Лобановская Ирина Игоревна

Что мне делать без тебя?

1

— Это невозможно! — Олеся с размаху швырнула на пол сумку и в изнеможении опустилась на стул. Больно ударилась о него коленкой. — У меня нет больше никаких сил!

Толстая, неуклюжая Эмма, не отличавшаяся большой опрятностью и умом, но зато добрая, заботливая и безотказная, бросилась к подруге. Сблизились они в школе сразу, едва Олеся начала здесь преподавать, и теперь знали друг о друге почти все. Это маленькое "почти"…

— Он преследует меня! — заревела Олеся. — Не дает мне шагу ступить, на уроках просто застывает, не спуская с меня глаз! Я начинаю путаться в цитатах и напрочь забываю все даты! Я не могу ничего вспомнить! Это я, которая знает наизусть чуть ли не всего Пушкина и Байрона! Что мне делать, Эмма?! Меня выгонят, и правильно сделают!

— Ну что ты, что ты! Кто тебя выгонит? — зашептала Эмма, вытирая своим платком щеки подруги. — Дети не видели твоих слез? Ну, и хорошо. Я опять поговорю с Валерием, успокойся, все уладится. Просто нужно попросить родителей мальчика забрать его из школы.

— Нет, только не это! — Олеся даже перестала плакать. — Как мы объясним им причину? Ведь Карен прекрасно учится, и ему нравится здесь!

— Валерий что-нибудь придумает, — ласково отозвалась Эмма. — Предоставь все решать директору.

Вечером она, побыстрее убрав со стола и проверив, не слышит ли Семен, подсела к мужу.

— Я хочу снова поговорить с тобой об Олесе…

Валерий нахмурился, не отрываясь от газеты.

— Мы только недавно обсуждали эту проблему.

Эмма тихонько потянула газету к себе, но Валерий упрямо, по-детски вцепился в "Известия", и в руках жены остался обрывок страницы.

— Я люблю Олесю… — тихо сказала Эмма.

"И я тоже", — чуть не вырвалось у Валерия, но он вовремя прикусил язык.

— Она совершенно не может работать, — продолжала Эмма. — Карен еще ребенок, его детская влюбленность скоро пройдет, поэтому лучше всего попросить родителей…

— Чепуха! — взорвался директор.

Он давно постоянно раздражался в разговорах с женой.

— Ты мелешь ерунду! Отец Карена — известный всей стране журналист! Ты сама прекрасно знаешь, каково нам лишиться сына такого человека! Это скандал для нашей частной школы! Да и чем мне мотивировать свое предложение? Карен Джангиров будет учиться у нас и только у нас! А проблему с Олесей нужно решать иначе!

— Как? — робко спросила Эмма, прекрасно понимая правоту мужа.

— Знал бы как, давно бы решил, — буркнул Валерий, вновь уткнувшись в свои "Известия". — Но я не собираюсь пустить дело на самотек.

Но пока все шло своим чередом. И череда этих дней становилась порой для Олеси невыносима. Она понимала, что выхода нет и в то же время необходимо найти какой-то выход. Искать другую работу ей не хотелось — здесь все оказалось очень подходяще и удобно. Вполне приличная зарплата… С Водяным они расстались навсегда, он не желает видеть даже маленькую Полину, так что рассчитывать особо не на кого. Но директор — уж он-то мог что-нибудь придумать в непростой ситуации с Кареном!

Валерий Малахов увлекся Олесей почти сразу. Она искала место преподавательницы литературы, и ему тотчас понравилась худенькая женщина с тоненькими, чуткими бровями. Казалось, на ее лице они одни только и жили, а глаза, рот, лоб — все отрешенно застыло, необъяснимо и странно для молодой женщины. Наверное, она тяжко переживала свой развод.

Никто не назвал бы Олесю кокеткой. Но Малахов, который никогда женского кокетства не понимал и не признавал, вдруг подсознательно угадал: ее главная сила — именно в нем. Но кокетстве необычном, свойственном лишь маленькой учительнице. Далеком от банальной, примитивной директивы "глазки вниз — глазки вверх". Этому можно выучить и кролика. Светлые очи Олеси ворожили с неясной силой, и грусть окатывала Валерия с ног до головы и затягивала куда-то, куда-то звала… Когда Олеся смотрела на директора молча, как малое, несмышленое дитя, он сразу чувствовал: требуются какие-то решительные действия. Первым прекрасным поступком стало его моментальное согласие взять ее на работу. Валерий не жалел о нем до появления в школе Карена.

Несмотря на кажущуюся отрешенность, Олеся удивительно легко согласилась на связь с Малаховым. Произошло все совершенно случайно.

Эмма хотела уехать с Семеном на Рождество к матери в Питер, а у директора была еще масса неотложных дел. Кроме того, он где-то подцепил насморк. Поэтому поездка в Петербург с его вечными ветрами не очень улыбалась Валерию.

Эмма уехала, а Олеся в последние предрождественские дни ходила такая печальная, такая замученная, что просто смотреть на нее становилось неловко. Может, болела маленькая Полина, может, кто-то еще… Расспросы казались неудобными: почему директор школы вдруг интересуется настроением маленькой учительницы? И тут за Олесей заехал на машине отец.

Малахов много слышал о Глебе Витковском, необычном и известном поэте, типичном Дон-Жуане, прожигающем жизнь столь легко и свободно, словно не он, а она была в его распоряжении.

Изящный человек в очках, помахивающий тростью, по виду — ровесник директора, вошел в его кабинет, даже не постучавшись. И пока Валерий приходил в себя от эдакой бесцеремонности, Глеб спокойно уселся и принялся изливать душу. Он тут же извинился за неожиданное вторжение и заявил, что больше всего на свете любит свою старшую дочь и хочет, даже мечтает быть хоть в чем-то ей полезным. Но, в сущности, он человек бесполезный. Увы…

Директор усмехнулся. Глеб только этого и ждал.

— Послушайте, Валерий Семенович, — наклоняясь к директорскому столу, проникновенно заговорил он. — Почему бы нам вдвоем не посидеть где-нибудь часок-другой? Я знаю, что Эмма Дмитриевна уехала и вы временно свободны.

Хитрые глаза за толстенными стеклами очков…

— Если не можете сегодня, я заеду за вами завтра вечером.

Глеб был так обаятелен, что Малахов начал понимать женщин, щедро одаривающих поэта своей любовью. Жить легко — отнюдь нелегко, и это непростое искусство дается от Бога. Овладеть им невозможно. Разве что попробовать…

И директор решил попытаться. Побыть рядом с Глебом хотя бы вечер… Вечно юный ветреник в шесть секунд опрокидывал все доктрины, опровергал аксиомы, ставил все с ног на голову и почему-то неизменно выходил победителем из любых самых сложных, порой просто тупиковых ситуаций. Им восхищались и ужасались.

Спокойно похоронив первую жену, мать Олеси, Глеб пожил несколько лет со второй и ушел от нее, заскучав по свободе. Он был прирожденный игрок, и, перебирая в руке колоду карт, безошибочно вытаскивал наилучшую и тотчас выбрасывал прочь все остальные.

Глеб заразил директора своим жизнелюбием и оптимизмом. Доля легкомыслия тоже оказалась не лишней. Особенно для задумчивого меланхолика Валерия, не умеющего заводить ни друзей, ни любовниц. Одна только толстая, преданная ему Эмма, любимая школа да телевизор по вечерам — вот и все развлечения. Сыну Семену отец с его тревогами был совершенно чужим и непонятным. Почему — Малахов не знал и старался над этим не задумываться. Иногда, правда, становилось жалко Эмму. Она давно примирилась со своим положением ненужной жены и жила как человек, махнувший на себя рукой. Опустившаяся женщина — всегда знак беды. В последнее время один лишь ее вид вызывал у мужа чувство негодования, приводившее к постоянным взрывам. Почему семья у Малахова не сложилась? Директор не мог ничего объяснить.

Глеб стал настоящей находкой для Валерия. Тем более что рядом часто оказывалась тихая, совсем не похожая на отца Олеся. Вместе они отпраздновали Рождество. В один из вечеров, когда они втроем мирно ужинали у Витковского, раздался телефонный звонок. Поэт взял трубку.

— Да, моя птичка, — ласково зарокотал он в трубку. — Да, котенок… Ну конечно, зайчик!

Он абсолютно во всем соглашался со своей невидимой собеседницей. Олеся нахмурилась.

— Кто же она у тебя, в конце концов? — сурово спросила дочь тоном учительницы, когда поэт закончил разговор. — Птичка, рыбка или зайчик? Ах, да, еще и киска вдобавок… У тебя явно плохо с зоологией.

— Зачем поэту зоология? — хмыкнул Глеб. — Если мне будет что-нибудь нужно в этой области, я обращусь за помощью к Валерию Семеновичу, — поэт подмигнул директору. — И он наверняка поможет мне написать стихотворение на зоологическую тему.

— Стихотворение! — фыркнула Олеся. — Ты только что по телефону сложил целую поэму без всякой помощи! И Валерий Семенович — никакой не зоолог!

— Нет? — притворно изумился поэт. — Ну и что же? В отличие от меня, он знает все, дорогая, а поэтому я оставляю вас вдвоем и уезжаю!

Олеся вспыхнула.

— Куда это? — грозно спросила она, машинально водя ножом по тарелке. — К птичке или рыбке?

— Положи нож, Олеся, не губи! — взмолился Витковский. — Ты прямо скребешь мне по сердцу!

— До него доскребешься, как же! — крикнула Олеся. — Уезжай и не возвращайся до утра! Меня будет развлекать Валерий Семенович!

Директору захотелось немедленно встать и уйти, но ни руки, ни ноги ему не повиновались.

— Естественно, до утра! С чего ты взяла, что я вернусь раньше? — пожал плечами Глеб. — Я очень плохой мальчик, поэтому до полудня не жди! И то если не попаду в "пробку"!

И поэт хлопнул дверью. Стоило Мэри, связь с которой у него затянулась на несколько лет, куда-то уехать на пару дней, как ветреный Витковский моментально нашел себе новое, очевидно, не менее прелестное развлечение.

После ухода поэта Валерий и Олеся долго сидели молча, уставившись в свои тарелки. Валерий нервно сунул себе в рот что-то похожее на кусочек рыбы, и вдруг руки сами потянулись к Олесе. Он ими совершенно не владел.

Если Глеб оказался находкой для Валерия, то Олеся стала просто открытием. Замкнутый, погруженный в книжно-газетные страсти, директор плохо знал настоящие, оставшиеся за стенами его школы. Да и в стенах тоже. Он был холодным, сдержанным человеком. Казалось, ничто на этой Земле могло по-настоящему взволновать и удивить его. Много лет назад, еще в институте, Валерий четко понял, что ему нужно: своя школа, где ученики обязательно попробуют превзойти учителя. Он будет растить необычное поколение. И теперь, наконец, растил. Сил и времени ни на что другое не оставалось, тем более на женщин. Кроме того, он справедливо полагал, что женские требования быстро перегонят его скромные возможности. И вообще не в его правилах подчиняться чужим желаниям.

Появление Эммы ничего в его жизни не изменило. Все произошло как бы само собой. Единственный случай тесного общения Малахова с прекрасной половиной человечества… Казалось, на повтор он абсолютно не способен. Да и зачем ему это? Редкие знакомые таскали с собой цветные журналы с фотографиями обнаженных красоток, показывали новому Макаренко, посмеиваясь над ним и пытаясь спровоцировать его интерес. Валерий пожимал плечами. Ему не нравилась ни одна.

— А эта? Ну, вот эта? — приставали знакомые. — Слушай, почему ты так упорно всех отвергаешь? Или твоя Эмма — секс-королева в постели? Тогда поделись и ею, и опытом!

И хохотали снова.

"Какая зубастая страна, — мрачно думал Валерий. — Интересно, с чем это связано: с наследственностью, питанием или хорошими стоматологами? Хотя ни того, ни другого, ни третьего в России пока не наблюдалось… И почему все здесь буквально помешались на бабах? Или всем нечего делать?"

Витковские — отец и дочь — словно явились Малахову из другого мира. Для того чтобы увести его за собой. А потом бросить на полдороге, когда уже невмоготу брести одному.

Олеся… Что сделала она тогда с ним за один первый вечер… Только вот директор был ей не пара. И вообще пары ей на Земле не было.

Валерий никогда не задумывался, чем занимаются они с Эммой в постели. Одни называют это любовью, другие — сексом, третьи грубо — попросту траханьем. Суть не в названии, а в том, что он не знал никогда самой сути. Он попросту ничего не умел! Вот когда он вспомнил своих знакомых с цветными журналами. Олеся вывернула его наизнанку, научила его губы целоваться, а руки — дрожать, научила прикасаться к ней осторожно и неосторожно, научила дышать не дыша и каждый раз умирать и воскресать после того, как невидимые и неслышные часы пробьют свой последний двенадцатый раз.

Она была дочерью своего отца, и именно поэтому, часто бранясь и ругаясь, они не могли расстаться друг с другом.

После первой внезапной близости Валерия тревожило лишь одно: жена. Олесю подобная проблема не занимала — Эмма была и осталась ее лучшей преданной подругой. Ложь? Олеся всякий раз искренне удивлялась вопросу директора. Она жила так же просто, как и лгала. Обман давался ей без малейшего напряжения. Малахов часто задумывался о природе ее лжи и лжи вообще. Можно ли ее неправду назвать ложью во спасение? Вряд ли. Кого и от чего она спасала? Себя от растерянных, потрясенных глаз Эммы, если та узнает истину? Семейную жизнь директора или свою собственную любовь к Валерию? Или то, что называлось любовью — директор был очень осторожен в определениях. Что же тогда значит ее вранье? Просто образ жизни, способ существования? Выбранный сознательно, а скорее, данный ей природой, все тем же Глебом, никогда не задумывающимся над подобными глупостями.

Бедная Эмма ничего не заметила, а Валерий и Олеся стали встречаться все чаще и чаще. Сначала только у Витковского, так как он дома не всегда ночевал, а присутствие маленькой Поли в квартире Олеси смущало директора. Правда, девочка начинала его занимать, и это казалось странным: он был невнимателен и безразличен к своему сыну.

В первый раз Полина привлекла его удивительно длинными пушистыми ресницами — точь-в-точь кисточки для рисования. И она ими без конца взмахивала: хлоп-хлоп! А если вдруг стукнуть в ладоши возле ее лица? От испуга ресницы могут удариться друг о друга. Малахов неизменно краснел, ловя себя на мысленной детской шалости и глупости. Похоже, он оживал в доме Олеси и становился другим или, вернее, самим собой, возвращаясь к детству и к себе — настоящему, давно забытому.

Определенный возрастной путь на Земле должен пройти каждый, и если детство или юность по каким-то причинам задержались, они все равно наступят. Только позже, изумив всех неожиданностью и несвоевременностью.

Полина росла подкидышем при живой матери, что очень рано сформировало недетский характер девочки. Олеся постоянно ее бросала то на Глеба и его бесконечных любовниц, то на своих безотказных подруг, то на добрых соседей. Иногда она оставляла ребенка просто во дворе, порой усаживала в такси, давала водителю адрес и отправляла прямиком к деду, не слишком беспокоясь о Полиной судьбе. О своей, впрочем, она тоже не очень волновалась. Валерий уверял ее, что по вечерней поздней Москве ходить в одиночку опасно: Олеся преспокойно шлялась до ночи по знакомым.

— Газеты без конца пишут о росте преступности, — сообщал Малахов.

Олеся поднимала слушающие бровки.

— Я не читаю твоих газет. Что со мной может случиться?

И ничего не случалось.

Иногда Валерий со страхом думал, что физическая близость с Олесей так и осталась только физической. Она не столь легко раскрывала душу, как сбрасывала с себя юбку и кофточку. Осознавать это было мучительно. Что у нее на душе, о чем она думает, чего хочет, при всей ее внешней откровенности, он так и не знал. Путаная, неясная, незнакомая ему женщина… Маленькая учительница говорила о чем угодно: сплетничала, насмешничала, вспоминала подруг и приятелей, порой с излишней искренностью, ненужными деталями и шокирующими подробностями. И всегда получалось, что ни слова — о себе. Ее откровенности были мнимыми.

А Полина вечерами тихо рисовала, всегда почему-то стоя, у себя в комнате. Валерий с интересом рассматривал ее рисунки: по бумаге летели сказочные хвостатые пернатые, отдаленно напоминающие страусов, мчались какие-то резвые зубастые хищники — нечто среднее между тиграми и пантерами. На каждом листе — по зверюшке.

— Дурацкое пристрастие! — ворчала Олеся. — Бумаги на тебя не напасешься! И почему ты не сядешь?

Полина молчала, дорисовывая очередной великолепный хвост.

— Кого ты изобразила сегодня, Поля? — спрашивал Валерий.

Девочка неопределенно улыбалась и пожимала плечиками. Ее голосок звучал как хрустальный и рассыпался в воздухе нежными нотками. Говорила она с материнскими интонациями прирожденной учительницы, слегка снисходительно и поучающе.

— Понимаешь, я придумала нового зверя. Он бегает и скачет. Только у него пока нет имени. Но я очень скоро его назову и тогда расскажу тебе о нем гораздо больше.

Забавная, действительно напоминающая чем-то мартышку, как называл ее ласково Глеб, девочка всегда умела ответить так, чтобы уйти от ответа. Похоже, ей передалось по наследству это качество деда и матери. И никогда не задавала никаких вопросов. Словно ей с рождения стали известны ответы на бесконечные "почему", до сих пор мучающие директора.

Склонившись над столом, Полина иногда пела на свой собственный мотив:

— Лошади быстро скачут, лошади скачут вперед!

— Ты сама выдумала свою песню? — спросил Валерий.

— Я никогда не выдумываю песни, я этого не умею! — строго и серьезно ответила девочка, не оборачиваясь. — Здесь все правда: лошади быстро скачут, лошади скачут вперед!

Это действительно была правда. Малахов смутился. Олеся хихикнула у него спиной.

Иногда Валерий ловил себя на желании выспросить у маленькой Полины, как ему жить дальше. Он почти не сомневался, что девочка тут же четко и обстоятельно ответит и развеет его сомнения и страхи. И начинал сам над собой смеяться и подозревать себя в легком безумии.

Олеся ни на какие вопросы отвечать не собиралась. Она вообще не желала ничего обсуждать и не хотела ни о чем думать. Читала, готовилась к урокам, зачем-то взялась изучать немецкий… Вот только глаза всегда таили в самой глубине никогда не проходящие грусть и муку. Скорее всего, беспричинные и уж во всяком случае, необъяснимые в такой спокойной и легко живущей женщине. И не ошибался ли Малахов в своей скоропалительно состряпанной теории ее необычного кокетства?

Тоненькие руки взмывали вверх каждый раз, чтобы обнять Валерия, едва Олеся его видела. Директор смущался, с трудом пряча мгновенно возникающее желание.

— Повторяю снова: в школе этого делать нельзя! Нас могут увидеть! И дети, и Эмма!

Олеся удивленно поднимала брови: она не понимала самых очевидных вещей. А с директором происходило что-то странное, творилось нечто непонятное. В последнее время он жестоко тосковал без Олеси. Просто бредил ею наяву. Стоило потянуться к ней, отсутствующей, навстречу, и она, охотно откликаясь, гладила его по волосам и сплетала пальцы с его пальцами. Валерий чувствовал, как она дышит, как пахнет ее щека и прогревается в его ладони маленькая узкая ладошка. Малахов открывал глаза. Светлоглазое видение исчезало. Валерий сидел в своей комнате и тупо смотрел в окно. И едва не сходил с ума от невозможности тотчас увидеть маленькую учительницу.

Терзаясь противоречиями и разочарованиями, он тщетно пытался найти хорошее в своем существовании. Что сделала с ним Олеся? Как ей удалось резко изменить Валерия? Или в нем и менять было нечего — дурацкая, придуманная, ничего не значащая холодность. Сплошная пустота…

Теперь желание мучило Валерия постоянно, не давало ни на чем сосредоточиться, мешало работать, читать, разговаривать с людьми. Каждая полуодетая женщина (а нынче они все полуодеты) заставляла его краснеть, отводить глаза и кусать губы.

Ему хотелось избавиться от мучительной неправды, от ничего не требующих кротких глаз жены. Ложь заставляла его задыхаться, но полюбившуюся петлю он сам затягивал туже и туже. День за днем. Прежде он жил ясно и понятно, безупречно разложив чувства, дела и привычки по своим полочкам, по своим местам. Даже обман занимал строго принадлежащий ему, всегда запертый на ключ ящик стола. Появление Олеси сломало знакомый порядок. Тогда и родилась долго скрываемая от самого себя мысль — бросить все и всех… Еще задолго до расставания с Олесей, за несколько месяцев до появления в школе Карена…

Валерий в отчаянии бросился за помощью к Глебу. Тот терпеливо выслушал его. Потом наступила оглушительная тишина. В сгущающейся темноте часы отщелкивали секунды. На мгновение стало страшно, словно пришло время умирать.

— Ты ищешь разумные способы разрешения вопросов там, где их просто не может быть, — задумчиво сказал наконец поэт. — Любой выход окажется грязноватым и несправедливым. И, прежде всего, для тебя.

— Неправда! — взвился Малахов. — Почему я всегда буду несправедливым?

— Ну, хотя бы потому, — спокойно продолжал Глеб, — что человек объективно быть полностью справедливым не в состоянии. По природе своей. Это не в его власти. На твоем месте я бы уповал на судьбу и переложил решение проблемы со своих на ее плечи. Пусть будет так, как будет!

Поэт был прав. Директор прикусил губу.

— Конечно, лучше судьба, чем объяснения с двумя женщинами, — нехотя процедил он сквозь зубы.

— Значительно ближе к истине, — удовлетворенно кивнул Глеб. — Хотя пока ты от нее довольно далек…

— Это почему же? Ты договаривай до конца, не темни.

— Ну, хорошо, мой мальчик, — поэт налил себе еще вина. — Я попробую объяснить, только ты не бросайся на меня, как тигр-людоед. Жизнь, как ни странно, не любит логики. Поэтому, главное, одобряешь ли ты себя сам. Об остальном забудь. Ты нелеп сейчас и смешон — прости, пожалуйста! — в своих мучениях и терзаниях. Ты не создан для того, чтобы принимать решения, и я просто удивляюсь, как тебе удалось сколотить такую приличную, известную всему городу школу. Ну, это единственное, что ты сделал! Семен не в счет, он появился на свет по чистой случайности.

Малахов медленно допил свое вино. Какая редкостная гадость!

— Ты чересчур мрачно смотришь на вещи, а жить нужно легко, — вновь заговорил Глеб. — Плохое надо отбрасывать от себя подальше и подпускать его лишь "до пальто". Принимай всех и вся такими, какие они есть. Не ищи в них того, чего не существует. И не философствуй, пожалуйста, не надо! Липовый из тебя философ, Валерий, неопытный! Ни от кого ты не услышишь четких и ясных ответов на свои дурацкие вопросы: зачем, для чего, почему… Только в России без конца ищут смысл жизни и никак не могут его найти. Вот скажи: как ты относишься к Олесе?

— Я люблю ее… — неловко ответил директор.

Витковский махнул рукой.

— Ерунда, дорогой, прости! Сказав так, ты ничего не сказал. Любишь, не понимая? Любишь, не зная? Так не бывает. Человек всегда хорошо знает то, что любит. И любит то, что знает. Я, например, люблю апельсины. И прекрасно знаю о них все, что мне нужно. Что, неправда?

Это была и правда, и неправда одновременно.

— Вы совсем чужие друг другу люди, — жестко продолжал Глеб. — Мне жаль вас обоих. Ты хороший человек, и я искренне привязался к тебе за несколько месяцев. Но ты бесхарактерный. А Олесе нужен характер. Другое дело, что она его либо никогда не найдет, либо ни за что с ним не уживется. Я хорошо знаю свою дочь. После развода она стала метаться. И ты явился, просто чтобы заполнить пустоту. Природа не терпит пустоты. Видишь ли, Олеся неживая. Ее счастье умерло, а она осталась. Без него, понимаешь? Это очень страшно — пережить свое счастье. Но так часто бывает. Когда-то моя Ася, узнав, что я ухожу, спокойно шагнула с двенадцатого этажа… Но Олеся другая. Она осталась жить. И тебя по дороге встретила, и даже вообразила на минуту, что ты можешь сделать ее счастливой…. А что ты можешь?

Поэт снова с пренебрежением махнул рукой.

"А что я могу?! — подумал Валерий и вспомнил пустые, отсутствующие глаза Олеси, преследующие его день и ночь.

— Пойми, — негромко увещевал Глеб, — мы все здесь случайные люди, и ты, и я. И все здесь случайно. Ты ненароком столкнулся с Олесей, а будь на ее месте другая, похожая, ты бы в нее точно так же врезался. Под руку тебе она подвернулась в тот самый момент, когда земля у тебя под ногами горела. Только ты сам этого еще не замечал. Женщина в такой момент — просто отдушина.

— Отдушина — место для кошек, — машинально ответил директор. — Значит, ты думаешь, с Олесей земля уже не горит?

— Ничего я такого не думаю, — хмыкнул Глеб. — А отдушина — просто черная дыра.

Несколько минут они молчали. Словно желая объяснить Малахову поведение Олеси, умевшей легко раздеваться, Витковский продолжал:

— Мы закрываемся от других одеждой: брюки, носки, рубашку… Рядом с кем ты свободно все с себя снимешь? Чтобы уж такой, какой есть: кривоногий, волосатый, неловкий… Страшный до чертиков, непривлекательный и никому не нужный, но зато в чистом виде!

— В голом! — педантично исправил Валерий.

Глеб довольно засмеялся.

— Вот я и говорю, мой мальчик, что в галстуке и при часах мы совсем другие, чем в натуральную величину. Для общества ты очень подходишь в своем костюме. Ну и прекрасно, чего тебе еще искать? Ведь ты всем нравишься, а нравишься ли ты самому себе, никого не волнует.

— Почему? — тупо спросил Малахов.

— Почему? — недоуменно переспросил поэт. — Ну вот, снова твои почему… Ты что, опять будешь задавать мне свои бесконечные вопросы? Уймись, Валерий, успокойся! Твоя искренность и тяга к правде никому не интересна, спрячь их поглубже под свитер. Для женщины одежда — все и ничего. На самом деле лишь для нас она очень много значит, потому что мы не умеем, как они, четко отделять внешнее от внутреннего. Мы более монолитны, а у этих свистушек множество всяких граней и разных оттеночков. И тряпки для милых дам — просто удачная вывеска, хорошая реклама, тогда как для нас это — броня, скафандр, укрытие… Женщины меняются сто раз на дню, абсолютно не меняясь. Живут напоказ, на всеобщее обозрение. И ничего личного не демонстрируют. Бери с них пример. Если, конечно, получится. Я всегда так и делал. Ты понял что-нибудь?

— Продолжай… — пробормотал Малахов непослушными губами.

— Я, собственно, все сказал, — отозвался Глеб. — Ты любишь ни от кого не зависеть по примеру большинства мужчин. Ну и не морочь себе голову! Прими ситуацию как должную. И живи себе дальше спокойно. Это просто, как апельсин… Олеся — моя любимая дочь, но я всегда искренне жалел ее мужа. Бедняга! А теперь мне очень жалко тебя, хотя почему-то кажется, что ты должен выпутаться из своего непростого узелочка.

Но выпутаться никак не удавалось. Правда, их связь с Олесей ничем не нарушалась и не омрачалась: по странному стечению обстоятельств ничего случайного и плохого с Олесей и вокруг нее не происходило, а в конфликты она, в силу своей натуры, вступать не любила.

Только в сентябре в школе появился пятнадцатилетний Карен Джангиров. И уже через месяц, совершенно неожиданно, Олеся в первый раз вбежала в кабинет Эммы в слезах, швырнула сумку на пол и крикнула, почти падая на стул:

— Это невозможно, Эмма! Понимаешь, это просто невозможно!..

2

Вечером Олеся обняла безразличную к ее ласкам дочь.

— Я вспоминала сегодня твою песню. Ты не скачи быстро, как поешь дома. Зачем тебе это? Не торопись никогда, Полька…

— Ладно, — равнодушно отозвалась та, потихоньку освобождаясь от материнских рук. — Я не буду торопиться. Я спою тебе другую песню, хочешь?

— Давай, — согласилась Олеся. — Спой другую. Про лошадей, которые никогда не спешили.

— Только это будет неправда, — серьезно возразила девочка. — Ведь ты же знаешь, мама, что лошади всегда скачут быстро. Им нужно успеть!

Олеся вздохнула.

— А куда им нужно успеть?

— Они знают, мама, — твердо ответила Полина. — Они сами все знают.

"А я ничего не знаю, — подумала Олеся. — Ничего и ни о чем. И я уже больше никуда не успею…"

Где-то далеко, на краю света, зазвонил телефон.

— Мама, — дернула ее за руку дочь, — ты что, не слышишь? Тебе звонят!

Олеся заглянула в ее глаза и вдруг увидела в них недетскую жалость. Дочь, оказывается, все давно понимала.

"Почему все жалеют меня? — подумала Олеся. — Наверное, потому, что я сама себя все время жалею…"

— Иду, — пробормотала она, поднимаясь с ковра. — Я уже иду, Поля. Я все слышу.

Звонил Валерий. Он хотел увидеться, чтобы обсудить проблему с Кареном.

— Приходи, — равнодушно согласилась Олеся. — И принеси что-нибудь выпить. У меня кончилось.

Недавно она с тревогой стала замечать за собой дурную склонность к крепким напиткам. Чем крепче, тем лучше. Осознала вдруг, что почти каждый день наливает себе что-нибудь в рюмку. Особенно требовалось выпить в такие дни, как сегодня, когда она возвращалась домой пустая, безвольная, бестолковая… Вокруг гремел, шумел, летел дальше обычный день. Никто ни на кого не обращал внимания. "Безумный город", — говорил Валерий.

— Поля, ты ела? — спросила Олеся, положив трубку.

— Я не хочу, — отозвалась дочь. — Я еще порисую…

Ну и хорошо, они с Валерием смогут уединиться как минимум на час. Впрочем, спокойная и ненавязчивая Полина никому никогда не мешала. И именно поэтому беспокоила Олесю все сильнее. Что скрывалось за постоянной отчужденностью Поли, за ее врожденным умением уходить в себя с головой, зарываться в своих мысли, как в одеяло, абсолютно не интересуясь происходящим? Инертность, пассивность? Нежелание контактировать с людьми — от неумения или от страха перед ними?

— У тебя необычная девочка, — заметил как-то Валерий. — Эта ее вечная отрешенность… Похожая на твою, но только у нее она настоящая.

Он не ошибся. Полина родилась навсегда оторванной от скверно устроенного мира с его конфликтами, смутой и неразберихой. Сейчас она пробовала устроить свой собственный. Получалось неплохо. Во всяком случае, на первых порах. Молчать она умела мастерски. И не входила в комнату матери или в кухню без приглашения. Ребенок, который никогда никому не мешал… Может быть, ей очень мешали все вокруг?

Олеся и Валерий по обыкновению расположились в гостиной. Он разлил вино, но едва они выпили, встал и подошел к окну. Его давняя любовь к окнам раздражала Олесю. И в школе точно так же: прилипнет, кажется, ничем не оторвать.

Москва, захваченная осенью, ею увлеченная, по утрам плавала в туманах, а ночами заливалась теплыми, едва слышными дождями, шуршащими, словно мыши в деревенском доме по углам.

