Трефолев Леонид Николаевич

Собрание сочинений

СТИХОТВОРЕНИЯ[1]

НАКАНУНЕ КАЗНИ

Тихо в тюрьме. Понемногу

Смолкнули говор и плач.

Ходит один по острогу

С мрачною думой палач.

Завтра он страшное дело

Ловко, законно свершит;

Сделает… мертвое тело,

Душу одну… порешит.

Петля пеньковая свита

Опытной, твердой рукой,

Рвать — не порвешь: знаменита

Англия крепкой пенькой.

Сшит и _колпак погребальный_…

Как хорошо полотно!

Женщиной бедной, печальной

Ткалось с любовью оно;

Детям оно бы годилось,

Белое, словно снежок,

Но в кабачке очутилось

Вскоре за батькин должок.

Там англичанин, заплечный

Мастер; буянил и пил;

Труд горемыки сердечной

Он за бесценок купил.

Дюжины три иль четыре

Он накроил _колпаков_

Разных — и _у_же, и шире —

Для удалых бедняков.

Все колпаки — на исходе,

Только в запасе один;

Завтра умрет при народе

В нем наш герой-палладин.

Кто он?.. Не в имени дело;

Имя его — ни при чем;

Будет лишь сделано "тело"

Нашим врагом-палачом.

Как эту ночь _он_ вын_о_сит,

Как пред холодной толпой

Взор равнодушный он бросит

Или безумно-тупой,

Как в содроганьях повиснет,

Затрепетав, словно лист? —

Все разузнает и тиснет

Мигом статью журналист.

Может быть, к ней он прибавит

С едкой сатирою так:

"Ловко палач этот давит,

Ловко он рядит в колпак!

Скоро ли выйдет из моды

Страшный, проклятый убор?

Скоро ли бросят народы

Петлю, свинец и топор?"

1865

ДУБИНУШКА

(Картинка из бывшего-отжившего)

По кремнистому берегу Волги-реки,

Надрываясь, идут бурлаки.

Тяжело им, на каждом шагу устают

И "Дубинушку" тихо поют.

Хоть бы дождь оросил, хоть бы выпала тень

В этот жаркий, безоблачный день!

Все бы легче народу неволю терпеть,

Все бы легче "Дубинушку" петь.

"Ой, дубинушка, ухнем!" И ухают враз…

Покатилися слезы из глаз.

Истомилася грудь. Лямка режет плечо…

Надо, "ухать" еще и еще!

…От Самары до Рыбинска песня одна;

Не на радость она создана:

В ней звучит и тоска — похоронный напев,

И бессильный, страдальческий гнев.

Это — праведный гнев на злодейку-судьбу,

Что вступила с народом в борьбу

И велела ему под ярмом, за гроши

Добывать для других барыши…

"Ну, живее!" — хозяин на барке кричит

И костями на счетах стучит…

…Сосчитай лучше ты, борода-грамотей,

Сколько сложено русских костей

По Кремнистому берегу Волги-реки,

Нагружая твои сундуки!

1865

ШУТ

(Картинка из чиновничьего быта)

1

В старом вицмундире с новыми заплатами

Я сижу в трактире с крезами брадатыми.

Пьяница, мотушка, стыд для человечества,

Я — паяц, игрушка русского купечества.

"Пой, приказный, песни!" — крикнула компания. —

"Не могу, хоть тресни, петь без возлияния".

Мне, со смехом, крезы дали чарку пенного,

Словно вдруг железы сняли с тела бренного.

Все родные дети, дети мои милые.

Выпивши довольно, я смотрю сквозь пальчики,

И в глазах невольно заскакали "мальчики".

"Ох, создатель! Эти призраки унылые —

Первенца, Гришутку, надо бы в гимназию…

(Дайте на минутку заглянуть в мальвазию!)

Сыну Николаю надо бы игрушечку…

(Я еще желаю, купчики, косушечку!)

Младший мой сыночек краше утра майского…

(Дайте хоть глоточек крепкого ямайского!)

У моей супруги талья прибавляется…

(Ради сей заслуги выпить позволяется!)" —

"Молодец, ей-богу, знай с женой пошаливай,

Выпей на дорогу и потом — проваливай!"

2

Я иду, в угаре, поступью несмелою,

И на тротуаре всё "мыслете" делаю.

Мне и горя мало: человек отчаянный,

Даже генерала я толкнул нечаянно.

Важная особа вдруг пришла в амбицию:

"Вы смотрите в оба, а не то — в полицию!"

Стал я извиняться, как в театре комики:

"Рад бы я остаться в этом милом домике;

Топят бесподобно, в ночниках есть фитили, —

Вообще удобно в даровой обители;

В ней уже давненько многие спасаются… —

Жаль, что там маленько клопики кусаются,

Блохи эскадроном скачут, как военные…

Люди в доме оном все живут почтенные.

Главный бог их — Бахус… Вы не хмурьтесь тучею,

Ибо вас с размаху-с я толкнул по случаю".

И, смущен напевом и улыбкой жалкою,

Гривну дал он, с гневом погрозивши палкою.

3

Наконец я дома. Житие невзрачное:

Тряпки да солома — ложе наше брачное.

Там жена больная, чахлая и бледная,

Мужа проклиная, просит смерти, бедная.

Это уж не грезы: снова скачут мальчики,

Шепчут мне сквозь слезы, отморозив пальчики:

"Мы, папаша, пляшем, потому что голодно,

А руками машем, потому что холодно.

Отогрей каморку в стужу нестерпимую,

Дай нам корку хлеба, пожалей родимую!

Без тебя, папаша, братца нам четвертого

Родила мамаша — худенького, мертвого"…

4

Я припал устами жадно к телу птенчика.

Не отпет попами, он лежал без венчика.

Я заплакал горько… Что-то в сердце рухнуло…

Жизнь птенца, как зорька, вспыхнувши, потухнула.

А вот мы не можем умереть — и маемся.

Корку хлеба гложем, в шуты нанимаемся.

Жизнь — плохая шутка… Эх, тоска канальская!

Пропивайся, ну-тка, гривна генеральская!

<1866>

ПЕСНЯ О КАМАРИНСКОМ МУЖИКЕ

Ах ты, милый друг, камаринский мужик,

Ты зачем, скажи, по улице бежишь?

Народная песня

I

Как на улице Варваринской

Спит Касьян, мужик камаринский.

Борода его всклокочена

И _дешевкою_ подмочена;

Свежей крови струйки алые

Покрывают щеки впалые.

Ах ты, милый друх, голубчик мой Касьян!

Ты сегодня именинник, значит — пьян.

Двадцать девять дней бывает в феврале,

В день последний спят Касьяны на земле.

В этот день для них зеленое вино

Уж особенно пьяно, пьяно, пьяно.

Февраля двадцать девятого

Целый штоф вина проклятого

Влил Касьян в утробу грешную,

Позабыл жену сердечную

И своих родимых деточек,

Близнецов двух, малолеточек.

Заломивши лихо шапку набекрень,

Он отправился к куме своей в курень.

Там кума его калачики пекла;

Баба добрая, румяна и бела,

Испекла ему калачик горячо

И уважила… еще, еще, еще.

2

В это время за лучиною,

С бесконечною кручиною

Дремлет-спит жена Касьянова,

Вспоминая мужа пьяного:

"Пресвятая богородица!

Где злодей мой хороводится?"

Бабе снится, что в веселом кабаке

Пьяный муж ее несется в трепаке,

То прискочит, то согнется в три дуги,

Истоптал свои смазные сапоги,

И руками и плечами шевелит…

А гармоника пилит, пилит, пилит.

Продолжается видение:

Вот приходят в _заведение_

Гости, старые приказные,

Отставные, безобразные,

Красноносые алтынники,

Все Касьяны именинники.

Пуще прежнего веселье и содом.

Разгулялся, расплясался пьяный дом,

Говорит Касьян, схватившись за бока!

"А послушай ты, приказная строка,

У меня бренчат за пазухой гроши:

Награжу тебя… Пляши, пляши, пляши!?

3

Осерчало _благородие_:

"Ах ты, хамово отродие!

За такое поношение

На тебя подам прошение.

Накладу еще в потылицу!

Целовальник, дай чернильницу!"

Продолжается все тот же вещий сон:

Вот явился у чиновных у персон

Лист бумаги с государственным орлом.

Перед ним Касьян в испуге бьет челом,

А обиженный куражится, кричит

И прошение строчит, строчит, строчит.

"Просит… имя и фамилия…

Надо мной чинил насилия

Непотребные, свирепые,

И гласил слова нелепые:

Звал _строкой_, противно званию…

Подлежит сие к поданию…"

Крепко спит-храпит Касьянова жена.

Видит баба, в вещий сон погружена,

Что мужик ее, хоть пьян, а не дурак,

К двери пятится сторонкою, как рак,

Не замеченный чиновником-врагом,

И — опять к куме бегом, бегом, бегом.

4

У кумы же печка топится,

И кума спешит, торопится,

Чтобы трезвые и пьяные

Калачи ее румяные

Покупали, не торгуяся,

На калачницу любуяся.

Эко горе, эко горюшко, хоть плачь!

Подгорел совсем у кумушки калач.

Сам Касьян был в этом горе виноват?

Он к куме своей явился невпопад,

Он застал с дружком изменницу-куму.

Потому что, потому что, потому…

"Ах ты, кумушка-разлапушка,

А зачем с тобой Потапушка?

Всех людей считая братцами, —

Ты не справилась со святцами.

Для Потапа безобразника

Нынче вовсе нету праздника!"

Молодецки засучивши "рукава,

Говорит Потап обидные слова:

"Именинника поздравить мы не прочь

Ты куму мою напрасно не порочь!"

А кума кричит: "Ударь его, ударь!

Засвети ему фонарь, фонарь, фонарь!"

5

Темной тучей небо хмурится.

Вся покрыта снегом улица;

А на улице Варваринской

Спит… мертвец, мужик камаринский,

И, идя из храма божия,

Ухмыляются прохожие.

Но нашелся наконец из них один,

Добродетельный, почтенный господин, —

На Касьяна сердобольно посмотрел:

"Вишь налопался до чертиков, пострел!"

И потыкал нежно тросточкой его:

"Да уж он совсем… того, того, того!"

Два лица официальные

На носилки погребальные

Положили именинника.

Из кармана два полтинника

Вдруг со звоном покатилися

И… сквозь землю провалилися.

Засияло у хожалых "рождество":

Им понравилось такое колдовство,

И с носилками идут они смелей,

Будет им ужо на водку и елей;

Марта первого придут они домой,

Прогулявши ночь… с кумой, с кумой, с кумой.

1867

ГРАМОТКА

Дарья-молодка от радости плачет:

Есть письмецо к ней, — из Питера, значит

Стало быть, муж посылает поклон.

Скоро ли сам-то воротится он?

Незачем медлить в холодной столице,

Время вернуться к жене-молодице,

Платьем-обновкой утешить ее…

Славное будет в деревне житье!

Сбегала Дарья к дьячку Еремёю,

Просит его: "Я читать не умею,

Ты прочитай мне, хоть ради Христа!

Дам я за то новины и холста".

Горло прочистив забористым квасом,

Начал читать он октавою-басом,

Свистнул отчаянно, в нос промычал

И бородою с тоской покачал.

"Дарья, голубушка! Вести о муже…

Жаль мне тебя, горемычная, вчуже!

Слез понапрасну ручьями не лей…

Умер в больнице твой муж Пантелей". —

Грохнулась оземь со стоном бабенка.

"Как воспитаю без мужа ребенка?

Я ведь на сносях!" — "Сие вижу сам.

Значит, угодно сие небесам;

Значит, сие испытание свыше.

Ты причитай, ради чада, потише!

Главное дело, терпенье имей! —

Молвил любовно дьячок Еремей. —

Слушай, что пишут тебе из артели:

"Вас письмецом известить мы хотели,

Что уж давненько, великим постом,

Умер супруг ваш и спит под крестом.

Плохи у нас, у рабочих, квартеры:

Гибнем, как мухи, от тифа, холеры.

Всяких недугов нельзя перечесть,

Сколько их — дьяволов — в Питере есть!

Тиф и спалил, как огонь, Пантелея.

Грешную душеньку слезно жалея,

Мы пригласили попа. Причастил,

Добрый такой: все грехи отпустил.

Гроб мы устроили целой артелью;

Вырыть могилу велели Савелью;

Дядя Гаврило и дядя Орест

Сделали живо березовый крест.

Сенька (он грамотен больно, разбойник!)

Надпись наляпал: "_Спи добрый покойник_".

Барин ее, эту надпись, читал,

В стеклышко щурясь, и вдруг засвистал.

"Что ты свистишь?" — обозлился Ананий. —

"_Знаков_ не вижу…" — "Каких?" — "_Препинаний_!" —

Добрые люди, чтоб нам удружить,

_Знак_ и на мертвых хотят наложить.

Знаков наложено слишком довольно!..

Тут, умилясь, по душе, сердобольно

Выпили мы на поминках…"

…За сим

Следует подпись: "_Артельщик Максим_".

Дальше нет речи о Дарьином горе,

Дальше — поклоны: невестке Федоре,

Бабке Орине и братцу Фоме,

Тетке Матрене и Фекле куме.

13 февраля 1867

ПОШЕХОНСКИЕ ЛЕСА

(Савве Яковлевичу Дерунову) [2]

Ох, лесочки бесконечные,

Пошехонские, родимые!

Что шумите, вековечные

И никем не проходимые?

Вы стоите исполинами,

Будто небо подпираете,

И зелеными вершинами

С непогодушкой играете.

Люди конные и пешие

Посетить вас опасаются?

Заведут в трущобу лешие,

Насмеются, наругаются.

Мишки злые, неуклюжие

Так и рвутся на рогатину:

Вынимай скорей оружие,

Если любишь медвежатину!

Ох, лесочки бесконечные,

Пошехонские, родимые!

Что шумите, вековечные

И никем не проходимые?

Отвечают сосны дикие,

Поклонившись от усердия:

"К нам пришли беды великие, —

Рубят нас без милосердия.

Жили мы спокойно с мишками,

Лешим не были обижены;

А теперь, на грех, мальчишками

Пошехонскими унижены".

"Доля выпала суровая! —

Зашумели глухо елочки. —

Здесь стоит изба тесовая,

Вся новехонька, с иголочки.

_Земской школой_ называется,

Ребятишек стая целая

В этой школе обучается

И шумит, такая смелая!

И мешает нам дремать в глуши,

Видеть сны, мечты туманные…

Хороши ли, путник, — сам реши, —

Эти школы окаянные?"

Нет, лесочки бесконечные,

Ваша жизнь недаром губится.

Я срубил бы вас, сердечные,

Всех на школы… да не рубится!

1870

ЧТО Я УМЕЮ НАРИСОВАТЬ?

Я художник плохой: карандаш

Повинуется мне неохотно.

За рисунок мой денег не дашь,

И не нужно, не нужно… Когда ж

Я начну рисовать беззаботно,

Все выходит картина одна,

Безотрадная, грустно-смешная,

Но для многих, для многих родная.

Посмотри: пред тобою она!

…Редкий, межий сосновый лесок;

Вдоль дороги — огромные пенья

Старых сосен (остатки именья

Благородных господ) и песок,

Выводящий меня из терпенья.

Попадаешь в него, будто в плен:

Враг, летающий желтою тучей,

Враг опасный, коварный, зыбучий,

Засосет до колен, до колен…

Ходит слух, что в Сахарской степи

Трудновато живется арабу…

Пожалей также русскую бабу

И скажи ей: "Иди и терпи!

Обливаючи потом сорочку, —

Что прилипла к иссохшей груди,

Ты, голубка, шагай по песочку!

Будет время: промаявшись ночку,

Утром степь перейдешь, погоди!"

Нелегко по песочку шагать:

Этот остов живой истомился.

Я готов бы ему помогать,

На картине построил бы гать,

Да нельзя: карандаш надломился!

Очиню. За леском, в стороне,

Нарисую широкое поле,

Где и я погулял бы на воле.

Да куда!.. Не гуляется мне.

Нет, тому, кто погрязнул давно

В темном омуте, в жизненной тине,

Ширь, раздолье полей мудрено

Рисовать на унылой картине.

Нет, боюсь я цветущих полей,

Начертить их не хватит отваги…

Карандаш, не жалея бумаги,

Деревеньку рисует смелей.

Ох, деревня! Печально и ты

Раскидалась вдоль речки за мостом,

Щеголяя обширным погостом…

Всюду ставлю кресты да кресты…

Карандаш мой, не ведая меры,

Под рукою дрожащей горит

И людей православных морит

Хуже ведьмы проклятой — холеры.

Я ему подчинился невольно:

Он рукою моей, как злодей,

Овладел и мучительно, больно жжет ее…

Мертвых слишком довольно,

Нам живых подавайте людей!

Вот и люди… И дьякон, и поп

На гумне, утомившись, молотят,

И неспелые зерна, как гроб

Преждевременный, глухо колотят.

. .

…Вот и люди… Огромный этап

За пригорком идет вереницей…

Овладевши моею десницей,

Карандаш на мгновенье ослаб,

Не рисует: склонился, как раб

Перед грозной восточной царицей.

Я его тороплю, чтобы он

Передал в очертаниях ясных

И бряцание цепи, и стон,

И мольбу за погибших, "несчастных"…

У колодца молодка стоит,

Устремив на несчастных взор бледный…

Подойдут к ней — она наградит

Их последней копейкою медной…

…Вот и люди, веселые даже,

Подпершись молодецки в бока,

Входят с хохотом в дверь кабака…

…О создатель, создатель!; Когда же

Нарисую я тонко, слегка,

Не кабак, а просторную школу,

Где бы люд православный сидел,

Где бы поп о народе радел?

Но, на грех, моему произволу

Карандаш назначает предел.

Оп рисует и бойко и метко

Только горе да жизненный хлам,

И ломаю зато я нередко

Мой тупой карандаш пополам.

1870

К МОЕМУ СТИХУ

Мой бедный неуклюжий стих

Плохими рифмами наряжен,

Ты, как овечка, слаб и тих,

_Но, слава богу, не продажен_. —

"Слова! Слова! Одни слова!" —

О нет, зачем же мне не верить?

Пусть ошибется голова,

Но сердцу стыдно лицемерить.

5 ноября 1870

СОЛДАТСКИЙ КЛАД

(Рассказ)

В кафтан изношенный одетый,

Дьячок Иван сидит с газетой,

Читает нараспев.

К нему подходят инвалиды;

Они видали также виды,

Они дрались в горах Тавриды,

Врага не одолев.

И говорит один калека:

"Читаешь ты, небось, про грека,

Не то — про басурман?

Скажи нам, братец, по газете;

Что нового на белом свете,

И нет ли драки на примете?

Да не введи в обман!" —

"Зачем обманывать, служивый,

Но за рассказ какой поживой

Утешен буду я?

Поставьте мне косушку водки,

И, не жалея сильной глотки,

Все, значит, до последней нотки

Вам расскажу, друзья!"

Друзья пошли в "приют веселья";

Они дьячку купили зелья

На кровный пятачок.

И закипели живо речи:

О митральезах [3], о картечи,

Об ужасах седанской сечи

Витийствовал дьячок.

"Теперь (сказал дьячок с усмешкой)

Играет немец, будто пешкой,

Французом. Наш сосед,

Глядишь, и к нам заглянет в гости…" —

"А мы ему сломаем кости,

Мы загрызем его со злости.

Храбрее русских нет!" —

"Старуха надвое сказала…

Альма вам дружбу доказала;

Фельдфебель без ноги;

Ты, унтер, также петушился,

Зато руки своей лишился;

А Севастополь порешился;

В него вошли враги".

Вздохнули усачи уныло.

И горько им, и сладко было

При имени Альмы.

Дьячок задел их за живое,

Он тронул сердце боевое,

И оба думают: нас двое, —

Дьячку отплатим мы.

"Послушай, человек любезный,

Едали мы горох железный,

А ты едал кутью.

Есть у тебя и голосище,

И в церкви служишь ты, дружище,

И мы служили, да почище,

В особую статью.

Егорья дали нам недаром,

Им не торгуют, как товаром.

А дело было так:

Угодно, значит, было богу,

Чтоб на попятную дорогу

Мы отступали понемногу

От вражеских атак.

Отдав врагу позицью нашу,

Мы встали, заварили кашу:

Солдатик есть здоров.

И ели мы, ворча сквозь зубы:

На первый раз французы грубы,

Они согрели нас без шубы,

Паля из штуцеров.

Владимирцы и все другие,

Все наши братья дорогие,

Могли бы счет свести

С французами. Да обманула,

Ружьем кремневым всех надула

Заводчица родная — Тула,

Господь ее прости!

Настала ночь. "Петров, Фадеев!

В ночную цепь, искать злодеев!"

Мы, ружья на плечо,

Идем — отборное капральство,

Идем, куда ведет начальство,

Вдруг рана у меня — канальство! —

Заныла горячо…

Я ранен был, как видишь, в руку,

Но затаил на время муку

От наших лекарей:

И дело смыслят, и не плуты,

Да в обращеньи больно люты,

Отрежут лапу в две минуты,

Чтоб зажило скорей.

Тихонько говорю Петрову:

"Ты по-добру, да по-здорову,

А я… я ранен, брат!"

Петров сказал в ответ сердито:

"И мне ударили в копыто,

Да это дело шито-крыто:

Я схоронил мой _клад_".

И что ж? Подслушал, как лазутчик,

Нас сзади молодой поручик;

Он не из русских был;

Хоть не какой-нибудь татарин,

По-нашенски молился барин;

Не то он — серб, не то — болгарин,

Фамилию забыл.

Как бешеный, он вскрикнул дико:

"Вы мертвых грабить? Покажи-ка

Мне этот клад сюда.

"Скорей! Разбойников не скрою

И вас сейчас, ночной порою,

Сам расстреляю и зарою

Без всякого суда.

Вы — звери! Вы достойны плахи,

Вы рады сдернуть и рубахи

С убитых честных тел;

Спокойно, не моргнувши бровью,

Умоетесь родною кровью…

А я, глупец, с такой любовью

В Россию прилетел!

Кажи свой _клад_!" — "Да мне зазорно, —

Сказал ему Петров покорно,

Не чувствуя вины: —

Я в ногу ранен, и, примером,

Никоим не могим манером

Стащить с себя пред офицером

Казенные штаны".

Поручик обласкал нас взглядом.

"И ты, Фадеев, с тем же _кладом_?

Признайся, брат, не трусь!"

А в чем мне было сознаваться?

И без того мог догадаться,

Что и безрукому подраться

Желательно за Русь.

Нас потащили в госпитали,

И там, как водится, пытали,

И усыпили нас

Каким-то дьявольским дурманом

И искалечили обманом,

Чтоб не могли мы с басурманом

Еще сойтись хоть раз.

Пошли мы оба в деревеньку,

Где я оставил сына Сеньку,

Лихого молодца.

Когда нагрянут супостаты,

Сам поведу его из хаты

И сдам охотою в солдаты —

Подраться за отца.

А у Петрова — дочь девица.

Бела, свежа и круглолица…

Петров, не забракуй:

По девке парень сохнет, вянет.

И только мясоед настанет, —

Не правда ли, товарищ? — грянет

"Исайя, ликуй!" —

"Согласен, братец, с уговором,

Чтоб не якшаться с этим вором.

Дьячок, але-машир!

На свадьбу ты имеешь виды, _

Но за насмешки и обиды

Тебе отплатят инвалиды:

Не позовут на пир.

