь сына ты, имеешь сына сам.

Зри слезы ты мои, внемли душевны муки,

К тебе дрожащие взношу, Димитрий, руки;

Колена, государь, объемлю я твои —

Будь жалостлив, внемли стенания мои;

Мне сын мой на земли утеха есть едина;

Терзай, губи, карай и мучь отца за сына.

Я весь в руках твоих, — меня ты за него

В темницу заключи, но выпусти его.

Князь Димитрий

Я жалость чувствовать к врагам моим умею

И Вьянку свободить из плена власть имею;

Ко правосудию почтение внушить,

Допросом Вьянкиным хочу я поспешить.

Полки я для сего оставил важна дела,

Решу его, доколь война не воскипела.

Гетман Желковский

Моя, о государь! моя во Вьянке кровь;

В ней нет вины другой, в ней вся вина-любовь!

Он не был вам врагом, не возмущал Россию.

Когда ж виновен тем, что любит он Софию,

Так он на Севере преступник не один;

И если то порок, так твой порочен сын:

Он так же, как мой сын, княжной Пожарской страстен.

Что ею он любим, за то ль мой сын несчастен?

Князь Димитрий

Любил Софию он. Когда ж забыт Леон

Пожарскою княжной — ее забудет он;

Благоразумия те люди не имеют,

Которые в любви к несклонным девам тлеют;

Спокоен буду я, в нем склонность истребив;

Но Вьянку отпустить нельзя, не допросив;

Когда злодей он нам — на что злодеев множить,

Которые наш край стараются тревожить?

А если только в нем любовника сыщу,

Твоим объятиям я сына возвращу.

Хотя вы чаете России быть ужасны,

Но мы, свободу вам давая, безопасны,

И безопасна здесь, Желковский, жизнь твоя.

Гетман Желковский

Дарующу мне жизнь целую руку я;

Жить в сладкой тишине россияне достойны,

И думаю, что вы останетесь спокойны,

Принужу от Москвы поляков отступить;

В сем умысле меня сын может подкрепить,

Он множество друзей в отечестве имеет,

Которых преклонять во все страны умеет;

Его вельможи чтут и любит Владислав;

Ко миру склонит их, столицу вам отдав.

Меня ты удержи, его пошли к полякам.

Князь Димитрий

Сумнителен мне ты по дружественным знакам.

России множество соделали вы зол:

Вы к нам Отрепьева прислали на престол,

Царя Василия в темницу заключили,

Ливонцев против нас, черкасов ополчили,

Во узы ввергнули российских вы бояр;

Мы видели в Москве еще сей день пожар,

Мы слышали набат. Тревоги зря такие,

Как могут верить вам и я — и вся Россия?

Гетман Желковский

Не может кроток быть под игом польским град;

Там каждый день мятеж, там каждый день набат.

Свободу получив с моим любезным сыном,

Клянемся помышлять о мире мы едином.

Мой конь и меч готов, я к войску возврашусь

И тамо удержать Литву от битвы льщусь;

Мы ныне, может быть, сей град навек оставим.

Князь Димитрий

Тогда мы небеса за ваш побег прославим.

Я трепет ваших душ предусмотрел давно, —

А ты воюй иль нет, Димитрию равно;

Он жаждет тишины, но браней не боится.

Поди, сейчас к тебе мой пленник возвратится;

Но вот и сын твой здесь.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Те ж и Вьянко (препровождаемый Леоном)

Гетман Желковский

(объемля сына)

Возлюбленный мой сын!

Ты в узах! не подав к предательству причин!

(Оглядывается на Димитрия, говорящего тайно с Леоном; продолжает тихо ко Вьянке)

Но будь спокоен ты! а я дерзаю льститься,

Что сын мой в сей же день от уз освободится;

Мое притворное покорство доверши

И к нам доверенность Димитрию внуши;

Пришел я за тебя в оковах здесь остаться.

Как мог ты россам в плен, жив будучи, отдаться!

Несносно мне тебя у них в неволе зреть.

Вьянко

Но что же должен был я делать?

Гетман Желковский

Умереть!

Вьянко

Умру, когда от уз не можно свободиться.

Гетман Желковский

Умри! а я лечу с Пожарским в поле биться.

(Обняв сына.)

Прости!

(Ушел.)

Леон

(окончав разговор с Димитрием)

Враги сии восстанут против нас.

Князь Димитрий

Не мне приказывай, исполни мой приказ,

Поди.

(Леон ушел.)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Князь Димитрий и Вьянко

Князь Димитрий

Скажи ты мне, скажи чистосердечно,

С Пожарскою княжной ты в тайне был, конечно?

Сердечны слабости умею извинять.

Но умыслов ее нельзя тебе не знать;

Какая искренность в ней дерзость возбудила?

Зачем, почто она ко брату приходила?

В ночи прийти сюда отважилась княжна,

Причина быть должна сей смелости важна.

Вьянко

Законов совести я в узах не нарушу;

София, чаю, вам свою открыла душу;

Российская княжна то дерзостью не чла,

Что с сердцем искренним к россиянам пришла,

Где брата, где друзей, где сродников имеет;

Кто совестью не чист, казаться тот не смеет;

А деве таковой, которыя душа

Как взор ее светла, как прелесть хороша,

Прилично предлагать отечеству спокойство;

Враждующих мирить есть ангельское свойство.

Князь Димитрий

Что ты ни чувствуешь, что ты ни говоришь,

Ты ею занят весь, везде Софию зришь;

На узы ты взгляни и жребий свой напомни,

Чего я требую, немедленно исполни.

Вьянко

Я знаю, что тебя и сына тем гневлю,

Что я прельщен княжной, что я ее люблю;

Но кто любить ее, ах! кто любить не станет,

София на кого из смертных нежно взглянет?

Князь Димитрий

Сей склонностью меня не можешь раздражать;

Ты властен страсть гасить, ты властен умножать;

От ваших нежностей не чувствую обиды;

Но тайные ее ты мне поведай виды.

Когда тебя она старалась соблазнить,

Не думала ль к себе всю Польшу преклонить,

Дабы коварств ее привесть пружины в действо

И скипетр перенесть в Пожарского семейство?

Для брата ли сестре усердно не радеть,

Когда надежда есть престолом овладеть?

Вы так ли думали? скажи мне откровенно,

И всё я извиню, мной будет всё забвенно.

Вьянко

Когда Пожарскую княжну я возлюбил,

С ней душу съединить мой умысл первый был;

Не шли на мысли нам ни царствы, ни короны,

Нам верные сердца златые были троны.

Прости, что в узах сих толь дерзко говорю.

Служа отечеству и польскому царю,

Который покорил под власть свою Россию,

На что бы мне склонять к предательству Софию?

Я Владиславу быть не мог неверен сам.

Но если было бы угодно небесам,

Чтобы, вражду забыв, престол ему вручили,

Вы б скоро царские награды получили,

Короны бы одной недоставало вам;

Почтенья придал бы боярским он правам,

И, как в Эдеме, вы в Москве бы обитали,

Тебя вторым царем в России бы считали,

Ты б райску жизнь вкушал.

Князь Димитрий

Оставь презренну лесть!

Там лести места нет, где сердце чисто есть.

Мы в поле возросли, не знаем сладких брашен;

Не брани страшны нам, язык лукавых страшен;

Я чувствую сии обманчивы цветы,

Которыми прикрыть коварство хочешь ты.

Такие выгоды, которы равны царским,

Во блесках представляй пред князем ты Пожарским;

А только истину поведай предо мной,

Что было твоего прихода к нам виной,

Что в мыслях ты имел? и что княжна имела?

Мне узел развяжи сего сплетенна дела;

Какую брат ее беседу с ней имел?

Вьянко

Не зная о княжне, я знать о ней хотел;

О их беседе я нимало не известен,

Увы! несчастлив я — но сердцем прав и честен.

Князь Димитрий

Когда ты искренно со мною говоришь,

Не варвара во мне, но друга, Вьянко, зришь.

Кто истины нагой друзьям своим не скажет,

Тот небо раздражит и Бог того накажет.

Отец твой мне слова приманчивы вещал:

Поляков преклонить сегодня обещал

Без брани из Москвы к Смоленску удалиться;

Тобою в деле том он чает подкрепиться.

Вьянко

Благотворения, почтенный князь, твои

Объемлют душу всю и чувства все мои.

Я стану всей Литве твои щедроты славить

И вскоре здешний град принужу их оставить;

Мы браней более с Россией не хотим;

Коль нас послушают, вам скипетр возвратим.

Князь Димитрий

Но ежели Литва окажется упорна

И будет вашему совету непокорна,

Мы с молнией на вас приидем как враги, —

Тогда с Софией ты из града убеги!

Когда вы будете в осаде побежденны,

Не будут жены там, ни дети пощажденны;

Двух тающих сердец страданья не хочу,

Их Бог соединил, и я не разлучу;

Любить Пожарскую я сыну запрещаю;

Тебя, тебя для ней из плена отпущаю.

Вьянко

(на коленях)

Прощает кто врагов, тот милостив, как Бог;

Льет слезы у твоих лежащий Вьянко ног!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Те ж и Вестник

Вестник

Внимая новый шум и новый стон во граде,

Всё наше воинство простерлося к осаде;

В дыму казалась нам и в пламени Москва;

Две вылазки на нас извергнула Литва,

Великой стоила нам траты оборона,

Увы! мы храброго лишились Руксалона;

Он, гневом распален и мщеньем закипев,

Один против Литвы пошел, как страшный лев;

Он гнал, рубил, разил, как буря был ужасен;

Но, пулей в грудь пронзен, упал с коня безгласен!

Князь Димитрий

Да Бог его вражду против меня простит!

Вестник

Пожарский за него со гневом ярым мстит;

Вокруг московских стен как молния летает;

Препятства он себе нигде не обретает.

Он лестницы к стенам приставить повелел;

По ним хотел взлететь, как в облако орел.

Те, кои лестницы ко граду утвердили,

В отважности такой его предупредили;

От тяжести ли войск, коварством ли врагов,

Незапно лествица обрушилася в ров;

И закипела брань с другой страны московской.

Мне в поле сретился теперь гетман Желковской,

С немногими людьми спешит он ко стенам.

Князь Димитрий

Желковский мужествен, но безопасен нам.

Вестник

Полки твои, мой князь, ко приступу готовы

И только ждут тебя.

Князь Димитрий

(указывая на Вьянку)

Сними с него оковы.

Вестник снимает.

Князь Димитрий

(продолжает)

Доколе будет кровь россиян верных течь!

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Те ж и Леон с мечем Желковского

Леон

Вот меч Желковского!

Князь Димитрий

Отдай ему сей меч,

Его невинность я пред всеми возвещаю!

Исполни мой приказ, вину твою прощаю,

Я клятву дал к отцу сейчас его пустить.

Лежащему у ног злодею подло мстить.

(Вестнику.)

Пойдем!

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

Леон и Вьянко

Леон

С тебя сложил родитель мой оковы,

Но сыну узы он приуготовил новы;

Ты, сердцем будучи коварен и лукав,

Перед отцем моим казаться можешь прав;

Но правым никогда не будешь предо мною;

Твою свободу чту я новою виною.

Вьянко

Стоящий узник твой в свободе, без оков,

Себя я оправдать перед тобой готов.

Леон

Еще ты пленник здесь, еще, еще в неволе;

Но дай ты клятву мне со мной сразиться в поле.

Вот меч твой! ведай ты, доколе жив Леон,

Княжной тебе владеть не даст спокойно он;

Теперь я клятвою родительскою связан,

Но бой со Вьянкой мне во брани не заказан.

Вьянко

Могу ли на тебя я руку воружить?

К ногам твоим сей меч приду я положить.

Леон

Российских слабых жен презренный соблазнитель,

Знай, я тебе за них непримиримый мститель!

За подлую к тебе Софиину любовь

Я б должен был теперь твою исчерпать кровь;

Твою пронзил бы грудь за грудь ее неверну

И выгнал бы из ней литовску душу черну;

Но держит мой кинжал родительский приказ.

Жду в поле я тебя, беги моих ты глаз!

Я тамо жизнь мою или твою скончаю.

(Ушел.)

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Вьянко

(один)

С Софией избежать твоих гонений чаю;

Любовь служила мне успехом в сей стране,

И счастье, может быть, поспешествует мне.

Но чувствую у ног трепещущую землю!

Я звуки бранных труб и топот конский внемлю.

Здесь ужас! страхи здесь! отселе убежим.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Вьянко и Воин литовский

Воин

Ты, Вьянко, здесь? увы! простись с родителем своим;

Он ранен!

Вьянко

Небеса! где он?

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕНАДЕСЯТЬ

Те ж и воины (несущие раненого Желковского на щитах)

Другой воин

О рок наш слезный!

Погибли мы теперь!

Вьянко

(бросаясь к родителю)

Родитель мой любезный!

Ты весь в крови!

Гетман Желковский

(тихо)

Когда мой сын освобожден,

Так я еще живу, еще не побежден.

За наше варварство нас небо наказало;

И что неправы мы, пред светом доказало.

Увы! чрез множество грядущих вижу лет,

Я вижу, вижу я, что Польши в мире нет!

О! как несчастны мы! несчастны и потомки!

Угаснут их дела, которы были громки,

Мне зрится некое с перуном божество!..

Но будущих судеб сокрыто существо;

Вступила в очи тьма; коль беден род Желковских!

О сын мой! убеги скорей из стен московских;

Советуй ты Литве, советуй Польше ты

Оставить гордые о славе их мечты;

Безумной вольности тщетой не ослепляться,

Мятежною против России не являться.

Мятеж есть язва царств, а вольность в царстве яд!

Препроводи меня, препроводи во град.

Пожарский учинил сию в груди мне рану,

Не мсти ему.

Вьянко

Я мстить ему слезами стану!

(Ушли.)

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕНАДЕСЯТЬ

Князь Пожарский

(вбегая на театр с мечем окровавленным; с ним Минин и бояре)

Смерть Руксалонова полякам отмщена,

Запечатлела их падение она;

Наш будет благ конец, когда наш благ начаток;

Димитрий польских войск развеял в прах остаток.

(Увидев препровождаемого в пролом Желковского.)

Как агнцы робкие, они от нас бегут;

Но пусть скрываются, их стены не спасут;

Коль инако нельзя нам в град войти со громом,

Так мы войдем в Москву отверстым сим проломом.

Сей должен день судьбу отечества решить,

Иль славой увенчать, иль славы нас лишить.

Минин

Но что! ты ранен, князь! ты наших войск надежда,

Насквозь прострелена стрелой твоя одежда.

Князь Пожарский

Когда я воинство ко брани ополчал,

Себя от польских стрел, от ран не исключал;

Стрела меня почтить сей славой не хотела,

Она приближилась — и с шумом пролетела.

Минин

Ты смерти подвергал отчаянной себя.

Князь Пожарский

Пренебрегаю смерть, отечество любя!

Минин

Я робкими тебя искал в полках очами,

Увидел наконец, увидел пред мечами:

Ты кровь сарматскую реками проливал,

Служил как ратник сам, другим повелевал;

Отважность стоила кончины Руксалону!

Князь Пожарский

Всем должно жертвовать для веры и закону!

Минин

Но должно жизнь свою начальнику блюсти,

Дабы он войско мог в несчастии спасти.

Князь Пожарский

Примером воинство начальник ободряет;

Родится сто других, когда он жизнь теряет.

На жертву дни мои России я принес,

Продлить иль кончить век, зависит от небес.

Отсюду мы начнем притворную осаду,

Но тайно припадем от Яузы ко граду;

Немногий отдых мы полкам своим дадим

И, силы подкрепив, к сраженью полетим.

Ты, солнце, от Москвы еще лучей не скрыло;

О! если б в ней царя в сей день ты озарило!

КОММЕНТАРИИ

Ливонцев против нас, черкасов ополчили. — Ливонцы — здесь: немцы (осенью 1612 г. Сигизмунд III повел к Москве трехтысячный отряд немецких наемников, но дошел только до Волоколамска). Черкасы — казаки-украинцы (служили в отряде Ходкевича, в 1612–1614 гг. совершили рейд по русскому Северу).

Какая искренность в ней дерзость возбудила? — Какова истинная причина ее дерзости?

Эдем — земной рай.

…чрез множество грядущих вижу лет, // Я вижу, вижу я, что Польши в мире нет! — Намек на три раздела Польши (1772, 1793, 1795 гг.) между Австрией, Пруссией и Россией, в результате которых она перестала существовать как самостоятельное государство.

ДЕЙСТВИЕ V

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Театр представляет ту же часть Москвы, но укрепляемую от поляков по той стороне реки низким острогом, который ставится посредине сцены. Несколько вооруженных поляков

Военачальник польский

Теперь забыли нас и счастие, и Бог!

Защитой служит нам единый сей острог;

Россияне Москву как тучи оступили,

Но стены градские мы твердо укрепили;

Нам должно ход в пролом россиянам пресечь.

От сей страны в полях сверкает вражий меч;

Пожарский в ратный бой полки свои поставил,

Он в мыслях силы все на здешню часть направил;

И наши войски мы к отпору соберем!

Другой начальник

Не пустим их в Москву или у стен умрем!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Те ж и польский вельможа Хоткеев

Хоткеев

Крепитесь, сколько льзя, друзья мои, крепитесь!

В последний раз против россиян ополчитесь.

Найдите способы и меры между тем

Власть нашу продержать хотя единым днем;

Вдали явился нам российский враг всегдашний,

Украинский гетман с полками Сагайдашный;

Он с новой силою на россов притечет

И так, как ветер прах, их войски возмятет!

Известен умысл нам, известен ков боярский:

К пролому приступить намерен князь Пожарский;

Но верная теперь для нас защита есть:

Московских дев сюда велели мы привесть

И в первом их ряду пред войсками поставить,

Окованными их россиянам представить.

Пусть ежели на нас идти они хотят,

В них стрелы первые и молнии летят.

Пусть жалость жены в них, пусть ужас производят;

Иль с ними все помрет! но се девиц приводят!

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

Те ж и София, сопровождаемая несколькими девицами московскими; все они в оковах, волосы имеют распущенные, шествуют в отчаянии; за ними следуют воины польские с копиями и обнаженными саблями

Военачальник польский

Удобно ли на них без жалости воззреть?

И должно ль в цвете лет сим девам умереть?

София

(озираясь)

Куда нас привели?.. ах! тщетно жизнью льститься!

Нам смерть везде грозит и час настал проститься.

Девицы друг друга обнимают и во слезах прощаются.

Вельможа

(воинам)

Их узы надлежит к острогу утвердить,

Дабы обратный путь им в домы преградить.

Поляки жен поставляют у самого острога и за ними располагаются.

София

Парфения! увы! гонимая судьбою,

Стань вместе тут со мной, пусть я умру с тобою!

Делили мы с тобой приятны времена,

С тобою вместе нас и смерть сразить должна.

За нашу к вам любовь, за наше почитанье

Какое лютое, поляки, воздаянье!

Когда Россия вся пренебрегала вас,

Вы видели в Москве одних преклонных нас;

В возмездие любви, в награду сей приязни

Вы нам готовите презренье, ужас, казни.

Хоткеев

Когда россияне готовят казни нам,

В отчаяньи мы смерть определили вам.

Умрите!

Парфения

Из каких вы нас губите правил?

Хоткеев

Из правил мщения!

София

И Вьянко нас оставил!

Кто может наших слез потоки отереть?

Парфения

Не в узах — я в венце Софию льстилась зреть!

Мечтались на тебе мне брачные покровы,

Не черные сии одежды и оковы;

Мне зрелись пред тобой разбросанны цветы,

Всё, всё исчезло вдруг! — забвенна Вьянкой ты!

Хоткеев

Отец Желковского от раны умирает,

А сын его в Москве сокровища сбирает;

Чего мы не могли доныне вображать,

Из града хочет он с богатством убежать;

Родителева скорбь его остановила,

И, может быть, корысть за стены удалила.

София

Пускай из града он с богатством убежит,

Ему быть счастливу на свете надлежит.

Люблю его! люблю! и небу поручаю;

Да будет Вьянко жив, а я мой век скончаю.

Ах! горько без него и жизнь кончать, и жить…

Но жизнию его должна я дорожить.

Исчезните мои наружны украшенья,

Которы льстили мне во время утешенья.

(Она срывает свои уборы.)

В дыму и в пламени мне кажется весь град!

Разверзся предо мной, разверзся мрачный ад!..

Какие огненны мне зримы тамо реки!

О! как страдают здесь несчастны человеки,

Которые свою отчизну предают

И клятвы не хранят, которую дают.

О, место горестей, уныния и скуки!

Ах, Вьянко! ты ко мне в слезах подъемлешь руки;

Из сердца у тебя струями кровь течет;

Какая сила в ад меня к нему влечет!

Нейду, нейду туда! — но тщетно противляюсь;

Душа к нему летит! я с ним соединяюсь.

(Опомнясь, к девицам.)

Ах! чувствую в уме смятение моем;

Слабею — трепещу — не вижу света днем!

(Упадает в объятия Парфении.)

Хоткеев

Прельщенны льстивыми поступками, словами,

Что россы нам сулят, мы делаем то с вами.

Парфения

Увы! сколь наша часть ужасна и бедна!

Княжна, безгласна ты, бесчувственна, хладна!

Благополучна ты, когда твой век прервется;

Но сердце живо в ней, еще в ней сердце бьется:

София бедная! опомнись и живи

Для дружбы искренней, когда не для любви.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Те ж и Вьянко (вбегая)

Вьянко

(полякам)

Бегите вы отсель, несчастные, бегите!

Спасать и честь и жизнь полякам помогите:

Пожарский с воинством теперь уже в Кремле,

Нет места, больше нет в российской нам земле;

С Москвою прерваны уставленны союзы,

Везде готовят нам оковы, плен и узы.

Димитрий, мстящею кидая гром рукой,

Лиет по улицам литовску кровь рекой.

Спасайте вашу жизнь, несчастные, спасайте!

А бедным девам сим свободу вскоре дайте.

Хоткеев и вельможи

(подняв мечи)

Мы смерти их предать за нашу кровь хотим!

Девицы

(упав на колени)

О Боже!

Вьянко

(подняв меч)

Варвары! я здесь защитник им,

Не слабых жен мертвить — покорствуя судьбине,

Вы должны небеса склонять к щедроте ныне.

Бегите!

Слышен глас трубный. Поляки убегают.

Вьянко

(к Софии)

В узах ты, нам зла не приключив!

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Те ж, кроме польских воинов

София

(приходя в себя)

Чей голос внемлю я? — ах! Вьянко, Вьянко жив!

Не тень ли здесь его?

Вьянко

(снимая с нее цепи)

Я жив! — а ты в неволе,

Которая сиять должна бы на престоле;

Позорный зрела ты несчастных дней конец!

В моих объятиях скончался мой отец,

Но воздал я ему последню должность сына:

Медленья моего во граде он причина,

С наперсницами здесь ты б в узах не была,

Моя бы вас рука от варваров спасла.

Россияне уже Москвою обладают;

Меня мои кони за градом ожидают;

Поляки с трепетом из здешних стен бегут;

Пойдем, и мы пойдем, венцы нас в Польше ждут!

София

Не только для венцов — с тобой рабыней пленной,

О Вьянко! я пойду, пойду на край вселенной.

Но, дружбы не явив, отсель не уходи:

Сними оковы с них и пленниц свободи.

Вьянко

(снимая оковы с девиц)

Россияне меня родителя лишили

И жребий бедственный всей Польши довершили;

Они мои враги, ты кровь злодеев сих;

Но я, тебя любя, люблю с тобою их,

Парфения

Когда наш град спасен, мы россов не страшимся;

Бегите вы отсель! мы в домы возвратимся.

(Ушли.)

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

София и Вьянко

Вьянко

Какой сверкает блеск вдали очам моим!

Я слышу вопль и шум — София, поспешим!

(Разбрасывает острог и выходит.)

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Те ж и Леон

Леон

(имея меч в руках)

Постой, злодей! постой! ты должен мне ответом,

Во граде, в войске, здесь, пред целым должен светом!

Вьянко

Готов я дать ответ!

София

(на коленях, Леону)

Для праведных небес,

Оставь его! оставь, зри, зри потоки слез!

Леон

На прелести твои я больше не взираю!

(Нападая на Вьянку, убивает.)

Умри, злодей!.. умри!

Вьянко

(упадая)

София! — умираю!

София

(бросаясь к нему)

О друг моей души! тебя уж в свете нет!

Противен без тебя и страшен мне весь свет!

Моя любовь тебя, моя любовь убила;

Но пусть узнают все, как я тебя любила!

(Леону, указывая на Вьянку.)

Убийца! зри, как кровь из ран его течет;

Ах! капля каждая меня к нему влечет.

Ему и душу ввек, и сердце обручаю:

Когда скончался он, и я живот кончаю.

(Схватив меч Вьянкин, заколается.)

Леон

Какой являет мне София грозный вид!

Я ужас чувствую — раскаяние — стыд.

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

Те ж и Пожарский, сопровождаемый боярами. Воины и народ видны на стене

Князь Пожарский

Российская теперь корона утвержденна!

Поляки изгнаны, Москва освобожденна.

(Взглянув на Софию и на Вьянку.)

Но ах, сестра моя!

Леон

Убил княжну не я —

За Вьянку кончила свой век сестра твоя!

Я был побега их из стен московских зритель,

И мною поражен Софиин похититель;

Не могши без него утешиться ничем,

Свою пронзила грудь княжна его мечем.

Князь Пожарский

(с презрением)

Жила и жизнь она окончила для Вьянка!

Да тако всякая погибнет россиянка.

Которая забыть отечество могла!

Она любви твоей достойна не была;

Да может кровию вина ее омыться,

Которой должен род Пожарского стыдиться!

Леон

Княжна душей моей век будет обладать;

Позволь мне прах ее в слезах земле предать.

Князь Пожарский

Предай земле их прах!

Сносят с театра Софию и Вьянку. Леон ушел.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ

Князь Пожарский с боярами и князь Димитрий с Мининым и с воинами.

На стене виден многочисленный народ.

Князь Димитрий

(князю Пожарскому)

О ты, почтенный воин!

Не только лавров ты, короны ты достоин.

(Подав ему руку.)

Прими сей дружбы знак.

Князь Пожарский

(приняв его руку)

Сей храброю рукой

Спаслось отечество и дан Москве покой.

Во время приступу, во граде, в ратном поле

Ты мужества явил, о князь! пред всеми боле.

Теперь раздоры все и брани потуша,

Да будет сердце в нас едино и душа.

Сестры лишился я; при сем ущербе чаю,

Что кровных и друзей с Россией получаю.

Когда от уз Москва и плена спасена,

Так мне сестра моя с ней вместе отдана!

Князь Димитрий

От бед отечества мы прежде не избавим,

Доколе мы царя в России не восставим!

Минин

Вельможи и синклит народу возвестил,

Что избран на престол Романов Михаил!

Народ

Да здравствует наш царь!

Князь Димитрий

Да здравствует вовеки,

Доколь вкушают жизнь в России человеки!

Князь Пожарский

Да ветви от него на троне процветут,

Которых Севера светилами да чтут!

Слышен на стенах глас труб и бой литавр; завес тихо опускается.

ХОР

петый после трагедии

Да царь наш и его потомки

Во свете славой будут громки!

Романовых в России род

Да век на троне утвердится,

Как солнце светел да явится

И полон, как пучина вод!

КОММЕНТАРИИ

Вдали явился нам российский враг всегдашний, // Украинский гетман с полками Сагайдашный… — Сагайдачный Петр (ум. 1622), гетман запорожских казаков, союзник поляков, прошел в 1613 г. с сильным отрядом по русским городам, поддерживая "права" Владислава на престол; оказывал помощь Владиславу, предпринявшему в 1618 г. поход к Москве с целью овладеть короной.

…все они в оковах, волосы имеют распущенные, шествуют в отчаянии; за ними следуют воины польские с копиями и обнаженными саблями. — Возможно, в этой сцене трансформированы события, указанные в коммент. к строке: Отдай убранства нам, отдай златые цепи… (Хочет ограбить).

А бедным девам сим свободу вскоре дайте. — Вскоре — здесь: тотчас, немедленно.

(Подав ему руку.) — Согласие между Пожарским и Трубецким и слияние их войск было достигнуто до полного освобождения Москвы, в конце сентября, после получения из Троицко-Сергиевского монастыря "Послания двоим князьям Димитриям о соединении и о любви".

1798

Критика и публицистика

Херасков Михаил Матвеевич

Взгляд на эпические поэмы[40]

Один из виднейших русских классицистов, автор эпопеи "Россияда" (1779). Публикуемый ниже его "Взгляд на эпические поэмы", предпосланный в качестве предисловия к "Россияде", является важным документом поэтики русского классицизма, в частности теории эпопеи как одного из самых торжественных и программных жанров классицистического направления. Херасков существенно продвинулся вперед по сравнению с Тредиаковским, который в предисловии к своей "Тилемахиде" отрицал право поэта касаться в эпопее событий новейшей истории, как слишком близких и снижающих торжественный пафос жанра. Херасков считает, что героями эпопеи могут быть не только античные боги, волшебники, но и французский король Генрих IV, и русский царь Иван IV. В принципе Херасков, хотя и с оговоркой, признает достойным эпопеи и русского императора Петра Великого. Хераскова только смущают неудачные до сих пор попытки воспеть его. Рассуждения Хераскова имели прогрессивный характер, приближали к современным темам, что таило в себе большие возможности для будущей русской романтической поэмы и русского романа. [41]

* * *

В "Илиаде" Гомер воспевает гнев Ахиллесов, за похищение его невольницы Бризеиды царем Агамемноном, гнев толико бедственный грекам и Пергаму; кровавые битвы, пагубу осаждающих и пагубу осажденных троян. — Патрокл, друг Ахиллесов, убит Гектором — он мстит за своего друга — убивает храброго Гектора, и тем поэма оканчивается.

В "Одиссее" воспето десятилетнее странствование Итакского царя Улисса; возвращение его в дом свой и страшное избиение любовников Пенелопиных, которое Минстерофанией наречено.

Виргилий в несравненной "Энеиде" {Виргилий, т. е. Вергилий (70–19 гг. до н. э.) — римский поэт.} воспел побег Энеев из разоренной греками Трои, прибытие его в Карфагену, любовь его с Дидоною, неверность его к сей несчастной царице — другой побег его в Италию, где, убив Турна, сопрягается он с Лавиниею, невестою сего почтенного князя.

В "Погубленном рае" важный Мильтон {Мильтон Джон (1608–1674) — английский поэт, автор поэмы "Потерянный рай" (1667).} повествует падение первого человека, вкушение запрещенного плода, торжество диавола, изгнание Адама и Евы из рая за их непослушание, и причину злополучия всего человеческого рода.

Вольтер начинает свою "Генрияду" {Характерная для XVIII в. переоценка художественности "Генриады" (1728) Вольтера.} убиением Генриха III, a оканчивает обращением Генриха IV из одной религии в другую — но прекрасные стихи его все делают обворожительным.

Армида в Тассовом "Иерусалиме" {Поэма "Освобожденный Иерусалим" Тассо вышла в свет в 1580 г.}, прекрасная волшебница, Армида, есть душа сей неоцененной поэмы; ее хитрости, коварства; ее остров, ее нежности, ее самая свирепость по отбытии Ренода, восхитительны — но не суть назидательны.

Пробежим "Лузияду" Камоэнсову {"Лузиады" написана Камоэнсом в 1572 г.} и "Фарзалию" Луканову {Лукан Марк Анней (39–65) — римский поэт, в поэме "Фарсалия" описывает гражданскую войну между Цезарем и Помпеем, битву при Фарсале.}. — Первая есть странствование Лузитанцев в Африку, обретение некоторых новых земель — сказания и чудесности. Вся сия поэма есть пиитическое повествование, в коем и сам поэт имел участие.

Но повествование, живою кистию писанное, сладостное, привлекательное; это есть галерея преизящных картин, непорядочно расставленных, но каждая из них восхищает, трогает, удивляет и в память врезывается.

"Фарзалию" многие нарицают газетами, пышным слогом воспетыми; но сии газеты преисполнены высокими мыслями, одушевленными картинами, поразительными описаниями и сильными выражениями; в ней воспета война Юлия с Помпеем; при всем том поэма не докончена певцом своим и не была исправлена.

Для тех сие пишу, которые думают, будто эпическая поэма похвальною песнию быть должна. Эпическая поэма заключает какое-нибудь важное, достопамятное, знаменитое приключение в бытиях мира случившееся, и которое имело следствием важную перемену, относящуюся до всего человеческого рода — таков есть "Погубленный рай" Мильтонов; или воспевает случай, в каком-нибудь государстве происшедший, и целому народу к славе, к успокоению, или, наконец, к преображению его послуживший, — такова должна быть поэма "Петр Великий", которую, по моему мнению, писать еще не время. Два великие духа принимались петь Петра Великого, г. Ломоносов {М. В. Ломоносов работал над поэмой "Петр Великий" в 1756–1761 гг.} и Томас {Имеется в виду французский писатель Тома (Томас) Антуан-Леонард (1732–1785), пытавшийся написать поэму "Петриада". Херасков забыл упомянуть еще об одной попытке — незаконченной "Петриаде" Антиоха Кантемира.}; оба начали — оба не кончили.

К такому роду поэм причесть должно "Генрияду" Вольтерову — и мою "Россияду", не сравнивая однако мое слабое творение с превосходною эпопеею Вольтеровою. — Горе тому россиянину, который не почувствует, сколь важную пользу, сколь сладкую тишину, и сколь великую славу приобрело наше отечество от разрушения Казанского царства! Надобно перейти мыслями в те страшные времена, когда Россия порабощена была татарскому игу — надобно вообразить набеги и наглости ордынцев, внутрь нашего государства чинимые, — представить себе князей российских, раболепствующих и зависящих от гордого или уничижительного самовластия царей Казанских — видеть правителей татарских не только по городам, но и по всем селам учрежденных и даже кумиров своих, в самую Москву присылающих, для поклонения им князей обладающих — надобно прочесть внимательно всю историю страдания нашего отечества, во время его порабощения ордынцам — и вдруг вообразить Россию над врагами своими торжествующую, иго мучителей своих свергшую, отечество наше победоносными лаврами увенчанное — и младого государя, прежним своим законодателям кроткие законы предписующего.

Читатель! ежели, преходя все сии бедства нашего отечества, сердце твое кровию не обливается, дух твой но возмутится и наконец в сладостный восторг не придет — не читай мою "Россияду" — она не для тебя писана — писана она для людей, умеющих чувствовать, любить свою отчизну и дивиться знаменитым подвигам своих предков, безопасность и спокойство своему потомству доставивших.

Знаю, что моя поэма далеко отстоит от эпических поэм, в мире известных; знаю, что в ней есть немалые погрешности, слабости, несовершенства; что многое в ней подвержено благорассудной критике, но не плевелам голов поврежденных — но кто из писателей избежал критики? и кто написал совершенное творение в мире?

1779

Рассуждение о российском стихотворстве[42]

В происхождении своем стихотворство российское имеет начала, всем народам общие. Славяне, предки наши, провождавшпе жизнь свою в предприятиях воинских, покорявшие врагов своих, имея мужей отважных предводителями и соратниками, всего первее прославляли подвиги их в песнях, кои от поколения поколению предавали памятные приключения победоносных рыцарей наших. Доселе сохранились остатки сих творений пиитических, кои повествуют нам о событиях древности. Таковы суть песни об Илье Муромце, о пирах Владимировых и им подобные. Вкус века их ясно в сих поэмах отражается, и ежели бы сии времена произвели певцов, имени сего достойных, стихотворство наше было бы подлинно во вкусе восточном, в рассуждении повторений, бывших тогда в обычае, мыслей кратко выраженных, наконец, оборота, который придавался им.

Но оружия бряцание, отвсюда раздававшееся и почти никогда не прекращавшееся, глас Муз заглушало. Посреди невежества, кое весь Север и всю почти Европу тогда помрачало, дух сих певцов-воителей ниоткуда не мог почерпать просвещения; и их творения свидетельствуют лишь о попытках предков наших прославить достопамятные подвиги героев своих.

Сии древние песни полагать позволяют, что воители смиренные, вождям своим преданные, деяния их прелагали в песни, кои пели они для оных увеселения либо, быть может, для воодушевления других. Таковы были стези грубые, коими следовали Музы во времена сии отдаленные, дабы водрузиться в нашем отечестве.

Но вскоре, просвещенные верою христианскою, предки наши умягчили грубость сердец своих и предпочли славе побед блистательных житие покойное и мирное. Тогда песнопения священные повсюду раздаваться стали; книги, святым стихотворством наполненные, были прелагаемы на язык российский; и во время, когда Европы большая часть славословила бога и обеты ему на языке чужестранном возносила, россияне уже пели песнопения церковные на своем языке и услаждали сердца свои и дух свой чтением книг священных. Псалмы Давидовы, в коих блещет стихотворство божественное, и все священное писание были вскоре весьма изрядно преложены на древний язык славенский. После сего предки наши всех учителей церкви и певцов священных читать начали.

Здесь отдалился я от истории нашего стихотворства, единственно дабы дать понять, что язык наш к переводу книг важных и глубокомысленных удобен. Есть у нас таковые, которые преложены многие веки назад и коим поднесь еще удивляются в рассуждении точности их, силы и красоты выражения. Быть может, с того времени могло бы наречие российское более высокой степени совершенства достичь и сим способом нам более легкий путь открыть к сочинению наших творений; однако слога изящество вдруг в расцвете своем поблекло и от нас сокрылось.

Внезапное татар вторжение удручило мужество россиян миролюбивых и порядок в стране их привело в замешательство. Сладость песнопений священных на время была прервана, разрушены были училища, и дарования предков наших померкнули. Киев, древняя России столица, источник святыя истины, долгие годы пребывал в разрушении, и хотя в северных пределах империи службы церковные безвозбранно отправлялись, со всем тем, уж не ищут более украшать слог, но с сердцами, бедствиями угнетенными, прибегая к богу, единственно помышляют мольбами своими гнев его укротить.

В таковом положении Россия почти три века стенала под игом иноплеменников, и тьма изнеможения ее облекла, доколе мужество россиян не воспрянуло вновь. Великие мужи пробудились ото сна и покорили своих поработителей, но сие не было еще временем удобным для просвещения россиян и для отворения им стези дарований. Империя, от варваров освобожденная, нуждалась в необходимых заботах для ведения дел, которые безопасность ее и благоденствие обеспечить могли. Итак, почти до начала сего века Музы не дерзали вступить в отечество наше, и науки, которые воцарения Петра Великого ожидали, света своего представить нам не могли.

Однако ж, был род пиитов до вступления сего великого монарха на престол и во время его царствования; но творения их сочинителей только что по имени были стихи. В правление царя Алексея Михайловича все псалмы были преложены стихами, ни меры, ни падения, ни приятности не имевшими, и лишь, по обыкновению древних пиитов польских, оканчивались рифмою. Монах Симеон Полоцкий, преложивший псалмы стихами, был, быть может, изобретатель сих безобразных {Бесформенных.} стихов. Он сочинил "Плач" на смерть царя Алексея Михайловича и другие творения в таком же вкусе; многие были подражатели в сем роде стихотворства, где правила пиитические ни в каковой мере не соблюдались. Хотя кн. Кантемир и г. Тредиаковский исправили в некотором роде свое стихосложение, но в нем не наблюдается ни сменение стихов мужских и женских, ни полустишия, ни истинная гармония, а в иных случаях им недостает надобного числа стоп. Сии два пиита писали стихами хореическими, но род сей не был еще приведен в совершенство; впоследствии г. Тредиаковский писал подлинными хореями и ямбами и дактилями. Наконец, явился Ломоносов; сей великий муж, столь превосходными дарованиями наделенный, после того как в чужих краях приобрел знания наук важных, чувствуя природную свою склонность к стихотворству, сочинил еще в бытность свою студентом в Галле {Ошибка Хераскова: ода сочинена Ломоносовым в Фрейберге.} оду на взятие Хотина в 1739 г. Сие творение, того же года в Россию посланное, оказало великое сего сочинителя дарование и обучило россиян правилам истинного стихотворения. Оно написано ямбическими стихами в четыре стопы; сменение стихов и мера лирических строф тут точно соблюдены, и к чести сего славного пиита признать должно, что сие первое творение есть из числа лучших его од. Перевод, который г. Ломоносов из стихов Г. Ф. В. Юнкера на коронование императрицы Елисаветы в 1742 г. учинил, научил нас сочинению подлинных ямбических стихов александрийских. Засим разные его труды, величайшей похвалы достойные, и первее всего оды его, исполненные огня божественного и высоких мыслей, его надписи, его героическая поэма "Петр Великий", которую смерть помешала ему завершить, к сожалению его единоземнев, обогатили язык наш, представили нам высокие образцы и имя Ломоносова соделали бессмертным.