Олеся налила себе снова. Мысли стали вдруг легкими, светлыми, радостными. Резкая смена настроения — к ней Олеся всегда так рвалась, запасая для себя новые и новые бутылки — произошла мгновенно. Олеся задумчиво повертела в руках салфетку и сказала без всякой артистичности, глядя ничего не выражающими глазами:

— Здравствуй, князь ты мой прекрасный!

Что ты тих, как день ненастный?

Опечалился чему?

На прямо поставленные вопросы ни один в мире мужчина не отвечает. Тем более на заданные в подобной форме. И насчет князя Гвидона, который поступал иначе — дело темное: сказка. Опять же у него была царевна-Лебедь.

Похоже, что ответа Олеся и не ждала. Посидела, посмотрела и снова выпила из бокала.

Малахов нервно закусил губу и продолжал молчать, тупо уставившись на темнеющий горизонт. Что говорить, когда нечего говорить… Ишь, "князь ты мой прекрасный!" А если уже и не очень прекрасный и совсем не мой?..

Олеся встала и прижалась к Валерию сзади.

— Ну, что ты там видишь? Никак не могу понять, чем тебя притягивает грязная улица за окном.

Валерий, стараясь не обидеть Олесю, высвободился из ненужных объятий.

— Я не смотрю на улицу. Просто небо на закате иногда кажется таинственным. С отблесками загадочного сияния, приходящего сверху и неизвестно откуда. А осенью небо плывущее и уставшее… Перед зимой.

— Звучит поэтически, — иронически хмыкнула Олеся и села на ручку кресла, легко удерживая равновесие. — Я не подозревала, что ты поэт. Подражаешь моему папочке?

Малахов отошел от окна и сел.

— Поэт многое чувствует, а я живу на ощупь, вслепую. Иногда мне кажется, что все вокруг знают что-то такое, о чем только я не догадываюсь. И как раз в загадке, которую разгадать я один не в состоянии, скрыт некий смысл человеческого существования, тайна человеческого бытия…

— Ну-у… — неопределенно протянула Олеся. — И я не имею понятия ни о каких разгадках. Здесь ты не одинок. Знаешь, я часто стала молиться в последнее время. Странно, это так на меня непохоже. И что я выпросила у судьбы? Что вымолила? Или, может быть, я опять слишком тороплюсь?

Валерий внимательно посмотрел на Олесю.

— Значит, ты тоже уповаешь на судьбу?

— А кто еще? — удивилась Олеся. — И потом я все-таки не уповаю, а только прошу… Совершенно бессмысленно и тщетно.

— Значит, так… — начал Малахов и мгновенно споткнулся на двух коротеньких словах.

— Что так? — весело спросила Олеся, снова наполняя свою рюмку. — По-моему, все совершенно не так. Все не так в нашей жизни.

Она была абсолютно права. Валерий вдруг невпопад вспомнил, что когда она спит, руки у нее лежат ладонями вверх, словно просят милостыню. Говорить расхотелось. Дальше короткого слова "так" мысль идти не желала. "Хоть бы позвонил кто-нибудь, — про себя взмолился директор, — отвлек бы нас ненадолго!" Но он тоже ничего не мог вымолить у судьбы: телефон молчал, будто выключенный за неуплату.

— Ты будешь пить? — спросила Олеся. — Мне одной надоело.

Сейчас вид у нее был довольно безмятежный, почти блаженный. Редкая для нее ясная детская улыбка слабо освещала лицо, напоминающее мгновениями маленькую Полю.

— Ты не любишь меня, Олеся, — неожиданно для себя выпалил Малахов и закурил. — Я это давно знаю.

Что он несет? Разве он собирался сегодня выяснять отношения?

— И не смотри на меня исподлобья. Теперь я понимаю, откуда у Полины этот взгляд.

Директор засмеялся и задумчиво провел пальцем по нижней губе.

— Раньше я отчаивался, а теперь мне все равно, Олеся…

Она вздрогнула: Валерий больше ее не любит? Как же ей жить дальше?..

— Все равно, — повторил он, — потому что я уже привык обходиться одним своим чувством. Ты мне очень нужна. Не бросай меня…

Малахов смял недокуренную сигарету.

"Вот где мне повезло, — подумала Олеся. — Вот с кем я выиграла в жизни. Нужно уметь радоваться тому, что имеешь. То же самое постоянно твердит и папочка".

— А вообще лучше забудь о моих словах, — продолжал Валерий. — Об этом не стоит думать. Я не хотел тебе ничего говорить, случайно получилось. Прости.

— Мне тебя прощать? Это ты должен меня прощать вечно…

Директор с трудом разобрал ее невнятный шепот, покачал головой и спокойно улыбнулся.

— Тот, кто прощает, всегда помнит, за что. Я не хочу помнить. Я только хочу знать, что ты со мной.

— Да, — пробормотала Олеся. — Конечно, с тобой! Только с тобой…

— Вот видишь, а ты — прощать! — Валерий снова провел пальцем по губе. — Я тебя очень люблю…

Она хорошо знала об этом…

— Я тебя очень люблю, Олеся Глебовна, — повторил Валерий, и улыбка на его лице пропала. — Не думай ни о чем.

То же самое советует и папочка. Уж не у него ли выучился директор? И как можно не думать? Куда ни ткнешь пальцем, где ни прикоснешься, всюду больно! Валерий — боль, прошлое — боль, дочка… Чужой родной человечек… И чего Олесе искать дальше, когда все уже давно найдено? Исправить бы поскорее собственные ошибки, если она еще успеет, если такое вообще возможно на Земле…

— Валерий, — неуверенно сказала Олеся, — мне очень хотелось бы поговорить с тобой о Карене…

Директор опять встал и подошел к окну. Но не остановился там, а прошел в глубину комнаты и сел в темном углу. Почему ее тяготило происходящее с Кареном? Почему она не сумела отнестись к обычному школьному событию со своей природной легкостью и безмятежностью? Превратить все в шутку, свести к первому юношескому увлечению, которое всегда нравится и тешит женское самолюбие? Не смогла или не захотела? Не захотела или не смогла?

Малахов снова закурил.

— А что, собственно, говорить о Карене?

— Но ты же сам собирался! — воскликнула Олеся и поправила рассыпающиеся волосы. — Ты так и сказал мне по телефону.

— Я собирался как раз объяснить тебе, что не вижу здесь никакой проблемы. Ты сама ее для себя изобрела, зачем-то придумала и теперь не знаешь, что с ней делать. А делать ничего и не нужно. Нужно забыть, абстрагироваться и просто вести уроки.

Нет, все-таки проповеди Глеба не пропали для директора даром. Вот где они пригодились неопытному любовнику, выступающему в новой, несвойственной ему роли мудрого наставника женщины.

— Я ничего не придумала. Я не могу быть самой собой в классе… Не получается… — жалобно прошептала она.

И это ее беспомощное "не могу" наотмашь ударило Валерия, лишний раз доказывая, что все не так просто, как кажется.

— Почему? — задал он свой любимый вопрос.

— Я не знаю, — растерянно и тихо отозвалась Олеся. — Я ничего не знаю…

Они довольно долго молчали, бессознательно прислушиваясь к пению Полины в соседней комнате.

— А ты понимаешь, что это единственный выход? Что другого нет и не найдется? — довольно резко, недружелюбно спросил Малахов.

Он устал от бессмысленности ситуации и объяснений.

— Или ты можешь предложить что-нибудь еще?

Что она могла предложить… Олеся сидела, съежившись, сжавшись в маленький жалкий комок на краешке кресла. Наверное, ее следовало пожалеть. Но только не сегодня. Сегодня директор настойчиво пробовал найти хоть какое-нибудь приемлемое решение проблемы.

— Чем, в конце концов, тебе мешает Карен? Он ведь только молчит и слушает тебя все уроки напролет, насколько мне известно. Отчего же ты плачешь?

Ну да, конечно, Валерий тоже ничего не понимал! Никто на свете не в силах понять Олесю! А она сама понимает себя? Осознает ли, чего хочет, почему так страдает и мучается?

Валерий рассматривал ее пристально и недоверчиво. Что таится за этим якобы неумением справиться с происходящим? Не лжет ли она опять, эта маленькая учительница?

Совсем недавно она вдруг начала подозрительно "задумываться". Ее "задумчивость" была опасной: Олеся не слышала грохота мчавшихся машин и могла не заметить надвигающегося на нее автобуса. Водителям несколько раз вовремя удавалось затормозить прямо возле автомобиля Олеси. Один из них собирался выпалить в адрес рассеянной дамы за рулем несколько гневных непристойных фраз, но, увидев ее лицо, тихо закрыл дверцу и уехал.

Олеся теперь ходила, опустив голову, с пристальным вниманием рассматривая асфальт или пол под ногами. На самом деле ни асфальта, ни пола она не видела. Ее действия и движения стали просто хорошо заученными и неосознанными. Повторяя изо дня в день одно и то же, словно компьютер, привычно выполняющий команду за командой, Олеся не анализировала своих собственных поступков: школа — супермаркет — дорога домой — дом — Полина — обед — телевизор — Валерий — опять школа… И так без конца. В этой цепочке не появлялось ничего нового, значительного. Иногда Олеся ловила себя на кощунственных мыслях: "Хоть бы случилось что-нибудь. Землетрясение, ураган, цунами! Хоть бы нашу школу водой залило сверху донизу. Все же развлечение…"

Она никак не реагировала на окружающее и происходящее вокруг и "просыпалась", только когда Полина подходила совсем близко и спрашивала с тревогой:

— Мама, почему ты такая грустная?

В эти минуты Олеся с тоской думала, что она плохая мать и уделяет ребенку мало времени. И по сравнению с ней Анна Каренина была по-настоящему счастливой. Любовь? Пожалуйста. Деньги? Сколько угодно. Муж — внимательный, каких поискать, Олесе бы такого хоть ненадолго! Заботы? Да никаких! И чего ей еще не хватало, ни за что не догадаться! Так ведь нет, под поезд полезла!

Тяжелое состояние не давало ни минуты покоя. Сколько же тебе исполнилось, Олеся, милая? Незаметно подошел тот критический возраст, когда пора подвести кое-какие итоги, обдумать, наконец, что ты успела сделать. Видимые, ощутимые итоги, которых нет, потому что, кроме полученного образования и дочки Полины, она ничего самой себе предъявить не могла.

Замуж Олеся выскочила чересчур рано, предварительно успев сильно надоесть и отцу, и матери. Возвращаясь вечерами домой, она излюбленным жестом швыряла сумку на пол, садилась за стол и опускала голову на сложенные руки. Стонала:

— Замуж! Хочу замуж!

Родители реагировали очень по-разному.

— Ты безумствуешь, моя девочка! — пускался в объяснения отец. — А безумие никогда ни к чему хорошему не приводило, тем более в таком деле, как любовь. Здесь должен быть расчет, расчет и еще раз расчет. Обдумай все трезво, спокойно и найди себе хорошего, обеспеченного мужа. А лучше давай я сам его тебе найду. У меня масса знакомых.

— Отстань от меня! — озлоблялась Олеся. — Твои дурацкие истины мне давно уже противно слышать!

Мать справедливо возмущалась.

— Можно подумать, у тебя настоящее горе! Что ты все ноешь и ноешь? Словно несчастнее нет на всем белом свете! Какая-то беспросветная дурь, запоздалый инфантилизм. Ты просто ничем не занята и мучаешься от безделья! Займись каким-нибудь делом и сама удивишься, как быстро пройдут все твои глупости. И потом в жизни, чтобы чего-нибудь дождаться, нужно уметь ждать.

Наконец родители устали от дочери и перестали обращать на нее внимание.

Олеся не желала бесконечно ждать. Она стремилась только поскорее дождаться. Хотелось как можно быстрее выйти замуж и родить себе девочку: беленькую, теплую, с крохотными пальчиками. Неважно, что потом эта самая девочка вырастет и скажет, что нечего к ней приставать с замечаниями: она сама все прекрасно знает и вполне может прожить без тебя. И прекрасно проживет. Без тебя. Или можно родить мальчика. Неважно, что потом он будет без конца приводить разных молоденьких женщин с сияющими глазами. Наверное, среди них будут очень хорошие, но какие-то чужие. Все неважно. Это будет когда-нибудь, потом, нескоро. И чего ей еще ждать, если годы летят все стремительнее?

Да, Олеся слишком торопилась и всегда хотела немедленного исполнения желаний. Она почему-то упорно верила, что выигрывать нужно только на бегу. Судьба все равно, рано или поздно, должна отдать ей то, что не смогла подарить прежде. Так пусть отдает поскорее! Но бесхозных женщин вокруг становилось все больше и больше. Олеся смотрела тревожными большими глазами.

Замуж она вышла по любви. Счастья это не принесло. Бывший муж, артист довольно известного театра, тоже уверял, что любит, становился на колени, целуя край платья, — актер был опасно сентиментален. Напиваясь, он возвращался домой далеко за полночь, устраивал сцены ревности и выбрасывал деньги за окно: "Ты вышла за меня замуж из-за них!" В припадке ревности артист мог ударить по лицу, вырвать из рук маленькую сонную Полинку, недоуменно распахивающую светлые глазки, и объявить, что уходит с ней вместе из опостылевшего ему дома навсегда. Все делалось лишь в расчете на зрителя. Полина ему была абсолютно не нужна: конфликт начался именно тогда, когда Олеся забеременела. Муж категорически возражал против появления ребенка и даже заявил Олесе, что останется с ней, только если она сделает аборт. Но Полина родилась. Очень скоро она осталась без отца, не заметив, впрочем, этой потери.

Водяной прилично обеспечил бывшую жену с дочкой после развода, и ни у кого не повернулся бы язык сказать, что Олеся с ребенком бедствуют. Но денег ей все равно никогда не хватало, она была безалаберна, не умела ни на чем сэкономить, где-то выгадать, рассчитать. Глеб оказался прав — как раз обыкновенного житейского расчета Олесе недоставало всегда и во всем. Она пыталась заполнить пустоту мелочами. Если серьги — то дорогие и тяжелые, тотчас обращающие на себя внимание. Если темные очки — то потрясающие, никем еще не виданные, за очень внушительную сумму. И, конечно, изящные кофточки, супермодные платья, элегантнейшие туфли… Она была очаровательна и в юбке, и в джинсах — легкая, стремительная, невысокая… Но мелочи оставались мелочами.

Олесю грызло чувство неудовлетворенности, шаткости, неуверенности, преследовало горькое, тягостное ощущение собственного несовершенства и зыбкости своего бытия. Подводить итоги она не могла, хотя время для этого было подходящее. Вот она, устроенная жизнь Олеси… И насчет Карена Валерий, конечно, прав. Все не так просто, как кажется.

Совсем недавно в Олесе впервые пробудилось, прорезалось, неловко зашевелилось неясное, незнакомое доселе ощущение — не любви, с ней она хорошо знакома! — а просто нежности к подростку, с которой она справиться не могла. Это новое, маленькое, растущее чувство Олеся тщетно пыталась отбросить прочь. И изумленно понимала, что жить нужно лишь по законам этого неизведанного прежде, спокойного и прекрасного ощущения. Она никогда не видела в себе ничего интересного: значит, долго находиться в одиночестве не умела и не любила. Именно поэтому она и стала учительницей. Все очень просто и объяснимо. Именно в школе черпала она то, чего ей недоставало в жизни: мысли, чувства, проблемы, слова, оценки, события… Но пришла пора заглянуть в себя, разобраться со своими загадками. Внезапно родившееся странное состояние задумчивости оказалось для Олеси неожиданным и слишком тяжелым: вариться в собственном соку она не могла. Она быстро устала от самой себя, от другой, непонятной Олеси. Она начинала самой себя бояться.

— Давай все-таки решим твой вопрос, — настойчиво продолжал Валерий.

Ему не терпелось услышать от нее хоть какое-нибудь объяснение.

— Почему ты не можешь преподавать в классе Карена?

— Оставь меня в покое! — вспылила Олеся, напрочь утратившая ровное, благостное настроение, всегда возникающее у нее после выпивки. — Чего ты хочешь от меня, в конце концов?

— А чего хочет от тебя этот мальчик, затеявший игру в гляделки, на которую ты жалуешься? Ты тоже умеешь играть взорами. Женщина, которая смотрит… Ну и что? Я ведь не бросаю от твоих взглядов школу и не кричу, что не в состоянии с тобой работать! Мне кажется, пора прекратить типично женские истерики. Кстати, вы с ним удивительно похожи друг на друга. Я бы с удовольствием посадил вас рядом и проверил, кто дольше не отведет глаза. Думаю, ты проиграла бы своему юноше.

Сухие, казенные, бездарные слова… Где Малахов только находит такие? Отчаянная, смешная попытка скрыть свою боль, бесполезность и растерянность, спрятаться за дурацкими фразами. Он чувствовал приблизившуюся к нему вплотную беду и не знал, как с ней справиться.

Олеся отрешенно молчала. Что она могла объяснить? В эти минуты она словно отрекалась от себя самой — прежней — от своих былых чувств, от всей предыдущей жизни и, почти не сопротивляясь, с тревогой вступала в иную, несущую ей что-то неизвестное и вдруг поманившую за собой.

Валерий почувствовал, что сейчас закричит. Он тщетно попытался заглянуть Олесе в лицо.

У нее не осталось больше сил бороться. Она вообще родилась очень плохим бойцом и до сих пор ничего не просила у судьбы, не сражалась за ее милости. И вот теперь она в растерянности, в замешательстве не знала, что делать… Должна ли она вообще что-нибудь предпринимать? А может быть, лучше плюнуть? Пусть будет так, как будет… Стоит ли мотать себе нервы из-за пустяков, у нее маленькая Полина. Живи пока, раз позволяют, смотри телевизор, болтай по телефону… Покупай новые туфли и кофточки. Все очень просто, как уверяет отец. Ты хочешь чего-то необыкновенного? Зачем ты стала выспрашивать и допрашивать судьбу? Это бессмысленно. Ты устала, ты ничего не понимаешь…

— Я ничего не понимаю, — устало пробормотал Валерий. — И устал… От непонимания всегда устают.

И он тоже… Олеся вздрогнула и увидела вдруг в его глазах откровенную жалость, которую совсем недавно прочитала в глазах Полины. Почему все жалеют ее? Наверное, потому, что она сама себя все время жалеет…

— Мы поговорим как-нибудь после, — подвел итог директор, прекрасно сознавая, что подобный разговор не состоится никогда.

— Полина! — отвернувшись, крикнула Олеся в соседнюю комнату. — Я думаю, тебе давно пора спать. Ты этого не находишь?

Девочка появилась в дверях с фломастером в руке.

— Нет, мама, — строго сказала она. — Мне еще не пора. Сейчас я буду смотреть конкурс красоты, а спать уже потом.

Уставилась холодным, неподкупным, непрозрачным взором, и Олеся смутилась.

— Заявления прямо на уровне нот правительства, — попыталась она растерянно пошутить. — Смотри на здоровье, только я не понимаю, почему тебя занимают эти бесконечные конкурсы… Что в них интересного?

Олеся почти совсем не знала Полину. Пыталась понять ее, но всякий раз натыкалась на жесткий отпор, и все выходило неловко, неумело, неуклюже. Учительница… Одно название. Девочка не подпускала ее к себе, но почему-то стала оказывать королевские милости Валерию.

— А что сегодня за конкурс? — спросил он с неподдельным интересом.

Полина охотно повернулась к Малахову. На него глянули бесхитростные светлые Олесины очи.

— Сегодня Мисс мира. Хочешь со мной смотреть?

— Ну конечно! — радостно согласился директор. — Я никогда не видел ни прошлых мисс мира, ни настоящих. А ты, Олеся?

Та неопределенно пожала плечами. Ее не интересовали никакие мисс.

— А за кого ты будешь болеть, Поля? — Валерий включил телевизор и передвинул кресла. — Наверное, за нашу россиянку?

— Я никогда ни за кого не болею, — строго сказала девочка и, увидев замешательство на лицах взрослых, дополнила: — Я вообще не для этого смотрю конкурсы.

— А для чего же? — изумилась Олеся. — Ты просто любуешься, что ли?

— Чем там можно любоваться? — не по-детски критически отпарировала дочка. — Я их жалею!

В комнате воцарилось недоуменное молчание, прерываемое только негромкой музыкой включенного телевизора.

— Кого это — их? И почему и за что их надо жалеть? — наконец осторожно спросила Олеся.

— Тех, кто проиграл, — Поля вздохнула. — Ведь все восхищаются победительницей, и никто не смотрит на остальных. А они там плачут, я сама видела! И поэтому кто-то должен их жалеть. Иначе несправедливо!

Олеся удивленно рассматривала дочь. Валерий тихо опустился в кресло. Полина деловито уселась рядом с ним.

— Хочешь, — сказала она ему, — я и тебя буду жалеть? Ты ведь тоже проиграл конкурс!

Малахов невесело усмехнулся.

— А я какой?

— Конкурс на звание маминого мужа, — четко прозвучало в ответ.

— Замолчи, дрянь! — закричала, вскакивая на ноги, Олеся. — Ты окончательно распоясалась! Пользуешься тем, что я редко бываю дома, что у меня совсем нет времени! Я научу тебя разговаривать со старшими!

— Олеся, успокойся! — бросился к ней Валерий. — У тебя просто очень остроумная дочка! И она прекрасно понимает, что тебе некогда! Она вообще все давно понимает, Олеся…

В его словах явственно прозвучало невысказанное вслух: "Ну чему ты ее можешь научить!.. Наши дети куда умнее нас…"

Олеся уткнулась в плечо Валерия и разрыдалась. На Полину, казалось, вспышка матери не произвела ни малейшего впечатления. Она сделала звук погромче и погрузилась в любимую передачу, приготавливаясь жалеть. Пожалеть мать ей не приходило в голову.

Когда Валерий собрался уходить, девочка приветливо помахала ему на прощание рукой. Смотрела Полина доверчиво и светло.

На следующий день рано утром Олесе позвонил отец. Вскочив с кровати, она рывком сорвала трубку.

— Дорогая, почему ты такая нервная с утра? — пророкотал Глеб. — Я удивляюсь! Разве Валерий плох как мужчина?

Олеся прикусила губу, чтобы не расхохотаться и не расплакаться одновременно. Вспомнив о Малахове, она тут же посмотрела в окно. На улице было спокойно и тихо. Ночь уже чувствовала приближение серого безветренного рассвета, и фонари послушно поштучно меркли перед его наступлением.

Валерий… Вот с кем Олесе повезло. Вот с кем она выиграла в жизни. Почему она не рада этому?..

— Просто выпила вчера слишком много, а ты неожиданно меня разбудил, — пробурчала она. — Я стою босиком, в рубашке, и никак не могу осмыслить происходящее. И голова болит…

— В рубашке — это прелестно, но ты действительно стала очень много пить, — проворчал Глеб. — Будь поосторожнее с увлечениями, моя девочка. А вечером я бы хотел тебя проведать. Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

"Господи, за что? — со страхом подумала Олеся. — И он тоже собирается со мной поговорить! Неужели опять о Карене?"

— Ну конечно, приходи, папа! — сказала она по возможности радостно.

Измученная, обессилевшая к концу дня, она выбралась из машины и захлопнула дверцу. Неприятно яркая реклама плавилась в своем собственном свете, разливая вокруг сиренево-розовые блики и скупо, скудно окрашивая лица в неживой странный цвет. Олеся постояла немного, глядя на вспыхивающие среди желтых листьев красные подфарники и на неослабевающий даже к вечеру поток машин. Спокойный бег колес завораживал, и Олеся пошла к дому медленно, рассматривая большие, светлые витрины аптеки напротив. Неплохо было бы купить снотворное, но вино все-таки лучше.

Туфли прилипали к мокрому после дождя асфальту, и Олеся вдруг вспомнила мать. Незадолго до смерти она как-то сразу, за короткое время, постарела, быстро сникла, съежилась, стала чересчур суетливой и боязливой. Постоянное выражение тревоги не сходило с ее лица. Наверное, она беспокоилась за дочку, за недавно родившуюся Полину и Глеба… Наверное, боялась оставить их одних, что-то чувствуя… Хотя о близком, тогда уже очень близком расставании никто в тот момент не подозревал.

Воспоминание о матери, такое неожиданное, ничем не объяснимое, ударило Олесю своей жестокой откровенностью. И почему именно сегодня, сейчас, в этот тихий, теплый и влажный после дождя вечер, как раз перед встречей с отцом?..

В квартире было тихо. Полина, как всегда сосредоточенно, рисовала у себя в комнате. Олеся бросила на пол сумку. Зачем к ней едет отец? Что он собирается ей сказать? Она наспех накрыла стол в гостиной. Позвала Полину.

— Я не хочу есть, — отозвалась дочка. — Я еще немного порисую…

Ну и прекрасно! Значит, им никто не будет мешать. Хотя этот ребенок никогда и никому не мешает.

— Что ты думаешь о Полине, папа? — первая начала разговор Олеся, внимательно рассматривая отца.

Глеб ответил вопросом на вопрос.

— А что можно думать о мартышках, моя девочка? Мартышки всегда остаются мартышками, вот и все. Что тебе непонятно, дорогая?

— Мне многое непонятно, папа, — Олеся нервничала. — Но ведь ты приехал ко мне по какому-то важному делу. Что-нибудь случилось?

— Пока еще нет, но скоро должно случиться, — задумчиво отозвался отец. — Впрочем, ничего страшного. Видишь ли, я просто собираюсь расстаться с твоей Мэри, но она пока ничего не знает.

Олеся в изумлении отпрянула.

— Как… расстаться? Опять? Ты рехнулся, папенька? — прошептала она, бледнея от негодования. — Ты забываешь, сколько тебе лет?

— Вовсе нет, моя дорогая, — засмеялся Глеб. — Вот женщины об этом действительно постоянно забывают. Но ты не ребенок, чтобы спрашивать, почему и зачем! Конечно, у меня есть другая, и конечно, она влюблена в меня, как твой мальчик в тебя. Кажется, Карен? Так что мы квиты, моя девочка, и нечего разыгрывать из себя моралистку. Тебе не идет. Лучше придумай, как мягче сообщить новость твоей подруге и теперь уже бывшей мачехе.

Возмущенная Олеся молчала. Ни думать, ни говорить на эту тему она не желала.

Мэри была давней закадычной подругой Олеси. Она сама когда-то и познакомила ее с отцом, приведя свою обожаемую татарочку в дом. Глеб мгновенно пленился "смуглой леди сонетов", как он ее называл. Их связь, тщательно и долго хранимая от Олеси, началась еще тогда, когда Глеб довольно мирно жил с Ариной-старшей в ожидании Арины-младшей. Даже вторая жена Глеба была не так ошеломлена и шокирована, узнав об очередной любви поэта, как Олеся, слишком больно ударившаяся о двойной обман — отца и подруги. Потом Олеся, конечно, быстро примирилась с обстоятельствами. Ведь когда-то она спокойно и легко простила любимому отцу гибель матери, которую не очень понимала. Но опять?! И еще, вдобавок, помогать отцу выпутываться из прежних отношений с ее любимой Мэри?! Ну нет, с Олеси хватит! Пусть ее избавят от вечных отцовских разбирательств с влюбленными дурами, которые носятся за поэтом толпами!

— Все-таки я надеялся, что ты сообразительнее. Хотя в кого тебе такой быть? — неодобрительно сказал Глеб с присущей ему прямотой. — С одним человеком невозможно прожить жизнь, это иллюзия. Да и двух-трех подруг для жизни маловато. И зачем заранее заблуждаться? Нужно всегда трезво отдавать себе отчет в своих возможностях. У твоего "москвичонка" село заднее левое. Завтра ты не доедешь до работы.

— Я не готовилась к такому разговору, папа, — буркнула Олеся. — Хотя это полнейшая чепуха, мне нужно подумать…

Отец прищурился.

— Ты о колесе? Это совсем не чепуха, и тут нечего думать, позвони только моему Диме. Хорошо, что я вовремя увидел, ты давно абсолютно ничего не замечаешь.

Привыкшая к его стилю и манерам, Олеся все же почувствовала себя оскорбленной. В ней заговорило чувство женской солидарности.

— Мэри будет очень трудно без тебя, папа. В конце концов, когда ты оставил маму ради Арины-старшей, и случилось то, что случилось, я смогла тебя понять. Хотя это было довольно трудно. Но сейчас, извини, не понимаю! Пусть тебе кажется, что я говорю и дико, и нелепо. Потом ты бросил двух Арин сразу, теперь вот уходишь от Мэри!.. Сколько же можно?! Не пора ли тебе остановиться? Всему есть предел, даже моему пониманию! И ты без меня прекрасно придумаешь очередное объяснение!

Глеб досадливо поморщился.

— Ну, свою потрясающую мораль ты закончила, а теперь расскажи мне о вечной любви на нашей грешной Земле. Это хорошая сказка на ночь для мартышки Полины. Всякие там русалочки твоего тихо помешанного Валерия. Можешь и Мэри потешить такими байками, она с удовольствием тебя выслушает. Какой же я дурак! Надеялся от тебя услышать что-нибудь путное! От тебя — и путное! Старый осел!

— Откровенность очень украшает тебя, папа! — тотчас выпалила не менее прямолинейная Олеся. — А мне Малахов вчера признался в любви! Вот здесь, на этом самом месте!

— Теперь ты можешь быстренько возводить здесь роскошный памятник! — парировал поэт. — Памятник его бесконечной страсти. Это совершенно необходимо. Я всегда говорил, что твой Валерий — редкий тип, каких поискать! Да ты искала как раз не его. Он сам нашелся на свою беду и на твое несчастье.

— Да, это правда, — подавленно прошептала Олеся. — Но я действительно не знаю, как объясниться с Мэри, и не представляю, что делать с тобой…

— И что ты только знаешь, моя дорогая? — с нежной укоризной спокойно пропел отец. — Ну и не представляй себе дальше! Хотя в подобных ситуациях женщины иногда проявляют неизвестно откуда взявшуюся тонкость. Это просто, как апельсин… Я рассчитывал на тебя… Но больше уже ни на кого не рассчитываю. Все будет так, как будет!

Глеб встал, собираясь уходить.

— Подожди, папа! — крикнула Олеся. — Не уезжай! Посиди со мной еще немного!

— Что с тобой, моя девочка? — удивился поэт, снова садясь и пристально, с тревогой вглядываясь в ее лицо. — Чего ты боишься?

Олеся прикусила язык. Не могла же она в самом деле сказать отцу, что боится остаться наедине с собственной дочерью! Пока она мялась, придумывая подходящее объяснение, Глеб позвал Полину.

— Эй, мартышка! Почему ты не приходишь чмокнуть своего старого деда?

Полина сразу возникла на пороге, будто давно ждала приглашения. Она подошла к Глебу, ткнулась светлой головенкой ему в плечо и затихла. Олеся больно прикусила губу. Единственная дочка готова любить всех, даже Валерия, но только не мать. Чужой родной человечек…

— А что, мартышка, может быть, ты поживешь несколько дней у нас? — спросил Глеб. — Мэри спрашивает о тебе постоянно. Ей очень нравится играть роль твоей молодой бабушки.

У Олеси вырвался вздох облегчения. Отец словно догадался о том, как проще и легче решить, хотя бы на время, проблему дочери, хотя, скорее всего, он пытался решить свою собственную. Полина могла оживить дом, где все сейчас замерло, застыло в ожидании близкой грозы. Девочка оторвалась от деда и посмотрела на него бесхитростными светлыми глазами.

— Я лучше останусь сегодня с мамой, дед. Она очень устала, редко бывает дома, а я так скучаю без нее! Потом нам иногда мешает Валерий. Я приеду к тебе через несколько дней, ладно? Ты передай от меня привет Мэри и скажи, что я пока занята, но всегда ее помню. Ты не обиделся, Глебушка?