Мы не остались без награды

За наши раны, наши _клады_,

И, доживая век,

Свои кресты с любовью носим,

Людей напрасно не поносим.

Засим у вас прощенья просим,

Любезный человек.

И молвим снова, друг любезный"

Едали мы горох железный,

А ты едал кутью.

Есть у тебя и голосище,

И в церкви служишь ты, дружище,

И мы служили, да почище,

В особую статью".

1871

НА БЕДНОГО МАКАРА И ШИШКИ ВАЛЯТСЯ

(Русская пословица)

Макарам все не ладится. Над бедными Макарами

Судьба-злодейка тешится жестокими ударами.

У нашего крестьянина, у бедного Макарушки,

Ни денег нет на черный день, ни бабы нет сударушки.

По правде-то, и деньги есть: бренчит копейка медная,

И баба есть: лежит она, иссохшая и бледная.

Помочь бы ей, да чем помочь? Не по карману, дороги

Все лекари и знахаря, лихие наши вороги.

Макар-бедняк, любя жену, не знает темной ноченьки,

Не спит, сидит, вздыхаючи, слезой туманя оченьки.

Слезами не помочь беде — есть русская пословица,

А бабе-то, страдалице, все пуще нездоровится.

"Не плачь, моя голубушка! — решил Макар с усмешкою. —

Продам кобылку в городе со сбруей и тележкою,

И заплачу я лекарю: он больно жаден, гадина!"

Вошел Макар в пустой сарай: кобылка-то… украдена.

Настало лето красное. Стоят денечки славные.

И молятся от радости на церковь православные.

Повсюду пчел жужжание в цветах душистых слышится,

И рожь обильным колосом волнуется, колышется.

Макар-бедняк утешился с женой надеждой сладкою,

И пляшет, как помешанный, пред бабою с присядкою;

Плясал, плясал и выплясал, и рвет в досаде волосы:

Ударил град… и выбил все Макарушкины полосы.

Макар печально думает: "Отправлюсь до Симбирска я.

Есть у меня один талант: есть сила богатырская;

Достались от родителя мне плечи молодецкие,

И буду я таскать суда; тяжелые купецкие".

Бурлачить стал Макарушка. Идет дорогой долгою,

Знакомится под лямкою с кормилицею Волгою.

Поет свою "Дубинушку" с тоскою заунывною,

Домой же возвращается с одною медной гривною.

Прокляв купца-обманщика и дальнюю сторонушку,

Идет Макар на торг в село, продать свою буренушку.

По ней ребята плакали, как будто о покойнике;

Жена бежала улицей в изношенном повойнике

И голосила жалобно, больная, истомленная:

"Прощай, моя скотинушка, прощай, моя кормленая!"

Макар, вернувшись, кается перед женою строгою:

"Я деньги за корову взял, да… потерял дорогою".

Жена его осыпала и бранью и упреками?

"Разбойник, простофиля ты! Как быть теперь с оброками!

Уж сколько горя горького в замужестве испытала я!

Я кашляю — и кровь течет из горла бледно-алая…

Проси отсрочки подати!" — И гонит в исступлении.

Макар пошел на суд мирской; но в волостном правлении

За недоимки старые, как водится с Макарами,

Недешево отделался; побоями, ударами.

Макара пуще прежнего грызет нужда проклятая.

Вдруг слышит он: приехала помещица богатая,

Такая добродушная, такая сердобольная,

Собою величавая и страшно богомольная.

С народом обращается без хитрости, не с фальшею,

И величают все ее "почтенной генеральшею",

Макар-бедняк в хоромы к ней пришел за покровительством,

Но… выгнан был, как пьяница, ее превосходительством"

Ошиблась крепко барыня. Не вор он и не пьяница,

Да с горя и Макарушкв понадобилась скляница.

Идет в кабак Макар-бедняк нетвердою походкою.

Залить свою печаль-змею усладой русской — водкою|

Но баба-целовальница не верит в долг, ругается:

"Вина-то здесь бесплатного для всех не полагается,

Ступай назад, проваливай, не то скажу я сотскому!"

И побежал Макарушка стрелой к леску господскому.

Лесочек был сосняк густой. Шумели сосны дикие.

Поведал им Макарушка беды свои великие:

Как жизнь прошла нерадостно, как бедствовал он смолоду,

Как привыкал под старость он и к холоду и к голоду.

Довольно жить Макарушке, пришлось бедняге вешаться…

Но даже сосны старые над горемыкой тешатся:

Он умереть сбирается, из глаз слезинки выпали…

Вдруг шишки, стукнув в голову, всего его осыггали.

1872

ДВА МОРОЗА МОРОЗОВИЧА

(Сказка)

1

Ветер холодный уныло свистит.

По полю тройка, как вихорь, летит.

Едет на тройке к жене молодой

Старый купчина с седой бородой,

Едет и думает старый кащей:

"Много везу драгоценных вещей,

То-то обрадую дома жену!

С ней на лебяжьей перине усну,

Утром молебен попам закажу:

Грешен я, грешен, мамоне служу!

Если мильон барыша получу —

Право, Николе поставлю свечу".

2

Ветер, что дальше, становится злей,

Снег обметает с широких полей,

Клонит верхушки берез до земли.

Тройку, за вьюгой, не видно вдали.

Следом за тройкой, в шубенке худой,

Едет мужик, изнуренный нуждой,

Едет и думает: "Черт-те воаыяи!

Плохо живется с женой и детьми;

Рад я копейке, не то что рублю…

Грешник, казетаных дровец нарублю;

Если за них четвертак получу —

Право, Николе поставлю свечу".

3

Два молодца под березкою в ряд

Сели и вежливо так говорят:

"Братец мой старший, Мороз Синий-Нос,

Что это вы присмирели давно-с?" —

"Братец мой младший, Мороз Красный-Нос,

Я предложу вам такой же вопрос". —

"Видите, братец, случилась беда;

Добрые люди не ходят сюда;

Только медведицы злые лежат,

Няньчат в берлогах своих медвежат;

Шуба у них и тепла и толста.

Нет здесь добычи, глухие места". —

4

"Правду изволили, братец, сказать:

Некого в здешнем краю наказать.

Наш Пошехонский обширный уезд —

Это одно из безлюднейших мест.

Но погодите, не плачьте пока:

Я замечаю вдали седока.

Вот и добыча пришла наконец!

С ярмарки едет богатый купец,

Вы догоните его на скаку,

Да и задайте капут старику!

Пожил, помучил крещеный народ.

Что же стоите? Бегите вперед!" —

5

"Братец любезный, Мороз Синий-Нос,

Это исполнить весьма мудрено-с.

Старый купчина отлично одет;

В шубу медвежью мне доступу нет.

Как подступиться к мехам дорогим?

Лучше потешусь сейчас над другим.

Едет на кляче мужик по дрова…

Эх, бесшабашная дурь-голова,

Ветхая шапка… овчиный тулуп…

Братец, признайтесь, мой выбор не глуп"? —

"Ладно, посмотрим. Да, чур, не пенять!

Живо, проворней, пора догонять!"

6

Ночью в лесу два мороза сошлись;

Крепко, любовно они обнялись.

Старший не охает: весел и смел;

Младший избитую рожу имел.

"Что с вами, братец, Мороз Красный-Нос?" —

"Ах, я желаю вам сделать донос!" —

"Жалобу-просьбу я выслушать рад,

Хоть и пора бы ложиться нам, брат.

Сон так и клонит к холодной земле;

Полночь пробили в соседнем селе;

В небе спокойно гуляет луна,

Так же, как вы, и грустна и бледна". —

7

"Братец, мне больно: везде синяки,

Страшные знаки мужицкой руки.

Как еще только дышать я могу,

В лапы попавшись лихому врагу!

Я невидимкой к нему подбежал.

Вижу: разбойник, как лист, задрожал,

Морщится, ежится, дует в кулак,

Крепко ругается, так вот и так:

"Стужа проклятая, дьявол-мороз!"

Я хохотал втихомолку до слез,

Ловко к нему под шубенку залез,

Начал знобить — и приехали в лес.

8

Лес был огромный. Зеяеной стеной

Он, понахмурясь, стоял предо мной.

Сосны и ели шумели кругом,

Чуя смертельную битву с врагом.

Вот он вскочил и, схвативши топор,

Ель молодую ударил в упор.

Брызнули щепки… Работа кипит…

Вздрогнуло деревцо, гнется, скрипит,

Просит защиты у старых подруг —

Елок столетних — и падает вдруг

Перед убийцей… А он, удалой,

Шапку отбросил, шубенку — долой!

9

Вижу: согрелся злодей-мужичок,

Будто приехал не в лес — в кабачок,

Будто он выпил стаканчик винца:

Крупные капли струятся с лица…

Мне под рубашкою стало невмочь,

Вздумал я горю лихому помочь,

В шубу забрался с великим трудом —

Шуба покрылась и снегом и льдом;

Стала она, как железо, тверда…

Тут приключилась другая беда:

Этот злодей, подскочивши ко мне,

Ловко обухом хватил по спине.

10

Спереди, сзади, больней палача,

Долго по шубе возил он сплеча,

Словно овес на гумне молотил, —

Сотенки две фонарей засветил.

Сколько при этом я слышал угроз:

"Вот тебе, вот тебе, дьявол-мороз!

Как же тебя, лиходея, не бить?

Вздумал шубенку мою зазнобить,

Вздумал шутить надо мной, сатана?

Вот тебе, вот тебе, вот тебе, на!" —

Мягкою стала овчина опять,

И со стыдом я отправился вспять".

11

С треском Мороз Синий-Нос хохотал,

Крепко себя за бока он хватал.

"Господа бога в поруки беру,

Моченьки нету, со смеху умру!

Глупый, забыл ты, что русский мужик

С детских пеленок к морозам привык.

Смолоду тело свое закалил,

Много на барщине поту пролил,

Надо почтенье отдать мужику:

Все перенес он на долгом веку,

Силы великие в нем не умрут.

Греет его — благодетельный труд!"

<1876>

БОРЬБА

Бранное поле я вижу.

В поле пустынном, нагом

Братьев ищу, пораженных

Насмерть жестоким врагом.

Гневом душа загорелась,

Кровь закипела во мне.

Меч обнаживши, скачу я,

Вслед за врагом, на коне.

Что-то вдали раздается —

Гром иль бряцанье мечей…

Все мне равно, лишь догнать бы

Диких моих палачей!

Сивко мой гриву вскосматил,

Весь он в кровавом поту…

Как бы желал я за братьев

Жизнь потерять на лету!

Милые братья, их было

Шесть, молодец к молодцу;

Каждый погиб за свободу

Честно, прилично бойцу.

Пусть и седьмой погибает,

Жизнь отдавая свою!

Дай же, судьба, мне отраду

Пасть за свободу в бою!

1877

В БОЛЬНИЦЕ

Догорала румяная зорька,

С нею вместе и жизнь догорала.

Ты одна, улыбался горько,

На больничном одре умирала.

Скоро ляжешь ты в саване белом,

Усмехаясь улыбкою кроткой.

Фельдшера написали уж мелом

По-латыни: "Страдает чахоткой".

Было тихо в больнице. Стучали

Лишь часы с деревянной кукушкой,

Да уныло березы качали

Под окошком зеленой верхушкой…

Ох, березы, большие березы!

Ох, кукушка, бездушная птица!

Непонятны вам жгучие слёзы,

И нельзя к вам с мольбой обратиться,

А ведь было же время когда-то,

Ты с природою счастьем делилась,

И в саду деревенском так свято,

Так невинно о ком-то молилась.

Долетели молитвы до неба:

Кто-то сделался счастлив… Но, боже!

Богомолку он бросил без хлеба

На больничном страдальческом ложе.

Упади же скорей на подушку

И скрести исхудалые руки,

Допросивши вещунью-кукушку;

Скоро ль кончатся тяжкие муки?

…И кукует два раза кукушка.

Две минуты — и кончено дело!

Входит тихо сиделка-старушка

Обмывать неостывшее тело.

1877

НЯНИНЫ СКАЗКИ

Вспомнил я нянины старые сказки,

Мальчик пугливый, пугливее лани.

Ждал я хорошей, спокойной развязки

Чудных рассказов заботливой няни,

Я был доволен, когда от чудовищ

Храбрый Иван-королевич спасался;

С ним я, искатель несметных сокровищ,

В царство Кащея под землю спускался.

Если встречался нам Змей шестиглавый,

Меч-кладенец вынимал я, и в битву

Смело бросался, и бился со славой,

После победы читая молитву.

Бабы-яги волшебство и коварство

Мы побеждали с улыбкою гневной,

Мчались стрелой в тридесятое царство,

Вслед за невестой, за Марьей-царевной.

Годы прошли… Голова поседела…

Жду я от жизни печальной развязки.

Няня, которая так мне радела,

Спит на кладбище, не кончивши сказки.

Грустно могилу ее обнимаю,

Землю сырую целую, рыдая.

Сказки твои я теперь понимаю,

Добрая няня, старуха седая!

Я — не Иван-королевич, но много

В жизни встречалось мне страшных чудовищ;

Жил и живу безотрадно, убого,

Нет для меня в этом мире сокровищ.

Тянутся грустно и дни и недели;

Жизнь представляется вечным мытарством.

Жадные люди давно овладели

Славной добычей — Кащеевым царством.

Змей, как и прежде, летает по миру

В образе хитрого грешника Креза.

Молятся люди ему, как кумиру,

Золота просят, чуждаясь железа.

Баба-яга (безысходное горе)

В ступе развозит и холод и голод;

В ступе ее я, предчувствую, вскоре

Буду раздавлен, разбит и размолот.

Солнце, как факел, дымит, не блистая;

В сумрак вечерний народы одеты…

Марья-царевна, свобода святая,

Зорюшка наша! Да где же ты? Где ты?

13 сентября 1878

СПОКОЙСТВИЕ

Смотри на родник: как вода в нем свежа!

Сначала журчит он, чуть видимый оком,

Ударится в гору и, пенясь, дрожа,

С горы упадает бурливым потоком.

Кружится, волнуясь, и мчится вперед,

И, старые камни поднявши, грохочет;

В нем жизнь ни на миг не заснет, не замрет,

О мертвом покое он думать не хочет.

Теперь посмотри: от стоячей воды

Дыханием веет убийцы-злодея;

Зеленая плесень покрыла пруды;

Там гады клубятся, трясиной владея.

О мысль человека, беги и спеши

Вперед и вперед, как поток без преграды!

Покой — это гибель и смерть для души;

Покою, забвенью — лишь мертвые рады.

Но если, о мысль, утомившись в труде,

Вперед не пойдешь ты дорогой прямою,

Ты будешь подобна болотной воде,

И гады покроют вселенную тьмою.

2 июня 1879

ЕЛКА

Много елок уродилося в лесу.

Я одну из них тихонько унесу.

Елку бедную навеки погубя,

Не детей хочу утешить, а себя;

Для себя ее украшу как могу…

Только вы, друзья, о елке — ни гу-гу.

Ни картинок, ни игрушек, ни огней —

Ничего вы не увидите на ней.

Я по-своему украшу деревцо:

У меня вдруг затуманится лицо;

Слезы брызнут — слезы жгучие — из глаз

И на веточках заблещут, как алмаз.

Пусть на хвое, как таинственный наряд,

Эти слезы — эти блесточки горят.

Пусть погаснут лишь пред солнечным лучом, —

Вот тогда я не заплачу ни о чем…

Нет, заплачу. Но тогда уж ель мою

Я свободными слезами оболью.

25 декабря 1879

НАША ДОЛЯ — НАША ПЕСНЯ

(Памяти И. З. Сурикова)

Я тоски не снесу

И, прогнавши беду,

На свободе в лесу

Долю-счастье найду.

Отзовись и примчись,

Доля-счастье, скорей!

К сироте постучись

У тесовых дверей.

С хлебом-солью приму

Долю-счастье мое,

Никому, никому

Не отдам я ее!

Но в лесной глубине

Было страшно, темно.

Откликалося мне

Только эхо одно…

Так и песня моя

Замирает в глуши

Без ответа… Но я —

Я пою от души.

Пойте, братья, и вы!

Если будем мы петь,

Не склоняя главы, —

Легче горе терпеть.

Что ж мы тихо поем?

Что ж наш голос дрожит?

Не рекой, а ручьем

Наша песня бежит…

1880

ТЕНИ

Тени ходили толпою за нами;

Были мы сами мрачнее теней,

Но, утешаясь отрадными снами,

Ждали — безумные! — солнечных дней.

Солнце взошло. И пред солнцем колени

Мы преклонили… Но снова из туч

Вдруг появились ужасные тени

И заслонили нам солнечный луч.

Снова мы ропщем и жалобно стонем,

Грезим отрадно лишь только во сне…

Мы ли ужасные тени прогоним,

Или опять одолеют оне?

<1880>

БУЙНОЕ ВЕЧЕ

(Из "Записок" земца)

…И часто

Я отгадать хотел, о чем он пишет:

О грозном ли владычестве татар?

О буйном ли новогородском вече?

Пушкин

Гой еси, читатель! Слушай, человече,

Некое сказанье о недавнем вече…

. . .

За столом сидели умные "особы"

И решали плавно, чинно и без злобы

О хозяйстве сельском хитрые вопросы.

Это были "наши". Это были "россы",

Люди с головами, всё экономисты.

Помыслы их были радужны и чисты,

Как душа младенца; взоры — не свирепы;

Ибо, рассуждая о посадке репы

Или о горохе самым важным тоном,

Трудно быть Маратом, трудно быть Дантоном.

Даже сам картофель, скажем для примера,

Может ли из земца сделать Робеспьера?

Но, на всякий случай, средь экономистов

Важно поместился местный частный пристав,

Ради ли хозяйства, или ради страха, —

Это предоставим веденью аллаха.

"Съехались сюда мы из пяти губерний

(Начал Клим Степаныч) с целью, чтоб из терний

Вырастить пшеницу. Важная задача!

Что теперь хозяйство-с? Это… это кляча

Жалкая, худая, без ума, без силы:

Где копытом топнет — выроет могилы,

Где лягнет ногою — вырастет терновник…

Словом, эта кляча есть прямой виновник

Наших зол и бедствий, нашего банкротства,

Так сказать, источник "русского сиротства".

К вечу обращаюсь я с мольбою рабской:

Пусть из русской клячи выйдет конь арабский,

Гордый и свободный! Пусть на русском поле

Золотистый колос нежится на воле…" —

"Ваше выраженье не совсем удачно!" —

Молвил частный пристав, брови хмуря мрачно. —

Нужно, Клим Степаныч, быть поосторожней!

Здесь я представляюсь нравственной таможней,

Так сказать — заставой… в идеальном роде.

Говорите больше, больше о народе,

О народных пользах, о народном благе,

Но не повторяйте в буйственной отваге

Эти каламбуры, "экивоки", "вицы"…

У меня, заметьте, жестки рукавицы!

Я имею право, Клим Степаныч… Впрочем,

Вас "призвать к порядку" мы еще отсрочим.

Смело объясните, но без краснобайства:

В чем лежит основа сельского хозяйства?" —

"В чем? Но очень просто-с: в трезвости народной! —

Молвил Ким Степаныч с миной благородной. —

Наш мужик — пьянчужка. Это всем известно.

Кабаки плодятся нынче повсеместно,

И напрасно ропщет сельский обыватель,

Что его карает чересчур создатель:

Сам он в том виновен, небо раздражая,

Что ему создатель не дал урожая…" —

"Это грех какой же?" — кто-то молвил с места. —

"Я не разумею вашего протеста! —

Отвечал оратор, улыбаясь кротко. —

Грех сей всем известен. Это… это водка.

От нее и ленность, от нее пороки,

От нее и трудность собирать оброки;

От нее и царство наше без кредита…

(Частный пристав что-то промычал сердито),

У меня, примерно, есть наделов триста.

Правда, что земелька больно неказиста, —

Кое-где песочек, кое-где болотца;

Но мужик с природой мог бы сам бороться!

У него есть руки. Но и думать даже

Пьяница не хочет вовсе о дренаже.

Эта неподвижность, эта закоснелость,

Я боюсь, разрушит в государстве целость…" —

"Вы о государстве?! Ради бога, тише! —

Вскрикнул частный пристав. — Велено так свыше.

Мы о сем предмете ничего не скажем,

А займемся снова водкой и дренажем…" —

"Весь вопрос исчерпан! — грянул вдруг октавой

Водочный заводчик, земец тучный, бравый. —

Водка есть, конечно, горе для народа,

Но ее велит нам пить сама природа.

Если (с сильным чувством продолжал оратор),

Если попадем мы, чудом, под экватор,

Ну, тогда мне с вами можно быть согласным:

Водку что за радость пить под небом ясным?

Там растут бананы, пропасть винограду,

А у нас лишь водка всем дает отраду.

Там, на солнце нежась, зреют апельсины,

А у нас в уезде — ели да осины…

Полюс и экватор — разница большая.

Мы, родным напитком сердце утешая

И живя под снегом, здесь, в Гиперборее,

Чувствуем, что водка делает бодрее

Русского героя, русского пейзана…

Здесь ведь не экватор-с, даже не Лозанна!

Каждый добрый русский к водке меньше жаден,

Если он приедет даже в Баден-Баден;

Но туда не часто ездят пошехонцы,

Для вояжа нужны звонкие червонцы,

А у нас их мало; но на рубль кредитный

Можно выпить водки славной, аппетитной

(Я мои изделья вам рекомендую)…

А за Русь святую я и в ус не дую:

Все снесет, все стерпит добрая старуха!

Горе унесется к небу легче пуха…

Заявляю вечу прямо, без коварства,

Что налог питейный — щит для государства…" —

"Вы… о государстве?!" — грянул частный пристав.

Взор его был мрачен, голос был неистов.

Все затрепетали, выслушав угрозу,

И — pardon! — решились перейти… к навозу.

(Слово это грубо, дерзко, неопрятно,

Но для русских земцев столько же приятно,

Столь же благозвучно, как "fumier" французу,

Если он захочет беспокоить Музу).

. . .

Сидор Карпыч начал с целью примиренья:

"Вовсе не сподручно жить без удобренья.

Это всем известно, это аксиома.

У меня в деревне есть мужик Ерема.

У сего Еремы чахлых две лошадки,

И дела Еремы очень, очень шатки;

У его же кума, у бедняги Прова,

Только и осталась бурая корова,

Да и ту, я слышал, вскоре он утратит,

Ибо государству подати не платит…" —

"Вы… о государстве?! Как же это можно? —

Вскрикнул частный пристав злобно и тревожно. —

Несколько убавьте пыл ваш либеральный,

А не то… на свист мой выглянет квартальный.

(Чтоб пресечь мгновенно злобные баклуши,

Он стоит за дверью, навостривши уши).

Впрочем, не желая вас послать на полюс,

От дальнейших прений я уж вас уволю-с…"

Карл Богданыч (немец, сильно обрусевший,

Даже бутерброды неохотно евший,

Даже говорящий вместо "эти" — "эвти")

Утверждал хозяйство на бакинской нефти.

"Нефть спасет хозяйство, нефть его осветит,

Разве лишь незрячий факта не заметит,

Что теперь, при нефти, менее поджогов,

Что она потребна для палат, острогов,

Барских кабинетов и бобыльской кельи,

Что она удобна и при земледельи,

Ибо (Карл Богданыч очень любит "ибо")

Каждый русский пахарь скажет ей спасибо,

Смазывая нефтью ось своей телеги…

Мы не азиатцы, мы не печенеги!

(Так гремел оратор). Нефть необходима.