В то время как сей великий муж начертывал путь, к обиталищу Муз ведущий, и закладывал камень краеугольный нашего Парнаса, начал процветать г. Сумароков. Сей показал сперва приятность языка нашего в творениях нежных и страстью исполненных; засим, не имея иного руководителя, как природные дарования, он заставил Мельпомену явиться на Севере и был первый, кто своими трагическими драмами тронул сердца и исторг у нас слезы. Трагедии его являют мощь, сладость, изобилие и величественность наречия нашего: они писаны ямбическими александрийскими стихами и составляют честь Парнаса Российского и славу своего сочинителя. Оставляя иногда кинжал Мельпомены, сей славный сочинитель наигрывал на нежной свирели и показывал чистоту нашего языка в своих эклогах. Иногда, без иных каких украшений, нежели простота приятного слога, забавный и острый, сочинял басни, равные Лафонтеновым. Иногда пленял он сердца чарами Анакреонтовыми и во всех родах являл свойственную ему способность и гибкость языка нашего. Словом, творения г. Сумарокова снискали ему похвалы и признательность его единоземцев.

С тех пор, как были заложены основы вкуса изящного в российской словесности, любимцы Муз развернули свои различные дарования, которые Парнас наш обогатили. Г. Ржевский отличился жалобливыми элегиями, трогал чувствительные сердца, чистым слогом движения страстей рисовал и оплакивал страдания любви несчастливой.

Когда лира покойного г. Ломоносова возносилась в небеса, восхищая души наши; когда г. Сумароков заставлял на сцене российской стенать Мельпомену и с неподражаемой приятностью пел полевых нимф, покойный г. Поповский слогом чистым и высоким переводил в стихах оды Горация и "Опыт о человеке" Попе. Сей последний труд наипаче заслужил ему истинное титло в славу изрядного пиита, и ежели бы оный аглицкий философ мог видеть сей перевод, он не не признал бы его. В то же время г. Майков сочинил забавную поэму под титлом "Игрока ломбера" и показал, что язык наш и к творениям шуточным применяется. Засим дал поэму "Раздраженный Вакх" и явил нам Скаррона своими чертами находчивыми, живыми, занимательными и своими забавными выдумками.

Итак, сказать можно, что язык наш равно удобен для слога важного, возвышенного, нежного, печального, забавного и шутливого. Покойный г. Барков наипаче в сем последнем роде отличался. Наши ямбические стихи разнятся, быть может, от ямба, изобретенного Архилохом; но в них есть сила, падение и мера, музами германскими в их песнопениях соблюдаемые. Наш хорей и дактиль таковы же суть, как у древних поэтов латинских.

Что же принадлежит до комедий, то г. Сумароков, во всех почти родах стихотворства упражнявшийся, первый в России открыл училище Талии. Сочинил много комедий прозою, а за ним г. Фонвизин сделал таковую же весьма изрядную, в коей собственно нравы российские изобразил. Многие из сочинителей наших упражнялись в сем роде, и наипаче г. Александр Волков и г. Лукин.

Не так давно безымянный сочинитель но заслугам снискал похвалы общества на комедии свои, из коих первая, названная "О время!", уже играна и напечатана; драмы сего сочинителя суть числом пять, писаны прозою {Речь идет о пьесах Екатерины II.}. Театр наш давно уже ожидая комедий в стихах, дабы убедиться, свойственно ли языку нашему стихосложение комическое. Сие ожидание удовлетворено, и комедия в стихах под титлом "Ненавистника" вскоре представлена будет на нашем театре {Комедия в стихах самого Хераскова "Ненавистник", сочиненная s 1770 г., была поставлена на придворном театре только в июле 1779 г.}.

Язык российский удобен также и для оперы героической и комической, чему довольные доказательства уже давно имеются.

Кроме писателей, только что мною исчисленных, имеется довольно молодых сочинителей и дам, в стихотворстве упражняющихся, коих творения достойны быть переведены на языки чужестранные, дабы изъявить яснее природное дарование и красоты нашего стихотворства.

1772

ПРИМЕЧАНИЯ

Сын выходца из Валахии, служившего офицером в русской армии, Ми-хайло Матвеевич Херасков остался сиротой в годовалом возрасте. Вторым браком его мать (урожденная княжна Друцкая-Соколинская) вышла замуж за видного вельможу, друга Кантемира — князя Н. Ю. Трубецкого, человека просвещенного, крупного библиофила. В 1743–1751 гг. Херасков учился в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе, откуда был выпущен в военную службу. С 1755 по 1802 г. жизнь Хераскова связана с Московским университетом (с перерывом в 1770–1778 гг.): сначала в должности асессора он руководил деятельностью университетской типографии, библиотеки, театра, в 1763 г. был назначен директором университета, а в 1778 — его куратором (попечителем).

Поэтическая деятельность Хераскова началась еще в корпусе. С 1755 г. он регулярно печатался в академическом журнале "Ежемесячные сочинения"; в 1760–1762 гг. он издавал при университете журнал "Полезное увеселение", в 1763 г. — "Свободные часы". В 1777 г. Херасков совместно с Н. И. Новиковым предпринял издание масонского журнала "Утренний свет", сотрудничал в новиковском журнале "Модное ежемесячное издание, или Библиотека для дамского туалета" (с мая 1779 г. издание обоих журналов перенесено в Москву в связи с тем, что Херасков добился сдачи в аренду Новикову типографии Московского университета), а также в других журналах Новикова 1780-х годов, журналах "Вечера" (1772), "Новые ежемесячные сочинения" (вторая половина 1780-х — первая половина 1790-х годов), "Московском журнале" и альманах Н. М. Карамзина и т. д. В 1762 г. из печати вышел сборник "Новые оды" (в собрание сочинений Хераскова стихи этого сборника включены под заглавием "Анакреонтические оды"), в 1764 — две книги "Нравоучительных басен", в 1769 г. — "Философические оды или песни" (в собрании сочинений носят название "Оды нравоучительные").

Как драматург Херасков дебютировал предромантической трагедией "Венецианская монахиня" (1757, напечатана в 1758 г.). Следующая его трагедия "Пламена" создана не позднее 1761 г. (опубликована в 1765); около 1765 г. была написана трагедия "Мартезия и Фалестра"; в 1772 г. поставлена трагедия "Борислав" (напечатана в 1774); в 1782 — "Идолопоклонники, или Горислава"; в 1797 — "Освобожденная Москва"; последняя трагедия Хераскова "Зареида и Ростислав", полностью выдержанная в классицистическом духе опубликована посмертно в 1809 г. Много работал Херасков и в других жанрах драматургии: комедии, комической оперы и особенно "слезной драмы" ("Друг несчастных", 1774, "Гонимые", 1775, "Милана", 1786, "Извинительная ревность", 1796, "Школа добродетели", 1796).

В отличие от большинства современников, Херасков уделял значительное внимание художественной прозе. Помимо ряда мелких сочинений, ему принадлежат романы "Нума Помпилий, или Процветающий Рим" (1768), "Кадм и Гармония" (1786), "Полидор, сын Кадма и Гармонии" (1794), повесть "Золотой прут" (1782).

Хераскову принадлежит дидактическая классицистическая поэма "Плоды наук" (1761), героическая поэма "Чесмесский бой" (1771), эпическая поэма "Россияда" (1770–1778, напечатана в 1779 г.). В последующих поэмах Хераскова все более отчетливо выступают элементы предромантизма ("Владимир возрожденный", 1785, "Вселенная", 1790, "Пилигримы, или Искатели счастия", 1795, "Царь, или Спасенный Новгород", 1800, "Бахариана", 1803).

Рассуждение о российском стихотворстве. Эта статья, имевшая целью ознакомление иностранных читателей с состоянием русской литературы, была предпослана французскому переводу поэмы Хераскова "Чесмесский бой", вышедшему в свет в 1772 г. В переводе на русский язык напечатана в публикации П. Н. Беркова в 1933 г.

1772

Переписка

Письмо М.М. Хераскова князю А. Б. Куракину[43]

Отношения Михаила Матвеевича Хераскова (1733–1807) с князем Александром Борисовичем Куракиным были случайными, а потому нам известно лишь два письма его к князю. Первое, датированное 13 июля 1778 года, было напечатано в 1902 году (АКК, Х. С. 340). Второе мы печатаем здесь.

Поскольку первое письмо было опубликовано В. Н. Смольяниновым без постскритпума, то мы позволили себе поместить его в приложении к печатаемому письму.

[1]. 28 апреля 1798 года[44].

Ваше Сиятельство

Милостивый Государь

Князь Александр Борисович!

За отменную честь почитаю, что Вашему Сиятельству угодно иметь мои сочинения; давно бы доставлены они были в вашу библиотеку, ежели бы я уверен был, что вы слабые мои труды вашего внимания удостоите — теперь получа на то ваше дозволение, первые четыре части моих творений[45] для поспешности в простой бумаге на завтрешней тяжелой почте отправляю; а следующия еще печатаемыя, при издании каждой части доставлять не замедлю; препоручая себя в ваше покровительство. — с моим глубочайшим почтением и преданностию есмь:

Вашего Сиятельства

Милостиваго Государя

все покорнейший и послушный

слуга

Михайла Херасков

Апреля 28 дня

1798 года.

[Приложение].

В письме Хераскова к князю Александру Борисовичу от 13 июля 1778 года из Москвы, напечатанном в АКК (Х, 340), изъят последний абзац — постскриптум. Мы приводим его здесь по оригинальной рукописи[46]:

"Жена моя[47], за ваше о ней напамятование, приносит Вашему Сиятельству свою искреннюю благодарность".

1798

О творчестве автора

А. Западов

Творчество Хераскова[48]

Свыше полувека продолжалась литературная деятельность Хераскова. Современники почитали его чрезвычайно. И.И. Дмитриев писал:

Пускай от зависти сердца зоилов ноют,

Хераскову они вреда не нанесут:

Владимир, Иоанн щитом его покроют

И в храм бессмертья приведут.

Поэмы Хераскова "Россиада", где главным действующим лицом был Иван Грозный, и "Владимир" при жизни автора несколько раз переиздавались; кроме них Херасков написал множество других поэм, пьес, романов, стихотворений — однако двери "храма бессмертья" для него так и не отворились. Труженик-поэт оказался скоро и прочно забытым, сочинения его не печатались, за исключением "Россиады", которую еще переиздавали, но уже в порядке учебно-хрестоматийном. Херасков устарел с поразительной быстротой, и главной причиной этого было бурное развитие русской литературы в последней трети XVIII — начале XIX столетия. Державин, Карамзин, Жуковский, Батюшков, Пушкин — в свете этих имен сразу поблекла литературная слава Хераскова.

Между тем творчество Хераскова представляет собой выдающееся явление русской дворянской культуры. В нем сосредоточились и, взаимно перекрещиваясь, соединились основные течения современной автору эстетической мысли. Оставаясь до конца своих дней в теоретических взглядах классицистом, Херасков далеко не был чужд идеям сентиментализма, нашедшим отклик уже в ранних его сочинениях.

Для Белинского поэмы Хераскова были явлением литературы буквально вчерашнего дня, еще совсем свежим и не переставшим подавать признаки жизни. Можно напомнить, что эпические поэмы, продолжавшие традиции "Россиады" и "Владимира", выходили в двадцатые и тридцатые годы XIX столетия: "Освобожденная Москва" А. Волкова (1820), "Суворов" А. Степанова (1821), "Дмитрий Донской, или Начало российского величия" А. Орлова (1827), "Александроида" П. Свечина (1827–1828), "Александр I, или Поражение двадесяти язык" А. Орлова (1828). Уже после того как были напечатаны "Литературные мечтания", в 1836 году Д. Кошкин выпустил первый том своей поэмы "Александриада", описывающей спасение России от войск Наполеона I.

Падение литературной славы Хераскова и других поэтов XVIII века Белинский считает фактом бесспорным, но относит его к самому последнему времени. В статье о сочинениях Батюшкова он восклицает: "Сколько пало самых громких авторитетов с 1825 года по 1835?.. Некоторые из них слыли гениями первой величины, как-то: Сумароков, Херасков, Петров и Богданович". {В.Г. Белинский. Полное собрание сочинений, т. 1. М., 1953, стр. 164.} Поэмы Хераскова Белинский называет "длинными и скучными", а самого автора аттестует следующим образом: "Херасков был человек добрый, умный, благонамеренный и, по своему времени, отличный версификатор, но решительно не поэт". {Там же, стр. 52.}

С течением времени Белинский, не изменив своему непризнанию таланта Хераскова, стал видеть историческое значение его литературной деятельности, на что затем неоднократно указывал: "Так как литература не есть явление случайное, но вышедшее из необходимых внутренних причин, то она и должна развиться исторически, как нечто живое и органическое, непонятное в своих частностях, но понятное только в хронологической полноте и целости своих процессов; с этой точки зрения не только важны в истории нашей поэзии имена таких, более или менее блестящих и сильных талантов, каковы Ломоносов, Фонвизин, Хемницер… и другие, но даже и ошибавшихся в своем призвании тружеников, каковы: Сумароков, Херасков, Петров, Княжнин, Богданович и пр." {Там же, т. 4. М., 1954, стр. 26.} Белинский считал, что эти имена "навсегда останутся в истории русской литературы и будут достойны уважения и изучения. Каждый из них — лицо типическое, выражающее общую идею, под которую подходит целый ряд родовых явлений". {Там же, стр. 28.}

С большой проницательностью Белинский выбирает из числа писателей XVIII века именно тех, кто совершил наиболее ценные и оригинальные вклады в русскую литературу, явился важным звеном литературного процесса и положил начало сериям "родовых явлений" — в области эпоса (Херасков), драматургии (Сумароков, Княжнин) и т. д.

Положительно оценивает Белинский и самый факт литературной деятельности Сумарокова, Хераскова, Княжнина как средства расширения читательских кругов и в общем плане — развития просвещения в России. "Эти трудолюбивые люди, — пишет он, — своею деятельностию, хотя и ошибочною, размножали на Руси книги, а через книги — читателей, распространяли в обществе охоту и страсть к благородным умственным наслаждениям литературою и театром — и таким образом, мало-помалу, приготовили для Карамзина возможность образовать в обществе публику для русской литературы". {В.Г. Белинский. Полное собрание сочинений, т. 5. М., 1954, стр. 652.}

Карамзин действительно представляет следующий этап развития нашей словесности, в подготовке которого ближайшее участие приняли авторы XVIII века, и едва ли не более всех — именно Херасков. Белинский как-то заметил, что "Бедная Лиза" "убила" роман "Кадм и Гармония". {Там же, т. 4, стр. 416–417.} Он не сказал только, что "Кадм и Гармония" сначала породили "Бедную Лизу" и что проза Карамзина имеет свои истоки в прозе Хераскова.

1

Михаил Матвеевич Херасков родился 25 октября 1733 года в г. Переяславле Полтавской губернии, где его отец Матвей Андреевич служил в должности коменданта, имея чин майора. Род свой Херасковы вели от валашских бояр Хереско. Дед поэта вместе с семьей переселился из Валахии в Россию при Петре I, подобно тому как в то же время, после Прутского похода царя, в Россию перешла и семья Кантемиров.

Мать Хераскова, Анна Даниловна, в девичестве была княжной Друцкой-Соколинской. Когда умер Матвей Андреевич — а это случилось в 1734 году, — она вышла замуж за князя Никиту Юрьевича Трубецкого, знатного и родовитого вельможу, человека светского и образованного, да вдобавок к тому ж и поэта.

Пасынок жил, окруженный заботой не только о его здоровье и забавах: с раннего детства ему прививались умственные интересы.

Когда мальчик подрос, на одиннадцатом году его отдали в Сухопутный шляхетный — то есть дворянский — кадетский корпус в Петербурге. Кадетов готовили не только к военной, но и к статской службе, и хоть науками не изнуряли, все же корпус давал молодым людям известную сумму знаний — разумеется, тем, которые хотели их получить.

Херасков пробыл в корпусе восемь лет, и в 1751 году был выпущен подпоручиком в Ингерманландский пехотный полк. Офицерская служба совсем не привлекала его, она мешала отдаться литературным занятиям, о которых мечтал Херасков, начавший писать еще в корпусных стенах.

Когда в 1755 году в Москве открылся университет, основанный по инициативе Ломоносова, Херасков поспешил подать прошение об отставке и вскоре занял должность в новом учебном заведении, получив статский ранг коллежского асессора. В его ведении находились учебная часть, студенческие дела, библиотека, типография.

Херасков много и с удовольствием трудился на пользу Московскому университету. Немало сил было вложено им в перевод всего преподавания на русский язык вместо латинского, на чем горячо настаивал еще Н.Н. Поповский, ближайший ученик Ломоносова, при самом начале университетских лекций. Понадобилось несколько лет, чтобы добиться этого. Объединив вокруг себя молодых литераторов, преимущественно поэтов, Херасков стал организатором и руководителем нескольких печатных изданий, выходивших в типографии университета, — журналов "Полезное увеселение" (1760–1762), "Свободные часы" (1763), "Невинное упражнение" (1763), "Доброе намерение" (1764). Он был признанным учителем этой группы образованной дворянской молодежи. В 1760 году Херасков женился на Елизавете Васильевне Нероновой, также писавшей стихи, и дом их стал центром литературной Москвы.

После вступления на престол Екатерины II Херасков в 1763 году участвовал в организации и литературном оформлении грандиозного маскарада "Торжествующая Минерва", проведенном в Москве под руководством замечательного русского актера и организатора театрального дела в России Ф.Г. Волкова по случаю коронации новой императрицы. Вслед за этим Херасков был назначен директором Московского университета.

Во время путешествия Екатерины II по Волге в 1767 году Херасков принимал участие в переводах из "Энциклопедии", предпринятых кружком придворных императрицы, сопровождавших ее в поездке. Он переводил статьи, касающиеся поэзии, словесных наук и магии. Книга "Переводы из Энциклопедии" вышла в свет тремя частями в 1767 году.

В 1770 году Херасков был назначен вице-президентом Бергколлегии — учреждения, ведавшего горной промышленностью в России, — и переехал на жительство в Петербург. При тогдашних порядках не могло казаться удивительным, что поэт начальствует над специалистами горного дела, — ведь был же певчий Алексей Разумовский фельдмаршалом русской армии, хотя по этой своей должности он и не занимался ничем, но тут главное заключалось не в том, чтобы назначить Хераскова на новое место, а в том, чтобы удалить его со старого. Херасков был масоном, видным членом религиозной международной организации, не чуждавшейся отнюдь политических интриг, — и масоны всегда были подозрительны Екатерине II. Силой захватив русский престол, она боялась, что ее сын Павел Петрович захочет сделать то же и что масоны будут первыми его пособниками. Следует думать, что императрица опасалась влияния Хераскова на университетскую молодежь и пожелала держать его поближе к себе, чтобы чаще приглядывать.

Херасков и в Петербурге не изменил своим склонностям. В доме его вновь составилось литературное общество, участниками которого, кроме хозяев, были И.Ф. Богданович, В.И. Майков, А.А. Ржевский, А.В. Храповицкий, М.В. Храповицкая-Сушкова и другие поэты и любители словесности. В 1772–1773 годах они издавали журнал "Вечера", печатая в нем свои сочинения и переводы. Карты и придворные праздники составляли главные развлечения светского Петербурга. Хераскову и его друзьям они были чужды. В предисловии к "Вечерам" издатели писали о том, что они "вознамерились испытать, может ли благородный человек один вечер в неделе не играть ни в вист, ни в ломбер и сряду пять часов в словесных науках упражняться". Это было еще в диковинку. Масонские связи Хераскова в Петербурге заметно укрепились, он был деятельным членом организации и вовлек в нее Н.И. Новикова, с которым связала его тесная дружба.

Кончилось это тем, что императрица окончательно разгневалась на Хераскова и в 1775 году распорядилась уволить его в отставку, причем без сохранения жалованья — мера, применявшаяся весьма редко и служившая признаком крайней немилости. Херасков поместий не имел и больно ощутил свое наказание.

В эти годы, начиная примерно с 1771-го, Херасков усиленно работал над своим главным произведением — героической поэмой "Россиада", величественной эпопеей, прославлявшей могущество России и победу ее над царством казанских татар. В 1779 году поэма была издана, и появление ее несколько примирило Екатерину II с автором. Царица отменила опалу и вернула Хераскова в его любимый Московский университет на должность куратора, то есть поставив его над директором университета.

Свои новые права Херасков постарался сейчас же осуществить. Он заключил с Н.И. Новиковым договор о передаче ему в аренду университетской типографии сроком на десять лет. С 1 мая 1779 года Новиков переселился в Москву и развернул изумительную по своему размаху и темпам издательскую деятельность. В его руках типография превратилась в мощный центр русского просвещения, откуда вышли сотни хороших и нужных книг. Херасков создал университетский Благородный пансион, об открытии которого было объявлено уже в декабре 1778 года. Как известно, позже в этом пансионе получили образование В.А. Жуковский, В.Ф. Одоевский, Ф.И. Тютчев, М.Ю. Лермонтов и многие другие выдающиеся представители русской общественной мысли и литературы.

Вся дальнейшая жизнь Хераскова была отдана постоянным литературным трудам и попечениям об университете — он прослужил в нем, не считая вынужденного перерыва, свыше сорока лет. Он не искал никогда ни почестей, ни богатства, его высокие моральные свойства были отлично известны современникам. Херасков охотно помогал людям, был отзывчив и щедр. Умер он 27 сентября 1807 года в Москве и похоронен на кладбище Донского монастыря, где и по сей день стоит его надгробный памятник.

2

Херасков начал писать еще в стенах Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, в первом выпуске которого окончил курс А.П. Сумароков. Нужно думать, что его пример, как и характерная для корпуса атмосфера литературно-театральных интересов, толкали Хераскова на дорогу самостоятельного творчества. В.С. Сопиков в "Опыте российской библиографии" указывает изданную уже в 1751 году "Оду на воспоминание победы Петра Великого над шведами" Хераскова, пометив, что это — "издание редкое". Вторая его "Ода императрице Елисавете Петровне на день восшествия ее на престол" вышла в 1753 году. Обе они более не перепечатывались.

Когда в 1755 году Академия наук начала издание своего журнала "Ежемесячные сочинения", Херасков сразу же принял в нем участие и напечатал там несколько своих басен, сонетов и эпиграмм, носящих следы подражания Сумарокову. Один из мадригалов Хераскова редактор журнала Г. Миллер, как установил П.Н. Берков, отклонил, и он сохранился только в типографской рукописи, так как тематика его показалась, по-видимому, слишком "соблазнительной": автор выражает желание стать цветком, для того чтобы украсить грудь прекрасной Фелисы и увять на ней. {П.Н. Берков. Неизданное стихотворение Хераскова. — "Русская литература", 1960, N 3, стр. 194–195.} Настроение Хераскова вполне оптимистично, нет и речи о предпочтении загробной жизни житейским хлопотам, о чем он будет писать в дальнейшем.

В августовской книжке журнала за 1755 год Херасков печатает "Оду Анакреонтову", причем вовсе не моралистическую, какие под этим названием он станет сочинять несколькими годами позднее, а полную подлинно анакреонтическим настроением:

Чтоб грозной смерти не страшиться,

Чтоб дух кончиной не крушить,

Я вечно буду веселиться

И вечно буду я любить.[49]

Вскоре Херасков попробовал свое перо в драматическом жанре, и первый его опыт — трагедия "Венецианская монахиня" (1758) — был весьма замечательным в своем роде и принципиально важным. В трагедиях классицизма обычно изображались размышления и поступки высокопоставленных особ — королей, князей, вельмож или полководцев. Херасков же написал пьесу из жизни частных людей, находящихся под гнетом религиозных и полицейских установлений, изобразил их переживания.

В предисловии к "Венецианской монахине" Херасков сообщил, что в основу сюжета он положил подлинный факт, изменив лишь имена действующих лиц, а если "что и от себя прибавил, то в драме позволено быть может". Ссылаясь на необходимость держаться ближе к подлинности, он объясняет и количество действий в трагедии — три, вместо считавшихся обязательными пяти.

На сцену театра Херасков вывел людей неизвестных и ничем, кроме яркости своих чувств, не замечательных. Отец Коранса — сенатор, начальник городской стражи в Венеции, то есть человек служащий, о родителях же Занеты не сказано ничего, кроме того, что они умерли. Сами герои также не успели совершить значительных поступков, и интерес к ним вызван не их общественным положением, а тем, что они чувствуют и как рассуждают о своих чувствах. Это рядовые люди, чью судьбу Херасков показывает зрителю, такому же, как они, рядовому человеку.

Особенности сюжета потребовали и точных авторских ремарок. Вместо неопределенной пометы места действия в классицистических трагедиях — "в чертогах князя", "во дворце" — Херасков называет город Венецию и указывает, что "театр представляет часть монастыря святыя Иустины и часть дома послов европейских". На этой территории и развертываются дальнейшие события.

А заключаются они в следующем. Занета, похоронив родителей и брата, по их завещанию поступает в монастырь, отрекается от брака, чтобы молиться о дорогих покойниках. Таково было их предсмертное желание, которое Занета поклялась исполнить. Жестокость подобного требования родителей очевидна, но Занета согласилась с ним, будучи уверена, что ее возлюбленный Коранс погиб на войне. Между тем Коранс, пробыв в отлучке три года, возвращается и с ужасом узнает, что та, которую он считал своей невестой, заточена в монастырь. Коранс пробирается на свидание с ней, ведет долгую и безуспешную беседу, пытаясь уговорить нарушить данный обет, и на обратном пути подвергается аресту. Его обвиняют в недозволенном пребывании на территории иностранного посольства, за что, по закону, полагается смертная казнь. Коранс мог бы объяснить, что шел из монастыря, но это значило бы скомпрометировать Занету. Острота ситуации усиливается тем обстоятельством, что судьей Коранса выступает его отец, сенатор, по долгу звания своего выносящий сыну смертный приговор.

"Венецианская монахиня" всем своим содержанием направлена в защиту простого человеческого чувства, не стесненного требованиями религиозных обрядов и условностями общественного характера. Вместе с тем в своей первой пьесе Херасков — в дальнейшем он не станет высказываться на эту тему столь определенно — скорбит о том, что религиозные догмы сковывают сознание Занеты и мешают ей обрести свое счастье с любимым, делают ее жертвой ненужного обета.

Коранс весь во власти своего чувства, сильного и свободного. Ради него он готов идти на казнь, нанести позор родному отцу, семье, себе самому, страсть его преодолевает все преграды, кроме сопротивления Занеты. Религиозная фанатичка выкалывает себе глаза, буквально следуя библейскому тексту, ибо они грешили, взирая на Коранса. Коранс же любит ее, несмотря на отказ соединить с ним свою судьбу, и умирает со словами:

Нет жалостней моей и нет счастливей части.

Вот действие любви! вот плод безмерной страсти!

Ромео и Джульетта гибнут как жертвы феодальной семейной распри. В смерти Занеты и Коранса виноваты монастырские порядки, ложные представления о греховности любовного чувства, утвердившиеся в зараженных религиозными предрассудками умах. И об этой трагедии рассказал Херасков в своей "Венецианской монахине".

Литературный дебют Хераскова был смелым и значительным, но в дальнейшем поэт пошел по другому пути, что стало заметно двумя годами позднее, на страницах журнала "Полезное увеселение". Этот журнал издавался при Московском университете с января 1760 по июнь 1762 года, первые два года еженедельно, последнее полугодие — помесячно.

Основными сотрудниками, кроме самого Хераскова, были И. Богданович, С. Домашнев, В. Золотницкий, А. Карин, А. Нартов, Алексей и Семен Нарышкины, В. Приклонский, А. Ржевский, В. Санковский, Денис и Павел Фонвизины и другие. Журнал был исключительно литературным органом, статьи на естественно-научные темы в нем не печатались. Наиболее широко был поставлен отдел поэзии.

Группа молодых литераторов, выступившая на страницах журнала "Полезное увеселение", по своим творческим задачам во многом расходилась с Сумароковым. Патриотический дух творчества этого крупного поэта, сатирическая направленность, элемент национальной самобытности притч и песен Сумарокова не находят отклика в кружке Хераскова. Им чужда также общественная активность Сумарокова, его живая, нервная реакция на те или иные вызывавшие его возмущение факты российской действительности. Они предпочитают стоять в стороне, не вмешиваться ни во что и наслаждаться плодами дворянской культуры, отнюдь не стремясь расширить ее пределы.

Общественно-политические позиции журнала "Полезное увеселение" консервативны. Представители группы ничего не желают менять в российских порядках, положение крепостных крестьян оставляет их равнодушными, даже сетований на жестокосердных помещиков не встречается в журнале. Авторами владеют пессимистические настроения. Для стихов, печатавшихся в "Полезном увеселении", был общим мотив бренности земного, выраженный в стихотворении Хераскова "Прошедшее":

Все тщета в подлунном мире,

Исключенья смертным нет,

В лаврах, рубище, порфире,

Всем должно оставить свет.

…Что такое есть — родиться?

Что есть наше житие?

Шаг ступить и возвратиться

В прежнее небытие.

Обращает на себя также внимание принципиальный отказ от сатиры, объявленный "Полезным увеселением". Упоминание о сатире впервые появляется в восьмом номере журнала, в послании Хераскова "К сатирической музе". Заявляя, что он не хочет быть сатириком, поэт перечисляет объекты возможного обличения, снабжая краткими характеристиками неправедных судей, богачей, картежников, пьяниц, и заключает:

Не лучше ли велишь молчанье мне блюсти?

У нас пороков нет, ищи в других; прости!

Сатирические выпады Хераскова носят весьма общий характер и лишены каких бы то ни было намеков "на лицо". А следом за его стихами помещен выполненный Нартовым перевод стихотворения "О добродетели", прославляющего на разные лады ее достоинства. Херасков считает, что сатира способна озлобить людей и не содействует их исправлению. Эту точку зрения он высказал в своем журнале совершенно отчетливо и во всей дальнейшей деятельности твердо ее придерживался.

При чтении журнала "Полезное увеселение" становится несомненной общность подхода различных авторов к темам, одинаковая манера мышления и аргументации. В стихах поэтов группы Хераскова сказывались уже настроения сентиментализма в том его религиозном и пессимистическом варианте, который был представлен в творчестве английского поэта Юнга. Поэма "Жалобы, или Ночные думы о жизни, смерти и бессмертии", созданная Юнгом в 1742–1745 годах, явилась источником вдохновения для многих авторов "Полезного увеселения", усиленно развивавших "кладбищенскую" тему в русской литературе.

Но дело не только в этом. Мотивы личного совершенствования, бренности земного, пропаганда образцов добродетели, идей дружеского братства членов ограниченного кружка людей, думы о загробной жизни, к которой надо готовиться человеку в его земном существовании, — все это типично для масонского умонастроения и заставляет видеть в кружке Хераскова тайную масонскую группу. В той или иной мере все ее участники были связаны с масонством в более поздние годы, что известно по сохранившимся документам. Речь, стало быть, идет о том, что они примкнули к масонству еще в начале 1760-х годов, о чем нет сведений в имеющейся литературе.

Отсутствие данных о масонских ложах в Москве конца 1750 — начала 1760-х годов вовсе не значит, что их там не было. Масоны держались своих тайн, опасались преследований полиции и недоверия общества. Известно, что масонская ложа в 1765 году существовала в Петербурге. В состав ее входили Р.И. Воронцов, А.П. Сумароков, группа офицеров Сухопутного шляхетного кадетского корпуса — Мелиссино, Свистунов, Перфильев, Остервальд, кроме них кн. Щербатов, Болтин, кн. М. Дашков и другие — всего тридцать девять человек. Мудрено ли, что Херасков, близко знавший этих людей как воспитанник Шляхетного корпуса и как литератор, был также причастен к масонству, хотя в зарегистрированный состав ложи и не входил, в эти годы находясь уже в Москве? Не забудем также, что И.П. Елагин, по его словам, "с самых юных лет" вступил в масонство — а родился он в 1725 году — и что в ту же пору в ложах состояли видные сановники и вельможи России. А в 1772 году Елагин был гроссмейстером в русских ложах, автором собственной масонской системы.

Можно, следовательно, полагать, что масонская ложа в начале 1760-х годов существовала и в Москве. Херасков был одним из ее руководителей, если не главным организатором, и в дальнейшем он продолжал играть видную роль в русском масонстве.

Именно в этом следует искать объяснение теме "клеветников", столь характерной для журнала "Полезное увеселение" (см. 1760, март, N 10; ноябрь, N 20; декабрь, N 21, 24, 26; 1761, январь, N 2; февраль, N 8; март, N 11; май, N 20; декабрь, N 24 и др.). Дело представляется таким образом, что группа людей ищет добродетельной жизни, а клеветники поносят ее, толкают на путь обмана и неправды, мешают ей.

О! неукротима злоба!

Не сыта твоя утроба;

И не хочешь ты престать

В отомщениях бесчинных

Свету на людей невинных

Повсечасно клеветать, —

восклицает Херасков (1760, декабрь, N 24).

О клеветниках "Полезное увеселение" заговорило уже в начале своего третьего месяца. Трудно представить себе, почему десять тонких тетрадок журнала с весьма невинным содержанием сразу же могли вызвать к его авторам столь дружную ненависть "клеветников", "гонителей добродетели и правды".

Очевидно, основания для "клеветы" были более широкими, и борьба шла не просто с литературным кружком, но с ячейкой какого-то крупного сообщества, казавшегося подозрительным, — с масонской организацией, которая, давая отпор своим противникам на страницах журнала, использовала все возможности для разъяснения своей программы — прославления добродетели, любви к ближнему и т. д.

Характерно также отсутствие в журнале интереса к вопросам общественной жизни. Построение прочного внутреннего мира, забота о собственном духовном благополучии — вот что занимает кружок "Полезного увеселения" и что отделяет его от такого боевого идеолога дворянской общественности, каким был А.П. Сумароков.

В "Полезном увеселении" преобладали поэтические жанры, но у авторов не было вкуса к торжественным одам в ломоносовском духе. Такие оды появлялись только в самых необходимых случаях: поэты откликались на смерть Елизаветы, на воцарение Петра III и делали это в довольно будничных тонах, деловито и спокойно.

Литературная позиция Хераскова и поэтов "Полезного увеселения" определяется классицистическими канонами на новом этапе развития этого стиля в России. Поэтика Ломоносова им чужда и не раз становится предметом критики и насмешек. Они приближаются к Сумарокову в пренебрежении к "надутости" слога, но лишены сумароковской активности и сознания общественной важности литературы. Для творчества поэтов журнала характерен интерес к философической оде, жанру дружеского послания, к элегиям, стансам. Они сознают себя группой, обмениваются стихотворными обращениями. А. и С. Нарышкины пишут Ржевскому, он в свою очередь им отвечает, А. Карин и Нартов, соревнуясь, в стихах разрабатывают одну и ту же тему, эти стихи печатаются рядом, чтобы читатель мог сравнить и отметить лучший вариант (1760, август, N 1 и 6).

Группа в целом ориентировалась на творчество своего главы — Хераскова, в произведениях которого нередко звучали новые для поэзии классицизма мотивы. Так, стихотворение Хераскова "Смерть Клариссы. Подраженная французскому сочинению" (1760, июнь, N 24) представляет собой, в сущности, сентиментальную поэму. "Враг" рассказчика нанес грубое оскорбление Клариссе, она умирает, рассказчик стремится отомстить оскорбителю, но не успевает в намерении. Герои часто проливают обильные слезы, природа как бы сочувствует им. Эти черты заметно отличают стихотворение Хераскова от обычных материалов "Полезного увеселения" и показывают накопление элементов сентиментализма в творчестве поэта.

Следует сказать, что в это время Херасков еще пытается произносить обличительное слово против порочных людей и не только прославляет добродетель. Такой теме посвящена его комедия "Безбожник" (1761). Фидеон и Руфин, дети дворянина Леона, противоположны друг другу по своим моральным качествам. Первый благонравен и послушен отцу, второй же — отъявленный злодей. В пьесе, конечно, никак не объясняется, почему у Руфина мог сложиться такой характер, и зритель только знакомится с его отвратительными поступками. Руфин оклеветал брата, добился его ареста, ссорит окружающих, волочится за чужой женой и т. д. Хуже всего, что Руфин не уважает отца и однажды бросается на него со шпагой. Это забвение правил послушания старшим в связи с названием комедии "Безбожник" позволяет предположить, что свой удар Херасков целил по новым теориям воспитания, как он их понимал, по французским материалистам и их русским последователям. Упреки такого рода развивались и в других современных произведениях, например в "Бригадире" Фонвизина, и не нужно доказывать, насколько они были несостоятельны.

При быстрой смене правителей на российском престоле в 1761–1762 годах, группа "Полезного увеселения" попала в довольно трудное положение. Едва поэты успели проводить Елизавету Петровну и стали слагать хвалы Петру III, приветствуя "кровь Петрову", как на престол, переступив через труп мужа, взошла Екатерина II. Журнал в такой обстановке издавать стало затруднительно, и "Полезное увеселение" на июньском номере 1762 года прекратилось.

Через несколько месяцев, освоившись с новой обстановкой, Херасков определил свои позиции, вошел в милость к новой царице и с января 1763 года стал выпускать при Московском университете журнал "Свободные часы". В нем участвовала, кроме Хераскова, группа бывших сотрудников "Полезного увеселения" — А. Ржевский, А. Карин, В. Санковский и другие, а также — А. Сумароков и В. Майков.

Первый номер "Свободных часов" открывался стихотворением Хераскова с благодарностью Екатерине II:

Что я дела монарши славил

И к правде лести не прибавил,

Но только то вещал, что вся Россия зрит,

За то я принял милость многу…

А ведь поводов для милостей пока что почти не было: Херасков успел напечатать в 1762 году отдельными изданиями только оду и эпистолу к Екатерине II, да маленькую книжку "Новых од". Но императрица, еще непрочно сидевшая на престоле, была, видимо, очень рада поддержке главы московской дворянской интеллигенции и поспешила с выдвижением Хераскова.

"Новые оды" были таковыми не только по времени написания и по своей неизвестности читателю. Новым было расширение границ жанра. Херасков назвал одами группу стихотворений на моральные темы. Насколько они отличались от принятого в то время понятия оды как торжественного похвального стихотворения, показывает тот факт, что Херасков поместил их в собрании своих сочинений под именем "Анакреонтических од".

На русский язык Анакреона переводили Кантемир, Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков. Продолжая вслед за ними питать интерес к его поэзии, Херасков, однако, вовсе не переводит Анакреона, а пишет свои собственные стихи, совсем не похожие на греческие оригиналы, и развивает в них близкие для себя моралистические суждения. Он адресуется к "разумной россиянке", и даже названия его стихотворений могут показать, насколько далеки они от анакреонтических мотивов. В книжке были оды "О силе разума", "О вреде, происшедшем от разума", "О воспитании", "О суетных желаниях", "О силе добродетели" и т. д. К общей тематике анакреонтической поэзии примыкает, пожалуй, лишь ода "Сила любви". В ней говорится об Эроте, сыне цитерской богини, о стрелах, которыми он поражает сердце, после чего

Тотчас сердце распалится,

Важность мысли удалится.