И Полина заглянула деду в лицо. Тот довольно улыбался.

— Я рад, что вы такие дружные, мои девочки. Очень рад.

Олеся сидела онемевшая и оглушенная. Этот ребенок сведет ее когда-нибудь с ума…

После ухода отца Олеся тихо вошла в комнату Полины и остановилась, прислонившись к косяку. Склонившись над столом, девочка рисовала и пела свою неизменную песню.

— Не торопись никогда, Полька, — Олеся пыталась говорить спокойно. — Зачем тебе это? Ты все равно успеешь туда, куда тебе нужно… И как раз тогда, когда тебе предназначено.

— Ладно, — равнодушно отозвалась та, дорисовывая очередной лошадиный хвост. — Я не будут торопиться. Только это будет неправда…

И подняла на мать безмятежные светло-серые очи.

3

Родители Карена Джангирова недолюбливали всех девочек на свете и подзывать сына к телефону на девичьи голоса особого желания не выражали. Позвонит одноклассница, попросит скромненько, тоненько Карена — и тотчас в трубке воцаряется недовольное молчание его матери или раздается неодобрительное хмыканье отца, известного всей России журналиста и издателя. Девочки робели. Карен к телефону почти не подходил. Он занимался.

Ашот Джангиров не подозревал, что появление на свет первого сына резко и неожиданно изменит его самого и всю его превосходно отлаженную жизнь. Целеустремленный и жесткий мальчик из бедной многодетной армянской семьи, где он был третьим ребенком, Ашот уже лет в десять четко осознал, что в жизни все зависит только от него. Помощи ждать неоткуда. Но поскольку жизнь течет и развивается по определенным законам, необходимо просто наладить это ровное и мощное течение, запустить сильные механизмы движения — а дальше все пойдет само собой. Ашот не ошибся в расчетах. Лучший везде и всюду, первый в школе и подрабатывающий ночами на жизнь в Москве, куда семья бежала из Карабаха, он шел к своей цели спокойно и твердо, сметая на пути и предполагаемые, и непредвиденные преграды.

Журналистом он решил стать не случайно. И не только потому, что рано почувствовал тягу к перу и бумаге. Он учитывал совсем другие свои способности: Ашот обладал великолепным "нюхом" на сенсацию и умел наладить контакт с любым человеком. Огромное количество знакомых в разных уголках большого города, а потом и страны — он начал их заводить со стремительной быстротой еще в школе — давало ему серьезные преимущества перед другими. С безграничным обаянием Ашот дарил серии непосредственных улыбок, щедро раздавал комплименты, искренне восхищался чужими успехами, свободно и раскованно, с легким чарующим акцентом, рассказывал о себе… Он льстил, особенно мужчинам, которые покупаются лестью быстрее женщин, потому что плохо владеют этим оружием.

Решение стать политическим журналистом было обдумано Ашотом тоже во всех деталях давным-давно, но начал он с простого репортера. Обладая феноменальной памятью, Ашот не нуждался даже в помощи техники: он ловил, подмечал, коллекционировал образы и детали непроизвольно, подсознательно и "забрасывал" их в свой умственный банк данных навсегда, доставая оттуда при первой необходимости. Едва обратившись к проблеме, Джангиров, почти не задумываясь, без труда, четко представлял себе не план статьи, а видел ее уже на полосе. Беженец, он не боялся ни Москвы с ее порой слишком темными обитателями, ни притонов и игорных заведений, где его встречали с улыбкой еще на пороге. Иногда казалось, что во всех без исключения городских уголках знали и любили Ашота Джангирова. Но на достигнутом он не остановился. Этого было для него слишком мало. Ашот рвался вверх, к тем недоступным пока вершинам, которых достигали только избранные судьбой. Он рассчитывал стать таковым.

Ашот родился завоевателем. Он был хитер и силен, наделен отчаянной волей, огромным честолюбием и умением не сгибаться ни при каких обстоятельствах. Только в жестокой борьбе он видел смысл и цель своего бытия на Земле. И мир, во всяком случае, газетный, он завоевал легко и быстро, буквально за несколько месяцев. Далее предстояло завоевание мира политиков, что было значительно сложнее. Ашот хладнокровно, терпеливо и настойчиво готовился к этому. Вырабатывал свой собственный, запоминающийся раз и навсегда стиль в одежде, своеобразную манеру говорить и двигаться, обдумывал жесты и с титаническим трудолюбием, ночи напролет, изучал иностранные языки. Через год он сносно говорил по-французски и по-английски, понимал немецкий и итальянский и мог кое-что прочитать на арабском. Последнее было уже из области экзотики, но Ашот допускал и ее небольшую долю в своем четко продуманном образе. Он лепил себя, формировал, организовывал по тому конкретному, ясному идеалу, который давно сложился у Ашота-юноши. Теперь пришло время реализовать юношеские мечты и замыслы.

Начал Ашот дерзко — с любовных историй видных политических мужей. Многие журналисты пробовали с ними дебютировать и сделать на этом карьеру, но обжигались и останавливались. Ашот не затормозился. Отлично зная всех самых популярных кинодив, порнозвезд, манекенщиц и проституток, он пообщался с каждой из них отдельно, потратив немало вечеров и денег. Обожавшие Ашота девушки, хотя ни одной из них не перепало даже малой толики чувств и ласк смуглого журналиста (в этом вопросе он, как ни странно, оставался девственно чистым) верещали напропалую, выбалтывая свои и чужие секреты. Щебечущие красотки сделали свое дело: ввели Ашота в курс всех любовных интриг политической Москвы. Остальное было делом журналистской техники. Пять-шесть репортажей, лишенных всякой этики, сделанных чуть ли не из постелей депутатов и министров, написанных с такими подробностями, что сомнений в их подлинности не оставалось, — и о Джангирове заговорила вся страна.

Но купаться в грязи дальше ему не хотелось. Понимая, что чистыми руками ни политику, ни журналистику не делают, Ашот точно так же прекрасно сознавал: долгое пребывание в роли секс-репортера не украсит его и, в итоге, не позволит подняться туда, куда он замыслил. И Ашот предложил одному из приближенных к президенту лиц выкупить у него очередной сомнительный и сугубо интимный репортаж из жизни этого приближенного. Деньги Ашота не интересовали. Ему нужен был непосредственный и прямой выход на сильных мира сего. И он его получил легко и быстро, как добивался всего и всегда на Земле.

На редкость обаятельная наглость черноглазого красавца журналиста, говорящего с напевным армянским акцентом, пленила высокопоставленное лицо, хотя виду он не подал. Небрежно бросил на столик перед уверенным в себе визитером внушительную пачку долларов.

— Я полагаю, этого достаточно? Но вы пришли ко мне не за деньгами, ваш очередной материал — всего лишь удобный повод для визита.

Ашот усмехнулся.

— Вы правы. Я действительно очень хотел бы побеседовать с вами на иную тему.

Беседа длилась не менее получаса. Ашот вышел, ликуя, переполненный торжеством новой, еще одной, огромной победы, но внешне абсолютно бесстрастный.

С того дня началось его стремительное восхождение на самый верх. Теперь его боготворили буквально все. Старшие братья с детства относились к нему с нежностью. В самом начале его пути они всегда старались помочь, чем могли — в основном, деньгами. Сейчас видели в нем необычное существо. Хозяева, сдававшие квартиры, всегда спрашивали:

— Джангиров? Вы родственник?

И, услышав ответ, расплывались в широчайших улыбках.

Продавцы и владельцы окрестных магазинов встречали старших братьев Ашота у порога:

— Почему вы давно не заходите? А как поживает ваша жена? А дети? Мы всегда так рады вас видеть!

И это была чистая правда. Вся Москва была безумно рада видеть у себя любого из Джангировых.

Маргариту Ашот встретил в квартире известной киноактрисы и своей старой знакомой. Едва увидев Риту, Ашот понял, что именно она станет его женой. Только Марго годилась на эту роль. И ни на какую другую.

Кареглазая, смазливенькая Маргарита была неудачливой, бесталанной актрисой, безуспешно пробующей себя то в театре, то в кино. Добиваться удавалось лишь эпизодов и то с огромным трудом. От преследующих ее бесконечных несчастий большие глазки Маргариты стали еще больше и беспокойно, тревожно перебегали с лица на лицо, словно спрашивая, когда же наконец кончатся ее муки и режиссеры обратят на нее должное и заслуженное внимание.

"Рыжий ангел" — тотчас прозвал ее Ашот и с ходу помог получить небольшую, но интересную роль в фильме знакомого продюсера. Сияющая Маргарита заявилась к Ашоту домой, чтобы поблагодарить. Ашот усадил ее, и пока она с изумлением рассматривала роскошные апартаменты преуспевающего журналиста, сам накрыл на стол. Вечерами он всегда отпускал экономку, предпочитая проводить предзакатное время в одиночестве.

Был как раз тот час, когда читать без света уже нельзя, а зажигать его еще не хочется. Ашот больше всего любил эти минуты. Отодвинув бумаги на край стола, выключив компьютер и телефон, он обычно сидел в кресле, вытянув ноги, расслабившись, закрыв глаза и наслаждаясь коротким покоем. В квартире стояла полная тишина. Сегодня ее нарушило появление Маргариты. Но Ашот был очень рад этому.

— Прекрасное вино! — прошептала гостья. — Никогда не пила ничего подобного.

Журналист улыбнулся.

— Недавние поставки из Франции. Хотите еще?

Маргарита молча кивнула. Она не догадывалась о продолжении диалога.

— Итак, — чарующе улыбаясь, Ашот, умеющий говорить только четко и деловито, точно так же, как всегда привык мыслить, — я хотел бы сформулировать основную идею нашей встречи. Прежде всего, я очень признателен вам, — он галантно поклонился, — за неожиданное посещение. Впрочем, я на него рассчитывал. Как это ни грустно, но я должен вам сообщить, что актрисы — ни плохой, ни, тем более, хорошей — из вас никогда не получится. Это общее и вполне компетентное мнение. Так что не тратьте времени даром. Оно нынче очень дорого. Кроме того, мне искренне жаль ваши слабые силы и нервы, которые быстро измотаются в неравной борьбе. Поэтому, Рита, выходите за меня замуж. Это лучше всего, и более превосходного варианта вам никто никогда не предложит. Можете не давать ответ немедленно, а подумать. Но не слишком долго. Вот и все, что я хотел сказать, рыжий ангел.

Маргарита в полном замешательстве молчала. Она не удивилась бы, если бы смуглый журналист затащил ее в свою постель, не возмутилась бы, если бы он попросил ее переспать с продюсером, но то, что происходило, было выше понимания юной Марго. Глаза ее беспокойно заметались, как пойманные ладонью бабочки.

— Я… — робко начала она срывающимся, внезапно осипшим голоском.

Ее суетная душа жалобно вопрошала о чем-то.

— Вы мне нравитесь! — объявил Ашот. — И вы должны стать моей женой.

Подобных заявлений ей не делали никогда. Свадьба состоялась через месяц и потрясла своим блеском даже видавшую виды столицу. Газеты и журналы изощрялись в оригинальности подачи фотографий ослепительных молодоженов. И они были поистине очаровательны: эффектный темноглазый Джангиров в безупречно сидящем костюме и рыжекудрая трепетная Маргарита, улыбающаяся в счастливой растерянности и детском недоумении, словно до сих пор не понимала, реально ли происходящее. Дальнейшее вполне доказало ей подлинность случившегося.

Ашот оказался на редкость внимательным и преданным мужем, который хотел от нее лишь одного: неизменного присутствия в доме. В его работу Рита не вникала и даже не пыталась: она ничего не понимала в журналистике. Джангиров угадал: рыжий ангел годился только на роль жены и домашней хозяйки. Ни о кино, ни о театре Марго больше не заикалась, впрочем, с грустью вспоминая их иногда. Через полтора года родился Карен.

Втайне, в самой глубине души, Ашот давно мечтал о сыне. Ему был необходим верный друг, он нуждался в преемнике, наследнике, единомышленнике. И им мог стать лишь родной человек, но, конечно, не Маргарита с ее полным непониманием мира и собственного места в нем, а маленький родной мужчина, который будет расти рядом и день ото дня впитывать все то, что старший может передать младшему.

Малыш прочно приковал к себе отца. Добрая Дуся, давнишняя экономка Ашота, обожавшая своего красавца хозяина, а заодно и его рыжую жену, теперь была без ума от их смуглого ребенка.

Вечерами журналист больше не задерживался допоздна на работе. Он торопился домой, к сыну. Увидеть его, прикоснуться, подышать его нежным, ни с чем не сравнимым, неповторимым запахом — вот где высочайшее блаженство на Земле, вот в чем смысл жизни, открывшийся вдруг Ашоту на пороге тридцатилетия.

В Москве выходило уже две газеты Джангирова, и он собирался основать третью. Его дела были вполне налажены, а профессиональные, компетентные помощники не нуждались в постоянном контроле. Поэтому Ашот вполне мог хотя бы на время расслабиться и посвятить себя дому. Что он и сделал с легким сердцем. Просыпаясь рано утром, Ашот улыбался зеленым домашним туфелькам Маргариты. И осторожно прикасался ладонью к щеке спящей жены.

— Поднимайся, рыжая, пора… Уже давно рассвело.

Рита потягивалась, не открывая глаз, в душе проклиная и наступивший день, когда так хочется спать, и обожаемые мужем тренажеры, от которых ладони противно воняют металлом.

— Я — человек режима, — любил повторять Джангиров. — Пойми, рыжая, в жизни важен только он один, все остальное просто тесно с ним связано и целиком от него зависит.

Рита понимать ничего не желала, но подчинялась, как всегда и во всем. Когда-то она, робко, но с радостной покорностью сдалась на милость красавца победителя. Если так охотно и легко сдаются, значит, рассчитывают, что милость к побежденному существует. И еще какая милость!

"Уголек, — называла про себя мужа Маргарита. — Возьмешь в руки — и не удержишь".

Она удерживала только потому, что никогда не пыталась удержать.

И братья Джангировы, и Рита, и Дуся, и вообще половина Москвы справедливо полагали, что не родился еще на свет человек, который смог бы противостоять и возражать самому Ашоту. Но такой человек уже родился. Он спал в свой маленькой кроватке, тихо посапывая и приводя родителей в дурацкое умиление.

— Смотри, рыжая, — тихо говорил Ашот, склоняясь над сыном. — Какое все крошечное! Надо же! А какие красивые глазки, и носик, и рот! Просто необыкновенно, рыжая!

— Ну, уж и необыкновенно! — радостно смеялась Маргарита. — Мне кажется, Ашот, ты сильно поглупел за последнее время.

— Тоже не так плохо! — блаженно улыбался муж. — Надо когда-то и дураком побыть! Умным я считался столько лет, что даже надоело!

Это и называлось счастьем.

Карен рос спокойным, целеустремленным, хладнокровным. В отца. Он прекрасно учился, много читал и с детства умел анализировать, логически мыслить и трезво размышлять. Мальчик легко прошел начальные классы за год и в пятнадцать лет заканчивал школу. Ашот гордился своим необыкновенным сыном.

Изредка сдержанная улыбка пробегала по лицу Карена, не касаясь губ и оставаясь слабо мерцающей теплой точкой в темно-карих, почти черных глазах. Они становились ласковыми, останавливаясь на родителях, особенно на Маргарите. К отцу Карен относился немного иронически. Он рано, лет в десять-одиннадцать, начал на каждом шагу подмечать у отца множество пороков и недостатков. Одной из них, пожалуй, самой очевидной, была страсть к показной роскоши.

Преуспевающий журналист не подозревал, что в глазах сына выглядит смешным и глуповатым. Он не знал, какие насмешливые, порой недобрые мысли вызывают у Карена пристрастие отца к шикарной одежде, его чудесный "мерс" и личный шофер, получающий за свою работу столько, сколько не снилось простому столичному водителю. Карену не нравились и многочисленные экономки в доме. Мальчик был привязан только к своей старой доброй Дусе, которая потом так же честно и преданно растила Левона, второго сына Джангировых, родившегося через пять лет после Карена. Однако Левону не досталось и сотой доли любви и нежности отца, что было также подмечено зорким Кареном и записано в графу слабостей отца. И Карен вдруг со всей страстью подростка, наперекор отцу, вступая в первое, пока еще внутреннее противоречие с ним, полюбил маленького Левона. Необычная тяга братьев друг к другу очень радовала Маргариту и оставляла равнодушным Ашота, уделявшего немного внимания младшему сыну и почти не вникавшего в его дела, симпатии и антипатии.

Упорное ниспровержение отцовского идеала, любовно созданного старшим Джангировым, стало излюбленным занятием Карена. Журналистом он быть не желал. Хотя бы потому, что не собирался повторять отца. Да и тяготел, скорее, к технике, к естественным наукам, что быстро угадал Ашот. Прирожденный прагматик, он хорошо понимал, что добиться многого можно лишь тогда, когда идешь по собственному, именно тебе принадлежащему пути. Единственное, на чем Ашот настаивал — на выборе лучшего учебного заведения для Карена. И, не удовлетворенный школой, где учился Карен, перевел его в школу Валерия Малахова. Как проклинал себя позже Ашот за свое столь обдуманное и взвешенное решение! Но если бы он вообще мог что-нибудь предугадать… Каким беспомощным он оказался на самом деле! Или судьба действительно существует, и даже могучий Джангиров не в силах справиться с ней, когда она начинает выдвигать и веско диктовать свои условия?!

Хотя его противником стала уже не судьба. На сцене появился Джангиров-второй, столь же твердый, четкий и так же точно во всем идущий до конца. До того конца, который ему необходим. На сей раз условия диктовал именно Карен, и Ашот оказался совершенно бессильным перед волей и упорством старшего сына, первенца и любимца, которого холил, нежил и лелеял, как свою единственную надежду. Все надежды сгорели и умерли в одночасье.

Мальчик вырос. Совсем незаметно и очень быстро. И влюбился в женщину, которая была старше его на двенадцать лет. Конечно, возраст Карена вполне обещал внезапные выверты. Такие нечаянные штучки следовало бы предвидеть, но родители осознанно и тупо зациклились на девочках-сверстницах, видя лишь в них надвигающуюся угрозу и серьезную опасность.

Карен увидел Олесю. Она стремительно шла по коридору. Нет, летела, парила, плыла в воздухе, худая, светлоглазая, с пышными, плохо подобранными на затылке волосами. Она не замечала ничего вокруг. Но когда она вошла в класс, то встретила взгляд темно-карих немигающих глаз…

Девочки никогда не интересовали Карена Джангирова, и в глубине души он посмеивался над тревогами отца, легко заразившего ими мать. Маргарита, давно ставшая зеркальным отражением мужа, только чутко повторяла, воспроизводила его настроения, чувства, фразы, смысла которых порой не понимала. Да и не стремилась к этому. Жизнь вполне устраивала Марго во всех ее проявлениях. Она искренне любила Ашота, обожала сыновей и наивно верила, что проживет в мире, согласии и достатке все оставшиеся годы. Прежде всего она ценила теперь спокойствие и порядок. Ашот, яркое их олицетворение, "человек режима", подходил ей как нельзя кстати.

Маргарита была счастлива. Однако природной интуиции и материнской чуткости она не утратила. Поэтому смутная тень тревоги коснулась ее сентябрьским вечером, когда Карен вдруг упомянул о своей учительнице литературы. Что-то не понравилось Рите в интонации и выражении, с какими проронил буквально две фразы старший сын. Она быстро и внимательно взглянула на Карена. Его лицо излучало полнейшее бесстрастие, однако в черных зрачках мелькали какие-то странные, нехорошие, то пропадающие, то вспыхивающие искры, словно от медленно разгоравшегося костра. Костер насторожил чуткую, нервную Маргариту. И она постаралась довести все свои подозрения до сведения Ашота, всегда с нетерпением ожидавшего от нее подробного ежедневного отчета о Карене и с обидной небрежностью пропускавшего мимо ушей рассказы о младшем сыне.

— Я не могу понять, Ашот, но мне кажется, у Карена просыпается интерес к учительнице…

— Да? — быстро и заинтересованно спросил муж. — А что, она такая красивая?

Рита оскорбленно поджала губы. И холодно посоветовала:

— Если тебе любопытно, можешь завтра утром прокатиться в школу и полюбоваться на нее. Но меня беспокоит Карен…

Ашот удивился.

— Не обижайся, рыжая, но здесь не о чем думать. Мальчишкам в возрасте Карена свойственно влюбляться в зрелых женщин. Это лишний раз говорит о том, насколько наш сын во всем выше сверстников. Такие влюбленности украшают настоящего мужчину. И это очень скоро пройдет, вот увидишь.

Ашот наклонился и взлохматил кудри жены.

— Рыжий ангел…

И Ритина тревога рассеялась без следа.

С Кареном творилось что-то непонятное. Но старший сын Джангирова без труда мог спрятать свои чувства, а все его настроения и внутренние бури никак не отражались на учебе — да здравствует папа Ашот, передавший сыну по наследству трезвый ум и холодную голову! Вот только сердце у Карена оказалось немного другое… Очевидно, постаралась Маргарита.

Что же такое было в маленькой учительнице? Что не отпускало его, заставляло постоянно за ней следить? Хотя она сначала едва его замечала.

Олесю начинала тяготить неопределенность отношений с Валерием. И вроде бы принимая ее, соглашаясь с ней, она сжималась, как стиснутая до отказа пружина, которая в любой, самый неподходящий и непредсказуемый момент, может распрямиться. Сложный, противоречивый характер Олеси не предполагал безмятежной ясности духа Глеба. Ее легкость сочеталась с нервными срывами, терзаниями и поисками единственно нужного ей решения, перемежалась тоскливыми вечерами, когда ничего не хочется, кроме одного: чтобы все отстали от нее, наконец, отвязались со своими претензиями, желаниями и не имеющими ответов вопросами.

Валерий вообще был темной лошадкой, ставить на которую она боялась. А тут еще этот темноглазый ребенок, смешной щеночек, сам не понимающий своих, тоже еще темных, едва очерченных, пока что тихо дремлющих стремлений. Глупый, едва ступивший на тропу инстинктов и страстей, куда его толкало молодое тело, начинавшее руководить его холодным и уравновешенным прежде умом.

— Почему ты выбрал именно ее? — позже спросит у Карена в полном отчаянии отец.

И Карен, удивившись вопросу, четко, не задумавшись, ответит:

— Но я никого не выбирал! Все было сделано без меня и до меня, папа! Странно, что ты не догадался об этом.

Он будто не участвовал в затеянной судьбой игре.

Карен стал где-то задерживаться, возвращаться домой позже обычного с неестественным, лихорадочным блеском в глазах. Говорил, что занимался, был в библиотеке, гулял… Его объяснения вполне удовлетворяли родителей. Но их подрастающему сыну быстро наскучила примитивная возможность видеть и слышать учительницу на уроках.

И однажды, когда машина Олеси сломалась (хозяйка всегда пребывала в необдуманной уверенности, что техника должна безупречно работать без всяких осмотров и ремонтов), Карену удалось незаметно проследить ее путь домой. И свой основной наблюдательный пункт мальчик перенес туда.

Он увидел маленькую Полину, и она ему очень понравилась. Он словно подружился с Глебом с его свободными манерами, изумительной осанкой и игрой с тростью. Он постиг глубину и близость отношений между директором школы и маленькой учительницей литературы, и тотчас возненавидел Малахова.

Карен стоял в почетном карауле у подъезда Олеси долгими вечерами, пока наконец не становилось темно, холодно, и время начинало напоминать о том, что дома волнуется мать.

Он попросил отца больше не присылать за ним в школу роскошный "мерс": во-первых, ему неудобно перед остальными, у всех машины попроще, во-вторых, он часто задерживается после уроков в библиотеке на неопределенное время.

И терпеливо, с книгой в руках, коротал где-нибудь за углом часы и минуты, дожидаясь, когда выйдет Олеся. А дальше действовал по обстоятельствам: либо тайком сопровождал ее до дому и начинал прогуливаться в глубине двора, либо мысленно помахав рукой вслед машине, отправлялся за нею на такси.

Ох, эти слепые, обожающие его родители! Как мало знали они о своем сыне…

Прошедшим летом на отдыхе в Турции все просто растопилось от немыслимой жары. Расплавились мозги и мышцы, женщины скинули с себя практически все, но этого никто не заметил, потому что сосредоточить внимание и мысли стало невозможно.

Почти голенькая, беленькая Сонечка, похожая на летний одуванчик — кажется, дунь, и улетит! — дочка торговца из Перми, неизменно возникала рядом, всегда удачно улучив минутку, когда Маргарита уходила гулять или спала днем вместе с Левоном, плохо переносящим жару, а Ашот уезжал по делам. Он и на отдыхе умудрялся работать.

А одуванчик никуда не улетал. Наоборот: то вдруг положит розовые невесомые ладошки на плечи Карена, то сядет на пустынном в часы полуденной жары пляже близко-близко и прижмется горячим бедром так крепко, что у мальчика начинает тяжело, молотом, стучать сердце и медленно, нехорошо кружиться голова.

Нет ничего хуже изматывающего душного летнего безделья, когда и мысли, и воля становятся вялыми, вдруг притупляются, замирают в оцепенении и не поймешь, кто кем руководит: ты своими желаниями или они тобой.

Наивный, воспитанный в пуритански-строгом доме, Карен долго не мог понять, чего она от него хочет. Беленькая Сонечка плохо знала Москву, где была всего три раза в жизни, но в ее пушистой головке строились кое-какие далеко идущие планы.

— А где ты живешь в Москве? — спросила она, преданно и заискивающе заглядывая Карену в глаза. — Где-нибудь в центре? Возле Нового Арбата?

Похоже, кроме Арбата и Тверской, она ничего в городе не запомнила.

— Бери выше: в Солнцево! — выпалил Карен.

Этот замечательный район, полный шпаны и гопников, рядом с Переделкино, где была дача Джангировых, Карен облюбовал себе для прогулок, за что Ашот частенько бранил его, хотя понимал, что вряд ли кто-нибудь обидит его сына. Но если Сонечка захочет его когда-нибудь разыскать… Карену стало смешно.

— Вон где! — протянула Соня с уважением, словно прекрасно понимала, о каком фешенебельном районе Москвы идет речь. — Какой ты красивый, Карик! Какая у тебя кожа!

И она осторожно провела пальцем по щеке Карена. Потом взяла его руку и положила себе на грудь.

— Погладь меня! Вот здесь и здесь! И тут тоже немножко… Пойдем вон туда!

Взмахом руки она указала куда-то налево. Карен не понял, куда именно, потому что глаза неожиданно заволокло. Может, собирался разразиться шторм? Но вокруг ни ветерка, и вода спокойно лижет берег волной, нашептывая ему ласковые, обманные слова. Карен встал, покачиваясь на непослушных ногах, и пошел следом за Сонечкой.

Слепые, как все родители, Ашот и Маргарита… Они совершенно ничего не заметили в поведении старшего сына. Только вернувшись вечером, Ашот посоветовал Карену не ходить больше на пляж в полдень.

— Похоже, ты сегодня перегрелся на солнце.

А Маргарита добавила:

— Да, днем слишком жарко. Ты и ел как-то неохотно. Тебе лучше выходить второй раз попозже, к самому вечеру.

И свидания (Карен был послушным сыном) перенесли ближе к закату.

Но эта связь быстро стала тяготить Карена. Пройдя всю лесенку новых ощущений, он вдруг понял, что больше здесь делать нечего. Первый любовный опыт пережит и исчерпан до конца. По просьбе Карена Джангировы неожиданно улетели в Москву, хотя собирались пробыть в Турции еще две недели. Но здоровье старшего сына, который вдруг начал жаловаться на удушье, было важнее всего, да и Левон тоже беспокоил Маргариту.

Беленькая Сонечка канула в вечность. Карен почти не вспоминал о ней и только иногда с усмешкой думал, как просто ему удалось с первого раза обвести вокруг пальца родителей. Очевидно, с ними не будет проблем и в дальнейшем.

Но с Олесей нельзя делать то же самое, что с Соней. Во всяком случае, когда Карен думал об этом, у него становилась мокрой спина, а пальцы рук начинали подрагивать.

— Все мужчины любят и чувствуют спиной! — поучала Сонечка Карена. — Вот смотри, какая у тебя чуткая спинка…

Кажется, она была совершенно права.

Карен не слишком задумывался о своих будущих и возможных отношения с учительницей. Его просто стремительно понесло вперед, и неважно, что там ждет впереди. Сегодня главное — увидеть, как эта женщина выскользнет из машины и пройдет к дому… Перепутанные ветром волосы, развевающаяся юбка, летящая походка на высоких каблуках… И вечер, обнимающий ее нежными темными руками.

В один из первых октябрьских дней Олеся, выйдя из школы, увидела возле своего старенького "москвичонка" ярко-красный "рено" Мэри. Хозяйка стояла возле машины, высокая, в кожаных обтягивающих брюках, сверкая зубами, броскими серьгами, бусами, браслетами… Девочки завистливо оглядывали туалет и фигуру Мэри. Мальчики-старшеклассники и учителя-мужчины, проходя мимо, дарили восторженно-жадные взгляды, и их восхищением она грелась, как яркая змейка на солнце. К ее великому сожалению, Олеся появилась слишком скоро, хотя ждала Мэри именно ее. Мэри тяжело вздохнула и, по-прежнему широко улыбаясь, двинулась к подруге, покачивая на ходу узкими бедрами. Карен, наблюдавший из своего укромного уголка, тоже с удовольствием проследил за походкой и движениями Мэри.

Довольно преуспевающая манекенщица, она недавно попробовала себя, и не без успеха, в качестве фотомодели. Новая победа подняла ее самооценку настолько высоко, что теперь Мэри не видела себе равных на всей планете. Олеся и Мэри дружили с детства точно так же, как когда-то — их матери, которых давно нет на этом свете, а Мэри несколько лет преспокойно спит с Глебом, не размышляя ни о чем. Да и к чему отягощать совесть ненужными угрызениями?

— Я свою совесть берегу, — балагурила Мэри, прожигательница жизни. — Я ее дома оставляю, на полочке, когда ухожу. Чтобы не потерять. Оно надежнее.

Мэри понимала, что Олеся ее любит, хотя иногда совершенно справедливо считает пустоватой и не слишком образованной. Особенно по сравнению с ней, дочерью известного поэта. Но в гордо посаженную ветреную головку Мэри залетали не только глупости. Манекенщицу долго терзала тревога при мысли о том, как отнесется Олеся к связи подружки с Глебом. Хорошо, что Олеся как-то пережила это откровение, однако вряд ли простила подругу до конца. Но вчера Глеб сообщил Мэри, что уходит к какой-то своей новой шлюхе — где он только берет их в таком количестве? — и что Олеся в курсе дела. И Мэри бросилась к ней за помощью.

— А я тут давно тебя жду, — не слишком уверенно и по привычке развязно начала Мэри. — И вот, представляешь, во время уроков, прямо возле школы, подплывает ко мне хмырь болотный в парусиновых штанах и при кепоне. И говорит: "Женщина, хочешь заработать? Плачу в зеленых сколько пожелаешь!"

Она на ходу придумала эту историю и захохотала, откинув назад маленькую кудрявую голову и широко открывая большой рот. Олеся, всегда заражавшаяся смехом подружки, фыркнула. Карен наблюдал за ними из-за угла. В висках у него снова тревожно постукивало, рубашка насквозь промокла.