"В дни новогородца, храброго Вадима,

Русь еще не знала нефтяных заводов,

Ибо представляла сонмище народов

Диких и свирепых…", — говорит Устрялов.

Сей Вадим, прапращур наших либералов,

Как они, был неуч. Сей республиканец

Знал один лишь деготь…" —

"Вы, как иностранец, —

Крикнул частный пристав, — целы, невредимы:

Мне подсудны только русские "Вадимы".

Ваша речь, явившись в нашем протоколе,

Русского могла бы водворить и в Коле;

И за эту дерзость, за такое слово

Вашу братью гонят через Вержболово!"

Бедный Карл Богданыч, проворчавши под нос,

Низко поклонился…

"Эвто как угодно-с,

Но за нефть держаться я имел причину…" —

"Я за соль держуся…" —

"Я же — за овчину…" —

"Соль нужна в хозяйстве…" —

"Да-с. Но за овечку

Следует поставить пред иконой свечку…" —

"Да-с. Но для овечки нужен свежий клевер;

Если этой травкой мы засеем север…" —

"Да-с. Нам поработать нужно над лугами,

Также над коровой и над битюгами:

В битюгах вся сила!" —

"Да-с. Битюг — битюгом,

Но займитесь прежде, Петр Игнатьич, плугом…" —

"Вы, Авдей Авдеич, совершенно правы,

Но исправьте прежде нравы, нравы, нравы!.." —

"Эх, куда хватили, батенька, ей-богу!

Предоставим нравы исправлять острогу.

"Нравы" нам известны-с. Это — не новинка,

Нам не нравы нужны-с. Нам потребна свинка.

Нет на свете лучше бекширской породы!

Ток решил весь Запад, то есть все народы…

Чем же мы их хуже… в свиноводстве, право?"

…Вече зашумело: "Браво, браво, браво!"

. . .

"Мы златою пчелкой Русь обезопасим! —

Грянул, протестуя, вдруг отец Герасим. —

В оном свиноводстве слишком мало толку…

Главное забыли: мы забыли пчелку.

Пред почтенным вечем утаить могу ль я

Важное значенье для хозяйства улья?

Карамзин глаголет, что во время оно

Украшал сей улей дорогое лоно

Матушки-России. Такожде советов

Много дал изрядных о пчеле советов.

Гавриил Державин пел: "Пчела златая!"

Без нее несладок чудный дар Китая,

Сиречь, чай цветочный. Нужен воск, понеже

Токмо анархисту, злобному невеже,

В храмах не известны свечи восковые…

У одной просвирни, у одной вдовы, я

Видел ульев сорок… И сия вдовица

С них сбирает "взяток", якобы царица

С подданных…" —

"Позвольте, — молвил частный пристав, —

Вас самих причислить к сонму анархистов.

Ваши рассужденья, батюшка, отсрочьте,

А не то владыке донесу по почте!" —

Батюшка смутился, потупивши очи,

Ибо частный пристав был мрачнее ночи.

Добрый шеф уездный (то есть предводитель)

Молвил очень кстати:

"Кушать не хотите ль?

В грязь челом не лягу даже при султане:

Так отменно вкусны караси в сметане!" —

"Сельское хозяйство еле-еле дышит.

Что его шатает? Что его колышет,

Как былинку в поле? — Барская рутина! —

Так один из земцев, пасмурный детина,

Твердо вставил слово. — Силой красноречья

Вас, народолюбцы, не могу увлечь я.

Это и не нужно, добрые сеньоры!

Ни к чему не служат наши разговоры,

Ни гроша не стоят съезды и "дебаты":

Будем ли прямыми, если мы горбаты?

А ведь мы… горбаты! Мы перед, народом

Вечно, вечно будем нравственным уродом.

Да-с, "дебаты" наши лишь игра в бирюльки.

Мы играем вечно, начиная с люльки

До сырой могилы, волею народа, —

Видим в нем лентяя, пьяного урода,

Или же, напротив, в нем "героя" видим…

Это по-латыни — idem et per idem {*}.

{* idem per idem. (Лат.) — все так же,

таким же порядком. (Ред.)}

Наш народ — не мальчик, вас самих поучит,

Рели… если голод вдосталь не замучит

Вашего "героя", вашего "пьянчужку".

Слез о нем не лейте ночью на подушку:

Слезы крокодила — это не алмазы.

Хлеб народу нужен, а не ваши фразы.

. . .

Мы стоим высоко и кричим с вершины:

"Проводи дренажи, заводи машины,

Распростись с системой старою, трехпольной,

Ведь теперь, голубчик, человек ты вольный!

По тебе мы страждем либеральной болью,

Ибо ты не знаешь, сколь полезно солью

Питие и пищу приправлять скотине.

Ангел мой, не следуй дедовской рутине!

Миленький, зубками с голоду не щелкай!" —

Так поем мы песни, слаще канареек…

А ведь хлеб-то черный стоит пять копеек!

Не стократ ли лучше, чем играть в бирюльки,

Этот стол назначить для вечерней пульки?

Или, как сказал наш добрый предводитель,

Карася в сметане скушать не хотите ль?

Или, сознавая русские мытарства,

Голод, холод, бедность, гнет для государства…" —

"Так лишь рассуждали в запорожской Сече!" —

Рявкнул частный пристав…

И закрыл он вече.

1881

КРАСНЫЕ РУКИ

1

Красные руки, рабочие руки!

Много узнали вы горя и муки,

Много трудились вы ночью и днем

В страшной заботе о "милом", о "нем".

Знать, небеса справедливо решили,

Чтоб эти руки все шили да шили,

Хлеб добывая сперва для одной

Бедной швеи, истомленной, больной,

После — для двух: для нее и ребенка.

Красные руки, бедняжка Оленка!

Повесть твою (в назиданье для дам)

Я неискусным стихом передам.

2

Красные руки, рабочие руки

Шили да; шили, не ведая скуки.

Было ли время снучать, и о чем?

Жизнь для Оленки была палачом.

Жизнь эта душу и тело губила;

Все же Оленка ее полюбила

И не боялась ее, палача,

Швейной машиною бодро стуча.

Если машина в ночи умолкала,

Как ты ее задушевно ласкала,

Доброе сердце пред ней не тая:

"Обе уснем, горемыка моя!"

3

Красные руки несли раз картонку.

Вдруг нагоняет "с работой" Оленку

Барин-красавец. — "Помочь вам, мамзель?

Что вы бежите быстрей, чем газель?

"Знаете, зверь есть такой?" — "Не слыхала…" —

И побежала она от нахала.

Барин — за ней, в переулок, и там

Он прикоснулся к горячим устам,

_Красные руки пожал он с любовью.

Гордо Оленка нахмурилась бровью,

Но… чрез полгода (ужасное "но"!)

Было уж то, чему быть суждено.

4

Красные руки _его_ обвивали,

Страстные губы _его целовали_…

Губы?.. Неловко! Не лучше ль "уста"?

Впрочем, Оленкина повесть проста.

Было бы дико и странно о многом

Здесь выражаться торжественным слогом.

Будем попроще. Не правда ли: да?

Не осмеем мы святого труда?

Труд обольщенной, несчастной Оленин

Весь устремлен был тогда… на пеленки.

Красные руки их шили тайком,

С трепетом, с дрожью над каждым стежком.

5

Красные, руки все больше худели,

Дни проходили, за днями — недели.

_Он_ не являлся. Когда же, порой,

К ней забегал благородный герой,

Холоден был он, не ласков, как прежде;

Не говорил он о сладкой надежде

С ней, "красноручкой", всю жизнь провести;

Мрачно твердил: "Извини и прости,

Если тебе предлагаю, Елена,

Не упадать предо мной на колена;

Неграциозно выходит, друг мой!

Также… и красные руки умой.

6

Красные руки!.. Что может быть хуже?

Ты, словно Гретхен, мечтаешь о муже.

Другом ли, мужем ли буду, о том

Мы объясниться успеем потом.

Прежде всего откровенно обсудим:

Как мы с руками ужасными будем?

Личиком, ножкой и всем ты взяла.

Жаль, что ручонка твоя не бела!

Средства найдутся: лекарства, помады…

Разве с тобой дикари мы, номады?

Им не грешно эти руки иметь…

Будет же плакать. Довольно, не сметь!"

7

Красные руки слезу утирали.

_Он_ говорил: "Мне в театр не пора ли?

Нынче Островского будет "Гроза"…

И убегал. Закрывая глаза

Красной рукою; Оленка стонала.

…Бедная, бедная! Ты и не знала,

Что нищета да мучительный труд

Страх живущ_и_: никогда не умрут.

Глупая! Даже не знала того ты:

Руки белеют всегда без работы.

Руки, как лилии, чисты всегда,

Если не знают святого труда.

8

Красные руки с упорным стараньем

Долго лечили себя "притираньем",

Чистились, мылись душистой водой:

Так приказал Дон-Жуан молодой.

Сладко жилось москвичу Дон-Жуану.

Как, почему? Объяснять вам не стану.

Но голодала бедняжка моя,

"Красные руки", Оленка-швея.

…Мальчик родился, красавчик — в" папашу…

Верю я слепо в "чувствительность" вашу;

Жаль вам Оленки и жаль сироты?

Мальчик, на свете не лишний ли ты?

9

Красные руки томишь ты собою,

Делаешь мать подневольной рабою,

Грудь истощаешь… А грудь так плоска,

Словно твоя гробовая доска.

Лучше умри преждевременно, птенчик!

Может быть, _он_ разорится на венчик,

Может быть, купит _он_ гробик простой?

…Нет, не ложися в могилу, постой,

Здесь поживи, в этом мире широком,

Будь для "папаши" жестоким упреком;

Но, прижимаясь к родимой груди,

Белые руки ласкать погоди

10

Красные руки, склонясь к колыбели,

С каждым днем больше и больше грубели.

Умер ребенок. За гробом одна

Шла "краснорукая" мать — холодна,

Мрачно сурова. Ей жизнь надоела.

Часто машина стояла без дела.

Бедность просилась: "стук-стук!" у дверей.

"Мне умереть бы пора, поскорей!

Милый придет — озирается букой,

Злобно ругает меня "краснорукой".

Батюшки-светы! Да кем же мне стать,

Чтоб благородные руки достать?"

11

Красные руки остались, чем были,

Койку в больнице "для бедных" добыли.

_Нумер седьмой_, пред кончиною, вдруг

Стал образцом благороднейших рук.

Смерть приближалась. В мгновения эти

_Белые_ руки повисли, как плети.

"Холодно, спрячь их!" — сиделка твердит,

Нежно Оленка на руки глядит,

Думает: "Боже! Теперь бы _он_ встретил,

Чистые руки сейчас бы заметил,

К сердцу прижал бы меня от души…

Как мои руки теперь хороши!"

12

Белые руки, изящные руки!

К вам подошел "представитель науки",

Жрец Эскулапа. Пожавши плечом,

Он усмехнулся: "Я здесь — ни при чем.

Даром я бросил собрание наше…"

И — погрузился опять в ералаше.

Некто спросил: "Оторвали дела?" —

"Да, _белоручка_ при мне умерла.

Знал ты ее, как мне помнится? Умер

В злейшей чахотке _седьмой_ этот _нумер_". —

"Нумер не мой. Невиновен здесь я;

_Красные руки_ имела _моя_!"

22 ноября 1881

ПЕСНЯ О ДРЕМЕ И ЕРЕМЕ

По селу ходит Дрема. Коробейник Ерема

Истомился и лег на полати;

А его-ста бабенка, спать уклавши ребенка,

Молвит слово: "Чего пожелати?" —

"Пожелай мне, родная, чтобы выпил до дна я,

Хоть во сне, чарку водки хорошей.

Пожелай мне с любовью, чтоб не кашлял я кровью,

Нагибаясь под грузною ношей.

Пожелай также чуда, чтоб хозяин-иуда

Уплатил мне по чести деньжонки…"

По селу ходит Дрема. Коробейник Ерема

Засыпает под песенку женки:

"Спи, мой милый, желанный! Наш сынок бесталанный

В рост войдет — и умнее нас станет.

Не кручинься, мой светик! Наше детище-цветик,

Даст господь, не замрет, не завянет.

Я вот так разумею, что тебе, Еремею,

Да и мне жить осталося мало.

Пожелать только надо, чтобы наше-то чадо,

Пробиваясь вперед, не дремало.

Я, ученая в школе, не привыкла к неволе

И, ее завсегда проклиная,

Чую бабьим умишком, что над нашим сынишком

Зарумянится зорька иная.

А и некую пору будет каждому вору

На Руси жить отменно негоже;

А и в некое время народится же племя,

На людей-ста свободных похоже.

Выйдет парень рабочий и до воли охочий!"

…И уснула над люлькой бабенка

Спит и бедный Ерема. Но не спит только Дрема

И пугливо бежит от ребенка.

29 ноября 1881

К НАШЕМУ ЛАГЕРЮ

Много нас, и много слышно звуков.

Хор велик; но кто же правит им?

Что же мы в поэзии для внуков,

Для своих потомков создадим?

Чем они с любовью нас помянут,

Двинув Русь родимую вперед?

Чьи же лавры долго не увянут,

Чье же имя долго не умрет?

Нет у нас давно певцов великих;

В темный век мы слабы без вождя.

Мы в степях томительных и диких

Словно капли мелкого дождя.

Если нива жадно просит влаги, —

Мелкий дождь не напоит ее;

Если мы развесим наши флаги, —

Примут их за жалкое тряпье.

Что на них пророчески напишем,

Поучая внуков дорогих?

Мы едва и сами робко дышим,

И нельзя нам оживить других.

Суждено проселочной дорогой

Нам плестись на маленький Парнас,

И страдалец истинный, убогий —

Наш народ — не ведает о нас.

Да и знать о нас ему не нужно.

Все мы мертвы. Он один — живой.

И без нас споет он песню дружно

Над Днепром, над Волгой и Невой.

Не придут от нас в восторг потомки,

Видя в нас лишь стонущих рабов,

И растопчут жалкие обломки

Наших лир и тлеющих гробов.

Пусть тогда восстанут наши кости,

Потешая деток и внучат;

Пусть они спокойно и без злости

Из своей могилы прозвучат:

"Растоптали нас вы и забыли;

Мы лежим, повержены в пыли;

Но народ мы истинно любили,

Хоть его воспеть и не могли.

Пойте сами громче и чудесней!

Вам иная доля суждена.

Мы себя не услаждали песней,

Нас лишь только мучила она.

Мы ее болезненно слагали,

Пред своим кумиром павши ниц;

Петь ее нам только помогали

Голоса из склепов и темниц!"

1882

РУЧКА, РУКА И ЛАПА

1

Я смущаюсь и дрожу

Ручку я твою держу,

Ручку нежную,

Белоснежную.

Ах! Зачем же так она

И бледна и холодна,

Ручка нежная,

Белоснежная?

Эта милая рука

Наградит ли бедняка

И пожатием

И объятием?

Прочь, игривые мечты!..

Устремишь, ручонка, ты

Пальцев кончики

На червончики…

2

Я смущаюсь и дрожу,

С озлоблением держу

В ночь морозную,

Руку грозную.

Эта грозная рука

Пощадит ли бедняка?

Не задавит ля?

Не отправит ли?..

…А куда? Куда? Куда?..

Много стран есть, господа,

Удивительных,

Прохладительных!

3

Лапу твердо я держу

И, по совести скажу, —

Лапу милую,

Не постылую.

Эта лапа мужика,

Хоть мозольна, но легка, —

Лапа важная,

Не продажная!

…Иль я слеп и бестолков?

Иль на лапе перстеньков

Не имеется?

Но мозоль на лапе той,

Честной, доброй и простой,

Мне виднеется…

И она дороже их —

Перстенечков дорогих —

Разумеется!

1883

МАКАР

Мой приятель Макар

Покорился судьбе.

Он ни молод, ни стар.

И живет… так себе.

Странный он человек!

Пожалеешь о нем:

То проспит целый век,

То вдруг вспыхнет огнем.

Он и кроток, и смел,

И на все он ходок,

Даже сделать сумел

Петербург-городок.

Поклониться велят —

Он отвесит поклон;

Гнать заставят телят —

И телят гонит он.

Хлебца нет — не беда:

Он и желуди ест;

Загуляет — тогда

Рад пропить с шеи крест.

Становой пригрозит —

Струсит он, как дитя;

А медведя сразит

Кулачищем шутя.

"Веселись, дуралей!" —

И Макар запоет.

"Слезы горькие лей!" —

И он ревмя-ревет.

"Сделай флот, старина!" —

И плывут корабли.

"Обеднела казна"… —

Он дает ей рубли.

"Правосудно суди!" —

И судить он горазд.

"На разбой выходи!" —

Он пощады не даст.

Человек он и зверь;

В нем и холод и жар…

Но велик ты, поверь,

Мой приятель Макар!

1884

ПИИТА [4]

Раз народнику-пиите

Так изрек урядник-ундер:

"Вы не пойте, погодите,

Иль возьму вас на цугундер!"

Отвечал с улыбкой робкой

Наш певец, потупя очи:

"Пусть я буду пешкой, пробкой,

Но без песен жить нет мочи.

Песня в воздухе несется,

Рассыпаясь, замирая;

С песней легче сердце бьется;

Песня — это звуки рая.

Песне сладкой все покорно,

И под твердью голубою

Песнь не явится позорно

Низкой, подлою рабою.

Песня — радость в день печальный,

С песней счастлив и несчастный…"

Вдруг — свисток. Бежит квартальный,

А за ним и пристав частный.

Отбирают показанья

Твердой, быстрою рукою:

"Усладили вы терзанья

Русской песней, но какою?

Вы поете о народе, —

Это вредно. Пойте спроста:

"Во саду ли, в огороде…"

"Возле речки, возле моста…"

Много чудных русских песен

Как пиите вам известно…

Мир поэзии не тесен,

Но в кутузке очень тесно".

Внявши мудрому совету,

Днесь пиита не лукавит:

Он теперь в минуту эту

Лишь Христа с дьячками славит.

21 декабря 1884

ДО ЗЕЛЕНОГО ЗМИЯ И БЕЛЫХ СЛОНОВ

(Ярмарочные монологи)

Господи! Господи! Что это мне

Все нехорошее снится во сне?

Кажется, я человек не безбожный?

Кажется, я не замечен ни в чем?

Я — коммерсант до того осторожный,

Что перестал торговать кумачом,

Ибо кумач есть материя _красная_,

Стало быть, очень и очень опасная,

…К черту кумач!

Баба, не плачь!

Дай-ка мне водочки,

Дай мне селедочки!..

Выпить до чертиков смею!

Если же явится врач —

В шею!

Слушай, жена! Хоть кричи — не кричи,

Все на подбор либералы врачи.

Я охмелел… но я вижу и слышу,

Бывши всегда на крамольников яр,

Что пожелал нашу новую крышу

Выкрасить _красною_ краской маляр…

Цыц! Не шалить! Пред моею указкою

Крышу мне вымазать дивою краскою!

…Вот мой совет:

Дикость — не вред…

Дайте же водочки,

Дайте селедочки…

Выпить до чертиков смею!

А для врача: "Дома нет! "

В шею!

…Весь я дрожу. На душе кипяток, —

Баба напялила _красный_ платок…

"Марья, пойми: это цвет либеральный…"

Предупреждаю хозяйку любя. —

Слышу в ушах я все звон погребальный,

Скоро вдовою оставлю тебя…

Впредь же платки от хозяина честного

Ты получай только цвета небесного".

…Грозен я сам:

Всех — по усам!

Дайте мне водочки,

Дайте селедочки!

Выпить до чертиков смею…

Лекарь приедет: ко псам!

В шею!

…Я взбушевался. В башке — ураган:

Книгу читает мой сын-мальчуган —

Книгу с проклятою _красной_ обложкой.

Дело не чисто. Дурачится бес:

Книга вдруг сделалась "рыжею кошкой!..

Брось ее в печку скорее, балбес!

Батюшки-матушки! светики-братики!

Где мне спастись от бесовской "Грамматики"?

Книжку — в огонь!

Петька, не тронь!

Дайте мне водочки,

Дайте селедочки!

Выпить при чертиках смею…

Кажется, лекаря конь?!.

В шею!

…С водочки белой расстроились мы:

_Красного_ цвета боюсь, Как чумы…

Чертики пляшут — и весел вельми я…

Сели мне на нос… Послушай, жена!

Пусть я допьюсь до _зеленого_ змия

Или до _белого_ зверя — _слона_…

_Белый, зеленый_ — цвета неопасные,

Стало быть, очень и очень прекрасные.

Марья! Ура!

Выпить пора!

Дай еще водочки,

Дай мне селедочки!

Я за слона выпить смею…

Лекаря гнать со двора —

В шею!

<1888>

NOTTURNO [5]

Далеко до блеска мая…

Ночь холодная, немая

Смотрит мрачным палачом.

В окна вьюга бьет тревогу,

И на улицу, ей-богу,

Не заманишь… калачом.

Ночь темна. Играй хоть в жмурки.

Леденея, у конурки,

Вторит вьюге бедный пес.

Ох ты, пес мой, пес мохнатый,

Сколько ты в ночи проклятой

Злого горя перенес!

Далеко до блеска мая…

Вьюге жалобно внимая,

Встал с полатей мужичок.

От бабенки отвернулся

Почесался, потянулся

И умчался… в кабачок.

Далеко до блеска мая…

Спотыкаясь и хромая,

Утопая вся в снегу,

Лошадёнка страх — худая.

Колокольчик, "дар Валдая",

Приуныл — и ни гу-гу.

Ночь темна. Луна не блещет.

Мужичок кобылку хлещет.

Бесконечно, без числа,

У кобылки поступь шатка…

Сколько муки ты, лошадка,

В злую ночь перенесла!

Ночь светлеет понемногу.

Месяц выступил в дорогу,

Озаряя небосвод…

Небо зимнее лазурно, —

И тоскливое "Notturno"

Ведьма-вьюга не поет.

1 февраля 1889

ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ

Сегодня много лет минуло нам… О Муза!

Состарились с тобой мы оба… Грустно мне,

Но я еще бодрюсь и не хочу союза

С тобою разрушать в душевной глубине.

Не обольщали нас небесные светила,

Не увлекались мы в мечтах: "Туда, туда!"

Со мной ты злилася, смеялась и грустила,

Когда царил Порок и плакала Нужда.

Как юноша-поэт, "восторгами объятый",

Я к небу не летал (царит на небе мгла).

Родимая земля с печальной русской хатой

И с грустной песенкой к себе меня влекла.

Ты не являлась мне в венке благоуханном:

Он не к лицу тебе, союзница, поверь.

Но… — грешный человек… — в мечтании гуманном,

Я верил, что для всех есть "милосердья дверь".

Как сказочный Иван, "по щучьему веленью",

Я с трепетом молил смиренно вот о чем:

"Пусть Солнце-батюшко младому поколенью

Даст в неба весточку живительным лучом.

Пусть юноша-поэт забудется, срывая

"С одежды облачной цветы и янтари".

Не так поется мне… Пою, не унывая:

"Ох, Солнце-батюшко! Весну нам подари!

Пусть скроется навек земное "горе-лихо"…

Тогда, в желанный час, мы с Музою вдвоем,

Забытые людьми, уснем спокойно, тихо,

И песню сладкую в могиле допоем".

1889

ДОБРЯК, ДУША — ЧЕЛОВЕК

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла…

Некрасов

Он был в душе прекрасен, если ночь,

Ночь темную, назвать "прекрасной" можно.

(Он на нее похож был!)… Даже дочь —

Красавицу преследовал безбожно.