(VII, 270) [50]

Это очень характерное для Хераскова выражение. Любовь изгоняет "важные мысли", вносит иррациональное начало в разумную человеческую жизнь, и, вероятно, благом ее считать нельзя.

Только в сердце, богу верном,

Только в мыслях просвещенных

Он не смеет воцариться;

И, владея всех сердцами,

Сих сердец Эрот боится.

(VII, 271)

На принадлежность таких стихов к "легкой поэзии", очевидно, должны были указывать их метры — трехстопный ямб и четырехстопный хорей — и отсутствие рифмы. В свое время это выглядело свежо, однако именно анакреонтики и не хватало в разумных и ясных стихах Хераскова. Поэта подкупала "простота и сладость" греческих строф, но, начав перелагать их, он как бы начисто забыл об оригинале и принялся излагать все те же тощие прописи о пользе добродетели, которыми были полны страницы "Полезного увеселения".

Примечательным в этом сборнике является его общий тон — очень домашний, интимный, дружеский, далекий от какой бы то ни было официальности. Стихи написаны для друзей, понимающих своего поэта, и легкие образы их присутствуют в книжке. Херасков с пренебрежением отзывается о "мирской пышности" и "великолепной жизни" богачей, он строит лиру для своей любезной, которой также нравятся простые уборы и скромный сельский обиход. Обращаясь к другу, покинувшему шумный город для деревенского уединения, Херасков одобряет его выбор, замечая, что сам он должен жить "между сует и скуки" и поддерживать свой дух любовью к наукам и добродетели:

Живи уединенно,

Когда тебе приятно,

Живи, мой друг любезный!

Ключи, с горы биющи,

И чистые потоки,

Леса, поля широки

Твой дух утешат боле,

Чем здешние забавы.

(VII, 251)

Когда Хлестаков в доме городничего говорил дамам, что "деревня тоже имеет свои пригорки, ручейки", он повторял ставшие избитыми фразы эпигонов сентиментализма, дававших знать о себе читателю и в тридцатые годы XIX века. В стихах Хераскова, сочиненных шестью десятками лет ранее, мы встречаемся с истоками этой темы, что должно быть особо отмечено. Тут начала усадебной поэзии дворянской литературы, и ее, как и многое, начинает Херасков. Жанр дружеского послания, столь характерный для; творчества поэтов-романтиков, уже намечается Херасковым в стихотворении "Искренние желания в дружбе", где найден непринужденный тон сентиментальной беседы с другом, включившей в себя обязательные для Хераскова элементы морализма.

Этот морализм с годами все более и более заполняет произведения Хераскова. В 1764 году выходят его "Нравоучительные басни" в двух книгах — пятьдесят написанных разностопным ямбом назидательных стихотворений о том, что нужно избегать дурных поступков и обходиться с людьми по-хорошему. В 1769 году Херасков напечатал "Нравоучительные оды" — сборник стихотворений, посвященных этическим проблемам, людским отношениям, вопросам элементарной морали общежития. Ровные, спокойные стихи, лишенные ораторской интонации, были построены в форме задушевной беседы с читателем.

В этой книжке Херасков собрал тридцать две "нравоучительные оды", и, если посмотреть на заглавия их, смысл титульного листа получит полное объяснение: "Благополучие", "Суета", "Тишина", "Богатство", "Злато", "Честь", "Терпение", "Гордость", "Родство", "Умеренность", "Наказание", "Беспечность" и т. д. Херасков учит тому, что все земные блага ничтожны по сравнению с небесными и что только добродетельные люди живут в душевном покое, мирно готовясь к переходу в лучший мир:

Так знать, что счастье наше

В сем свете только сон.

Есть мир земного краше;

Какой? — на небе он.

(VII, 346)

Человек жалок и ничтожен перед лицом вселенной, его бессилие что-либо исправить в земной жизни — очевидно. Да и нужно ли думать об этом, если известно, что смерть все равно неизбежно наступит?

Хоть зришься счастья в полном цвете,

Хоть славишься во свете сем,

Пылинка ты едина в свете,

Невидимая точка в нем.

Ты прежде был и будешь прахом,

Ничто тебя не подкрепит;

Хоть кажешься вселенной страхом,

Тебя со всеми смерть сравнит.

(VII, 311)

В связи с ростом капиталистических отношений в русской литературе шестидесятых годов XVIII века заметное место начинает занимать тема денег. Власть их все отчетливее сознается, но отношение к ней у писателей различных социальных слоев неодинаковое. Бедняк-разночинец Михаил Чулков чувствует себя вполне удовлетворительно в мире рыночных отношений, купли-продажи. В журнале "И то и се" (1769) он пишет о том, что "всякая вещь свою имеет цену", что "прибыток имеет силу и все перевершит". Перед "неопрятным" крестьянином, имеющим деньги, тщеславный гражданин примет на себя образ крестьянина, а сам крестьянин становится равным боярам — "будет боярином перед боярином". Панегирик деньгам поместил Василий Рубан в журнале "Ни то ни се" (1769, лист 9):

Можно ли нищество

Деньгам предпочесть?

Деньги лучше средство

В свете все обресть…

Херасков в своей лирике также не раз касается темы денег, не заметить ее он не может, однако говорит он о "злате" всегда с отвращением. Проповедник счастливой умеренности и философского спокойствия, Херасков должен заявить, что

Злато влияло

В смертных вражду;

Пользою стало

Всем на беду.

В идеальный мир, создаваемый поэтом, врывается практическая жизнь, не считаться с ней невозможно, и потому рассуждения о тщете богатства Херасков заключает меланхолической строфой:

Однако может ли на свете

Прожить без денег человек?

Не может, изреку в ответе,

И тем-то наш и скучен век.

Ничто его как будто не веселит, он не может оторваться от мыслей о смерти, уничтожающей все живое. В числе "нравоучительных од" нет ни одной с заглавием типа "Радость", "Веселье", "Дружба", "Любовь", а ода "Красота" начинается с унылого утверждения:

Пригожство лиц минется,

Проходит красота,

И только остается

Приятностей мечта.

(VII, 368)

Цветущие годы пролетают, прелесть вянет, молодая девушка превращается в старуху:

На что же величаться

Своею красотой?

Ей скоро миноваться,

Пригожство дар пустой.

(VII, 370)

Херасков пишет свои оды "средним штилем", тщательно оберегая свой словарь от славянизмов, ведет чинную и благоразумную беседу с читателем, что будет характерно для его лирических стихов и более позднего времени.

3

В годы, предшествовавшие крестьянской войне, когда в русском обществе вопросы дальнейшего социально-экономического развития России стали предметом обсуждения и начала заседать Комиссия о сочинении Нового уложения, Херасков также подал свой голос. В 1768 году он опубликовал повесть "Нума Помпилий. или Процветающий Рим", в которой напомнил о легендарном римском властителе. "Нума" принадлежит к числу "государственных романов", примерами которых в русской литературе уже были переведенные Тредиаковским "Аргенида" и "Тилемахида", содержавшие изображение различных политических систем и многочисленные советы правителям. Херасков, пользуясь описанием Нуминых дел, также преподает ряд советов русской самодержавной монархине.

Легендарный царь древнего Рима Нума Помпилий (конец VIII — начало VII века до н. э.), согласно преданиям, правил после смерти не менее легендарного Ромула. Нуме приписывается обучение римского народа земледелию, реформа календаря, после которой год стал делиться на двенадцать месяцев вместо десяти, введение жреческих коллегий и т. д. Херасков строит свои представления о Нуме по сочинениям английских и французских историков, и ссылки на них приводятся в тексте. Однако в предисловии к книге он замечает, что "сия повесть не есть точная историческая истина; она украшена многими вымыслами, которые, не уменьшая важности Нуминых дел, цветы на них рассыпают".

Но именно эти "вымыслы" и составляют главное содержание книги, ибо к их числу относятся прежде всего беседы Нумы с его покровительницей нимфой Эгерой, в которых развертывается программа управления страной и определяется поведение монарха.

Идея повести "Нума Помпилий, или Процветающий Рим" выражена автором в начальных строках первой главы:

"Истинная слава не всегда оружием приобретается; лавры победителей часто кровью верных сынов отечества орошенны бывают… но сладкий мир и любезная тишина цветущее состояние городам и селам даруют, законам придают силу и спокойных жителей радостию и веселием напояют" (XII, 1).

Доказательством этой мысли и служит повесть о деревенском философе Нуме, за свои добродетели избранном римским императором; его пример рекомендуется для подражания монархам. Утопическая мечта Хераскова о государе-философе была высказана им во все более накалявшейся обстановке борьбы крепостного крестьянства с дворянской империей и свидетельствовала о тщетном желании автора помочь притушению вражды между ними.

В сущности, весь роман представляет собой собрание советов царям, преподанных на образцах административной и законодательной практики Нумы Помпилия.

Особым достоинством Нумы в глазах Хераскова является его обыкновение советоваться по важным вопросам со своими вельможами и с римским народом. Мечты о дворянской конституции, свойственные представителям дворянской оппозиции предпугачевских лет, в эти годы разделялись и Херасковым.

"Нума Помпилий" в творчестве Хераскова представляет собой опыт прямого изложения советов и поучений гражданским правителям. Более таких попыток Херасков не предпринимал, значительно усложнив свои аллегории и перенеся центр творческого внимания на вопросы духовной жизни человека, на исправление нравов своих современников с помощью разбора полезных примеров. Но от прозы он не отказался и с большой охотой писал романы, составив в этом смысле редкое исключение среди авторов классицистов, как известно к прозе относившихся неодобрительно и считавших, что только поэзия способна передавать высокие мысли и внедрять в умы начала разума.

Цель своей литературной деятельности Херасков полагал в том, чтобы учить людей, прививать им вкус к добрым делам на пользу окружающих, в чем он видел залог спокойной и полной нравственного удовлетворения жизни. Наставлять нужно приятно, ненавязчиво, в увлекательной, интересной форме, скрывающей серьезное моральное содержание. Пожалуй, никто из русских писателей XVIII века не придерживался соединения "полезного с приятным" так неуклонно и последовательно, как Херасков. В той или иной мере "полезное" соединяли с "приятным" многие авторы, включая Державина, но Херасков сделал эту ходовую формулу основой своей литературной работы, начиная со второй половины семидесятых годов. Крестьянская война, поднятая Пугачевым, явилась вехой, наметившей поворот в творчестве этого писателя, ибо показала ему необходимость более активной и доходчивой пропаганды моральных истин.

Моралистом показал себя Херасков с первых шагов своей литературной деятельности. Но если в "Полезном увеселении" и сборниках стихов "Новые оды", "Философические оды", "Нравоучительные басни" он рассуждает, уговаривает, объясняет читателю прелесть добродетельной жизни, прямо к нему обращаясь, то позже Херасков пользуется обходным маневром. От непосредственных лирико-дидактических обращений к читателю он перешел в область иносказаний, аллегорий, сюжетных новелл, вставляемых в рамы эпических произведений, и поучительный материал стал заключать в легкую романическую форму. Этого потребовали интересы дела ибо прямые назидания, как показал опыт, игнорировались читателями, преподанные же в занимательном повествовании добрые советы могли дойти до адресатов. А нужда в этом, по убеждению Хераскова, после крестьянской войны стала очень заметна.

Приняв такое решение, Херасков оставляет лирику и пишет поэмы, романы, драмы, трагедии, сочетая занимательную интригу с полезным нравоучением и заставляя зрителя и читателя незаметно это нравоучение проглатывать. В этом состоит особенность творчества Хераскова восьмидесятых — девяностых годов XVIII — начала XIX века, одинаково присущая и его поэмам и романам. В таком же плане трактует Херасков исторические темы в "Россиаде", в трагедиях "Пламена", "Идолопоклонники", в поэмах "Владимир", "Царь, или Освобожденный Новгород" и других своих произведениях. Он пропагандирует положительные примеры, указывает образцы для подражания и свои "полезные" советы излагает в "приятном" литературном оформлении, равно пользуясь при этом и стихами и прозою, не проводя принципиального различия между этими видами художественного слова.

Двухтомный роман "Кадм и Гармония" (1786) имеет в основе своей идею необходимости подчинения людей высшим силам. Человек сотворен свободным, и боги не хотят обуздывать его воли, предостерегать и следить за каждым шагом. Он сам должен быть благоразумен. Роман Хераскова рассказывает на примере Кадма, одного из персонажей древнегреческой мифологии, о том, к каким опасным последствиям может привести человека свободная воля и как важно быть всегда добродетельным и законопослушным. Например, Кадм, попав в Вавилон, развращается и с большим трудом отходит от своих увлечений. Существенно отметить, что Кадм не совершает каких-либо незаконных деяний, он только имеет дурные мысли и ведет неподобающие разговоры, соблазняя молодежь. Таким образом, наиболее опасно духовное развращение, подчеркивает Херасков, за него полагается и неизмеримо большая ответственность.

Общий вывод романа таков: "Обладающий своими чувствованиями смертный, обуздывающий волнение страстей своих, управляющий по правилам благоразумия душевными свойствами, есть сильный царь на земли. Многие венценосцы титла сего не заслужили" (IX, 125).

Другой крупный роман Хераскова называется "Полидор, сын Кадма и Гармонии" (1794) и составляет продолжение первого.

В "Полидоре" сочетаются элементы и государственного, и авантюрного романа. Приключения Полидора, вступившего на путь ложных умствований и поверявшего колдовством указания богов, составляют сюжет романа, изобилующего различного рода вставными эпизодами и историями, которые рассказывают о себе вновь появляющиеся действующие лица. Царства, наблюдаемые Полидором во время его скитаний, имеют каждое свои особенности, и сравнение их достоинств проводится в тексте романа. Несмотря на ошибки и прегрешения, Полидор попадает наконец в царство Мудрости, олицетворенное нимфой Теандрой. Любопытно, что эта нимфа, предсказав появление на Севере дивной монархини, главной ее заслугой считает "Наказ Комиссии о сочинении Нового уложения" и говорит Полидору: "По моему внушению напишет она божественную книгу — мудрый Наказ! Сия долженствует быть врезана во всех чувствующих сердцах человеческих и благо общее любящих! Тогда в Севере златые дни сияти будут" (XI, 324). Не забудем, что Наказ довольно скоро после его опубликования стал секретной книгой, ибо некоторые либеральные мысли, вошедшие в него, показались Екатерине II опасными. Херасков же не обинуясь поднимает этот Наказ как знамя в своем романе, не желая знать о его запрещении, причем делает это уже после казни Людовика XVI, заставившей русскую императрицу еще более подозрительно и беспощадно относиться к малейшим признакам либерализма.

Впрочем, в отношении к событиям французской буржуазной революции 1789–1793 годов Херасков не расходился с официальными русскими кругами. В "Полидоре" он представил революционную Францию в виде плавающего острова Терзита, население которого охвачено хаосом безначалия. Жители его превратились в стадо без пастыря, каждый "учинился царем", и толпа терзитян "в наглом буйстве вопиет: вольность, вольность!" (X, 92). Причиной возмущения граждан послужили "дерзновенные вольнодумцы", их "вкрадчивые писания" смутили умы и вызвали неповиновение. Остров гибнет от внутренних смут, и спасает его только возвращение сильной и благоразумной монархической власти.

Слог Хераскова изобилует различного рода украшениями, наполнен метафорами, в которых автор, вероятно, видел один из главных признаков художественной выразительности речи. В нем нет "простых" слов и выражений, периоды важны, величавы, длинны. Херасков пишет: "Заря уж простерла румяную ризу по лазурным небесным сводам; свет утренний, нисходя с вершины гор и лесов дремучих, рассыпался по лицу земному: Кадм наслаждается приятным сном в объятиях своей супруги Гармонии" (IX, 186).

Такие же описания встречаются и в стихах Хераскова. Например, в "Россиаде" читаем:

Отверз небесну дверь денницы перст златой,

Румяная заря встречалась с темнотой;

Где кисть густую тень от света отличает,

Там зрение черты меж ими не встречает,

Смешенье сходное при утренних часах

В слиянном с нощью дни казалось в небесах;

Мрак тонкий исчезал, сияние рождалось,

И каждо существо со светом пробуждалось.

(I, 215)

Карамзин воспитывался на этих образцах русской литературной речи, и в общей тональности слога он затем не разошелся с Херасковым. Не забудем, что в заметке "О прозе" (1822) Пушкин, сказав о том, что проза Карамзина — лучшая в нашей литературе, прибавляет: "Это еще похвала не большая". {А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах, т. 7. М., 1958, стр. 15.} Заметка же посвящена осуждению тех писателей, которые "думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами". Пушкин порицает именно то, что делал Херасков: "Должно бы сказать: рано поутру, — а они пишут: "едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба" — ах, как это все ново и свежо, разве оно лучше потому только, что длиннее?"

Тридцать пять — сорок лет, отделяющие время написания "Кадма и Гармонии" от заметки Пушкина, — срок для русской литературы поистине огромный. За эти годы перед читателем прошли Державин, Радищев, Крылов, Карамзин, Батюшков, Жуковский и начал писать Пушкин. Для своего времени Херасков писал "свежо и ново", и не его вина, что неумолимая история отвела ему так немного лет для власти над умами и вкусами читателей. Процесс развития русской литературы по пути к реализму шел необычайно быстро, и риторическая манера Хераскова устарела на его глазах.

4

Подлинную славу Хераскову создали его поэмы. Белинский, напоминая о том, что "современники смотрели на него с каким-то робким благоговением, какого не возбуждали в них ни Ломоносов, ни Державин", замечает: "Причиною этого было то, что Херасков подарил Россию двумя эпическими или героическими поэмами — "Россиадою" и "Владимиром". Эпическая поэма считалась тогда высшим родом поэзии, и не иметь хоть одной поэмы народу значило тогда не иметь поэзии". {В.Г. Белинский. Полное собрание сочинений, т. 7. М., 1955, стр. 112.}

Херасков подошел к "Россиаде" после почти двадцатилетних литературных трудов в различных жанрах, в том числе — и в эпическом. Его первая поэма "Плоды наук" вышла в свет в сентябре 1761 года, то есть еще при Елизавете Петровне, и посвящена наследнику престола Павлу Петровичу. Херасков объясняет молодому великому князю пользу наук и рекомендует ему в будущем так же поощрять просвещение, как делал это Петр I. Подзаголовок "Плодов наук" — "дидактическая поэма" — определяет ее информационно-наставительное содержание. Поэт шестистопными ямбами, без особых украшений, но внятно и логично изъясняет пользу, происходящую от наук в практическом и в моральном смысле, и тем самым как бы полемизирует с Руссо, в своей диссертации 1749 года высказавшимся в том смысле, что науки улучшению нравов не способствуют.

Эта поэма показывает едва ли не самую заметную черту личности Хераскова. Он желает учить и наставлять людей и будет выступать в такой роли до конца своих долгих дней. Но она также дает заметить, что Херасков и сам любит учиться, перенимать, совершенствоваться. Так, в данном случае он с успехом воспользовался опытом Ломоносова, взяв за образец его "Письмо о пользе стекла" (1752), это блестящее поэтическое произведение, наполненное научной мыслью. Херасков в своей поэме доказывает пользу наук, называя многие из них и характеризуя главное направление каждой. Он не ставит задач наукам, как делает это Ломоносов в оде 1750 года, и ограничивается только описанием:

Что жнем, что мы в градах стенами окруженны,

Механике мы тем в сей жизни одолженны;

Да жизнь бы наша течь беспечнее могла,

Механика на то орудия дала…

…Алгебра всех вещей о дробном свойстве мыслит;

Она земных телес, планет движенье числит

и т. д.

(III, 15, 19)

Сходствует Херасков с Ломоносовым и в своем отношении к Петру I, изображенному в поэме восторженными стихами:

Везде Петрова мысль, везде Петровы руки:

Посеянные им приносят плод науки.

Законы к нашему спокойствию цветут;

Где пользу только зрю, и Петр мне зрится тут

и т. д.

(III, 11)

Десятилетием позже, в 1771 году, Херасков выступает с новой поэмой "Чесмесский бой", которая может служить достойным примером его литературной смелости. В пяти песнях поэмы он описал, причем с наивозможной точностью, блестящую победу русского флота, разгромившего 26 июня 1770 года в Чесменской бухте Черного моря сильнейшую турецкую эскадру. Было утоплено двадцать четыре линейных корабля турок, великое множество других судов, нанесены огромные, до десяти тысяч человек, потери в личном составе. Русские военные моряки добились успеха малой кровью, что еще более увеличило радость победителей.

Этому важному и совершенно злободневному событию Херасков посвящает свою поэму "Чесмесский бой", принявшись за нее вскоре после получения известий о гибели турецкого флота. Он внимательно изучает газетные сообщения и беседует с участниками Чесмесской битвы, стремясь узнать подробности, отсутствующие в официальных реляциях и необходимые для описания боевых эпизодов. По-видимому, поэт вовсе не нуждается в "пафосе дистанции", для того чтобы оценить и прославить подвиги русского флота, его командиров и рядовых матросов, о которых он также сказал доброе слово. Для автора похвальной оды подобная оперативность была бы не удивительна, но Херасков пишет эпическое произведение, поэму, и пишет хорошо, о чем можно говорить без всяких скидок на быстроту литературного воплощения современной темы.

Как требовалось эстетическими вкусами эпохи, Херасков ориентирует свою поэму на античные образцы, вспоминает Гомера и его героев, с которыми сравнивает русских моряков, но в "Чесмесском бое" эти реминисценции не производят впечатления обязательного литературного приема по одной простой причине: поэт действительно говорит о Греции, томящейся под турецким игом. И строки:

В стране, исполненной бессмертных нам примеров,

В отечестве богов, Ликургов и Гомеров,

Не песни сладкие вспевают музы днесь —

Парнас травой зарос, опустошился весь —

нужно понимать не метафорически, а буквально: Парнас действительно зарос травой, а греческая культура пришла в совершенный упадок.

На крыльях истины к Парнасу прелечу;

Внимайте, музы, мне, россиян петь хочу! —

говорит Херасков, точно характеризуя свое литературное задание. Парнас здесь не только аллегория, но и топографическая точка; "на крыльях истины" значит, что будет передаваться поэтическая хроника недавних событий, а целью поэмы является не прославление отдельного полководца или царя, но описание подвигов россиян, боевых трудов нашего военно-морского флота. Об "украшениях" в этой вступительной формуле Херасков не говорит, полагая их разумеющимися для опытного человека.

Первая песнь поэмы посвящена, таким образом, обоснованию темы. Греция страждет, и Россия приходит к ней на помощь, отправляя в Архипелаг свой флот для боев с турецкими захватчиками. Казалось бы, дальше должны будут идти поэтические восторги автора по поводу успешных военных действий и уничижительные возгласы в адрес турок. Однако Херасков, будучи для своего времени "занимательным" автором, тщательно разрабатывал сложные сюжеты поэм и романов, и в данном случае также вовсе не ограничился лирическими возгласами, приличествующими сочинителю од. Он в середину поэмы, в третью песню, поставил эпизод мнимой гибели Федора Орлова, брата командующего эскадрой А.Г. Орлова, и рассказ о его чудесном спасении. Точка зрения читателя переносится с корабля "Евстафий", ведущего абордажный бой с флагманом турецкого флота, на корабль "Три иерарха", откуда Алексей Орлов наблюдает взрыв и видит плывущие по волнам обломки "Евстафия". Затем, после ряда картин и рассуждений, уже в четвертой песне, с помощью рассказа "вестника", обычного в классицистической драматургии пересказчика действий, происходящих за сценой, перед читателем раскрывается сцена спасения Федора Орлова и некоторых его товарищей с "Евстафия", и поэма движется к своему окончанию.

Кроме братьев Орловых, которым принадлежит главная роль в поэме, Херасков называет много имен русских моряков — Спиридова, Степанова, Долгорукого, Грейга, Крюйса, Плещеева, Ильина и других, оговариваясь, что о всех сказать невозможно; приводит подлинные слова матроса-канонира, потерявшего в бою обе ноги, описывает подвиги рядовых бойцов. При этом автор не теряет из вида общего плана сражения; как бы наблюдая за ним и с воздуха, отмечает движение турецкого флота из открытого моря в бухту, ночное нападение русских брандеров, пожары на вражеских кораблях и спасение русскими тонущих турецких матросов.

"Чесмесский бой" был крупной удачей Хераскова. Поэма вызвала большой интерес у русских читателей, появились переводы ее на французский (1772) и немецкий (1773) языки. Ободренный успехом, поэт задумывает новое монументальное произведение, на этот раз посвященное исторической теме, но содержащее и отклики на современные события, — героическую поэму "Россиада". Восемь лет понадобилось Хераскову, чтобы создать грандиозную эпопею, и в 1779 году он выпустил в свет ее первое издание, продолжая и дальше работать над текстом.

Впечатление, произведенное поэмой на современников, было огромным, Херасков сразу завоевал всеобщее признание, которым пользовался до конца жизни. "Творцом бессмертной "Россиады"" сразу же назвал его Державин в стихотворении 1779 года "Ключ". Можно напомнить, что первые критические отзывы о поэме, причем весьма резкие, появились только через несколько лет после смерти Хераскова, — так велико было уважение к "Россиаде".

Белинский верно определил причину почти благоговейного отношения современников к этому труду Хераскова. Русская литература еще не имела своей героической поэмы, наличие которой по кодексу классицизма почиталось обязательным для зрелой национальной словесности. В античной литературе были "Илиада" и "Одиссея", вечные образцы вдохновенного эпоса, Франция имела "Генриаду" Вольтера, Италия — "Освобожденный Иерусалим" Тассо, Португалия — "Лузиады" Камоэнса и т. д., - поэмы, посвященные выдающимся событиям отечественной истории, — а в русской литературе произведения такого масштаба еще создано не было. Попытки решить эту задачу предпринимались на протяжении ряда десятилетий. Кантемир начал поэму "Петрида", но не пошел далее первой книги, Ломоносов написал две песни поэмы "Петр Великий", и хотя они сыграли видную роль в дальнейшем развитии русского эпоса, однако в целом труд завершен не был. Сумароков приступил к поэме "Дмитриада", посвященной Димитрию Донскому, — и остановился на первой странице. Лишь Хераскову удалось, наконец, создать законченную героическую эпопею "Россиада", в двенадцати песнях, насчитывающих свыше девяти тысяч стихов. Понятно, насколько значительной казалась эта творческая победа и каким ореолом сразу окружено было имя сочинителя.

Согласно правилам литературной теории классицизма, основу эпопеи должно составлять крупное событие национальной истории, служащее в ней как бы поворотной вехой, после которой страна начинает высший этап своей государственности. Такое событие Сумароков видел в Куликовской битве, Кантемир и Ломоносов — в преобразовании России, учиненном Петром I. Херасков выбрал сюжетом своей поэмы завоевание Иваном IV находившейся под татарским владычеством Казани, что он считал датой окончательного освобождения России от татаро-монгольского ига. В поэме играл большую роль элемент чудесного, представители неба и ада участвовали в борьбе русских с казанцами, и это вмешательство потусторонних сил подчеркивало трудности подвига русских воинов во главе с царем и значение одержанной победы. Включение в поэму "чудес" также предписывалось правилами. "Россиада" была написана александрийским стихом — шестистопным ямбом, — и слог автора отличался торжественной важностью "высокого стиля", вбиравшего в свой состав много славянских слов и выражений. В освещении фактов Херасков опирался на исторические источники, главным образом на "Казанский летописец", однако идейная концепция поэмы принадлежит автору и должна быть оценена по достоинству.

Херасков, бывший учеником Сумарокова не только в плане литературном, но и в смысле мировоззрения, принадлежал, несмотря на некоторую свою пассивность, к дворянской оппозиции тираническому самодержавию Екатерины II. Позже, напуганный французской буржуазной революцией, он отошел от либеральных взглядов, но в период сочинения "Россиады" они еще были ему свойственны.

Утопический идеал просвещенного абсолютизма поэт после "Нумы Помпилия" развертывает в "Россиаде". Он показывает читателю молодого царя Ивана IV как вождя русских дворян, но лишь первого среди равных. Царь слушает советы своих приближенных и поступает в согласии с лучшими из них. Единение царя и аристократии кажется Хераскову необходимым условием благоденствия государства, и, не видя его в современности, поэт хочет искать его в историческом прошлом России. Он идеализирует фигуру князя Курбского — независимого дворянина, но верного слуги престола в его изображении — и делает его видным героем своей поэмы. Таким и должен быть истинный аристократ — не льстец, не раб, храбрый воин и мудрый член царского совета. Обстановка патриотического подъема сопутствует всем сценам в лагере русских, и во главе движения победоносных сил идут дворяне.

Однако Херасков понимает, что успех достигнут на более широкой основе и что кроме дворянства в борьбе с татарами участвовали народные массы. Исследователь поэмы проф. А.Н. Соколов в этой связи замечает: "В центре эпопеи стоит царь Иван Васильевич. Но даже не он — если вчитаться в поэму — является ее главным героем. В "Историческом предисловии" Херасков пишет, что он имел в виду "знаменитые подвиги не только одного государя, но всего российского воинства". Общенародное значение Казанской победы и общенародный подвиг этой победы дали основание поэту назвать свое творение "Россиадою". Не Иван IV освободил Россию от татар, а народ, возглавленный Грозным, сбросил с себя остатки татарского ига". {А.Н. Соколов. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой половины XIX века. М., 1955, стр. 157.}

Итак, русский стан изображен Херасковым единым и стройным, во главе его стоит государь, окруженный советом своих добродетельных и храбрых вельмож. О социальных противоречиях в России XVI века, о положении крестьянства в поэме упоминаний нет — Херасков попросту не видел их, а если бы и видел, то не стал бы говорить о них в героической эпопее, чтобы не омрачить ее патриотического пафоса.

Татарский лагерь представлен совсем иными чертами. Ему уделено много места в поэме, настолько много, что первый критик поэмы А. Ф. Мерзляков сердито спрашивал: "Кому же теперь посвящена "Россиада"? Иоанну или Сумбеке? Российским или татарским героям?" {"Амфион", 1815, N 2, стр. 71.} Однако в развернутой Херасковым картине состояния казанских властей нельзя видеть литературного просчета автора, как думал Мерзляков, писавший: "Это составляет целые три песни, недостойно посвященные интригам ветреной женщины и ее служанке! Не понимаю, как могло патриотическое сердце почтенного Хераскова унизить таким образом триумфы Иоанновы!" {Там же, стр. 59–60.}

В немногочисленной литературе о Хераскове это риторическое восклицание оставлено без ответа. Между тем думается, что татарские сцены в поэме вовсе не лишены смысла и находятся в тесной связи с общей концепцией "Россиады". Казанью правит вдова царя Сафгирея Сумбека со своим малолетним сыном. К городу приближаются русские войска, над ним нависла грозная опасность. Но в этот решающий час

Сумбека собственну напасть пренебрегает,

Не к бранным помыслам, к любовным прибегает,

К сему орудию коварствующих жен;

О! кто не знает их, тот подлинно блажен!

Она казалась быть, ордынцами владея,

Киприда красотой, а хитростью Цирцея,

Для выгод собственных любила царский сан;

Смущали душу в ней не брани, князь Осман…

(I, 45–46)

К казанскому престолу тянутся, добиваясь руки Сумбеки, военачальники Сагрун и Асталон, неверный Осман изменяет ей с Эмирой, пророческие голоса велят избрать Сумбеке в мужья князя Алея, союзника России, а сердце ее требует другого мужа, — царица запуталась в любовных интригах и забыла о своих государственных обязанностях.

Трудно представить себе, что эти подробно выписанные Херасковым сцены служат только средством для введения в поэму "романического" элемента. Уж очень похожи они на то "повреждение нравов" в России и засилье фаворитизма, которое обличал М.М. Щербатов, о котором писал Д.И. Фонвизин: "Без непременных государственных законов не прочно ни состояние государства, ни состояние государя… Где же произвол одного есть закон верховный, тамо прочная связь и существовать не может; тамо есть государство, но нет отечества; есть подданные, но нет граждан… Тут подданные порабощены государю, а государь обыкновенно своему недостойному любимцу…" {Д.И. Фонвизин. Рассуждение о истребившейся в России совсем всякой формы государственного правления… — "Русская проза XVIII века", т. 1. М.-Л., 1950, стр. 529–530.}

Живописуя разложение в среде казанских руководителей, Херасков косвенным образом критиковал русские придворные круги во главе с императрицей. Это она, "Киприда красотой, а хитростью Цирцея", не сумела предотвратить ужасов крестьянской войны и, пренебрегая советами просвещенных дворян, ищет опоры в новом любовнике, предоставив Потемкину неограниченные административные права. Совсем иначе ведет себя идеальный для Хераскова и его единомышленников-дворян государь — Иван IV. Ему безопасен любовный дурман, губительный для правительниц-женщин, он советуется с приближенными, внимает голосу разума, не держит при себе фаворитов — и ему удаются труднейшие подвиги.

Противопоставление такой гражданской утопии и действительности реально существует в поэме Хераскова и обуславливает необходимость "татарских" песен "Россиады", против которых напрасно возражал Мерзляков.

По верному наблюдению Г.А. Гуковского, "в то же время "Россиада" — это поэма о современной автору проблематике, изображавшая борьбу России с магометанским государством. "Россиада" была начата Херасковым в самый разгар первой турецкой войны и закончена перед захватом Крыма, когда Российское государство вновь готовилось к схватке с Турцией ради распространения влияния России на Черном море и ради возможности захвата Польши. "Россиада" в образах прошлого пропагандирует и прославляет политику русского государства. Конечно, эта идея, присущая поэме, могла примирить с нею все слои дворянства и даже правительство. Наконец, с этой же идеей связана и пропаганда христианства, пронизывающая поэму". {Г.А. Гуковский. Русская литература XVIII века. М., 1939, стр. 198.}

Художественные средства, примененные Херасковым в "Россиаде", показательны для русского классицизма. Так, в соответствии со своими эстетическими представлениями, вместо портрета героя поэт приводит обширное перечисление его моральных качеств:

Адашев счастия обманы презирал,

Мирские пышности ногами попирал;

Лукавству был врагом, ласкательством гнушался,

Величеством души, не саном украшался;

Превыше был страстей и честностию полн.

Как камень посреде кипящих бурных волн…

(I, 11)

Иногда характер героя подчеркивается указанием на его поступки и внешний облик, как описан, например, князь Курбский, требующий освобождения Казани от татарского владычества:

Вдруг, будто в пекле огнь, скрывая в сердце гнев,

Князь Курбский с места встал, как некий ярый лев,

Власы вздымалися, глаза его блистали,

Его намеренья без слов в лице читали.

(I, 23)

Передача душевных движений очень удавалась классицистической поэзии и драматургии, но физическую внешность героев, их портреты они изображать не умели.

Картины природы, не раз вводимые Херасковым в поэму, имеют всегда условный, аллегорический характер, они не передают реальных признаков, имея вид некоего величественного обобщения, при котором нет места подлинным особенностям вещей и явлений. Таково школьно-общеизвестное в прошлом описание зимы из XII песни "Россиады".

В поэме — и это также соответствует характеру русского классицизма — есть ряд элементов фольклорного происхождения, уживающихся под пером Хераскова с подражаниями любовным и "волшебным" эпизодам в поэмах Ариосто "Неистовый Роланд" и Тассо "Освобожденный Иерусалим". Как замечает Г.А. Гуковский, "та роль, которая уделена Херасковым в изображении самого взятия Казани подкопу под Казанскую стену и взрыву этой стены, подготовленным Розмыслом, совпадает с оценкой событий, данной народной исторической песней на ту же тему; три витязя, влюбленных в Рамиду, напоминают былинных неприятелей русских богатырей — Змея Тугарина или Идолище Поганое; сам царь Иван, окруженный своими витязями, как-то соотносится с Владимиром стольно-киевским народного эпоса и т. д.". {Г.А. Гуковский. Русская литература XVIII века, стр. 199–200.}

Стремление сочетать "приятное с полезным" — формула классицистической литературы, ведущая свое начало еще от Горация, — всю жизнь преследовало Хераскова и определило особенности его крупнейших произведений. "Полезное увеселение" — назвал Херасков свой первый литературный журнал, и затем продолжал писать, руководствуясь прежде всего желанием быть полезным читателю, научить, остеречь от плохого, просветить. Но никогда он не забывал и о "приятном", стараясь привлечь внимание занимательностью сюжета, разрабатывая затейливые повествования, которые могли бы увлекать воображение. И весьма осторожно, отнюдь не навязчиво, раскрывал поэт второй план своих произведений — аллегорический, разъяснял, что за приключениями героев следует видеть искания разума, идущего к познанию добродетели и к божественной истине.

"Россиада", имевшая также свой второй план, но злободневно-публицистического значения, лишена элементов духовной аллегории. Третья эпическая поэма Хераскова "Владимир" (1785) может быть правильно понята только с учетом этого второго, и притом главенствующего, смысла.

"Ежели кто будет иметь охоту прочесть моего "Владимира", — писал Херасков в предисловии к третьему изданию поэмы, состоявшей из десяти тысяч стихов в восемнадцати песнях, — тому советую, наипаче юношеству, читать оную не как обыкновенное эпическое творение, где по большей части битвы, рыцарские подвиги и чудесности воспеваются; но читать как странствование внимательного человека путем истины, на котором сретается он с мирскими соблазнами, подвергается многим искушениям, впадает во мраки сомнения, борется со врожденными страстями своими, наконец преодолевает сам себя, находит стезю правды и, достигнув просвещения, возрождается" (II, VIII).

Тема "Владимира" обладала достаточной поучительностью, речь в поэме шла о времени принятия христианства на Руси, о выборе веры киевским князем, о его борьбе против собственных недостатков во имя духовного очищения — и, стало быть, "полезность" в поэтическом рассказе присутствовала уже в достаточной степени.

Владимир хорошо правил своей страной, рассыпал свои щедроты подданным, и, по словам Хераскова, беда была одна: этот князь

Любови пламенной отравой услажден,

Блаженства жизни сей искал в беседе жен…

Лежали семена греха в его крови…

(II, 3)

Херувим явился к двум благочестивым христианам-варягам, проживавшим в Киеве, и приказал им убедить Владимира покончить с язычеством и принять христианский закон. Отсюда и начинаются сюжетные хитросплетения поэмы. Жрецы, подстрекаемые Злочестием, убивают варягов, языческие боги — князь духов Чернобог, Ний, Хорс, Семиргла, Кукало, Зничь, Лада и другие — созываются пророком Зломиром на совещание, чтобы решить, какими способами отвлечь Владимира от христианства. Наиболее верным кажется средство внушить князю сильное любовное чувство.

Херасков очень строго относится к чувству любви, считает его недозволенным и греховным. Он признает только возвышенное духовное общение людей между собою в их порыве к познанию бога. За два с половиной десятилетия, прошедшие со времени "Венецианской монахини", поэт коренным образом переменил свои взгляды и стал проповедовать аскетизм, суровую христианскую мораль взамен утверждения свободы человеческого чувства.

Много препятствий приходится преодолеть Владимиру, прежде чем ему удается понять сладость воздержания и преимущества христианского закона. Две песни, которыми Херасков расширил третье издание поэмы, посвящены исправлению княжеского сына Всеволода и, в сущности, затормаживают развитие основного действия. Однако поэт-моралист не мог отказаться от возможности на новом примере повторить свои излюбленные правила.

Но сладостей мирских доколе не забудешь,

Игралищем страстей и умственности будешь.

(II, 153)

"Умственность" — страшный грех, разъясняет Херасков, человек должен надеяться не на свой разум, а на бога. Но с официальной церковью поэт-масон не ладит по-прежнему. Храм Суесвятства, описанный с такими подробностями в XV песне, содержит изображение пороков, свойственных духовенству и монашеству. Резкий выпад против монахов мы находим в речи рыцаря Рогдая, который, встретив пустынника, разражается обличением монахов,

…кои суть градов опустошенье;

Их стоит дорого народам и пощенье;

Пригбенны длани их всечасно ко грудям

Изображают их несклонность ко трудам;

Они родителей и ближних покидают,

Бегут от них в леса, но труд их поедают.