— Поедем ко мне, — предложила, отсмеявшись, Мэри. — А впрочем, я давно не видела Полинку и соскучилась, так что лучше к тебе. И возьми с собой своего мальчика. Уж больно долго он тебя высматривал! Почти столько же, сколько я.

Олеся вздрогнула и резко обернулась. Понимая, что прятаться бесполезно, Карен вышел из-за угла и остановился в отдалении.

— Ну, что мне с ним делать? — безнадежно пробормотала Олеся. — Ходит и смотрит, смотрит и ходит…

— А разве он умеет только это? — спросила практичная Мэри и тут же добавила. — Попробуй выяснить, может, он справится с чем-нибудь еще? Все всегда надо проверять! Какой красавчик!

Карен чувствовал себя так, словно его при всех раздели. И бросился бежать, забыв о фамильном достоинстве, о гордом имени, которое носил, став в одно мгновение просто пятнадцатилетним влюбленным подростком. Мэри с восхищением цокнула языком ему вслед.

— Как тебе не стыдно! — возмущенно сказала Олеся.

Ей было по-настоящему жалко Карена.

— Он еще ребенок!

— Ребенок! — небрежно передразнила ее Мэри. — Я, девушка, никогда не понимала твоих романтизмов и сентиментализмов. И не строй, пожалуйста, из себя идеалистку, у тебя это всегда плохо получалось. А вообще я приехала к тебе за советом. Твой славный папочка вчера наконец раскололся, и мне удалось вытянуть из него всю правду до последней капли: у него опять новая девка! — Мэри снова цокнула языком. — Силен еще твой папахен! Но как же я, Олеся? У меня полетели тормозные колодки… Я не могу жить без него!

Шаблонная фраза прозвучала столь искренне, а лицо подруги вдруг исказило такое отчаяние, что Олеся, которая сама волком выла от свалившейся на нее непосильной ноши в виде Валерия, Эммы, Карена и всех остальных, взяла себя в руки и твердо заявила:

— Ты все же попробуешь прожить без него! И плачешь теперь от своей дури!

— Ты ошибаешься, — пролепетала Мэри. — Плачут как раз чаще от чужой, а не своей дури.

По ее смуглым щекам текли слезы.

Карен возвратился домой.

— Что так рано сегодня? — обрадовалась мать. — Ну, конечно, тебе нужно хоть немного передохнуть от бесконечных занятий! Тебе звонила какая-то… — она сделала выразительную паузу неодобрения, — Дина Умберг. Сказала, что одноклассница. Это правда?

Маргарита смотрела недоверчиво и испытующе. Карен усмехнулся.

— Да, мама, это правда. Мы с ней вместе учимся. Но ты не тревожься: Дина страшна, как крылатая ракета.

Карен лгал: Дина была прехорошенькая мордашка, слепо и безответно влюбленная в Карена с первого дня его появления в школе. Из кабинета вышел Ашот.

— Ты неточен, — улыбнулся он. — Крылатая ракета очень красива. Она страшна совсем другим, но ты ведь имеешь в виду внешность.

— Ну, значит, папа, Динка ужасна, как автобус, — быстро поменял сравнение Карен.

— Уже точнее, — Ашот оглядывал сына влюбленными глазами. — Хотя…

— Ладно, закончили! — прервала грозящий затянуться диалог Маргарита. — Все ракеты и автобусы оставим на потом.

Просто родители Карена Джангирова недолюбливали всех девочек на свете и подзывать сына к телефону на девичьи голоса особого желания не выражали.

4

Зонт задел низко склонившиеся над тротуаром ветки, и четкий ритм дождя на секунду сломался: сверху обрушился маленький водопад и рванулся по ребрам зонта вниз. Уже с утра низкое серое небо сочилось крупными, тяжелыми каплями, а к вечеру машины скользили с запотевшими изнутри стеклами. За ними расплывались лица, принимая смутные, неясные очертания, как на беглом наброске, сделанном талантливой, но ленивой рукой. Брызги из-под колес летели прямо на стекла нижних этажей. Дома стояли тихие и сосредоточенные. В Москве шли непрерывные дожди поздней осени.

Карен опять стоял в почетном карауле рядом с домом Олеси. Он видел, что сегодня здесь побывала долгоногая манекенщица в ярком оперении, а после ее ухода приехал Глеб, и через короткое время — директор. Вечер был переполнен визитами, как запланированными, так и внеплановыми. Мэри влетела в квартиру совершенно неожиданно.

— Да, да, — затараторила она с порога, — я прекрасно знаю твой монолог заранее: мы только несколько дней назад виделись и обо всем договорились. Но это же абсурд! О чем вообще можно договориться?

— С тобой — ни о чем, — охотно согласилась Олеся.

Подруга не обиделась. Она была незлобивым, незлопамятным человеком.

— По-моему, так просто ни с кем. И если мы два дня назад пришли к какому-то выводу, то он сегодня уже недействителен, потому что нисколько не соответствует моему нынешнему настроению.

— Зависеть от настроения нельзя, — попыталась подискутировать на эту тему Олеся.

— А от чего же еще? — презрительно уничтожила Мэри всю теоретическую базу учительницы. — От чего мы все тогда зависим? От чего, например, ты зависишь, если не от него? Ох, девушка, лучше не теоретизируй! Ты иногда такое на себя напускаешь, просто оторопь берет! Будь проще! Тогда и жить легче, честное слово!

— У тебя всегда все восхитительно просто! — с досадой бросила Олеся, раздражаясь, что ей помешали провести вечер так, как она мечтала: в одиночестве, с тихой Полиной за стеной. — Что ж ты тогда не смогла разобраться с моим папенькой?

— Не просто, но очень хочется, чтобы так было, — неожиданно грустно ответила манекенщица, и в ее глазах вдруг блеснули слезы.

Она всегда легко, как ребенок, переходила от смеха к слезам и наоборот, сотканная из множества противоречий и контрастов.

— Я пришла на минутку. Во-первых, я улетаю на месяц за рубеж, мне нужно развеяться и отдохнуть. И еду, конечно, не одна, все тип-топ, но это ты можешь не передавать папеньке. Во-вторых, досаждать я ему не буду, но если он захочет… — Мэри сделала выразительную паузу и погрызла длинный красный ноготь. — Я всегда буду его ждать. В-третьих, пригласи своего мальчика в дом. Он опять торчит под дождем прямо у подъезда. Пожалей ребенка.

Олеся вздохнула. С одной стороны, все складывалось как нельзя лучше: на редкость удачный "развод" Мэри с Глебом состоялся и прошел без явных потерь и серьезных, видимых разрушений. С другой стороны, Олеся прекрасно понимала, что эта новая, вторая царапина в ее отношениях с подругой вряд ли захочет заживать. И не заживет никогда…

"Никогда не говори никогда", — вспомнила Олеся один из афоризмов отца.

Но теперь еще в придачу и мальчик… Тихо стоящий под дождем и вроде бы ничего не требующий ни от кого, в том числе и от Олеси. Хотя с какой стороны посмотреть…

— На твоем месте, — продолжала рассуждать шалая Мэри, — я бы испытала его в деле. Да, да, девушка, и нечего краснеть, у тебя все равно ничего не получится. Больно мальчик красивый, такие рождаются только в нерусских семьях, — и фотомодель с гордостью посмотрела в зеркало.

— Я была против вашего расставания, Мэри, — печально сказала Олеся. — Ты ведь знаешь…

— Я все знаю! — грубовато оборвала ее подруга. — И давай больше не будем говорить на тему Глеба. Ну его! Я хочу совсем о другом.

— А я не хочу о другом! — закричала Олеся. — И давай тоже не будем об этом!

Они глянули друга на друга и залились полуистерическим, полуоблегчающим смехом, а потом крепко, дружески обнялись.

— Ладно, я побежала, — громко заявила Мэри. — У меня прорва дел на сегодняшний вечер. А почему к своей старой бабке не выходит ее маленькая внучка? Эй, Полинка, ты больше не любишь меня?

Полина вылетела на зов манекенщицы и повисла на ней, болтая ногами и повизгивая от восторга. Олеся прикусила губу. Почему все всегда разваливалось в ее жизни? Правда, разводы и расставания стали за последние десятилетия одной из характерных черт страны. Что-то сломалось вокруг, полетели тормозные колодки, как утверждает Мэри, ослабли какие-то внутренние пружинки, веками поддерживающие основы жизни. Устойчивость не устояла…

Мэри что-то тихо и ласково нашептывала Полине, целуя ее маленькое ухо. Потом, чтобы окончательно не раскиснуть и снова не разреветься, резко выпрямилась:

— Ну, все, я помчалась. Целую, обнимаю, приеду — позвоню! Привет!

И убежала.

Полина и Олеся долго стояли в передней, не в силах заговорить или просто разбрестись по своим углам. Выручил телефон. Звонил Валерий.

— Пожалуйста, приезжай, если можешь, — пробормотала Олеся. — Мне плохо, тоскливо… Мэри улетает. И еще не знаю что…

Полина уже мелодично пела в соседней комнате. Но до приезда Валерия заявился Глеб. Шумный, довольный и собой, и жизнью, он ввалился с пакетами в руках.

— Разгружай меня, моя девочка! Тут много разных угощений и сюрпризов для тебя и для мартышки!

Мартышка высунула любопытный нос из двери, с интересом рассматривая пестрые упаковки.

— Я очень рада, папа, что ты заехал, — сказала Олеся, целуя отца. — Ты не встретил Мэри? Она только что ушла.

Глеб скорчил уморительную гримасу, отчего Полина громко фыркнула.

— Ты прекрасно умеешь не вовремя что-нибудь ляпнуть. Пошла в мать. Впрочем, все женщины таковы. Нет, Мэри я не видел. Зато видел кое-кого поинтереснее…

Олеся насторожилась.

— Твой рыцарь или паж стоит у подъезда, — торжественно провозгласил Глеб, бросаясь на диван и обнимая Полину. — Почему ты столь сурова к нему?

— "Здравствуй, князь ты мой прекрасный…" — машинально произнесла Олеся и вдруг заорала, испугав и отца, и дочь, которые одновременно вздрогнули и ошеломленно уставились на нее. — Вы что, все разом повредились в уме? Почему вы без конца твердите об этом мальчике? И почему я должна что-то делать? И что? Что?! Вот Валерий, наоборот, считает, что лучше не обращать никакого внимания! Так кого же мне слушать?!

— Лучше всего никого, — примиряюще пророкотал Глеб. — А твой Валерий глуп, прости, моя девочка. Хотя я очень люблю его, это моя слабость. Наверное, я вижу в нем сына, которого мне всегда так не хватало, кругом одни девчонки, — и он снова нежно обнял Полину, тесно к нему прильнувшую.

— Твой сын вот-вот явится, — буркнула Олеся, остывая. — И ты будешь счастлив его лицезреть. Вы стали большими друзьями, просто не разлей вода, но я не понимаю, что вас связывает. Уж слишком вы разные. О чем разговариваете, где бываете? Надеюсь, это не военная тайна и ее можно разглашать?

Глеб засмеялся.

— Прости, моя девочка, но рассказывать утомительно совсем неинтересно. Бываем всюду. А о чем говорим… Ну, разве можно хоть что-то здесь запомнить? Опять же — обо всем! Вот за что я обожаю мартышку: она, в отличие от тебя, никогда не задает вопросов.

— Ее все обожают именно за это, — сказала Олеся и поймала себя на мысли, что вступает в тяжелое и опасное соревнование с дочерью.

Полина была уже маленькой женщиной, и ее влияние чувствовалось слишком сильно.

— Мэри ушла, — сообщила она деду, зарываясь лицом в его пышные седеющие волосы. — Она ушла совсем. Она такая красивая!

Глеб осторожно отодвинул ее от себя.

— Вот она, проклятая женская солидарность. Надеюсь, ты не воображала себе, что Мэри будет твоей бабушкой вечно?

— Конечно, воображала, — сказала Полина. — Но не верила.

Глеб крякнул. Олеся засмеялась.

— Что, съел? Так тебе и надо, не будешь ловеласничать. Все юных бабушек ребенку находишь! Ты сам подумай, скоро бабушка Полины окажется ее ровесницей! Еще каких-нибудь лет десять, и ты женишься на ее подруге! Мало тебе моих!

Глеб полностью проигнорировал гневную тираду.

— Так ты говоришь, сейчас приедет Валерий? — задумчиво спросил он. — Очень хорошо, я заберу его с собой.

— Куда ты его заберешь? — окончательно возмутилась Олеся. — Он приедет ко мне, а не к тебе! Что за самоуправство, в конце концов!

Злая, она пошла открыть дверь Валерию. И первое, что увидела — его недобрые, холодные глаза. И первое, что услышала:

— Этот мальчишка опять торчит у твоего подъезда!

Да чем же она виновата?!

— Чем сидеть тут, лучше пойди и пригласи его в дом!

Валерий, похоже, совершенно потерял голову.

Круг замкнулся. Они все будто толкали ее к мальчику, не задумываясь о последствиях. Потому что нужен был какой-то выход. Ведь безвыходных ситуаций не бывает. Точнее, их очень не любят люди и начинают искать спасительные ходы там, где они вовсе не требуются.

Глеб встал, прижал к себе внучку и провозгласил:

— Валерий, сегодня вечером нас с тобой ждет старый Федор. По-моему, ты подзабыл о нем! Что это у молодых с памятью? А ведь обижать старика не стоит. Поэтому, мои дорогие девочки, мы покидаем вас до завтра! А тебе, Олеся, я бы советовал выпить на ночь успокаивающее.

— Лучше всего водки, — неласково уточнил Валерий. — Это ее любимое успокаивающее.

И, чтобы не слышать резкий ответ, быстро вышел. Глеб, покачивая головой, ушел следом. Снова наступила тишина, и снова они вдвоем — Олеся и Полина — стояли в передней…

— Я сейчас вернусь, — сказала вдруг Олеся и открыла дверь.

Полина смотрела вслед без всякого удивления.

Времена Дафниса и Хлои давно миновали. Но Карен продолжал упорно стоять под дождем, твердо зная, что дождется. И она подошла к нему неслышно, откуда-то сбоку — он ее не сразу заметил. Молча остановилась рядом. Так они стояли довольно долго, пока Олеся, понимая идиотизм и бессмысленность ситуации, не спросила:

— Что ты здесь делаешь, Карен?

И он спокойно ответил:

— Жду.

Ужасно, когда от тебя постоянно чего-то ждут. Но прекрасно, когда ждут именно тебя…

— Чего? — продолжала она, ступив на опасный путь допроса, увлекающего ее своим пристрастием.

— Вопрос поставлен некорректно, — хладнокровно заметил Карен, и глаза его насмешливо блеснули. Он почувствовал, что наконец вполне овладел положением. — Не чего, а кого. И все давно отлично знают ответ на ваш вопрос, поэтому стоило ли его задавать?

И это влюбленный юноша?! Олеся неприязненно отшатнулась.

— Так принято теперь острить? Или, скорее, иронизировать?

— Острить? — искренне удивился Карен. — Я и не собирался… Стало чертовски холодно. Сегодня я стою здесь ровно час сорок восемь минут, кажется, насквозь промочил ноги и заодно пересчитал все проходящие машины. Тысяча семьсот шестьдесят четыре… Можно проверить. И постовой на углу завтра вечером со мной поздоровается.

Олеся не выдержала и засмеялась.

— Утверждение некорректно. Завтра будет дежурить другой.

— Ну, надо же, как неудачно! — воскликнул Карен. — А мы уже так привыкли друг к другу!

Он никогда не боялся выглядеть смешным или странным. Влюбиться в женщину под тридцать? И пусть, пожалуйста! Не надо мучиться ложными сомнениями. И он пока еще не боялся возможного счастья, которое всегда — вызов окружающим. Люди редко бывают счастливы, быть может, потому, что просто не осмеливаются на дерзость.

Рука мальчика, мокрая и холодная, неуверенно и все-таки достаточно свободно коснулась руки Олеси. И она торопливо отдернула ладонь.

— Пойдем лучше в дом. Тебе нужно согреться, и я познакомлю тебя с дочкой.

Он воспринял приглашение как нечто само собой разумеющееся. И они молча поднялись в квартиру, где молчаливая Полина встретила их в передней.

— Привет! — сказал гость. — Меня зовут Карен, я замерз и решил подняться к вам что-нибудь выпить.

Похоже, он уже распоряжался и решал все самостоятельно. И как быстро это произошло, как стремительно! Олеся подавила в себе нехорошее изумление, а Полина подошла поближе, внимательно рассматривая нового в ее жизни человека.

— Полина, — представилась она, сделав вдруг нечто вроде книксена и тем самым изумив мать еще больше.

После этого девочка отправилась за бокалами и тарелками, а Карен спокойно сел в кресло. На мгновение Олеся ощутила себя здесь ненужной: дети вполне могли обойтись без нее, казалось, им даже лучше вдвоем. Да и по возрасту Карен значительно больше подходил дочке, а не матери. И снова она ощутила злобный укус ревности — "ваше время истекло!" Зато время Полины только начинало отщелкивать свои лучшие, незабываемые мгновения. Проклятая неотвратимость событий!..

Мальчик спокойно ужинал. Полина вежливо ковыряла овощное пюре. Разговора не получалось. Они лишь изредка обменивались короткими репликами и беглыми взглядами, но нащупать словесную ниточку, которая потянулась бы от одного к другому, никак не могли. Олеся попробовала найти очевидную и простую точку соприкосновения: школу. Там всегда что-то происходило. Но самое нашумевшее событие произошло две недели назад, и причиной послужил Карен. За него подрались девочки. Да, да, они дрались, как мальчишки, только значительно страшнее. Девочки разделились на две группы: в одной предводительствовала красотка Дина Умберг, другой руководила Люда Фомичева, создавшая свое общество дурнушек.

Олеся часто жалела Люду. Крупная, мужиковатая, с тяжелой походкой и круглым, румяным простоватым лицом — прямо русская матрешка. Кому из мальчиков могла понравиться толстая девочка с жидкими тоненькими волосами и неприятно водянистыми глазками?

Грузные толстушки и страшненькие худышки-очкарики тесно сгруппировались около Люды, блестящей ученицы. Только ее знания были никому не нужны, особенно юношам, и Карену в том числе. Красивый и способный, превосходно одетый и носящий известную фамилию, он, хотя был моложе всех, произвел в классе переворот. Девочки бросились сначала в словесные, а затем — уже в настоящие битвы. Это в старые времена мужчины сражались за дам на дуэлях. Нынче все изменилось. Свои права, честь и достоинство девочки защищали вполне умело и абсолютно самостоятельно.

Первой ласточкой стали пуговицы, которые Люда Фомичева отрезала от плаща Дины. Отрезала и выбросила. И тут же во всем созналась. Дина — прелестная, темноволосая, кокетливая девочка — страшно удивилась. Ее все любили и баловали, но, оказывается, к графе "все" она относила одну мужскую половину человечества.

Отрывалась от зеркала Дина с трудом и больше всего любила расчесывать волосы и красить хорошенькую мордашку. Каждый день она изобретала для себя новые прически и делала себе новое лицо, на котором легко прочитывался спокойный вызов миру. А в походке и царственной осанке блистала уверенность в своей неотразимости и невероятной ценности. Рассказывали, что безмерно избалованная родителями Дина, уезжая куда-либо, присылала матери грязное белье и одежду бандеролью. Дома стирали и отправляли назад.

Дина никогда не считала себя безупречной в смысле нравственности и талантов: свое поведение и способности оценивала довольно трезво. Она претендовала только на красивую внешность. А теперь еще и на Карена. Но в своих претензиях эта девочка уже не раз заходила слишком далеко. В ответ на какое-то небольшое, сделанное вскользь замечание Олеси, Дина не так давно заявила:

— Прежде, чем воспитывать нас, воспитайте сначала учителей и себя в том числе. Хотите, я сейчас перечислю все ваши недостатки, Олеся Глебовна?

Класс, затаившись, ждал.

Олеся улыбнулась.

— Я их и сама прекрасно могу перечислить. Начнем с моей неаккуратности.

Класс вместе с Диной засмеялся. Конфликт был погашен. На время.

Но Люда на пуговицах не остановилась. Она принесла в школу соляную кислоту и вылила ее в карманы прекрасной курточки Дины, предварительно затолкав туда и перчатки. "А Людка будет у меня злая, мстительная баба", — подумала Олеся. И увидела вдруг после урока, каким тоскливым, затравленным, беспомощным зверенышем посмотрела вслед Карену Люда Фомичева. "Как же я раньше ничего не замечала? — удивилась, испугалась — Новое несчастье…" Она должна была помочь, хоть как-нибудь облегчить нелегкое бремя первого страдания. Олеся задержала Люду в классе.

— Девочка, — сказала она (как странно и неестественно звучит ее голос), — ты уже взрослая и должна понять, что нельзя заставить человека любить. И не любить тоже. Это ведь невозможно…

— Я никогда не думала об этом, — честно ответила Люда и отвела взгляд.

Потом произошла драка. У кого-то из сражающихся оказался кастет. Лишь по счастливой случайности ни одну из девочек не изуродовали. И силы, и ненависти у них вполне хватило бы.

Олеся начала разговор именно с той страшной драки.

— До какого абсурда дошла эмансипация, — тихо закончила она.

— Это не эмансипация, — твердо возразил Карен. — Это избалованность и вседозволенность. А кастет прятался в ручке Дины. Только я не совсем понимаю, почему вы так переживаете. На вас в тот день прямо лица не было! Из-за кого расстраиваться? Хоть бы они все там поубивали друг друга, не жалко! И, в конце концов, ведь все обошлось! Никому глаз не выбили!

Карен был жесткий мальчик, но в его словах прозвучала суровая правда. Грязное белье бандеролью… И что им, этим стремительно выросшим детям, можно объяснить? Что драться плохо?

— Человека нельзя заставить полюбить, — продолжал Карен, словно слышал, когда-то слова Олеси. — Тем более, дракой. Но, в общем, я вас понимаю. Мы все — чужие друг другу, злобные, низкие. Избалованные. Дети богатых родителей… Я, честно говоря, не подозревал никогда, как здорово человек умеет ненавидеть. Конечно, всегда все думают сначала о себе, а потом о других. Это норма. Ненормально другое: каждая наша девочка почему-то считает, что я создан для нее персонально, ей одной предназначен по какому-то непонятному праву. За меня уже дерутся как за красивую игрушку, дорогое украшение! Просто стыдно и противно: ведь меня превратили в вещь! Будто я не человек с чувствами и мыслями! А девчонкам ничего не докажешь: они ничего не желают слушать!

Олеся слушала его с возрастающим изумлением: умение анализировать, подмечать, проводить параллели — все не по возрасту…

— Это любовь любви, которая начинается в вашем возрасте и напоминает детскую корь, — сказала она. — Только корь проходяща, а эта болезнь — неизвестно… Она заразна, наступает страшной, повальной эпидемией. Зависть — тоже болезнь, как ненависть и злоба. Духовные болезни… Их немало, а вот бороться с ними мы умеем плохо.

— Почему же? — вновь возразил Карен и остановил на Олесе неподвижный, темный взгляд. — Вы говорите о духовных болезнях, о болезнях духа, то есть о бездуховности. Значит, бороться с ними нужно силой того же самого духа, и здесь лучшее и единственно надежное средство — настоящая любовь, бескорыстная.

Олеся в страхе отвела глаза. Кажется, мальчик, вроде Дины, заходил слишком далеко. Имел ли он на это право? Представлял ли себе дерзкий ребенок, что затевал, на что отваживался? Знали ли его одноклассницы, за кого собираются биться насмерть? Против кого воевала Люда? Против Дины? Нет, за свое чувство, за свое непризнанное, изначально осмеянное природой право быть любимой. Она настаивает на этом святом праве, как настаивает на нем красивая Дина Умберг.

За что боролся сейчас Карен? За себя, только за себя, за свои желания и возможность свободного выбора, за независимость, за все то же бессмертное право любви… Сколько полегло уже в сражениях за него! Сколько еще поляжет… Сколько еще боли изведают на этом пути и Люда, и Дина, и Карен… Но предостеречь невозможно — они не послушаются, а оберегать просто нельзя. От жизни не оберегают. Пусть идут! Вон как они торопятся: Люда, Дина, Карен…

Неожиданно, совсем по-детски, он отвлекся от разговора, заметив на подоконнике коллекцию кактусов.

— Ух ты, сколько колючек! — и вскочил.

Полина встала вслед за ним и отправилась показывать новому гостю своих любимцев.

— Это все ты собирала? — расспрашивал Карен. — А как называется этот? А этот?

Полина важно объясняла, указывая пальцем и улыбаясь. Она обожала демонстрировать своих "дикобразов".

— Я тоже хочу себе домой кактус, — объявил Карен. — Они колючие и пушистые. И такие зеленые!

Куда подевались все его философские обобщения, жесткость, логичность… Перед Олесей был пятнадцатилетний мальчик, открытый, доверчивый и смешной.

— У каждого ребенка, — заметил однажды Валерий, — должен быть в душе такой уголок, где бы рос цветок или жил котенок.

Согласно теории директора, в душе Карена такой уголок как раз был. Но в другом ее уголке жила маленькая учительница, и, похоже, она поселилась там прочно и надолго. Вот в чем беда. Или не беда вовсе…

Олеся внимательно следила за Кареном. Вот он опять улыбнулся, наклонился к Полине, взял в руки зеленого колючего "ежика"… Ребенок… Но разве это плохо? Это ведь чистота, доброта, искренность… Безобманность, начало всех начал… И почему бы ей, Олесе, не начать все с самого начала?

Внезапно пришедшая мысль не понравилась, во-первых, своей банальностью, а во-вторых, откровенностью и прямым вызовом. Нет, нужно остановиться! До какой еще глупости можно дойти, если без конца думать на одну и ту же тему?! Надо просто объяснить мальчику, спокойно и толково, что незачем стоять все вечера напролет под дождем возле ее дверей. Если бы она могла что-нибудь объяснить! Тем более спокойно и толково…

— Да что ты можешь, моя девочка?! — с неподражаемой, иронически-ласковой интонацией часто восклицает отец.

И он прав.

Олеся судорожно вздохнула. Карен услышал вздох и быстро повернулся к ней. В темных глазах застыл безмолвный вопрос.

Вот он, каков есть, это Карен… Нужен ли он ей? Сможет ли она переступить через логически оправданный барьер возрастной несовместимости?

— Ешь яблоки и апельсины, обливайся холодной водой и тогда поймешь, что действительно нужно человеку, — поучал практичный и мудрый Глеб.

Олеся ела яблоки, не любила холода и плохо понимала, что же в действительности ей нужно.

— Я бы хотела поговорить с тобой… — начала она и запнулась.

Карен с готовностью сел рядом и уставился на нее. Тактичная Полина выскользнула из комнаты.

— Я весь внимание, — с вежливой иронией произнес Карен.

Мальчик явно выбивал из ее рук оружие, которым она и так едва владела. Олеся снова вздохнула.

— Ты знаешь, что я хочу сказать, — с трудом продолжала она.

— Нет, не знаю, — предательски отказался ребенок, дерзко и весело глядя в ее глаза. — Понятия не имею.

"Негодяй, — подумала неумелая наставница. — Маленький изверг и мучитель. Ну, за что мне такое, Господи?!"

Спрашивать этого у Господа не следовало. Его нужно лишь просить о прощении, раскаиваясь в грехах. Но самые страшные грехи Олеся еще собиралась совершить.

— Тебе не нужно больше ходить за мной и стоять у подъезда, — упорно двигалась она к своей недоступной цели. — Тебя уже все заметили, и все обращают мое внимание на твое постоянное присутствие…

— А вы заметили меня, Олеся Глебовна? — нагло спросил Карен. — Все заметили, а вы, вы лично?

Наставница опять потерялась. Ну, почему она не в состоянии овладеть собой в разговоре с упорным ребенком? Неужели она и впрямь ни на что не способна, и он в тысячу, в миллион раз сильнее и хладнокровнее ее?!

— Я не хочу продолжать разговор в подобном тоне, — довольно резко, раздражаясь от собственного бессилия, бросила Олеся. — Ты переходишь все границы! У каждого человека существуют обязанности и долг, которые необходимо выполнять. Твоя обязанность — учиться, мой долг — учить, и в данном случае не может быть и речи о чем-нибудь другом!

Карен изумленно вытаращил темные глазищи. Он явно не ожидал от нее подобных глупостей.

— Границы чего? Каких-то отношений? Но самое лучшее в мире — свободные, безграничные контакты. А долг, обязанности… Это все высокие слова.

— Высокие слова… Как легко ты раздаешь формулировки: высокие — значит плохие! Простота, с которой ты сейчас делишь мир на две части…

— Да я ничего не делю, — вспыльчиво и решительно прервал ее Карен. — Он сам делится. И было бы гораздо лучше, если бы люди просто любили, а не чувствовали долг! К сожалению, по-настоящему любить из чувства долга нельзя. Должен, обязан! Я не хочу быть обязанным никому и ничем. И не буду! В этом я совершенно уверен.

— Тогда ты должен и других освободить от всяких обязанностей по отношению к тебе. Представь, тебе ничем не обязаны ни мать, ни отец, ни брат, ни друзья! Никто! Как тогда будет выглядеть твоя жизнь?

Карен на мгновение задумался.

— Неважно, — признался он. — Не люблю врать и не умею. Я всегда говорю себе: "Сейчас я буду честным". И предпочитаю делать выбор только самостоятельно, в одиночку, и никогда не принимать на веру то, что мне предложено. Верить бездумно и беспредельно нельзя, отсюда все человеческие иллюзии, миражи, призраки. Мне надоело слушать о долге и обязанностях, я давно уже не ребенок, и не надо меня за него принимать. А стоять под вашими окнами я буду и дальше, потому что это единственная возможность быть к вам ближе… Другой не существует. Пока…

Олеся поняла, что отступать некуда и никакие слова в качестве прикрытия не помогут.

— Это тебе так необходимо?

— Да, — выдохнул мальчик. — Я не сумею не видеть вас долго и не смогу снова слышать ложь. Все, что мне говорят, — неправда. Правда только то, что я чувствую и знаю про себя. Правда — я сам, и только я сам знаю до конца, что мне нужно и чего мне хочется!

Категоричность молодости била в нем через край, максимализм подкупал откровенностью и чистотой.

— Давайте договоримся так, Олеся Глебовна. Никаких замечаний на мой счет, и я делаю то, что мне нравится. В данном случае, стою возле вашего подъезда. Если вы хотите и считаете удобным, вы приглашаете меня, если нет — никаких претензий и обид с моей стороны. И все останется по-прежнему: вы будете учить, а я — учиться. Окончу школу и поступлю в университет. Собираюсь стать физиком-теоретиком и стану им. Но это не главное: я собираюсь стать в дальнейшем вашим мужем. И тоже стану им. Не люблю врать и не умею. Так что все объективно и честно, и никаких обязанностей мое заявление от вас не требует. До определенного момента.

Наступила тишина. Олеся услышала, как бьется ее сердце: тревожно, гулко, стремительно, пытаясь понять, что происходит. Зеленые от косметики слезы упрямо ползли по ее щекам. Вот он, тот мальчик, прихода которого она ждала всю жизнь. Но почему так поздно? Нет ничего мучительнее опоздавшего счастья. Или Олеся не права? Все всегда на Земле совершается вовремя, в свой определенный, назначенный судьбой срок, и разве можно сказать о счастье — опоздавшее? Когда бы оно ни пришло, оно — счастье. Радуйся ему, Олеся! Неужели ты совершенно отвыкла радоваться?

— Вы плачете… — растерянно и виновато прошептал Карен. — Я не хотел вас обидеть… И сказал то, что думал. Мне кажется, ничего оскорбительного.