Нашла она в стенах монастыря

Убежище от батюшкиной сети

И в келий, в своей сиротской клети,

Прекрасная, как летняя заря,

Потухла вдруг.

…Поминки сотворя,

Отец стонал: — "О дети, наши дети!"

Он был добряк: менял на пятачки

По праздникам для нищих рублик медный.

Толпа пред ним рвала себя в клочки,

А он вздыхал: "Как дик народ наш бедный!"

И жарко он молился… (Кстати, вы

Считаете ль молитвою живою

И чистою, младенчески-простою —

Не для себя, а для людской молвы —

Кивание злодейской головы

Перед Христом и девой пресвятою?)

Добряк в душе, оратор неплохой,

Он возглашал чувствительные тосты

За жирною, янтарною ухой:

"Брат мужичок, как высоко возрос ты!

Пью за тебя, кормилец и герой!

Ты сохранил в душе живое семя,

Без ропота несешь ты жизни бремя!"

Но про себя добряк твердил порой:

"Ах, черт возьми! Прогнал бы я сквозь строй

С охотою все хамовское племя…"

Он у судьбы аллегри вынул номер,

И спит в гробу. Звонят колокола.

Толпа ревет:

"Наш благодетель помер,

Свершив свои великие дела.

Спи, крепко спи, герой наш благородный,

И на суде последнем не робей:

Ты чист и свят, невинней голубей!"

…И к небесам стремится глас народный:

"Он бедняков любил и в год голодный

Пожертвовал…два пуда отрубей!"

23 июня 1891

ИМЯ — РЕК, ИЛИ NEMO

Сын. Папенька, что значит выражение:

"имя-рек"?

Отец. Это значит очень просто: чье-нибудь

имя, преимущественно плебейское: Сидор, Карп,

Иван, Матрена, Дарья, ну и так далее.

Сын. А как правильно перевести по-русски

слово "Nemo"?

Отец, Гм! Чертовски "латынь" ослабили:

вашего брата за подобный вопрос сечь бы

следовало. А я, как любящий родитель, только

унта тебе надеру… Что, больно, негодяй? Не

визжи! Помни, болван, что "Nemo" значит

"Некто", т. е. такой "Некто", от которого

зависит и казнить и миловать… Пошел в угол,

негодяй.

(Из будущей комедии

"Мы ваши и вы наши")

1

Ты знаешь ли край, где в июле с косой

Идет "Имя-рек" по траве изумрудной?

Идет он, увлажненный свежей росой,

На страдное поле, на подвиг свой трудный,

В лаптишках худых или вовсе босой…

Ему ль наслаждаться природою чудной?

Ведь он не француз, не испанец, не грек.

Он (знаешь ли, _Nemo_?) мужик… человек.

2

Ты знаешь ли край, где осенней порой.

В лачуге сверкает и гаснет лучина?

От смрада в лачуге очей не открой…

Какая тоска в ней, какая кручина!

О, кто бы ты ни был, мой _Nemo_-герой,

Желаю тебе и богатства и чина,

Желаю условно: чтоб (Имя-рек)

Тобой был обласкан, как "брат-человек".

3

Ты знаешь ли край, где тиранит зима,

Где солнца не видно, отрадного солнца,

Где царствует холод, где сходят с ума,

Где совесть и честность Дешевле червонца?

Ты хочешь ли, Nemo, чтоб скрылася тьма,

Чтоб солнечный луч засверкал у оконца?

Ужель на погост — в свой последний ночлег

C тобой без рассвета пойдет… Имя-рек?

4

Ты знаешь ли край, где весна хороша,

Где веет черемуха запахом "свежим,

Где нужно от сна разбудить голыша,

Которого мы "мы" по-родительски нежим?

Ты знаешь ли, Nemo? Жива в "нем" душа…

Ужели "мы" души израним, зарежем?..

По-братски и ныне, и присно, вовек,

Да будут жить Nemo и ты — Имя-рек!

<1891>

ТРИ ПОЭТА

(Лирическая сцена)

Гений человечества

Ты куда убегаешь, страдалец?

Первый поэт

Туда —

К древним храмам бездушным, холодным!

Свежесть, юность меня не пленит никогда.

Я стремлюсь к мертвецам благородным,

К мавзолеям спешу; в них герои лежат

Отдаленной великой эпохи.

Здесь мне страшно! Боюсь, здесь меня раздражат

Жалкой черни рыданья и вздохи.

Гений человечества

Где живешь ты, безумец?

Первый поэт

В минувшем живу,

Только в нем я вкушаю отраду…

Отойди от меня! Не во сне — наяву

Я желаю увидеть Элладу,

Перед ней, с умилением руки сложив,

Поклонюсь величавому праху…

Пусть мне голову срубят с размаху,

Но в Элладе душою останусь я жив!

На живых мертвецов негодуя,

Вижу в них слабосильных борцов,

Но великие мысли найду я

У _бессмертных_ моих _мертвецов_.

Гений человечества

Ты куда держишь путь?

Второй поэт

По тропинке лесной,

Покидая бесплодные степи,

Я стремлюсь к берегам с вечно юной весной, —

Не звучат там презренные цепи;

Там, вдали от рабов, я не буду склонять

Низко голову — сильным в угоду.

Только там я надеюсь с любовью обнять

Вечно чистую _деву-природу_.

Бури бешеный стон и дыханье весны,

Злое горе и радость — все вместе

Я увижу в _природе-невесте_,

И пригрезятся мне благодатные сны,

В яркий солнечный луч и в туман облаков

Я охотно готов погрузиться.

Лишь _природа_ не носит тяжелых оков,

Я желаю с природою слиться,

Перед ней трепетать…

Гений человечества

А молиться

Можешь ты за страдальцев — людей бедняков?

Второй поэт

Не могу! О народе я тихо пою, —

И зачем громко петь о народе, —

Если сердце мое, если душу мою

И освятил я _царице-природе_?

На народ иногда я в потемках грущу:

Погибает он, слабый и дикий;

Но не в нем мысли светлые жадно ищу,

А в _природе_ бессмертной, великой.

Гений человечества

Ты куда?

Третий поэт

До свиданья! Нет, сердце мое

Не похоже, коллеги, на ваше.

Это сердце отыщет другое жилье —

В шумном городе. Лучше и краше

Там живется среди вековечной борьбы

Низкой хижины с гордым чертогом.

Там… клянусь и природой и богом,

Существуют святые герои-рабы.

…Почему на меня вы глядите с тоской?

Иль во мне узнаете злодея?

Не ужасен мне шум, вечный шум городской?

В нем есть также _живая идея_.

Пусть услышу в столицах проклятья и стон.

Пусть увижу там бездну разврата,

Но в толпе я найду друга-брата,

Мудреца, как ваш древний великий Платен.

Воспою ли ручьи и долины?

Поклонюсь ли я вам, исполины

Старой спящей Эллады, в полночном часу?

Я в вертепах найду не _природу-красу_,

Не обломки костей… Нет, я женщин спасу:

И в вертепах живут _Магдалины_.

Утешать погибающих, слабых, больных,

В павшем брате не видеть злодея —

Вот в чем истина, вот в чем идея

Для смиренных людей, для поэтов земных!

Гений человечества

Убежали все трое, исчезли вдали…

Но из них полюблю я кого же?

Ты, мой третий поэт, друг печальной Земли,

Для меня всех милей и дороже!

Ты не враг величавых старинных гробниц,

Но пред ними безумно не падаешь ниц;

От природы не ждешь ты привета… —

Пусть по-братски, отрадно звучит для темниц

Утешающий голос поэта!..

25 января 1891

НЕДОПЕТАЯ ПЕСНЯ

Недопетая песня допета,

Будет лучше в грядущие дни,

А теперь… не казните поэта:

Все мы грешнице Музе сродни.

Наша грешница Муза сквозь слезы

Напевает со смехом: "Молчи!

Стыдно петь, как румяные розы

Соловьев полюбили в ночи".

. .

Верю слепо: добрей и чудесней

Будет мир в наступающий век,

С недопетой страдальческой песней

Не погибнет поэт-человек.

Все, что живо, светло, благородно,

Он тогда воспоет от души,

Покарает злодейство свободно,

Наяву, а не в темной глуши.

Ждите, братья, святого рассвета,

А теперь… погасите огни.

Недопетая песня поэта

Допоется в грядущие дни.

15 января 1892

ПЛЯСКА ВЕСНЫ

"Сладко весною живется поэту:

Видит он мир в лучезарной красе…"

…Старую, глупую песенку эту

Тысячу раз напевали мы все.

Я — не поэт, но с любовью глубокой

Музе-шалунье, как эхо, служу,

И в деревеньке, и в роще широкой,

Всюду в природе ее нахожу.

—

Злится ли ведьма — проклятая вьюга,

Плачет ли дождик в осенние дни,

Веет ли ветер спасительный с юга, —

Эти поэты, клянусь, мне сродни!

Каждый по-своему, кто как умеет;

Так и поет… Запретить, им нельзя.

Только Весна петь зимою не смеет,

В думах и грезах по снегу скользя.

Жаль мне ее — ненаглядную крошку!

Боязно мне: упадет вдруг ничком?

…Встань, чародейка, и ножка об ножку

Живо, игриво ударь каблучком.

Мир будет лучше, нарядней, чудесней,

Если душа в нем весной не умрет,

Бели с разгульной "Камаринской песней",

Вместе с весной, он помчится вперед:

Гой ты, Весна-Плясовица! Кто пашет,

С тем и гуляй, веселя мужика!

Он под весенние песни запляшет,

Бели сыграешь пред ним трепака.

Гой ты, Весна-Плясовица, воскресни!..

Ждут не дождутся тебя голыши…

Ловко, под звуки "Камаринской песни",

Вместе с народом, очнись и пляши.

20 января 1892

РАК И ЧЕРЕПАХА

(Басня)

Насмешник Рак, увидев Черепаху,

Язвительно ее спросил:

"Куда, сударыня, бежите вы с размаху,

До истощенья слабых сил?",

На это Черепаха так

Ответила: "Любезный Рак!

Я быстрым ходом не хвалюся,

Но все-таки _вперед_ стремлюся,

Не ползала презренно вспять,

А ты опять

Ползешь назад, насмешник дерзкий,

Ни дать, ни взять,

Как "рак журнальный" — князь Мещерский!"

5 декабря 1892

ВОИН АНИКА

Воин Аника в глухой стороне

Едет на добром и верном коне,

Едет и думает:

"Что за беда?

Нету-ста здесь человечья следа,

Даже зверье не бежит на пути,

В поле пустом хоть шаром покати!

Некого здесь за грехи покарать…

Гой! Выходи, супротивная рать!

Низость, Коварство и Барская спесь,

Все на Меня ополчайтесь! Я — здесь…

Здесь я — Аника, как воин Христов,

Доблестно биться за Правду готов.

Только она мне люба, дорога,

Только за Правду пойду на врага…

Нужно на этом печальном свету

Мне защитить Бедноту-Наготу.

Мы-ста еще за Народ постоим,

Мы не падем пред оружьем твоим…

Что же не внемлете грозным словам?

Праздновать трусу — не стыдно ли вам!"

Отклика нету… Пустынно. Темно.

Солнышко спать улеглося давно.

Звездочки в небе высоком зажглись.

Шепчут Анике: "Аника, молись!" —

"Что мне молиться! О ком и о чем?

Я ли не витязь в забрале с мечом!

Волюшку давши коню и мечу,

Словно былинку, врага растопчу.

Силу мою всяк язык разумей!

Злая ли ведьма, трехглавый ли змей,

Или бессмертный Кащей-лиходей

Будут терзать неповинных людей —

Всех разобью, всяка нечисть умрет,

Если за Правду помчуся вперед!"

Дремлет земля — утомленная твердь…

Вдруг пред Аникой является Смерть;

Кости ее, как доспехи, звучат…

Молвила Смерть: "Ни детей, ни внучат

Ты не увидишь, защитник земли,

Воин Аника! Внемли мне, внемли!

Тысячи тысяч людей истреби,

Русь погублю, подкошу и тебя.

Правды не будет на вольной Руси…" —

"Ладно посмотрим… Сражайся, коси!

С добрым конем пред оружьем твоим

Мы-ста за Правду и Русь постоим.

Если умрем — мертвым нету стыда…

Верный мой конь, понатужься…

Айда!"

Конь поскакал. Начинается бой.

Звезды дрожат в высоте голубой.

Звезды, усеяв небесную высь,

С трепетом просят: "Аника, молись!"

"Что мне молиться! О ком и о чем?

Струшу ль пред Смертью — лихим палачом?

Я — богатырь, слава богу, не стар!" —

…Новая сшибка… Смертельный удар.

Смотрят уныло на бой небеса.

Блещет при звездах у Смерти коса.

Молвил Аника, упавши с коня:

"Чудище Смерть, ты сразила меня!

Жаль не себя: ведь не я, так другой

Правду спасет на Руси дорогой.

Биться смертельно за русский народ

С Правдой на Кривду пойдет он вперед!"

1893

ГУСЛЯР

Аль у сокола

крылья связаны?

Аль пути ему

Все заказаны?

Кольцов

Гой вы, ребята удалые,

Гусляры молодые,

Голоса заливные!

Лермонтов

Жил гусляр. Во дни минувшие

Правду-матку проповедовал;

Он будил умы уснувшие,

По кривым путям не следовал.

Пел гусляр: "Веди нас, боженька!

Невтерпеж тропинка узкая…

Гой ты, славная дороженька!

Гой еси ты, песня русская!

Не в тебе ли светит зорюшка

Для народа исполинского?

Долетай до Бела морюшка,

Вплоть до морюшка Хвалынского.

Не кружись вокруг да около!

У тебя ли крылья связаны?

Для тебя ли, ясна сокола,

К небесам пути заказаны?"

Околдован словно чарами,

Пел гусляр… В нем сердце билося…

А теперь, на грех, с гуслярами

Злое горюшко случилося.

Ни пути нет, ни дороженьки…

Нет орлов, не видно сокола.

Устают больные ноженьки,

Бродят все вокруг да около.

Гой ты, песенка-кручинушка,

Песня бедная, болящая,

Не угасни, как лучинушка,

Тускло-медленно горящая!

Вместо песни, слышны жалобы

На судьбу — злодейку гневную.

Спеть гуслярам не мешало бы

Песню чудно-задушевную, —

Чтобы сердце, в ней не чахнуло,

Не дрожало перед тучею,

Чтобы в песне Русью пахнуло,

Русью свежею, могучею!

<1893>

С. Д. ДРОЖЖИНУ [6]

Век жестокий, век проклятый

Я едва ль переживу,

Я чудесный век двадцатый

Не увижу наяву.

Вы, мой друг, меня моложе,

Вы — поэт и человек, —

Дай вам счастье, правый боже,

Увидать свободный век!

9 января 1894

В ГЛУХОМ САДУ

Пусть в вальсе игровом кружится

Гостей беззаботных толпа, —

Хочу я в саду освежиться,

Там есть невидимка-тропа.

По ней в час последней разлуки

Я тихо и робко иду…

Гремят соловьиные звуки

В глухом саду.

Гремят соловьиные звуки…

В саду мы блуждаем одни.

Пожми горячее мне руки,

Головку стыдливо склони!

Под пологом северной ночи,

Не видя грядущей беды,

Пусть светят мне милые очи.

Как две звезды.

Пусть светят мне милые очи,

Пусть громче свистит соловей!

Лицо мне, под сумраком ночи,

Косой шелковистой обвей!

Не видят нас звезды, мигая

Мильонами радужных глаз…

Еще поцелуй, дорогая,

В последний раз!

Еще поцелуй, дорогая,

Под вальс и под трель соловья!

И я, от тебя убегая,

Сокроюсь в чужие края.

Там вспомню приют наш убогий

И светлые наши мечты.

Пойдем мы неровной дорогой —

И я, и ты.

Пойдем мы неровной дорогой

На жизненном нашем пути…

Ты издали с нежной тревогой

Тернистый мой путь освети.

Забудешь ты старое горе,

Но вальс и певца-соловья

Мы оба забудем ни вскоре,

Ни ты, ни я.

Мы оба забудем не вскоре,

Как шли невидимкой-тропой,

Как в темном саду на просторе

Смеялись над жалкой толпой.

Пора! Наступил час разлуки…

Мне слышится в чудном бреду:

Гремят соловьиные звуки

В глухом саду.

18 февраля 1894

РУЧЕЙ

Скованный льдом, истомился ручей;

Ждет он с небес благодатных лучей,

Вырваться хочет, — как пленник, на волю, —

Думает: скоро ли вспыхнет весна?

Скоро ли он, после зимнего сна,

Змейкой завьется по чистому полю?

Как он — малютка — бывает хорош

В летнее утро!.. Зеленая рожь

Шепчет ему: Мой поилец-дружище,

Ты не гордишься, как Волга, собой;

С нею ты споришь волной голубой:

Струйки твои Волги-матушки чище…

Матушку Волгу царицей зовут.

Разные чудища Волгой плывут,

Со свистом и грохотом дым развевая…

Волга, по слухам, для всех — благодать;

Но и она заставляла… страдать,

Лямкой народную грудь надрывая.

Много под лямкой струилося слез!

Ты не видал их. Малюткой ты рос, —

Так и остался малюткою вечно…

Крови и слез ты в себе не таишь,

Ниву родную по-братски поишь

Кротко, любовно, сердечно.

1897

БЕЗЫМЕННЫЙ ПЕВЕЦ

Жил когда-то гусляр.

Не для знатных бояр —

Для народа он песни слагал.

Лишь ему одному

В непроглядную тьму

Вольной песней своей помогал.

Пел он звонко: "Не трусь,

Православная Русь!

Перестань голубком ворковать.

Будь могучим орлом

И иди напролом,

Не дремли, повались на кровать…

Как не стыдно тебе

В дымной тесной избе

При лучинушке плакать вдовой?

Ты по белым снежкам,

По зеленым лужкам

Пронесись, словно конь боевой!

И от звуков певца

Разгорались сердца,

Молодела народная грудь, —

И, надежды полна,

Подымалась она

И старалась поглубже вздохнуть…

Где скончался певец,

Много-много сердец

Пробуждавший на старой Руси?

Где он спит под крестом

Сладко, крепко? О том

У могил безыменных спроси…

Современный поэт!

Дай правдивый ответ:

Для кого, для чего ты поешь?

С неизменной тоской, —

Для услады людской

Что народу ты в песнях даешь?

Кроткий друг и собрат!

Сладкой песне я рад.

Ты поешь, как лесной соловей,

Одного я боюсь

Что народную Русь

Не разбудишь ты песней своей.

1897

НАБАТ

1

С секстиною [7] бороться мудрено:

В ней каждый стих — невольник. Он закован,

Как жалкий раб, но я давным-давно

Упрямою секстиной очарован

И петь готов то грустно, то смешно.

Теперь мой стих нестроен и взволнован.

2

Вы спросите: да чем же он взволнован?..

Эх, молодость! Решить не мудрено.

Ужель тебе не горько, а смешно,

Что "Человек" невольником закован,

Что сумраком ночным он очарован, —

Что светлых дней не видит он давно?

3

Немая ночь царит везде давно,

Но "Человек" в потемках не взволнован

И так своей дремотой очарован,

Что разбудить его нам мудрено.

Не чувствует бедняк, что он закован

Тяжелым сном. Во сне ему смешно.

4

Вдруг бьют в набат. Но "Спящему" смешно, —

Ведь он себя застраховал давно

От братских чувств; любовью не закован

И ближнего страданьем не взволнован,

Он не встает, да встать и мудрено,

Не хочется: он негой очарован.

5

А колокол гудит… Разочарован

Встал "Человек"… и злится он смешно;

Кто разбудил?.. Поведать мудрено…

Не сердце ли набат свой бьет давно?

Да, этот раб, — раб честный, — весь взволнован —

Звучит в груди, неволей не закован.

6

О сердце-раб! Да будет не закован

Твой колокол! Тобой я очарован,

И умилен, и радостно взволнован…

…Не правда ли, в набат я бил смешно?

Плохой звонарь, я устарел давно, —

Ведь разбудить всех спящих мудрено.

1 января 1898

КРОВАВЫЙ ПОТОК

(Сонет)

Утихнул ветерок. Молчит глухая ночь.

Спит утомленная дневным трудом природа,

И крепко спят в гробах борцы — вожди народа,

Которые ему не могут уж помочь.

И только от меня сон убегает прочь;

Лишь только я один под кровом небосвода

Бестрепетно молюсь: "Да здравствует свобод!

Недремлющих небес божественная дочь!"

Но всюду тишина. Нет на мольбу ответа.

Уснул под гнетом мир — и спит он… до рассвета,

И кровь струится в нем по капле, как ручей…

О кровь народная! В волнении жестоком

Когда ты закипишь свободно — и шатеном

Нахлынешь на своих тиранов-палачей?..

22 сентября 1899

СТИХОТВОРЕНИЯ НЕИЗВЕСТНЫХ ЛЕТ

ПЕРВЫЙ ГРОМ

Я весеннее раннее утро люблю:

Чудно всходит оно над землею родной.

И о том только бога усердно молю,

Чтобы гром, первый гром загремел надо мной.

Оживится земля со своими детьми;

Бедный пахарь на ниве вздохнет веселей…

Первый гром, чудный гром, в небесах загреми

И пошли дождь святой для засохших полей!

Как раскинется туча на небе шатром, —

Всколыхнется душа, заволнуется грудь…

Первый гром, чудный гром, благодетельный гром,

Для отцов и детей ты убийцей не будь!

Никого не убей, ничего не спали,

Лишь засохшие нивы дождем ороси,

Благодетелем будь для родимой земли,

Для голодной, холодной, но милой Руси.

ВЕКОВЕЧНАЯ СТАРУХА

Бедность проклятую знаю я смолоду.

Эта старуха, шатаясь от голоду,

В рубище ходит, с клюкой, под окошками.

Жадно питается скудными крошками.

В диких очах видно горе жестокое,

Горе тоскливое, горе глубокое,

Горе, которому нет и конца…

Бедность гоняют везде от крыльца.

Полно шататься из стороны в сторону!

Верю тебе я, как вещему ворону.

Сядь и закаркай про горе грядущее,

Горе, как змей ядовитый, ползущее,

Горе, с которым в могилу холодную

Я унесу только душу свободную;

Вместе же с нею в урочном часу

Я и проклятье тебе унесу.

Не за себя посылаю проклятия:

О _человеке_ жалею — о _брате_ — я.

Ты надругалась руками костлявыми

Над благородными, честными, правыми.

Сколько тобою мильонов задавлено,

Сколько крестов на могилах поставлено!

Ты же сама не умрешь никогда,

Ты _вековечна_, старуха-нужда!

ГЕНЕРАЛ ЕРОФЕЙ

(Легенда)

Ерофей-генерал побеждал и карал

Пугачева в Разина Стеньку.

Получивши "абшид" без мундира, спешит

Он в родную свою деревеньку.

Приезжает туда. Деревенька худа;

Обнищали его мужичонки,

Нагишом ходят все. Генерал с фрикасе

Перешел… на телячьи печенки.

Он сердито сквозь строй прогонял, как герой,

Не жалея березовой рощи;

А теперь уж не то: ходит..в.??атском пальто

Генерал, преисполненный мощи.

Он хандрит и ворчит, грозно палкой стучит,

Напевая мотивы из "Нормы":

"Суета! Суета! Жизнь не та, жизнь не та,

Как, бывало, жилось… до реформы!"