Изрядный промысл! Глад в беспечности тушить,

Пустыни населять, а веси пустошить.

(II, 193)

Правда, ему разъясняют, что борение с собой — это тоже очень важная работа для человека, но критический пыл Рогдая гораздо больше запоминается читателю.

Находку "Слова о полку Игореве" первым в литературе, как известно, отметил Карамзин. Херасков, зорко следивший за литературными новостями, также откликнулся на открытие гениального памятника русской словесности и в третьем издании "Владимира" (1797) посвятил ему несколько строк:

О! древних лет певец, полночный Оссиян!

В развалинах веков погребшийся Баян!

Тебя нам возвестил незнаемый писатель;

Когда он был твоих напевов подражатель,

Так Игорева песнь изображает нам,

Что душу подавал Гомер твоим стихам;

В них слышны, кажется мне, песни соловьины,

Отважный львиный ход, парения орлины.

Ты, может быть, Баян, тому свидетель был,

Когда Владимир в Тавр Закон приять ходил,

Твой дух еще когда витает в здешнем мире!

Води моим пером, учи играть на лире…

(II, 300–301)

Однако ничем из художественных сокровищ "Слова о полку Игореве" Херасков не воспользовался, как не включил он в свою поэму и мотивов народного устного творчества.

Среди стихов "Владимира" нередко встречаются хорошие строки. Херасков отлично владеет шестистопным ямбом, речь его течет внушительно и ровно. Но общий символический замысел огромной поэмы, отсутствие в ней и подлинной историчности, и яркой поэтической фантазии не сделали ее новым для Хераскова шагом вперед по сравнению с "Россиадой", оставшейся наиболее известным его произведением.

Ясно выраженную склонность Хераскова к монументальному эпосу показывают и другие его произведения. Так, пример "Потерянного рая" Мильтона и "Мессиады" Клопштока толкает его на создание поэмы "Вселенная" (1790). В трех песнях "Вселенной" поэт перелагает стихами религиозные легенды о сотворении мира и человека, о борьбе сатаны с богом, явно заимствуя краски у западноевропейских творцов религиозных эпопей. Но эта поэма не лишена и злободневного оттенка. Бунт черных ангелов во главе с сатаной и отпадение их от бога сравниваются Херасковым с событиями французской буржуазной революция 1789 года, под свежим впечатлением известий о которой и сочинялась поэма.

Херасков осуждающе пишет об "умствованиях", которым предаются люди, теряя веру и отказываясь совершать "добрые дела". Силы и возможности человека поэт оценивает низко — он "нищ, убог, печален, скорбен, слаб" и нуждается в постоянном покровительстве вышней силы.

Теме поисков людьми счастия и определению его посвящена поэма Хераскова "Пилигримы" (1795). Это объемистое произведение в пяти песнях, в отличие от других поэм Хераскова, написано разностопным ямбом, что придает его стихам известное разнообразие и живость. В кратком вступлении поэт декларирует свое право на творческую свободу:

Но я в моих стихах намерен быть развязан,

Во слогах вольный ход поэтам не заказан;

Как новых стран искал Колумб, преплыв моря,

Так ищем новых мы идей, везде паря;

Творенья наших чувств суть верные оселки;

Я пел и буду петь героев и безделки.

(III, 158)

Последняя строка означает, что Херасков принципиально расширяет свои литературные позиции и чутко прислушивается к начинаниям Карамзина: "Мои безделки" — так назывался сборник стихотворений и повестей Карамзина, выпущенный им в 1794 году. Вслед за ним Херасков, оставив Ивана Грозного, Владимира и богоборца-сатану, спускается к обыкновенным людям, намереваясь разъяснить им, что такое человеческое счастье и какими путями возможно его достижение.

Поэма "Пилигримы" до предела насыщена упоминаниями литературных произведений, их героев, именами писателей от античных до современных русских, мифологическими персонажами — и римскими, и греческими. Херасков приложил к стихам девяносто подстрочных примечаний, обнаружив большую заботу о читателе. Переполненная литературными и мифологическими реминисценциями, поэма была рассчитана на весьма образованных читателей, но даже и для них Херасков счел нужным дать столь подробные комментарии.

Свое нравоучение поэт представляет в сюжетно-аллегорических новеллах, пользуясь образцами волшебного романа. Через всю поэму проходит история царевича Вельмира, который был увлечен нимфой Феллиной в долину отдыха и провел там долгое время, предаваясь наслаждениям. Это было его ошибкой, которую он впоследствии исправил, сорвав с груди Феллины лилию и бросив ее в огонь. Колдовство рассеялось, демонские чары разрушены, но конец был печален. Как пишет Херасков, неожиданно для читателя употребляя выражения "низкого штиля", —

За белую лилею,

За дерзкие дела

Вельмира в шею

Феллина прогнала.

(III, 215)

Поживши много лет в "роскоши приятной", Вельмир стал дряхлым и расслабленным, но принялся энергично бороться со своими страстями, за что и получил исцеление от нимфы Милосветы, представляющей собою "невинность небесную".

Есть в поэме и другие сюжеты, также имеющие нравоучительное содержание, и все они приведены Херасковым для того, чтобы сделать следующий вывод: нужно трудиться для общей пользы и творить добрые дела, это обязанность каждого человека, от монарха до пастуха:

Где ты, любезная, сияешь добродетель,

Там счастливы равно раб, пленник и владетель.

(III, 322)

Поэма "Пилигримы" дает материал для наблюдений над укреплением в творчестве Хераскова сентиментальных мотивов. Он усваивает мораль сентиментализма и его оправдание общественного неравенства. Карамзин в "Бедной Лизе" уравнял сословия перед лицом чувства, самым главным для него показателем возможностей человека. Херасков же растворяет классовые противоречия в потоке общего и необходимого для царя, помещика и крестьянина поклонения добродетели.

Херасков еще продолжает повторять, что по-настоящему счастлив только тот, чей рассудок может обуздывать "бунтующие страсти", кто бежит опасных "умствований", но этот тезис системы классицизма доказывается теперь в духе сентиментальной чувствительности с непременным упоминанием о благодарных слезах, умаляющих скорбь по поводу земного неустройства. Получает новое оправдание и отказ от сатиры, имевший раньше у Хераскова религиозно-масонское обоснование. Теперь он говорит:

Коль душу чей разврат приводит в сожаленье,

Почтенна та душа в сердечном умиленье.

Как слез не проливать, беспутство зря в сердцах?

Ах! есть отрада, есть в печали и в слезах…

Нам слезы в горести есть сладкая роса,

Какую в знойный день даруют небеса.

(III, 311)

В 1800 году Xepaсков издал стихотворную повесть в семи песнях "Царь, или Спасенный Новгород". Спасать Новгород понадобилось от "ужаса безначальственного правления", а виновником бед послужил буйный и развратный юноша Ратмир. Под этим именем Херасков выводит упомянутого в Никоновской летописи Вадима Храброго, который выступил в 863 роду против первого варяжского князя Рюрика и был убит. Восстание Вадима послужило темой тираноборческой трагедии Я.Б. Княжнина "Вадим Новгородский" (1789), сочувственно подчеркнувшей горячее свободолюбие заглавного героя. Позднее тема новгородской вольности была затронута Рылеевым в думе "Вадим", на нее затем откликнулись Пушкин и Лермонтов (поэма "Последний сын вольности"). Херасков безоговорочно осуждает своего Ратмира-Вадима, через созданный им образ ведя полемику с Княжниным и пользуясь случаем излить свою неприязнь к французской буржуазной революции, в которой ему страшнее всего "безумное алкание равенства".

Несмотря на преклонный возраст, Херасков не ослаблял темпа литературной работы. В 1803 году, семидесяти лет от роду, он изумил современников, издав самое большое по объему свое поэтическое произведение — поэму "Бахариана", протяженностью в пятнадцать тысяч стихов. Название ее происходит от слова "бахарь" — говорун, рассказчик, сказочник. В подзаголовке стояло: "Волшебная повесть, почерпнутая из русских сказок".

Такое определение во второй своей части было не слишком точным — лишь отдельные мотивы фольклорного происхождения ввел Херасков в поэму, подобно тому как это делал в "Душеньке" Богданович. Гораздо ближе "Бахариана" стоит к типу волшебных повестей, который всегда манил Хераскова. Подобно другим его поэмам и романам, "Бахариана" имеет аллегорическое истолкование. В ней описываются приключения Неизвестного, личность которого открывается только в самом конце книги. Царевич Орион был изгнан из дома своего отца Тризония мачехой Змиоланой за то, что убил ее любовника-сокола. Заодно Змиолана превратила Тризония в вола, а жителей его царства Лицерны сделала мухами, змеями, сороками. Целью Неизвестного становятся поиски своей возлюбленной Феланы и волшебного зеркала, добыв которое он возвращает отцу и всем его подданным человеческий облик. Помогает ему при этом старец Макробий, символизирующий духовное просвещение, христианскую мудрость. Фелана обозначает непорочность, волшебное зеркало оказывается "чистой совестью", избавляющей человека от "скотства". Словом, говорит Херасков, обращаясь к читателю, —

Знай, что повесть странная сия,

Может быть, история твоя. [51]

В "Бахариане" легко увидеть, что творческий метод Хераскова за полвека литературной деятельности проявил необыкновенную устойчивость. Изменялись темы его поэзии, оценки жизненных фактов, он следил за новостями литературы, но продолжал писать так, как писал десять, двадцать, сорок лет назад. Его, например, совсем не коснулось "открытие природы", совершенное в поэзии Державиным. Рационалистическая, морализирующая муза Хераскова, привыкшая представлять себе природу в чисто условных цветах и линиях, не могла взглянуть на нее непредубежденным взором и не испытала радости видения мира. Горы, долины, рощи, зефиры и хоры птичек, потоки и ручейки — вот "приятности весенны", набор которых был обязателен для Хераскова, как для Сумарокова и других поэтов-классицистов шестидесятых годов. С тем он вступил в литературу XIX века.

Оставаясь классицистом по существу художественного метода, Херасков, как уже говорилось, кое в чем отдает дань новым литературным веяниям, исходившим от бывшего его ученика — Карамзина. Поэт не подражает ему, но учитывает опыт, выбирая, например, для "Бахарианы" тот "русский размер" стиха, которым Карамзин написал "Илью Муромца", сделав этот размер модным. Однако Херасков, избегая метрического однообразия, монотонности, часть глав (семь из четырнадцати) пишет четырехстопным ямбом и хореем, с рифмой, признаваясь читателю:

Только рифму уважаю,

Стих без рифмы вображаю

Тело будто бы без ног…

(Стр. 192)

"Литературного успеха эта поэма Хераскова не имела, — отмечает Д.Д. Благой, — но тем не менее она сыграла известную историко-литературную роль: опыт автора "Бахарианы" был в какой-то мере творчески использован Пушкиным при создании им своей сказочной поэмы "Руслан и Людмила"" {Д.Д. Благой. История русской литературы XVIII века. М., 1955, стр. 362.}.

На склоне дней своих, в 1805 году, Херасков напечатал отдельным изданием эпистолу — иначе трудно определить жанр этого стихотворения — под заглавием "Поэт". Через шесть с лишним десятков лет после Сумарокова, но с опорой на его теорию и с эпиграфом из "Епистолы о стихотворстве", {Напрасно на Парнас слагатель смелый входит, Коль Аполлон его на верх горы не взводит.} Херасков предлагает свои советы юношам — начинающим поэтам.

Где для простых очей совсем предметов нет,

Рисует, видит там и чувствует поэт, —

говорит Херасков, и предлагает поэту проверить себя, удается ли ему видеть в явлениях природы игру мифологических существ — нимф, зефиров, ореад, сирен, Нептуна, Аполлона и т. д. Несмотря на гениальные уроки Державина, Херасков по-прежнему воспринимает природу сквозь мифологические реминисценции и считает, что описание утра само по себе не есть поэзия, а изображение венчанного розами Феба, выезжающего в алмазной колеснице, сразу переведет стихи в разряд произведений истинно художественных. Поэт обязан уметь отчетливо видеть то, что видят его герои, и чувствовать вместе с ними, быть "повествователем и живописцем". Свое внимание поэт должен обратить к натуре, отнюдь не подражая известным авторам, почерпая искусство "из собственных даров". Поэту необходимы знания (ими обладал в полной мере Ломоносов), правдоподобие в описаниях, что вовсе не исключает вымысел. "О, как мне повести приятны баснословны!" (стр. 8) — искренне восклицает Херасков, как бы подводя итоги собственному творчеству.

В языке прежде всего важны понятность, естественность, он не терпит надутой пышности. Слова должны соответствовать предмету изложения ("Вещая о царях, порфирой украшайся" — стр. 10), то есть теория "трех штилей" по-прежнему дорога для Хераскова, и открытий Державина он вовсе не думает принимать в свою практику.

Главная обязанность поэта — славить добродетель, не устает повторять Херасков: "Без добрыя души не может быть писатель" (стр. 12).

В творчестве нужно следовать тем законам, которые установили Гораций, Буало и Сумароков. Вот к чему пришел Херасков в последние годы своей литературной жизни:

Что в наставлениях нам предал Сумароков,

Тех правил не забудь; не бегай тех уроков.

(Стр. 14)

Для самого Хераскова эти уроки оказались памятными на всю его долгую жизнь.

5

Видное место в творчестве Хераскова занимает драматургия. Он написал двадцать пьес — девять трагедий, пять драм, две комедии, комическую оперу ("Добрые солдаты"), театрализованный пролог ("Счастливая Россия") и две пьесы перевел и переработал ("Сид" Корнеля и "Юлиан-отступник" Вольтера). Начав свой путь в театре с трагедии "Венецианская монахиня", носившей в себе зачатки сентиментальной драмы, Херасков и в дальнейшем иногда пишет такие же драмы, но в трагедиях он остается строгим классицистом. Пьесы Хераскова шли на сцене (не все), печатались и составляли неотъемлемую часть русского репертуара.

Интерес к национальной истории, характерный для представителей русского классицизма, был в высокой мере свойствен и Хераскову. Пять его трагедий написаны на сюжеты, связанные с историческим прошлым России: "Борислав" (1774), "Идолопоклонники, или Горислава" (1782), "Пламена" (1786), "Освобожденная Москва" (1798) и "Зареида и Ростислав" (напечатана посмертно, 1809). Херасков изображает фигуры исторических деятелей и при работе над трагедиями пользуется летописными источниками. Пьесы его пронизаны патриотическими мотивами, мыслями о единстве Русской земли, о пагубности княжеских раздоров, о необходимости твердой централизованной власти. Херасков не затрагивает вопроса о положении народа, его не занимают темы социальной борьбы, но он против тиранства, за разумного, следующего законам монарха, и в этом смысле его пьесам присущи нотки некоторой оппозиционности по отношению к власти.

В истории России Хераскова особенно привлекало время принятия христианства и борьбы с язычеством. Если масонские взгляды заставляли его видеть в этой бурной эпохе победу духовного просветления и толкали в сторону религиозной символики, то как поэта и драматурга Хераскова, бесспорно, занимала возможность показать сильные характеры, столкновения страстей и интересов, глубоко обнажившиеся в обстановке крещения Руси. Эту тему Херасков разрабатывает и в драматургии, и в эпосе, причем особое внимание устремляет он на языческий лагерь, следит за процессами, происходящими в среде приверженцев старых верований, рисует их цельные, стойкие характеры, удающиеся ему гораздо лучше, чем фигуры христиан с их длинными рассуждениями о небесной благодати.

Мастером увлекательного драматического действия показал себя Херасков в трагедии "Идолопоклонники, или Горислава". Херасков берет героем князя Владимира Святославича, сосредоточив внимание на драматической коллизии, происшедшей в его доме.

Горислава звалась раньше Рогнедою. Владимир убил половецкого князя, ее отца, и женился на пленнице. Страстное чувство сменилось у Владимира равнодушием к Гориславе, которая вовсе не забыла его преступления. Языческие жрецы, обеспокоенные решением Владимира принять христианство, подучают Гориславу убить мужа. Владимир узнает об этих замыслах, но прощает Гориславу, отправляя ее на жительство в Полоцк. В пьесе никого не убивают, никто не закалывается сам — редкий случай для трагедий XVIII века, — но и без токов крови Херасков сумел создать трагическую ситуацию. В заключительных репликах Святополк и Горислава заявляют о принятии христианства, однако по сюжету пьесы — это мнимый конец. Гориславе оставлена жизнь — и только. Владимир высылает ее из Киева, он прощает, но по-прежнему убежден в виновности своей жены. Греческая княжна заменит ее. Святополк, потрясенный несправедливостью Владимира к Гориславе, остается с отцом, но искренне ли изменит он к нему отношение? Конфликт, в сущности, остается нерешенным.

Херасков изображает трудности, сопутствовавшие предпринятому Владимиром уничтожению язычества, — интриги жрецов, противодействие ближайших родственников князя — и решительность его борьбы с препятствиями. Помощь он встречает только со стороны своего "сродника" — Добрыни, за исключением имени ничего общего не имеющего с былинным героем: на сцене это скучный резонер и телохранитель Владимира.

Желал или не желал этого Херасков, он изобразил Владимира бессердечным деспотом, равнодушным к страданиям ближнего, администратором и политиком прежде всего. А в образе Гориславы поэту удалось передать страдания человека — оскорбленной дочери, брошенной жены, горюющей матери. Зритель видел перед собой глубоко несчастную женщину, томящуюся под властью насильника-мужа, которого, несмотря ни на что, она преданно любит. И в минуту отчаяния Горислава начинает причитать, как простая русская крестьянка:

Почто я, бедная, на свете родилась!

Почто во младости и прелесть мне далась!

С родителями жизнь без ней бы я скончала,

Не вспламеняла бы и ввек не огорчала,

Не огорчала бы я сердца ничьего…

(Д. IV, явл. 6)

Умел же Херасков прибрать к роли Гориславы такие задушевные слова, передать интонацию народной речи в классическом александрийском стихе! И, вероятно, то, что теперь приходится исследователю отыскивать в трагедии старого поэта, желая приблизить его к читателю наших дней, в свое время на лету подхватывалось зрителями, увлекало и трогало их. Нет, "Гориславу" написал не бездарный сочинитель, и не зря современники так уважали Хераскова.

В другой трагедии из времен принятия христианства на Руси, "Пламена", Херасков развертывает очень острую ситуацию, которая должна была до конца пьесы держать зрительный зал в напряжении. Умение построить увлекательный сюжет, всегда свойственное Хераскову, в полной мере сказалось и в этой трагедии.

Князь Превзыд разбит князем Владимиром Святославичем и третий год живет в Киеве на правах почетного пленника. Дочь его Пламена полюбила сына Владимира Позвезда, платящего ей взаимностью. Владимир, его дети Позвезд и Мстислав, весь двор принимают христианство. К этому стараются склонить и язычника Превзыда, который с негодованием отказывается:

Похитив мой престол, лиша меня градов,

Хотите вы лишить меня моих богов!

Чтоб совести своей и сердцу был изменник,

Я телом пленник ваш, но духом я не пленник.

Не льстись его своим советам покорять,

Он в том неколебим, кто знает умирать.

(Д. I, явл. 6)

К нему посылают для переговоров Пламену, уже обращенную в христианство. Превзыд отвергает все попытки к примирению и приказывает своему сроднику Вирсану умертвить дочь. Заговорщиков вскоре обезоруживают, остается жива и Пламена.

Казалось бы, пьеса могла окончиться на этом эпизоде, но, желая глубже выявить характер Превзыда, Херасков продолжает ее далее. Герой в оковах, ему изменили Пламена и Вирсан, также ставший христианином, но Превзыд остается неколебимым. Свои мысли он изливает в монологе, обличающем неустройство окружающего мира,

Где правды не видать, лукавство где живет,

Где наглость бодрствует и где премудрость дремлет,

Где царствует порок и шар земной объемлет;

Где честный бедствует, ликует где злодей;

Прибыток собственный друг первый у людей…

(Д. IV, явл. 2)

Отпущенный на свободу Превзыд, сговорившись со жрецами, снова поднимает мятеж против Владимира. Пламена терзается страхом и за отца, и за Позвезда, вступившего в бой с восставшими. Превзыд попадает в плен. Позвезд берет его на поруки, но тем нимало не смягчает: Превзыд остается непримиримым врагом и, не слушая ласковых уговоров, поражает кинжалом сначала Позвезда, а потом себя.

События следуют в этой трагедии одно за другим, едва успевает разрешиться один конфликт, возникает другой, и с каждой сценой все резче вырисовывается величественная фигура Превзыда, побежденного, но не сломленного врага Владимира, противника христианства, положившего в борьбе с ним свою жизнь. Херасков писал его как отрицательный персонаж, но образ оказался глубже замысла поэта, и стойкость Превзыда вызывает уважение к нему, хотя защищает он неправое дело.

Другим периодом русской истории, привлекавшим внимание Хераскова, был конец XVI — начало XVII века, так называемое "Смутное время", во время которого выдвинулся ряд крупных характеров, проявившихся в очень сложных исторических условиях.

Действие трагедии "Борислав" (написана к 1772 году, напечатана в 1774 году) происходит в Богемии, однако в предисловии к первому изданию Херасков указал, что трагедия "была сочинена под другими именами, некоторые обстоятельства принудили переменить оные и поставить вымышленные". Нетрудно по содержанию пьесы восстановить замысел поэта: Борислав — это Борис Годунов, Флавия — его дочь Ксения. Вслед за "Димитрием Самозванцем" Сумарокова (1771) Херасков вывел на сцену кровавого тирана — русского царя, наделив его самыми непривлекательными чертами. Понятно, что в обстановке крестьянской войны, когда Херасков издавал свою трагедию, выступление против царя-тирана не могло казаться своевременным и потому действие пьесы было перенесено в Богемию.

Борислав рожден был "в низком состояньи", в нищете, и овладел престолом благодаря исключительной энергии и упорству. Трупы врагов устилают путь Борислава к власти. И, добившись престола, он более всего боится его потерять. На этой боязни царя и основан ход трагедии. Варяжский принц Пренест, заочно прельстившись красотой дочери Борислава Флавии, прибыл в Богемию, и Флавия его полюбила. Борислав же подозревает Пренеста в посягательстве на его власть и предпринимает несколько попыток уничтожить мнимого противника.

Жестокость и коварство Борислава настраивают против него вельмож и волнуют страну. Зреет заговор, и о близком конце злодейского правления тирана несколько раз заговаривают вельможи, с которыми Борислав пока не думает считаться.

Пренебрежение к законам, безмерная гордость Борислава и приводят его к гибели. Подверженный мании преследования, полубезумный царь руководится только одним желанием — убрать с пути Пренеста, которого он считает опасным для своей власти, и ради этого готов разбить сердце дочери, более того — казнить ее как изменницу. Вельможи спасают Пренеста и возводят его на престол, а Борислав, видя свое крушение, принимает яд.

Херасков показал в "Бориславе" тирана преимущественно в плане его семейной трагедии и с большой тонкостью передал различные аспекты и переходы страсти, обуревающей деспотического царя, но пагубные последствия ее для Богемии отмечены в тексте, например в речи боярина Вандора, обращенной к Бориславу:

Ты царь мой, только ты такой же человек,

Ты можешь быть легко сомнением обманут,

А лжесвидетели тотчас тебе предстанут,

Когда начнешь ты слух к доносам преклонять.

Престань, о государь! нам грусти причинять;

Взгляни на подданных, взгляни на их ты домы;

Куда ты не бросал свои во гневе громы!

Завесу черную печаль простерла здесь,

И взора твоего трепещет город весь…

(Д. 1, явл. 2)

События 1612 года — создание народного ополчения и конец польской интервенции — отражены Херасковым в трагедии "Освобожденная Москва", принадлежащей к числу поздних его произведений (1798). На сцене действуют исторические лица — князь Пожарский, Минин, князь Димитрий, в котором узнается Трубецкой, польские военачальники, но кроме того есть и вымышленные персонажи — с ними связана любовная ситуация в пьесе. Херасков хорошо ориентируется в историческом материале и верно отмечает рознь, существовавшую между казаками, возглавлявшимися Трубецким, и ополчением, приведенным под Москву Пожарским и Мининым. Отсутствие единого командования сильно вредило успеху общего дела, и в трагедии показано несколько "случаев опасных разноречий между начальниками.

Автор не скрывает своих симпатий к Пожарскому и Минину, представляющим в трагедии общерусские интересы. Знатное происхождение вовсе не служит гарантией патриотических чувств и символом выдающихся душевных качеств, и пример Минина должен учить бояр уменью жертвовать личной корыстью во имя общих нужд:

Порода знатная без добрых дел ничто;

Тот в мире знаменит, полезен царству кто!

(Д. I, явл. 4)

Драматизм действия пьесы усиливается литературным вымыслом Xераскова. Он выводит на сцену сестру Пожарского Софью. Оставаясь в занятой поляками Москве, Софья полюбила сына польского гетмана Желковского Вьянко. Пробравшись в лагерь русских войск, Софья начинает уговаривать брата сложить оружие и сдаться полякам. Пожарский с негодованием отвергает изменницу, однако появление ее в лагере, происшедшее несмотря на запрет, кажется боярам подозрительным и вызывает недоверие к Пожарскому.

Херасков объясняет, почему Софья стала польским агентом, — ее толкнула на эту дорогу любовь к Вьянко Желковскому. Она, по-видимому, ожидала успеха своей миссии, но Пожарский оказался сильнее, чем думала предательница. "Отечество мое мне ближняя родня", — восклицает он и устремляется в бой с польскими интервентами. Когда Софья закалывается над трупом своего возлюбленного Вьянко, убитого в поединке сыном русского князя Леоном, Пожарский грозно произносит:

Да тако всякая погибнет россиянка,

Которая забыть отечество могла!

(Д. V, явл. 8)

Острота сюжетной ситуации заметно выделяет пьесу Хераскова на фоне современных ей классицистических трагедий.

Последнее по времени произведение Хераскова — трагедия в пяти действиях "Зареида и Ростислав" — было издано посмертно, в 1809 году, и увенчано премией Российской Академии. По своей идее и характеру это классицистическое произведение, в котором развивается мысль о том, что монархическая власть не может служить объектом домогательства подданных, так как получается по праву рождения:

Хотя б ты до небес геройством возносился,

Не князем, но слугой отечества родился.

(Д. I, явл. 3)

С другой стороны, и монархи не могут безрассудно отдаваться своим страстям и обязаны помнить,

Что добрые цари суть миру утешенье,

А добродетель им верховно украшенье.

(Д. V. явл. 5)

Комедийное творчество было явно не в духе литературного дарования Хераскова, и он не оставил в этой области значительных произведений.

Свойство комедии — издевкой править нрав;

Смешить и пользовать — прямой ее устав, — учил Сумароков. {А.П. Сумароков. Избранные произведения. Л., 1957, стр. 121.} "Пользовать", то есть подавать советы, рекомендовать нормы поведения, Херасков умел, а шутка, сатирический выпад никак ему не удавались. Выше было сказано о первой комедии Хераскова "Безбожник", в сущности представлявшей собой моралистическую драму. В другой своей комедии "Ненавистник" (1770) Херасков театральными средствами развивает тему разоблачения клеветы, столь характерную для страниц его журнала "Полезное увеселение" десятью годами ранее. Змеяд, человек бесчестный и завистливый, строит из себя важного барина и думает укреплять свое положение в обществе, пороча людей, действительно достойных, и приказывая состоящим у него на хлебах дворянам везде расхваливать его. Змеяд хочет жениться на Прияте, дочери Здоруста. Милат, влюбленный в Прияту, входит в доверие к Змеяду, узнает его коварство и вражду к людям, заручается письменной инструкцией этого клеветника и затем публично разоблачает его перед семейством Здоруста. B заключительной сцене рассказано о том, что Змеяд, как вредный обществу человек, лишается чинов и высылается из города в свои деревни.

Сюжет комедии незамысловат, нравоучительная цель ее очевидна, однако некоторые особенности пьесы выделяют ее над общим уровнем комедийного репертуара семидесятых годов. Оставаясь в пределах жанра, определенных поэтикой классицизма, Херасков вводит в характеристики героев бытовые черты. Такова, например, фигура Здоруста. Простак-отец, обманутый 3меядом, он мечтает, став его тестем, выйти в знатные люди. Для чего, собственно, ему это нужно? Да просто из фанаберии, для того чтобы удивить "старинных приятелей", которые должны будут оставить в обращении с ним прежние привычки и для которых он будет через дочь испрашивать милости у Змеяда. Это провинциальное честолюбие он готов купить счастьем дочери. Здоруст гордится хорошим воспитанием своей Прияты, хотя все, что она умеет, — это "кроить и в пяльцах шить". Он рассказывает Змеяду.

Мы с матерью ее как ласточки сидели,

Друг с другом обнявшись, и все в окно глядели;

Так было перенять ей что-нибудь у нас…

(Д. 1, явл. 8)

По любому поводу Здоруст вспоминает какой-либо случай, бывший с ним ранее, и в виде аналогии приводит его собеседнику:

Вот так-то у меня в деревне был приказчик,

Великий, правда, вор, сутяга и рассказчик…

(Д. III, явл. 3)

Да! Правда, у меня сосед такой-то был,

Который никого на свете не любил,

Со всеми ссорился, со всеми он тягался…

и т. д.

(Д. III, явл. 9)

Нельзя не заметить желания Хераскова оживить с помощью этих средств фигуру Здоруста, наделить его жизненными чертами. В известной степени он проделывает это и с другими персонажами.

Сам "ненавистник" Змеяд очерчен в пьесе резкими и прямыми чертами без всяких оттенков и переходов. Это обычный отрицательный персонаж классицистической комедии, выражающий свою сущность в монологах для зрительного зала:

Злоречие всего полезнее для света,

Понадобней оно ружья и пистолета; [52]

Когда случится нам злодея поразить,

Что лучше клеветы на свете вобразить!

Она прямехонько к своей стремится цели

И лучше действует, чем яды и дуэли,

Всё портит, всё валит, а паче в оный век,

Где каждый умным быть желает человек…

(Д. II, явл. 1)

Эти стихи приводят на память знаменитый монолог о клевете, который произносит Базиль в "Севильском цирюльнике" Бомарше (1774), однако написаны они четырьмя годами ранее.

Хераскову принадлежит несколько ранних образцов русской сентиментальной драматургии: он опубликовал слезные драмы "Друг несчастных" (1774), "Гонимые" (1775), "Школа добродетели", "Милана" (1798). Здесь есть безвинно страдающие отцы, очаровательные, но несчастные дочери, злые вельможи, жестокие ростовщики. Памфил, доведенный до исступления голодом своих детей, отнимает деньги у прохожего — и тот, увидев нужду семьи, прощает этого "добродетельнейшего преступника, чувствительнейшего отца" ("Друг несчастных"). Гишпанский вельможа дон Ренод несправедливо преследует дона Гастона, который с дочерью удалился от света. Ряд нечаянных и счастливых совпадений соединяет любящих друг друга детей этих враждующих гишпанцев, и дон Ренод познает всю бездну своих злодеяний ("Гонимые").

Все это кажется теперь наивным, но не забудем, что Херасков пытался показать на русской сцене жизнь частных людей, их горести и удачи, что он взывал не к разуму, а к чувствам зрителей, стремился исторгнуть у них слезы умиления и добивался своей цели.

В числе переводных драматических произведений у Хераскова есть "Юлиан-отступник" Вольтера и "Сид" Корнеля. Однако неправильно считать эти пьесы "почти дословною передачей на русском языке известнейших французских трагедий Корнеля и Вольтера", как утверждал М. Хмыров. {М. Хмыров. Михаил Матвеевич Херасков. — "Русская поэзия", т. 1. СПб., 1897, стр. 487.} Херасков не переводил, а переделывал, причем — увы! — написанные им трагедии сильно уступают оригиналам. Так, в "Сиде" Херасков прежде всего сократил число действующих лиц, убрал донью Урраку, инфанту Кастильскую, и ее воспитательницу Ленор. Вторая героиня, кроме Химены, или Шимены в его транскрипции, показалась, видимо, Хераскову лишней. Вместе с ней оказалась убранной драматическая тема трагедии Корнеля — инфанта любит Родриго, но по своему царственному положению она не может выйти замуж за простого дворянина, а потому уступает Родриго Химене и, превозмогая горесть, хлопочет о их браке. Исключил Херасков также фигуры двух кастильских дворян, дона Ариоса и дона Алонсо, передав их реплики в основном дону Санчо (дону Саншь). У Корнеля Родриго, будущий Сид, — юноша, для которого поединок с графом Гормасом служит первым серьезным боевым испытанием. По Хераскову же, Родриго — опытный воин, "которого гремит повсюду слава", и потому не удивительно, что ему удается убить на дуэли графа. Самое, пожалуй, любопытное в этой переделке "Сида" то, что Херасков не решился изложить сцену оскорбления дона Диего так, как она была написана Корнелем за полтораста лет до его переделки, в 1636 году. У Корнеля граф дает пощечину дону Диего, нанося ему величайшее из возможных для дворянина оскорблений. Пощечина эта широко известна, сцена не раз подвергалась резкой критике с точки зрения дворянской сословной чести и вызывала восхищение передовых умов.

Осторожный Херасков не решился тут следовать за Корнелем, он умолчал о пощечине. В разгаре ссоры между доном Диего и графом Гормасом Херасков вставляет ремарки: "Хочет ударить его", "Диего вынимает шпагу", дон Гормас "обезоруживает его и на театре повергает" (д. I, явл. 2), после чего Диего поручает Родриго мстить за оскорбление. Психологический анализ поступков, великолепно проведенный Корнелем в речах Химены и Родриго, Херасков упрощает, видимо не поняв и не оценив величайшего мастерства французского трагика. Он больше клонит в сторону родительского упрямства домостроевского толка. В его трактовке дон Гормас, оскорбив дона Диего, решает отдать свою дочь не за Родриго, а за дона Саншь, и в ответ на сомнения избранного им жениха заявляет:

Должна родителю она повиноваться,

Кого хощу — любить и с кем велю — спрягаться;

На то природою даются дети нам,

Чтобы законы мы давали их сердцам.

(Д. II, явл. 1)

* * *

В своем творчестве Херасков привлекал сердца современников умением показать страдания человека, ставшего жертвой людской несправедливости ("Венецианская монахиня", "Гонимые", "Друг несчастных"), вызывал уважение высокими моральными принципами, восхищал величавыми эпическими поэмами, исполненными патриотического духа и уважения к историческому прошлому России. К тому же Херасков всегда проявлял большую заботу о занимательности своих произведений, разнообразил и запутывал сюжеты. Уже первым читателям Пушкина и Гоголя, конечно, невозможно было возвращаться к Хераскову, но их отцы и матери еще с удовольствием читали его сочинения.

Прожив долгую жизнь, целиком посвященную литературе, Херасков в конце ее выразил сомнение в долговечности своих книг. Державин был твердо уверен в том, что если все и разрушается с годами, то лишь слово поэта оставляет жить дела людей в памяти последующих поколений. Он гордился званием поэта и считал его наиболее важным из всех существующих именно потому, что поэзия, и только она одна, способна дать бессмертие человеку. Херасков думает иначе.

Всё, что в мире ни встречается,

Тлеет, вянет, разрушается,

Слава, пышность, сочинения

Сокрушатся, позабудутся;

Мимо идут небо и земля…

Что же не исчезнет в век веков?

Добрые дела душевные!

("Бахариана", стр. 11–12)

Что это значит — Херасков далее не объясняет, но не требуется ocобыx доказательств для того, чтобы определить религиозное направление его мысли.

Грустна, по-видимому, была старость поэта, не в смысле, разумеется, наград, чинов, общественного внимания — этим всем он пользовался в достаточной мере, — а в смысле крушения надежд на спасительную роль литературы для исправления нравов, в свете бесплодности итогов собственных напряженнейших усилий.

Слишком много в мире издано

И духовных книг, и нравственных,

А сердца не исправляются,

Люди так же развращаются…

("Бахариана", стр. 7)

Если можно с улыбкой говорить о трогательной наивности молодого Хераскова, который после первого года издания журнала "Полезное увеселение" с огорчением замечал, что, несмотря на обличения журнала, пороки продолжают распространяться, то подобное признание, сделанное в конце жизни, заставляет как-то дрогнуть сердце. Значит, все годы Херасков писал с желанием принести людям свою дружескую непосредственную помощь, хотел их наставлять и предостерегать от пороков. Возможно, именно поэтому он казался "тяжелым и скучным", но, право же, полувековые труды Хераскова на пользу отечественной словесности делают его достойным нашей благодарной памяти и нашего внимания.

1961

П. Побѣдоносцевъ

Заслуги Хераскова въ отечественной словесности [53]

Милостивые Государи!

Древность, богатая произведенiями Наукъ, возбуждающими въ насъ удивленiе, умѣла цѣнить отличныя дарованiя, умѣла награждать необыкновенныя напряженiя ума почестями и славою, и чрезъ то возпламеняла въ другихъ благородное соревнованiе. Гомеры, Пиндары и Софоклы воспротивились усилiямъ вѣковъ, и пережили свое отечество. Семь городовъ спорили о мѣстѣ рожденiя творца Иллiады и Одиссеи; каждый изъ нихъ присвоивалъ себѣ сiю славу. — Греческiй Лирикъ, превзошедшiй всѣхъ предшественниковъ своихъ, заслужилъ пышное титло Царя Лирическихъ Стихотворцевъ. — Софоклъ, отецъ трагедiи, одержавшiй преимущество надъ Эсхиломъ и дѣлившiй славу съ Эврипидомъ, по согласiю знатоковъ, названъ Аттическою пчелою. Вся Грецiя, собравшись въ Аѳинахъ, прославила блистательные его успѣхи; гласъ провозвѣстника объявилъ его побѣдителемъ; раздались рукоплесканiя по амфитеатру — и лавровый вѣнокъ возложенъ былъ на главу Софокла — и его имя внесено въ отечественныя лѣтописи. Знаменитые Художники, которыхъ рѣзецъ посвященъ былъ изваянiямъ боговъ и героевъ — Фидiй и Пракситель — изобразили на мѣди и мраморѣ черты лица его. Не меньшею славою наслаждался и Греческiй Ораторъ, по слѣдамъ коего и самый Цицеронъ шествовалъ; краснорѣчивый Демосѳенъ, предпочтенный Эсхину, болѣе извѣстному по ненависти къ сопернику своему, нежели по своимъ талантамъ, — Демосѳенъ награжденъ золотою короною отъ Аѳинянъ, плѣненныхъ даромъ витiйства, признательныхъ къ его дарованiямъ.

И въ позднѣйшiе времена, когда свѣтъ Наукъ распространился, когда всѣ начали чувствовать, что просвѣщенiе составляетъ единственную потребность души, отличныя дарованiя увѣнчивались лестными наградами. И въ любезномъ Отечествѣ нашемъ, процвѣтавшемъ подъ правленiемъ Государей, которые неутомимо пеклись о образованiи своего народа, преимущества раздаваемы были болѣе по успѣхамъ въ просвѣщенiи и личнымъ заслугамъ, нежели по знатности рода. ПЕТРЪ I, мудрый Преобразитель россiи, и ЕКАТЕРИНА II, Совершительница великихъ намѣренiй Великаго Своего Предка, знали, что Россiяне отъ природы одарены всѣмъ, что можетъ возвести ихъ на высочайшую степень народнаго благоденствiя; знали — и не щадили ничего для приближенiя ихъ къ гражданскоу величiю. Ревность къ успѣхамъ въ наукахъ поощрялась Монаршимъ благоволенiемъ, отличiями и наградами. Не тогда ли прославился Ѳеофанъ, Россiйскiй Златоустъ, украсившiй духовныя [и] свѣтскiя свои творенiя цвѣтами убѣдительнаго витiйства, ревностный сотрудникъ неутомимаго Монарха? Не тогда ли явился Кантемиръ, ученый и остроумный, возпользовавшiйся наставленiями Прокоповича? Не тогда ли возсiялъ, какъ лучезарное свѣтило на тверди небесной, Ломоносовъ, Ораторъ и Поэтъ, Историкъ и Химикъ, расторгнувшiй завѣсу, скрывавшую богатство, красоту и силу Россiйскаго слова? Не тогда ли предсталъ и Сумароковъ, изслѣдователь таинственныхъ путей Парнасса, учредитель правильныхъ зрѣлищъ на Россiйскомъ Театрѣ, любимецъ Талiи и Мельпомены, распространитель красотъ стихотворческихъ?.. На нихъ, на сихъ обогатителей нашей Словесности, отъ Престола изливались милости съ такою же щедростью, съ какою награждаемы были заслуги Долгорукихъ и Голицыныхъ, подвиги Задунайскихъ и Рымникскихъ.