— Да, да, Карен, — заторопилась Олеся. — Дело вовсе не в обиде… Слезы, как говорит мой отец, единственный весомый аргумент женщин в споре. Но я не собираюсь ничего оспаривать. Пусть будет так, как будет. Только не все так просто, как кажется… И под дождем ты можешь простудиться…

Карен усмехнулся.

— Ничего. Я постараюсь этого не сделать. Кроме того, мокрый, я имею шанс быть приглашенным в гости к кактусам. Меня будет приглашать Полина. Ты слышишь меня, Поля?

Он уже прекрасно ориентировался в новой обстановке и ловко играл на самых податливых, нежных струнах. Полина ответила тотчас:

— Я буду тебя приглашать и подарю тебе один кактус. Если ты не будешь обижать мою маму.

— Никогда! — торжественно поклялся мальчик. — Она больше никогда не будет плакать. А я заслужу твой кактус и буду его беречь и все время поливать!

— Ну, что ты, Карен! — Полина возникла в дверях живым укором. — Ты ничего не понимаешь в кактусах. Их нельзя все время поливать, они же растут в пустыне, где совсем нет дождей! Вот Валерий знает об этом, а ты нет!

Мальчик побледнел. Кровь так резко отхлынула от смуглого лица, что оно на мгновение совершенно потеряло всякий цвет. Олеся испугалась.

— Что ты, Карен! — вскочила она на ноги. — Ничего страшного не случилось! Ты будешь приходить к нам, и больше ничего! При чем тут Валерий?

— А разве он ни при чем? — пробубнил мальчик.

Олеся замахала руками.

— Давай не будем продолжать! Мне уже хватит на сегодня выше крыши! Я не могу больше выяснять отношения!

Полина смотрела строго и осуждающе. Похоже, она понимала абсолютно все.

— Я тоже не хочу ничего выяснять, — с трудом пришел в себя Карен. — И я сам говорил, что вы совершенно свободны от любых обязательств. Так что виноват я один! Простите меня, — он галантно склонил красивую голову. — Мне пора идти.

И в этот момент зазвонил телефон. Звонил, конечно, Валерий. Карен сидел спокойно и бесстрастно слушал их разговор. Поля показывала мальчику свои рисунки.

— Можно сегодня попозже, — поспешно лепетала Олеся. — А лучше завтра. Ближе к восьми. Привези что-нибудь выпить. Семен в порядке? Почему ты кашляешь? Курить вредно. Ну, о вреде выпивки я уже слыхала. Не груби, в прошлый раз ты жутко орал на меня, это невежливо. Тем более неприлично директору школы. Ладно, привет, я жду.

Олеся положила трубку и быстро оглянулась. На нее в упор смотрели темные проклятые очи, в огне которых давно сгорели Дина, Люда и многие другие. Только костер разожжен не про них. В нем отражалась одна только двадцатисемилетняя маленькая женщина. И Карен собирался бороться за нее и обязательно победить. Олеся тихо вздохнула и нахмурила слушающие брови. Этот мальчик пришел слишком поздно, но все-таки пришел. И разве он так сильно опоздал? Еще можно успеть начать все сначала. На нее упорно смотрели темные, бесстрастные, немигающие глазищи…

Зонт задел низко склонившиеся над тротуаром ветки, и четкий ритм дождя на секунду сломался: сверху обрушился маленький водопад и рванулся по ребрам зонта вниз. Женщина в красном плаще остановилась рядом с Кареном и спросила, глядя внимательно ему в лицо:

— Что ты все время здесь делаешь, мальчик?

Его манеры и внешность не внушали подозрения, но проверка не помешает.

— Жду, — честно ответил Карен и улыбнулся.

Женщина тоже улыбнулась:

— Свою девочку?

И пошла к дому.

Уже с утра низкое серое небо сочилось крупными тяжелыми каплями, а к вечеру машины скользили с запотевшими изнутри, словно заплаканными стеклами. В Москве шли последние дожди теплой осени.

5

Мышь жила в нижнем ящике письменного стола. Это была маленькая белая мышь со сдержанным характером, аккуратная и задумчивая. В память о своем летнем пушистом одуванчике Карен назвал мышь Сонечкой. Ее подарила Карену хорошенькая и так умело обращавшаяся с кастетом Дина Умберг, тонкая, нежная, от которой всегда трепетно пахло. Она улыбалась ласково и заискивающе. А потом вдруг принесла мышь, которая жила дома у ее папы-биолога, и подарила Карену.

— Это тебе! Такой вот странный подарок…

— Спасибо, Дина! — ответил, поклонившись, юный Джангиров.

Мышке не хотелось уходить от девочки, но пришлось переехать в письменный стол. Там ей стараниями восхищенного Левона, удивленной Маргариты и спокойного Карена устроили домик из картона, утеплили его, поставили еду на тарелочке и налили воды. Просыпаясь утром, Карен теперь первым делом выдвигал нижний ящик и заглядывал внутрь.

— Здравствуй, зверь! Как дела?

— Хорошо, — задумчиво отвечала Сонечка.

Прибегал заспанный Левон и целовал Сонечку в нос. Потом он начинал подсовывать ей сахар, печенье, конфеты.

— Не порти мышке зубы! — просил Карен. — Ей вряд ли можно будет поставить коронки.

Один раз в припадке любви Левон посадил Сонечку в хрустальный бокал. Она посидела на дне, повозилась там немного и притихла. В бокале ей не нравилось: он был холодный, скользкий и чересчур светлый. Солнце преломлялось в хрустальных гранях и слепило Сонечку. Карен сердито вытащил ее, посадил к себе на плечо и спросил:

— Ты будешь ходить со мной в школу, зверь?

— Конечно", — ответила Соня.

С этого дня Карен начал прихватывать беленькую Сонечку на уроки, в течение которых она тихо и смирно, не высовываясь, сидела у него за пазухой. Чтобы порадовать одноклассников, на переменах Карен выпускал ее, и Сонечка гуляла по его плечам, по подоконникам, по рукам мальчиков и девочек, старающихся перехватить живую игрушку друг у друга. Вечерами Соня развлекала Карена во время его обычных дежурств у дома Олеси. От дождя Карен прятал мышь поглубже, но она все равно часто выставляла любопытный нос и водила им по сторонам.

Теперь стоять стало значительно интересней: Карен был уже легализован. Подходила Полина, с большим интересом рассматривала Сонечку и приглашала в гости. Девочка смотрела жалобно: ей хотелось ввести мышку в дом. Карен вежливо отклонял приглашения. Один раз подошла Олеся, глянула тревожно и вопросительно, заметив, что Карен совсем не заботится о своем здоровье и легкомысленно относится к жизни.

И Карен четко ответил:

— Да я никак не отношусь к ней, это она ко мне как-то относится. И пока не слишком хорошо.

Олеся тяжело вздохнула, повернулась и ушла. Но жизнь делала свое дело. У каждого свои дела.

Однажды приехавший поздним вечером Валерий нехотя приблизился к Карену и остановился, пристально рассматривая темноглазого упрямца. Малахов начинал ненавидеть мальчика. В школе он больше не мог спокойно выносить его голос, видеть эту гибкую, невысокую фигурку. Директор все чаще и чаще подумывал, что пора собираться в дальний путь. Уходящий человек — просто уходящий человек…

— Послушай, Джангиров, — резко сказал Валерий, — может быть, ты объяснишь мне, что все-таки происходит? Ты уже взрослый и должен сам отвечать за свои поступки. Чего ты здесь торчишь вечерами? Тебе нечего делать?

— Я постараюсь вам объяснить, Валерий Семенович, — начал ровным и бесстрастным голосом Карен, напряженно выпрямляясь. — Я давно хотел объясниться с вами, потому что пришла пора, и я рад, что вы тоже так думаете. Я верю только в реалии. И, прежде всего, в человека, созданного как подобие Бога на Земле. Пусть лишь жалкая копия — но ведь Бога! А дальше встает вопрос о молитве и снова о той же вере. Во что и кому? Наверное, для многих лучше молиться и поклоняться реальности, а не иконе. Для человека это понятнее и ближе. Вот почему у каждого должна быть своя земная богиня. И у каждого есть, но не каждый осознает ее назначение и суть до конца, не каждый их понимает. Но я верю в такую богиню! По-моему, именно она не подобие, а естественное, подлинное создание. Хотя считается, что из ребра. И она там, — он кивнул головой в сторону дома, — а я здесь…Я понятно объяснил вам суть дела?

Ошеломленный Валерий стоял молча, с трудом осмысливая происходящее. Мальчик умен не по летам. Он изложил теорию жизни в нескольких фразах, и она была, пожалуй, вернее и правильнее многих других, в том числе, и малаховской.

— Хорошо, — с трудом овладев собой, сказал наконец директор. — Но думал ли ты о том, что нас двое?

До какого унижения он дошел! Объясняться с мальчишкой! У ребенка вымаливать разрешение на право существовать рядом с любимой!

— Нет, — искренне ответил Карен. — Я считал, все решится само собой.

Малахов резко повернулся и почти побежал к дому. Олеся испугалась, увидев его осунувшееся лицо.

— Что-нибудь сердечное… — прошептал Валерий — У тебя есть? И поскорее…

Олеся бросилась к аптечке, Полина метнулась на кухню за водой и самостоятельно побрызгала Малахова ледяными каплями из-под крана. От них директору стало еще холоднее.

— Валерий, погоди, не умирай, — волнуясь, уговаривала Полина, сжимая его запястье маленькими пальчиками. — Мама никак не может накапать лекарство. Подожди еще чуть-чуть, пожалуйста, она сейчас принесет…

Олеся вылила Валерию в рот горько-кислую мерзость с отталкивающим запахом и предложила вызвать личного врача Глеба.

— Не надо, — отказался директор. — Просто посиди со мной… Дай мне руку. А Глебу позвони, пусть он приедет, если сможет. Я люблю его.

Звонить пошла все понимавшая Полина. Вернувшись, она доложила, что новая бабушка недовольна, но дед тотчас выезжает.

— Все бабушки да бабушки! — проворчала Олеся. — Настоящий идиотизм! Совсем заморочил ребенку голову…

— Не сердись на него, — просительно сказал Валерий, поглаживая ее вздрагивающую ладонь. — Он такой, какой есть. И твоему ребенку голову не заморочишь. Поле нравится эта пестрая вереница юных бабушек.

— Очень нравится, — с удовольствием подтвердила Полина. — Пусть их будет больше и больше и пусть все меня балуют!

— Пусть-то пусть, — вздохнула Олеся. — Но я не о том. Что случилось, Валерий? Почему тебе вдруг стало плохо?

— Это не вдруг, — начал Малахов и замолчал.

Продолжать не имело никакого смысла. Что он может сказать нового?

— Пора и мне собираться в дальний путь. Уходящий человек — просто уходящий человек…

Олеся сжалась.

— Что с тобой?

— А что со мной? — удивился Малахов. — Ничего особенного! Просто старость. Ты знаешь, что такое старость? Всего-навсего потеря остроты. Сначала кажется, невелика потеря, а потом начинаешь подсчитывать: нет остроты чувств, остроты переживаний, остроты впечатлений, наблюдательности, мышления… Значит, ничего нет. Еще совсем немного, и я стану стариком… Этот ребенок уже второй раз не пускает меня к тебе, и теперь так будет всегда, когда бы я здесь ни появился.

Олеся молчала, опустив растрепанную голову. Она долго ждала продолжения, не дождалась и в испуге сунула Валерию в рот новую гадость в виде таблетки, приказав сосать. Он лежал тихо, вытянув руки вдоль тела и закрыв глаза. По его лицу бродила вечерняя тень давней усталости и скрытой, незаметной прежде болезни.

— Прекрати кормить меня всякой дрянью, — попросил он Олесю. — Самое ценное в жизни — ее кратковременность, так что не стоит продлевать…

— Немедленно замолчи! — шепотом приказала Олеся. — Твое резонерство надоело! И вовсе не к месту! Это просто погода на выживаемость. Сейчас приедет папа…

— Погода всегда на выживаемость. А твой папа большой мудрец, он давно пытался внушить мне, что жену и курево надо бросать сразу, иначе толка не будет. Почему я не послушал его?

Олеся встала и отошла в угол. Брось он Эмму раньше — возможно, что-нибудь и устроилось бы… Конечно, неловко, нескладно, с несчастной Эммой перед глазами, но хоть как-то. А теперь ничего уже бросить нельзя — поздно! Теперь у ее подъезда стоит другой "князь ты мой прекрасный"…

Из-под приоткрытых век Валерий внимательно наблюдал за Олесей. Он отлично понял ход ее мыслей. Она запрещала ему сейчас действовать — он опоздал! Опоздал всюду, хотя всегда приходил к назначенному часу. Этот мальчик на его пути…

"Армяшка проклятый, — с отчаянием подумал директор, с ужасом вдруг обнаружив в себе ярого националиста. — А Олеся попросту шлюха — ну, кем еще может быть дочь Витковского? Ждет не дождется, чтобы мальчишка немного вырос и можно будет начать с ним трахаться, хотя, на мой взгляд, он вполне для этого созрел. Мое существование абсолютно ей не мешает. И вообще никому. Я только сам себе мешаю…"

Приехал шумный и встревоженный Глеб. Одной рукой прижимая к себе Полину, он вошел в комнату и сел возле дивана.

— Вся беда в том, Валерий, что нам значительно сложнее жить, чем женщинам. Они легче и проще находят себе в жизни замены: могут заменить мужа ребенком, семьей — работу, карьеру и наоборот. Мужчины на такие замены не способны.

Олеся фыркнула у отца за спиной.

— Тебе бы толстенные романы писать с этакой мудростью, а не стишками пробавляться.

— Ты лучше не встревай, — повысил голос Глеб. — В твоих рекомендациях никто не нуждается. А прозу я писать не могу по той простой причине, что от долгого сидения на стуле у меня начинает ужасно болеть спина. Понятно, дорогая? Стишок — совсем другое, приятное и очень милое дело. Тебе же, Валерий, я тысячу раз советовал никогда не спрашивать у женщин лишнего, чтобы не услышать лишнего в ответ. Твоих вопросов я боялся всегда, и вот сегодня их результат налицо. Ну, сознайся, ведь спрашивал? Спрашивал?

Малахов со вздохом кивнул.

— Зачем ты обманываешь? — возмутилась Олеся. — Как раз сегодня ни о чем меня не спрашивал, наоборот, это я без конца приставала к тебе, выясняя, что случилось.

— Я не у тебя спрашивал, — устало отозвался Валерий. — Сегодня — не у тебя…

— А у кого же? — удивилась Олеся и осеклась. Догадалась. Глеб тоже понял, в чем дело.

— Знаешь, моя девочка, — сказал он, — мне опять придется увезти от тебя Валерия. Эмме я позвоню сам, потому что, возможно, будет нужен врач. А ты пока… — он пристально, оценивающе осмотрел дочь с ног до головы, — займись чем-то отвлекающим, например, намажься кремом и сделай массаж. И не таращись на меня возмущенно. В непростых ситуациях лучше всего выручают настоящие пустяки. — Витковский помог Валерию подняться. — Включи телевизор, послушай какую-нибудь новомодную группу. У них удивительная бедность метафор, зато запоминается легко.

— А что потом? — тихо спросила Олеся.

— Вот напасть! — простонал Глеб. — И ты заразилась от него дурацкими вопросами! Ну что потом, что потом?! У каждого человека "потом" разные! Ты всегда плохо отделяла мелочи от главного, поэтому мой тебе совет сейчас вообще ни о чем не задумываться.

Поэт вывел Валерия на улицу. Снова черное, плывущее по ветру, уставшее небо. И бесконечный дождь. Тревожный равномерный стук.

"Никогда не замечал раньше, сколько тревоги в однообразном и размеренном действии, — подумал Малахов. — Сколько печали, недоверия, настороженности… И недосказанности одновременно. Словно хочется что-то высказать и непонятно, как это лучше сделать".

И ничего больше нет, кроме дождя и грязи, и желтых заплаток листьев на асфальте, и пестрой гусеницы зонтиков.

Карена в темноте Валерий не заметил, потому что хитрый Глеб постарался провести его к машине очень быстро и другой дорогой.

Карен видел, как они уезжали. И отлично понял, как плохо сейчас Малахову, как мечется он в поисках невозможного выхода из тупика, куда именно Карен, сознательно и жестоко, загнал его своим появлением на пути. Стало мучительно жаль директора. Беспомощный, совершенно обессилевший взрослый человек — что может быть тягостнее и безнадежнее? Карен решил пойти домой — на сегодня хватит! — но дождь неожиданно кончился, и Сонечка, так долго неслышно сидевшая под курткой, вскарабкалась мальчику на плечо и стала забавно перебирать передними лапками. Карен решил ее пока не беспокоить и немного подождать.

В эту минуту из дома вышла Олеся. Сгорбившись, наклонившись худой фигуркой вперед, она брела с трудом, вяло переставляя ноги и олицетворяя образ ходячей статуи скорби и отчаяния. Жалость с новой силой царапнула Карена, хотя он отлично понимал, что Валерий не нужен Олесе, и грусть быстро утихнет. И тем быстрее и проще, чем скорее найдется утешитель.

Олеся медленно, словно заставляя себя, подошла к Карену. Застыла, глядя ему в глаза. А потом неуверенно повела рукой в сторону дома.

— Пойдем, — пролепетала еле слышно.

Он скорее догадался о смысле, чем услышал коротенькое слово. Сонечка радостно плясала на плече у Карена. Она была явно третьей лишней, если не считать Полины, которая никогда и нигде быть лишней просто не могла. Но оказалось, что именно Сонечка — их единственный помощник, палочка-выручалочка в сегодняшний тяжкий вечер. Мышка стала легкой и простой темой для разговора, развлечением, отвлекалочкой, а заодно радостью Полины, которая не выпускала зверька из рук и без конца кормила.

Олеся и Карен сидели напротив друг друга и молча наблюдали за этими детскими забавами. Спасительная Сонечка… Тихая и назаметная, всегда незаменимая, необходимая и верная.

"Как ты там сейчас, беленький дружочек? — подумал Карен. — К кому теперь прижимаешься бедром? Кому опускаешь свои невесомые ладошки на плечи?"

Сонечка тихо, неодобрительно сопела и жалела девочку и мальчика. Правда, это был очень сильный и уверенный в себе мальчик, победитель. Однако даже Наполеон проиграл сражение, ставшее для него роковым.

Полина взахлеб делилась с Сонечкой в своей комнате последними данными о новом конкурсе красоты, перечисляя имена и фамилии красоток, а также размеры их груди и бедер.

— Какая память! — хлопнул себя по коленям Карен. — Такая же блестящая до сих пор у моего отца. Хот я тоже пока не жалуюсь.

Олеся молча тянула из стакана яблочный сок.

— Отец помнит наизусть целые страницы из книг и статей, запоминает заголовки, цитаты, стихи… Они словно фотографируются, отпечатываются у него в голове.

— Ты очень любишь отца?

Мальчик ласково и задумчиво улыбнулся.

— Наверное, да. В чем-то мне иногда даже хочется походить на него. Хотя я никогда не анализировал свое отношение к родителям. И мама мне ближе. Мне с ней всегда проще. Только иногда она пристает с ненужными вопросами, — Карен засмеялся. — Кто звонил, да зачем, да где я задержался, да почему мышку зовут Сонечка…

— А почему? — живо и заинтересованно спросила Олеся.

Карен насмешливо и выразительно округлил глаза.

— А почему ей не быть Сонечкой? По-моему, ей страшно подходит это имя: оно для тихих, беленьких и аккуратных.

— Да? — удивилась Олеся. — А мое?

— Ваше? — Карен задумался только на секунду. — Оно свойственно непостоянным, противоречивым, нервным, имеющим серо-голубой цвет, скорее, оттенок.

— Цвет? Так считала Наташа Ростова. Значит, у каждого человека свой собственный цвет?

— А как же! И еще свое звучание, свои погодные условия. Обязательно. Но сейчас я буду честным и признаюсь, что не читал "Войну и мир", очень уж тоскливо и длинно… Хотя получил за сочинение пятерку. Иногда приходится врать. — Он засмеялся. — Один — ярко-зеленый, другой — темно-коричневый, третий — розово-полосатый… Бывают и в бордовую крапинку, и в желтую клетку. С цветом кожи это никак не связано.

— А Полина? — спросила Олеся.

Карен секунду помолчал.

— Она светло-сиреневая, чисто сиреневая, без примесей. Безветренная, в минорном ключе, как "Весенняя соната" Бетховена.

— А твой отец? Это все очень забавно… А мой? Ты ведь его видел?

Казалось, Олеся уже совершенно забыла о больном и несчастном Валерии, лежащем сейчас у Глеба. Карен был очень доволен. Ему хотелось понравиться и показать себя.

— С моим все просто: ровная и четкая крупная черная клетка на темно-сером фоне. И никаких дождей. Увертюра к опере Глинки "Жизнь за царя". Мама — бледно-голубая, как небо после жаркого дня. Полонез Огинского. А с вашим отцом значительно сложнее: вообще он ярко-синий, но очень много бурь, ураганов, почти цунами. "Паяцы" Леонкавалло. Дина — темно-зеленая, тоже с грозовыми периодами. "Аида" Верди.

— А моя музыка?

— Туман и танцы Дворжака, — четко ответил мальчик и снова уставился немигающим взором на Олесю, заставив ее смутиться. Он заходил все дальше и дальше, упорно двигался вперед по пути завоеваний, не желая думать ни о последствиях, ни об остановках.

В дверях внезапно появилась сияющая Полина. Сонечка доверчиво сидела у нее на плече.

— А можно, Сонечка немного побудет у меня? — с надеждой в голосе спросила девочка. — Хотя бы один день!..

— Ну, конечно, можно, — с готовностью согласился Карен. — Если хочешь, я буду приносить ее тебе. Только вот подарить, извини, не могу: мой младший брат Левон сойдет с ума от тоски, разлучившись со своей зверюгой. Он ее просто обожает.

Полина обрадовалась.

— Хорошо! Я буду делить ее с Левоном и брать себе совсем ненадолго.

Это было первое в жизни Поли, что она разделила с незнакомым ей пока мальчиком.

— А где она будет у нас жить? — спросила Олеся.

Дочка постояла несколько минут в задумчивости.

— Я сейчас придумаю, — и помчалась на кухню устраивать домик для мышки.

— Тебе уже пора ложиться! — крикнула Олеся в глубину квартиры. — Так что заканчивай там поскорее!

— Да, да, я очень быстро, — торопливо ответила дочь. — Поселю Сонечку, и мы с ней вместе ляжем спать.

Карену стало неловко. Вечер клонился к ночи, нужно было вежливо прощаться и уходить, но делать этого не хотелось. Сидеть вот так напротив Олеси и смотреть на нее, слушать щебет Полины и не вспоминать о долге, обязанностях, морали и прочих скучных и бесполезных вещах. Опротивело думать и о родителях. Они становились в последнее время все зануднее, дотошно расспрашивая сына о его настроениях и симпатиях. Карен оставлял для них явным и открытым только одно свое увлечение: учебу. Остальное не для них. Во всяком случае, пока. Где гарантии, что его правильно поймут? А если нет подобной уверенности, держи свои чувства при себе. Зачем афишировать, что ты в душе же прочно связал себя и маленькую женщину незримыми нитями, слил в одно целое на долгие годы. Лучше всего — навсегда.

Молодости свойственно мыслить категориями вечности, и юношеская иллюзия о постоянстве чувств и обстоятельств не миновала даже рано повзрослевшего Карена. Но сейчас это вполне устраивало Олесю. Потянуло снова безгранично заблуждаться, безмятежно верить и впадать в блаженное, безрассудное забвение, освобождающее от забот, тревог и тягот заурядных, серых, опостылевших будней. Мальчик принес в ее жизнь праздник. Пускай короткий, сиюминутный, но незабываемый и дающий силы и возможность жить спокойно довольно долго после того, как стихнут фанфары и погаснут фейерверки…

Олеся уже приблизилась к порогу четвертого десятка, поэтому заблуждения со словом "навсегда" не для нее. Она все понимала и не хотела ничего понимать. Думать о последствиях надоело. Но следующий шаг на их общем пути — если он станет общим! — должна сделать именно Олеся. Как ни решителен Карен, ему вряд ли по плечу столь свободный и дерзкий поступок.

Полина пришла сказать спокойной ночи и тихо удалилась в свою комнату, бережно неся мышку на открытой ладошке. Олеся и Карен остались вдвоем. В комнате повисло тягостное молчание, прервать которое казалось невозможным. Наконец Карен собрался с духом и решил попрощаться. И тут Олеся вдруг протянула маленькую, подрагивающую кисть и вложила ее в руку Карена. Мальчик сразу быстро и сильно сжал драгоценную добычу смуглыми пальцами. Они тут же осторожно, но уверенно поползли по запястью Олеси, потом по руке до локтя, и дальше, выше, становясь все осторожнее и настойчивее, все горячее, отодвигая легкий рукав почти до плеча.

Олеся должна была сегодня задержать Карена всеми правдами и неправдами. Хоть на час, на два, на одну ночь, но пусть он останется, пусть не уходит, пусть побудет, посидит возле нее… Только вот это совершенно напрасно: ребенок не в состоянии просто сидеть рядом. Он вовсе не из таких. Сильные руки рванули Олесю к себе, а она… она и не собиралась сопротивляться. Чего уж там, когда все давно за них решено и расписано высоко на небесах!.. В той неведомой им книге судеб установлены и дни, и часы, и минуты… Отмерены радости, болезни и страдания. Определены отношения, встречи и разлуки. И Олеся покорно прижалась к Карену, слегка удивленного бременем взрослеющего, требующего своего собственного удовольствия тела.

Оно еще не слишком тяготило мальчика. Только иногда, редкими одинокими вечерами. Но сейчас оно словно сорвалось с цепи, встало на дыбы, стало неуправляемым и страшным. Карен впервые ощутил его верховную власть над собой, его всемогущество и значимость: о подлинной силе тела мальчик до сих пор даже не догадывался. Пожалуй, оно хотело доказать свое единоначалие, и Карен готов был с ним сейчас согласиться. В сгустившейся темноте и тишине, наполненной срывающимся дыханием Карена, Олеся легко, просто, как делала всегда, сбросила с себя кофточку и юбку, оставшись в одних мифических трусиках и призрачном лифчике. В эти минуты она почти не соображала, что делает. Задумайся хоть на мгновение о себе и своем поведении, остановись хоть на секунду — и она ужаснулась бы своему поступку. Какая там серо-голубая! Она творила сегодня нечто страшное, сродни преступлению.

Бесшумно, осторожно ступая босыми ногами, Олеся повела за собой Карена, держа его за палец. Мальчик тихо шел за ней, слушая, как стучит в тишине его рвущееся на волю, зайцем прыгающее сердце. Олеся провела его в спальню и, бросив на ковер трусики и лифчик, неслышно скользнула в разобранную постель. Олесины неаккуратность и лень, которые сначала восхищали, а потом раздражали Валерия сходством с безалаберностью Эммы, сегодня здорово выручили: словно приготовленная заранее кровать не отняла ни секунды драгоценного времени. Карен метнулся за Олесей, неожиданно опытный и умелый. А она-то думала, что связалась с ребенком… Кто его научил?.. Впрочем, это совершенно неважно… Сейчас вообще ничего на свете не имело значения. Атомная война, землетрясение в девять баллов, массовое падение метеоритов, столкновение с соседней планетой и ураган, готовый напрочь смести Москву с лица Земли — ничто не могло остановить их или заставить просто вспомнить о чем-нибудь другом, кроме постели в спальне Олеси. Руки Карена торопливо и жадно скользили по ее телу сверху вниз, все ниже и увереннее… Колени сомкнулись с коленями, и вдруг Олеся ощутила что-то странное, непонятное: дыхание мальчика внезапно оборвалось на полувздохе, руки безвольно упали, и он навалился на нее всем весом молодого тренированного тела.

— Что с тобой, Карен? — испуганно прошептала Олеся, пытаясь одновременно высвободиться и поднять его голову. — Почему ты не отвечаешь?

Мальчик лежал совершенно неподвижно, уткнувшись теплым, по-детски нежным лицом в грудь Олеси, и она никак не могла ни сдвинуть его, ни хотя бы повернуть на бок.

— Господи, помоги мне! — в ужасе взмолилась Олеся. — Не оставляй меня, Боже! Неужели я совершила столь тяжкий грех, что Ты так страшно наказал меня?! Что это с мальчиком, Господи!

Ей мерещились кошмары. Сначала она убила своим легкомыслием Валерия, а теперь — Карена. Не многовато ли за один вечер?.. Хотелось закричать, разбудить весь дом, забиться в истерике на ковре… Наконец Олесе с великим трудом и Божьей помощью удалось все-таки положить Карена рядом и повернуть к себе его лицо. В свете ночной рекламы, скупо освещающей уголок спальни, она увидела полузакрытые, закатившиеся глаза. Дыхание мальчика было слабым, едва слышным, сердце постукивало еле-еле — он лежал в глубоком обмороке. Даже нервы Карена Джангирова не выдержали такой чудовищной, непомерной душевной нагрузки и перенапряжения. Ему все-таки сравнялось только пятнадцать лет…

Олеся вскочила и метнулась к аптечке. За сегодняшний вечер ей приходилось второй раз спасать своих верных и прекрасных рыцарей. В себя Карен не приходил довольно долго, хотя, вероятно, время казалось вечностью одной Олесе. Она в отчаянии терла Карену виски, брызгала в лицо водой, растирала грудь, пробовала даже неумело делать искусственное дыхание…. Ничего не помогало. Когда Олеся уже решила, что погубила ребенка и нужно вызывать врачей и милицию, Карен открыл глаза и с трудом улыбнулся.

— Я, кажется, сильно напугал вас, Олеся Гле… — начал он и запнулся.

Выяснилось, что он пока не мог назвать ее иначе, хотя прежнее обращение звучало попросту глупо.

— Карен, — сказала Олеся и замолчала, не в силах продолжать. — Карен, — повторила она и тихо заплакала, как плакала совсем недавно.

— Ну вот, снова вы плачете, — растерянно и смущенно прошептал мальчик. — И опять из-за меня….

— Нет, вовсе не ты, — ответила Олеся, — вовсе нет…

Смуглые руки вдруг снова потянули ее к себе. Отступать от своих желаний и намерений мальчик не собирался в любом состоянии.

— Карен, — в третий раз жалобно повторила Олеся, — тебе только что было плохо… Ты совершенно не думаешь о здоровье…

— Конечно, — согласился он. — Я думаю только о тебе… О чем я еще могу сейчас думать?

Время потеряло для них свой бег и стало совершенно незаметным.

…Немного поспав, Карен проснулся таким же бодрым, каким пришел сюда вечером, и снова потянулся к Олесе. Она недоумевающе пробормотала в полусне:

— Сколько же можно? Успокойся!

— Никогда! — лаконично и твердо ответил сын Джангирова. — Я думаю, что можно сколько угодно! Лишь бы ты мне разрешала…

Назвать ее по имени он пока еще все-таки не мог.

Дома у Карена творилось что-то невообразимое. Родители, о которых он и не вспоминал, были на грани сумасшествия. Испуганный Левон забился в угол дивана и наблюдал оттуда все происходящее. Дуся металась от окна к дверям, прислушиваясь к шагам на лестнице, и то и дело повторяла зареванной, опухшей от слез Маргарите, что мальчик вот-вот появится, что с ним ничего не могло случиться, потому что Бог не допустит, чтобы с таким мальчиком… Дальше она умолкала, а Марго начинала рыдать с новой силой. Ашот, который старался спокойно и терпеливо ждать прихода сына, полагая, что тот просто где-то задержался и не сумел по какой-то, необъяснимой пока причине позвонить, за полночь тоже начал терять присутствие духа.