Ненавидя толпу, он прибегнул к попу,

И, беседуя кротко с поповной,

Так он сделался прост, что в рождественский пост

И не думал о страсти любовной.

Генерал Ерофей в пост успенский шалфей

Пил с молитвой и верою жаркой;

Но зато в мясопуст от поповниных уст

Кипятился за пенистой чаркой.

Буйный дух в нем исчез, говорить стал на "ес"…

"Нравы наши-с… Да в том-то и горе-с,

Что прошли времена-с, позабыли о нас…

По латыни-с: О, tempera, mores!" [8]

Генерал выпивал: Поп главою кивал,

Восклицая: "Из праха изыдем,

Обращаемся в прах!" — Снова рюмочку тррах…

Так и дальше. Все idem per idem.

Допивая шалфей, раз вздремнул Ерофей.

Вдруг влетает волшебница-фея

И пред ним держит речь: "Чтобы силы сберечь,

Не вкушай, друг любезный, шалфея!" —

"Как же быть мне с попом? — В онеменьи тупом,

Побледневши белее рубашки,

Генерал вопросил: — Я в отставке, без сил,

И мои прегрешения тяжки!" —

"Человече простой, ты травами настой

Свой напиток. Есть чудные травы.

Вот рецепт мой, бери. И держу я пари:

Ты очистишь российские нравы.

Каждый любит свое — и еду и питье.

Шнапс у немцев…. _Вас? Шпрехен зи дейч_? - [9]

У французов — клико; а тебе так легко,

Ерофей, сочинить "ерофеич"!"

И мила и нежна улетела она —

Легкокрылая, резвая фея.

Вместо злата и лепт, очутился рецепт

В генеральских руках Ерофея.

Он настойки вкусил — и прибавилось сил.

Заскакал, как лихой кабардинец,

И вскричал Ерофей: "Для чего пить шалфей,

Если дан мне волшебный гостинец?"

У любого спроси: кто у нас на Руси

От гостинца сего не шатался?

Улетел в царство фей генерал Ерофей,

Но его "ерофеич" остался.

ПОХОРОННАЯ ПРОЦЕССИЯ

При моем последнем смертном ложе

Трех друзей, не больше, соберу.

И врагов найдется трое тоже,

Если я, на радость их, умру.

Шесть особ проводят гроб сиротский

На погост, в последний мой приют;

Поп — седьмой, восьмой — дьячок приходский

Обо мне уныло запоют.

И еще найдется провожатый,

И при нем мне будет веселей:

Ветерок (по счету он девятый)

Прилетит ко мне с родных полей.

А десятый — дождь с родного

Хлынет вдруг из темных облаков,

И земля дает много, много хлеба

Для таких, как я же, бедняков.

Как дитя, закрыв спокойно очи,

Лягу спать и горе утаю;

Буду ждать, чтоб ветер с полуночи

Тихо спел мне: "Баюшки-баю!"

Я хочу, чтоб сладки были грезы,

Чтоб постель-земля была мягка,

Чтоб меня оплакали не слезы,

А дождем весенним облака.

ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА

1

Если течешь, друг мой, лето увидать,

Лето чудное, как божья благодать, —

На себя ты, дорогая, посмотри:

Взор твой ярче и отраднее зари.

Этот взор, во тьме сверкающий,

Мне напомнит небеса.

Я, больной, изнемогающий,

Вновь поверю в чудеса;

Как пустыня — степь бесплодная,

Оживет душа холодная.

2

Если хочешь, друг мой, осень увидать,

Если хочешь волноваться и страдать,

Если хочешь знать лихие наши дни, —

Ты мне в сердце наболевшее взгляни.

Устреми глаза лазурные

В это сердце: видишь, в нем

Есть порывы — вихри бурные,

Что шумят в ночи и днем,

Колыхая степь бесплодную

В осень тетиную, холодную.

3

Осень темная несет с собой дожди.

В осень темную ты солнышка не жди!

Но когда ты, голубица-чародей,

Взглянешь ласково на страждущих людей,

Оздор_о_веют болящие,

Что шатаются, как тень,

И ослепшие, шарящие

Вдруг увидят светлый день,

И тогда, подруга милая,

Оживится степь унылая.

4

Эта степь — мои бесплодные мечты.

В темном омуте житейской суеты

Я плыву… плыву, не зная сам — куда?

Посвети мне путеводная звезда!

Сжалься, друг мой, над страдающим,

Озари мой путь скорей!

Маяком будь, освещающим

Тайны страшные морей,

Где пловцы погибли многие —

Духом слабые, убогие.

* Царь наш — юный музыкант — *

Царь наш — юный музыкант —

На тромбоне трубит,

Его царственный талант

Ноту "ре" не любит:

Чуть министр преподнесет

Новую реформу, —

"Ре" он мигом зачеркнет

И оставит "форму",

"Что за чудное гнездо

Наша Русь Святая!

Как прекрасно наше "до",

"До"… до стен Китая".

И с женою и с детьми,

Чувствуя унылость,

Царь не знает ноты' "ми"

(Есть словечко "милость").

Помня ноты две "la-fa",

Царь не любит сплина, —

На Руси ему — "лафа",

Разлюл_и_-малина.

Царь сыграет ноту "соль"

Без ошибки, чудом,

Если явится "хлеб-соль"

С драгоценным блюдом.

Уподобясь на Руси

Господу-аллаху,

Он выводит ногу "си"

(Сиречь: "да")… на плаху.

ПОХОРОНЫ

Хоронили его в полуночном часу,

Зарывали его под березой в лесу.

Бросив в землю его, без молитв, без попа,

Разошлась по домам равнодушно толпа.

И о нем плакал только нахмуренный лес;

На могилу смотрели лишь звезды с небес;

Мертвеца воспевал лишь один соловей,

Притаившись в кустах под навесом ветвей.

Тот, кто пулей свинцовой себя погубил,

Этот лес, это небо и звезды любил;

Он лесного певца на свободу пустил,

Потому — что и сам о свободе грустил.

КАЗАЧОК

Фонари кругом бросают свет унылый, бледный.

На забитой, жалкой кляче едет "Банька" бедный.

Седоков у "Ваньки" двое: барыня-старушка

Да в истасканной ливрее казачок Петрушка;

Зябнет он, закрыв глазенки, с холоду трепещет,

А извозчик в рукавицах лошаденку хлещет.

Ты не бей ее напрасно! Полно, перестань-ка

За двугривенный тиранить лошаденку, Ванька!

Посмотри: она устала, снег ей по колено…

Вздорожали нынче, Ванька, и овес и сено,

У твоей несчастной клячи кожа лишь да кости,

Привезти еще успеешь старушонку в гости!

При фонарном слабом свете на нее взгляни ты:

Очи смотрят тускло, дико; сморщены ланиты…

А на них, бывало, страстно люди любовались,

Вкруг красавицы толпою шумной увивались;

Все ласкали, баловали барышню-резвушку…

Жаль ее… и жаль мне также казачка Петрушку!

Вот приехала старуха к внуку молодому,

Отказал бы он охотно бабушке от дому,

Да боится: у старухи водятся деньжонки.

"Эти ведьмы очень скупы, и хитры, и тонки…

Может быть, она оставит все наследство внуку?" —

И целует внук с почтеньем бабушкину руку.

Занялась она с гостями, по копейке, вистом,

А Петрушка спит в передней и храпит со свистом.

У старухи худы карты: двойка да семерки,

А Петрушке с голодухи снятся хлеба корки.

Обыграли на целковый барыню-старушку…

Жаль ее… ж жаль мне также казачка Петрушку!

ЧУДЕСНАЯ ХАТА

Как прекрасна, как чудесна у меня бывает хата,

Если сладким вдохновеньем вся душа моя объята;

Если, сидя у оконца, я под шум густой березы

Стройно складываю в песни золотые думы — грезы.

Из груди моей открытой вдохновенье звучно льется,

И каким-то чудом песня для народа создается.

Из окна она промчится легкой ласточкой игривой

Над соседней Деревенькой, над соседней братской нивой

И она прогонят горе, если кто в селе горюет,

И отрадно засмеется с тем, кто весело пирует.

Эта песня укрепляет в сердце веру в провиденье,

Для любви давнишней, старой в ней таится наслажденье.

И она с собой приносит благодатные надежды,

У рыдающих, гонимых утирает тихо вежды.

Я тогда себя считаю властелинам мира-света,

Восклицая: "Как чудесна хата бедного поэта!"

Как приветливо встречает чародейка, эта хата,

Гостя милого, родного, дорогого гостя-брата!

Как ему она радушно настежь двери отворяет

И в стенах веселым эхом речи гостя повторяет!

Этой хате-чародейке все знакомо, все известно,

И она хлеб-соль и мысли разделяет с гостем честно,

Вторит звону чаш, застольных и своим чудесным эхом

Отвечает гостю-другу задушевным громким смехом.

И звучит отрадно эхо в чудной хате без измены,

И каким-то дивным блеском озаряются в ней стены;

В ней, как встанешь после пира, так из каждого оконца

На тебя не солнце светит, а уж ровно… по два солнца!

НЕВЕСТА ССЫЛЬНОГО

Что за мысли алые,

Как мне тяжело!

Капли дождевые

Глухо бьют в стекло,

Льются через крышу,

На полу вода —

Голос няни слышу;

"Сядь, дружок, сюда!

Бедная овечка,

Примечаю я:

Таешь ты, как свечка,

Умница моя,

Сохнешь и страдаешь,

Долго ль до греха?

Ждешь да поджидаешь

Друга-жениха.

Грешен он во многом,

Люди говорят…" —

"Но, клянуся богом,

Предо мной он свят!" —

"Твой жених в Сибири,

В тундрах да в степях;

На руках-то гири,

Ноженьки — в цепях.

Рассуди же толком,

Как бежать ему:

Обернуться волком?

Подкопать тюрьму?

Али от острога

Подобрать ключи?" —

"Няня, ради бога,

Будет, замолчи!

В этот день ненастный,

В дальней стороне,

Друг мой, друг несчастный,

Вспомни обо мне!"

Нянюшка вздремнула…

Посмотри в окно,

Я рукой махнула:

_Там_ и _здесь_ — темно!

Та же непогода,

Тот же ветра вой…

Около "завода"

Ходит часовой…

Грезится мне Лена —

Ч_у_мы дикарей…

Возвратись из плена,

Милый, поскорей!

Колокольчик где-то

Затрезвонил вдруг…

Няня, няня! Это —

Мой прощенный друг.

Верю я сердечку:

Как оно дрожит!"

И, покинув печку,

Нянюшка бежит.

"Аль беда случилась?

Ты горишь огнем…

Лучше б помолилась

Господу о нем.

С верою глубокой

Крест прижми к устам!"

…Друг мой, друг далекий,

Горько _здесь_ и _там_!

ЧЕРНЫЕ И БЕЛЫЕ БРАТЬЯ

(Из В. Купера)

Я хотел бы удалиться, убежать

В беспредельную пустыню от людей,

Чтоб меня не мог жестоко раздражать

Торжествующий над правдою злодей.

Цепи рабства ненавистны для меня:

Эти цепи так пронзительно звучат!

Я их слушаю и, голову склоня,

Жду, когда они утихнут, замолчат.

Но вокруг меня — разврат и нищета;

Кровь людская льется быстро, как поток.

Мы не помним слов распятого Христа:

"Да не будет ближний с ближними жесток!"

"Братство", "равенство" — забытые слова;

Мы теперь их презираем и клянем.

Братство крепко, как иссохшая трава,

Истребленная губительным огнем.

Наше равенство? Мы разве не равны?

И о чем же я, безумствуя, скорбел?

Я скорбел о том, что негры всё черны,

А плантатор, властелин их, чист и бел.

В чем их разница? Один из них богат,

Кожа тонкая прозрачна и бледна;

У другого кожа блещет, как агат,

В этом вся его ужасная вина.

"Белый" "черного" преследует с бичом,

И не брата в нем он видит, а раба…

Будь тот проклят, кто родился палачом,

Пусть казнит его жестокая судьба!

Нет, невольником владеть я не могу,

Не желаю, чтобы в полдень, в летний зной,

Негр давая прохладу белому врагу,

Опахалом тихо вея надо мной.

Нет, невольником владеть я не йогу,

Не желаю, чтоб он в рабстве взвывал

И, послушный беспощадному бичу,

Кровью-потом нашу землю обливал.

В человеке _человека_ полюбя,

Не хочу я и не в силах им владеть.

Легче цепи возложить мне на себя,

Чем на _брата-человека_ их надеть.

ДОЧЬ ОХОТНИКА

"Холодно мне, холодно, родимая!" —

"Крепче в холод спится, дочь любимая!

Богу помолиться не мешало бы,

Бог услышит скорр наши жалобы.

Тятька твои с добычею воротится, —

В роще за медведем он охотится.

Он тебя согреет теплой шубкою,

Песенку затянет над голубкою.

Спи, спи, спи, дочь охотничка,

Спи, спи, спи, дочь работничка!

Сейчас же он

Пришлет поклон

Мне с ребятушками.

О чем реветь?

Убит медведь

С медвежатушками". —

"Голодно мне, голодно, родимая!" —

"Нету в доме хлебца, дочь любимая!

Богу помолиться не мешало бы,

Бог услышит скоро наши жалобы.

Тядаька твой охотится с рогатиной;

Он тебя накормит медвежатиной.

Вдоволь мяса жирного отведаем,

Слаще, чем купчина, пообедаем.

Спи, спи, спи, дочь охотничка,

Спи, спи, спи, дочь работничка!

Сейчас же он

Пришлет поклон

Мне с ребятушками.

О чем реветь?

Убит медведь

С медвежатушками". —

"Снится сон тяжелый мне, родимая!" —

"Что же снится? Молви, дочь любимая!" —

"Тятенька-охотничек мерещится:

Будто под медведем он трепещется,

Будто жалко стонет, умираючи,

Кровь-руду на белый снег бросаючи…" —

"Бог с тобой, усни, моя страдалица!

Верь, что бог над нами скоро сжалится.

Спи, спи, спи, дочь охотничка,

Спи, спи, спи, дочь работничка!

Сейчас же он

Пришлет поклон

Мне с ребятушками.

О чем реветь?

Убит медведь

С медвежатушками". —

Тук… тук… тук!.. Соседи постучалися,

Старые ворота закачалися.

"Эй, скорей вставайте, непроворные!

Мы приносим вести злые, черные;

Вышли мы из лесу из дремучего,

Встретили Топтыгина могучего

Целою артелью без оружия…

Мишка встал на лапы неуклюжие.

Смял, смял, смял он охотничка,

Сшиб, сшиб, сшиб он работничка.

Пропал потом

В лесу густом

С медвежатушками,

В тяжелый день

Кошель надень

Ты с ребятушками!"

ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК КОНСТАНТИН ПЕТРОВИЧ

ПОБЕДОНОСЦЕВ

…Бело тело костромское

Не земное, не плотское,

Бело тело запотело,

Разгуляться захотело…

(Костромская песня о

костромиче Победоносцеве)

Кто такой Победоносцев? —

Для попов — Обедоносцев,

Для народа — Бедоносцев,

Для желудка — Едоносцев…

Для царя — он злой Доносцев…

Он к царю придет с докладом,

От царя уйдет с окладом,

Награжденный златом-кладом,

Возгласив тихонько ладом:

"Жизнь не кажется мне адом, —

Принесите "лепту" на дом!.."

Ох ты, господи, мой боже!..

Почему же, отчего же

Мне не носят лепты на дом?

Жизнь сходна в России с адом,

В ней нельзя жить дружно, ладом,

Со свободой, чудным кладом:

В ней урядники — с окладом,

А исправники — с докладом,

Много-много в ней "доносцев",

Константин Победоносцев…

БАРСКИЕ СНЫ

Ночь. На стареньком диване

Барин сладко спит;

Покраснел он, будто в бане,

И храпит, храпит.

Вдруг супруга молодая,

Хороша, мила,

От бессонницы страдая,

К мужу подошла.

В бок его толкнула нежно

Крошкой-кулачком, —

Но супруг храпит прилежно

И лежит ничком.

Оскорбилася супруга:

— "Встань, проснись, тюлень".

И вскочил он от испуга,

Победивши лень…

— "Что такое, что такое?"

— "Душка, обними"…

— "Ах, оставь меня в покое, —

Сплю я, mon ami [10].

Снилось мне, что будто в поле

Русаков травлю

И кричу по барской воле:

Тю-лю-лю-лю-лю!

За бедняжкой косоглазым

Я скачу в кусты…

Ты пришла — и скрылись разом

Сладкие мечты.

Спи, мой ангел, будь здорова, —

Я всхрапну слегка

И, авось, увижу снова

В поле русака".

Ночь. Петух запел вторично.

Барин сладко спит

И весьма негармонично

Фистулой храпит.

Вновь супруга молодая,

Хороша, мила,

От бессонницы страдая,

К мужу подошла.

Будит мужа. — "Что с тобою?"

— "Ангел, обними".

— "Да оставь меня в покое, —

Сплю я, mon ami.

Снилось мне, что бюрократом

Я служу добру;

Не гнушаясь, впрочем, златом,

Взяточки беру.

Распекаю всех со злобой

И кричу: "Под суд!",

И меня уже "особей

Важною" зовут.

Ты, прилично генеральше,

Как и муж, горда…

Но затем случилась дальше

Страшная беда:

Ты пришла и сокрушила

Рой волшебных грез,

Места теплого лишила,

Черт тебя принес…

Спи, мой ангел, будь здорова, —

Спать и я хочу,

И, авось, местечко снова

Теплое схвачу".

Утро. Солнце светит ярко,

Барин сладко спит

И, порою, как кухарка

Пьяная, храпит.

Вновь супруга молодая,

Хороша, мила,

От бессонницы страдая,

К мужу подошла.

Будит мужа. — "Что такое?"

— "Душка, обними".

— "Ах, оставь меня в покое,

Черт тебя возьми!

Снился сон: иду я с веком

Нашим наравне,

Стал я "земским человеком",

Либерал вполне;

Преисполненный страданья,

Тьму реформ ввожу

И для земского собранья

Глотни не щажу…

Я на земские налоги

Сыт с тобой, а детьми.

Но притом у нас дороги

Лучше, чем в Перми…

И представь, мои проекты

Русь читает вся…"

Но в ответ супруга: — "Эк ты

Душка, заврался.

Без тебя я не уснула, —

Все будил сверчок…"

И опять она толкнула

Мужа под бочок.

МОЛОДО — ЗЕЛЕНО

Свыше нам сказано, свыше нам велено:

"Не торопитеся! Молодо-зелено!

Нужно сперва подрасти…"

Так-то все так… Деревца мы зеленые,

Жизненным опытом не закаленные;

Выросли мы на пути

К свежему, к доброму, к благу народному…

Дайте же, дайте скорее свободному

Деревцу вновь расцвести!

ЖЕЛЕЗНАЯ ПИЛА

Мне не нужно золота,

Не хочу.

Я отдам все золото

Палачу,

Лишь бы друга милого

Не губил,

С плеч его головушку

Не рубил.

Мне не нужно звонкого

Серебра:

В серебре я золоте

Нет добра.

Но железо твердое

Я люблю,

Им решетки ржавые

Распилю!

Ничего не сделаю

Без пилы,

Не сниму я с узника

Кандалы.

Ой, пила железная,

Не звучи —

Чутко спят угрюмые

Палачи.

АЛЕКСАНДР III И ПОП ИВАН

Поп входит и благословляет царя,

который целует у него руку

Царь

Глаза мои покрыл туман:

Страдаю я от муки адской…

Ты кто такой?

Поп

Я — Иоанн.

Твой богомолец, поп Кронштадтский [11].

Раскаяться желаешь?..

Царь

Да…

Я опасаюсь скорой смерти…

Ведь и с царями иногда

Невежливы бывают черти.

Боюсь, что в "жупел" попаду…

Спаси меня от черта, друже!

Я не хочу сидеть в аду: —

Он Гатчины гораздо хуже…

О Гатчина, мой милый кров,

Приют спокойный и любезный!

Там без немецких докторов,

Владея силою железной,

Я был, как толстый бык, здоров.

Там под "особенной охраной"[12].

Любил я полуночный мрак, —

От света пятился, как рак,

И озарялся лишь… Дианой.

Поп

Луною, сиречь?

Царь

Точно так…

Я мифологии когда-то

Учился тоже, но потом

Все позабыл…

Поп

Умно и свято

Ты поступил…

Царь

Себя с кротом

Любил я сравнивать бывало…

Крот ненавидит светлый день,

Ему в норе приятна тень,

Ему до солнца дела мало!

Пускай на небесах оно

Горит и пышет, землю грея:

Кроту забавно и смешно…

Поп

Замечу на сие одно

Тебе по долгу иерея:

Ты судишь здраво… Мы — попы, —

Псалтырь и святцы взявши в руки,

Давно решили: для толпы

И для царей — зачем науки?

Тебе — царю, как пастуху,

Чтобы пасти народов стадо,

В руках иметь лишь плети надо,

А не науку — чепуху!

Она зловредна. Верь мне, чадо!

Царь

Да, правда: в оны дни, попович,

Профессор Константин Петрович

Премудро наставлял меня.

Что "ночь" гораздо лучше "дня"…

Поп

Сие похвально! Крестоносцев

Храбрей сей хитроумный муж?

Заботясь о спасеньи душ,

Воюет наш Победоносцев [13],

Со "штундой" борется умно

В союзе с праведным монархом;

Его попы зовут давно

Святым "гражданским патриархом",

С Победоносцевым вдвоем

Ты воевал, как божий воин!

Ты рая светлого достоин,

И о бессмертии твоем

Молебен живо мы споем…

Царь

Нет, не поможет твой молебен!

Поп

Отчаянье — есть смертный грех.

Верь мне, властитель полумира,

Еще крепка твоя порфира…

Царь

Нет, слишком много в ней прорех.

Она в дырах, она в заплатах,

Не рыцарь я в блестящих латах… [14]

ДЛЯ МЕНЯ И ДОВОЛЬНО

(Песня умирающего комика)

Дни за днями бегут над твоей головой,

И годам улетать не закажешь.

Бедный комик, окончив путь жизненный свой,

Жалкий шут, ты в могиле спать ляжешь.

На вершине небес дух твой должен блуждать,

Как на сцене, уныл, безотраден;

А под черной землей труп актера глодать

Будут массы прожорливых гадин.

На тебя не возложат лавровых венков,

Ни медалей, ни знаков отличий;

Разве вспомнят: "Нед_у_рен был в нем _Хлестаков_,

А, под старость, хорош _Городничий_".

Разве молвят еще: "Удивительно глуп

В нем был _Чацкий_ — ботлив и амурен;

Но зато в нем предстал наяву _Скалозуб_,

И как _Фамусов_ был он недурен".

А подруга твоя, утаив в сердце лед,

С голой грудью в "Елене" предстанет.

Друг актера (к несчастью, плохой рифмоплет)1,

Над могилой стишонками грянет.

Вот и все для тебя! Огонек твой потух,

Догорело в светильнике масло…

Где же песни твои? Где веселый твой дух?

Все исчезло, погибло, угасло!"

Так я песню мою напеваю тайком…

Пред кончиной мне видятся грезы,

Что несется она — эта песнь — ветерком

И дробится… на мелкие слезы.

Их не видит никто, кроме бога. Лишь он,

Бесконечной любовью владея,

И в весельи людском услыхать может стон,

И простит он шута-лицедея.

Я был раб, вечный шут; но в актере-рабе,

В старом комике, есть вдохновенье…

После смерти моей проживу ли в тебе,

В грустной песне, одно лишь мгновенье?