Въ нынѣшнее время, благопрiятнѣйшее для просвѣщенiя — когда АЛЕКСАНДРЪ I, шествующiй по стопамъ преславныхъ Предшественниковъ Своихъ, ознаменовалъ мудрое и человѣколюбивое царствованiе Свое учрежденiемъ Университетовъ и другихъ Училищъ на прочнѣйшемъ основанiи для распространенiя нравственнаго Россiянъ образованiя, сего вѣрнѣйшаго источника государственнаго величiя — когда всякой членъ общества ревностнѣе стремится къ одной великой цѣли: ко благу Отечества — въ нынѣшнее время отверстъ свободный путь къ самымъ лестнымъ выгодамъ и преимуществамъ для людей, посвятившихъ себя ученому состоянiю, и общеполезными произведенiями ума оправдывающихъ надежду предусмотрительнаго и благотворнаго Правительства. Почести сопровождаютъ Любителей наукъ во время жизни; Слава творитъ незабвенными имена ихъ и по смерти.

Восхитительно для ума и сердца прославлять мудраго и прозорливаго государя, который при многоразличныхъ дѣянiяхъ, при неизреченныхъ трудахъ имѣлъ одно намѣренiе: счастiе народа, Промысломъ Ему ввѣреннаго; — Монарха, странствовавшаго по отдаленнымъ царствамъ, чтобы сокровищами познанiй, плодами наукъ и искусствъ обогатить свое Отечество; собственнымъ примѣромъ возбуждавшаго ревность къ трудолюбiю; — Самодержца, который исполинскими шагами шествовалъ къ совершенству, былъ равно величественъ среди грозныхъ бурь жизни и среди тихой ясности правленiя, отказывалъ самому себѣ въ отдохновенiи послѣ многотрудныхъ и утомительныхъ занятiй, дабы народы, Ему подвластные, покоились; — искоренителя предразсудковъ, заблужденiй и пороковъ; насадителя просвѣщенiя и добродѣтелей, украшающихъ общежитiе; грознаго врагамъ, обожаемаго подданными: — и кто изъ Россiянъ съ чувствомъ благоговѣйнаго удивленiя, со слезами благодарности не воспоминаетъ ПЕТРА Великаго?….

Утѣшительно передать потомству изображенiе добраго Пастыря, неусыпнаго стража паствы своей, ревнителя по благочестiи, хранителя Апостольскихъ преданiй, краснорѣчиваго проповѣдника Евангельскаго ученiя, достойно именуемаго свѣтильникомъ церкви, органомъ истины, примѣромъ святаго житiя, зерцаломъ добродѣтелей: — кто безъ сердечнаго умиленiя приводитъ себѣ на память дѣла Димитрiя, Митрополита Ростовскаго?….

Прiятно описывать дальновиднаго и опытнаго въ политикѣ Вельможу, строгаго блюстителя законовъ, не отвлекаемаго отъ многообъемлющихъ своихъ занятiй подслащенными приманками удовольствiй, не обольщаемаго блескомъ золота, не знающаго лести, пресмыкающейся около престоловъ; — Вельможу, коего каждая мысль стремится къ пользѣ общественной, каждый шагъ приближаетъ къ благотворенiю, каждый взглядъ дышетъ милостiю, каждое слово вливаетъ утѣшенiе въ сердца нещастныхъ; — облегчителя трудовъ Монаршихъ, безпристрастнаго посредника между сильнымъ притѣснителемъ и гонимою невинностью: — и кто, читая исторiю Князя Якова Ѳедоровича Долгорукаго, откажетъ ему въ душевномъ почтенiи?….

Сладостно изчислять подвиги Героя-Патрiота, во всѣхъ дѣлахъ своихъ руководимаго упованiемъ на Промыслъ и вѣрностiю къ Государю, дерзающаго на всѣ опасности для спасенiя Отечества, угрожаемаго необузданными врагами; — Героя, прозорливаго въ предпрiятiяхъ, твердаго въ намѣренiяхъ, рѣшительнаго въ исполненiи зрѣло обдуманныхъ плановъ, мужественнаго на ратномъ полѣ, человѣколюбиваго по одержанiи побѣды; — Героя, который возвышается надъ страстями, порабощающими обыкновенныхъ людей; преодолѣваетъ ужасныя преграды, поставляемыя грозною природою; презираетъ шипѣнiе зависти и ядъ злорѣчiя, вездѣ и всегда поражаетъ непрiятелей Россiи; который наконецъ съ вершины блистательной славы переходитъ, подобно Цинциннату, въ мирное сельское уединенiе, чтобы и тамъ заниматься благомъ Отечества: — и кто съ восторгомъ не внимаетъ повѣствованiямъ о Героѣ, отягченномъ лаврами — о Румянцовѣ-Задунайскомъ?….

Прейдемъ ли молчанiемъ заслуги, Россiйскимъ Гомеромъ оказанныя отечественной Словесности, и особенно Поэзiи? оставимъ ли безъ прославленiя любимца Музъ, который говорилъ языкомъ вдохновенiя, коего произведенiя ознаменованы печатiю ума, образованнаго и зрѣлаго, обильнаго въ изобрѣтенiи, основательнаго въ сужденiи, богатаго въ выраженiи мыслей — воображенiя плодовитаго въ вымыслахъ, игриваго въ мечтахъ, пылкаго въ представленiяхъ — чувства нѣжнаго, плѣнявшагося изящнымъ и совершеннымъ — вкуса тонкаго и разборчиваго? Забудемъ ли того Пѣснопѣвца, котораго наставленiя, совѣты и примѣръ много содѣйствовали къ образованiю способностей въ молодыхъ Стихотворцахъ, доказавшихъ уже зрѣлость своихъ талантовъ? Забудемъ ли знаменитаго Поэта, который поставлялъ славу свою въ прославленiи благоденствующей Россiи, и бывъ уже украшенъ сѣдинами, съ юношескою пылкостiю игралъ на златострунной лирѣ своей, привлекъ вниманiе многихъ Россiйскихъ Монарховъ, заслужилъ отличное благоволенiе каждаго изъ Оныхъ, и двукратно былъ Попечителемъ Московского Университета — Попечителемъ, совершенно оправдавшимъ сiе почтеннѣйшее титло?

Незабвенный Херасковъ! давно уже чувство удивленiя и благодарности къ тебѣ таилось въ груди моей; давно уже мысли мои стремились привести праху твоему жертву хваленiя, хотя слабую, но усердiемъ дополняемую. Нынѣ да позволено мнѣ будетъ исполнить сiе желанiе. Не смѣю льстить себя надеждою изобразить дарованiя твои во всемъ ихъ пространствѣ. Наперсникъ Аполлона достойно можетъ быть воспѣтъ только подобными себѣ. Судить о картинахъ Рафаеля, единогласно признаннаго первымъ живописцемъ, и прославлять искусство его, можетъ только Корреджiо или Рубенсъ. Но вмѣняется ли въ дерзость неопытному ученику его, если онъ, покоряясь могущественному впечатлѣнiю, въ немъ произведенному образцовою работою своего Учителя, восхищается одушевленною его кистiю, дивится правильности въ рисовкѣ, и сообщаетъ другимъ свой восторгъ, свое удивленiе? Осмѣливаюсь и я цвѣтами, выбранными изъ твоихъ сочиненiй, украсить памятникъ, воздвигнутый надъ твоимъ прахомъ. —

Имѣя въ виду начертать заслуги Михаила Матвѣевича Хераскова въ отечественной Словесности, раскрываю Россiяду, эпическую Поэму, важнѣйшее, превосходнѣйшее изъ его творенiй. Кто не знаетъ, съ какимъ неподражаемымъ искусствомъ воспѣты въ ней разрушенiе Казанскаго царства, истребленiе враговъ Христiанства, любовь къ Отечеству, вѣрность къ Государю вельможъ и воиновъ, наконецъ торжество, слава и благоденствiе Россiи? Герой Поэмы, Iоаннъ Васильевичъ II, изображенъ въ точномъ значенiи сего слова: мужественнымъ, рѣшительнымъ, непоколебимымъ среди превратностей счастiя. Намѣренiе Поэта, произвести удивленiе, тронуть сердце и вдохнуть высокiя чувствованiя изображенiемъ Государя, водимаго надеждой на Провидѣнiе, и слѣдственно подкрѣпляемаго вышеестественною Силою, — наконецъ, по преодолѣнiи величайшихъ искушенiй и препятствiй, достигшаго къ предмету своихъ желанiй — сiе намѣренiе весьма удачно доведено до своей цѣли. Характеры лицъ живо начертаны, совершенно себѣ подобны и сообразны съ общимъ о нихъ мнѣнiемъ; нѣкоторые изъ нихъ имѣютъ нѣчто единственное, собственное. Вводныя повѣсти (эпизоды), на прим. о Сеитѣ, Османѣ, Алеѣ и Асталонѣ, зависятъ отъ одного главнаго предмета, служатъ къ его возвышенiю и украшенiю. Всѣ части, составляющiя огромное цѣлое, имѣютъ близкое къ нему отношенiе, хранятъ между собою связь неразрывную. Усмиренiе мятежныхъ Ордынцовъ составляетъ единственное намѣренiе, измѣна Алея и война съ Крымцами — главное препятствiе, а покоренiе Казани — развязку. Дѣйствiе продолжается около года. Высокое нравоученiе, почерпнутое изъ разсужденiй и дѣйствiй лицъ, отличается мыслями толь возвышенными, что Мильтонъ и Тассъ не постыдились бы признать ихъ своими.

Выписывать лучшiя мѣста изъ Россiяды, значило бы составить цѣлую книгу. Приведемъ для примѣра только нѣкоторыя. Начнемъ съ Героя Поэмы.

Iоаннъ, принявъ твердое намѣренiе усмирить Ордынцовъ, и готовясь выступить въ походъ съ воинствомъ своимъ, совѣтовался съ Полководцами объ успѣшнѣйшемъ произведенiи въ дѣйство сего предпрiятiя. Вдругъ входитъ Царица, держащая своего младенца. Слухъ о скоромъ отъѣздѣ Государя поразилъ ее. Объятая горестiю, употребляетъ она все для преклоненiя супруга, не разлучаться съ нею, не подвергать опасности жизнь, для нее драгоцѣнную. Къ чему не прибѣгала нѣжность ея для убѣжденiя Iоанна? Слезы и рыданiя прерывали слова ея:

Когда не тронешься любовiю моей,

Ужель не умягчитъ тебя младенецъ сей?

У ногъ твоихъ лежитъ онъ съ матерью несчастной,

Уже лишенной чувствъ, отчаянной, безгласной!

Смотри: онъ силится въ слезахъ къ тебѣ воззрѣть,

Онъ хочетъ вымолвить: не дай мнѣ умереть!

Читай въ очахъ его нѣмые разговоры;

О чемъ языкъ молчитъ, о томъ разскажутъ взоры.

—- - —- —

Когда же лютый сей походъ уже положенъ,

И въ брань идти отказъ Монарху не возможенъ,

Такъ пусть единою мы правимся судьбой:

И сына и меня возьми, мой Царь, съ тобой;

Съ тобою будетъ трудъ спокойства мнѣ дороже;

Я камни и пески почту за брачно ложе.

Iоаннъ, подобный кедру, вѣтрами колеблемому съ двухъ противныхъ сторонъ, чувствуетъ сильную борьбу любви къ Отечеству съ любовiю къ супругѣ; погружается въ задумчивость, подавляетъ горесть своего сердца; но слезы катятся по лицу Героя. Вотъ рѣшительный отвѣтъ его:

Мой первый есть законъ — Отечеству услуга!

Какая черта великой души! Удивляемся, и вѣримъ, что нашъ Поэтъ зналъ человѣческое сердце, и умѣлъ проникать въ сокровеннѣйшiе изгибы его.

Херасковъ хотѣлъ изобразить Iоанна терпѣливымъ и великодушнымъ — и успѣлъ въ своемъ желанiи. Въ то время, когда все войско, изнуренное дальнимъ походомъ, палимое зноемъ, томилось жаждою, — два воина, удалясь ночью отъ дружины своей, находятъ ручей, не помнятъ себя отъ радости, почерпаютъ воды, и съ восторгомъ приносятъ Государю. Герой, обнявъ ихъ, говоритъ:

Или вы чаете, что въ семъ пространномъ полѣ

Вашъ Царь слабѣе всѣхъ, и всѣхъ томится болѣ?

Томлюся больше всѣхъ въ несчастливой судьбѣ

О страждущихъ со мной, томлюсь не о себѣ.

Пойдемъ и принесемъ напитокъ сей скорбящимъ,

Несчастнымъ ратникамъ, почти въ гробахъ лежащимъ;

Подарокъ сей для нихъ, не для меня мнѣ милъ.

Какой урокъ для Государей! сдѣлаетъ ли болѣе сего отецъ для дѣтей, нѣжно любимыхъ? И храбрые воины поклялись умереть за Iоанна. Сего не довольно. И дряхлые старцы становятся въ ряды, тѣснятся подъ хоругви Отечества:

—- мечей внимая звуки,

Берутъ оружiе въ трепещущiя руки;

Едва бiющуся щитомъ покрыли грудь;

Казалось, лебеди летятъ съ орлами въ путь.

Да и могли ли они не чувствовать усердiя къ тому, который:

Пренебрегая зной и люту казнь небесну,

Томленный жаждою и въ потѣ и въ пыли,

Въ срединѣ ратниковъ ложился на земли;

Послѣднiй — пищу бралъ, но первый передъ войскомъ

Являлся духомъ твердъ во подвигѣ геройскомъ?

Посмотримъ на другую картину. Прекратилось сраженiе съ Ордынцами; воины вносятъ въ царскiй станъ Князя Троекурова тяжело раненаго. Вѣнчанный Герой видитъ любимца своего блѣднаго, окровавленнаго, почти безъ дыханiя; глава его склонилась на грудь; уста онѣмѣли, очи померкли…

Рыдая Iоаннъ бездушнаго объемлетъ;

Но Царь, обнявъ его, еще дыханье внемлетъ.

Герой сей живъ!…. онъ живъ!…. въ восторгѣ вопiетъ;

Самъ стелетъ одръ ему и воду подаетъ.

Поэтъ, изобразивъ Героя своего сострадательнымъ, умѣющимъ цѣнить заслуги, готовымъ на всѣ пожертвованiя для сохраненiя хранителей Отечества, прибавляетъ:

Коль такъ Владѣтели о подданныхъ пекутся,

Они безгрѣшно ихъ отцами нарекутся.

Ахъ! для чего не всѣ, носящiе вѣнцы

Бываютъ подданнымъ толь нѣжные отцы?

Желанiе, достойное сердца, болѣзнующаго о томъ, что на землѣ такъ много несчастныхъ, и такъ мало утѣшителей!…

Хотите ли видѣть ратное поле, и на немъ поражающихъ и пораженныхъ? невольнымъ ужасомъ почувствуете себя объятыми! Смотрите:

Тотъ скачетъ на конѣ, нося стрѣлу въ гортани;

Иной, въ груди своей имѣя острый мечъ,

Отъ смерти думаетъ, носящiй смерть утечь;

Иной, пронзенный въ тылъ, съ коня стремглавъ валится,

И съ кровью жизнь спѣшитъ его устами литься;

Глаза подъемлюща катится тамъ глава,

Произносящая невнятныя слова;

Иной безпамятенъ въ кровавомъ скачетъ полѣ,

Но конь его стремитъ на копья по неволѣ.

Какое богатство мыслей и обилiе уподобленiй, какая сила выраженiя — видны въ описанiи военачальнковъ, раздѣлявшихъ труды и торжество, ужасы и славу съ Iоанномъ! Здѣсь видимъ Князей: Микулинскаго, Мстиславскаго и Пенинскаго, неустрашимыхъ подобно львамъ разъяреннымъ; тамъ — Курбскiй и Щенятевъ, преуспѣвшiе въ военномъ искусствѣ, рыцари прозорливые, пылкiе, неутомимые, поспѣшаютъ на сраженiе какъ на пиршество; за ними слѣдуютъ: Пронскiй, подобный громовой тучѣ, и Хилковъ, дальновидный и опытный, посѣдѣвшiй на полѣ брани; далѣе — Романовъ, и Плещеевъ, сотрудникъ его, достойно именуемые Россiйскими Ираклами; Палецкой и Серебряной, потрясающiе оружiемъ отъ нетерпенiя сразиться съ непрiятелемъ; наконецъ — Шереметевъ, Шемякинъ и Троекуровъ, воспитанники Марсовы, одаренные всеопровергающею силою; всѣ въ доспѣхахъ, горящихъ подобно молнiи; всѣ вооружены копьями и мечами. — Какiя препоны остановятъ быстроту и мужество такихъ предводителей! какой гордый Османъ не смирится, какой свирѣпый Едигеръ не преклонитъ колѣнъ передъ ними? Никакая твердыня, никакое царство не устоитъ отъ ихъ оружiя.

Кто откажется принести дань почтенiя храброму защитнику Отечества, который среди несчастiя чувствуетъ свое достоинство, помнитъ священнныя обязанности, на него возложеннныя; неколебимый, какъ гранитная скала, противоборствуетъ искушенiямъ, для чувствъ обольстительнымъ; не страшится ни угрозъ, ни казней, и съ радостiю ожидаетъ послѣдней минуты, въ которую съ Ангельскою улыбкою на лицѣ можетъ сказать: умираю за Вѣру и Отечество! Таковъ Росславъ у Княжнина; таковъ и Палецкiй у Хераскова. — Едигеръ, видя приближенiе того ужаснаго времени, въ которое долженъ преклонить выю свою къ стопамъ Россiйскаго Государя, прибѣгаетъ къ хитрости. Князь Палецкiй впадаетъ въ сѣти, разставленныя злодѣемъ. На несчастномъ плѣнникѣ звучатъ уже оковы. Его влекутъ на лобное мѣсто. Является Едигеръ; алкоранъ въ рукахъ его. Указывая Князю на книгу вѣры Магометовой, и на прекрасную дѣвицу, подлѣ него стоящую, потомъ на орудiя казни, на другой сторонѣ разложенныя, велитъ избирать либо то, либо другое. Негодованiе объяло Рускаго воина; пламя гнѣва запылало въ очахъ его. Онъ не долго колебался — и тиранъ закипѣлъ яростiю, услышавъ отвѣтъ:

—- Иду на смертну казнь!

Оставь мнѣ мой законъ, себѣ оставь боязнь!

Ты смѣлымъ кажешься сѣдящiй на престолѣ;

Не такъ бы гордъ ты былъ предъ войскомъ въ ратномъ полѣ;

Не угрожай ты мнѣ мученьями, тиранъ!

Господь на небесахъ, у града Iоаннъ.

Не льзя лучше описать добродѣтельнаго Вельможу, умнаго совѣтника и ревностнаго патрiота, какъ Херасковъ описываетъ Адашева, твердаго среди развратовъ, истиннаго друга Iоаннова, украшеннаго болѣе величествомъ души, нежели саномъ.

Храняща лесть еще подъ стражей царскiй Дворъ,

Увидя правду въ немъ, потупила свой взоръ;

Отчаянна, блѣдна и завистью грызома,

Испытываетъ все, ждетъ солнца, тучъ и грома.

Кому Iоаннъ съ открытымъ сердцемъ могъ говорить:

Ты честенъ; можешь ли не быти другъ Царю?

Тотъ не боялся — да и чего страшится прямая добродѣтель? — не боялся напоминать ему обязанностей верховнаго сана:

Ты долженъ разбирать не лица, но сердца;

Вниманья каждый вздохъ — на тронѣ удостоить;

Тогда познаешь, какъ народно благо строить.

Какой краснорѣчивый Ораторъ опишетъ живѣе и разительнѣе Князя Курбскаго — Вельможу, руководимаго не личными выгодами, не гордыми намѣренiями — одною справедливостiю; уважаемаго Царемъ, Боярами и войскомъ — защитника притѣсненныхъ, друга человѣчества, котораго народъ почиталъ Ангеломъ хранителемъ — Героя, который однимъ ударомъ меча повергъ къ ногамъ своимъ ужаснаго Исканара, предводителя Татаръ Крымскихъ, и увѣнчалъ Россiю — безсмертной славою, себя — блистательными лаврами — Военачальника, дѣятельностiю своею превзошедшаго, или лучше сказать, затмившаго всѣхъ своихъ сподвижниковъ; оказавшаго великiя услуги Царю Россiйскому, и почитавшаго ихъ ничтожными; высоко цѣнившаго все, кромѣ своихъ подвиговъ!… Не въ полномъ ли блескѣ величiя представленъ Курбскiй,

Сiявшiй какъ луна между звѣздами въ тьмѣ,

Въ душѣ усердiемъ и славой во умѣ?

Не истиннымъ ли сыномъ Отечества, не ревностнымъ ли подкрѣпителемъ престола изображенъ тотъ, чье сердце согласно было съ словами, предъ лицемъ всего воинства имъ произнесенными:

Коль царству предлежитъ опасность и бѣда,

Не страшенъ пламень мнѣ, ни вихри, ни вода.

Россiяне къ трудамъ и къ славѣ сотворенны?…

Любопытство возрастаетъ постепенно — картины новыя, одна другой разнообразнѣе и плѣнительнѣе, представляются умственнымъ взорамъ, когда въ концѣ VIII Пѣсни находимъ Государя бесѣдующаго съ мудрымъ пустынникомъ Вассiяномъ, открывающимъ ему будущiя произшествiя, показывающимъ длинный рядъ Монарховъ, имѣющихъ послѣ него царствовать. Прозорливый старецъ, дошедшiй до ужасныхъ бѣдствiй, въ бурное время междуцарствiя терзавшихъ Россiю, и описавъ жестокости Поляковъ, говоритъ:

Богатство — тлѣнъ и прахъ; но славно есть оно,

Коль будетъ общему добру посвящено.

(132) Позналъ имѣнiя такую Мининъ цѣну;

Онъ злато изострилъ, дабы сразить измѣну.

—- - — —

Какъ бурный вихрь Москву Пожарскiй окружаетъ,

Кидаетъ молнiи, Поляковъ поражаетъ;

Съ другой страны даритъ отечеству покой,

Бросая громъ на нихъ, Димитрiй Трубецкой.

Простираясь далѣе въ повѣствованiи, изображаетъ онъ Преобразителя Россiи, озареннаго лучами безсмертiя, и преславную Дщерь его. Пророческiй гласъ его гремитъ:

Онъ людямъ дастъ умы, дастъ образъ нравамъ дикимъ,

Россiи нову жизнь, и будетъ слыть Великимъ.

Коварство плачуще у ногъ Его лежитъ,

Злоумышленiе отъ стрѣлъ Его бѣжитъ.

—- - — —

Подъ скипетромъ ея (Елисаветы) цвѣтутъ обильны нивы,

Корону обвiютъ и лавры и оливы,

Науки процвѣтутъ какъ новый виноградъ,

Шуваловъ ихъ раститъ, Россiйскiй Меценатъ.

Наконецъ доходитъ до ЕКАТЕРИНЫ Вторыя — Монархини, Которая возвысила умы, гремѣла побѣдами, удивляла щедротами, славилась мудростiю правленiя, благоденствiемъ своихъ подданныхъ — и пророческiя слова старца льются рѣкою:

Премудрость съ небеси въ полночный край сойдетъ,

Блаженство на престолъ въ лицѣ Ея взведетъ.

Предъ Ней усердiемъ Отечество пылаетъ,

Любовь цвѣтами путь Ей къ трону устилаетъ,

—- - — —

Прiидутъ къ Ней Цари, какъ въ древнiй Виѳлеемъ,

Не злато расточать, не зданiямъ дивиться

Прiидутъ къ ней Цари, но царствовать учиться.

Перейдемъ къ другимъ предметамъ. Взглянемъ на портретъ Субеки, терзаемой ревностiю и мщенiемъ, высокомѣрной, но покорной только страсти, свирѣпствовавшей въ душѣ ея,

Киприды красотой, а хитростью Цирцеи,

Для выгодъ собственныхъ любившей царской санъ.

Подлѣ Казанской Царицы — и предметъ пламенной любви ея: Османъ, Князь Таврискiй,

Прекрасный юноша, но гордый и коварный,

Любовью тающiй, въ любви неблагодарный;

Какъ лютая змiя, лежаща межъ цвѣтовъ,

Приближиться къ себѣ прохожихъ допущаетъ,

Но жало устремивъ, свирѣпость насыщаетъ.

Вотъ и Асталонъ, соперникъ его, презрѣнный Сумбекою:

Какъ новый Энкеладъ, онъ шелъ, горѣ подобенъ;

Сей витязь — цѣлый полкъ единъ попрать удобенъ;

Отваженъ, лютъ, свирѣпъ сей врагъ Россiянъ былъ,

Во браняхъ — какъ тростникъ, соперниковъ рубилъ.

Войдемъ за Сумбекою въ ужасный лѣсъ, гдѣ грозные призраки, черныя и печальныя тѣни спустились на землю, гдѣ все густою тьмою одѣлось,

Гдѣ кажется простеръ покровы томной сонъ,

Трепещущи листы даютъ печальный стонъ;

Зефиры нѣжные среди весны не вѣютъ,

Тамъ вянутъ всѣ цвѣты, кустарики желтѣютъ;

Не молкнетъ шумъ и стукъ, гдѣ вѣчно страхъ не спитъ,

И молнiя древа колеблетъ, жжетъ, разитъ;

Лѣсъ воетъ — адъ ему стенаньемъ отвѣчаетъ…

Входимъ — и видимъ пышныя гробницы, Казанскимъ Царямъ воздвигнутыя; читаемъ исторiю враговъ Россiи, которые, подобно хищнымъ птицамъ, летали надъ Отечествомъ нашимъ, и пожирали добычи беззащитныя; наконецъ устали онѣ отъ злодѣйствъ и жестокостей; — читаемъ — и не можемъ удержаться отъ ужаса; но сей ужасъ сильнѣе овладѣетъ, когда представится геенна съ несчастными жертвами, осужденными на мученiе. Тутъ — закрываемъ глаза, спѣшимъ удалиться отъ сего зрѣлища, и спрашиваемъ: откуда живописецъ заимствовалъ такiя удивительныя краски для картины, на которой изобразилъ столько ужасовъ разнообразныхъ? не тотъ же ли Генiй вкуса водилъ перомъ нашего Поэта, который управлялъ кистiю Микель-Анжа, написавшаго Страшный судъ, и на немъ пораженныхъ горестiю и отчаянiемъ?

Еще ли хотимъ увѣриться въ исполинскомъ изображенiи Поэта? Заглянемъ въ темную бездну, обитель Безбожiя; разсмотримъ гибельныя дѣйствiя, производимыя духомъ Раздора; или остановимся при волхвованiяхъ лютаго Нигрина, заклинающаго Зиму изтощить свои ужасы для изтребленiя Рускаго воинства — и Зима свирѣпствуетъ со всею жестокостiю:

Соперница весны, и осени, и лѣта,

Изъ снѣга сотканной порфирою одѣта;

Виссономъ служатъ ей замерзлые пары;

Престолъ имѣетъ видъ алмазныя горы;

Великiе столпы, изъ льда сооруженны,

Сребристый мещутъ блескъ, лучами озаренны;

По сводамъ солнечно сiянiе скользитъ,

И кажется тогда, громада льдовъ горитъ.

Стихiя каждая движенья не имѣетъ:

Ни воздухъ тронуться, ни огнь пылать не смѣетъ;

Тамъ пестрыхъ нѣтъ полей, сiяютъ между льдовъ

Однѣ замерзлыя испарины цвѣтовъ;

Вода растопленна надъ сводами — лучами

Окаменѣвъ виситъ волнистыми слоями.

Тамъ зримы въ воздухѣ вѣщаемы слова;

Но все застужено — натура вся мертва!

Единый трепетъ, дрожь и знобы жизнь имѣютъ;

Гуляютъ инеи, зефиры тамъ нѣмѣютъ;

Мятели вьются вкругъ и производятъ бѣгъ,

Морозы царствуютъ на мѣсто лѣтнихъ нѣгъ;

Развалины градовъ тамъ льды изображаютъ,

Единымъ видомъ кровь которы застужаютъ.

Всея природы страхъ, согбенная Зима,

Россiйской алчуща погибелью сама,

На льдину опершись, какъ мраморъ побѣлѣла,

Дохнула — стужа вмигъ на крыльяхъ излетѣла.

Родится лишь морозъ, уже бываетъ сѣдъ,

Къ чему притронется, преобращаетъ въ ледъ;

Гдѣ ступитъ, подъ его земля хруститъ пятою,

Стѣсняетъ, жметъ, мертвитъ, сражаясь съ теплотою….

Гдѣ искать помощи, отъ кого ожидать спасенiя защитникамъ Отечества, когда все: и злоба невѣрныхъ, и коварство враговъ, и ужасы природы — все поклялось погубить ихъ? Рускiе ратники вспомнили слова Iоанновы:

Не слабыхъ женъ на брань, мужей веду съ собою!

—--- —

Противу смерти жалъ неробку грудь поставимъ!

Кто страшенъ, Россы, вамъ, когда самъ Богъ по васъ!

Вспомнили — вооружились вѣрою и мужествомъ — и все преодолѣли! Перенесемся теперь въ царство очарованiй, подобное садамъ Армидинымъ, описаннымъ Авторомъ Освобожденнаго Iерусалима — въ такое плѣнительное мѣсто, гдѣ

Пригорки движутся, кустарники смѣются;

Источники, въ травѣ вiяся, говорятъ;

Другъ на друга цвѣты съ умильностiю зрятъ;

Зефиры рѣзвые кусточки ихъ цѣлуютъ.

—--- —

Зеленые лужки въ тѣни древесъ цвѣтутъ;

И кажется, Любовь одры готовитъ тутъ.

Наяды у ручьевъ являются сѣдящи,

Волшебны зеркала въ рукахъ своихъ держащи,

Въ которы Грацiи съ усмѣшками гладятъ;

Амуры обнявшись, на мягкой травкѣ спятъ.

Пещеры скромныя, привѣтливыя тѣни

Гуляющихъ къ себѣ манили на колѣни…

Вотъ языкъ стихотворства! не сами ли Грацiи оживляли воображенiе Поэта? не онѣ ли водили его рукою?… Нужно ли теперь доказывать, что Херасковъ имѣлъ дарованiе, способное преображаться во всѣ виды?… и что обильный слогъ его, подобный обширной рѣкѣ, разливающей сокровища свои и дѣлимой на безчисленныя протоки, сообразовался съ каждымъ предметомъ?

Прочитавши Россiяду, воображаемъ, что мы прогуливались въ прекрасномъ саду, гдѣ Природа и искусство истощили дары свои, гдѣ различныя деревья и цвѣты, одни другихъ прiятнѣе, плѣняли наши взоры, услаждали обонянiе. мы не знали, на чемъ остановиться, чему отдать предпочтенiе: все на своемъ мѣстѣ, все цвѣтетъ и благоухаетъ! Выходя оттуда, обѣщаемся снова насладиться такимъ удовольствiемъ.

Въ Россiядѣ соблюдено все, входящее въ составъ Поэмы: величiе предмета, важность подробностей, къ нему относящихся, искусство въ расположенiи частей, удачные переходы отъ одной мысли къ другой, занимательность повѣствованiя, сцены прiятныя и ужасныя, въ пристойныхъ мѣстахъ помѣщенныя. Искусство Хераскова въ механизмѣ поэзiи, плавность размѣра, гармонiя словотеченiя и богатство риѳмъ — удивительны. Какъ Поэтъ — онъ нравится высокимъ паренiемъ мыслей, изображенныхъ блестящими, яркими красками и разновидными тѣнями; нравится, украшая выраженiя цвѣтами баснословныхъ вымысловъ и подобiями, имѣющими достоинство новости, объемлющими обстоятельства и подробности. Какъ Ораторъ — научаетъ, приближая къ истинѣ; говоря ясно, убѣдительно, краснорѣчиво, преклоняетъ на свою сторону; употребляя сильныя слова, производящiя сильное дѣйствiе, влечетъ за собою умъ и сердце. Какъ Повѣствователь — имѣющiй дѣло не съ воображенiемъ, а съ разсудкомъ читателей — почерпаетъ мысли изъ существенныхъ обстоятельствъ самаго дѣла, и только по необходимости — украшаетъ вымыслами историческую истину. Какъ Нравоучитель — богатый свѣдѣнiями вѣковъ прошедшихъ, знающiй сердца и нравы людей, предлагаетъ такiя правила, кои соглашаютъ волю человѣка съ законами и прямо ведутъ къ добродѣтели.

Откуда же Херасковъ почерпнулъ ту быструю чувствительность, которая вдругъ, со всѣми оттѣнками, объемлетъ предметъ, ее поразившiй — ту зоркую дальновидность, отъ которой ничто не скрывается — и тонкую разборчивость, которая умѣетъ назначать всему свое мѣсто, показываетъ все съ лучшей стороны, даетъ всему надлежащую цѣну? откуда получилъ онъ дары сiи? — Отъ природы. Не она ли вложила въ душу Хераскова умъ и дѣятельность, украсила его талантами, съ помощiю которыхъ находилъ онъ источники изящнаго и выспренняго въ безпредѣльной и разнообразной ея области, восхищался красотами ея, и восторги свои изливалъ въ пѣснопѣнiяхъ?… Науки привели въ зрѣлость, усовершенствовали его дарованiя, снабдили высокими мыслями и щастливыми объясненiями оныхъ. Чтенiе книгъ, писанныхъ на Славянскомъ языкѣ, который почитается корнемъ и основанiемъ Россiйскаго, доставляло ему способъ узнать правильное производство словъ, пристойное ихъ сочетанiе и употребленiе въ высокомъ слогѣ; помогло замѣтить различiе между языкомъ богослужебнымъ и общенароднымъ; обогатило его выраженiями громкими, сильными, многозначительными и красивыми — выраженiями, соотвѣтственными тому, что онъ воображалъ и чувствовалъ. — Къ особливой похвалѣ Хераскова надобно сказать, что онъ читалъ все, что только могъ читать, и всѣмъ умѣлъ пользоваться; ловилъ, такъ сказать, каждую минуту, чтобъ она не ушла, не сообщивъ ему новыхъ понятiй. Каждой день, каждой часъ доставлялъ новыя открытiя душѣ, новыя сокровища чувствованiй его сердцу. Умная книга служила къ утвержденiю разума его, а прiятная къ украшенiю пылкаго воображенiя. Сiе занятiе, или лучше сказать, сiя страсть составляла единственное удовольствiе, самую прiятную пищу для души его. Знанiе иностранныхъ языковъ познакомило его съ Гомеромъ и Виргилiемъ, съ Виландомъ и Расиномъ, а сношенiе съ древними и новыми Учеными Мужами сблизило съ ихъ творческимъ генiемъ. Размышленiе научило его находить сокровенныя сходства и согласiя въ вещахъ, замѣчать тѣсную связь тамъ, гдѣ обыкновенный человѣкъ не можетъ найти ее; видѣть отличительныя черты предметовъ въ полномъ раздробленiи частей ихъ; восходить отъ простаго къ сложному, отъ чувственнаго къ умственному, отъ малаго къ великому; знать разныя степени вѣроятности, различать истинное отъ ложнаго. Наконецъ Вкусъ — сiе соединенiе многихъ врожденныхъ и прiобрѣтенныхъ свойствъ ума и сердца, сiе искусство наблюдать и сравнивать — научилъ его удерживать порывы воображенiя, плѣняться только истинно совершеннымъ, и возвышенностiю чувствованiй, мыслей и выраженiй внезапно изумлять или приводить въ прiятной ужасъ читателя.

Россiяда, стоившая осмилѣтняго труда нашему Поэту, переложена рукою одного Министра на иностранной языкъ, и хранится въ знаменитой Академiи {}; переведена и на Французской Гм. Авiатомъ, покойнымъ Профессоромъ Московскаго Университета. Вѣроятно, и чужестранцы — не тѣ, которые дерзостiю и безстыдствомъ прикрываютъ свое невѣжество и, вопреки успѣхамъ нашимъ въ наукахъ, величаютъ насъ еще варварами, — но умные и безпристрастные цѣнители талантовъ читаютъ сiю Поэму съ удовольствiемъ, плѣняются красотами ея, и знаютъ уже, что и подъ хладнымъ небомъ Сѣвера родятся умы пылкiе, озаренные лучами просвѣщенiя; родятся — Ломоносовы и Херасковы!

Не отступая отъ безпристрастiя и справедливости, скажемъ, что строгая Критика найдетъ и въ Россiядѣ недостатки: стихи слабые, мысли неудачно выраженныя, излишнiя повторенiя. — Но кто написалъ совершенное творенiе? какой великiй Авторъ не былъ предметомъ сужденiя и споровъ? Не обвиняютъ ли и самаго Гомера въ несвязности баснословiя, въ грубомъ изображенiи боговъ, въ нелѣпомъ описанiи варварскихъ нравовъ, въ стихахъ похожихъ на прозу? Не о немъ ли говоритъ Горацiй:

И самъ недремлющiй Гомеръ нашъ засыпаетъ? [54]

Оправдаемъ творца Россiяды его же стихомъ:

И въ солнцѣ и въ лунѣ есть темныя мѣста.

Оставимъ безъ вниманiя, Милостивые Государи, слова людей, которые, стараясь находить во всемъ недостатки, утвердительно говорятъ, что у Хераскова можно научиться не Поэзiи, но размѣру стиховъ, и затвердить многiя риѳмы. — Кто не знаетъ, что бросаютъ камнями въ тѣ деревья, на которыхъ много плодовъ?…. Будемъ подражать такимъ Критикамъ, которые собираютъ не песокъ, но отдѣляютъ отъ него частички золота, и любуются ими; собираютъ — по выраженiю одного изъ нашихъ Писателей — не соломенки, плавающiя на поверхности воды, но жемчугъ, на днѣ лежащiй, и плѣняются драгоцѣнностiю. Отдадимъ справедливость великимъ трудамъ Хераскова, обогатившаго отечественную Словесность творенiями своими. Согласимся, что любезенъ и въ самыхъ погрѣшностяхъ Поэтъ, парившiй на крылiяхъ вдохновенiя по слѣдамъ великаго наставника своего Ломоносова, который, замѣтивъ дарованiя его, возбудилъ въ немъ охоту къ стихотворенiю, открылъ ему средства сдѣлаться извѣстнымъ и славнымъ, называлъ его сыномъ своимъ, и заставилъ дѣйствовать на умы и сердца соотечественниковъ.

Пусть строгiе цѣнители не находятъ въ Россiядѣ красотъ, свойственныхъ высокой Поэзiи, требующей однѣхъ пламенныхъ, острыхъ, неожиданныхъ мыслей, однѣхъ смѣлыхъ, отборныхъ и сильныхъ выраженiй; пусть сiе начертанiе ученыхъ заслугъ Хераскова покажется кому нибудь пристрастнымъ, перешедшимъ за предѣлы умѣренности: — но сердце, исполненное почтенiя и благодарности къ предмету своего удивленiя — сердце, живо чувствующее всѣ его достоинства, находитъ и сiю похвалу — сколь бы увеличенною ни казалась она равнодушiю и безпристрастiю — недостаточною и слабою, считаетъ ее — дѣтскимъ лепетаньемъ, — не болѣе.