В панике Маргарита, воспользовавшись тем, что Ашот ушел ненадолго к себе в кабинет, набрала домашний номер квартиры Малаховых. К телефону подошла Эмма.

— Эмма Дмитриевна, извините, я так поздно, — сбивчиво, путаясь в словах, прерываемых слезами, начала Рита, — но у нас пропал мальчик… Я просто не знаю, что мне делать… Его мобильник отключен…

Эмма встревожилась.

— Не волнуйтесь, Маргарита Петровна. С Кареном ничего страшного не случилось, я уверена. В школе было все абсолютно нормально. Минуту, я сейчас расспрошу мужа. Он, правда, болен, но я попробую…

Глеб привез Валерия домой не так давно. Он был еще слаб и бледен, но чувствовал себя значительно лучше. Эмма, конечно, потребовала врача.

— Я предлагал, дорогая, ему своего прекрасного доктора, но он не желает ни в какую, — зарокотал поэт. — Упрямец, каких свет не видывал. Мой кардиолог — прелестный человек, просто очаровательный!

— А какой он врач? — спросил, укладываясь на подушку, Валерий. — Главное все-таки врач, а не человек, пусть будет каким угодно грубияном.

— Значит, ты уже мне не доверяешь, — обиженно констатировал Глеб. — А если инфаркт? Что тогда? Не делай больших глаз, Эмма, в жизни всякое бывает.

— Я не тебе не доверяю, а врачам, — спокойно объяснил Валерий. — Молодые таблетку от клизмы не отличают, а постарше выучивают какую-нибудь одну болезнь, по выбору, и только ее одну и называют. Кто хорошо знает про аллергию, у того все аллергики, кто освоил остеохондроз — у того все со смещением позвонков. На кого попадешь. Откуда вдруг инфаркт?.. Чушь!

Витковский внезапно взорвался.

— Заладил одно и то же! Ты любишь на чем-нибудь зацикливаться: то на вечных проблемах, то на полном отрицании всего и вся! Бросаешься из крайности в крайность, как мальчишка! Твой Семен куда смышленее тебя.

Семен, разбуженный суетой и шумом в доме, бродил по коридору, изредка приоткрывая дверь и заглядывая в комнату. Ему ужасно хотелось спать, но тревога за отца, пусть даже довольно далекого от него, побеждала и сон, и усталость. Мать тщетно пыталась отправить его в постель. Ничего не добившись, она махнула рукой и пошла проводить Глеба, который, в свою очередь, тоже ничего не добившись от Валерия, собрался уезжать. Его давно ждала недовольная новая избранница.

— Эмма, дорогая, я позвоню завтра и заеду, — сказал Витковский в передней, галантно целуя Эмме толстую руку. — Думаю, ничего страшного нет. Он просто устал и переволновался. А врача все-таки надо…

Глеб уехал. Эмма вернулась к мужу. В отличие от Олеси, она сегодня не задавала никаких вопросов, и это устраивало Валерия. Ему хотелось хоть на короткое время забыть обо всем. Если, конечно, получится. Эмме удалось даже заставить мужа немного поесть и выпить теплого молока — она почему-то упорно считала теплое молоко лекарством от всех болезней. Сломленный усталостью Семен отправился спать. И тут позвонила Маргарита.

На цыпочках, боясь лишний раз потревожить Валерия, Эмма вошла в спальню. Муж лежал так тихо, что, казалось, спал или, по крайней мере, дремал. Эмма затихла у порога, раздумывая, как ей лучше поступить, но Валерий пошевелился.

— Это меня? — спросил он, имея в виду телефонный звонок.

Разговора он не слышал.

— Нет, нет, — торопливо сказала Эмма. — Звонит Джангирова. Она очень беспокоится, пропал Карен…

Малахов с трудом перевел дыхание. Ну, вот и случилось то, чего он боялся и чего давно со страхом ждал. Пропал не Карен, пропал он, Валерий…

— Я успокоила ее, как могла. Объяснила, что в школе было все хорошо. А когда ты видел его в последний раз?

Что лучше сказать? Может быть, правду? В половине девятого во дворе у Олеси? Правду… Кому она нужна, эта правда…

— Перед выходом из школы, — спокойно отозвался директор. — По-моему, он был с Диной и еще с кем-то из девочек. Наверное, они отправились гулять и припозднились…

— Вероятно, — вздохнула Эмма. — Хотя на Карена слишком непохоже… Несчастная мать!

Как раз на Карена это очень похоже. Валерий осторожно потер левый бок.

Маргарита терпеливо ждала на другом конце провода. Ашот неслышно подошел к ней и ласково взял за плечи.

— С кем ты разговаривала, рыжая?

В его глазах было столько заботы и тревоги, что Марго, увидев их, снова разрыдалась и положила трубку, не дождавшись ответа.

— Я… с Малаховой… заболел, — бессвязно прорвалось у нее сквозь слезы, — позвони… в милицию…

И Маргарита протянула мужу телефонную трубку. Ашот в задумчивости повертел ее в руках.

— Возможно… Только не в милицию. У меня есть кое-кто значительно выше. Дуся, пожалуйста, сделай Рите теплую ванну и успокаивающий чай.

Дуся с готовностью бросилась к Маргарите и увела ее с собой. Ашот бросил взгляд на сына.

— Тебе лучше лечь спать, — с необычной нежностью сказал он. — Ты видишь, мама расстроена, не добавляй ей лишних волнений.

— Карен найдется, папа? — спросил Левон, послушно вставая.

— Конечно, найдется, — набирая номер, уверенно ответил Ашот. — И очень скоро.

Но скоро не получилось. Заснул уставший Левон, упала на кровать, наглотавшись успокоительных таблеток, Маргарита, только Ашот продолжал сидеть возле телефона, да Дуся неслышной тенью скользила по комнатам, опасаясь беспокоить окаменевшего хозяина. Ближе к утру Джангиров вызвал водителя, собираясь куда-то, и тут входная дверь тихонько стукнула. Ашот бросился в переднюю. На пороге стоял Карен, живой и здоровый… Вот только лицо у него было непонятное, в утренней первой дымке, сквозь которую ничего не разглядеть.

— Ты извини, папа, я не смог предупредить о задержке, — ровным голосом, как ни в чем не бывало, произнес Карен. — Мобильник разрядился. В следующий раз я постараюсь сообщать, когда вернусь.

— В какой еще следующий раз? — прохрипела за спиной у Ашота Маргарита, вскочившая с постели. — О каком следующем разе ты говоришь?! Где ты был, Карен?! Почему ты совершенно не думаешь ни обо мне, ни о папе, ни о Левоне?! Посмотри на меня! Посмотри на Дусю, она плачет!

— Это от радости, Риточка, от радости, — Дуся заливалась счастливыми слезами. — Мальчик нашелся, Господь смилостивился над нами!

Карен внимательно, с некоторой долей мужского презрения и превосходства, окинул взглядом отекшую растрепанную мать, ревущую Дусю, озадаченного отца и бесстрастно попросил:

— Не начинай истерики, мама! Ты слишком это любишь. Что, собственно, произошло? Покорми меня, пожалуйста, Дуся, я голоден, как зверь.

Радостно закивав, Дуся бросилась на кухню. Маргарита с недоумением и нарастающей болью непонимания рассматривала сына.

— Ты вырос, — сказала она с трудом. — Такой бесчувственный, такой чужой…

— Я очень рад: ты поняла наконец, что я вырос, — отчеканил Карен. — Вопрос о моих чувствах оставим открытым.

— Почему ты молчишь, Ашот? — закричала вдруг Маргарита, не выдержав сыновних заявлений и боясь продолжения. — Почему ты все время молчишь?! Неужели ты считаешь все, что происходит, нормальным и естественным?! Неужели ты оправдываешь и понимаешь его?! Ты ведь сам не спал всю ночь, не отходил от телефона ни на минуту! Скажи что-нибудь, сделай хоть что-то, в конце концов!

— Да, — вызывающе закончил Карен. — Убей меня, например. Или для начала дай мне в морду, — и он весело засмеялся, нагло потянувшись к отцу.

Ошеломленная Рита замолчала. Ашот, тоже немало потрясенный и стилистикой, и поведением Карена, пристально вглядывался в лицо сына. Начинали просыпаться нехорошие, смутные подозрения. Что, собственно, произошло? Мальчик вырос. И стал мужчиной. Похоже, это никакие не подозрения, а истина, иначе почему он так искрится торжеством первой победы? Откуда такая нескончаемая радость, которая рвется наружу? Ведь не с приятелем Карен гулял где-то всю ночь напролет, конечно, нет…

— Я думаю, самое лучшее из всего, что ты сейчас сказал, — твое обещание предупреждать о своих поздних или, точнее, ранних возвращениях заблаговременно, — произнес Ашот. — Надеюсь, ты не будешь в дальнейшем об этом забывать. Как и не забывать заряжать мобильник.

— Не буду, папа, — сказал Карен и перестал улыбаться.

Он смотрел в лицо отцу открытым, спокойным, взрослым взглядом. Двое уже почти равных мужчин как бы заново оценивали друг друга, снова учились друг друга понимать. И поняли. Ашот усмехнулся краешком рта.

— Ты хотел есть, — напомнил он.

— Да-а, — блаженно протянул Карен. — И холодный душ. И спать…

Ашот согласно кивнул.

— Спать?! — опять истерически завизжала измученная Маргарита. — Объясни мне, Ашот, что происходит?! Ты, часом, не сошел с ума? Ему нужно в школу, а не спать! Почему ты соглашаешься с ним? И как ты можешь всерьез давать согласие на его отлучки по ночам, я не понимаю, Ашот!

Двое мужчин внимательно переглянулись.

— Иди к Дусе, сынок, — сказал Ашот. — Мамой я займусь сам, — и он бережно обнял рыдающую Маргариту. — Пойдем со мной, рыжая… Тебе надо отдохнуть. И предоставь мне решать, что сейчас лучше делать Карену. Пойдем, а то мне скоро уезжать.

Маргарита подчинилась. Впрочем, она всегда так делала. Черные глаза Ашота смотрели ласково и задумчиво.

— Рыжая, мальчик вырос, — убеждал он жену. — Ты же сама только что говорила! Что тебе еще не ясно?

Рита плакала и никак не могла остановится. Ей было неясно ничего.

Левон открыл глаза около двенадцати дня и удивился, почему его никто не разбудил. В квартире царили необычные тишина и полумрак. Неутомимый, не знающий усталости отец уехал по делам, полубольная мать забылась тяжелым сном. Карен до сих пор спал, в его комнате, судя по всему, были спущены шторы, оттуда не доносилось ни звука. Левон встал и босиком отправился в комнату брата.

В коридоре его схватила в теплые, мягкие объятия Дуся и поцеловала в нос.

— Как тебе спалось, малыш? Что ты будешь на завтрак?

Левон тоже тесно прижался к Дусе худеньким телом.

— Я спал хорошо. А завтракать потом, позже. Почему меня не разбудили? И мама до сих пор спит… А где был Карен вчера так долго?

— Ух, какой ты любопытный! — нежно шептала Дуся. — Лучше сам разузнай обо всем у Карика. Вас обоих не стали будить, потому что вы очень устали. И мама тоже.

— Я ничуть не устал! — возмутился Левон. — Вот глупости! Ладно, я пойду к Карену.

И Левон осторожно пробрался в комнату, где бесшумно дышал старший брат, а одежда разбросана на ковре в беспорядке, странном для аккуратного Карена. Левон тихо открыл ящик письменного стола. Сонечки не было. Может быть, вчерашняя задержка Карена связана с белой любимицей? Она пропала, и Карен пытался ее найти и принести домой? И не смог? Конечно, очень хорошо, что брат вернулся, но было бы значительно лучше, чтобы вместе с ним появилась и Сонечка. Ее отсутствие очень не нравилось Левону. Карен спокойно спал, иногда безмятежно улыбаясь во сне. Ему снилось что-то хорошее, доброе… Или кто-то.

Долго ждать Левон не умел. Он подошел к кровати и тихо потрогал Карена за плечо. Брат не просыпался. Левон толкнул его посильнее, потом еще, еще… Наконец Карен с сожалением вздохнул и сонно, недовольно взглянул на Левона.

— Какого рожна тебе нужно? — с несвойственной ему резкостью спросил старший брат. — Что ты здесь делаешь ни свет ни заря?

— Скоро полдень, — доложил обрадованный его пробуждением и не обративший никакого внимания на грубость Левон. — У нас куда-то пропала Сонечка. Ты не знаешь, куда?

Карен с удовольствием потянулся и ласково пощекотал брата под подбородком.

— Прости меня, Лев, я накричал на тебя. Это со сна. А со зверюгой все в порядке, не волнуйся. Она сегодня или завтра вернется. Сегодня, — блаженно повторил он, — или, в крайнем случае, завтра, Лев… Только знаешь, мышка теперь иногда будет гостить у одной девочки. Ее зовут Полина, и она очень просит тебя об этом одолжении. Будь джентльменом и давай мне иногда белого зверя для Поли.

— Хорошо, — послушно согласился удивленный Левон. — Пусть она берет к себе иногда Сонечку. А она заботливая будет правильно кормить нашу мышку?

— Она очень заботливая, — сказал Карен и помягчел еще больше. — Тихая, беленькая, совсем как Сонька. Я люблю тебя, Лев.

Сегодня он любил весь мир без исключения.

— И я люблю тебя, Карик, — радостно отозвался Левон и уселся на постель рядом с братом. — А где ты был вчера?

Карен засмеялся и спрыгнул на пол.

— Давай договоримся так. Я расскажу тебе все подробно, но чуть позже. И даже как-нибудь возьму тебя с собой туда, где буду теперь бывать. Но пока не задавай мне никаких вопросов, ладно?

— Ладно, — охотно согласился Левон.

Характером он сильно отличался от старшего брата.

— В мать пошел, в мать, в Риточку… Не жесткий, легонький… И слава Богу, — часто говорила Дуся, обнимая и целуя Левона.

Это была правда.

Братья вместе, как по команде, посмотрели вниз, туда, где жила мышь. Сегодня нижний ящик письменного стола оказался непривычно пуст. Но через день, самое позднее — через два, Сонечка вернется домой. Маленькая белая мышь со сдержанными чувствами, аккуратная и задумчивая, получившая свое имя в память о летнем эпизоде в жаркой Турции.

Мышку подарила Карену хорошенькая Дина Умберг. Просто так.

6

День был совершенно белого цвета. Таким, что страшно хотелось брызнуть в его размытое однообразие чем-нибудь цветным и ярким. Все было белым: дома, казалось, осевшие под неощутимой тяжестью тумана, липкого и мокрого, обволакивающего и заманивающего под свой непрозрачный купол, скверы, машины и автобусы, сливающиеся цветом с дымкой над Москвой-рекой, деревья и изваяния церквей, стоявшие в тяжелой задумчивости.

Валерий лежал уже неделю, не вставая. Пронзившая его возле дома Олеси боль, ожившая позже со звонком Джангировой, упрямо не желала отпускать. Она наступала волнами, то накрывая с головой, то неохотно отползая от сердца куда-то в сторону, но ненадолго, просто чтобы напомнить, как хорошо жить без нее.

По настоянию Эммы врача, конечно, пригласили. Он нашел сильное переутомление, нервный срыв и аритмию. Директор заявил медику, что максимум через день должен быть на ногах. Наконец-то у него пробудился интерес к жизни!.. Врач подобного оптимизма не разделял, но, правда, согласился, что бодрость духа и стремление встать — главное, и что здоровье приходит именно с хорошим настроением. Или наоборот: настроение со здоровьем. Но, в общем, все связано самым тесным образом, поэтому… И врач ушел, прихватив солидную сумму и оставив массу предписаний, советов и длинный список лекарств.

— Неправда! — глядя в потолок, объявил Валерий. — Просто несчастного и на верблюде собака укусит. Хорошая пословица, люблю… Завтра встаю и иду в школу. Я до сих пор ничего о ней не спрашивал… Как вы там справляетесь без меня, Эмма? Трудно, наверное?

— Да прошла-то всего неделя, — улыбнулась жена. — Я даже еще не успела понять, трудно или легко. Во всяком случае, сложных вопросов пока не возникало. Как-то справляемся. Так что лежи и отдыхай.

Малахов понимал, что устал он в основном от самого себя, а от себя не отдохнешь. Вот только слишком нелегко будет сейчас войти в здание школы и увидеть Олесю. Лживую, безрассудную, легкомысленную, такую необходимую… Валерий с отвращением вспомнил ее лицо, милые задумчивые брови, летящую походку… И придется встречаться с ней каждый день, месяц за месяцем, и знать, что она — подлая, жестокая, грязная девка, и с бессилием сознавать, что без этой девки он погибнет, не выдержит, сломается, что ему не обойтись без ее нежности и раскованности, без ее свободы обращения…

Но Валерию предстоит еще видеть Карена. Каждый день, месяц за месяцем, пока мальчишка не окончит школу, и знать о его близости с Олесей, и постоянно помнить об этом, стараясь собраться с выдержкой и не наделать глупостей. Более дурацкое и страшное по своей сути положение для директора трудно представить. Просить Джангировых перевести сына? Как мечтали о подобном выходе совсем недавно Эмма и Олеся! Но опять — на каком основании? А ведь все достаточно просто: нужно найти в себе силы оторваться от окна (что он всегда туда смотрит?) и перестать думать об одном и том же. Глупо, как можно перестать думать? Лишь сон способен ненадолго разорвать заколдованную цепочку неменяющихся мыслей. Надо постараться преодолеть самое сложное — самого себя. Если бы только можно было преодолеть…

Валерий приподнялся и резким движением открыл штору. Какой туманный и белый сегодня день! И как отвратительно на душе…

Пришла Эмма, принесла капли. Малахов с трудом выпил их и попросил больше ничего не давать. А главное — не покупать лекарства, не тратить деньги. Вполне достаточно того, что уже истрачено на врача. Завтра Валерий собирается в школу. Эмма смотрела задумчиво и печально. Она никогда ни в чем не возражала мужу, потому что боялась нарушить и без того неустойчивый покой дорогого когда-то и любимого в молодости человека. Семья не сложилась. Это было ясно почти с самого начала. Валерий не любил Эмму и женился просто потому, что женился. Брак, каких много. Неудачный, в сущности, давно уже не нужный, изживший сам себя до основания и не оставивший никому ни радости воспоминаний, ни боли непонимания. Оно давно стало свершившимся, непреложным фактом. Против него бессмысленно было восставать и бороться. У них не было ничего общего, кроме сына и стен. Но сын судил их в глубине души — за что? за какую вину? — а стены тяготили постоянным напоминанием о том, чего помнить не хочется.

Боль несложившейся жизни придавливала Валерия. И чем тяжелее было, тем больше хотелось освободиться от ненужной тяжести, тем скорее хотелось светлого, ничем не замутненного счастья. Раньше он думал и надеялся, что оно возможно на Земле. Но люди рождаются здесь не для счастья, а для страданий.

Воспоминания прежде никогда не мучили его. "Это неправда, что они неотвязны и тяжелы, — думал когда-то Валерий. — Их легко отбросить, если захочешь. Нужно лишь захотеть".

Не воспоминания мучительны, а сознание невозвратимости. До нынешней осени он не просыпался ночью и не лежал часами неподвижно, думая об Олесе или не думая, но помня и чувствуя в темноте возле себя ее спокойное дыхание, ее нежное тепло, ее маленькие руки. И все-таки Валерий был счастлив в своей жизни. Счастье — оно ведь разное. Было — одно, а могло быть — другое. Возможно, не больше, не лучше, просто — другое. Счастье с Эммой… Да полно, разве стоило даже допускать его реальность? Сейчас ему хотелось того, другого, так никогда и не испытанного.

В школе он всегда уверенно ходит, твердо смотрит прямо в глаза, категорически говорит и часто улыбается. Это игра. Только он не Глеб, а потому играет плохо и бездарно. И параллельная игра в семью с Эммой и в любовь с Олесей. Он попробовал провести все игры до конца. И проиграл. Во всех трех. И проигрался. В пух и прах. Чего вы еще ждете, Валерий Семенович?

Нет, он никогда ни о чем не жалел. Он просто помнил. И воспоминания обжигали всякий раз, не ослабевая от времени, а наоборот, становясь день ото дня все острее и острее. Очевидно, до старости пока было далековато.

Странным свойством она обладала, эта память. Никакой системы, никакой последовательности. Кусочки, обрывки, отдельные фразы, ничего не значащие выражения… Все, что запомнилось, казалось теперь Валерию случайным, бессвязным, совершенно не нужным. Хотелось запомнить совсем другое: важное, необходимое, хорошее, а приходилось довольствоваться тем, что осталось, хранить эти жалкие обрывки и дорожить ими, как великой ценностью. Их тяжело сейчас ворошить и еще тяжелее знать, что они отныне навсегда с тобой. Обманывая себя, Валерий думал, как было бы спокойно, если бы воспоминания вдруг исчезли. Молодая неопытность, всегда верящая только в лучшее, — где она? Вот Карену ее не занимать. Валерий тоже пробовал когда-то не замечать преград на своем пути. Но преградой оказалась Олеся.

Опять подошла Эмма, посмотрела ласково и заботливо. Нет, Валерий не считал себя преступником и виновником ее несчастья. Не сложилось — значит, не сложилось. Из ничего не выйдет ничего, об этом твердили еще в далеком прошлом. Но не сложилось нигде и ни в чем. Почему он вдруг начал так лелеять воспоминания? Настоящее имеет конец, прошлое — никогда. Память дарует ему вечность.

Память, оказывается, была разной. Что-то свое помнили глаза, уши, волосы, пальцы… Но самая долгая, бесконечная память была у тела. Сколько бы ни прошло времени, потихоньку стиравшего выражение глаз и черты лица Олеси, интонации ее голоса, манеру говорить и ходить, какие-то почти неуловимые ее черточки, движения и жесты, свойственные лишь ей одной, тело помнило все так, словно они расстались сегодня утром и вечером снова увидятся.

Да, он проиграл. Может быть, потому, что жил всегда лишь для окружающих, для всеобщего обозрения. Видите, какой я сильный и умный? Какой я хороший! Хотелось быть лучше, чем есть на самом деле. По крайней мере, казаться таким. Смотрите, смотрите!.. А что на тебя смотреть? Не на выставке…

Он потерял не Эмму и Олесю, а себя. Именно поэтому вернуть ничего нельзя. Регенерация души невозможна. Где искать теперь любимое лицо? Как найти его и прикоснуться к нему хоть на мгновение?

Стараясь нигде и ничем не выдать себя, Валерий тщательно скрывал свою боль и мучения от чужих глаз — горькие семейные тайны лучше всего забывать дома, оставлять за плотно закрытыми дверьми и задернутыми наглухо занавесками. Никто не заподозрил, что прячется за отлично выкрашенным фасадом их семейного здания. Какой тяжкий труд — возводить свой дом! А он и не возводил его никогда, даже не пытался. Все получилось само собой. Наверное, именно поэтому ничего не получилось. Никто не знал, что Валерий не любит жену, и все думали и говорили:

— Какая хорошая, приятная семья! Всегда вместе, всегда дружны.

И Малахов, ненавидя и презирая себя в глубине души, улыбался искусственной японской улыбкой, и Эмма весело рассказывала о бесконечной, безумной работе мужа, от которой ей житья нет, а вокруг умиротворенно смеялись и снова думали: "Вот хорошая пара!"

Не любить, но жить вместе — значит, постоянно пытаться себе доказать, что Эмма умна, заботлива, внимательна, убеждать себя все время в том, что она добрая, ласковая, любит его и Семена. Все прощает и все простит Валерию. А ему как раз не нужно, чтобы прощали. Его нельзя больше прощать, слишком много на нем тяжких грехов, слишком много он совершил преступного, страшного. И нет ему больше прощения.

Какой тоскливый сегодня день, какой длинный! Директор задумчиво смотрел в окно. Завтра… А почему, собственно, завтра? Он встанет прямо сейчас и поедет в школу. Нужно собраться с силами и увидеть Олесю и Карена. Иного выхода у Валерия нет.

Карен весело покачивался с пятки на носок, словно ребенок, возле школы. Какой сегодня изумительный, волшебный, туманный день: день Олеси! И совсем скоро, через несколько минут, она выйдет, и они поедут к ней. От нетерпения Карен запрыгал на месте. Ну, скорее же, скорее, любимая! Тебя здесь так ждут!

Но из неожиданно подъехавшего такси вышел бледный, подтянутый, собранный Валерий Семенович и медленно двинулся к школе. Директор неторопливо прошел мимо Карена, спокойно и сдержанно кивнув на его приветствие, и вошел в здание. Карен озадаченно посмотрел Малахову вслед. Он выздоровел? Непохоже. А зачем тогда приехал? И не грозит ли его появление чем-нибудь скверным для Карена?

Всю неделю мальчик прожил в состоянии экстаза, близкого к безумию. Он не замечал ничего вокруг: ни изумленных глаз Дины, ни настороженных и изучающих — матери, ни усмехающихся и внимательных — отца. Он видел одну только Олесю, ее одну, и еще немного замечал то, что ей принадлежало и ее окружало: Полину, старенький "москвичонок", уроки литературы…

Мир вокруг него взорвался и исчез. Осталась единственная реальность — мы. Мы — это он и Олеся, Олеся и он, и ничего больше нет на белом свете. Они существовали вне времени и пространства, отдельно от людей, домов, деревьев. В мире, где жили они одни, не было учителей и экзаменов, родителей и уроков, в нем не было машин и автобусов, дождей и снега, Дины и Валерия, дорожек и шагов… В нем не нашлось измерений, и Карен погрузился туда так глубоко, что ему казалось: им нет пути назад. Они останутся с ней вдвоем, навсегда, и пусть все остальное будет без них. Они обойдутся. Ведь они — это так много, этого хватит на всю жизнь. Ты и я, ты и я — безбрежный, бескрайний, безопасный океан! Ничто не может вернуть их обратно, возвратить из настоящего, подлинного бытия вдвоем в небытие вместе с остальными. Ничто…

Карен грезил всю неделю. Он пребывал в блаженном состоянии духа, охватывающем каждого влюбленного в самом начале любви.

Олеся очень боялась встретиться с Кареном после того рокового вечера, когда она внезапно для себя, второпях, так опрометчиво поступила. Ее раскаяние было искренним, но недолгим. Стоило через день увидеть опять стремительно побледневшего Карена, как Олеся, испугавшись его очередного обморока, четко поняла: ей уже никуда не деться. Никуда не уйти, не спрятаться ни от этого мальчика, ни от самой себя…

К счастью, второго обморока не последовало. И удачно избежав опасности, Карен тотчас взял себя в руки. Отныне никаких эксцессов. Никто ни о чем не должен догадываться, даже проницательная Дина. В общем, мальчик отлично справился с поставленной задачей. Благодаря его хладнокровию, чуточку передавшемуся Олесе, в школе ничего не заподозрили. Волевой Карен положительно влиял на Олесю, панически боявшуюся себя выдать. Ее слабость неплохо уравновешивалась его выдержанностью, хотя ситуация становилась сложнее и сложнее день ото дня. Болезнь Валерия вызвала у Олеси новый приступ отчаяния и обострила едва успокоившееся чувство вины.

И вдруг директор нежданно-негаданно появился в школе, опровергнув утверждение Эммы, что муж разболелся всерьез. Его появление всех обрадовало — Малахова уважали и любили учителя и ученики. Обрадовало всех, кроме Олеси. Ее застывшее лицо и страдающие глаза привлекли бы внимание многих, но Валерий быстро догадался увести ее к себе в кабинет под предлогом выяснения организационных и учебных вопросов.

Олеся села на стул и тихо заплакала.

— Да ты сегодня не в форме! — дружелюбно, почти ласково сказал Валерий.

От его доброго голоса и нежной интонации Олеся зарыдала еще пуще.

— Откуда водицы столько взяла? Небось, много лет собирала? Тебе не идет, перестань, ты не княжна Марья и от слез, увы, не хорошеешь! Да ты мне нравиться больше не будешь, честное слово! И твоя волшебная косметика сейчас размоется!

Нет, все-таки общение с Глебом не прошло для Валерия даром.

— Французская… несмывающаяся… — улыбнувшись сквозь слезы, прошептала Олеся.

— Какая жалость! — посетовал Валерий, протягивая ей стакан с водой. — Купи себе что-нибудь попроще, тогда будешь бояться плакать. Посмотри на себя в зеркало, вся зареванная!

Олеся снова улыбнулась и с удивлением заметила:

— Ты изменился… Ты… как бы точнее сказать… стал сильнее…

— А это ты меня закалила, — грустно усмехнулся Валерий. — Возле тебя сначала бросает в жар, потом в холод без всякой передышки. Называется контрастный душ — лучший метод закаливания.

Олеся сникла.

— Я так виновата перед тобой…

— Вот только не надо о грехах! — досадливо поморщился Валерий. — Не начинай покаяния! Совершенно не твоя роль! Кстати, все лучшее в литературе замешено именно на чувстве вины. Шекспир, Достоевский, Гете… Учти как литератор. И давай договоримся с тобой об одном. Я все прекрасно понял и буду стараться сохранить вашу тайну. Попытайся тоже себя ничем не выдать: ты хорошо понимаешь, каким скандалом здесь пахнет. Ни мне, ни моей школе с ее престижем, ни тебе, ни мальчику этого не нужно. Он, между прочим, несовершеннолетний, ты хоть что-нибудь соображала? Остальное ты будешь решать самостоятельно. Я обещаю не мешать, не устраивать сцен и не досаждать звонками. Прошу лишь максимально сохранить в тайне ваши отношения для вашего собственного и моего спокойствия. Больше говорить на эту тему не будем. Только в критической ситуации, если таковая возникнет.

Олеся пролила воду на ковер и тупо уставилась на темнеющее, расплывающееся пятно, чувствуя себя растоптанной и оплеванной удивительным благородством Валерия.

Правда, директора хватило ненадолго. Он не удержался на высоте положения и, видя ее замешательство, иронически добавил:

— Ты ждала совершенно другого? А чего же ты хотела? Очевидно, совмещать меня с Кареном? Для любви втроем я вряд ли могу тебе пригодиться.

Олеся подняла голову и внимательно посмотрела Валерию в лицо. Едва заметная, злобная насмешка искривила его губы, делая Малахова некрасивым и отталкивающим. Виниться и каяться сразу расхотелось. Забиться бы куда-нибудь в темный угол и реветь, реветь, реветь до полного исступления и изнеможения, пока не иссякнут последние силы… Тогда можно просто упасть и заснуть, перешагнув таким образом этот ужасный, чересчур высокий для нее порог сегодняшнего отвратительного белесого дня.

— Как ты себя чувствуешь? — безразлично спросила Олеся. — Может быть, тебе стоило еще немного полежать?

— Нет, вполне достаточно, — убийственно вежливо ответил директор. — Все хорошо, и я приступаю к своим обязанностям. Итак, что у нас, Олеся Глебовна, произошло за мое отсутствие? Меня интересуют и дети, и их оценки. Что там сейчас в программе?

Олеся совершенно потерялась. Давненько директор не спрашивал с нее никаких отчетов и не разговаривал в подобном тоне. Ну что ж, придется привыкать. В конце концов, нельзя всегда быть в привилегированном положении. Валерий словно хотел лишний раз подчеркнуть, что теперь между ними существуют лишь служебные, сугубо официальные отношения, что отныне они — директор школы и преподавательница, и виноват в изменениях не Валерий, а только Олеся.