Гой ты, песня шута, горделивой не будь,

За тебя и смешно мне и больно.

Но когда мою песнь повторит кто-нибудь

И вздохнет — _для меня и довольно_!

ЛАПТИ

Не думай, гордый мой поэт,

Что ты в поэзии владыка!

Тебя сильнее нищий дед,

Плетущий лапоть свой из лыка.

И он плетет, и ты плетешь;

Но между вами сходства мало;

Все, чем гордится молодежь,

Твое перо не понимало.

Плетешь ты рифмы без души;

Твои "изделья" сон наводят…

А лаптя крепки, хороши,

И в них мильоны братьев ходят…

Себе пощады не проси!

Твои "изделья" в печку бросят…

А лапти ходят на Руси

И пользу родине приносят.

Бесследно пропадет твой бред

Рифмованный, безумно-гордый…

А лапти свой оставят след,

След прозаический, но твердый.

К СВОБОДЕ

Незримая для русского народа,

Ты медленно, таинственно идешь.

Пароль мой: "Труд, желанная Свобода!"

А лозунг твой: "Бодрее, молодежь!"

Свободное слово, опять ты готово

Сорваться с пера…

Чего же ты хочешь? О чем ты хлопочешь?

Не та, друг, пора!

Молчи и таися. Каткову [15] молися,

Печатью он правит и мигом отправит

Тебя — за Урал.

ДЕРЕВЕНЬКА

(Песня)

Ноченька осенняя, деревенька темная…

Слева — сосны, елочки; справа — степь огромная.

Вдаль пойдешь — заблудишься, и с душою робкою

Вспять назад воротишься проторенной тропкою.

Ляжешь спать на лавочку, как лежали прадеды, —

Матушка ругается: "А ходил куда-де ты?

Аль в притон за девицей — белою лебедкою?

Аль ходил к учителю?.. Полно, Калистратушко!

Лучше всех наставников для сыночка матушка…"

"Не брани, родимая, не корми учителем!

Был он мне защитником, был моим спасителем.

Разве в том вина его, что противна ложь ему?

Что стоял за правду он по веленью божьему?..

И напрасно, матушка, ты им озабочена:

Нет его здесь, бедного, школа заколочена;

Пусто в ней, темнехонько. Больше нам не встретиться,

Только у кабатчика огонечек светится!"

ДОПОЛНЕНИЕ 1

* Лошаденки за оврагом *

Лошаденки за оврагом

Изнуренные плетутся,

Выступая робким шагом,

Под кнутом хозяйским жмутся.

И хозяева их, кстати,

Приуныли и устали;

Мало счастья, благодати

Эти люди испытали.

Говорит один (я слышу):

"Эки, братцы, неудачи!

Всю соломенную крышу

Съели дома наши клячи". —

"Верно, к зимнему Николе

Нам глодать кору придется". —

"Ни зерна на целом поле!" —

Третий голос раздается.

Тут четвертый, пятый сразу

Закричали, зашумели:

"Мы в сибирскую заразу

Обнищали в две недели!" —

"И меня, — сказал Ванюха, —

Посетила вражья сила, —

Ядовитая, знать, муха

Спину крепко укусила.

Сшил себе я саван белый,

В церкви божьей причастился,

Гроб купил, с деревней целой

Пред кончиною простился.

Да на ум меня наставил

Коновал один любезный:

Прямо к спинушке приставил

Раскаленный прут железный…"

Все хохочут… Смейся дружно,

Своротив с дороги узкой,

Люд страдающий, недужный,

Терпеливый брат мой русский!

Много милости у бога,

Жизнь не вся в тебе убита,

И широкая дорога

Пред тобой вдали открыта.

1864

ОСЕНЬ

Осень настала — печальная, темная,

С мелким, как слезы, дождем;

Мы лее с тобой, ненаглядная, скромная,

Лета и солнышка ждем.

Это безумно: румяною зорькою

Не полюбуемся мы;

Вскоре увидим, с усмешкою горькою,

Бледное царство зимы.

Вскоре снежок захрустит под обозами,

Холодно будет, темно;

Поле родное скуется морозами…

Скоро ль растает оно?

Жди и терпи! Утешайся надеждою,

Будь упованьям верна:

И под тяжелою снежной одеждою

Всходит зародыш зерна.

8 августа 1881

НИВА

С молитвою пахарь стоял у порога

Покинутой хаты: "Война к нам близка,

Одной благодати прошу я у бога,

Чтоб _ниву_ мою не топтали войска.

Тогда пропадет мой ленок волокнистый,

На саван не хватит тогда полотна…"

И с верой молился он деве пречистой,

Чтоб ниву его сохранила она.

Но враг наступал… И послышался грохот

Из сотни орудий. Как демонский хохот,

Носился по воздуху рев батарей;

И люди — ужасное стадо зверей —

Безбожно, жестоко терзали друг друга,

И брызгала теплая кровь, как вода,

И ядра взорали все поле без плуга,

И хаты крестьянской не стало следа…

…Но милости много у вечного бога:

Построилась новая хата-жилье,

И пахарь-хозяин опять у порога

С молитвою смотрит на поле свое.

Себя он не мучит напрасной тоскою,

Что нива упитана кровью людскою —

Чужой ли, родной ли: не все ли равно?

Ведь кровью и п_о_том не пахнет зерно,

Ведь свежая рожь не пошлет нам проклятья,

Не вымолвит явных и тайных угроз?..

И будем мы сыты (О люди! О братья!),

Питаяся хлебом — из крови и слез!

1899

ДОПОЛНЕНИЕ 2

Таинственный ямщик

(Крещенская баллада)

1

Мечты печальные тая,

В крещенский вечер еду я.

Мне что-то страшно. Незнаком

Я с молчаливым ямщиком.

На нем истасканный тулуп

И шапка старая. Как труп,

Он бледен, мрачен — как мертвец…

"Да погоняй же, молодец,

Пошибче! Скоро ли конец?"

— "Близехонько, всего верст пять…"

И замолчал ямщик опять.

2

Всё степь да степь — простор большой.

И я с взволнованной душой

Гляжу тайком на ямщика.

Нигде не видно огонька;

Лишь месяц нам издалека

Попутно светит. Страшно мне

В глухой, безлюдной стороне,

И робко бредит мысль моя:

Не с мертвецом ли еду я?

"Да скоро ли?" — "Проедем мост,

А там, близ станции, погост".

3

Погост… кладбище… Черт возьми!

"Людмилу" я читал с детьми

И хохотал до слез. Теперь

Мне не смешно. Свирепый зверь

Не напугал бы так меня,

Как мой ямщик. Он, наклони

Тоскливо голову, дрожит, —

А тройка медленно бежит…

Через кладбище путь лежит.

4

Вдруг мой ямщик махнул рукой

И "Со святыми упокой"

Запел протяжно…

"Замолчи

И не пугай мня в ночи!"

— "Я не пугаю, я молюсь.

Ты, господин, сиди — не трусь!

Две вёрсты живо промелькнут…"

И мой ямщик, отбросив кнут,

Вдруг на кладбище побежал;

И видел я, как он лежал

Там на могиле, весь в снегу,

Потом вернулся, ни гугу,

На козлы сел, кнутом махнул

И тихо, жалобно вздохнул.

5

"Ямщик!" — "Чего?" — "Скажи, о ком

Молился ты сейчас тайком?"

— "О муже…" — "Как?!" — "А почему ж

Не помолиться, если муж

Здесь погребен? Он в ямщиках

Служил и на моих руках

Скончался. С парою сирот

Осталась я. Решил народ,

Что я бабенка — не урод,

Что у меня сильна рука:

Могу служить за ямщика…

Ну, живы будем — не умрем…

Теперь махнем по всем по трем!"

6

От бабы получив урок

В крещенский зимний вечерок,

Теперь не верю в мертвецов,

Но верю в женщин-молодцов…

Ты, днесь крестившийся, спаси

Страдалиц женщин на Руси!

6 января 1883 [16]

* Беда тому, кто любит гнев, *

"Беда тому, кто любит гнев,

Кто род людской влачит на плаху:

Он не увидит гурий-дев

И не приблизится к аллаху.

Беда тому, кто, словно зверь,

За человеком-братом рыщет:

Пророк пред ним захлопнет дверь,

А балагур его освищет…"

Так пел поэт перед дворцом

Калеки грозного, Тимура.

"Хромой", с пылающим лицом.

Сказал: "Словите балагура!"

Певца к Тимуру привели.

"Раскайся в балагурстве глупом,

Прощения проси-моли,

Не то, злой раб, ты будешь трупом!"

"Могу покаяться, но в чем?

Пророку предан я с любовью.

Я не был лютым палачом

И не запятнан братской кровью.

От сердца песенки пою,

Влагая в них и смех и душу…"

"А если голову твою

Велю срубить, ты струсишь?" — "Струшу,

Еще б не струсить, хан! И ты

Вздрогнешь, как человек пропащий,

Увидя камень, с высоты

На голову твою летящий.

Еще б не струсить! Ты и сам

Струхнешь, заметив льва в пустыне…

Отдай мой труп голодным псам,

Да помни то, что пел я ныне!"

Захохотал хромой Тимур:

"Возьми мой перстень изумрудный,

Но только помни, балагур,

Что я не лев в степи безлюдной.

Еще прими совет благой:

Не пой мне песен не по нраву,

Или тебя с кривой ногой

Я догоню и дам расправу!"

От самаркандского дворца

Певец бежал, главу понуря.

В душе свободного певца

Горел огонь, шумела буря:

Но он преодолел свой гнев

И, помня ханскую угрозу,

Стал воспевать… невинных дев

И обольстительную розу.[17]

ПЕРЕВОДЫ[18]

Украинская поэзия

ЮЖНОРУССКАЯ ПЕСНЯ

Ох ты, радость-счастье, ты куда же скрылось?

Или в быстрой речке счастье утопилось?

Иль в костре чумацком, посредине поля,

Угольком сгорела доля, моя доля?

Выплыви же, счастье, выплыви из речки,

Я тебя согрею на моем сердечке.

Если ж ты сгорело, так и мне, невесте,

Заодно с тобою, догореть бы вместе…

Приезжали сваты, и меня из дому

Отдала родная парню молодому.

Молод-то он молод, да другую любит

И своей гульбою жизнь мою загубит.

Матушка сказала: "Ты послушай, дочка,

Не кажись мне ровно целых три годочка".

Год протосковавши, я не утерпела,

Сделалась кукушкой да и полетела,

У родимой хаты села на калину

И закуковала про мою кручину.

Стало жаль калине, что я так грустила,

И она на землю листья опустила;

А родная матка встала у порога,

Отгадала дочку и сказала строго:

"Если ты мне дочка, так пожалуй в хату,

Покажу я гостью дорогому свату.

Он мне поправляет ночью изголовье…

Я живу без мужа, — дело мое вдовье.

Если ты кукушка, так лети обратно,

Жалобные песни слушать неприятно".

Я легко спорхнула, с матушкой не споря,

Полетела к мужу, умереть от горя.

Вижу, муж-изменник вышел на охоту,

Распевая песни, ходит по болоту;

В дерево он метит, в самую верхушку,

И на ней подстрелит серую кукушку.

1867

ЧУМА

(Из Т. Шевченко)

Пришла с лопатою Чума,

Могилы рыла и сама

Бросала в землю мертвецов —

Детей, и женщин, и отцов,

И "Со святыми упокой!"

Не пела жалобно, с тоской.

С лопатой шла Чума селом,

Людей мела, как помелом.

Весна. В селе цветут сады.

Росой умылися поля.

Не чувствуя людской беды,

Пирует весело земля.

Покрылись зеленью луга,

Но люди небеса винят,

И от жестокого врага,

Как стадо струсивших ягнят,

Укрылись в хатах: там и мрут.

Волы голодные ревут;

Пасутся сами табуны

На всем раздолий степном;

Под обаянием весны

Уснули люди вечным сном.

Неделя Светлая пришла,

Но не гремят колокола,

Не вьется синий дым из труб,

Огни в избушках не горят.

Везде лежит близ трупа труп,

Везде могил чернеет ряд.

Покрывшись шкурой, засмолись,

Могильщики селом идут

И, труп увидя, не молясь,

Крючком зацепят — и кладут

Погибших братьев, как рабов,

В сырую землю без гробов.

Минули месяцы. Село

Крапивой жгучей поросло —

И онемело. И в пыли

Близ хат могильщики легли

И тихо спят, уснув навек;

He-выйдет добрый человек,

Чтоб их с молитвой схоронить;

Они должны открыто гнить…

Как оазис, в чистом поле

Нива зеленеет;

Но никто туда не ходит,

Только ветер веет.

Листья желтые разносит,

Сея их по полю,

Людям песню напевая

Про лихую долю.

Долго поле зеленело,

Разнося заразу;

Наконец решились люди

Истребить все сразу.

Подожгли — село сгорело,

Нет ему и следу…

Так-то люди одержали

Над Чумой победу!

3 марта 1878

РУСНАЦКАЯ ПЕСНЯ

Трели соловьиные,

Песни лебединые

Ночью притаившися,

Слышу у калины я.

Ох, моя калинушка,

Гордая, зеленая,

Как ты пышно выросла,

Солнцем не спаленная.

Нежно ты румянишься

Под ночною зорькою;

Но зачем ты славишься

Над осиной горькою?

Не гордись, не важничай,

Барыня-калинушка, —

Ведай, что здоровое

Деревцо-осинушка…

Листья на осинушке

Трепетно колышатся.

В этом робком трепете

Голоса мне слышатся:

"Да, мы листья горькие,

Но зато здоровые;

Вынесем безропотно

Наши дни суровые.

Вырастем, сравняемся

Мы с калиной свежею;

Как она, не будем мы

Деревцем-невежею".

Белорусская поэзия

ПАН ДАНИЛО

(Белорусская песня)

Поехал пан Данило на страшную войну,

Оставил мать-старуху да верную жену.

Ему старуха пишет: "Сынок родимый мой,

У нас в семье неладно, вернись скорей домой.

Жена твоя гуляет все ночи напролет

И выпила до капли из бочек сладкий мед.

Все сукна износила, замучила коней,

И денег ни полушки не водится у ней".

Данило воротился и смотрит палачом,

Жена его встречает, невинная ни в чем,

Сынка в объятьях держит… Суровый человек,

Данило, саблю вынув, ей голову отсек;

Внимательно и зорко он осмотрел подвал:

Никто из бочек меду ни капли не пивал;

Сундук тяжелый отпер: целехонько сукно,

Убитою женою не тронуто оно.

Отправился в конюшню обманутый злодей;

Овса и сена вдоволь у бодрых лошадей.

Он бросился в светлицу: там золото лежит,

А мать его, старуха, над золотом дрожит.

"Здорово, мать, здорово… Жена моя в избе,

Ее убил я саблей, но грех весь на тебе;

Твой первый грех, что рано Данило овдовел,

А грех второй, что сын мой теперь осиротел,

А третий грех… покайся, родная, пред концом…"

Данило речь не кончил, он досказал свинцом.

1868

Сербская поэзия

СКУТАРСКАЯ КРЕПОСТЬ

(Сербская легенда)

1

Печально, задумчиво царь Вукашин

По берегу озера ходит;

Он тяжко вздыхает и с горных вершин

Очей соколиных не сводит.

Хотел он твердыню построить вдали,

Опору для сербской прекрасной земли,

Но злая нечистая сила

По камню ее разносила.

Никто Вукашину не может помочь:

Работают все без измены,

Что сделают днем, то развалится в ночь

—

Фундамент, и башни, и стены.

И зодчие, в страхе молитвы творя,

Толпами бегут за чужие моря:

Царь выстроить крепость торопит,

И головы рубит, и топит.

Скутарское озеро плещет волной

О берег со злобою дикой,

И вот выплывает сам царь водяной

И речь начинает с владыкой:

"Здорово, приятель, земной властелин!

К тебе выхожу из подводных долин,

Услугой платя за услугу

Любезному брату и другу.

Сердечно за то я тебя полюбил,

За то, Вукашин, ты мне дорог,

Что в озере много людей утопил:

По верному счету — сто сорок.

Тяжёлым трудом разгоняя тоску,

Они мне построят дворец из песку,

И царство подводное наше

Блистательней будет и краше.

Запомни же ныне советы мои!

Несчастие можно исправить,

Лишь женщину стоит из царской семьи

Живую в стене замуравить, —

И будет твердыня во веки сильна…

А есть у тебя молодая жена,

И братья твои ведь женаты…

Решайся, не бойся утраты!"

И царь возвратился домой: на крыльцо

Идет он, как прежде, угрюмый.

Но вдруг у него просияло лицо

Зловещею, тайною думой:

"Спасая от смерти царицу-жену,

Из братьев моих одного обману,

И крепость себе над горою,

Сноху замуравив, построю.

Брат средний Угдеша разумен, толков,

Не хуже меня лицемерит;

Но младший брат Гойко совсем не таков,

Он царскому слову поварит.

По силе — он витязь, младенец — душой,

И, нужно сознаться, хитрец небольшой;

Его обману я, слукавлю,

Княгиню его замуравлю".

2

За царскими братьями едут гонцы:

Они потешались охотой.

Сваливши медведя, пришли молодцы,

Смущённые тайной заботой:

Зачем их призвали? Быть может, теперь

И царь Вукашин разъярился, как зверь,

Недавно убитый с размаху?

Быть может, готовит им плаху?

Но царь очень весел, сидит за столом,

Не морщит суровые брови,

Не учит придворных бичом и жезлом,

Не требует крови да крови.

И братья смиренно к нему подошли,

Ударили оба челом до земли

И оба промолвили разом:

"Явились к тебе за приказом".

"Приказ мой, о братья, храните от жен,

Храните до самого гроба!

Вы знаете, братья, чем я раздражен,

Какая свирепая злоба

Терзает мне душу, сосет как змея:

Не строится горная крепость моя.

Казну золотую я трачу,

А вижу одну неудачу.

Известно мне средство исправить беду.

Но стоит великой утраты.

От вас послушания рабского жду, —

Нас трое, и все мы женаты,

И наши подруги цветут красотой:

Царица моя — словно месяц златой,

Княгини — как звезды… Но вскоре

Постигнет их лютое горе.

Из них кто пойдет на Баяну-реку,

Домой во дворец не вернется,

Ее на ужасную смерть обреку:

Живая в стене закладется.

И будет твердыня грозна и сильна.

Врагов в нашу землю не пустит она.

Нам дороги жены… Но, боже,

Прости нас! — отчизна дороже.

Ни слова об этой! Решит все судьба:

Кто завтра придет на Баяну,

Хотя бы царица, — она мне люба,

По ней сокрушаясь, завяну, —

Но первый, клянуся, возьму молоток

И буду безжалостен, буду жесток:

Царицу в стене замуравлю

И крепость над нею поставлю!"

Все трое клянутся молчанье хранить,

Целуют святое распятье:

"Да будет над тем, кто дерзнет изменить,

Во веки господне проклятье!"

И братья поспешно ушли из дворца;

У них трепетали от страха сердца,

А царь Вукашин усмехался,

И ночью царице признался:

"Жена, не ходи на Баяну-реку,

Домой во дворец не вернешься,

Тебя на ужасную смерть обреку:

Живая в стене закладешься!"

И хитрый Углеша поведал жене,

Кто будет на утро заложен в стене.

Лишь Гойко, поклявшись святыней,

Молчал пред своею княгиней.

3

Вот утро настало. Царица к жене

Углеши пришла и сказала:

"Невестушка, сильно неможется мне!"

И — пальчик больной показала.

"Сходи за меня на Баяну-реку,

Обед отнеси моему муженьку".

— "Охотно пошла бы, родная,

Да ноги не ходят: больна я".

И младшей невестке такие слова

Сказала лукаво царица:

"Сегодня болит у меня голова,

Сходи за меня, Гойковица,

Сходи поскорей на Баяну-реку,

Обед отнеси моему муженьку".

— "Царица, дитя не обмыто,

И платье мое не дошито".

— "Пустой отговоркой меня не серди,

Племянника-князя умою

И платье дошью я… Поди же, поди

К Баяне дорогой прямою!"

Смеясь Гойковица на жертву идет,

Дорогой веселые песни поет.

И Гойко воскликнул рыдая:

"Пропала жена молодая!"

"О чем же ты плачешь, скажи, не таясь?! —

Спросила княгиня. Рукою

Махнувши, ответил задумчиво князь:

"Сегодня я шел над рекою

И перстень алмазный в нее уронил,

А как этот перстень был дорог и мил!"

Смеется княгиня: "Так что же?

Мы купим другой, подороже".

Ни слова в ответ. Опустивши глаза,

Стоял он пред ней как убитый.

А к ним приближалась в то время гроза:

Царь ехал с вельможною свитой.

С коня соскочивши, бежит он вперед.

Княгиню за белые руки берет,

Приветствует грозно, сурово:

"Сноха молодая, здорово!

Работники, плотники! Живо, сюда!

Где зодчий придворный мой Рада?

Тащите княгиню… Не много труда,

А знатная будет награда:

По-царски я вас серебром награжу,

Когда молодицу в стене заложу…"

И царь молотком потрясает,

И гневные взоры бросает.

Княгине смешно показалось. Она

Бежит легконогою серной…

И думает: много хмельного вина

Хватил Вукашин благоверный!

Забавно княгиня играет, шалит,

Себя на закладку поставить велит, —

И вскрикнула весело, бойко:

"Простись же со мною, князь Гойко!"

4

И князь обнимает жену горячо,

Целует у бедной голубки,

Целует стократно, еще и еще,

И щечки, и глазки, и губки.

"Прощай навсегда, дорогая жена!"

— "Прощай, мой хороший!" — смеется она,

Не зная предсмертной печали…

Но вдруг молотки застучали.

И вот до колен заложили ее,

А все Гойковица смеется,

И верить не хочет в несчастье свое,

Стоит, как овечка, не бьется.

До пояса плотники бревна кладут,

Тяжелые камни княгиню гнетут.

Тогда поняла Гойковица,

Что сделала с нею царица.

Не стонет кукушка средь горных вершин,

Не крик раздается орлиный,

То плачет княгиня: "Спаси, Вукашин,

Мой царь, повелитель единый!

Здесь душно, здесь страшно в холодной стене…

Князь Гойко! Скорее на помощь к жене!"

Стена подымается выше,

А вопли все тише и тише.

И зодчему Раде она говорит:

"Оставь небольшое оконце,

Чтоб видеть могла я, как в небе горит

Прекрасное сербское солнце.

Я буду смотреть на поля и луга

И землю родную стеречь от врага,

Увижу, хотя на минутку,

И милого сына-малютку".

И слезно она умоляет людей:

— "Прошу вас, жестокие люди,

Оставить оконце для белых грудей

И вынуть две белые груди:

Пусть будет питаться от дяди тайком,

Сынок мой Иова родным молоком!"

И Рада, придя в умиленье,

Исполнил ее повеленье.

Неделю в стене Гойковица жила

И грудью младенца питала;

В восьмые же сутки она умерла

И грустно пред смертью шептала:

"Сынок мой Иова! Навеки прости,

За мать Вукашину-убийце не мсти!

Как сладко мне быть, умирая,

Защитницей сербского края!"

5 мая 1876

Немецкая поэзия

СТАРОЕ И МОЛОДОЕ

(Из Г. Гервега)

— Ты слишком, молод. Рассуждать

Тебе еще нельзя.

Умей, как мы, дней светлых ждать

Спокойно, не грозя.

Да поклонись пониже нам

И пыл в своей груди,

Подобный бешеным волнам,

Смири и остуди!