Ревностные чтители дарованiй Хераскова знаютъ, что онъ трудился много — и всегда съ пользою и честiю для соотечественниковъ своихъ; писалъ не по внушенiю самолюбiя, но побуждаемый желанiемъ доставить и себѣ и другимъ удовольствiе, питательное для разума и чувствованiй; вездѣ отличался здравомыслiемъ и благодушiемъ; вездѣ доказывалъ, что вѣрилъ безъ суевѣрiя и не терпѣлъ вольнодумства; училъ чистой нравственности, проповѣдывалъ истину, внушалъ вѣрность къ верховной Власти; распространялъ область просвѣщенiя, ободрялъ питомцевъ наукъ, съ ревностною охотою подавалъ имъ отеческiя наставленiя, съ благопрiятною улыбкою одобренiя принiалъ первые опыты трудовъ ихъ, съ любезною кротостью, свойственною снизходительному другу, показывалъ недостатки, предостерегалъ отъ заблужденiй; любилъ все отечественное, любилъ и славилъ Россiю. Почитатели Хераскова знаютъ, сколь много одолжена ему наша Словесность, и увѣрены, что сочиненiя воздвигли ему памятникъ, несокрушимый рукою времени, и увѣнчали его безсмертною славою.

Здѣсь позвольте, Милостивые Государи, кончить Разсужденiе мое о творцѣ Россiяды, и оставить до другаго времени разсмотренiе прочихъ, а особливо важнѣйшихъ его сочиненiй. Чувствую мои недостатки; но ободряюсь надеждою, что усердiе къ памяти Хераскова замѣнитъ слабость моихъ дарованiй.

П. Н. Берков

Из литературного наследия M. M. Хераскова

(Анонимная статья "О письменах Словенороссийских и тиснении книг в России".)[55]

Интерес русского дворянства к истории России, обнаружившийся с особенной силой с 30-50-х годов XVIII в., общеизвестен. Социальная природа этого факта несомненно находится в тесной связи с тем процессом формирования национального рынка, о котором писал Ленин в брошюре "Что такое "друзья народа"": "Только новый период русской истории (примерно с 17 века) характеризуется действительно фактическим слиянием всех таких [отдельных] областей, земель и княжеств в одно целое. Слияние это вызвано было не родовыми связями…, и даже не их продолжением и обобщением: оно вызывалось усиливающимся обменом между областями, постепенно растущим товарным обращением, концентрированием небольших местных рынков в один всероссийский рынок. Так как руководителями и хозяевами этого процесса были капиталисты-купцы, то создание этих национальных связей было ничем иным, как созданием связей буржуазных" (Соч., изд. 2, т. I, стр. 73). Делать из этих слов Ленина вывод, что буржуазия являлась в данный период, точнее, в начале его, в XVII–XVIII вв., господствующим классом, неверно. Однако несомненно, что образование национально-буржуазных связей и сопутствующий им национализм нашли свое отражение и в культуре господствующего класса, в культуре дворянства. Этим дворянским отражением буржуазного национализма объясняется борьба русского дворянства с "немецким засильем" при Анне и Елизавете и галлофобия его при Екатерине, этим же объясняется интерес дворянства к историческому прошлому России в XVIII в., в том числе и к истории русской литературы.

Среди ряда памятников исторического изучения русской литературы в XVIII в. особое место занимает помещенная в журнале Н. И. Новикова "Утренний свет" (1777 г., месяц сентябрь, стр. 55–61) анонимная статья: "О письменах Славенороссийских и тиснении книг в России". {Во втором издании "Утреннего света" (1779) статья это находится в ч. I. стр. 202–207.} В ней ставится вопрос о славянских письменных знаках как предпосылке литературы, анализируются скудные исторические свидетельства о славянской азбуке и высказываются более или менее основательные догадки и соображения о вренени и характере древней русской письменности, в частности о старинных переводах. Последняя тема дает автору повод к следующей проникнутой национальной гордостью сентенции. "Каковы бы ни были оные священных книг переводы, но то истинно, что в самое то время, когда почти все Европейские народы на чужих языках богослужение отправляли, Россияне уже, на природном своем языке установив церковные обряды, прославляли бога, и пение к небесам воссылали. Но гордость и самолюбие заставляли думать прочие державы, что северные народы в глубине невежества пресмыкаются; таковые ошибки не к одному богословию в рассуждении России относятся, сколько мог я приметить, но до многих наших обстоятельств и до самых нравов, чувств и мыслей наших коснулись". (Утрений свет, ч. I).

Далее автор сообщает, что задумал работу по сравнению "домашних историков с повествованиями внешних" "И тогда, — продолжает он, — может быть оправдаются предки наши пред целым светом, докажут, сколь несправедливо современные внешние писатели об них судили, и еще изобличат в невежестве самих прорицателей" (там же, стр. 59).

Отметив, что "художество и некоторые механические науки поздно пришли в Россию", автор переходит к "тиснению книг", сперва славянским шрифтом, затем, при Петре, гражданским. При этом автор указывает, что "в бытность… директором при синодальной типографии" (стр. 60) он разыскал подлинный первый оттиск гражданской азбуки с собственноручными поправками Петра и велел "соблюдать его в особом хранилище". Далее автор высказывает мысль о том, что литеры для новой азбуки были отлиты не в Москве, "по неискусству тогдашних Российских словолитцов", а в Голландии. Заключает спою заметку автор приглашением к читателям присылать примечания на данную статью: "Мы с охотой примем наставления, ежели кто, имея больше сведений о двух таковых пользах и основаниях на} к, сообщит нам свои примечания на оные, ибо другой цели, кроме общей пользы, мы в наших трудах не поставляем" (там же, стр. 61).

Из подробного изложения этой статьи видно, что интерес ее заключается не в фактическом материале, которого, как показано, нет, а в идеологической позиции автора. Заключительные слова статьи формулированы так, что автора можно считать одним из членов редакции, состоявшей, как указано в "предуведомлении" в № 1, из десяти человек. Состав редакции неизвестен, и, таким образом, пойти по этому пути определения автора нельзя. Однако в литературе вопрос об авторстве статьи "О письменах Славенороссийских" уже дебатировался. Сто лет тому назад И. М. Снегирев в статье "Труды Петра Великого в книгопечатании" (Библиотека для чтения, 1834, т. III, литературная летопись, стр. 43) бездоказательно приписал ее Алексею Кирилловичу Барсову (1673–1736), директору московской типографии при Петре. П. М. Петровский обнаружил несостоятельность данной гипотезы ссылкой на заключающееся в статье упоминание о заботах Екатерины II по охране русских древностей ("Библиографические заметки о русских журналах XVIII века". Изв. II отд. А. Н. 1907, т. XII, кн. 2, стр. 304). Но, опровергнув взгляд И. М. Снегирева, H. M. Петровский, вслед за С. К. Буличем (Очерк истории языкознания в России, СПб., 1904, т. I, стр. 284–285), оставляет вопрос об авторе статьи открытым.

Между тем, автора можно определить безошибочно; эго M. M. Херасков. За принадлежность ему статьи говорит: 1) наличие в ней фразы, целиком перенесенной из неопубликованного на русском языке "Рассуждения о российское стихотворстве", напечатанного в качестве предисловия к французскому и немецкому переводам "Чесменского боя".

О письменах.

Discours sur la poêsie russe.

Каковы бы ни были оные свя-щенных книг переводы, но то истинно, что в самое то время, когда все почти Европейские на-роды на чужих языках богослу-жение отправляли, Россияне уже на природном своем языке, установив церковные обряды, прославляли бога, и пение к не-бесам воссылали (стр. 58).

Les livres remplis d'une Poê-sie sainte furent traduits en Russe; et dans le temps que la plus grande partie de l'Europe glorifiait Dieu et lui adressait ses voeux dans une langue êtrangère, les Russes chantaient dêjа les cantiques de l'Eglise en leur propre langue", p. 7. [56]

До своего переезда в Петербург, M. M. Херасков был некоторое время директором Синодальной типографии, или, как она иначе называлась, Московского печатного двора. {Соловьев, А. Н. Московский печатный двор, М., 1917, стр. 38. Здесь не указаны годы директорства Хераскова. Говоря о цветущем состоянии Синодальной типографии при Елизавете, А. Н. Соловьев сообщает: "Во главе ее [типографии] некоторое время стоял известный писатель, поэт М. М. Херасков". Надо полагать, что это было около 1758–1760 гг., так как в начале 1760-х годов директором Синодальной типографии был Юрьев (см. Месяцослов на 1765 год с росписью чиновных особ в государстве, Спб., 1765).}

Переехав в 1775 г. снова на жительство в Москву, M. M. Херасков сохраняет близкие отношения с Н. И. Новиковым и принимает, хотя и анонимно, участие в новиковском "Утреннем свете". Два стихотворения его были помещены в этом журнале, на что в свое время указали Л. Н. Майков {Очерки по истории русской литературы XVII и XVIII вв. СПб., 1889, стр. 410.} и H. M. Петровский. {Библиографические заметки о русских журналах XVIII в. Изв. II отд. А. Н., 1907, т. XII, кн. 2, стр. 303.}

Статья "О писменах Славенороссийских" свидетельствует о более активном участии Хераскова в "Утреннем свете", заключительными словами давая основания предполагать о вхождении M. M. Хераскова в состав редакции журнала.

1935

Мерзляков Алексей Федорович

"Россияда". Поэма эпическая г-на Хераскова (Часть первая)

(Письмо к другу)[57]

Как тебе угодно, любезный друг, а я не могу расстаться с моим почтенным, знаменитым Херасковым! Поэма его, заключающая в себе одно из важнейших происшествий в бытописаниях нашего отечества, происшествие, которое, по всей справедливости, должно быть почитаемо основою того величия, до которого впоследствии времени достигла Россия, — сия поэма, говорю, знамение нашей славы, заслуживает, по требованиям самого патриотизма, гораздо более, нежели те похвалы, которые воспевает ей в каждом доме наш Клеон, признающий все то священным, чего он не понимает, или наш Дамет, которого ленивая душа живет чужими мыслями и говорит чужими словами, или, наконец, наш самолюбивый Трисотин, стихотворец, который ополчается против разбора всех авторов, не из любви к ним, а из боязни, чтобы не дошла очередь и до него. Напрасный страх! этот бедняк может навсегда остаться покойным. Поэма Хераскова заслуживает, чтобы на нее обратили особенное внимание, потому, как я сказал, что она есть зерцало, в котором представляются знаменитые деяния предков наших, назидательные примеры великодушия, мудрости, храбрости, терпения, любви отечественной, изображенные живописною, важною кистию истинного россиянина и друга человечества; потому что она может быть всегда полезным училищем для потомков, которые, шествуя по следам прадедов, и ныне бессмертное мщение и торжество Москвы столь величественно и благодетельно совершили на стогнах униженного Парижа… Это с одной стороны… а с другой — стихотворцы понимают меня! — завидное приобретение в словесности иметь свою эпическую поэму оригинальную и притом так рано! (ибо сие чадо опыта, науки, чрезвычайных усилий зависит некоторым образом не от одного гения, но также от медленных успехов образованности народной); иметь и не заниматься, не хвалиться ею? Кто ж ее не хвалит? — скажут в ответ некоторые из так называемых страстных любителей словесности. Милостивые государи! Конечно, вы хвалите поэму. Но где разобраны красоты и недостатки ее? где определено истинное достоинство того, что вы хвалите? Такое почитание, с позволения вашего сказать, похоже немного на то, которое питают китайские мандарины к старым своим книгам. Из какой-то особенной набожности запрещено к ним прикасаться; они остаются на съедение мышам и червям! Не так принимаемы были знаменитейшие стихотворцы в других землях своими соотественниками! Каждое необыкновенное в словесности явление обращало на себя внимание всего народа, который славу ученого почитал своею собственною славою и точно так же гордился его именем и делами, как он гордился именем и делами своих героев. Возьмем примеры недалеко — от сих же самых французов, которые всегда желали иметь вредное влияние на все почти отрасли национальной нашей чести. О, как они радовались, когда у них показалась эпическая поэма "Генриада"!1 Сколько усилий употреблено было для того, чтобы ввести ее в малое число поэм эпических? Сколько знаменитых мужей писало и pro и contra? Представь потом благородную гордость англичан, хвалящихся поэмою Мильтона, воскрешенного Аддисоном

"Cedite Romani scriptores, cedfte Graii" [58]2, -

восклицал Аддисон. Он раскрыл, показал, раздробил творение Мильтона, и Англия украсила чело свое новым бессмертным перлом славы, драгоценнейшим, нежели те, которыми наделяют ее обе Индии3.

Что сказать о Камоэнсе? В бурях несчастия сей, так прозванный своими соотечественниками, князь стихотворцев, наслаждался совершенным уважением своего века. Сие уважение оказывается тогда, когда ученые и публика судят о сочинении, ибо странное молчание и холодность читателей значат более презрение, нежели уважение. Что сказать о Клопштоке? Едва явилось в свет его бессмертное творение, тотчас обратили на него все наблюдательные, испытующие взоры. Знаменитые мужи: Крамер, Зульцер, Громан, Бенкович рассматривали его с разных сторон, дабы, так сказать, сие небесное рождение низвести на землю и сделать видимым и действующим во благо, посреди всех человеков. Воздана ли кому-нибудь из наших писателей подобная почесть? Но общее мнение, скажешь ты, гремит в похвалу Хераскова! Что такое общее мнение, друг мой? Оно существует только тогда, когда собрано, представлено, определено. А что значат сии пустые крики ветреных людей, которые проповедуют о стихотворстве и вкусе или для того, чтоб убить время, или для того, что подобные разговоры в моде? Превозносят поэму; но что такое поэма? в чем состоит? какие свойства ее, правила? Этого не спрашивай… Почему же хвалят? потому, что нравится! — Что вам нравится? спросил я у одного из наших стихотворцев… Ах, боже мой! отвечал он, в ней… в ней… неужели вы хотите ее критиковать? неужели в ней есть что-нибудь дурное? Какая легкость в рифмах! какие гладкие стихи! засвистал и ушел! Вот образчик общего мнения: ибо подобных судей, и при настоящем даже образовании, у нас еще много. Для того-то древние и новейшие народы разумели более важность поэмы эпической и берегли ее как некую драгоценность, не предавая никогда на прихотливый и часто несправедливый суд народный. Они смотрели на сии редкие произведения гения, как смотрит астроном на вновь показавшуюся звезду в нашем мире. Народ, увидя брадатую комету, удивляется ей с одним только суеверным чувством; но звездочет определяет ее параболу, быстроту ее движения, величину, влияние на землю, будущий возврат ее. Таким образом, народное мнение исправляется, суеверие исчезает, истинное понятие о величестве творца и его творении распространяется повсюду и сан человека высится горе. Что здесь делает наблюдатель творений божиих, то же самое делает в царстве искусств рассматриватель творений человеческих. Он обличает заблуждение и устанавливает на прочнейших началах беспрерывно волнующийся вкус публики. — Аристотели, Горации, Боало, Лагарпы с этой стороны столько же служат людям, сколько Картезии4 и Невтоны. Не сердись, мой друг, что я проповедую пред тобою об истинах, всем уже известных и доказанных: это есть следствие спора, который имел я за несколько времени перед сим с одним моим знакомым; он также думает, что поэма Хераскова неприкосновенна. Боже мой! — я сказал ему наконец, — по крайней мере избавим себя от стыда в глазах иностранцев и защитим честь наших писателей!.. Почему допускаем мы их предупредить себя в разборах? Приятно ли вам читать какого-нибудь француза, громко объявляющего, что в его курсе разобраны лучшие стихотворцы польские, турецкие и — о, милость необыкновенная! — русские. Приятно ли видеть вам, как этот смельчак, разделив пополам одну и ту же оду Ломоносова, в невежестве своем первую часть критикует как сочинение Тредьяковского, а другую как сочинение Ломоносова, сравнивает обоих пиитов, находит более воображения и пылкости в первом и, похваляя другого, говорит, однако же, что в нем нет приличного начала и связи! И не мудрено! ибо он этим началом и связью ссудил Тредьяковского! Приятно ли читать там же превратный и низкий суд его о других наших писателях и обо всей нашей литературе, сообщенной ему, может быть, от какого-нибудь учителя-француза или от доброго приятеля в трактире? Француз, не знающий ни гения нашего языка, ни наших нравов, ни тех непостижимых прелестей идиомата, которые только знакомы от природы владеющему языком, — француз ценит нашу славу, лучших наших писателей, а мы почитаем за грех к ним прикоснуться! Если бы, напротив, были разборы на сочинения отечественные, если бы народное мнение было определено и известно у нас везде; тогда могли ли бы явиться сии столь оскорбительные для чести литературы нашей мнения? Француза винить нельзя, а винить надобно самих себя, — сию холодность к изящным наукам и сие слепое уважение ко всему тому, что скажут другие. Кроме сего оскорбления, литература теряет еще с другой стороны; она живет соревнованием: где же пружины сего соревнования? Одни кричат: у нас пишут только песенки да романсы… Сами виноваты: вы другого ничего не читаете, вы не делаете отличия между достоинством одного творения и другого — вы не разбираете. У нас еще мало авторов; на что пугать их? — другие повторяют важным и сострадательным тоном. Милостивые государи! Из ваших слов вижу я не доброжелательство ваше к словесности, а совершенную к ней несправедливость! но прежде позвольте спросить: почему мало авторов? Мы уже имели много превосходных писателей во многих родах словесности. Один Державин представляет огромнейший, разнообразный сад для ума и вкуса разборчивого. Кому не приятно следовать за величественною музою Ломоносова? Кто откажется странствовать за Богдановичем в очаровательные чертоги Амура?5 Или, оживясь патриотизмом, стремиться на крылах пламенных за Херасковым в древний Херсон, или под твердыни Казанские, или к чудесным пожарам Чесмы?6 Но пусть мало! — не от вас ли же зависит, чтобы их было более? Хотите ли, чтобы их число умножилось? Будьте к ним внимательнее. Еще скажу: разбирайте их или не осуждайте разборов. Писатель никогда не достигает совершенства, когда публика не в силах судить об нем. Критика благоразумная раздражает его честолюбие и побуждает к великим усилиям: равнодушие наше — убийство словесности. Публика и писатель взаимно друг друга совершенствуют: публика судит и награждает, писатель дает ей пищу; одна утончает вкус свой, другой приобретает себе славу. Увидев, что истинное достоинство отличено, слабость обнаружена; увидев, сколь много труда стоит выйти из обыкновенного круга людей, всякий захочет испытать блистательное сие поприще. Покажи важность искусства — атлет не замедлит явиться. Друг мой! еще повторю, так образовались Франция и Германия! Ни в какое время не было у них такого множества писателей, как тогда, когда царствовала критика! Почтенные тени Ломоносова, Хераскова, Сумарокова, Княжнина! неужели мы будем в отношении к вам китайцами? Для чего же и для кого вы писали? Вы хотели быть нам полезными — как же мы возможем вами воспользоваться, если не будем разбирать вас? "Оставь восторг свой — ты перерываешь меня, — все правда, все правда! да говори об других, а не об них!" О ком же? Разбор посредственных писателей, не возмогших действовать на умы и сердца, есть разбор без цели. Он не приносит ни малейшей пользы, не представляя ни красот высоких, достойных подражания, ни недостатков, увлекающих еще не утвержденный вкус молодых людей. Притом только твердые камни полируются, говорит Блер7, а слабые, мягкие не выносят полировки! "И то правда!.. Но… все рано!" — продолжаешь ты. Почему рано? Разве не примечаем мы уже теперь обыкновенных волнений вкуса и разделения мнений? Разве всемогущая мода по сю пору не отделила уже нас от первых образцов наших в писании? После Хераскова, Ломоносова, Княжнина немного имеем мы нового достойного сих почтенных учителей. Один почти Державин сияет на холме муз, как старый священный дуб, обвешанный праведными приношениями и жертвами! К оде Ломоносова охладели: не в обиду новым драматистам также должно сказать, что они не сделали важного шага к усовершенствованию сего обширного и самого трудного рода сочинений. У нас много трагиков; но достойный всякой признательности и уважения Озеров один блистает благородством сцены и изяществом стихов, хотя иногда не встречаем и в нем правильного расположения действия и хода: это, может быть, оттого, что не видим столько желательных новых его сочинений. Фон-Визин единствен по сию пору в представлении сцены и характеров комических; Дмитриев и Крылов одни, кажется, стоят близ меты своего славного поприща; но многие из бесчисленных подражателей их, обольщенные наружною легкостию слога, пишут часто, не понимая даже, в чем истинное существо басни. В рассуждении красноречия отличается теперь более кафедра духовная, как было и прежде. В чем же мы по сие время подвинулись? конечно, во многих мелких приятных сочинениях, вообще в чистоте и наружной изящности слога. Но и в сем случае сомнения не решены еще. Одни укоряют других в излишнем употреблении слов славянских, а другие — в излишнем отступлении от славянского и в ослаблении языка. Отчего главное богатство новейших произведений состоит токмо в романах, в эпиграммах, в шутливых посланиях, прологах, в надписях, в водевилях, песенках и в пиэсах, которые совсем не знаешь, к какому отнести роду? Оттого, что не занимаемся, как должно, теориею искусства и презираем ее; оттого, что не разбираем своих предшественников, которых красоты и ошибки вели бы нас к совершенству; оттого, что не читаем Ломоносова, который за сто лет умел уже искусно соединять славянский язык с русским; оттого, наконец, что мы, бросаясь на мнимое легчайшее и простое, не хотим распространять ни сферы собственных своих занятий, ни сферы удовольствий публики. Скажу, не обинуясь, что прежде гораздо более занимались важнейшими предметами, нежели ныне: это доказывают, между прочим, и книги (сочинения и переводы), тогда изданные; это доказывают и живые книги, — мнения и образ мыслей многих знаменитейших мужей, получивших свое воспитание в веке Сумарокова, Княжнина, Петрова и прочих друзей литературы. С каким восторгом говорят они теперь, в своей старости, о величественной цели поэзии, о богатстве языка российского! Мудрено ли, что им кажется, что мы (избави боже, чтоб я сам так думал!) — теперь ребячимся, играем, как избалованные дети, на той самой арене, которую сделали бессмертною знаменитейшие атлеты, наши предшественники! И ты говоришь, рано вспомнить об их подвигах, об искусстве в пользу своих и других! Молчать об этом было бы — неблагодарность с одной стороны, а с другой — несправедливость, пагубная в области словесности. Я теперь пишу к тебе только о Хераскове и представлю собственные мысли его об этом предмете. Знаменитый песнопевец часто говаривал, что поэма его есть ранний плод на языке российском8, но что богатство и выразительность сего самого языка и величие подвигов русских увлекли его; что поэма его не может быть единственною в России, но он утешается и тем, что она научит кого-нибудь из его последователей сделать лучшую. "А в предметах, — как говорил сей почтенный россиянин, — у нас недостатка не будет, было бы только ободрение к изящным наукам". Я несчастлив: меня все хвалят не за то, за что должно, говорил он общему нашему другу А. И. Т<ургеневу> при мне, поручая ему для последнего издания сделать сокращение целой поэмы "Россияды". Напишите его со всею подробностию и строгостию: пускай из вашего сокращения узнают и трудность такой поэмы, и мои ошибки. Я еще в силах многое поправить в ходе и связи, это не стыдно: Вольтер всю жизнь поправлял свою "Генриаду". Если N. N. перестроивает беспрестанно свой дом, не угождая на собственный свой вкус, то как же можно воздвигнуть вдруг здание бессмертное, долженствующее угодить всеобщему вкусу народов и веков? Так говорил муж благонамеренный; а мы хотим сделать честь ему, удивляясь только чистоте и гладкости стихов, и притом в такое время, когда сие достоинство слога сделалось уже обыкновенным! Вот каков завет одного из патриархов наших в литературе и мы так пользуемся его уроками! Я сам их слышал и всегда сохраню в своем сердце; но сохраню не как слепой обожатель великого учителя: ибо чрез то оскорбил бы я почтенную тень его; но последую в сем случае, хотя очень, очень издалека, столь мало опытный, благородному примеру Ламота, предложившего суд скромный о творениях своего учителя Фонтенеля: ибо таким только образом исполню его святые намерения, клонящиеся к пользе отечественной литературы. Ты будешь писать бури, сказал он однажды приятелю моему и сотоварищу Б…у9, прослушав его сочинение, читанное на публичном университетском акте, — но помни, что у бога и самые бури соответствуют правильному и вечному плану. Я сам учусь до сих пор. Надобно учиться, учиться много: у нас, к несчастию, ныне все стало легко… Я сие привожу тебе на память, друг мой, единственно для того, чтобы показать, как сам знаменитый Херасков разумел свое искусство, как он не любил своих слепых хвалителей и чего он требовал от всех, кои честь имели находиться под его начальством. Да будет благословенна память твоя, песнопевец почтенный! только по творениям тебе подобных совершенствуется язык отечественный и вкус потомков; но ты еще почтеннее, еще выше тем, что для пользы их забывал собственное самолюбие в назидательный пример другим своим последователям! Друг мой, теперь видишь ты, сколько причин заставляло меня обращать внимание на сочинения наших писателей! И советы одного из них, знаменитейшего, блистающего и теперь на горизонте словесности российской с таким отличием, и желание научиться, и желание быть по возможности полезным, и правила, которые приобрел я в незабвенном, может быть уже невозвратном для нас любознательном обществе словесности, где мы, поистине управляемые благороднейшею целию, все в цвете юности, в жару пылких лет, одушевленные единым благодатным чувством дружества, не отравленным частными выгодами самолюбия, — учили и судили друг друга в первых наших занятиях и, жертвуя по-видимому своим удовольствиям, между тем нечувствительно и скромно, исполненные патриотизма и любви к изящному приуготовляли себя на будущее наше служение. Где ты, драгоценное время? где вы, друзья моей юности? Они рассеяны по разным местам и путям службы!.. Но утешимся в разлуке с ними! Они не изменили своим обетам; они помнят, помнят дружественную нашу школу, наши правила и цель: она сияет в их поступках и в их сочинениях, приобретших уже лестное благоволение публики. Я хочу быть верен этим правилам; я вспоминаю все то, чем занимались мы тогда как друзья, чуждые предрассудков, вредных успехам нашей словесности; я намерен изобразить здесь тогдашние наши размышления о "Россияде", о сем первом и важнейшем предмете во множестве хороших сочинений стихотворных как беспристрастный наблюдатель; я постараюсь представить мнение свое о важности, единстве содержания, об ходе действия, о чудесном, о характерах, одним словом, обо всем том, что составляет существенное достоинство сей эпической поэмы, если не в пользу других (ибо боюсь мечтать об этом), то по крайней мере в пользу свою и в память бесценных бесед наших. "Да зачем ты именно принялся за это? подождать бы…" — прерываешь ты меня, грозя пальцем с обыкновенною доброю своею улыбкою!.. Зачем я? Вот вопрос, который немного меня смущает. Утверждают: чтоб судить об авторе отличном, надобно самому быть таковым же, чтоб сказать достойное о Цицероне, должно быть Цицероном, о Гомере — Гомером. Но Квинтилиан, столь почтенный в древности критик, но Лагарп, единственный из новейших судия-литератор, отвечали уже на это возражение довольно удовлетворительно. Сколько было судей и комментаторов на Гомера, которые столь же были от него далеки, как небо от земли, однако сим самым безвестным комментаторам обязаны мы и тем, что Гомера имеем, и тем, что Гомера понимаем. В свободном царстве литературы нет никакого исключительного права. Всякий сочиняет и судит, чтобы быть взаимно судиму. Всякий объявляет свои мысли и должен слушать опровержение или сомнение. Чуждый самонадеянности, исполненный позволенного всем желания быть по возможости полезным, и притом обязанный возложенною на меня должностию говорить о российской словесности и ее успехах, я почту себя уже награжденным, когда слабые мои замечания пробудят живейшую внимательность молодых моих соотечественников к творениям знаменитых наших писателей и убедят их в необходимости подробнейшего изучения теории такой великой науки, какова поэзия; когда другой искуснейший и опытнейший, с тем же духом беспристрастия и усердия к общей пользе, сам предпримет труд столь важный для успехов словесности и покажет нам, что достойно в ней подражания и чего должно остерегаться… "Но люди не поймут тебя, растолкуют иначе твое намерение"… — повторяешь ты, друг мой. Так и быть! Как хотят, так пусть и толкуют; наши наслаждения невинны. Мы учимся — довольно. Вот тебе сокращение "Россияды". Оно необходимо нужно для того, чтобы лучше узнать целое, ход и связь между частями сего огромного творения <…>10.

Комментарии

"РОССИЯДА". ПОЭМА ЭПИЧЕСКАЯ Г-НА ХЕРАСКОВА

Впервые — "Амфион", 1815, № 1, с. 32–98. Печатается первая часть статьи.

1 Поэма Вольтера.

2 Английский критик Д. Аддисон сыграл большую роль в утверждении национального значения великого поэта Мильтона. Ему посвящены многие статьи, напечатанные Аддисоном в его журнале "Spectator". К одной из этих статей ("Spectator", № 267) предпосланы в качестве эпиграфа строки Проперция (книга II, элегия XXXIV, стих 65). Их и приводит Мерзляков.

3 Имеются в виду английские колонии в Азии и Латинской Америке: Ост-Индия, то есть Индия, и Вест-Индия, архипелаг между Южной и Северной Америкой, где Англии принадлежали Багамские острова, Ямайка, Тринидад и многие другие.

4 Картезий — латинизированная фамилия французского философа Р. Декарта.

5 Имеется в виду поэма Богдановича "Душенька" (1778; поли, изд. 1783).

6 Имеются в виду поэмы Хераскова "Россиада" (1779) и "Чесменский бой" (1771).

7 Изложение мысли, высказанной X. Блером во введении к его трактату "Опыт реторики" (СПб., 179Т).

8 В "Историческом предисловии" к "Россиаде" Херасков писал: "Слабо сие сочинение, но оно есть первое на нашем языке; а сие самое и заслуживает некоторое извинение писателю" (M. M. Херасков. Избр. произ. Л., "Советский писатель", 1961, с. 179).

9 По-видимому, речь идет о поэте З. А. Буринском. См. его стихи, цитируемые Батюшковым (наст. изд., с. 245–246).

10 Далее Мерзляков переходит к подробному изложению содержания "Россиады", стремясь доказать, что "предмет, избранный Херасковым, есть совершенно предмет эпический или достойный бессмертной эпопеи" ("Амфион", 1815, № 1, с. 89).

1815

Мерзляков Алексей Федорович

"Россияда"

(Письмо к другу. О слоге поэмы)

В сокращении [59]

Ты требуешь непременно, чтоб я сказал что-нибудь о слоге "Россияды": признаюсь, я не имел намерения писать об этом предмете, потому что он первой бросается всякому в глаза и не требует объяснений дальнейших: в то самое время, когда читаешь, уже его оцениваешь.

Сверх того, я уже предупрежден в этом Господином Издателем "Современного наблюдателя", который весьма тщательно вычислил все погрешности слога г-на Хераскова1. Он доказал (№ 1, стр. 13 и дал.), что взятие Казани не заслуживает эпопеи, что в целой поэме нет ни одного пиитического сравнения (№ 3, стр. 77), и наконец с приятелем своим С. решил (№ 3, стр. 81), что в ней всего только десять стихов сряду хороших. Что мне после этого писать? Строгого и столь проницательного взора его не имею, или лучше, не хочу иметь; но тебе отказать нельзя; и потому, в угодность твою, скажу несколько слов о слоге поэмы сперва вообще, а после приспособлю мои мнения к "Россияде" как умею. Кажется, на Хераскова должно смотреть с двух сторон: 1-е: сей песнопевец (хотя поздний), современник Сумарокова, Княжнина, Ржевского, Богдановича, Петрова и других стихотворцев и некоторым образом ученик их, имеет и неотъемлемые красоты, может быть, очень прочные, и необходимые погрешности своего времени; 2-е: он первый восприял парение величественное, новое на российском Парнасе, в котором ему не было предшественника: ибо начатки "Петриады"2 ни для кого не могли быть образцом, как слишком смелые, не довершенные, из которых, должно признаться, нельзя угадать и чертежа, по коему стихотворец расположил поэму. Так она начата. Из этой и из другой причины проистекают выгоды в похвалу и славу Хераскова. В первом случае справедливый и благоразумный критик судит о слоге Хераскова, сообразно тому времени, в котором он образовался, приобрел привычки и, так сказать, начал свое литературное поприще, а не по-своему; ибо слог беспрестанно совершенствуется. По другой причине самой бессовестный зоил должен говорить об нем с осторожностию и уважением, вспомнив, что он первой и столь счастливо распространил пределы нашей поэзии высочайшим родом стихотворений — поэмою епическою, имеющею содержанием своим отечественную славу. Но так ли поступил г. наблюдатель современной словесности, с такою заботливостию выбиравший из 12 000 стихов одни дурные и набравший их около 50-ти или 60-ти, пусть бы даже до 100, не сказав ничего о слоге его вообще, как будто нет в нем никакого достоинства или качества, ему свойственного!…Не имею ни души, ни сердца смотреть на столь почтенные некоторым образом антики3 так дерзко! а притом, признаюсь тебе, не вижу в этом еще и настоящей пользы, такой, какую приобрели от критики французы, англичане или немцы; они разбирали образцы зрелого своего века, утвержденные, освященные всеобщим мнением современных народов (хотя и это не есть еще слава Гомерова, или Виргилиева, или Тассова): по крайней мере такие образцы, коей возвысили язык свой до возможной степени совершенства, далее коей он не шел или не мог идти. Им хотелось удержать язык свой на сей высокой степени, и потому старались они всеми возможными способами чрез критику сделать его почтенным, неприкосновенным, как наследственное сокровище. Мы еще, если смею сказать, не в зрелом возрасте своей литературы: наши образцы не суть еще последние образцы; следовательно, наши разборы суть только временные и временную приносят пользу, то есть споспешествуют более или менее успехам словесности. Короче сказать: мы, общие наши приятели и я, критикуем по сю пору, как наблюдатели, более для составления истории нашей литературы, нежели для прочной ее основы; ибо это не от нас зависит, а от времени и образованности народной. Если сии мои замечания справедливы, то я спрашиваю тебя еще, друг мой, каким же образом г. издатель "Современного наблюдателя" столь решительно вычисляет погрешности слога — самой зыблемой и изменяющейся по временам вещи — в Хераскове, нимало не говоря о прочих достоинствах его образа изъясняться:…Неблагодарные! — от кого мы научились писать? — от Ломоносова, Хераскова и других: они начинали. Достойные ученики их скромно и благоговейно, так сказать, следующие по стопам их, Дмитриевы, Карамзины и проч., усовершенствовали священное и славное наследие, каждый соответственно своему таланту… Вы, ученики сих новейших, с дерзостию осуждаете своих патриархов, как бы их современники, не имея столько силы, чтобы переселиться в их время, и бороться вместе с теми трудностями, которые они преодолели и приуготовили вам путь краткий и легкий!…Этого мало: вы в ваше собственное, более уже образованное время, терпите в других, и сами себе позволяете те же погрешности в слоге, и строго взыскиваете их на предшественниках! Еще повторю: слог зависит от времени, и судить об нем должно по времени, в которое писано сочинение; и потому-то навсегда остается священною память не только Хераскова, но и Тредьяковского, и других наших учителей. Извини меня, друг мой, в этом отступлении: оно невольное: мне уже наскучило слушать, что все старое совершенно дурно, что одно только новое, и притом новейшее хорошо. Таким образом во времена Ломоносова все и все писало оды, не справясь с своими силами, а ослепясь единственно божественным блеском великого поэта; таким образом при появлении Карамзина, столь удачно и счастливо показавшего нам слог простой, чистой и нежной, все застонало и пролилось в источниках слез, также не постигнув истинного достоинства предводительствующего гения; так Дмитриев и Крылов теперь наполнили весь почти литературный мир Езопами — Лафонтенями; так наконец и ты, почтенный друг мой, Ж…4, прекрасными своими балладами порождаешь многочисленное племя балладников…А все это отчего? — оттого, что у нас юные таланты, в самом деле счастливые и прекрасные, подобно весенним мотылькам, бросаются на первой блеск, не предводимые истинным светом учения и критики, занимаясь единственно настоящими явлениями литературы и пренебрегая или даже презирая прошедшие…Боже меня сохрани, чтобы я говорил здесь против подражания: известно, что во все веки и у всех народов слабейшие увлекались за господствующим гением: так Фонтенель, Дидрот и другие, весь свой век утянули от простоты и натуральности первых образцов в кудреватость и напыщенность слога. В их же время умнейший человек, Ламот, и Гомера сократил5, и множество словесников подняли ужасной бунт против древних своих учителей, которых слушали уроки, двумя тысячами лет оправданные, и которым за честь поставляли подражать. Чему дивиться? это дело уже роскоши и обыкновенной судьбы всех дел человеческих, достигших своей зрелости. Но у нас, то ли еще время!…Одно все на уме у меня, друг мой, как мы, еще младенцы в литературе, мы, современные наблюдатели, столь скоры и решительны в своих приговорах о почтеннейших наших учителях!…Но довольно. По желанию твоему, рассмотрим слог Хераскова как эпической.

Поэма эпическая есть рассказ, или повествование происшествия великого и чудесного, как мы прежде говорили уже об этом. И так он не исторической, где повествуется о всех случившихся происшествиях без разбору, важных и неважных, малых и великих; он не философской и не учебной, которого вся цель научить истине или убедить в ней; он не романической: ибо живописует не частное происшествие, но общее, такое, которое влияние имело на целые народы; наконец, если можно сказать, он необыкновенной человеческой: ибо певец, открывающий тайные связи происшествий, непостижимые обыкновенным смертным, и будущие отдаленные последствия происшествий, слабыми очами их непредвидимые, непременно должен быть исполнен каким-нибудь духом высшим, или божеством, или музою, которая устами его пророчествует. И так сей язык есть и должен быть высокий, божественный, производящий вместе очарование и убедительность беспрекословную, быструю, едва постигаемую теми самими, которые убеждаются. Строгая истина скрывается в облако: вероятность, одеянная в ее ризы, заступает ее место, однако, с тем, чтоб не противоборствовать ни правам своей царицы, ни ее святым целям: это прелестная тень солнца, которая увеличивается и уменьшается, смотря по тому, как оно уклоняется — выше или ниже, далее или ближе, но всегда зависит от движений солнца. Теперь, кажется, определил я, по крайней мере, для тебя, снисходительного моего друга, правила слога поэмы. По вещам, заключающимся в ней, должно судить и об их одежде, или слоге. — Но прежде должен я разделить его главные качества, зависящие от предметов и от цели. В первом случае то же самое убеждение или очарование требует, чтобы он был ни ниже, ни выше своих предметов. — На сем правиле основывается достойная и удивительная похвала Квинтилиана Гомеру, — похвала, которая может привесть в отчаяние всякого стихотворца. Квинтилиан говорит о Гомере, что он умел быть в изображении простейших предметов самым простейшим; в изображении высоких — самым возвышенным, в изображении страстей — самым страстным; разумеется, никогда не выходя из надлежащего тона эпического6. В другом случае цель поэта возбудить удивление, восторг, великолепною обворожительною живописью предметов, встречающихся в поэме. В сем случае также два обстоятельства: иногда довольно представить предмет просто, каков он есть, ибо он сам по себе великолепен, или трогателен; иногда он сам очень мало значит, и от одного искусства стихотворца зависит сделать его или благороднее, или трогательнее; другими словами: заменить недостаток собственного его достоинства обольстительным достоинством наружности: вот дело слога! Отсюда-то проистекают качества его непременные и случайные. Отсюда те особенные средства, которые доставляет песнопевцу его творческое воображение: обыкновенные, естественные причины происшествий закрывать чрезвычайными, сверхъестественными и даже иногда отдалять настоящую историческую связь для того, чтобы читателя оставить в поражающем недоумении, все животворить, все переставлять и смешивать в необычайном порядке, всему придавать прелесть чудесного: везде показать присутствие божества действующего и божества повествующего.