— За эту неделю… — робко начала она, но Малахов вдруг резко встал и подошел к окну.

— Прости меня, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Я, видно, совсем сошел с ума. Езжай домой.

Олеся, пошатываясь, с трудом переставляя ноги, вышла из директорского кабинета. Ее попытку подойти к Валерию и обнять его, как она всегда любила делать, он пресек минуту назад резким окриком:

— Не трогай меня, Олеся! Лучше меня не трогай! И езжай домой, я же просил тебя об этом! Твой мальчик давно стоит в почетном карауле у дверей!

Олеся остановилась у окна в коридоре и посмотрела на улицу. Карен действительно стоял, но не один. Олеся опустилась в кресло и дрожащими пальцами вытащила из сумочки строжайше запрещенную в школе сигарету. Плевать на все запреты! Тихо щелкнула зажигалка. Краем глаза учительница наблюдала сцену за стеклом. К Карену направлялась хорошенькая Дина Умберг, по пятам которой упорно плелась Люда Фомичева. Жаль, что ничего не слышно…

— Исчезни без следа! — неласково посоветовала Дина. — Или ты собираешься плеснуть соляной кислотой прямо мне в лицо? Где ты ее только находишь!

Люда ничего не ответила и остановилась в некотором отдалении, переминаясь с ноги на ногу.

Олеся улыбнулась. Поведение Люды удивительно напоминало манеру упрямого Карена тенью следовать за учительницей. Дина довольно решительно подошла к Карену, но возле него засмущалась, не зная, что сказать.

— Как поживает Сонечка? — спросила она наконец.

— Замечательно, — улыбнулся Карен, вспомнив, что как раз на днях мышка вернулась домой. — Просила передавать тебе привет.

— Спасибо, — тоже мило улыбнулась Дина. — Скажи, пожалуйста, Карен… — она на мгновение замялась, но потом собралась с духом и выпалила: — Почему ты совершенно не обращаешь на меня внимания? Разве ты не видишь, какие у меня глаза, волосы, пальцы? Видишь, какое у меня чудесное платье, какой темный красивый загар! Он совсем черный, посмотри! Ни у кого в мире нет такого загара осенью! Почему ты упорно не хочешь меня замечать?

Она высказала все разом, на одном дыхании, и в страхе замолкла, испугавшись и собственной дерзости, и непредсказуемой реакции Джангирова. Ее отчаянные, широко распахнутые глаза безуспешно пытались найти какие-нибудь следы волнения на смуглом лице мальчика, который ей безумно нравился.

Карен внимательно и хладнокровно рассматривал милашку Дину. Конечно, если бы не Олеся, он не упустил бы своего шанса, но сейчас уже все точки расставлены. Теперь нужно постараться не обидеть девочку.

— Я не ожидал ничего подобного, — осторожно начал Карен. — Спасибо тебе за такую искренность, хотя, мне кажется, в жизни она только вредит. И не заметить тебя нельзя, ты ошибаешься. Просто сейчас я, наверное, чересчур увлекся книгами, хочу успеть сделать как можно больше до университета. Все вечера напролет просиживаю в библиотеке.

Знала бы Дина, где находится та библиотека! И ей как раз захотелось об этом узнать.

— А где ты занимаешься? Я бы с удовольствием посидела с тобой.

Карен усмехнулся.

— Простите, мисс, — он галантно склонил красивую голову, — но только сидеть там ни к чему. Я буду здорово отвлекаться. Поэтому вынужден поблагодарить и отклонить ваше любезное предложение.

Дина закипела. Красавица не привыкла к отказам, тем более в ответ на ее удивительно откровенное заявление. Этот мальчишка с армянской кровью слишком много себе позволяет: он посмел отвергнуть саму Дину Умберг, от которой без ума вся мужская половина школы! Но ссориться с ним было выше сил и без того уже измученной Дины.

— Чувствую себя, как вареная морковка в кипящем супе, — тихо сказала она. — Сегодня отвратительная погода… Я всегда думала, что если человек очень хочет, он может все.

— Твой девиз не пройдет нигде! Мы очень мало можем, — отозвался Карен. — Для проверки выдави из тюбика крем и вдави его обратно. Прости, но я считал, что ты умнее.

— А я считала, что ты вежливее, — отпарировала Дина. — Оказывается, ты просто хам!

— Обойдемся без ссоры, мисс? — примирительно предложил Карен. — По-моему, вам и так уже достаточно…

И он показал глазами на Люду Фомичеву, переминающуюся с ноги на ногу в отдалении. Дина согласно кивнула.

— Мне — так уж вполне! Наелась на всю жизнь! Ну, за что она меня так ненавидит?

— Да уж есть за что! — ответил Карен, развеселившись. — Видишь, какие у тебя глаза, волосы, пальцы? Видишь, какое у тебя чудесное платье, какой темный красивый загар? Ни у кого в мире нет такого загара! А ты еще спрашиваешь, за что!

— Запомнил, обрадовался! — пробормотала немного смутившаяся, но довольная Дина. — Понятно, почему ты у нас лучший ученик! С такой-то памятью…

— Ты одна такая на свете, Дина! — продолжал Карен и неожиданно взял ее за руку. — Почему ты не замечаешь этого?

На свете все уже было, все уже повторялось сотни раз, тысячи раз… Кому-то уже говорили такие слова… И уже многие прошли страшной, опасной дорогой обмана, лжи и разочарований, на которую неосторожно ступил сейчас Карен. Он вдруг захотел поиграть с хорошенькой Диной в любовь, как кошка с мышкой, — бедная Дина, подарившая ему Сонечку! Бедная Сонечка, подарившая ему любовь!..

Дина покраснела так, что от ее щеки свободно можно было прикуривать.

— На нас смотрит Людка, — невразумительно пробормотала Дина.

Ни она, ни Карен понятия не имели, что не одна Люда внимательно наблюдала за ними.

— Тебя это смущает? Странно! Пусть все смотрят — ты же сама хотела этого! Пусть смотрят всегда и всегда завидуют!

— Не надо! — испуганно попросила Дина, нехотя отбирая свою руку. — Я Людки боюсь!

— Боишься? — удивился Карен. — Ты — и боишься?! А как же кастет?

— Да, я — и боюсь… — тихо ответила Дина. — А вчера не боялась… Но сегодня очень непохоже на вчера или на позавчера… Я пойду, Карен…

— Хорошо, мисс, как вам будет угодно, — снова учтиво поклонился мальчик. — Мне правильно кажется, что недоразумение между нами ликвидировано?

— Да уж, — усмехнулась Дина. — С тобой никакие недоразумения невозможны.

— А разве это плохо? — спросил Карен, но Дина прощально махнула рукой и пошла к стоянке машин.

Молчаливая Люда тотчас двинулась следом.

Олеся задумчиво курила. Что намерена делать Люда? Почему она с таким маниакальным упорством преследует Дину? И бесконечный отвратительный туман… А мальчик слишком много себе позволяет. Эти галантные поклоны, прикосновения к милым, нежным ручкам…

Олеся резко встала, погасила сигарету и вышла из школы. Карен закачался от радости с пятки на носок, как ребенок. Усталая Олеся подошла к нему и недобро посмотрела в глаза. Мальчик сиял, даже не пытаясь спрятать бьющее через край ликование и с нетерпением ожидая, когда можно будет остаться с Олесей наедине и разом отпустить все тормоза. Он по-детски зажал на руке три пальца, радостно припоминая, сколько раз был уже близок с Олесей.

— Мы не должны больше видеться, — сухо и равнодушно, как показалось Карену, произнесла она. — Это совершенно ни к чему. Позже ты сам все поймешь. Я намного старше тебя, хотя, очевидно, не намного умнее…

Мир, в котором были только Карен и Олеся, разрушился. Оказалось, что уничтожить его легко и просто. Он был такой непрочный, их маленький и большой мир на двоих. Смутно юный Джангиров догадывался, что все равно они не могли бы просуществовать в нем долго.

Кровь отлила от лица Карена. Он судорожно сжал кулаки и шагнул к Олесе с таким выражением, что, наверное, был способен сейчас ее ударить.

— Старше, моложе! — закричал он. — Опять начинается все сначала! Что за дурацкая возрастная дискриминация! Мало вам всем, видно, национальной, теперь еще к возрасту привязались! Вечно во мне чего-нибудь недостает: то лет, то образования, то опыта жизни! Нигде нет и не может быть никаких законов о разнице возрастов! При чем тут это, ну при чем?! Должно быть совсем другое, и абсолютно безразлично, сколько кому лет, у кого какой цвет кожи, рост и вес! Разве это главное, ну скажи, разве это?!

Олеся прекрасно понимала его правоту. Сраженная бесконечной усталостью и внезапной вспышкой Карена, она сознавала всю глупость и своего положения, и своего последнего заявления. Мальчик был совершенно прав.

— Вы все бесчувственные! — кричал он. — Все без исключения! И ты в том числе! Но не думай, что ты все так спокойно и быстро решила! За меня и вместо меня вообще никто не имеет права ничего решать! Даже ты! И ты отсюда сейчас без меня не уедешь! Я тебя одну просто не отпущу! Мы поедем только вместе и только к тебе!

Карен сделал несколько шагов в сторону и загородил проход к машине.

— Чего ты хочешь? — хмуро спросила Олеся.

— Тебя! — четко и определенно ответил мальчик. — Одну тебя, Леся, и никого больше! Тебя навсегда! — Ее имя наконец легко и свободно сорвалось у него с языка. — Разве ты все еще не поняла этого? Я очень хочу, чтобы ты меня поняла в конце концов…

— Я только что пообещала Валерию Семеновичу, что никто ни о чем не узнает, пока ты не окончишь школу, — без всякой интонации сообщила Олеся. — Не нужно, по крайней мере, постоянно стоять возле здания. Только что здесь были девочки, они могут вернуться…

— Они не вернутся, — лаконично отрезал Карен, радуясь ее очевидному отступлению. — В принципе, я могу здесь и не стоять, но тогда я должен твердо знать, что могу в любое время, без звонка и приглашения, приходить к тебе. Ты должна дать мне слово!

Теперь он будет диктовать свои условия. И отныне так должно быть всегда.

Олеся бросила ему ключи от машины, которые он ловко, на лету поймал. Папа-Джангиров давно посадил сына за руль и купил права.

— Сегодня поведешь ты, — сказала она. — Я просто не в силах. Какой ужасный день, ничего не видно…

— Сегодня твой день, Леся, — уже совсем спокойно отозвался Карен, открывая машину. — Туман — это как раз ты и только ты.

Олеся с трудом улыбнулась.

— Наверное, в твоем наблюдении что-то есть…

Едва они начали ужинать, как в квартиру ворвалась Мэри. Карен не понял, как она сумела войти без звонка. Манекенщица расцеловала изумленную подругу и уселась за стол.

— Ты же собиралась уехать на месяц! — пробормотала Олеся. — А прошло чуть больше недели… Почему ты вернулась? Что-нибудь случилось?

— Абсолютно ничего! Все тип-топ! — весело махнула рукой Мэри. — Просто чертовски надоело! Я сегодня еле добралась до вас в этом паршивом молоке! — и она подмигнула Карену. — Привет, мальчуган! До чего же ты очарователен! Просто красавчик! Херувим!

Манекенщица выглядела еще блистательнее и ярче, чем раньше, казалось, она стала даже длиннее.

— Не хочешь ли ты поцеловать старую тетушку Мэри? — продолжала развлекаться ослепительная татарочка и погладила Карена по щеке. — Об этом мечтают многие мужчины.

Олеся постаралась спрятать улыбку в тарелку. Карен не сдвинулся с места. Он смотрел на манекенщицу обычным немигающим спокойным взглядом. Мальчик был как всегда уверен в себе.

— Боюсь, что я недостоин этой чести, госпожа Абдрахманова, — сдержанно отпарировал он. — Нос еще не дорос.

— Вот поросенок! — восхищенно щелкнула языком фотомодель. — А откуда ты знаешь мою фамилию, дружок?

— Кто же вас не знает, Мэри Умаровна! — снизошел до комплимента Карен. — Вы известны всей России и не только ей одной!

— Ну и подарочек ты себе завела, девушка! — снова с восхищением воскликнула Мэри. — Тебе не позавидуешь! А поначалу кажется, что он просто ягненок! Ну, тогда меня поцелует Полина! Эй, Полина, милая, скорее смотри, кто к тебе приехал!

Полина вихрем пронеслась мимо матери и вцепилась в гостью.

— Цыпленочек мой! Мое солнышко! Ребятеночек мой сладенький! — с умилением заворковала манекенщица, забыв обо всем.

Свое нерастраченное материнское чувство она в основном перенесла на Полину и по-настоящему тосковала, если долго не видела девочку.

— Ты знаешь, Олеся, я всегда мечтала родить Глебу дочку, — вдруг объявила Мэри. — Но так и не успела.

— У него уже есть две, — в замешательстве пробормотала Олеся. Ей было мучительно жаль Мэри. — И потом я не мечтаю еще об одной сестренке…

— Ну, это меня совершенно не касается! — заявила Мэри. — Да что теперь обсуждать…

Карен наблюдал за происходящим с иронической ухмылкой. Он еще многого недопонимал, и его просто забавляла фотомодель. Потом он взял вилку и нож и продолжил ужин. Пока будут звучать бесконечные "солнышки", все остынет, так что лучше не терять времени даром. Следом начала есть и Олеся, изредка обмениваясь с мальчиком улыбкой по адресу Мэри. Наконец восторженное словоизлияние манекенщицы стало ослабевать.

— Ты будешь с нами ужинать? — спросила Олеся.

— Нет, не хочу! — заявила Мэри. — Берегу фигуру. Я ее уже довольно давно ношу, такую худую и длинную, но почему-то никак не хочу с ней расставаться. Но я бы не отказалась выпить. Почему я не вижу ничего на столе?

Олеся покраснела. Карен был еще не в курсе ее пагубного пристрастия. Манекенщица встала, принесла початую бутылку и плеснула вино в три бокала. Но едва она подняла свой, на руку Олеси властно легла смуглая ладонь Карена.

— Ты не будешь больше пить, Леся, — тихо, но выразительно сказал он. — Я случайно видел тебя на днях на кухне…

— Да-а, — озадаченно протянула Мэри и поставила бокал на стол. — Тебе, девушка, действительно не позавидуешь. В доме новое правительство. Ну, ладно, я ведь заехала только узнать, как поживает Глеб.

Голос манекенщицы сразу изменился, интонация стала глухой и мрачноватой. Олеся пожала плечами и осторожно взглянула на подругу.

— А что ему сделается? Все нормально, как обычно. Ест свои апельсины…

— Я так и думала, — заявила Мэри. — Ты знаешь, он ведь нашел себе прибалтышку, по-моему, девку прямо с панели. Поля, милая, иди, детка, к себе, а ты, мальчуган, заткни уши! Какую-то тварь, которой едва минуло восемнадцать…

Карен фыркнул.

— А кто тут недавно рассуждал о сложностях и опасностях разницы возрастов? Кто это был, Леся?

— Помолчи, мальчуган! — приказала Мэри. — Дело совсем не в возрасте. Дело в том, что она просто легкомысленная дура, капризная потаскушка — неужели именно она нужна сейчас Глебу?

Олеся вытаращила глаза.

— Ну, то, что он не знает, что ему нужно, — давно известно! Но ты — и про легкомыслие!.. Прости, Мэри, у тебя такое заявление звучит очень смешно.

— Да, правильно, — согласилась фотомодель. — Я всегда утверждала, что серьезная женщина — это какой-то ужас! Что с ней делать-то, с серьезной, о чем говорить!

Олеся расхохоталась.

— Ты абсолютно нелогична! Как раз с серьезной и есть о чем говорить! Но папеньке нужно совсем другое…

— Правильно, детка, — вновь согласилась Мэри. — И никакой логики с меня больше не требуй. Кстати, я привезла тебе очередное творение Витковского. Посмотри, в каком-то богомерзком журнальчике! — И она с презрением швырнула Олесе на колени довольно красочное и вполне сносное издание. — Купила на отдыхе, чтобы развлечься. И развлеклась. Сразу сели все батарейки. Вирши называются "Откровение".

Олеся открыла журнал.

— Я знаю это стихотворение, но оно называется "Рейс в никуда". "Откровение" папа позже добавил в скобках.

— Но новый подзаголовочек гораздо ближе к истине и точнее отражает суть дела, — заявила Мэри. — А раз ты все уже знаешь, то дай прочитать мальчику, — и увидев, что Карен собирается возразить, быстро пресекла его попытку. — Только не говори, котенок, что ты этой чести тоже недостоин. Ни о какой чести здесь вопрос не стоит.

Олесю слегка покоробило. Хорошо зная недостатки отца, она его все-таки очень любила. Мэри сама схватила журнал и протянула его Карену.

— Читай, дружок, — сказала она с наигранным весельем. — Можешь вслух.

— У меня, к сожалению, нет никаких актерских способностей, — корректно сообщил Карен. — Поэтому прошу меня извинить, Мэри Умаровна, но читать я буду про себя.

— Да-а, — опять протянула Мэри, — палец тебе в рот не клади. Смотри, девушка, снова не обожгись, огонек горячий…

"Даже чересчур", — подумала Олеся, глядя, как Карен уткнулся в журнал, не замечая последних комментариев и наставлений фотомодели. Стихи показались Карену забавными, хотя, конечно, совсем не в его духе. Витковский действительно был в них предельно откровенен.

Лечу над океаном

С экранною звездой,

И я не слишком пьяный,

Не слишком молодой…

Везу такое диво

С собою высоко.

Ах, вся она красива

От попки до сосков!

Завоевать сумей-ка!

А я — завоевал.

Не из одной семейки

Я дочек воровал.

Да если б только дочек…

И жены хороши.

Но требуются очень

Они мне — для души.

Как хлеб и сигареты

И как глоток воды

Среда нужна поэту,

Обидно без среды.

Уют. В салоне кресла.

Снаружи — темь и мгла.

К тому же стюардесса —

Черт побери! — мила.

Но вдруг с небритой рожей,

Как ворон нелюдим,

Спросил какой-то: "Все же

Куда же мы летим?"

Карен негромко, с удовольствием засмеялся.

— Тебе понравилось? — встрепенулась Мэри и прикусила свой длинный яркий ноготь. — Ты бы тоже, наверное, хотел так же полететь в никуда?

Карен удивленно поднял брови, непроизвольно скопировав манеру Олеси.

— В никуда? Нет, это невозможно. Я никогда бы не полетел в никуда, — он выделил интонацией слово "никогда". — У меня всегда должен быть четко определенный, раз и навсегда избранный маршрут. И никаких вопросов о цели полета и сомнений о месте назначения.

— Ух, какой же ты умница! — опять пришла в восторг фотомодель. — Только попробуй выдержать свой маршрут без изменения, лапушка, хотя бы лет до тридцати, тогда посмотрим и поговорим.

— А тут нечего смотреть и не о чем говорить, — отрезал Карен. — Я своего добьюсь.

Олеся и Мэри украдкой переглянулись.

— Да-а, девушка, — тихо протянула манекенщица, — каков подарочек… Ну, я оставляю вас, ребята. Сегодня, я чувствую, вам не до меня, увидимся позже.

Мэри встала, ровная и длинная, как вязальная спица, и небрежно бросила перед Кареном ключи от квартиры Олеси, которые получила очень давно.

— Возьми, мальчуган. Теперь они тебе значительно нужнее, чем мне. Я могу позвонить в дверь.

И Мэри ушла, независимая, гордая, не расстающаяся со своей дурацкой бравадой, несчастная и бесконечно оскорбленная человеком, которого никак не могла забыть…

Карен какое-то время сидел молча, не зная, что делать: взять ключи, как ни в чем не бывало, или вернуть их Олесе. Она изучала журнал с хорошо знакомым ей стихотворением отца чересчур сосредоточенно, будто хотела выучить наизусть. И Карен взял ключи. За сегодняшний день ему бросали их уже второй раз. Волшебный, сказочный, туманный день по имени Олеся…

Незаметно стемнело. Полина тихо и неслышно ушла спать, перед этим еще раз вежливо напомнив Карену о его обещании принести на днях Сонечку. Карен и Олеся долго сидели в полумраке, не произнося ни слова, не шевелясь, боясь потревожить хрупкое равновесие, которое наконец наступило.

Мальчик не выдержал первым, вскочил и поднял Олесю на руки. Она была почти невесомая — цветочный лепесток или перышко птицы — и смотрела усталыми озерными глазами. На Карена глядела сейчас женская неприкаянность, надломленность, тайное, безмолвное отчаяние, словно когда-то Олеся больно ударилась — и следа от ушиба давно нет, а память все хранит в себе страшное впечатление о том давнишнем, вроде бы пережитом, но до сих пор остром, как ожог, страдании.

— Ты будешь моей женой! — объявил Карен. — Ты ведь будешь моей женой?

Впрочем, ответа ему не требовалось. Он сам все прекрасно знал. На него печально, укоризненно смотрели горькие, несвадебные совсем глаза… Но Карен уже отлично владел новым положением. Иначе ничего бы не получилось. И не получится в дальнейшем, если не надеяться только на самого себя.

Олеся и в постели с удовольствием передала инициативу Карену. Ее лицо с плотно сомкнутыми веками было доверчиво и покорно запрокинуто перед ним, тонкая шея и худые торчащие ключицы вызывали жалость и нежность, от которых хотелось без конца целовать детские узкие косточки… От его поцелуев она сразу начинала стонать, бормотать, что-то приговаривать или просто долго тянуть одну и ту же букву "а". Это восхищало Карена, пытавшегося разобрать хоть что-нибудь в хаосе бессвязных слов и звуков.

— А ты, оказывается, поешь, — сказал он два дня назад.

— Тебе не нравится? — неуверенно спросила Олеся.

— Нет, что ты! — Карен даже удивился.

Сонечка тоже всегда говорила, только совсем другое. Она произносила вполне осмысленные ласковые слова и коротенькие обучающие фразы: "Положи руку вот сюда", "Поцелуй здесь и здесь". Никакого восторга у Карена они не вызывали.

Но сегодня среди милого сумбура слогов вперемежку со стонами внезапно прорвалось одно четко и чересчур не вовремя сказанное слово.

— Валерий… — простонала вдруг Олеся.

Карен окаменел. Всякое желание пропало. Она сказала: Валерий… Валерий Семенович…

Тяжелое, нехорошее, темное удушье стало подбираться к горлу и собралось там комом, который нельзя ни выплюнуть, ни проглотить. Карен в бешенстве, в ярости, совершенно не владея собой, схватил Олесю за плечи. Он встряхнул ее с чудовищной силой и мог, наверное, просто сломать пополам. Он готов был сомкнуть пальцы на тоненьком горле и сжать их…

"Я сейчас убью ее, — в припадке ненависти подумал Карен. — Так ей и надо, суке, потаскухе, распутнице: она не того заслужила! Что я делаю?! Я же могу убить ее…"

На худой шее Олеси уже заплывали синевой пятна от его пальцев, дышала она с трудом, хрипловато, но не произносила ни слова, не жаловалась и не плакала. И это было страшнее всего. И раскаяние Карена вновь сменилось взрывом негодования.

— Если я еще раз услышу от тебя это имя, ты больше никогда меня не увидишь, — жестко отчеканил он. — Я сейчас виноват перед тобой, но я не в состоянии его слышать, тем более сейчас… Я не могу, понимаешь?! И я за себя не отвечаю, если это повторится хотя бы раз!

— Не… повторится… — еле слышно пролепетала Олеся.

И снова наступило молчание, гнетущее, давящее, невыносимое. Карен сидел, привалившись боком к стене. Он действительно многое недооценивал и недопонимал в своем таком, казалось, мирном и определенном будущем. У него ведь сейчас было только оно одно, а у женщины, лежащей рядом с ним, существовало еще и прошлое… И в нем можно захлебнуться, завязнуть навсегда, если разом не оборвать все связи и ниточки, привязывающие ее к ушедшим. Иначе не получится.

Он встал и прошелся по спальне. Ковер под ступнями был теплый, пушистый, напоминающий домашний уют его комнаты. "Проклятый день", — подумал Карен и опустился на корточки перед постелью.

— Ты замечательно умеешь мурлыкать, Леся… Ты помурлыкаешь мне сегодня?

День был совершенно белого цвета, таким, что хотелось брызнуть в его размытое однообразие чем-нибудь цветным и ярким. Точно такой же стала наступившая ночь, расцвеченная, правда, рекламой и фонарями, но тоже довольно бледными и расплывающимися в молочном тумане. Липкий, мокрый, он обволакивал и втягивал под свой непрозрачный купол все вокруг, превращая город в волшебную сказку. Это были день и ночь Олеси. Во всяком случае, так утверждал Карен.

7

Сон оказался цветным, остросюжетным, с роскошными трюками. Очевидно, в нем предполагалось две серии, но на самом интересном месте его прервал неожиданно громкий разговор родителей прямо возле дверей спальни старшего сына. Их явно тянуло на скандал.

"Чтоб вас волки съели", — без всяких сантиментов пожелал Карен любимым папе и маме.

— Ашот, за что ты надо мной издеваешься? — нервно спросила Маргарита. — Почему ты не обращаешь никакого внимания на ребенка?! Он без конца возвращается утром! Сегодня он опять проспал занятия, вон, полюбуйся! Или тебя больше не интересует судьба сына?

— Рыжая, — ласково поинтересовался Ашот, — объясни мне, пожалуйста, почему все женщины так любят выяснять отношения? И давай лучше уйдем отсюда, мы разбудим мальчика.

"Уже разбудили", — сонно подумал Карен.

— Насчет всех мне ничего неизвестно, и я выясняю не наши с тобой отношения, а твои отношения с сыном! Я не спала всю ночь! — возбужденно заявила Маргарита.

— Я тоже, — легко соврал Ашот. — Всех слонов пересчитал, и все без толку!

Голоса стали удаляться и стихли в отдалении, за стеной.

"Почему отец не уехал по делам? — размышлял в полусне, не открывая глаз, Карен. — А учебу действительно пропускать нельзя. Я здорово расслабился. Столько спать утром не обязательно, вполне достаточно одной ночи за два дня".

Он с трудом встал и осторожно, на цыпочках, проскользнул в ванную, поцеловав по дороге любимую Дусю. Ударили холодные тугие струи, побеждая ночную усталость и тяжесть прерванного сна. В дверь ванной осторожно постучали. Отец…

— Я хотел бы с тобой поговорить после завтрака, если можно…

— Да, папа, — охотно отозвался Карен. — Я сейчас…

Быстро все прожевав и снова чмокнув в морщинистую щеку просиявшую Дусю, мальчик явился в кабинет отца. Ашот сидел за столом, рассматривая свои руки. Увидев сына, он улыбнулся и пересел на диван, приглашая сесть рядом.

— Я хотел бы поговорить с тобой… потому что мама очень волнуется, да и мне, по правде говоря, тоже многое сейчас не понятно…

— А что тебе непонятно? Я постараюсь объяснить.

— Да, пожалуйста, — кивнул Ашот. — Мне кажется, что сейчас под угрозой твоя учеба. Я отлично сознаю, что ты взрослый и, очевидно, проводишь ночи не в баре с друзьями. Я правильно понял?

Джангиров внимательно взглянул на сына. Если бы он обладал даром проникать туда, куда войти не мог никто, он бы увидел в темных глазах маленькую учительницу, рассеянную, с небрежно заколотыми и постоянно распадающимися волосами, которые она без конца тщетно поправляла. Но даже Ашот с его врожденной интуицией и способностью читать чужие мысли был неспособен на такое.

Сын стал мужчиной. Значит, пришло его время, и напрасно Марго устраивает истерики по этому поводу: она все еще видит в Карене малого ребенка, который держится за ее юбку. А он давным-давно держится за другую.

Ашот вздохнул и улыбнулся. Как недавно это было: юная, трепетная, смущающаяся Маргарита, его рыжий ангел на все времена, свадьба, рождение сына… Словно все случилось и произошло вчера, а сегодня взрослый, уже никакой не мальчик, сидит перед ним и очевидно, не желает вести никаких разговоров и откровенничать, когда его где-то ждут… Но Карен ответил как всегда четко и лаконично:

— Ты все правильно понял, папа. Я действительно бываю у женщины. Ну и что? Учеба не пострадает: я окончу школу и поступлю в университет — своих планов я никогда не меняю, ты знаешь.

Ашот это знал, однако его тоже, как Маргариту, настораживало поведение сына. Казалось, что здесь не обычное первое увлечение, которое свободно приходит и уходит, как приходит и уходит каждый день солнце. Такие короткие влюбленности в виде разрядки сменяют одна другую иногда довольно длительное время, пока наконец случайный взгляд на улице вдруг оказывается на редкость внимательным и серьезным… И больше уже не требуется смены впечатлений, а ты нуждаешься лишь в долгом продолжении нечаянной встречи.

Почему-то Карен сразу избрал последний вариант, миновал все промежуточные, и это пугало Джангирова-старшего, напрочь забывшего, что когда-то он сам поступил точно так же. Он ощущал в сыне слишком счастливое, устойчивое спокойствие, чересчур очевидную безмятежность, — здесь и таилась опасность. Как бы мальчик, не имея ни малейшего опыта, сгоряча не наломал дров. Но костер разожжен, он горит ровным пламенем — значит, дрова туда заботливо подкладывают…

Журналист помолчал, тихонько постукивая пальцами по бархатной диванной подушке и удивляя подобной отрешенностью Карена.

— Я не хочу вмешиваться в твои личные дела… Но девочки появляются и исчезают. До поры до времени не воспринимай их серьезно. Я боюсь за тебя…

Сын громко засмеялся.

— Ты призываешь к легкомыслию? Разве такими должны быть родительские наставления? Хотя, может, они как раз такими и должны быть. Но дело в том, что она совсем не девочка и никогда никуда от меня не уйдет. Отныне и навеки!

Ашот вздрогнул и нервно забарабанил пальцами по дивану. Да, с Кареном теперь не соскучишься! Кто мог предугадать, что его идеальный во всех отношениях мальчик преподнесет подобный сюрприз?!

— И что ты собираешься делать? Надеюсь, ты посвятишь меня и маму в свои планы?

— Конечно, — весело сказал Карен. — Прямо сейчас, если хочешь. Зачем мне что-то от вас скрывать? Просто я люблю эту женщину и буду любить всегда. Это моя учительница, Олеся Водяная, Олеся Глебовна. И я собираюсь на ней жениться, как только будет возможно. Когда я могу жениться, папа? В шестнадцать?

Ашот был абсолютно не готов к подобному разговору.

— Карен… ты серьезно? — прошептал он, чувствуя, что теряет почву под ногами.

— Серьезнее не бывает! — отозвался сын. — Так когда я могу жениться?

Ашот и понимал, и отказывался понимать. Никакие строгие приказы успокоиться, взять себя в руки и хладнокровно, обстоятельно убедить сына в его заблуждении не помогали. Да он и не сможет ни в чем убедить уверенного в себе и целиком поглощенного первым и, видимо, серьезным чувством мальчика. Карен неожиданно самостоятельно распорядился своей жизнью. Она была его личным достоянием, а он сам никогда не был ничьей собственностью, в том числе и родительской.

Ашот искренне пожалел жену: как она перенесет чудовищное известие? И как он сумеет ей все рассказать? Чуткий Карен догадался обо всем и предложил с подкупающей добротой и заботой:

— Маме я могу рассказать все сам. Так будет, наверное, лучше. Но вы, в свою очередь, должны предоставить мне полную свободу в обмен на мое обещание учиться.