Ты слишком молод. Все дела

Твои ничтожны, верь!

Мы слышим: речь твоя смела,

И ты рычишь, как зверь.

Но, в тесной клетке разъярясь,

Не мучь страны родной

И прежде череп свой укрась

Священной сединой.

Учись почтительно к седым

Склоняться волосам.

Пусть _пламя_ обратится в _дым_!

Пусть закуешьея сам

В вериги _опыта_! Потом,

Разбив свои _мечты_,

Бог даст, в отечестве святом

Полезен будешь ты.

— Вы правы, деды в отцы,

Не смеем вас винить.

Но вам седые мудрецы,

Грешно и нас казнить.

Вы — стражи _прошлого_; оно ж

Содержит вас в плену.

Мы не поднимем меч и нож

На вашу седину.

Но вслушайтесь и в нашу речь,

Жрецы отживших каст:

Кто может _будущность_ сберечь,

И кто ее создаст?

Поверьте, люди древних лет,

Без нас наступит тьма!

Вы шли… И мы проложим след

Под знаменем ума.

Умом, наукой и трудом

Мы сбережем скорей,

Чем вы, наш милый старый дом

И наших матерей.

А ваши дочери… Без нас

Кто будет их любить?

За что же нас в тяжелый час

Вы вздумали губить?

Но старцы слушать не хотят,

Что любим мы добро.

Седины их во тьме блестят,

Блестят, _как _серебро.

А мы _вперед_ пойдем бодрей,

Не внемля их речам,

И _золотистый_ шелк кудрей

Раскинем по плечам.

О, не казните молодежь

За гордый, вольный крик!

В нем правду, может быть, найдешь

И ты, седой старик?

Мы ценим славу и добро

Твоих минувших дней;

Мы уважаем _серебро_,

Но _золото_… ценней!

Французская поэзия

КОНЬ

(Из Барбье)

О Франция! Во время мессидора,[19]

Как дикий конь, ты хороша была,

Не ведала, что значит бич и шпора,

Стальной узды носить ты не могла.

Ничья рука к тебе не прикасалась,

Чтоб оскорбить лихого скакуна;

Под всадником враждебным не сгибалась

Могучая широкая спина.

Как хорошо, как девственно-прекрасно

Блистала шерсть, не смятая никем!

Подняв главу, ты ржала громогласно,

И целый мир был от испуга нем.

Но овладел скакуньею игривой

Герой-центавр; пленился он тобой:

И корпусом, и поступью, и гривой.

Сел на тебя… И стала ты рабой!

Любила с ним ты разделять походы

При свисте пуль, в дыму пороховом,

И пред тобой склонилися народы,

Разбитые на поле боевом.

Ни день, ни ночь очей ты не смыкала,

Работала без отдыха с тех пор,

По мертвецам, как по песку, скакала.

В крови по грудь неслась во весь опор.

Пятнадцать лет, взметая поколенья,

Носилась ты на кровожадный пир;

Пятнадцать лет, в боях без сожаленья

Копытами давила целый мир.

Но наконец, без цели и предела

Устав скакать и прах в крови месить,

Изнемогла и больше не хотела

Топтать людей в всадника носить.

Под ним, дрожа, шатаясь, умирая,

Усталые колена преклоня,

Взмолилась ты; но бич родного края

Не пощадил несчастного коня.

На слабый стон он отвечал ударом,

Бока сдавил у лошади сильней,

И в бешенстве неукротимо-яром

Всю челюсть вдруг он сокрушил у ней.

Конь поскакал, но в роковом сраженья,

Невзнузданный, свой бег остановил,

Упал, как труп, и при своей паденьи

Он под собой центавра раздавил.

1867

ПЕСНЯ РАБОЧИХ

(Из П. Дюпона)

Мы все встаем поутру с петухами,

Когда, дымясь, мерцают ночники;

Мы, бедняки, питаемся крохами,

И свет дневной нас гонит в рудники.

Работают там плечи, ноги, руки,

С природою в убийственной борьбе;

Но, ничего за тяжкий труд и муки

Под старость мы не сбережем себе.

Дружно, братья, станем в ряд,

Выпьем все из братской кружка!

Пусть палят во весь заряд

Истребительницы-пушки,

Посылая смерть народу!

Мы встаем,

Дружно пьем:

"За всемирную свободу!"

В глуби морской мы перлы собираем,

Из недр земли сокровища берем.

Мы сделали родную землю раем,

Но под землей, в аду своем, умрем.

За вечный труд какая, нам награда?

Останемся мы сами ни при чем…

Ведь не для нас сок сладкий винограда,

Ведь не себя мы в бархат облечем.

Дружно, братья, станем в ряд,

Выпьем все из братской кружки!

Пусть палят во весь заряд

Истребительницы-пушки,

Посылая смерть народу!

Мы встаем,

Дружно пьем:

"За всемирную свободу!"

Безвременно, согнув в труде жестоком

Наш тощий стан, мы гибнем ни за грош.

Зачем наш пот бежит с чела потоком,

И нас зовут "машинами" за что ж?

Обязана земля нам чудесами;

Построили мы новый Вавилон.

Но пчеловод, насытившись сотами,

Рабочих пчел из ульев гонит вон.

Дружно, братья, станем в ряд,

Выпьем все из братской кружки!

Пусть палят во весь заряд

Истребительницы-пушки,

Посылая смерть народу!

Мы встаем,

Дружно пьем: —

"За всемирную свободу!"

Презренного ребенка-чужестранца

Питает грудь несчастных наших жен,

А он потом — дитя штыка и ранца —

Стоит, в крови кормилиц погружен,

Он мучит их, тиранит, угнетает,

Нет для него святого ничего!

Себе за честь и славу он считает

Разрушить грудь, кормившую его.

Дружно, братья, станем в ряд,

Выпьем все из братской кружки!

Пусть палят во весь заряд

Истребительницы-пушки,

Посылая смерть народу!

Мы встаем,

Дружно пьем:

"За всемирную свободу!"

И в рубищах, в подвалах наших бедных

Скрывался, под гнетом торгашей,

Мы жизнь влачим из-за копеек медных

В сообществе нетопырей-мышей.

Они, как мы, друзья угрюмой ночи,

Они, как мы, не насладятся днем,

Хоть и у нас горят, как звезды, очи,

И кровь кипит живительным огнем.

Дружно, братья, станем в ряд,

Выпьем всё из братской кружки!

Пусть палят во весь заряд

Истребительницы-пушки,

Посылая смерть народу!

Мы встаем,

Дружно пьем:

"За всемирную свободу!"

И каждый раз, когда из нас струится

Кровь честная и обагряет мир,

Свободой мы не можем насладиться

И создаем из деспота кумир.

Побережем свои поля для хлеба,

А не для битв: _Любовь сильней войны_!

Мы будем ждать, когда повеет с неба

На всех рабов дыхание весны.

Дружно, братья, станем в ряд,

Выпьем все из братской кружки!

Пусть палят во весь заряд

Истребительницы-пушки,

Посылая смерть народу!

Мы встаем,

Дружно пьем:

"За всемирную свободу!"

28 октября 1873

Английская поэзия

МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

(Из Т. Гуда)

Жизнь, прошай! Слабеют чувства… Смерти шлю привет.

Предо мной густые тени застилают свет.

Наступает полночь жизни… Смерть — не за горой…

Вижу я туман холодный, страшный и сырой;

Слышу я могильный запах, чувствуя в бреду,

Что он запах роз цветущих заглушил в саду.

Здравствуй, жизнь! Надежда снова освежила грудь,

Темный страх исчез, и сладко я могу вздохнуть.

Скрылись грозные виденья, нет их вкруг меня:

Разлетелись, словно тени, на рассвете дня.

Вновь блестят земля и небо… Свет дневной так мил…

И слышней мне запах розы запаха могил.

27 октября 1895

Три лентяя [20]

(Из Бр. Гримм)

Князек-добряк когда-то жил

Спокойно, беззаботно,

И ни о чем он не тужил

И кушал очень плотно.

Храни в душе своей покой,

Он на дела махнул рукой,

Министрам был послушен,

И знали подданные все.

Что лишь к копчёной колбасе

Князек неравнодушен.

Его высочество весьма

Любил еще сосиски

("Без них он мог сойти с ума!" —

Гласят одни "Записки").

Но, сверх любимой колбасы,

Князь посвящал свои часы

Трем принцам-малолеткам:

Их удаляя от труда,

Он был подобен иногда

Заботливым наседкам.

И, от начала до конца

Поняв его уроки,

Цыплята выросли в отца —

Лентяи, лежебоки.

Князек судьбу благодарил;

Но вдруг желудок не сварил

Копченую колбаску.

Больной ложится на кровать,

Велит детей к себе призвать,

Предчувствуя развязку,

Князек со стоном говорит:

"Плохая вышла шутка!

Желудок пищи не варит,

Я гибну от желудка.

Кому же я оставлю трон?

Вы любите считать ворон,

Вы ленитесь на славу:

Но кто ленивей из троих

Детей возлюбленных моих,

Тому отдам державу".

Слезу печально уронив

На батюшкино ложе,

Воскликнул старшой: "Я ленив,

Мне лень всего дороже,

Мне жизнь без лени не красна:

Когда наступит время сна,

Когда под кроной ночи

Храпит измученный народ, —

И я во весь зеваю рот,

Но лень закрыть мне очи!"

— "И я лентяй большой руки! —

Второй князек воскликнул. —

Болтает братец пустяки:

Он к лени не привыкнул.

А я по совести скажу:

Когда пред печкою сижу,

В лицо мне пышет пламень.

Но удалиться от огня —

Большая трудность для меня!

Не двигаюсь, как камень".

Воскликнул младший ротозей:

"Моя, моя корона!

Из всех ленивейших князей

Один я стою трона.

Когда, народ ожесточа,

Я был бы в петле палача

И нож бы дали в руки,

Чтоб петлю перерезал я, —

Не двинется рука моя

От лености и скуки".

Князек, душою умилясь,

Схватил сынка в объятья,

"Ты всех ленивей, младший князь,

Тебя не стоят братья!

Тебе достанется мой трон!

Владея им, считай ворон,

Пей вдоволь, кушай жирно,

Люби сосиски с ветчиной,

И процветет наш край родной,

Как цвел при мне он мирно".

20 января 1872

Сырокомля Владислав

Стихотворения[21]

НЕ Я ПОЮ

(Из Вл. Сырокомли)

I

. .

II

Не я пою — народ поет.

Во мне он песни создает;

Меня он песнею связал,

Он ею сердце пронизал

И братски-нежно приказал

О зле и радостях в тиши

Петь, по желанию души.

Народом песня создана,

И электрически она

На душу действует мою,

И я, бедняк, ее пою.

Я только эхо песни той

Святой, младенчески-простой.

Я только ею грею кровь,

При ней лишь чувствую любовь.

Отрадно сердцу моему,

Когда к груди своей прижму

Десницу брата: под рукой

Трепещет грудь моя с тоской;

Но с верой в близость лучших дней

В груди становится вольней.

…Так создается песня в ней!

III

Не я пою — весь мир поет;

Во мне он песни создает,

И вижу я его красу

В родной реке, в родном лесу.

Когда они заговорят,

Когда помчится тучек ряд,

Когда вдруг ветерок порхнет —

С души спадет тяжелый гнет,

И я, открывши грудь мою,

Гостей сзываю и пою.

Мои мечты, слетев ко мне,

В моей Душевной глубине

Не могут поместиться в ряд,

И беспорядочно шумят,

И веселят меня игрой,

Шумят-жужжат, как пчелок рой,

Пророчат много светлых дней,

И дышит грудь моя полней.

…Так создается песня в ней!

ЯМЩИК

(Из Вл. Сырокомли)

Мы пьем, веселимся, а ты, нелюдим.

Сидишь, как невольник, в затворе.

И чаркой и трубкой тебя наградим,

Когда нам поведаешь горе.

Не тешит тебя колокольчик подчас,

И девки не тешат. В печали

Два года живешь ты, приятель, у нас, —

Веселым тебя не встречали.

"Мне горько и так, и без чарки вина,

Не мило на свете, не мило!

Но дайте мне чарку; поможет она

Сказать, что меня истомило.

Когда я на почте служил ямщиком,

Был молод, водилась силенка.

И был я с трудом подневольным знаком,

Замучила страшная гонка.

Скакал я и ночью, скакал я и днем;

На водку давали мне баря.

Рублевик получим и лихо кутнем,

И мчимся, по всем приударя.

Друзей было много. Смотритель не злой;

Мы с ним побраталися даже.

А лошади! Свистну — помчатся стрелой…

Держися, седок, в экипаже!

Эх, славно я ездил! Случалось, грехом,

Лошадок порядком измучишь;

Зато, как невесту везешь с женихом,

Червонец наверно получишь.

В соседнем селе полюбил я одну

Девицу. Любил не на шутку;

Куда ни поеду, а к ней заверну,

Чтоб вместе пробыть хоть минутку.

Раз ночью смотритель дает мне приказ;

"Живей отвези эстафету!"

Тогда непогода стояла у нас;

На небе ни звездочки нету.

Смотрителя тихо, сквозь зубы, браня

И злую ямщицкую долю,

Схватил я пакет и, вскочив на коня,

Помчался по снежному полю.

Я еду, а ветер свистит в темноте,

Мороз подирает по коже.

Две версты мелькнули, на третьей версте…

На третьей… О господи боже!

Средь посвистов бури услышал я стон,

И кто-то о помощи просит,

И снежными хлопьями с разных сторон

Кого-то в сугробах заносит.

Коня понукаю, чтоб ехать спасти;

Но, вспомнив смотрителя, трушу.

Мне кто-то шепнул: на обратном пути

Спасешь христианскую душу.

Мне сделалось страшно. Едва я дышал;

Дрожали от ужаса руки.

Я в рог затрубил, чтобы он заглушал

Предсмертные слабые звуки.

И вот на рассвете я еду назад.

По-прежнему страшно мне стало,

И, как колокольчик разбитый, не в лад

В груди сердце робко стучало.

Мой конь испугался пред третьей верстой

И гриву вскосматил сердито:

Там тело лежало, холстиной простой

Да снежным покровом покрыто.

Я снег отряхнул — и невесты моей

Увидел потухшие очи…

Давайте вина мне, давайте скорей,

Рассказывать дальше — нет мочи!.."

<1868>

ВЕЛИКИЙ МУЖ

(Из Вл. Сырокомли)

"Великий муж, — читаю я в газете, —

Отправился ad patres…" [22] Вот беда!

Что этот муж существовал на свете,

Не ведал я, клянусь вам, господа!

Богатые скрываются в могилах,

Но и туда, угаснув, вносят спесь;

А я, бедняк, покуда мыслить в силах,

Мечтаю так, что не угасну весь,

Что хоть денек после моей кончины

Я в песенках моих останусь жив,

Что вы, друзья, в минуту злой кручины

Припомните тоскливый их мотив.

Но, может быть, мечтаю я напрасно

И дерзостно? Простите мне, друзья!

Мечтать — не грех. Мечтают безопасно

И пахари и гордые князья.

Мечтает тот, кто орошает потом

Свой тяжкий труд. Мечтает и богач…

Идти пешком, отдавшися заботам,

Или помчись в карете барской вскачь, —

Не все ль равно? Одной достигнешь цели,

Отправившись в сырую землю-мать,

С той разницей, что я в досках из ели

На кладбище улягуся дремать,

А ты уснешь, великих дел сподвижник,

Муж доблестный, под мраморной плитой!

А надо мной увесистый булыжник

Окажется близ сосенки густой.

Там — кипарис, а здесь — сосна… Но вздохом

Безумно я не выражу тоски:

Булыжник мой покроется лишь мохом,

А мрамор твой рассыплется в куски.

МОГИЛЬЩИК

(Из Вл. Сырокомли)

Гроб стоит в костеле, и органа звуки

Слышны издалека. Нищих хор поет.

Пьяненький могильщик, опустивши руки

На тяжелый заступ, речи с ним ведет:

"Ты, почтенный заступ, служишь мне исправно!

И песок, и глина знают твой удар…

Раз… два… три… четыре… Вырыл ты недавно

Две могилы хлопам, столько же для бар.

И теперь скончался пахарь небогатый.

Знать, ему такая доля суждена?

Он ребят оставил: был мужик женатый.

Бедные сиротки, бедная жена!

Ну, да что бабенка! Знаем вдовье дело:

Молится и хнычет, а потом тайком…

Экой я философ! Рассуждаю смело,

Потому что, грешник, нынче… под хмельком.

Кто-нибудь, примерно, побродив по свету.

Кончится: могилу живо смастеришь…

Меньше человеком, человека нету, —

Кажется, потеря? А, глядишь, барыш.

Божие подобье — человек разумный;

Так его не бросишь, как бросают скот…

И звонарь получит за трезвон свой шумный

И на гроб, на свечи явится расход.

Ксендзу за молитвы попадет копейка,

Нам — за то, что яма вышла хороша.

Каждому — доходец… Смерть, хоть лиходейка,

А приносит людям пропасть барыша.

Что один теряет на земле с кручиной,

То другой находит: бог премудр и благ…

А в могиле тело сделается глиной

Остов человека распадется в прах;

Змейка вкруг младенца обовьется нежно;

Мышь чрез ухо влезет в череп мудреца,

Съест мозги и деток выведет прилежно,

И довольна будет милостью творца.

Эх, кажись я плачу?.. Молвлю без досады

Не один же создан человек с душой!

Всемогущим также созданы и гады,

И они имеют аппетит большой.

Трупами людскими "ближний" поживится;

Прах и кости станут пылью гробовой,

А от этой пыли почва утучнится.

И зазеленеет сочною травой.

Да травой ли только? — Если был мошенник,

Если был покойник с ближними жесток,

На его могиле явится репейник,

А добряк-покойник вырастит цветок.

Деревцо красиво встанет на кургане, —

И оно годится для людских потреб…

Да и так бывает: бедные крестьяне

Все кладбище вспашут и посеют хлеб.

Из зерна родится пышная пшеница.

Ох, как будет славно, хорошо, когда

На груди отцовской молодая жница

Свяжет сноп тяжелый, не боясь труда!

Что за важность, если труп мой червь изгложет?

О такой безделке я не хлопочу.

Если труп истлевший землякам поможет —

Вот моя награда! Вот чего хочу!

Я, бедняк, на бога слепо уповаю.

Смолоду я много пролил горьких слез,

И теперь, под старость, тело прикрываю

Рубищем и зябну, в зимушку-мороз.

Мне вчера так сладко, с умиленьем, с жаром,

Обещал священник, что за нищету,

За мое терпенье, получу недаром

Славное местечко… там, на том свет_у_.

Боже! Наградишь ли, как сложу я кости,

Чудною наградой?.. Будет дар хорош,

Если мои кости внукам на погосте

Вырастят цветочек да густую рожь".

МЕЛОДИИ ИЗ "ЖЕЛТОГО ДОМА"

(Из Вл. Сырокомли)

I

Я владею целым миром, всем, что в мире обитает,

Что в нем" плавает и ходит, пресмыкается, летает.

И земля, и свод небесный — все мое! Владея ими,

Не боюся власть утратить над вассалами моими.

Небеса ключом я запер осторожно, со сноровкой.

И связал я твердь земную длинной, крепкою веревкой;

Ключ — в кармане, а веревку вам не вырвать и тисками!

За концы ее схватился я обеими руками…

Люди, тише! Духи, тише! Вы себя ведите строже!

Не шуметь, не волноваться — а не то… избави, боже!

Покосясь на вас сердито, так и топну, погодите,

Что в смущеньи и тревоге кувырком вы полетите!

Тише, тише… Спаи, хочу я, но сомкнуть глаза нет мочи.

Загасить скорее солнце! Блеск его мне колет очи…

Если ж солнце не захочет прекратить мое терзанье,

Голову ему обрейте без пощады, в наказанье,

Как и мне ее обрили мраколюбцы-лиходеи,

Чтоб она не проливала в свет блестящие идеи.

II

Смотрите! Вот в печку чертенок вскочил.

Я встретил его, будто кума, учтиво.

Чертенок из всех выбивается сил,

Огонь раздувает он крыльями живо.

Микстуру для света готовит и рад,

Что опиум с маком мешает когтями;

Влил капельку крови, чтоб был аромат,

Дополнил, для вкуса, лекарство… слезами.

Горчицы достал из французских газет,

Кваску — из немецких; взял мелкие крохи

Надутого чванства из них же, чтоб свет

Понюхал, чем пахнет от нашей эпохи.

Микстуру в бутылку старательно влил,

Закупорил крепко с улыбкою злою,

И горлышко склянки своей засмолил

Смолою кипящею, адской смолою.

Потом сигнатурку принялся писать,

И вот что на ней написал он сурово:

"В столетье три раза ее принимать,

Тогда человечество будет здорово".

III

Ах, войдите, милый доктор, вы учились, без сомненья,

Различать все минералы, и металлы, и каменья.

Вас просить я смею:

Повнимательней взгляните, как мне люди порадели,

Удивительные четки люди добрые надели

На больную шею.

Тверды, будто бриллианты, и воды прозрачней, чище,

Эти четки озаряют наше бедное жилище:

Будто солнце блещут, —

И мильонами сияний, чрез мгновение, проворно

Изменяясь, отливаясь, удивительные зерна

Радужно трепещут.

Как головка у булавки, посредине каждой четки

Капля красная из крови, точно у сиротки,

Светится алмазом.

И от них благоуханье к небу ясному струится,

Но внутри их — ты не пробуй — горечь адская таится,

Отравишься разом.

Назови же этот камень. Отвечай мне, доктор. Ну-ка!

Или знать всего не может эскулапская наука?

Мой ученый жалкий!

Мне же сердце подсказало, сердце — вещий мой оратор:

То сухие слезы негра. Вызвал их злодей плантатор

И бичом и палкой.

1874

ПАУТИНА

(Из Вл. Сырокомли)

Вьет паук тенета, над работой бьется,

Пустит нить по ветру — муха попадется.

Складывая песни, ты, поэт народный,

Уловляешь сердце мыслью благородной.

Ты, паук угрюмый, сеткою покрытый,

Ждешь своей добычи — мухи ядовитой.

Ты, поэт любимый, чудным даром слова

Заклеймишь позором человека злого.

<1877>

Трефолев Л. Н.: Биографическая справка

Трефолев (Леонид Николаевич) — поэт и публицист. Родился в 1843 году, в Любиме, Ярославской губернии, кончил курс в ярославской гимназии и ярославском юридическом лицее. Служил некоторое время в ярославском губернском правлении, с 1872 года редактирует "Вестник Ярославского Земства", где поместил массу сведений о местной жизни вообще и земской в частности. Писал много корреспонденций и разных сообщений в местные и столичные издания; поместил ряд статей, касающихся старины и современного состояния края в "Ярославских Губернских Ведомостях", "Русском Архиве", "Историческом Вестнике" и др. Как поэт, выступил в 1864 году; стихи его появились в "Деле", "Отечественных Записках", "Вестнике Европы", "Наблюдателе", "Русском Обозрении", "Русской Мысли" и др. Стих у Трефолева очень бойкий; по характеру своей поэзии ближе всего примыкает к Некрасову. Из юмористических стихотворений Трефолева большой известностью пользуются его "Песня о камаринском мужике" ("Как на улице Варваринской спит Касьян мужик камаринский") — на мотив известной народной песни. Трефолев очень много переводил из славянских и польских поэтов (больше всего из Сырокомли). В 1894 году издал свои стихотворения отдельной книжкой. Кроме того отдельным изданием вышли: "Заметка о первом провинциальном журнале "Уединенный Пошехонец" (Ярославль, 1882); "Славянские отголоски", стихотворения (Ярославль, 1877); "Странники. Эпизод из истории раскола и Увеселения города Мологи" (Ярославль, 1866); "Очерк деятельности ярославского губернского земства. Народное образование" (вып. 1, Ярославль, 1896).