Непременные качества слога эпического суть: ясность, точность, благородство, важность, сила, сладость, изящность, простота, легкость и гармония слога. Случайные: великолепие, стремительность и внезапность движений, разительность картин, страсти, быстрота повествования, описательная поэзия или живописующая гармония звуков.

Нет нужды говорить о каждом из сих свойств слога: они тебе очень известны как писателю и критику; и, кажется, довольно сохранения сих эстетических потребностей, чтобы слог поэмы был ее достоин. Прибавим, если хочешь, другие к тому качества, которые проистекают от характера самого писателя: его образ мыслить и чувствовать имеет влияние на слог; его собственное участие в воспеваемом предмете более или менее исполняет жаром его повествование. Для Гомера, грека, сладостно было говорить о греках своих, об религии своей и законах: Виргилий с восторженным сердцем воспевал о восстановителе своего отечества;7 Херасков, благородный и чувствительный сын отечества, утопал в восторгах, прославляя его избавление.

Ясность, по моему мнению, есть главная сила и душа убеждения во всех родах словесности и особенно в поэме. Здесь она, может быть, дело, более требующее искусства, нежели в каком другом; ибо, конечно, трудно быть ясным и вместе великолепным; разнообразным, чудесным и божественным! Итак, мой друг, ты не погневаешься, что я начал от яиц Леды8. Недостаток ясности отнял очень много славы у поэмы Лукана9 и весьма многих стихотворцев, одаренных великими талантами, сделал, так сказать, при богатстве бедными: они трудились, собирали; их не читали; современники (не говорю о потомках), заметив, отчего их неудача, вздумали ею воспользоваться: из той же муки печь свои хлебы, — и слава осталась за пекарями, а о хозяевах все забыли. Итак, стихотворная ясность слога — не пустое дело; ибо она основывается на соблюдении бесчисленных отношений, и притом часто не в действительном мире, нам близком, знакомом, но в вымышленном, чудесном, где и для тел, и для душ другая форма, другая мера и другой образ действия, между тем как вечное, неизменяемое правило: одна истина прекрасна, остается в полной своей силе. При столь многих обстоятельствах, друг мой, ты согласишься, что писатель, чуждой темноты в слоге, есть редкое явление в литературе всякого языка, и особенно младенчествующего, не получившего надлежащей своей образованности. Херасков — это явление для нас! — он по сию пору еще остается образцовым в сем качестве писателем. Все вообще его сочинения, начиная с мелких, от поэмы о пользе наук10 до важнейших и обширнейших, это свидетельствуют: даже приметная постепенность в усовершенствовании слога его, по годам издаваемых, вслед одно за другим, творений; из этого видно, сколь много о сем предмете пекся знаменитый песнопевец. Скажем мимоходом, что сие же самое тщание, чрез меру распространенное в преклонные лета его, произвело множество прибавок и исправлений в "Россияде" и "Владимире", которые не весьма счастливы; они ослабили быстроту, силу и живость движений в слоге. Такова судьба всех писателей: искусство их беспрестанно растет и совершенствуется, особливо беспокоимое заботливою и слишком осторожною старостию; напротив того, гений имеет только два возраста: юность и мужество; он погас, и напитанное опытами искусство, как природа при удалении солнца, возбуждает в нас самою правильностию своею более скорбные, скучные, нежели сладостные и приятные чувствования. С таким почти чувством читаем и последние прибавления и прибавки Хераскова, а потому и люблю я более издание его двух поэм в двух больших частях, напечатанное в университетской типографии 1786 года. Оно появилось тогда, когда гений его был в надлежащей своей зрелости. Стихи Хераскова заключают в себе почти все качества, на которых основывается ясность: непринужденность, свободу и чистоту; все молодые стихотворцы должны у него учиться этому искусству; кажется, стихи его тихо и плавно скатывались с легкого пера его сами собою, как вешний журчащий ручеек с ровного наклона горы, ни крутой и ни пологой. Эта плавность в стихах осталась его единственным достоинством; ни в одном из новейших поэтов ее непреметно в такой степени. Текучесть и свобода показывают, что писать исправно стихи для него было не трудное дело. Во всех поэмах его молодости видно изобилие в перестановках, в сокращениях, в несохранении ударения, в натянутом смешении слов, во всем том, что слабые называют licencia poetica; {поэтическая вольность (лат.) — Ред.} Херасков один из первых, рожденный стихотворцем и совершенно обладающий своим языком, выгнал из поэзии сию непозволенную бедную лиценцию и доказал, что истинный талант, обработывающий такой богатый язык, каков российский, может обойтись без нее совершенно. Чистота и правильность грамматическая также отдает пальму сему писателю. Очень бы жаль было, если бы какой-нибудь охотник иностранец, обучаясь русскому языку, вздумал для образования себя в слоге схватиться за некоторые книги стихотворные и прозаические, вышедшие уже после смерти Хераскова! Горячка блистать иностранными словами, иностранными оборотами и каким-то жеманством в слоге, возникла пред очами почтенного и скорбящего песнопевца уже в последних годах его жизни, и первые семена свои рассеяла в стихах и журналах. Он не мог остановить ее, но всегда жаловался, и новейшие произведения называл обыкновенно уродами новой школы. Как ученик Ломоносова, он умел соединять благолепные выражения славянские с чистыми и употребительными только в лучших обществах российскими выражениями: он пользовался охотно теми сильными оборотами славянскими, которые всегда, кроме свойственной им новости, придают важность и величие эпическому слогу; — и все сие с тою удивительною умеренностию и скромностию, которая уничтожает всякое различие между двумя языками: дело прекрасное! И кстати скажем теперь несколько слов о страстных любителях наших славянского. Во всякой другой пиэсе не у места были бы такие отступления; в письме все позволено, ибо оно есть домашний разговор. Послушай, друг мой, что такое славянской язык в настоящем его положении. Мертвой капитал, которым по всем правам должен пользоваться живой его наследник, язык российской. Но чтобы пользоваться капиталом, состоящим в золоте особенного тиснения, относящегося к отдаленнейшему веку, что можно и должно делать? Можно и должно только одно: народ, посреди которого эта монета была ходячая, в первом виде теперь не существует, этот народ — праотец нам, мы наследники, и оттиск монет сих еще не совсем потерял к себе наше доверие по сродству и существенной своей красоте. И так должно перенести его в свою казнохранительницу и перемешивать понемногу с своими монетами, так чтобы время столько изгладило наконец оттиск древнего характера, что все бы наконец имело один образ и одну цену, и никто бы даже не подозревал, что употребляет монету двух сродственных народов, древнего и нового; но чтобы верил, что употребляет одну свою собственную, ему в настоящем времени принадлежащую. Таков первый был ковач — Ломоносов, искусно смешивающий славянское золото с русским; таковы его последователи, Херасков и другие благомыслящие писатели, которые понимают и чувствуют, что мертвое существование славянского языка должно продолжиться до тех пор, покуда не сольется он совершенно с русским, что в этом вся цель их трудов, и что все особенные установления, даже со стороны попечительного правительства в рассуждении его, суть временные и что чем скорее это время кончится, то есть чем скорее славянской, как вспомогательной, перестанет совершенно отделяться от русского, тем лучше. Да пролиется он единою великолепною рекою во славу имени россов!…Вот желание благомыслящих патриотов — литераторов! Да и какую другую цель предполагать здесь можно? Мы уже видим, что нечувствительно, но много к ней приближились: в самом обыкновенном разговоре употребляем славянские слова и не подозреваем, что они славянские. Точно со временем будет, что и язык церковной, или книжной, и разговорной составят один великолепной славяно-российской! Обратимся к Хераскову. Из предыдущего видели мы, что он был достойный ученик своих учителей. Раскроем наугад что-нибудь из поэмы, в доказательство всего вышесказанного; ибо сделать обширных выписок не позволяет мне пространство письма сего. Например, изображение безбожия:

Есть бездна темная, куда не входит свет;

Там всех источник зол, безбожие живет;

Оно стигийскими окружено струями,

Пиет кипящий яд, питается змиями;

Простерли по его нахмуренну челу

Геенски помыслы — печали, горесть мглу;

От вечной зависти лице его желтеет;

С отравою сосуд в руке оно имеет;

Устами алчными коснется кто сему,

Противно в мире все является тому;

Безбожие войны в сем мире производит;

Рукой писателей, лишенных света, водит,

И ядом напоив их каменны сердца,

Велит им отрыгать хулы против творца;

Имея пламенник с приветствием строптивым,

За счастьем вслед летит, предыдет нечестивым;

Со знаменем пред ним кровавый ходит бой;

Его исчадия: гоненье, страх, разбой;

Свирепство меч острит кругом его престола,

Ни рода не щадит, ни разума, ни пола;

Колеблет день и нощь ограду общих благ;

Оно бесчинства друг, народной пользы враг,

Среди нечестия между развратов скрыто;

Но сея зло везде, злодейством-ввек не сыто!

Песнь VII-я

Признаюсь, что это не совсем счастливое место, наугад раскрытое; но в нем точно все есть, о чем я говорил с тобою доселе: ясность, чистота, плавность и непринужденная легкость. Таков вообще стихотворный слог Хераскова. Надобно помнить, что я говорю здесь единственно о начальных достоинствах слога. В этом самом отрывке ты видишь и погрешности, соседственные с сими достоинствами. Желая быть слишком ясны, бросаемся в излишние подробности; желая сохранять чистоту и исправность, делаем свои стихи прозаическими и слабыми. Их означил я косыми литерами. "Куда не входит свет", после слова "темная" вставка. Безбожие и Стикс несовместность. И в многобожии сия адская река ничего не значила, кроме первой границы, отделяющей живых от мертвых; и вероятно, от сего-то проистекла оная ужасная клятва богов (в отношении к смертным) рекою Стиксом. "Желтеет", неудачно. "Устами алчными — тому", проза, самая обыкновенная. "Производит", нестихотворно. Следующие два стиха относятся ко времени, в которое писал Херасков, когда Волтеры и его сообщники приготовляли ужасную революцию, заставившую даже и нас, сынов севера, почувствовать всю кровожаждущую жестокость философских умствований. "Ядом" напоить "каменные" сердца: сомнительно.

Сей отрывок показывает, что слог Хераскова не мог еще иметь в надлежащей степени других двух достоинств своих, разборчивости (êlêgance) и точности (prêcision), которые суть поздний плод времени и опытности.

Разборчивость предполагает чувство нежное, врожденное и разум образованный, утонченный: два качества, составляющие то, что мы называем вкусом. Точность есть дело изучения грамматического великое! Ее определить можно очень просто: это есть способ изъяснить вещь словом или описанием ни больше, ни меньше, как она есть, сохранив между тем и приличие, пред кем и когда ее изъясняю, и собственную мою цель, для чего ее изъясняю или описываю. Конечно, всякой найдет довольно погрешностей против сих качеств слога в предложенном отрывке; но между тем они не уничтожат его достоинства. Отбросим настоящую относительную личность и разберем новейших писателей, даже из лучших: не найдем ли того же, хотя они живут в веке уже образованнейшем?…Впрочем, еще повторю, что это место наугад взято из целой книги; недостатки здесь описанные редки, — и можно сто мест представить таких, которые убедят читателя в выгоду Хераскова, несмотря на то, что г-н современный наблюдатель и десяти стихов хороших найти в нем не мог.

Я сказал, что между прочими достоинствами слога Хераскова можно отличить ровность, и она есть благородство возвышенное, плод благородных чувствований и плод благородных выражений. В целой поэме едва ли найдется несколько мест, которые не соответствуют сей почтенной ровности, не всегда в подробностях выдерживаемой, но всегда познаваемой чувствительным и благородным сердцем. Что делать? —

Dormitat aliquando et bonus Homerus! [60]

Но по уверению самых знаменитейших ученых, Гомер прежде себя имел весьма многих песнопевцев, которые образовали для него язык и утвердили уже правила эпической поэмы. Если Херасков имел образцы в сих правилах (ибо они одни для всех народов), то совершенно не имел образца для эпического слога.

Еще повторю, лирик Ломоносов не мог научить его в этом: в его стихотворных описаниях стрелецких бунтов31 есть такие излишние подробности и падения, что он сам бы их не простил никому другому, и вероятно остались они потому только, что автор не успел их выправить <…>12

Комментарии

Впервые — "Амфион", 1815, № 8, с. 86–115, с пометой: Москва, августа 22, 1815.

1 Речь идет о статье П. М. Строева (см. наст. изд., с. 210–230).

2 Поэма А. Д. Кантемира.

3 Произведения античного искусства.

4 Жуковский.

5 Французский писатель А. Ламот в 1714 г. выпустил "исправленное" издание "Илиады", исключив 12 песен из 24 и значительно переделав остальные.

6 Мерзляков пересказывает мысль, содержащуюся в трактате Квинтилиана "Двенадцать книг риторических наставлений" (кн. 10, гл. 1).

7 Восстановителем своего отечества Вергилий считал императора Октавиана. Он воспел его в поэме "Георгики" (36–29 гг. до н. э).

8 От яиц Леды — буквально: с самого начала, с далеких времен. Это крылатое выражение восходит к греческой мифологии. От союза Леды и Зевса родилась прекрасная Елена. По одному из вариантов мифа родилась она из яйца.

9 Поэма Лукана — "Фарсалия…".

10 Имеется в виду дидактическая поэма Хераскова "Плоды наук" (1761).

11 Речь идет о поэме "Петр Великий" (песнь первая).

12 Этим кончается рассуждение Мерзлякова о слоге "Россиады". В конце статьи он обращается к другим произведениям.

1815

Строев Павел Михайлович

О "Россияде", поэме г. Хераскова

(Письмо к девице Д.)[61]

"Что скажете теперь, поборники славы Хераскова, — пишете вы, милостивая государыня, — г-н Мерзляков покажет истинные достоинства его поэмы". Эти слова сильны в устах ваших. Хотя я не ищу славы быть поборником Хераскова, однако ж мнение мое об его поэме, мне кажется, не совсем несправедливо. Охотно бы желал согласиться с вами, но некоторые обстоятельства уверяют меня в противном. Я говорю не с теми из вашего пола, кои, выслушав лекцию какого-нибудь профессора, все похваляют, все превозносят. Вы, милостивая государыня, сами занимаетесь словесностию; вы читали древних и новых писателей; имеете отличный вкус и редкие познания. Какие приятные воспоминания производят во мне те зимние вечера, когда мы пред пылающим камином рассуждали о русских сочинениях. Споры наши бывали иногда жарки, я с вами не соглашался, представлял доказательства и вы, с нежною улыбкою, называли меня Катоном в словесности. Кто подумает, чтобы девушка в цветущих летах своего возраста и в наше время занималась словесностию; чтобы девушка, говорю я, знала язык Гомеров и Виргилиев. Я вижу румянец стыдливости на щеках ваших — но похвалы мои не лестны: они невольно вырываются из уст моих. В какой восторг приведен я был вашим желанием возобновить наши суждения, но увы! они останутся только на бумаге; ничто не может заменить вашего присутствия. Разговоры в письмах будут сухи: сладостное красноречие девушки, приятная улыбка лучше всяких логических доказательств.

Нет сомнения, что г. Мерзляков предпринял полезный труд, разобрав "Россияду", жаль только, что она не может стоять наряду с произведениями, обессмертившими имена своих сочинителей. Я думаю, даже немногие имели терпение прочитать ее. Отчего же ее так хвалят? Оттого, что вкус публики у нас еще не установился. Дамон прославляет "Нового Стерна"1 — десять человек, не читавших даже сей комедии, с ним соглашаются; Клит называет его сочинением глупым — и сотни готовы повторить его ругательства. Бесспорно, Сумароков был единственным стихотворцем своего времени, но кто станет ныне восхищаться его сочинениями? Между тем Сумарокова считают стихотворцем образцовым, достойным нашего подражания. Закоренелые мнения опровергать трудно: это то же, что силиться вырвать огромный дуб, в продолжении целых веков пускавший в недра земли свои корни. Конечно, сии мнения ослабеют и совершенно лишатся своего достоинства, но это требует времени. Между тем истинные дарования остаются иногда в неизвестности. Тысячи рукоплескают при представлении "Недоросля", но многие ли понимают истинные достоинства сей комедии? Многие ли знают, что она достойна стоять наряду с "Мизантропами" и "Тартюфами"? Не стыдно ли даже нам, что мы не имеем полного собрания сочинений г. Фон-Визина, сего бессмертного писателя, коим по всей справедливости мы можем гордиться. То, что я сказал о Сумарокове, можно отнести к Хераскову и к некоторым другим стихотворцам. Они приобрели похвалы от своих современников, коих вкус был еще не образован. Сии похвалы беспрестанно повторялись, и стихотворцы приобрели великую славу. Не понимаю, как могли лучшие наши писатели удивляться "Россияде"? Вы помните, думаю, сии стихи г. Дмитриева:

Пускай от зависти сердца в зоилах ноют,

Хераскову они вреда не нанесут:

Владимир, Иоанн щитом его покроют —

И в храм бессмертья проведут2.

Я не намерен разбирать "Россияды", предложу только некоторые замечания в отношении к главным правилам Эпической поэзии. Вы увидите, что Херасков менее всех стихотворцев наблюдал их. Поэмы его можно уподобить трагедиям Шекспира; но в сем последнем находят порывы пиитического гения, коих недостает у Хераскова.

Главное достоинство поэмы состоит в высокости ее предмета. Это найдете вы во всех главных стихотворцах. Гомер воспевает взятие Трои; Виргилий — основание своего отечества; Тасс — взятие Святого града; Мильтон — падение праотцев. Херасков намерен петь разрушение Казани. Предмет сей может ли быть великим? Всякой, несколько знающий историю России, скажет противное. Казань никогда не находилась на такой степени величия, чтобы могла быть страшною для России. Она даже несколько раз получала царей от руки российских самодержцев. В этом согласен и сам Херасков:

Колико крат они (казанцы) покорством мир купили

И клятву, данную России, преступили?

Песн. VII ст. 314–315.

Иоанн, наскучив частыми ее возмущениями, решился покорить ее, и успех увенчал его желание. Теперь скажите, милостивая государыня, покорение Казани имело ли сильное влияние на Россию, и достоин ли сей предмет такого пышного начала:

Пою от варваров Россию свобожденну,

Попрану власть татар и гордость низложенну.

Движенье древних сил, труды, кроваву брань;

России торжество, разрушенну Казань.

Из круга сих времен спокойных лет начало,

Как светлая заря в России воссияло.

От каких варваров свободилась Россия? чью власть она попрала? и почему именно началась в России заря спокойствия? Казань взята. Это столь же обыкновенное происшествие, как напр<имер> падение Польского королевства, отторжение от Швеции Финляндии; но разве сии оба происшествия могут быть предметами поэмы? Так отчего же происходит такая ошибка Хераскова? От незнания истории. Он хотел воспеть освобождение России от ига татар — и воспел взятие Казани. Золотая орда и Казанское царство — по его мнению — есть одно и то же; оттого-то взятие Казани почитал он совершенным освобождением России от татарского ига. Самое название поэмы "Россиядою" не ясно ли уже то доказывает? Победа великого князя Иоанна Васильевича 1-го над ханом Ахметом была для него еще несовершенным освобождением России; он даже вместо татар Золотой орды поставляет казанцев. Вот место из его описания собравшихся войск в Коломне:

С тех мест народ, Угра где с шумом протекает,

Там храбрость Иоанн навеки утвердил,

Когда при сих брегах казанцев победил.

Песн. VI, ст. 80–82.

Все речи находившихся в Совете бояр ясно доказывают, что они идут свергать иго татар. Иоанн говорит:

Отважиться ли нам с ордами к трудной брани,

Иль в страхе погребстись и им готовить дани?

Песн. II, ст. 78 и 79.

Вот слова Курбского:

Не робкими нам быть, но храбрыми полезно.

Орды ужасны нам, ужасны будем им.

Ужасны, ежели мы леность победим;

Отмстим за прадедов, за сродников несчастных,

За нас самих отмстим ордам до днесь подвластных.

Песн. II, ст. 199–203.

Сумбека приходит в таинственный лес, где лежали тела казанских царей: Батыя, Сартака, Буркая, Менгутемира, Узбека, Нагая, Джанибека, Хадир-Хана, Мамая и Сафак-Гирея. Известно, что, кроме последнего, все они владели не Казанью, а Золотою ордою {Песн. IV, ст. 78-195.}. И Нигрин говорит:

Хочу я дщерь мою к Златой орде отправить [62],

то есть в Казань. Все это не довольно ли доказывает, что Херасков смешал Казань с Золотою ордою и взятие оной считал освобождением России {*}.

{* Примечание. Самым убедительнейшим доказательством незнания Херасковым русской истории служит собственное его предисловие к "Россияде", например:

"Горе тому россиянину, который не почувствует, сколь важную пользу, сколь сладкую тишину и сколь великую славу приобрело наше отечество от разрушения Казанского царства! Надобно перейти мыслями в те страшные времена, когда Россия порабощена была татарскому игу — надобно вообразить набеги и наглости ордынцев, внутрь нашего отечества чинимые, — представить себе князей российских, раболепствующих и зависящих от гордого или уничижительного самовластия царей казанских, — видеть правителей татарских не только по городам, но и по всем селам учрежденных, и даже кумиров своих в самую Москву присылающих для поклонения им князей обладающих и проч. "Россияда". М., 1807, в типогр. Поном. пред., Стр. XVII.}

Теперь, я думаю, вы согласитесь, что предмет "Россияды" не достоин эпической поэмы. Если же он не заключает в себе великости, то тем менее может быть для нас занимателен. Не спорю, наша история изобилует великими происшествиями, примерами великодушия, мудрости, благоразумия, но я не думаю, чтобы из них можно было бы написать поэму без нарушения правдоподобности. Сии происшествия еще к нам так близки, что малейшая смелость против исторической точности будет ощутительна. Если же стихотворец захочет наблюдать всю возможную точность, то его поэма сделается надутою реляциею, лишенною тех красот, коим мы удивляемся в древних образцах сего рода. Единство предмета в "Россияде" не довольно сохранено: ибо в продолжении большой части поэмы мы теряем из виду Иоанна. Впрочем, этот недостаток находят и в "Илиаде".

Эпизодов, кои служат украшением поэме и обыкновенно бывают в них такими местами, где гений и дарования стихотворца являются в полном их блеске. Тщетно будете искать их в "Россияде". Похождения Сумбека с Алеем не могут назваться эпизодом: это есть часть главного действия, а любовь Османа и Эмиры, взаимное умерщвление трех рыцарей и Рамиды и чудесное превращение их в змей весьма не занимательны. Притом же мы знаем только о побеге Эмиры; любопытных же обстоятельств об ее любви и что с нею случилось после оного, стихотворец не открывает. Уже в этом одном Херасков далеко отстоит от славных стихотворцев. Что может быть трогательнее и вместе прекраснее прощания Гектора с Андромахою в "Илиаде"?

Чтобы сделать поэму занимательнее, стихотворцы выдумывают разные препятствия в намерениях своих героев. Таковые препятствия производят в нас впечатления сильнейшие: они возвышают характер героя, способный к преодолению всех затруднений, ему представляющихся. Мы принимаем участие в его подвигах: следовательно, его неудачи должны на нас действовать. Сколько затруднений представляются Энею во время его странствования из Трои в Италию? С какими препятствиями борются греки под Троею? Но в главном предмете "Россияды" мы не встречаем ни малейшего препятствия. Зной и бури, неизвестно кем возбужденные и предсказанные пустынником, нимало на нас не действуют. Всякой знает, что это выдумка, и выдумка самая неудачная; притом все это скоро и странным образом оканчивается. Иноземные рыцари, помогавшие казанцам, могли бы много затруднять подвиги Иоанна, но они друг друга убивают, У Хераскова нет никакой постепенности; у него все делается, по словам Священного писания, "рече и бысть". Пустынник, желая в Книге судеб показать Иоанну дела будущего его потомства, предсказывает ему опасности, ужасы, кои предстоят им на пути к храму.

Там встретишь пламенем зияющих змиев;

Висящие скалы, услышишь зверский рев;

Стези препутанны, как верви, кривизнами,

И камни сходные движеньем со волнами.

Когда вниманием не будешь подкреплен,

Падешь в развалины разбит и ослеплен.,

и проч;

Но тщетно будете искать описания сих опасностей!

Идущие все силы вновь подвигли,

И горные они вершины вдруг достигли.

Чтобы поэма производила надлежащее действие, лица оной должны иметь приличные им характеры. Это составляет труднейшую часть поэмы, потому-то не многие стихотворцы умели надлежащим образом отделять характеров своих героев. Злой характер Сагруна был бы хорош в трагедии, но в эпической поэме он не может иметь места: ибо сей род поэзии должен возбуждать в нас удивление одним изображением высоких добродетелей. Впрочем, большая часть лиц в "Россияде" не имеет характеров. Иоанн, герой поэмы, имеет ли хотя малейшую черту, по коей можно было бы отличить его? Он представлен человеком слабым, который легко верит всему, что только его придворные ему ни скажут: между тем в делах его видна любовь к отечеству и благу народа. Он исполнен надежды на бога; но верит глупым предсказаниям какого-то старца. Разительная противоположность! Следующее описание свидания его с Алеем даже ненатурально:

Вздохнул, и пред собой увидел царь Алея;

Вторичною мечтой приход его почел,

Он оком на него разгневанным воззрел.

Алей задумчив был и рубищем одеян,

По всем его чертам печаль как мрак рассеян;

Он слезы лил пред ним, и царь к нему вещал:

Еще ли мало ты покой мой возмущал?

Предатель! трепещи! теперь одни мы в поле,

Беги, не умножай моей печали боле…

Ко царским в трепете Алей упал ногам

И рек: не причисляй меня к твоим врагам;

Благочестивых я не уклонялся правил;

Был винен, но вину теперь мою исправил.

Однако нужного, о царь! не трать часа,

Который щедрые даруют небеса;

Отважность иногда печали побеждает.

Тебя в густом лесу пустынник ожидает,

Тоскою удручен, когда я к войску шел,

Он мне тебя искать под древом сим велел

И мне сие вещал: скажи ты Иоанну,

Коль хощет он достичь ко благу им желанну,

Да придет он ко мне!.. Во мраке и ночи

Сияли вкруг его чела, о царь! лучи.

В молчаньи Иоанн словам пришельца внемлет,

И, тяжкий стон пустив, Алея он подьемлет,

Тогда вскричал: хощу для войска счастлив быть

И более хощу вину твою забыть:

Я жизнь мою тебе, России жизнь вручаю;

А если верен ты, я друга получаю;

Довольно мне сего! к пустыннику пойдем.

Но повесть мне твою поведай между тем:

Скажи: ты стен Свияжских удалился?

Зачем ходил к врагам, зачем в Казань сокрылся?

И как обратно ты явился в сей стране?

Будь искренен во всем, коль верный друг ты мне.

Песн. VIII, ст. 132–166.

Все это, повторяю, не натурально. Алей, обвиняемый в измене Иоанну, имевший сообщение с его неприятелями, любовник Сумбеки, является к нему, валяется у ног его, рассказывает какую-то небылицу; Иоанн бросает на него свирепый взгляд и вдруг называет его — другом. И это характер? Алей валяется у ног Иоанна. Пристойно ли это? Положим, что он обязан ему своим счастием, казанским престолом — но он царь и должен действовать по-царски.

Знай нравы всех людей: среди различных лет,

Пременен образ их, как теней быстрых след.

Прехожу в молчании все прочие лица поэмы: они совершенно бесхарактерны. Один только характер Палецкого несколько отделан: он любит отечество, надеется на бога и презирает опасности. Он отказывается от выгод, представляемых ему от Едигера с тем, чтобы он сделался магометанином и служил Казани. Особенно выразительны сии стихи:

Не угрожай ты мне мученьями, тиран!

Господь на небесах, у града Иоанн.

Песн. XI, ст. 65 и 66.

Обратимся теперь к лицам магометанским, кои в "Россияде" занимают немаловажное место. Они оттенены гораздо лучше русских, и чрез них-то "Россияда" может производить главнейшее действие поэм, то есть научать нас примерами высоких добродетелей. Но для чего находим мы сии добродетели в магометанах? Зачем делать их образцами нашего подражания? Тут нет ни сохранения правил эпической поэзии, ни моральной цели. Рема, супруга Исканарова, умерщвляет Сеита, который хотел ее обесчестить, и, увидя труп своего супруга, пронзает себя кинжалом и умирает в его объятиях. Какую разительную противоположность представляет описание разлуки Иоанна с его супругою.

Вдруг видят плачущу царицу, к ним входящу,

Младенца своего в объятиях держащу;

Казалося, от глаз ее скрывался свет

Или сама печаль в лице ее грядет.

Тоски она несла, в чертах изображении,

И руки хладные ко персям приложении.

Толь смутной иногда является луна,

Когда туманами объемлется она,

С печальной томностью лице к земле склоняет.

И вид блистательный на бледный пременяет.

Пришла и, на царя взглянув, взрыдала вдруг,

Скрепилась и рекла: ты едешь, мой супруг!

Ты жизнь твою ценой великою не ставишь.

. . . . . . . . . . .

О царь мой! о супруг! имей ты жалость с нами,

Не отделись от нас обширными странами,

Военным бедствиям не подвергай себя;

Иль храбрых в царстве нет вельможей у тебя?

На что отваживать тебе непринужденно

Для россов здравие твое не оцененно?

Храни его для всех, для сына, для меня!

Останься, я молю, у ног твоих стеня.

Когда же лютый сей поход уже положен

И в брань итти отказ монарху невозможен,

Так пусть единою мы правимся судьбой;

И сына и меня возьми, мой царь, с тобой!

С тобою будет труд спокойства мне дороже;

Я камни и пески почту за брачно ложе.

Возьми с собою нас!.. Как кедр с различных стран

Колеблем ветрами, был движим Иоанн;

Но в мыслях пребыл тверд… Царю во умиленье

Представилось у всех на лицах сожаленье;

Слез токи у бояр реками потекли;

Останься, государь! — Царю они рекли.

Усердьем тронутый и нежными слезами,

Заплаканными сам воззрел царь к ним глазами;

Супругу верную, подняв, облобызал;

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

Скончавшу таковы монарху словеса,

Казалось, новый свет излили небеса;

Царица лишь одна, объемлющая сына,

Как солнце зрелася в затмении едина.

Песн. II, ст. 322 и след.

Тут вбегает гонец из Свияжска и рассказывает об измене Алея; чем же кончилась сия печальная сцена — неизвестно. Супруга Иоаннова по сему описанию есть не что иное, как обыкновенная женщина, со слабостями своего пола. Трудно представить себе положение Иоанна в то время, когда супруга его, стоя на коленях, декламирует длинную свою речь. Чтобы произнести десять стихов, потребно более минуты времени; неужели же Иоанн во все это время спокойно смотрел на свою супругу и не прежде поднял ее, как у бояр потекли слезы и

Останься, государь! — Царю они рекли.

Если бы это место было в трагедии, самые искусные актеры едва ли бы могли представить его с надлежащею точностию. Притом же человеку, в ужасную горесть погруженному, многословие не совместно: душа бывает тогда в таком сильном волнении, что мы и несколько слов с трудом произносить можем; напротив того, супруга Иоаннова употребляет здесь риторические фигуры и искусственные обороты речи.

Кажется, Херасков хотел всех магометан представить образцами добродетели: Гирей теряет зрение, оплакивая смерть друга своего Алея. Не понимаю, с какой целию, поэт вложил в уста его:

Сумбека! зри теперь, и зрите, христиане,

Какие могут быть друзья магометане.

Песн. X, ст. 401 и 402.

Даже и невольник-магометанин, твердостию характера и преданностию к своему государю, превосходит всех русских героев. Он предостерегает Алея от коварных замыслов Сумбеки и для спасения его от смерти жертвует своею жизнию. Отечественная поэма должна быть для нас училищем добродетели; но "Россияда" не имеет сего великого достоинства. Юноша, желающий быть истинным сыном отечества, будет искать в ней примеров великодушия, твердости, благоразумия; и у кого же должен он учиться сим добродетелям? У Алея, Гирея и татарского невольника. Девушка должна подражать в добродетелях своего пола — магометанке. После сего можно ли, милостивая государыня, с хладнокровием слышать сих лжепатриотов, заставляющих нас почитать "Россияду" творением бессмертным.

Характер Сумбеки чрезвычайно странен. Она любит Османа, но оказывает над ним ужасную жестокость. Ничего не может быть смешнее, когда она, получив известие об его смерти, укоряет Сагруна, зачем он удалил от нее Алея, с коим она могла бы делить свои удовольствия:

Сагрун! ты яд скрывал в искренном совете:

Да будут прокляты минуты и места,

Где в первый раз твои разверзлися уста,

Отверзлися моей души ко погубленью.

Почто давал ты вид приятный преступленью?

Изменницей бы я Алею не была

И в сладкой тишине спокойны дни вела,

Теперь престол и честь, и славу я теряю,

Уже Османа нет!.. почто не умираю!

Песн. XI. ст. 728–737.

Не знаю, что сказать об Османе и Эмире. Он отказывается для нее от руки Сумбеки и казанского престола; но странная развязка и трагический конец остаются для меня непонятными.

Что же касается до чудесного в "Россияде", то Херасков даже не умел употребить его. Всевышний, ангелы, Магомет, языческие боги, аллегорические лица, волшебники — все приемлют участие во взятии Казани: одни помогают казанцам, другие русским. Ни в одной поэме нет столь странного смешения. Они уничтожают взаимно свои замыслы. Особенно большую роль играют пустынники и аллегорические лица: иногда одно из них принимает на себя лиц другого, например, безбожие представляется Иоанну под видом Магомета. Даже Алей является всех их сильнее: единым словом укрощает он стихии, возмущенные ими против Иоанна:

Теку на помощь им, прошу, повелеваю,

К ордынцам вопию, к россиянам взываю:

Смирилися враги и бури и вода;

Потом склонил мое стремление сюда.

Песн. VIII. с. 251–254.

Известно, что сия часть требует вкуса весьма тонкого: все вымыслы должны иметь вид правдоподобия, без которого они делаются даже утомительными.

Строенье вымыслов, как призрак, исчезает,

Коль сила истины его не проникает3, —

говорит Гораций. Древние стихотворцы лучше нас могли пользоваться вымыслами, ибо к тому способствовала их мифология. Один из прекрасных вымыслов у древних стихотворцев есть низвождение героя в преисподние страны. Виргилий прекрасно описывает свидание Енея с Анхизом в полях Елисейских, где Анхиз показывает ему будущих его потомков. Один Волтер умел подражать этому. В "Генриаде" св. Лудовик представляет во сне Генриху IV изображение другого мира и королей, кои должны ему последовать. Но Херасков далеко простер свое подражание. Пустынник Вассиян ведет Иоанна на какую-то гору, и в Книге судеб показывает ему будущую судьбу России. Это совершенная сказка. Виргилий основал свой вымысел на всеобщем мнении язычников, кои вход в подземные страны точно полагали в Италии; описание ада основано на их религии; Волтерова выдумка имеет правдоподобие. Но кто знает о пустыннике Вассияне, о храме и о Книге судеб? Кто знает о всех сих обстоятельствах, коими Херасков хотел украсить свою поэму?

Le vrai seul est aimable,

Il doit rêgner partout et même dans la fable {*}.

{* Одна лишь истина любезна,

Она должна царствовать всюду и даже в басне (фр.). — Ред.4}

Впрочем, и Волтер, желая подражать II-й книге "Енеиды", где Еней рассказывает Дидоне свои похождения, заставляет Генриха IV путешествовать в Англию к королеве Елисавете и повествовать ей о своих победах.

Мы можем подражать, не будучи рабами!

Мне кажется, аллегорические лица не столько украшают поэму, сколько ее портят. Можно видеть богов, принимающих участие в судьбе какого-нибудь героя; можно без отвращения слушать их, когда они друг друга называют собаками, потому что стихотворцы языческие представляли своих богов в человеческой природе. Но аллегорические лица и вышние существа в христианских поэмах и странны и не у места. Например: россияне ворвались в Казань.

Корыстолюбие, как тень, явилось им:

Их взоры, их сердца, их мысли обольщает,

Ищите в граде вы сокровищей, вещает

Затмились разумы, прельстился златом взор;

О древних стыд времен! о воинства позор!

Кто в злато влюбится, тот славу позабудет,

И тверже сердцем он металлов твердых будет.

Прельшенны ратники, приняв корысти яд,

Для пользы собственной берут, казалось, град,

Как птицы хищные к добыче устремились,

По стогнам потекли, во здания вломились:

Корыстолюбие повсюду водит их,

Велит оставить им начальников своих.

Песн. XII, ст. 478–491.

Весть о их грабеже дошла до Иоанна; он велит рубить обратившихся в бегство россиян. Тогда

В румяном облаке стыд хищникам явился,

Корысти блеск погас и в дым преобратился;

На крыльях мужества обратно в град летят.

Песн. XII, ст. 572–594.

До сих пор мы видели, что в "Россияде" Херасков не наблюдал главных правил эпической поэмы; теперь посмотрите, знал ли он древние обыкновения описуемых им народов. Искусное изображение их сделало бы "Россияду" занимательною. Все великие стихотворцы, древние и новые, с точностию описывали нравы и обыкновения того времени, в которое жили их герои. Творения Гомера и Виргилия при возобновлении наук, были источниками для сочинения греческих и римских древностей, для древней географии, языческого богопочитания или мифологии, В "Освобожденном Иерусалиме" виден дух времен рыцарских, тогдашние мнения — странные обычаи. Мильтон, по словам Гиббона, во ста тридцати прекрасных стихах заключил два рассуждения Селдена о богах сирских и арабских, глубокою ученостию преисполненные5. Вот как лучшие эпические стихотворцы старались об изображении нравов и обычаев. Но Херасков? Не говоря уже о мелких подробностях, замечу только погрешности грубые и непростительные. Описание чертогов и садов Сумбекиных сделано совершенно по образцу греческому. Алей зрит перед Дворцом:

. . . . . . . Столпами окруженну,

Из твердых мраморов Казань изображенну;

Как некий исполин, имея грозный вид,

На каменном она подножии стоит.

Художник пленную изобразил Россию,

Ко истукановым стопам склонившу выю;

И узы, на ее лежащие руках,

Являли прежний плен и прежний россов страх.

Казань десницею ужасный меч держала

И горду власть свою чрез то изображала.

Песн. V, ст. 336–345.

Далее в чертогах:

Видны на стенах изображенья живы,

Их кисть волшебная для глаз произвела,

И вид естественный и душу льну дала.

В лице приятного и кроткого зефира

Изобразила кисть златое царство мира.

Мир страшный брани храм заклепами крепит,

У ног его в траве волк с агнцем купно спит.

. . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . .

С другой стороны встречал обвороженный взор

Военны подвиги, сражения, раздор:

Там зрится во крови свирепых битв царица,

Там раны видимы, там кровь, там бледны лица;

Герои, в цвете лет кончающие дни,

И стонут, кажется, написаны они.

. . . . . . . . . . .

Там новый вид глаза царевы поразил:

Художник пламенну любовь изобразил;

Любовь, которая казалася на троне,

С колчаном стрел в руках и в розовой короне и проч.

Песн. V, ст. 381 и след.

. . . . . . . . . . .

Лишь только довлеклась она златых дверей,

Из меди изваян, где виден Сафгирей.

Песн. X, ст. 107 и 108.

Положим даже, что греческие художники были в Казани и что произведения живописи и ваяния могли украшать чертоги Сумбеки, но можно ли забыть, что закон Магометов, кроме, цветов, никаких изображений не позволяет? Сие тем для нас памятнее, что мы лишились множества произведений древних греческих художников, кои свирепые османы разрушили из привязанности к правилам своей веры.

Сумбека ведет Алея в сады, где видим крытые аллеи, фонтаны и хороводы граций и амуров.

Казанцам помогают против Иоанна четыре рыцаря:

Из Индии Мирсед, черкешенник Бразин,

Рамида персянка и Гидромир срацин.

Песн. X, ст. 707 и 708.

Трое из них сражаются для того, чтобы получить руку Рамиды, которую отец обещал отдать тому из них, кто окажет более храбрости. Хераскову угодно было вселить дух рыцарства в народах азийских и превратить их в Дон-Кишотов. Можно ли без смеха видеть Гидромира, строго наблюдающего рыцарские уставы?

О царь! ты, рыцарских священных прав не зная,

Караешь узника, казнить героя чая;

Он в поле предложил сражение тебе:

Стыдись робеть, меня имея при себе.

Песн. XI, ст. 75–79.

Но не один Гидромир поступает как рыцарь. Князь Курбский говорит дворянам Муромским:

Храните рыцарский, герои, в бранех чин.

Песн. XI, ст. 317.

Можно быть снисходительным к великим художникам за их ошибки против времени; изящность их произведений заставляет нас забывать сии мелочи. Например: Рафаэль в картине, изображающей Иисуса в яслях, украсил тот сарай, в коем он находился, столпами Коринфского ордена6, но сия ошибка помрачает ли его славу? Вот гадания Сумбеки.

Она

Змию в котле варит, кавказский корень трет;

Дрожащею рукой извитый прут берет,

И пламенным главу убрусом обвивает;

Луну с небес, духов из ада призывает.

Это похоже на гадания Дидоны в вывороченной "Енеиде"; но Херасков имел конечно намерение совсем противное намерению г. Осипова7.

Зачем Троекур снимает доспехи с убитого им рыцаря? Это можно видеть из римской истории. Чтобы понять слова Сеита

Там агнца черного в жертву я принес,

довольно заглянуть в римские древности: там узнаем мы, что богам подземным приносились в жертву черные скоты.

Едигер раздирает свою ризу {Песн. ХI и XII.} и потом с посыпанной пеплом главою является ко Иоанну {Песн. XII.}. Это обычав иудеев.

Что скажут потомки наши, читая "Россияду"? Может быть, какому-нибудь антикварию вздумается, доказывать что казанские татары были язычники, что у них существовало рыцарство или что руссы весьма сходствовали с римлянами; и сошлется на "Россияду". То не вправе ли они ему поверить? Не основываем ли и мы иногда наши доказательств на каком-нибудь стихе Гомера или Виргилия?

Я бы одолжил ещё свои замечания на "Россияду" если бы не боялся вам наскучить. До сих пор я рассматривал ее в отношении к главным правилам эпической позмы; в другом письме предложу вам мое мнение об ее слоге и красотах пиитических.

В прежнем письме к вам я уже показал, что в "Россияде" не наблюдены те правила, без коих ее нельзя ставить наряду с образцами древних и новых времен; теперь предложу мое мнение о ее слоге. Не спорю, что многие эпические стихотворцы, особенно новейшие, впадали в одинакие с Херасковым погрешности; по крайней мере в их произведениях есть много истинно пиитического: слог их имеет натуральную высокость, описания их живы, картины очаровательны. Мимоходом замечу, что в самом механизме стихосложения древние имеют пред нами важное преимущество; мера их при каждом стихе могла переменяться, напротив того, шестистопные ямбы, коими обыкновенно пишут у нас эпические сочинения, всегда однообразны и даже утомительны. Не лучше ли бы принять для сего рода поэзии гекзаметры? Г. Капнист предложил было о том свое мнение, но его отвергли. Удачные переводы Гомера г. Гнедича удостоверяют нас в их достоинстве; их должно только усовершенствовать и приспособить к российской просодии {Замечания на перевод отрывков из "Илияды" г. Гнедича, и о гекзаметрах — нам обещаны. — Издат.}8.

Я имел уже случай упомянуть, что эпическая поэма требует слога высокого: это достоинство столько же в ней необходимо, сколько страстное в трагедии или смешное в комедии. Великие люди должны действовать образом отличным от людей обыкновенных: они должны возбуждать в нас чувствования высокие; но можно ли произнести их слогом обыкновенным? Впрочем, и сия высокость не должна выходить из надлежащих ей пределов, в противном случае она превратилась бы в надутость и неестественность. В этом-то, по всей справедливости, можно упрекать Хераскова: описания его всегда однообразны, сухи и даже иногда смешны. Видно, что стихотворец, так сказать, надувался и, желая казаться высоким, выходил из пределов возможности. Не странно ли, например, следующее изображение сражающегося Озмара:

Тогда злодей полки, как волны, разделил,

На Троекурова всю ярость устремил.

Воитель в подвигах неукротимый, злобный,

Закинув на хребет свой щит, луне подобный,

В уста вложив кинжал и в руки взяв мечи,

Которы у него сияли, как лучи,

Бежит.

Песн. X, ст. 583–589.

Не знаю, как Озмар мог сражаться с кинжалом во рту! Может быть, Херасков думал, что искусство сражаться состоит во множестве оружия; в таком случае напрасно рыцаря и лошадь его не утыкал копьями. Следующее описание немного уступает этому:

Тогда совокупясь, как страшные стихии,

Четыре рыцаря пошли против России [63],

Подобно слившися четыре ветра вдруг,

Бунтуют океан, летая с шумом вкруг,

Их жадные (?) мечи в густой пыли сверкают,

Разят, свирепствуют, как страшны львы, рыкают [64].

Россияне уже хотели отступить,

Но силы новые пришли их подкрепить,

Бог волею своей, царь добрыми очами,

Вельможи твердыми и мудрыми речами [65].

Песн. XI, ст. 227–236.

Представления одного или нескольких рыцарей, побивающих целое войско, принадлежат к нелепым сказкам времен рыцарских. Хераскову мало казалось, что четыре рыцаря обратили в бегство полки россиян, он заставляет еще подкрепить бегущих: бога "своею волею", царя "добрыми очами" (!!), а вельмож — "мудрыми речами"!!!

Мироед, сражаясь с Курбским, получил смертельную <рану>. Рамида, стоя на городской стене

И видя во крови Мироеда, воздохнула:

К Мироеду паче всех она была склонна;

Забыла, что сама в чело поражена,

Мгновенно в сердце к ней Мироедов стон преходит

И в духе жалость, гнев, отмщенье производит:

Бежит и встрешного мечом своим сечет;

На копья, на мечи Рамиду страсть влечет.

Песн. XI, ст. 204–210.

Вот как описывает Херасков смерть одного из своих героев:

Щитом себя Мироед закрыть не ускорил,

Взревел, и тылом он хребет коня покрыл.

Песн. XI, ст. 201 и 202.

И невольник, надевши присланную Алею от Сумбеки одежду,

…пал, взревел и дух свой испустил.

Буря разбила суда с воинскими снарядами, Иоанн с твердостию духа

Вещал: погибло все, осталась храбрость нам!

На храбрость, воины, надежду возложите

И грудью грады брать искусство покажите.

Воины отвечали:

Мы грудью град возьмем!

Что ж, вы думаете, они сделали? бросились на приступ? Совсем напротив:

И с шумом как орлы ко стану потекли[66].

Письмо мое сделалось бы слишком длинным, если бы я захотел вычислять все худые места в "Россияде". Справедливость требует также упомянуть о прекрасном описании царства Зимы в XII песни. Жаль только, что ее пребывание назначено на Кавказе, гораздо правдоподобнее и лучше было бы сделать ее царством Уральские горы и Ледовитое море. Может быть, стих:

Там зримы кажутся вещаемы слова

есть один из превосходнейших стихов, какие только когда-либо производили отличнейшие гении стихотворства.

Из всех фигур уподобление или сравнение чаще употребляется эпическими стихотворцами: оно делает предмет ясным и более его живописует. Вы знаете прекрасное Луканово уподобление Помпея древнему дубу, который держится на земли уже не корнями, но одною своею тяжестию:

Qualis frugifero quercus sublimis in agro

Exuvias veteres populi sacrataque gestans

Dona ducum nee jam validis radicibus haerens

Pondere fixa sua est; nudosque per aera ramos

Effundens, trunco, non frondibus, efficit umbram

At quamvis primo nutet casura sub Evro,

Et circum sylvae firmo suo robore tollant,

Sola tamen collitur {*}.

{* Дуб величавый таков посреди полей плодоносных

Весь под дарами вождей, под добычею древней народа:

Уж не впивается он корнями могучими в землю,

Держится весом своим и, голые ветви подъемля,

Тень от нагого ствола, не от листьев зеленых кидает;

Хоть и грозит он упасть, пошатнувшись от первого ветра,

Хоть возвышаются вкруг леса в своей силе цветущей,

Только ему весь почет (лат.). — Перевод Л. Е. Остроумова9.}

Я не нашел в "Россияде" ни одного истинно пиитического сравнения. Герои ее или действия их уподобляются предметам самым обыкновенным, низким, а иногда даже ничего не значащим, наприм<ер>:

Главу единому как шар он (Озмар) разрубил [67].

Казанцы:

Как волки наших сил в средину ворвались[68].

Бронями зашумел как ветвистое древо [69].

Как с неким стадом птиц, царь с войском подвизался[70].

Как в храме божием является олтарь,

Так зрится мне грядущ в средине оных царь [71].

Как выжлец скачущий далеко волка гонит,

Туда склоняя бег, куда он бег уклонит,

Зубами, кажется, касается ему:

Так рыщет вслед герой злодею своему [72].

Таким же точно образом один биограф Суворова сравнивает сего знаменитого полководца, отступающего иа Швейцарии, со львом, коего вблизи преследуют собаки10.

Следующие сравнения годились бы для вывороченной "Россияды":

Как мельничны крыле, вращал ужасны длани [73].

Как мехи, ребра их (тсовей) расширяся дрожат [74].

И воздух, вкруг земли недвижимо стоящий,

Едва не равен был воде, в котле кипящей [75].

. . . . . . .воспенясь как котел

Мстиславский дать ответ срацину восхотел [76]

Не знаю, был ли Херасков натуралистом: по крайней мере из беспрестанных сравнений со змеями можно заключить, что он любил сих пресмыкающихся. Единственно для любопытства выписываю несколько таких сравнений;

Как змий великий хвост различны войска вел [77].

Как змий раздавленный все тело предвнгает [78].

Меж ними (змием) он является крылатым [79].

Но зря расселину, как змий, утек ко граду [80].

Как будто лютая склубнвшися змея,

Спешит раскинуться, во чреве яд тая [81].

Но жалит иногда полмертвая змея.

Спасителей своих в утробе яд тая [82].

Как будто две змеи свои изсунув жалы,

Исторгли рыцари блестящие кинжалы [83].

Тогда — великому подобясь войско змию

К Казани двигнулось, прешед чрез всю Россию [84].

В изгибах ратничьих подобен змию зрится [85].

И Нигрин превращает умерших рыцарей в змей и летит на них в царство Зимы. Но если Херасков делает сравнения с предметами низкими и ничего не значащими, как, например: "шар", "мельничные крыле", "котел с кипящею водою", то, напротив того, иногда он возносится из мира видимого в области сверхъестественного. Не слишком ли смелы следующие уподобления:

Как сильный бог, на всю вселенную смотрящий

И цепь, связующу весь мир, в руке держащий,

Так властью в войске царь присутствует своей.

Песн. X, ст. 436–438.

Или:

Полки, как бог миры, в порядок царь уставил.

Песн. XII. ст. 339.

При таких сравнениях я не нахожу ничего дерзкого в следующем стихе Лукановой "Фарсалии", который столько до сих пор охуждали:

Victrix causa Diis placuit, sed victa Catoni {*}

{* Мил победитель богам, побежденный любезен Катону (лат.) — Перевод Л. Е. Остроумова11.}

Языческие боги представляемы были у стихотворцев со всеми слабостями и пороками людей; им даже приписывали одинаковое с ними происхождение; но как Катон был человек весьма добродетельный, то Лукан мог представить его выше самих богов, особливо же в то время, когда здравомыслящие люди в Риме перестали верить народным басням. Не спорю, что это покажется вам несколько странно, но странность эта происходит от чрезвычайной отдаленности времен, в кои жил Лукан, и от нынешнего образа мыслей. Каково же християнскому стихотворцу уподобить своего героя, впрочем со слабостями (как из самой "Россияды" видно), богу, имеющему все добродетели; и какая противоположность между бесчисленными мирами и полками Иоанна!

"Я нахожу только десять сряду хороших стихов в "Россияде", — сказал мне недавно общий наш приятель С. - и едва ли он несправедлив. Сими десятью стихами начинается VII песнь:

Каким превратностям подвержен здешний свет!

В нем блага твердого, в нем верной славы нет;

Великие моря, леса и грады скрылись,

И царства многие в пустыни претворились;

Гремел победами, владел вселенной Рим,

Но слава римская исчезла, яко дым,

И небо никому блаженство не вручало,

Которого б лучей ничто не помрачало,

Не может счастия не меркнуть красота;

И в солнце, и в луне есть темные места.

Но и в этих стихах критика может найти погрешности.

Великие моря, леса и грады скрылись.

Переход от великих морей к градам, а особливо к лесам, весьма далек; должно было бы сказать: "леса, грады и великие моря скрылись".

Херасков и Сумароков гонялись всегда за рифмою. Не она у них, как говорит Боало, была пленницею, но они у ней были пленниками. Да и подлинно, нигде не найдешь таких богатых рифм, как в сочинениях сих двух писателей. У Хераскова слову "христианство" кстати и некстати всегда рифмою "магометанство". Впрочем, худые стихи в "Россияде" не должно приписывать недостатку пиитического гения; необработанность нашего языка во времена Хераскова отчасти тому причиною.

Теперь вы можете видеть, милостивая государыня, в каком состоянии у нас эпическая поэзия. Можно не обинуясь сказать, что мы не имеем еще истинно хорошей поэмы. "Россияда" недостойна тех громких похвал, коими ее до сих пор осыпали: еще менее того "Владимир".

Комментарии

П. М. СТРОЕВ

Павел Михайлович Строев (1796–1876) — историк, археограф. С 1849 года — академик. Его работы по русской истории стали выходить с 1814 года. Он издал учебную "Краткую Российскую историю в пользу российского юношества" (1814), напечатал ряд статей в "Сыне отечества". Строев разыскал и описал много ценных рукописных источников. Эти описания до сих пор не потеряли научного значения. В 1815 году он издавал журнал "Современный наблюдатель российской словесности", в котором стремился "представить верную картину успехов словесности". В опубликованном здесь выступлении против Мерзлякова проявились не только эрудиция Строева, но его художественный вкус и талант критика и полемиста.

О "РОССИЯДЕ", ПОЭМЕ г. ХЕРАСКОВА

Впервые — "Современный наблюдатель российской словесности" 1815, № 1, с. 9–38; № 3, с. 71–82. Написана в ответ на статью А. Ф. Мерзлякова "Россияда. Поэма эпическая г-на Хераскова (Письмо к другу)" (наст. изд., с. 168) и, в свою очередь, вызвало отповедь Мерзлякова в специальном письме "О слоге поэмы" (наст. изд., с. 177). Позиция Строева в этом споре была поддержана Белинским (см.: Белинский, т. VIII, с. 262–264).

1 "Новый Стерн" (1805) — пьеса А. А. Шаховского.

2 Цитируется стихотворение И. И. Дмитриева "К портрету M. M. Хераскова" (1803).

3 Цитируется "Наука поэзии" Горация в переводе Мерзлякова.

4 Цитируется "Epître IX" Буало.

5 Имеется в виду описание дьявольского сборища в поэме Д. Мильтона "Потерянный рай" (песнь 2). Д. Сельден — английский юрист и государственный деятель, автор трудов по юриспруденция и богословию, написал, в частности, книгу "De diis syriis", которая считалась в свое время лучшим исследованием семитской мифологии. Где было высказано упоминаемое Строевым замечание Э. Гиббона, нам неизвестно.

6 По-видимому, имеется в виду картина Рафаэля "Мадонна о безбородым Иосифом" (ок. 1505). Отсутствие историзма в картинах на библейские сюжеты было характерно для художников Возрождения.

7 Строев полемически сопоставляет "Россиаду" с пародийной поэмой Н. П. Осипова "8 песней Энеиды Вергилиевой, вывороченной наизнанку" (1791).

8 Мнение В. В. Капниста состояло в том, что эпические произведения следует писать народным размером, "коренным русским стихосложением", так, как он сам перевел на русский язык поэму Оссиана "Картон" (между 1796 и 1800 гг.) и как предлагал Н. И. Гнедичу переводить "Илиаду". Капнист был противником гекзаметра в русском языке и вел по этому поводу полемику с С. С. Уваровым. Гнедич поддержал точку зрения Уварова и перевел "Илиаду" гекзаметром. Подробнее об этом см.: "История русской литературы", т. IV. M.-Л., Изд-во АН СССР, 1947, с. 495–497.

9 Цитируется поэма Лукана "Фарсалня, или Поэма о гражданской войне" (кн. 1). Приводя этот отрывок, Строев, видимо, намекал на то, что и "Россиада", подобно Луканову дубу, еще окружена почетом, но готова упасть от первого критического ветра.

10 Речь идет о книге И. Ф. Антинга "Победы князя италийско-го, графа А. В. Суворова-Рымникского…", ч. VI. М., 1810, где говорится: "Подобно льву, окруженному и преследуемому вблизи собаками, Суворов ретировался перед французами и удержал их, обращая к ним грозное чело свое" (с. 108).

11 Цитируется "Фарсалия…" Лукана (кн. 1).

1815

Об авторе

Измайлов Владимир Васильевич

HA КОНЧИНУ

Михайла Матвѣевича Хераскова

Et moi, je viens aussi pronoricer d'une

voix foible quelques mots aux pieds!

de la statue. - Thom.

Друзья ума, таланта, славы!

Несите слезы и сердца,

На слѣдъ и въ гробѣ величавый,

Предъ тѣнь безсмертнаго Пѣвца,

Который лирою златою

Всегда, какъ богъ искусствъ, владѣлъ,

Хвалу гремѣлъ Царю-Герою [86],

И славилъ блескъ народныхъ дѣлъ [87];

Который съ ней и въ буряхъ свѣта

Себѣ убѣжище творилъ;

Въ прекрасной участи Поэта

Для славы пѣлъ, для мира жилъ;

И свыше вдохновеанымъ даромъ

Какъ въ цвѣтѣ лѣтъ своихъ блисталъ,

И въ поздныхъ дѣлахъ съ сердечнымъ жаромъ

Еще во струны огнь бросалъ;

Еще взыгралъ для насъ на лирѣ

Красу земли, красу небесъ [88],

Взыгралъ — и сѣ гимномъ громкимъ вѣ мірѣ,

Подъ сѣнью вѣчности, изчезъ. . .

Ho умъ его не могъ затмиться;

Поэтъ въ небесныхъ гимнахъ живъ,

Въ потомство эхо прокатится:

Сей гласъ въ вѣкахъ краснорѣчивъ.

Владимиръ Измайловъ. [33]

Примечания

1

ImWerdenVerlag.

Munchen 2003.

МОСКВА.

Въ вольной Типографiи Пономарева.

1807.

"Im Werden Verlag", 2003, 2007 (изменения в форматировании)

Издание подготовил кандидат филологических наук Алексей Игоревич Любжин

http://imwerden.de

2

Нынѣ сiе мѣсто большою Живоначальныя Троицы церковiю застроено.

3

Избранная дума имяновалась въ то время вышнее правительство, что нынѣ Сенатъ.

4

Содержанiе сей рѣчи почерпнуто изъ подлиной, говоренной Царемъ Iоанномъ Васильевичемъ при тогдашнемъ случаѣ.

5

Опричниками назывались лучшiе воины, составляющiе гвардiю Царскую.

6

Сiи вооруженiя во время похода обыкновенно вкругъ Царя носимы были его Рындами. Рынды были придворные дворяне.

7

Подлинное его имя Уланъ Кащакъ.

8

Подлинное его имя Чапкунъ.

9

Зд ѣсь означается время, о которомъ упоминается въ первой пѣсни о Алеевой измѣнѣ.

10

Сiе языческое идолослуженiе подробно описано въ путешествiяхъ Г. Профессора Лепехина.

11

Сей Вассiянъ сосланъ былъ въ заточенiе Царемъ Василiемъ Iоанновичемъ. Многiе думаютъ, что былъ то Князь Голицынъ, но его имя мнѣ не извѣстно.

12

Одинъ изъ стрѣльцовъ прикасался копьемъ своимъ къ устамъ юнаго Петра, и кричалъ: ты ли это? Государь, много лѣтъ спустя узналъ сего злодѣя, постриженнаго въ монахи и раскаявшагося о его варварствѣ.

13

Сiе ополченiе изъ подлинныхъ тогдашнихъ записокъ взято.

14

Кто сей Розмыслъ былъ, въ Исторiи не означено. Нѣкоторые думаютъ, что имя Розмыслъ означало инженера; но кажется многимъ бы Розмысламъ въ томъ смыслѣ быть надлежало при воинствѣ, а я ни прежде ни послѣ не нашелъ такого названiя въ нашей Исторiи; слѣдственно остаюсь въ нерѣшимости.

15

О семъ волхвованiи Лѣтописатели тогдашнихъ временъ согласно повѣствуютъ.

16

Текст печатается по изданию:

"Творенiя М. Хераскова, вновь исправленныя и дополненныя". Часть III. М., 1797.

С 1797 года поэма "Плоды наукъ" не переиздавалась.

Подготовка текста канд. филологич. наук Алексея Игоревича Любжина

"Im Werden Verlag". Coставление и оформление. 2003

http://www.imwerden.de

info@imwerden.de

17

Текст печатается по прижизненным изданиям Хераскова.

С момента первой публикации стихотворения этого сборника не переиздавались.

Подготовка текста канд. филологич. наук Алексея Игоревича Любжина

"Im Werden Verlag". Coставление и оформление. 2003

http://www.imwerden.de

info@imwerden.de

СОДЕРЖАНIЕ

1. Ода Его Императорскому Величеству

2. На изъявленie всеподданнической благодарности

3. Солнце

4. Ночное размышленiе

5. Вѣчность

6. Россiйскому воинству

7. Стихи Ея Императорскому Величеству

1. Москва, Въ Университетской Типографiи, у Хр. Клаудiя. 1801

2. Вѣстникъ Европы, ч. VII, 1803, № 2. С. 100–102.

3. ВЕ, ч. XXV, 1806, № 3. С. 161–164.

4. ВЕ ч. XXVI, 1806, № 8, с. 261–265.

5. ВЕ ч. XXVII, 1806, № 11. С. 161–165.

6. ВЕ ч. XXXI, 1807, № 4. С. 315–317.

7. Сочиненiя и переводы, издаваемыя Императорской Россiйскою Академiею. Часть II. (1806.) Въ Санктпетербургѣ, Печатано въ Императорской Типографiи. С. 65–67.

18

Западов В. А. Русская литература XVIII века, 1770–1775. Хрестоматия

М., "Просвещение", 1979.

Дополнение по

Песни и романсы русских поэтов.

Вступительная статья, подготовка текста и примечания В. Е. Гусева.

Библиотека пота. Большая серия. Второе издание.

М.-Л., "Советский писатель", 1965

OCR Бычков М. Н. mailto: bmn@lib.ru

19

Чесмесский бой. Во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Россия не имела еще флота на Черном море, и для поддержки сухопутной армии русские корабли совершили переход из Балтийского в Средиземное море и открыли военные действия в Греческом архипелаге (группа многочисленных островов, находящаяся в Эгейском море, между Грецией и Малой Азией). 24 июня 1770 г. русский флот под командованием А. Г. Орлова нанес поражение турецкому в Хиосском проливе (это сражение описано в третьей песне поэмы). Турецкий флот укрылся в Чесменской бухте я был здесь почти полностью уничтожен в сражении, происшедшем 26 июня: турки потеряли в этом бою более 60 кораблей и 10 000 человек, у русских же было убито всего 11 человек (эта битва описана в последней, пятой песне поэмы). Подчеркивая, что его произведение точно соответствует реальным событиям, Херасков писал в одном из примечаний к первой песне: "Покорение Архипелага всему свету известно; храбрость наших героев всякие похвалы превосходит; и должно один раз для всего сочинения моего сказать, что все в нем написанное есть живая истина, исключая стихотворных украшений, которые всякий благоразумный читатель легко отличить может. Весь остаток расположен по точным известиям, полученным из самых вернейших рук, и по самым словам, которые сочинитель счастие имел слышать от воспеваемых им героев".

20

На корабле "Три иерарха", которым командовал адмирал С. К. Грейг, находился главнокомандующий русским флотом А. Г. Орлов.

21

Ю. В. Долгоруков (Долгорукий) — командир "Ростислава"; в походе русского флота и Чесменском бою участвовал брат Алексея Орлова — Федор.

22

Дискордия — олицетворение раздора, распри.

23

Корабль "Святой Евстафий Плакида" под командованием адмирала Г. А. Спиридова, на котором сражался Ф. Г. Орлов, взял на абордаж и почти захватил флагманский корабль турок; однако упавшая с горевшего турецкого корабля мачта подожгла русский корабль, и "Евстафий" взорвался вместе с турецким флагманом.

24

Гассан-бей-паша, предводитель турецкого флота.

25

Европа, Азия и Африка, окружающие Средиземное море.

26

На корабле "Трех иерархов" в самом деле ни один человек во время его сражения не убит, не ранен, хотя корабль в сильном огне был.

27

Во время штурма в 326 г. до н. э. индийского города Малиены Александр Македонский первым преодолел стену крепости.

28

В следующей песне поэмы повествуется о том, как Алексей Орлов получил известие о спасении Федора, и рассказывается о радостном свидании братьев.

29

28. "Свободные часы", M., 1763, апрель, с. 252, без подписи. Печ. по X 1961, с. 132. В песенниках — с 1769 г. (Курганов) до 1790 г. Сам Херасков написал и "Ответ на песенку", опубликовав его также в "Свободных часах" (вошел и в сб. Курганова).

30

30. "Аониды", кн. 1, с. 83, подпись: X. Печ. по X 1961, с. 138. В песенниках — с конца XVIII в. (СНП, Продолжение) до 1820 г. Переработанное в процессе устного бытования, легло в основу популярной в годы первой мировой войны песни.

31

Курганов — Российская универсальная грамматика, или Всеобщее писмословие…, СПб., 1769. Присовокупление 5. Сбор разных стиходейств, с. 244–334.

СНП — Самый новейший отборнейший московский и санкт-петербургский песельник, собранный из лучших и ныне употребительнейших песен…, М., 1799 (издан с Продолжением в том же году).

Х 1961 — М. М. Херасков, Избранные произведения, "Б-ка поэта" (Б. С.), 1961

32

E. P. Дашкова. О смысле слова "воспитание". Сочинения, письма, документы / Составление, вступительная статья, примечания Г. И. Смагиной. СПб., 2001.

33

"Вѣстникъ Европы". Часть XXXVI, № 1, 180

34

Цевница — многоствольная флейта, многоствольная свирель.

35

Печатается по: Собеседник. 1783. Ч. 6. С. 19–22.

Михаил Матвеевич Херасков (1733–1807) — крупнейший русский поэт и драматург XVIII в., куратор Московского университета.

Херасков одним из первых был приглашен участвовать в работе Российской Академии; хотя он не присутствовал на церемонии открытия Академии 21 октября 1783 г., его имя было "провозглашено" в числе членов, составляющих Академию (ПФА РАН, ф. 8, оп. 1, д. 1, л. 7). Благодаря Е. Р. Дашкову за приглашение войти в состав Академии, поэт обратился к ней со стихотворным посланием, в котором приветствовал "председательницу муз" как "наперсницу" врученного ей "Парнаса". Стихи, видимо, понравились Е. Р. Дашковой, и она включила их в очередной номер журнала "Собеседник".

36

Херасков М. М. Ода М. М. Хераскова Г. А. Потемкину / Публ. [и вступ. ст.] Б. Н. Морозова // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 1999. — С. 44–47. - [Т.] IX.

http://feb-web.ru/feb/rosarc/ra9/ra9-0442.htm

37

В рукописи возрыграй. (Прим. публ.)

38

Стихотворная комедия, комическая опера, водевиль конца XVIII — начала XIX века. Сборник: Т. 1 / Вступ. ст., биогр. справки, сост., подг. текста и примеч. А. А. Гозенпуда. — Л.: Сов. писатель, 1990. (Б-ка поэта. Большая серия).

OCR Бычков М.Н. mailto: bmn@lib.ru

39

Впервые — Венецианская монахиня. [М.], 1758. Переиздания: Изд. 2-е, исправленное и умноженное самим сочинителем. М., 1793; окончательная редакция с новыми значительными изменениями — в кн.: Херасков М. М. Творения. М., 1798, ч. 4. Предположительно игралась в театре Московского университета в 1758–1759 гг.

Печатается по тексту окончательной редакции.

Реальным прототипом героя трагедии, Коранса, был молодой венецианский патриций Антонио Фоскарини, казненный в 1622 г. по обвинению в измене согласно закону, принятому после раскрытия в 1618 г. заговора испанского посла, готовившего в республике восстание в интересах своих дипломатических целей. Об этом трагическом событии было неоднократно рассказано в трудах итальянских историков; непосредственный же источник, из которого Херасков почерпнул сюжет "Венецианской монахини", остается до сих пор неустановленным.

40

Русская критика XVIII–XIX веков. Хрестоматия. Учеб. пособие для студентов пед. ин-тов по специальности N 2101 "Рус. яз. и литература", Сост. В. И. Кулешов. М., "Просвещение", 1978.

OCR Бычков М. Н.

41

Текст печатается по изд.: Творения М. Хераскова, вновь исправленные и дополненные, ч. I. M., 1807, с. XV–XVIII.

42

Западов В. А. Русская литература XVIII века, 1770–1775. Хрестоматия

М., "Просвещение", 1979.

OCR Бычков М. Н

43

Неизвестные письма русских писателей князю Александру Борисовичу Куракину (1752–1818). М., "Трутень", 2002

Оригинал здесь — http://www.truten.ru/books/book1.htm

44

ОПИ ГИМ, Ф. 3. Оп. Ст. Е. х. 166. Л. 60. Писарское, с подписью-автографом.

45

Здесь Херасков имеет в виду первые части издания "Творения М. Хераскова, вновь исправленные и дополненные"([М, 1796, 1797, 1797, 1798]), полностью вышедего в двенадцати частях только к 1803 году (Описание см.: СК, III, 7962). Публикуемое письмо позволяет уточнить дату выхода в свет четвертой части Творений.

Также по указанию Хераскова об остальных "еще печатаемых" частях можно сделать некоторые предположения: скорее всего здесь имеются в виду части пятая, шестая и седьмая, которые вышли без указания года и типографии (восьмая часть была напечатана после некоторого перерыва в 1801 году) и дата выхода которых в свет до сих пор неизвестна. Таким образом, выход этих частей можно датировать 1798–1799 годами.

И, наконец, СК не отмечает различий среди экземпляров по качеству бумаги, а в настоящем письме автор сам недвусмысленно извиняется, что может послать только части на простой бумаге.

46

ОПИ ГИМ, Ф. 3. Оп. Ст. Е. х. 448. Л. 263.

47

Здесь говорится о Елизавете Васильевне Херасковой, рожд. Нероновой (1737–1809), стихотворице и переводчице, характеризуя которую князь П. А. Вяземский приводил строфу А. П. Сумарокова: "В прекрасной быть должна прекрасная душа". Ей же граф Д. И. Хвостов в год смерти супруга посвятил стихотворение "Милостивой государыне, Еслисавете Васильевне Херасковой, на смерть творца Россияды" (опубл. в журнале "Друг юношества", М. 1807. Октябрь. С. 50–52).

48

Воспроизводится по изданию: М.М. Херасков. Избранные произведения. М.; Л., 1961. (Библиотека поэта; Большая серия).

No Электронная публикация — РВБ, 2004.

49

"Ежемесячные сочинения", 1755, август, стр. 166.

50

Сочинения Хераскова цитируются по изданию: Творения Михаила Хераскова, чч. 1-12. М., 1796–1802. Римской цифрой указываются тома, арабской — страницы.

51

М. Херасков. Бахариана, или Неизвестный. М., 1803, стр. 436. (В дальнейшем указания на страницы этого издания даются в тексте.)

52

Ср. "Ах, злые языки страшнее пистолета!" — А.С. Грибоедов. "Горе от ума", д. II, явл. 11.

53

Труды Общества Любителей Россiйской Словесности при Императорскомъ Московскомъ Университетѣ. Часть первая. Москва, 1812, Въ Университетской Типографiи. Стр. 111–147

Бесплатное электронное воспроизведение: "Im Werden Verlag" 2003

http://www.imwerden.de

info@imwerden.de

54

……Quandoque bonus dormitat Homerus. Horat. Ars poetica, vers. 359.

55

XVIII век. Сборник. Выпуск 1.

Изд-во АН СССР. М.; Л., 1935

Оригинал здесь — http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=6001

56

Даю этот отрывок "Discours'a" в своем переводе, полностью помещенном в "Литературном наследстве", 1933, № 9-10, "XVIII в.", стр. 291: "Книги, святым стихотворством наполненные, были прелагаемы на язык российский; и во время, когда Европы большая часть славословила бога и обеты ему на языке чужестранном возносила, россияне уже пели песнопения церковные на своем языке". Кстати, пользуюсь здесь случаем уточнить указанную статью: перевод "Discour'a" на французский язык был сделан М. В. Храповицкой-Сушковой. (Раут. Книга третья, М., 1854, стр. 128).

57

Литературная критика 1800-1820-х годов. / Составитель, примеч. и подготовка текста Л. Г. Фризмана. — М.: "Художественная литература", 1980.

OCR Бычков М. Н.

58

Уйдите, римские писатели, уйдите, греческие (лат.). — Ред.

59

Литературная критика 1800-1820-х годов. / Составитель, примеч. и подготовка текста Л. Г. Фризмана. — М.: "Художественная литература", 1980.

OCR Бычков М. Н.

60

Иногда и добрый Гомер дремлет (лат.). — Ред.

61

Литературная критика 1800-1820-х годов. / Составитель, примеч. и подготовка текста Л. Г. Фризмана. — М.: "Художественная литература", 1980.

OCR Бычков М. Н.

62

Песн. XI, ст. 691.

63

То есть против россиян.

64

Мечи?

65

То есть пришли подкрепить.

66

Песн. XI, ст. 467–471.

67

Песн. X, ст. 571.}

68

Песн. X, ст. 555.

69

Песн. IX, ст. 811.

70

Песн. VII, ст. 901.

71

Песн. II, ст. 470 и 471.

72

Песн. XI, ст. 371–374.

73

Песн. XI, ст. 625.

74

Песн. VII, ст. 871.

75

Песн. VII, ст. 833 и 834.

76

Песн. XI, ст. 137 и 138.}

77

Песн. VI, ст. 322.

78

Песн. XI, ст. 248.

79

Песн. XI, ст. 307.

80

Песн. XI, ст. 377.

81

Песн. XI, ст. 606 и 607.

82

Песн. XII, ст. 447 и 448.

83

Песн. XI, ст. 790 и 791.

84

Песн. X. ст. 448 и 449.

85

Песн. X, ст. 749.}

86

Іоанну.

87

Въ Россіядѣ.

88

Въ одномъ изъ его послѣднихъ стихотвореній; Солнце.

Content

Херасков Михаил Матвеевич Собрание сочинений

Поэзия

МИХАЙЛО ХЕРАСКОВЪ РОССIЯДА, ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭМА.

ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРЕДИСЛОВIЕ

Взглядъ на эпическiя поэмы

ПѢСНЬ ПЕРВАЯ

ПѢСНЬ ВТОРАЯ

ПѢСНЬ ТРЕТIЯ

ПѢСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПѢСНЬ ПЯТАЯ

ПѢСНЬ ШЕСТАЯ

ПѢСНЬ СЕДЬМАЯ

ПѢСНЬ ОСЬМАЯ

ПѢСНЬ ДЕВЯТАЯ

ПѢСНЬ ДЕCЯТАЯ

ПѢСНЬ ПЕРВАЯНАДЕСЯТЬ

ПѢСНЬ ВТОРАЯНАДЕСЯТЬ

ПЛОДЫ НАУКЪ (Дидактическая поэма)

Пѣснь первая

Пѣснь вторая

Пѣснь третiя

ТВОРЕНIЯ

1. Ода

2. На изъявленiе всеподданнической благодарности за полученную Высочайшую милость 1802 года, Ноября 10 дня

3. Солнце

4. Ночное размышленiе

5. Вѣчность

6. Россiйскому воинству на побѣды въ началѣ 1807 года

7. Стихи Ея Императорскому Величеству всемилостивѣйшей Государынѣ Императрицѣ Марiи Ѳеодоровнѣ. При открытiи новаго мѣщанскихъ дѣвицъ училища въ Москвѣ, 1805 года Августа 29 дня

СТИХОТВОРЕНИЯ

К СВОЕЙ ЛИРЕ

О ВАЖНОСТИ СТИХОТВОРСТВА

* Иные строят лиру *

ЗЛАТО

ЗНАТНАЯ ПОРОДА

НИЧТОЖНОСТЬ

ВРЕМЯ

ЧЕСМЕССКИЙ БОЙ (Отрывок)

ДОПОЛНЕНИЕ

28. ПЕСЕНКА

30. ПТИЧКА

ЕЕ СИЯТЕЛЬСТВУ КНЯГИНЕ ЕКАТЕРИНЕ РОМАНОВНЕ ДАШКОВОЙ 1783 г

ПЕСНЬ ЕГО СВЕТЛОСТИ КНЯЗЮ ГРИГОРЬЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ ПОТЕМКИНУ-ТАВРИЧЕСКОМУ НА ЗНАМЕНИТЫЕ ЕГО ПОДВИГИ ПРОТИВУ ОТТОМАНСКОЙ ПОРТЫ

Драматургия

Ненавистник Комедия в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ 1

ЯВЛЕНИЕ 1

ЯВЛЕНИЕ 2

ЯВЛЕНИЕ 3

ЯВЛЕНИЕ 4

ЯВЛЕНИЕ 5

ЯВЛЕНИЕ 6

ЯВЛЕНИЕ 7

ЯВЛЕНИЕ 8

ЯВЛЕНИЕ 9

ДЕЙСТВИЕ 2

ЯВЛЕНИЕ 1

ЯВЛЕНИЕ 2

ЯВЛЕНИЕ 3

ЯВЛЕНИЕ 4

ЯВЛЕНИЕ 5

ЯВЛЕНИЕ 6

ЯВЛЕНИЕ 7

ЯВЛЕНИЕ 8

ЯВЛЕНИЕ 9

ЯВЛЕНИЕ 10

ЯВЛЕНИЕ 11

ДЕЙСТВИЕ 3

ЯВЛЕНИЕ 1

ЯВЛЕНИЕ 2

ЯВЛЕНИЕ 3

ЯВЛЕНИЕ 4

ЯВЛЕНИЕ 5

ЯВЛЕНИЕ 6

ЯВЛЕНИЕ 7

ЯВЛЕНИЕ 8

ЯВЛЕНИЕ 9

Венецианская монахиня ТРАГЕДИЯ В ТРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ДЕЙСТВИЕ I

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕЙСТВИЕ II

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ III

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ

Освобожденная Москва ТРАГЕДИЯ

ДЕЙСТВИЕ I

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ II

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

ДЕЙСТВИЕ III

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ДЕЙСТВИЕ IV

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕНАДЕСЯТЬ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕНАДЕСЯТЬ

ДЕЙСТВИЕ V

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ОСЬМОЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ

Критика и публицистика

Херасков Михаил Матвеевич Взгляд на эпические поэмы

Рассуждение о российском стихотворстве

Переписка

Письмо М.М. Хераскова князю А. Б. Куракину

О творчестве автора

А. Западов Творчество Хераскова

П. Побѣдоносцевъ Заслуги Хераскова въ отечественной словесности

П. Н. Берков Из литературного наследия M. M. Хераскова

Мерзляков Алексей Федорович "Россияда". Поэма эпическая г-на Хераскова (Часть первая) (Письмо к другу)

Мерзляков Алексей Федорович "Россияда"

Строев Павел Михайлович О "Россияде", поэме г. Хераскова

Об авторе

Измайлов Владимир Васильевич HA КОНЧИНУ Михайла Матвѣевича Хераскова

Примечания