Жданов В. Трефолев // Литературная энциклопедия: В 11 т. — [М.], 1929–1939.

Т. 11. — М.: Худож. лит., 1939. — Стб. 383–385. [23]

* * *

ТРЕФОЛЕВ Леонид Николаевич [1839–1905] — поэт. Род. в г. Любиме, Ярославской губ., в семье мелкого чиновника. В 1856 окончил ярославскую гимназию. В следующем году впервые начал печататься (на страницах "Ярославских губернских ведомостей"). В течение нескольких лет Т. продолжал сотрудничать в этом издании, поместив в нем довольно много стихотворений ("Иван Сусанин", "Катанье" и др.) и переводов, в частности из Беранже ("Добрая старушка"). С 1864 стихи Т. начинают появляться в столичной печати — журналах и газетах: "День", "Дело", "Искра", "Развлечение", "Народный голос", "Отечественные записки" (80-х гг.), "Вестник Европы" и др. Т. почти всю жизнь прожил в Ярославле. С 1866 по 1871 Т. редактировал неофициальную часть "Ярославских губернских ведомостей". С 1872 до смерти служил в земстве, одновременно редактируя "Вестник ярославского губернского земства". Т. много занимался историей Северного края. Его исторические статьи и краеведческие очерки печатались в "Русском архиве", "Историческом вестнике" и др. журналах.

Как поэт Т. сформировался в некрасовской школе. Для лучших произведений Т. характерны мотивы любви к народу, горячего сочувствия его нуждам. В стихах Т. тепло очерчены образы столичной городской бедноты (напр. "Песня рабочих"); но с особенным вниманием он рисует жизнь нищего, задавленного нуждой и трудом крестьянства ("Песнь о камаринском мужике", небольшая поэма "На бедного Макара и шишки валятся" и др.).

Демократической поэзии Т. не свойственна яркая революционная целеустремленность, придававшая такую силу творчеству Некрасова. В отдельных стихах его (особенно 80-х гг.) звучат ноты уныния, смирения, народнического преклонения перед долготерпением крестьянства. Но следует подчеркнуть, что даже в годы мрачной реакции поэта не оставляла вера в могучие силы народа и его грядущее освобождение. Об этом свидетельствуют, в частности, стихотворение "Макар", сказка "Два Мороза Морозовича".

В отличие от многих других поэтов, Т. не сложил оружия в эпоху вырождения народничества. Именно во вторую половину своей деятельности он создал ряд сатир, обличавших современный строй. В 1881 в щедринских "Отечественных записках" была напечатана прекрасная сатира на либерализм ("Буйное вече"). Т. принадлежат также злые эпиграммы на "литературного жандарма" Каткова, Александра III, Победоносцева и других апологетов самодержавия. Эти эпиграммы не могли появиться в печати до революции.

К оригинальным стихотворениям Т. примыкают его многочисленные переводы из П. Дюпона, Гейне, Гервега, Шевченко, Сырокомли и др. поэтов, народная и обличительная тематика к-рых совпадала с тенденциями гражданской поэзии Т.

Поэтическое мастерство Т. в значительной мере определяется его интересом к народной речи, стремлением отразить песенные размеры и ритмы. Благодаря простоте языка, напевности, песенным интонациям, многие стихи Т. приобрели широкую известность в качестве народных песен; сюда относятся "Дубинушка", "Камаринская", "Когда я на почте служил ямщиком" (перевод "Ямщика" В. Сырокомли) и др. Известна высокая оценка, данная Трефолеву Некрасовым: "Стих его бьет по сердцу. Это — мастер, а не подмастерье".

Лит-ое наследие Т. до сих пор не собрано полностью. Основной сборник его стихотворений [1894] крайне не полон и испорчен цензурой. В издание 1931 включены стихотворения, к-рые не могли быть напечатаны до революции; однако это издание совершенно неудовлетворительно как в отношении обработки текстов, так и, особенно, в отношении сопроводительного аппарата.

Библиография: I. Славянские отголоски [вып. I], Ярославль, 1877; Стихотворения (1864–1893), М., 1894; Собрание стихотворений, ОГИЗ — ГИХЛ, М. — Л., 1931; Неизданные стихи и автобиография, "Литературное наследство", № 3, М., 1932, стр. 227–246; Избранные стихотворения. Вводная статья и редакция И. А. Мартынова. Ярославское областное изд-во, 1937.

II. "Русское богатство", 1894, X (рецензия на сб. 1894); Михеев В., Л. Н. Трефолев и его поэзия, "Северный край", [Ярославль], 1905, № 291 от 8 декабря; Ог(урц)ов Н., Л. Н. Трефолев (К 10-летию со дня смерти), "Голос" (Ярославль), 1915, № 272 от 28 ноября; Дмитриев С. С., Сотрудничество Л. Н. Трефолева в исторических журналах в кн.: Ярославский край, сб. II (Ярославское естественно-историческое и краеведческое общество. Труды секции краеведения, т. III, вып. 2), Ярославль, 1929; Достоевский А. М., Воспоминания, изд. Писателей в Ленинграде, 1930 [см. по указателю].

III. Огурцов Н. Г., Опыт местной библиографии. Ярославский край, Ярославль, 1924 (см. по указателю. Неполная библиография исторических работ Т. Дополнения см. в статье С. Дмитриева).

Трефолев Л. Н.: Биобиблиографическая справка

ТРЕФОЛЕВ, Леонид Николаевич (9(21).IX.1839. Любим Ярославской губ.- 28.XI (10.XII).1905, Ярославль] — поэт. Родился в небогатой помещичьей семье. После окончания в 1856 г. Ярославской гимназии, не имея материальной возможности получить университетское образование, поступил на службу помощником редактора "Ярославских губернских ведомостей", где начал впервые печататься (с 1857 г.). Учительствовал в воскресной школе. В 1864 г. начал службу в строительном отделении при Ярославском губернском правлении, совмещая ее с 1866 г. с работой редактора неофициальной части "Ярославских губернских ведомостей". Работая в газете, Т. довел ее "до высшей степени порядочности, так что и столичные газеты не раз высказывали этот отзыв" (Достоевский А. М. Воспоминания. — Л., 1930. — С. 344). Образованность и независимость Т. приводили к частым столкновениям его с тогдашним ярославским вице-губернатором Н. А. Тройницким, вследствие чего Т. вынужден был уйти в 1870 г. из строительного отделения, а в 1871 г. был вообще уволен с государственной службы по причинам неблагонадежности. С 1872 г. Т. служил в земстве, одновременно редактировал "Вестник ярославского земства" (в течение более 25 лет). Т. принадлежал к тем прогрессивным земским деятелям, которые стремились противостоять намерению царского правительства превратить земства в "пятое колесо в телеге русского государственного управления" (Ленин В. И. Полн. собр. соч. — Т. 5. — С. 35). Т. не был свободен от либеральных иллюзий, но в лучших своих произведениях он подвергал резкой критике либеральное пустословие, напр. в сатирическом стихотворении "Буйное вече" (1881), которым восхищался Салтыков-Щедрин, называвший Т. "певцом буйных земцев" (Круглов А. В. — С. 91).

С 1864 г. Т. печатался в журналах "Дело", "Искра", "Отечественные записки", "Вестник Европы", "Будильник", "Осколки" и др. Сотрудничая в "Осколках", переписывался и был лично знаком с А. П. Чеховым, который ценил Т. как поэта и человека, сохраняя постоянный интерес к его личности (см.: Чехов М. П. Вокруг Чехова. — М., 1964. — С. 276). Самым крупным прижизненным изданием поэта явился сборник "Стихотворения Л. Н. Трефолева (1864–1893)", выпущенный в Москве в 1894 г. Т. почти всю жизнь прожил в Ярославле, выезжая чаще всего в Москву. В 1876 г. был за границей (в Германии и Франции); в 1884 г. путешествовал по Крыму и Закавказью.

Как поэт Т. принадлежит к некрасовской школе. Н. А. Некрасов высоко отзывался о Т.: "Стихи Трефолева бьют по сердцу. Это мастер, а не подмастерье". А на замечание собеседника о том, что Т. ученик Некрасова, последний ответил: "Скорее — последователь. Но если ученик, то такой, которым может гордиться учитель. Но у него свой костюм" (Круглов А. В. — С. 91).

Т. использовал достижения некрасовского стиля, в т. ч. ритм стиха, простонародную лексику, фольклорные элементы и т. д. Но родство поэзии Т. с поэзией Некрасова обусловливается не столько внешним сходством, сколько глубинными, внутренними причинами — близостью взглядов на крепостническую и пореформенную Россию, положение крестьянства, судьбу русской женщины, на смысл и задачи поэзии. Основные мотивы творчества Т.- бедственное положение народа, горячее сочувствие его страданиям ("Семинарист", 1864; "Что я умею нарисовать?", 1870; "На бедного Макара все шишки валятся", 1872; "Таинственный ямщик", 1883, и др.); обличение жестокости правящих классов, их лживости, безнравственности ("Стрелок", 1864; "Филантропу", 1877; "Добряк, душа человек", 1891, и др.); вера в силы народа и его грядущее освобождение ("К России", 1877; "Нянины сказки", 1878; "Песня о Дреме и Ереме", 1882; "Макар", 1884; "Под осенним дождем", 1885; "Кровавый поток", 1899, и др.). Благодаря простоте языка, напевности стало популярной народной песней стихотворение "Дубинушка" (1865). Созданное в один год с одноименным стихотворением В. И. Богданова, ставшим впоследствии известной песней, оно было исполнено гнева "на злодейку судьбу, / Что вступила с народом в борьбу / И велела ему под ярмом, за гроши / Добывать для других барыши". Широко распространилась в народе песня "Когда я на почте служил ямщиком…" (1868; перевод стихотворения В. Сырокомли "Почтальон"). Наибольшую известность принесла Т. "Песня о камаринском мужике" (1867), в которой представлена судьба бедняка Касьяна, загулявшего до смерти в день своих именин. Используемый здесь народный плясовой ритм передает широту и удаль Касьяна и одновременно подчеркивает трагическую участь его.

Как поэт-демократ Т. отрицательно относился к "чистому искусству". В программном стихотворении "Три поэта" (1891) Т. определяет предназначение поэта: "Утешать погибающих, слабых, больных, / В павшем брате не видеть злодея — / Вот в чем истина, вот в чем идея / Для смиренных людей, для поэтов земных!" К числу таких честных, благородных певцов горя и страдания людского Т. относил народного поэта И. З. Сурикова. Ему Он посвятил стихотворение "Памяти Ивана Захаровича Сурикова" (1880), которое можно поставить в ряд лучших поэтических некрологов. В нем не только боль о потере близкого друга, но и горе народа об утрате благородного сына, надежда на будущую обновленную жизнь, когда "новая песня с чудесными звуками / Будет услышана нашими внуками".

Поэзии Т. свойственна не только гражданственность и публицистичность. Некоторые его стихи отличаются повышенной версификаторской изощренностью. Таково, напр., стихотворение "Набат" (1898), написанное секстинами: 36 стихов имеют лишь две рифмы, причем те слова, которые являются рифмами в первом шестистишии, проходят во всех шести строфах. К подобной изысканной и трудной форме поэты обращались редко (ср. секстину Л. А. Мея "Опять, опять звучит…"). Интересно в этом плане и стихотворение "В глухом саду" (1894), где каждая последующая строфа начинается с предпоследней строки предшествующей.

Мировоззрение Т. нельзя определить однозначно. Его стихам в целом не был свойствен революционный пафос Некрасова, он умилялся религиозным чувствам крестьян, призывал народ к терпению. Но вместе с тем у Т. есть остросатирические выпады против царя, царского дома, попов, одного из вдохновителей реакции К. П. Победоносцева; в эпиграмме на М. Н. Каткова Т. называл его "литературным жандармом". Подобные произведения поэт не надеялся обнародовать. Они хранились в его архивах вместе с теми многочисленными стихотворениями, которые не были пропущены цензурой. В эпоху реакции 80 гг. Т. оставался верным освободительным идеалам 60 гг. Он понимал, что с отменой крепостного права страдания народа не кончились. Начало подлинного освобождения России он предчувствовал в нарастающем революционном движении на рубеже веков и приветствовал его в стихотворении "К свободе" (последние годы жизни): "Незримая для русского народа, / Ты медленно, таинственно идешь. / Пароль мой: "Труд, желанная Свобода!" / А лозунг твой: "Бодрее, молодежь!"

В автобиографии Т. признавался, что, кроме поэзии, страстно любил историю своего края. На протяжении всей жизни он увлекался изучением архивных материалов. Написанные в разное время, исторические статьи и очерки Т. разбросаны по различным периодическим изданиям. Впервые наиболее значительные из них вышли сборником в Ярославле в 1940 г. под названием "Ярославская старина": "Ярославль при императрице Елизавете Петровне" (в очерке, в частности, впервые появились новые материалы о Ф. Г. Волкове), "Плещеевский бунт", "Монтионовские премии в российском вкусе" и др. Т. не умиляла патриархальная старина — он заостряет внимание на случаях вопиющего произвола, тяжких притеснений народа со стороны помещиков, военачальников, судей. Воссоздавая эти факты в живых историко-беллетристических рассказах, Т. художественно обрабатывал материалы исторических хроник, документов. Их бесстрастный язык сочетается в рассказах с авторским комментарием. Так, в рассказе "Меланхолик" в основе сюжета — зверское преступление помещика Бакунина, прибившего поленом свою крепостную, видимо, за то, что честная женщина отвергла домогательства своего барина. Когда злодейство раскрылось и из земли вырыли обезображенный труп, Бакунин "придумал заявить себя человеком больным, страдающим меланхолией". Авторская оценка происходящего весьма недвусмысленна — Т. по существу оправдывает народный бунт, считая, что при дальнейшем распространении пугачевщина обрела бы и в Ярославской губ. своих сторонников.

Т. известен также как переводчик западноевропейской (Г. Гейне, П.-Ж. Беранже, П. Дюпон), а также сербской, украинской, польской поэзии. Наиболее значительны его переводы из В. Сырокомли (Л. Кондратовича).

Соч.: Собр. стихотворений / Ред., примеч. и вступ. ст. А. Е. Ефремина. — М.; Л., 1931; Неизданные стихи и автобиография / Предисл. и примеч. А. Е. Ефремова // Литературное наследство. — М., 1932. — Т. 3; Ярославская старина. — Ярославль, 1940: Избранное. Стихи и краеведческие очерки. — Ярославль, 1955; Стихотворения / Вступ. ст. И. Я. Айзенштока — Л., 1958.

Лит.: Круглов А. В. Десять поэтов: Портреты, биографии, характеристики // Бесплатное приложение к журналу "Светоч" и "Дневник писателя" на 1910 г. — С. 87–93; Айзеншток И. Я. Поэт-демократ Леонид Николаевич Трефолев. 1839–1905.-Ярославль, 1954.

К. И. Нестерова[24]

1990

Примечания

1

Суриков И. З., Трефолев Л. Н. Стихотворения. — Ярославль, Верхне-Волжское книжное издательство, 1983.

Дополнение 1 по:

И будет вечен вольный труд…: Стихи русских поэтов о родине / Сост и комм. Л. Асанова

М., "Правда", 1988

Дополнение 2 по:

Святочные истории: Рассказы и стихотворения русских писателей.

Составление, примечания С. Ф. Дмитренко.

М., "Русская книга", 1992

2

С. Я. Дерунов" — поэт, очеркист, видный ярославский ("пошехонский") культурно-общественный деятель-просветитель, близкий товарищ Трефолева. (Ред.).

3

Митральеза — старинное многоствольное орудие для беспрерывной стрельбы пулями — предшественник пулемета. (Ред.).

4

Пиита — поэт. (Ред.)

5

notturno. - (Итал.) — ноктюрн, ночная песнь. (Ред.)

6

С. Д. Дрожжин — крестьянский поэт-демократ, друг и единомышленник Трефолева. (Ред.)

7

Секстина — стихотворная строфа, состоящая из шести строчек. (Ред.)

8

o, tempora, mores! (Лат.) — о, времена, нравы. (Ред.)

9

шпрехен эй дейч? (Нем.) — говорите вы по-немецки? (Ред.)

10

mon ami. (Фр.) — мой друг. (Ред.)

11

Иоанн Кронштадтский — кронштадтский "поп Иван Сергеев, мракобес, лютый реакционер, черносотенец, член "Союза русского народа". (Ред.)

12

Намек на "Положение о чрезвычайной охране", введенной при Александре III. (Ред.)

13

К. Победоносцев — один из вдохновителей крепостнической реакции в 80-е и 90-е гг. и в начале нынешнего века. Имел огромное влияние на Александра III, (Ред.).

14

Стихотворение не закончено. (Ред.)

15

М. И. Катков — реакционный публицист, выразитель и вдохновитель дворяиско-монархической реакции 60-80-х гг. в России. (Ред.).

16

Печатается по изд.: Трефолев Л. Н. Стихотворения. — Л., 1958. — С. 139–141.

17

Мелочи жизни. Русская сатира и юмор второй половины XIX — начала XX в.

М.: "Художественная литература", 1988.

(Классики и современники. Рус. классич. лит.)

OCR Бычков М. Н. mailto: bmn@lib.ru

18

Суриков И. З., Трефолев Л. Н. Стихотворения. — Ярославль, Верхне-Волжское

19

Мессидор — десятый месяц французского календаря, установленного Конвентом в 1793 г. (Ред.).

20

Перевод Л. Н. Трефолев

Суриков И. З., Трефолев Л. Н. Стихотворения. — Ярославль, Верхне-Волжское

книжное издательство, 1983.

OCR Бычков М.Н. mailto: bmn@lib.ru

21

Суриков И. З., Трефолев Л. Н. Стихотворения. — Ярославль, Верхне-Волжское

книжное издательство, 1983.

OCR Бычков М.Н. mailto: bmn@lib.ru

22

ad patres. (Лат.) — отправиться к праотцам, т. е. скончаться. (Ред.)

23

http://feb-web.ru/FEB/LITENC/ENCYCLOP/leb/leb-3832.htm

24

Источник: "Русские писатели". Биобиблиографический словарь.

Том 2. М-Я. Под редакцией П. А. Николаева.

М., "Просвещение", 1990

OCR Бычков М. Н.

Content

Трефолев Леонид Николаевич Собрание сочинений

СТИХОТВОРЕНИЯ

НАКАНУНЕ КАЗНИ

ДУБИНУШКА (Картинка из бывшего-отжившего)

ШУТ (Картинка из чиновничьего быта)

ПЕСНЯ О КАМАРИНСКОМ МУЖИКЕ

ГРАМОТКА

ПОШЕХОНСКИЕ ЛЕСА (Савве Яковлевичу Дерунову)

ЧТО Я УМЕЮ НАРИСОВАТЬ?

К МОЕМУ СТИХУ

СОЛДАТСКИЙ КЛАД (Рассказ)

НА БЕДНОГО МАКАРА И ШИШКИ ВАЛЯТСЯ (Русская пословица)

ДВА МОРОЗА МОРОЗОВИЧА (Сказка)

БОРЬБА

В БОЛЬНИЦЕ

НЯНИНЫ СКАЗКИ

СПОКОЙСТВИЕ

ЕЛКА

НАША ДОЛЯ — НАША ПЕСНЯ

ТЕНИ

БУЙНОЕ ВЕЧЕ (Из "Записок" земца)

КРАСНЫЕ РУКИ

ПЕСНЯ О ДРЕМЕ И ЕРЕМЕ

К НАШЕМУ ЛАГЕРЮ

РУЧКА, РУКА И ЛАПА

МАКАР

ПИИТА

ДО ЗЕЛЕНОГО ЗМИЯ И БЕЛЫХ СЛОНОВ (Ярмарочные монологи)

NOTTURNO

ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ

ДОБРЯК, ДУША — ЧЕЛОВЕК

ИМЯ — РЕК, ИЛИ NEMO

ТРИ ПОЭТА (Лирическая сцена)

НЕДОПЕТАЯ ПЕСНЯ

ПЛЯСКА ВЕСНЫ

РАК И ЧЕРЕПАХА (Басня)

ВОИН АНИКА

ГУСЛЯР

С. Д. ДРОЖЖИНУ

В ГЛУХОМ САДУ

РУЧЕЙ

БЕЗЫМЕННЫЙ ПЕВЕЦ

НАБАТ

КРОВАВЫЙ ПОТОК (Сонет)

СТИХОТВОРЕНИЯ НЕИЗВЕСТНЫХ ЛЕТ

ПЕРВЫЙ ГРОМ

ВЕКОВЕЧНАЯ СТАРУХА

ГЕНЕРАЛ ЕРОФЕЙ (Легенда)

ПОХОРОННАЯ ПРОЦЕССИЯ

ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА

* Царь наш — юный музыкант — *

ПОХОРОНЫ

КАЗАЧОК

ЧУДЕСНАЯ ХАТА

НЕВЕСТА ССЫЛЬНОГО

ЧЕРНЫЕ И БЕЛЫЕ БРАТЬЯ (Из В. Купера)

ДОЧЬ ОХОТНИКА

ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК КОНСТАНТИН ПЕТРОВИЧ ПОБЕДОНОСЦЕВ

БАРСКИЕ СНЫ

МОЛОДО — ЗЕЛЕНО

ЖЕЛЕЗНАЯ ПИЛА

АЛЕКСАНДР III И ПОП ИВАН

ДЛЯ МЕНЯ И ДОВОЛЬНО (Песня умирающего комика)

ЛАПТИ

К СВОБОДЕ

ДЕРЕВЕНЬКА (Песня)

ДОПОЛНЕНИЕ 1

* Лошаденки за оврагом *

ОСЕНЬ

НИВА

ДОПОЛНЕНИЕ 2

Таинственный ямщик (Крещенская баллада)

* Беда тому, кто любит гнев, *

ПЕРЕВОДЫ

Украинская поэзия

ЮЖНОРУССКАЯ ПЕСНЯ

ЧУМА (Из Т. Шевченко)

РУСНАЦКАЯ ПЕСНЯ

Белорусская поэзия

ПАН ДАНИЛО (Белорусская песня)

Сербская поэзия

СКУТАРСКАЯ КРЕПОСТЬ (Сербская легенда)

1

2

3

4

Немецкая поэзия

СТАРОЕ И МОЛОДОЕ (Из Г. Гервега)

Французская поэзия

КОНЬ (Из Барбье)

ПЕСНЯ РАБОЧИХ (Из П. Дюпона)

Английская поэзия

МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ (Из Т. Гуда)

Три лентяя (Из Бр. Гримм)

Сырокомля Владислав Стихотворения

НЕ Я ПОЮ (Из Вл. Сырокомли)

ЯМЩИК (Из Вл. Сырокомли)

ВЕЛИКИЙ МУЖ (Из Вл. Сырокомли)

МОГИЛЬЩИК (Из Вл. Сырокомли)

МЕЛОДИИ ИЗ "ЖЕЛТОГО ДОМА" (Из Вл. Сырокомли)

ПАУТИНА (Из Вл. Сырокомли)

Трефолев Л. Н.: Биографическая справка

Трефолев Л. Н.: Биобиблиографическая справка

Примечания