Джангиров-старший мучительно размышлял, что теперь делать. Прежде всего, ни в коем случае не разрушить дружеских отношений с сыном, не потерять его доверия, найти компромиссное бескровное решение. Какое? Не разрешить же ему в самом деле спать с учительницей, а потом преспокойно на ней жениться?! Ни он, ни Маргарита никогда не согласятся на это, как бы они ни любили Карена. Где же подходящий вариант? Такая нелепая честность старшего сына… Лучше бы он обманул, соврал что-нибудь… Что за дикие мысли приходят ему в голову!

— Давай позовем сюда маму, — продолжал Карен. — Пусть она тоже все узнает от меня сейчас.

"Пусть, — равнодушно подумал Ашот. — Теперь совершенно безразлично, когда, кто и как все узнает…"

Он встал и открыл дверь в коридор. Марго бродила от стены к стене и, увидев мужа, остановила на нем испуганный вопросительный взгляд.

— Не волнуйся, рыжая, — сказал Джангиров, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Будем надеяться, все образуется… Карен хочет сам тебе рассказать обо всем.

— Обо всем — это о чем, Ашот? — прошелестела Маргарита. — Что-нибудь очень страшное, да?

— Ничего страшного, — вздохнул муж. — Кроме того, что мальчик вырос, а мы с тобой почему-то не заметили. Как большинство родителей… Только, умоляю, не впадай в панику, этим ты ничем и никому не поможешь, здесь нужно все решать как-то иначе…

Окончательно замороченная, перепуганная Рита робко вошла в кабинет и с тревогой взглянула на сына. Он широко улыбался, полностью убежденный во взаимопонимании.

— Мама пришла, как ты хотел, — сказал Ашот, усаживая жену рядом с собой. — Расскажи ей… как-нибудь… поосторожней…

Предостережение отца Карен проигнорировал. Он не желал понимать ничьих тревог.

— Мама, я хочу, чтобы ты больше ни о чем не беспокоилась, — с безрассудной смелостью начал Карен. — Со мной все хорошо и даже отлично. Учиться я не брошу и поступлю, как ты мечтаешь, в университет. Только параллельно с университетом я собираюсь жениться. Весной я окончу школу, и тогда…

Маргарита содрогнулась от ужаса. Ее ребенок, ее крохотный мальчик с теплыми лапками, ее самая дорогая частичка уходит от нее! Куда, к кому, для чего? Неужели она теряет его сейчас — почему, зачем? Нет, так просто и легко она его ни за что не отдаст, она его не отпустит от себя ни на шаг — своего маленького мальчика, темноглазого и привязчивого, как щенок. И Маргарита нанесла первый удар, заодно подставив и мужа, который явно не хотел решительных действий.

— Разве папа согласился на твой новый образ жизни? А вопрос о браке просто рано обсуждать: тебе еще только пятнадцать.

Карен нахмурился, улыбку сразу стерло с его лица.

— Мне надоело без конца слышать о том, сколько мне лет. Я и сам прекрасно это знаю. Кстати, вашего согласия ни на что не требуется: я просто поставил вас в известность — и больше ничего.

Такой наглости не выдержал даже Ашот.

— По-моему, ты чересчур много на себя берешь, — заметил он, поглаживая вздрагивающие пальцы Маргариты. — И несколько рановато. Ты просишь не говорить больше о твоем возрасте, и это справедливо. Но все же, прости, Карен, сколько же лет твоей избраннице? Просвети нас с матерью.

— Двадцать семь, — небрежно уронил Карен, делая им великое одолжение. — Прекрасный бальзаковский возраст…

Ладонь Маргариты в руках Джангирова стала ледяной. Он в тревоге посмотрел на жену и увидел побелевшее и сразу осунувшееся постаревшее лицо.

— Тебе плохо, рыжая? Что-нибудь дать?

— Ничего не нужно, Ашот, — прошептала она. — Тут уже ничем не поможешь…

Маргарита сказала правду. Карен смотрел непроницаемо и равнодушно. Он был сделан из камня, в сравнении с которым проигрывал даже несгибаемый журналист.

Ашот встал и начал отмеривать шагами кабинет.

— Давай все же определимся. Я не разделяю твоего настроения и не думаю, что для тебя полезно и разумно продолжать вести подобный образ жизни, который ты нам с мамой сейчас предлагаешь одобрить.

Карен удивленно поднял брови, вновь непроизвольно и незаметно для себя повторив манеру Олеси.

— Всегда вести себя разумно невозможно. А иногда просто необходимо стать очень неразумным и совершенно неуправляемым. На время, конечно. О вашем согласии я уже говорил, зачем повторяться? Оно мне не требуется.

Когда-то Маргарита гордилась, что у нее такой умный, талантливый, целеустремленный сын. Теперь ее колотила нервная дрожь от его холодного, трезвого ума, от его ледяного тона. Ашот молчал. Дипломат от природы, он привык не отступать, даже натыкаясь на глухую стену, и обычно всегда настойчиво и вежливо ломал сопротивление, не применяя грубой силы. Но здесь действие было равно противодействию, словно журналист боролся сам с собой, пытался победить свою волю… Он продолжал молча ходить по комнате из конца в конец. Маргарита следила за ним с последней робкой надеждой: ведь должен же муж придумать что-нибудь! Ашот покусывал губы, изредка посматривая на замкнувшегося, мрачного Карена. Еще совсем недавно мальчик был так безмятежен… Как легко погасить человеческую радость! И имел ли Ашот право грубо и неосторожно вмешиваться в жизнь сына? Но разве можно с ходу, запросто разрешить ему делать все, что заблагорассудится?

Размышления прервал Джангиров-средний. Он молча встал и пошел к двери, прямой, независимый, отгородившийся от мира и, прежде всего, от родителей, своей первой любовью.

— Ты куда? — спросил, закипая, Ашот. — Мне кажется, мы не договорили…

Он чувствовал себя совершенно беспомощным.

— Мы вполне договорили, не договорившись ни о чем, — прохладно отозвался Карен. — И я теперь полностью свободен и никаких замечаний на мой счет, когда бы я ни вернулся домой, прошу не делать. А вообще, я могу не возвращаться. Если вам удобнее, чтобы я переехал, я отчалю немедленно.

И сын вышел. Маргарита сидела неподвижно, глядя в одну точку.

— Ашот… надо ведь что-то делать… Какая-то женщина, намного старше его… Эти постоянные ночевки у нее… Не оставлять же все как есть…

Джангиров в бессильном отчаянии стукнул кулаком в стенку.

— Только этого еще не хватало, — простонала Марго. — Что с тобой?

— Ты можешь помолчать, рыжая?! — вспылил муж. — Хотя бы пять минут! Сначала один, теперь — другая! И все на мою голову, которую я совершенно с вами потерял! Все чего-то от меня хотят, чего-то ждут! Какого-то чуда, очевидно, волшебства!

Он кричал, утратив всякий контроль над собой. Маргарита смотрела растерянно и недоуменно. Она действительно ждала от мужа решений и конкретных действий, но, не дождавшись ни того, ни другого, начала придумывать свои.

— Тебе нужно съездить в школу, Ашот… Поговорить с директором…

— Нет, рыжая, только не это, — категорически отказался муж. — Такая афиша ни к чему.

— А его учительница? — закричала Рита. — Пусть директор знает о ее поведении! В конце концов, это имеет вполне определенное название, и мы можем подать в суд!

Конечно, громкий судебный процесс оказался бы очень кстати в блестящей биографии Ашота Джангирова! Маргарита уже совсем ничего не соображала.

— Я прошу тебя, — снова повысил голос Ашот, — я очень прошу тебя не выдумывать ложных и бессмысленных ходов. А главное, оставь, пожалуйста, сейчас в покое Карена, не трогай его, даже если тебе очень хочется. Я все улажу.

Но Рита чувствовала, что это маловероятно: Ашот сам в полной растерянности, в замешательстве мечется в поисках единственно верного и столь необходимого им сейчас выхода. Он цеплялся за любую соломинку, и такой соломинкой оказался совершенно неподходящий совет Маргариты съездить к директору школы.

Валерий снял телефонную трубку. Услышал голос старшего Джангирова и досадливо поморщился. Кажется, начинается…

— Это Джангиров, добрый день. Я хотел бы увидеться с вами, если возможно.

— Да, конечно, Ашот Самвелович, — ответил Валерий. — Вам удобно будет в пять вечера?

Ашот уважал директора школы и слышал о нем только хорошее. Сейчас Джангиров опрометчиво рассчитывал, что разговор с ним может разрядить ситуацию, хотя с трудом себе представлял, как все получится. Соблюсти определенный предел искренности и откровения здесь очень трудно, и надо постараться найти предельно точную интонацию, тема достаточно скользкая: собственный любимый сын… До чего низко пал блестящий Ашот Джангиров, просто не хочется жить! Поймав себя на этой кощунственной для него мысли, родившейся на грани душевного надлома, Ашот понял, что дальше идти некуда. Он дошел до предела, еще немного — и последует настоящий срыв, за которым только болезни, тяжелые перемены, постоянная боль, способная изглодать душу и превратить человека в ничто за несколько месяцев. Быстренько он докатился!

Соберись с силами, Ашот! Иначе будет плохо! Маргарита не выдержит одна, она без тебя погибнет, и есть еще маленький Левон, и Карен, наконец, его любимый, дорогой, родной Карен, который все равно вернется к отцу…

Малахов, подтянутый и безупречно одетый, поднялся навстречу Джангирову. Они с нескрываемой симпатией осмотрели друг друга.

— Я слушаю вас, — Валерий усадил визитера и сел за стол напротив. — Что-то случилось? Карен прекрасно учится и по этому поводу у вас не должно быть ни малейших тревог.

— По этому — нет, — вздохнул Ашот. — Мне очень трудно говорить с вами, Валерий Семенович, и повод моего визита совершенно другой. Значительно неприятнее, чем мне бы хотелось. Но Карен — очень честный мальчик, даже, я бы сказал, чересчур… — Джангиров невесело усмехнулся. — Он сам нам с женой все рассказал…

— О чем? — бесстрастно осведомился Валерий.

Ему стоило немалых усилий выдерживать все подрастающее напряжение. Ашот не мог даже на секунду себе представить, что Малахов в деталях знает весь предстоящий рассказ Джангирова-старшего. В отличие от журналиста директор был в лучшем положении.

С трудом составляя фразы, Джангиров добрался наконец до самой сути, которую директор давно прекрасно знал. Он искоса глянул на Ашота: тот сидел неловко, на краешке стула, постукивая пальцами по колену и глядя в стену. Валерий искренне посочувствовал ему.

— Я понимаю и разделяю ваши чувства, Ашот Самвелович. У меня тоже растет сын. Но мне кажется, что и для вас, и для меня самое лучшее — не вмешиваться. Ну, посудите сами: что мы можем сделать? Допустим, я уволю Водяную — разве это нам чем-нибудь поможет? Только вызовет страшное озлобление мальчика, который может без всяких рассуждений, просто в отместку вам, бросить и учебу, и вас, и уйти куда угодно, лишь для того, чтобы уйти. Это наихудший выход.

Ашот прикусил губу. Зачем он сюда приехал? Что он ищет, чего добивается: мести, правды, справедливости? И кто теперь в состоянии вернуть ему душу сына? Вот что ему единственно нужно: душа любимого ребенка, немедленно, сейчас, безвозвратно… Напрасно он послушался Маргариту, в ее рыжей голове иногда рождаются самые невообразимые проекты.

Валерий тихо вздохнул. Знал бы Джангиров-старший, чего стоит директору его выдержка!

— Я очень хочу помочь вам, Ашот Самвелович, но пока не знаю как. Остановить горный поток невозможно, он рвет даже плотину.

Журналист молчал, по-прежнему глядя в стену. Зачем он приехал в школу? Всегда несгибаемый, бесстрастный, железобетонный Джангиров…

— Я постараюсь все обдумать, — попытался смягчить положение директор. — Возможно, решение придет само собой. Одно я могу вам обещать абсолютно твердо: в школе никто ни о чем знать не будет, и Карен сможет спокойно ее окончить. Если, конечно, вы не захотите его перевести, чего я вам настоятельно не советую делать.

— Я очень благодарен вам, Валерий Семенович, — сказал Ашот, вставая. — Простите за нелегкий и довольно бессмысленный разговор. Но жена так просила об этом, она страшно переживает…

— Всегда рад вас видеть, — ответил, тоже поднимаясь, Малахов. — Поверьте, мне искренне жаль…

Он не закончил фразу, внимательно взглянув Джангирову в глаза. Мужчины улыбнулись друг другу.

— Передайте Маргарите Петровне, что в школе все очень довольны Кареном. Убедите ее, что все будет прекрасно. Я искренне в это верю и хочу, чтобы вы тоже разделили мою уверенность.

— Спасибо, — тихо сказал Ашот.

Никогда еще он не чувствовал подобного бессилия и беспомощности.

Дверь за Джангировым едва слышно захлопнулась. Малахов откинулся на спинку стула и устало закрыл глаза. Боль слева снова напомнила о себе. Нет, долго так не продержаться. Олеся, потаскуха, дрянь! Сколько места заняла она в его жизни, эта маленькая учительница! Учила его когда-то, теперь вот обучает ребенка…

— Чему ты можешь научить, моя девочка? — с ласковой иронией часто интересуется Глеб.

О-о, многому! Она многому может научить, эта маленькая Олеся, шлюха с разлетающимися волосами! Твоя дочь, Глеб!

Валерий открыл глаза и тоже уставился в стену. Нет, видно, и правда, пришло время уходить… Скоро Рождество, недавно овдовевшая тетушка Лиза, которая вышла когда-то замуж за немца и без малого сорок лет живет в Германии, настойчиво зовет его к себе. Вот и повод поехать. Эмме ничего объяснять не придется, она поймет, что ему нужно отдохнуть и развлечься. Валерий решительно встал со стула. Дожить бы только до конца декабря…

В коридоре ему на глаза попалась Олеся, потому что очень старалась попасться. Странно, подумал Малахов, что она тут делает в этот час и почему ее больше не караулит верный мальчик?

— У тебя был Ашот Джангиров, — утвердительно сказала Олеся.

— Был, — согласился директор. — А почему ты беспокоишься? Просто честный ребенок рассказал все родителям и теперь вашу волшебную тайну будем хранить не только мы втроем, но и они тоже. Вполне порядочные и достойные люди. В отличие от тебя.

— Валерий… — пролепетала Олеся. — За что ты так меня?..

— И ты еще спрашиваешь за что? — возмутился Малахов. — Прямо верх издевательства! Кстати, это твоя идея — снять караул у школы?

Олеся молча кивнула.

— Умница! — похвалил директор. — Просто золотая голова! Вы свободны, госпожа Водяная! Можете спокойно ехать домой и ни о чем не горевать.

— Валерий, — заторопилась вдруг Олеся, — я хочу тебе кое-что объяснить… Понимаешь, это настоящее безумие, это амок, как у Цвейга, понимаешь? Я просто ничего не соображала тогда…

— А сейчас ты что-нибудь соображаешь? — вежливо поинтересовался директор. — Боюсь, что нет. И не нужно мне ничего объяснять, я сам все прекрасно понимаю. Езжай домой. И передай привет Полине. Я очень скучаю без нее.

— А без меня? — спросила вдруг Олеся, подняв на него светлые глаза.

Это был запрещенный прием. Олеся ударила так больно, как умеют делать одни только женщины около тридцати, которым нечего терять.

— Ну, ты и дрянь! — с тихим ожесточением сказал Валерий. — Настоящая стерва! Я и не знал…

— Теперь знай! — с торжеством выпалила Олеся. — Знай, что любил дрянь и стерву! И будешь любить ее вечно! И расплачиваться за свою любовь, потому что до этого ты еще за нее не платил!

И она, повернувшись, пошла по коридору, маленькая учительница с рассыпающимися волосами, которые она вечно тщетно поправляла…Любимая во веки веков… Мерзавка, шлюха, негодяйка… Малахов прислонился к стене и осторожно потер левый бок. Боль опять напомнила о себе. Как хорошо, что тетушка Лиза живет в Германии! Только бы дотянуть до Рождества… Сгруппируйся, Валерий! Осталось не так уж много времени.

Олеся тихо вошла в квартиру. Полина у себя в комнате спокойно измалевывала очередной лист. В гостиной с книгой сидел Карен. Он не слышал, как открылась дверь. Олеся опустила сумку на пол. В косметичке что-то тихонько звякнуло. Карен поднял голову и просиял.

— Почему ты сегодня так долго?

— Работа, — неопределенно ответила Олеся и скользнула в гостиную. — Вы ели?

— По-моему, мы уничтожили разом все твои недельные запасы. И Полина, и я были страшно голодны. Потом она мне рассказывала о своей школе, которая ей не нравится.

Олеся вздохнула.

— Это прямо беда…

— Ну почему? — не согласился Карен. — Левон тоже терпеть не может заниматься, просто каждому свое. Полина вот рисует…

— Не хочешь ли ты сказать, что она собирается стать художницей? В ее рисунках нет таланта ни на йоту.

— Все равно, — не сдавался Карен, — она может быть дизайнером, оформлять книжки, журналы. Ты устала, Леся? Я сейчас тебя накормлю.

И Карен отправился на кухню. Олеся задумчиво посмотрела ему вслед. Мальчик умел делать абсолютно все, что было странно для ребенка, выросшего в семье Джангировых. И освоился он в чужом доме чрезвычайно быстро.

Полина действительно не любила школу, но не это беспокоило Олесю. С возрастом девочка становилась все равнодушнее и безразличнее к окружающему. Утром стоило невероятных усилий ее растолкать. До машины Полина тянулась еле-еле, то и дело останавливаясь и отвлекаясь. Ее совершенно не волновало ни возможное опоздание, ни полученные оценки, ни собственный вид. Олеся с большим трудом научила дочку смотреться в зеркало, причесываться, чистить одежду и обувь. Олеся пыталась привить Полине вкус, развить в ней кокетство, разбудить интерес к тряпкам, украшениям, краскам. Но ее по-прежнему интересовали только краски на бумаге.

Кроме того, уход Валерия как-то странно повлиял на Полину. То ли она действительно к нему искренне привязалась, то ли стала значительно больше понимать, но на Карена она иногда бросала угрюмые взгляды и уходила в себя. Оживала Поля лишь с приходом деда. Иногда Олеся со страхом смотрела на дочь: что она знает, что понимает? А вдруг — все?! И в груди неприятно холодело, словно под блузку попала ледышка и долго-долго там не тает.

Карен принес из кухни поднос. Олеся глянула и поразилась.

— Ты просто клад!

Темные глаза блестели таинственно и загадочно. Олеся взяла вилку, но едва лишь поднесла ее ко рту, как замурлыкал телефон. Звонила Мэри.

— Как поживаешь, училка? Мальчуган с тобой? А ты не могла бы одолжить его мне на пару деньков? Скучно чего-то…

— У вас разные ростовые категории, — проворчала Олеся. — Не говоря уже о несовпадении желаний.

Мэри хихикнула.

— Это верно, но очень несправедливо. А как там Глеб?

— Как всегда прекрасно, — вздохнула Олеся. — А вообще я не очень интересуюсь его делами и настроением. Свои замучили.

— Он все еще с прибалтийской девкой? — поинтересовалась фотомодель. — Она не умеет ни стоять, ни ходить. Я подкараулила их на днях у старого Федора.

— Надеюсь, ты не устроила папочке скандал? — обеспокоенно спросила Олеся. — Это было бы глупо…

— А я вообще дурочка. От природы! — объявила Мэри. — Ты разве до сих пор не знаешь? Но до скандала я не опустилась, вот еще, унижаться перед девкой из занюханного вшивого Вильнюса! Какая-то певичка в баре по имени Юрате. Тьфу! Крашеная блондинка, неестественная, ненатуральная до мозга костей и манерная без меры. Литовская кукла, купленная за доллары. Ты ее видела?

— Не имею ни малейшего желания, — пробормотала Олеся. — Кстати, ты оторвала меня от еды…

— Хорошо, что не от другого, гораздо более увлекательного занятия, — хохотнула манекенщица. — Привет грузинчику!

— Он армянин! — буркнула Олеся и положила трубку. Вошла в комнату. — Мэри совсем ополоумела. Но в моем папочке на самом деле есть нечто роковое, чего я никогда не могла до конца понять. Тебе он, кажется, тоже понравился?

— Очень оригинальный характер, — сказал Карен. — Поэт — и этим все сказано.

— Этим еще абсолютно ничего не сказано, — Олеся снова уселась за стол. — Поэты — они тоже разные.

— Да нет. Есть всего лишь два типа: поэт для окружающих и поэт для себя. Господин Витковский относится к первому.

Олеся задумчиво посмотрела на Карена. Что может дать ей этот мальчик? Не по возрасту умный, рассудительный, логичный… Что может он принести Олесе, кроме коротенького мига счастливого забытья, которое быстро сменится тяжким сознанием его кратковременности… И начнется боль, давящая, постоянная, избавиться от которой на время можно, лишь вновь проваливаясь в это короткое забытье…Что может она дать ему, не слишком юная, с дочкой на руках, бесталанная, бестолковая…

Пока Карен не понимает опасной разницы возрастов. Потом он очнется от своего безумия…

— Ты все равно бросишь меня, — ни к селу ни городу объявила Олеся. — Раньше или позже, но обязательно… Разве тебе не нравятся девочки?

— Опять! — закипел Карен. — Ты снова об одном и том же! Это когда-нибудь прекратится?! Какие девочки? И почему все так отлично могут предсказать и предугадать мое будущее? Все, кроме меня самого! Почему нельзя спокойно жить и любить друг друга? Ты изобретаешь несуществующие, ложные проблемы, просто высасываешь их из пальца! Это издержки и недостатки твоей богатой фантазии! Лучше бы ты ничего не выдумывала!

— Я ничего не выдумываю. Это правда жизни.

— Жизни?! — закричал Карен. — Чьей жизни?! Твоей?! Моего отца? Моей матери?! Господина Малахова? Но есть еще моя правда, правда моей собственной жизни, и я полагаюсь только на нее!

— Правда одна! — попыталась объяснить ему истину Олеся. — Одна, а не множество!

— А вот это как раз неправда и стереотип мышления! И даже не пробуй меня переубедить! Правда у каждого своя: выстраданная и осмысленная! И у каждого — свое плохо и свое хорошо! У одного беда — случайность, а у другого она закономерна, всегда стоит в своей графе, на своем определенном месте. Именно поэтому люди делятся на пессимистов и оптимистов.

— А кто ты? — пробуя погасить его вспышку, спросила Олеся. — Мне кажется, не пессимист…

— Как раз он самый, — буркнул Карен. — Только я подразумеваю под пессимизмом нечто другое. Это скорее попытка трезво разобраться во всем. Оптимизм ни в какие детали и подробности не вникает. А всего лишь попытка потому, что никому еще не удалось понять все на свете до конца. Но к нему, конечно, приближались, были совсем рядом…

— К концу познания? Но ведь это смерть живого! Такого конца нет!

Карен улыбнулся.

— Вероятно… Ну тогда стоит вернуться назад! Пойдем немедленно?

— Да, — засмеялась Олеся.

На столе все давно остыло.

— Боюсь, что ты чересчур далеко ушел от меня в своих анализах и наблюдениях. Поймем ли мы с тобой друг друга?

— Попробуем? — очень серьезно спросил Карен и доверчиво протянул ей руку.

Олеся вложила в нее свою ладонь, мальчик уверенно и крепко стиснул тонкие пальцы и усмехнулся.

— Сколько ты можешь промолчать на тему "старая Олеся и маленький Карен"?

— Мало, — честно ответила Олеся.

Карен снова улыбнулся в ответ.

— Ну, мало так мало… Все же попытайся растягивать промежутки между своими нелепыми выступлениями.

— Хорошо, — пообещала Олеся. — И ты тоже постарайся не слишком громко кричать на меня в следующий раз в случае такой необходимости.

— Постараюсь… Но ты ведь знаешь, я сумасшедший.

— Знаю, — спокойно отозвалась Олеся.

Карен засмеялся. Что может быть счастливее их одиночества вдвоем? Ее волосы разлетались по плечам, и над всем миром — лишь один чистый запах ее духов…

— Есть информация — я собираюсь сюда переехать.

Олеся прикусила губу. Вместе ходить в школу по утрам?.. Что и говорить, перспектива заманчивая… Карен угадал ее мысли.

— Я буду уходить раньше, прыгать в автобус, и никто ни о чем не догадается.

Ужин пропал окончательно. Олеся отодвинула в сторону сыр и спагетти.

— Карен, — с трудом сказала она, — твой отец приезжал сегодня в школу…

— Отец?! — неприятно изумился мальчик. — Что ему там было нужно?

— Можешь спросить у него. Он довольно долго сидел у директора. Вероятно, ввел Валерия в курс дела…

Карен хмыкнул.

— Оригинально… Как можно ввести в курс дела человека, который давно обо всем знает?

— Не иронизируй, пожалуйста, — взвинтилась Олеся. — Сейчас это ни к чему. Все очень нехорошо…

Карен быстро пересел поближе к ней.

— А я так не думаю. Директор достаточно благороден и умен. А моих родителей бояться смешно, они меня обожают.

— Но ведь отец поехал в школу… — Олесе ситуация не нравилась все больше и больше.

— Он доверяет порядочности, опыту и уму Малахова, — объявил Карен. — И он прав, несмотря на мое сложное отношение к директору.

— Значит, ты полностью доверяешь родителям… Поэтому рассказал им все…

— Ну да… Сказал себе, как всегда: "Сейчас я буду честным…" Не вижу никакого смысла держать их в неведении. Пусть все знают, что я люблю тебя! И ты обязательно будешь моей женой, как только я окончу школу! Ты ведь будешь моей женой, Леся?

Ответа ему не требовалось. Просто было необходимо еще раз подчеркнуть непреложность и неотвратимость грядущего события.

— Женой на какое-то время, — грустно уточнила Олеся. — Потом ты неожиданно прозреешь и увлечешься более молодыми…

— Опять!! Леся, ты опять?! Ты же мне пять минут назад обещала! — заорал Карен. — Почему я должен ими увлечься, объясни, в конец концов, если сама понимаешь!

— А Дина? — хитро спросила Олеся. — Не ее ли ты совсем недавно так нежно брал за ручку?

Карен заразительно расхохотался.

— Ты подсматривала? И ты ревнуешь меня к Дине? Знала бы она об этом! Просто замечательно! Не знаю, почему, но мне жутко нравится твоя ревность! Теперь я специально буду брать ее за ручку, чтобы подразнить госпожу Водяную. Отошли Полину спать, в конце концов…

Удивительное, волшебное, неповторимое одиночество вдвоем… Разлетевшиеся по плечам волосы Олеси, и над всем миром — только чистый запах ее духов…

Дина буквально приросла к Карену. Один его опрометчивый поступок совершил невероятное: девочка начала ходить за Кареном, как он когда-то — за Олесей. Причем за Диной постоянной тенью следовала Люда. Идиотическая ситуация раздражала и злила Олесю и очень забавляла Карена, играющего с девичьей влюбленностью неосторожно и безжалостно.

— Это изумительная развлекалочка для жизни, — хохотал он. — И ты, Леся, не мешай мне радоваться.

Можно ли было ему в чем-то помешать?!

Но самое интересное заключалось в том, что Люда и Дина неожиданно подружились. Их крепко спаяла общая неразделенная и бессмысленная влюбленность — прочная основа внезапной симпатии и жалости друг к другу. Девочки уходили теперь после занятий только вместе и вместе приходили утром, иногда даже держась за руки. Было смешно и грустно наблюдать со стороны тяжеловесную некрасивую Люду, которой надеяться было не на что, и хорошенькую, нежную Дину, продолжавшую верить в свои силы и абсолютно не подозревавшую, что надежд и у нее нет никаких.

Мальчик требовал во всем полной свободы действий, и дипломатия Олеси исподволь становилась дипломатией особого рода: как скажет — так и будет.

…Сон был цветной, увлекательный, с детективным сюжетом. Вероятно, в нем предполагалось две серии, но на самом интересном месте Олеся провела рукой по щеке Карена.

— Просыпайся, засоня… Пора… Вот если бы ты ночью спал, а не безумствовал, тогда бы тебе не пришлось так мучиться по утрам…

— Тогда мне пришлось бы мучиться по ночам, — бормотнул в полусне Карен. — А это значительно хуже. Каждый сам выбирает свои муки. Холодный душ — и все пройдет, я проснусь окончательно. Только бы доползти до ванной…

8

Поздно вечером Валерий добрался до аэропорта. Весь в огнях, он словно светился изнутри, как светлячок. Какие длинные, прекрасные тела у самолетов… Позади осталась предрождественская Москва, яркая, переливающаяся, радостная в допраздничной суете. Город покупал елочные игрушки, конфеты и вино. Все позади…

Позади прощание с Эммой и Семеном будто бы только на рождественские каникулы, а на самом деле — навсегда… Позади — брошенная на произвол судьбы школа, Глеб, Олеся, Джангировы… И теперь уже совершенно безразлично, что ждет его в Европе, как он устроится в Германии, чем будет жить и заниматься…

Малахов стоял, прислушиваясь и привыкая к неровной, неритмичной, слишком громкой мелодии, привязавшейся к сердцу. Еще одно Рождество, последнее на этой проклятой московской земле, где он ничего для себя не нашел. Теперь он сможет наконец остаться наедине со своей душой, которой давно не владел. Чувство к Олесе было сильнее его, потому что росло с каждым днем, незаметно становилось огромным, а Валерий совсем не менялся. Он словно остановился рядом с Олесей и с тревогой следил за нею. И чем дальше уходила она от него, тем оказывалась нужнее. Что он сделал для нее? Что он должен был сделать? И что он знал о ней? Да ничего… Поэтому ждал необыкновенного и надеялся на лучшее… Почему он не мог жить спокойно и безмятежно, как учил Глеб?..

Вчера директор заехал к поэту попрощаться. Вот без кого Малахову будет плохо в Европе… Глеб встретил Валерия с искренней радостью. Юрате была прелестна в шелестящем, серебряном платье. Тонкие ручки, которые она явно не знала, куда деть, неловко свисали по бокам.

— Знакомься, Валерий, — пророкотал поэт. — Моя новая пассия. Вся состоит из уступов, поэтому постоянно мне уступает и уступает. — Глеб хохотнул, довольный примитивным каламбуром. Юрате, не очень хорошо понимавшая тонкости русского языка, вежливо улыбнулась. — Когда ты вернешься? Я почему-то не люблю расставаться с тобой надолго.

"Никогда", — хотел ответить Валерий и пробубнил: — Скоро… Самое большее — дней через десять. Юрате пока тут тебя будет развлекать.

Новая пассия опять вежливо улыбнулась.

— Ну, это уж само собой разумеется! — пробасил поэт. — Попробовала бы она меня не развлечь! А почему моя старшая дочь совсем забыла своего любимого старого папочку? Ты ведь, наверное, видишься с ней? Что там происходит?

Малахов помрачнел.

— Да, в общем, ничего. В школе все хорошо. Полина здорова.

— А ты здоров? — поинтересовался Глеб, пристально вглядываясь в лицо лживого директора. — При чем тут Полина? Я спрашивал не о ней. Что случилось у вас с Олесей?

— Ледниковый период в отношениях, — неловко пошутил Малахов. — На Земле бывает не так уж редко. Но ведь ты темнишь и напрасно притворяешься Незнайкой! Разве ты не видел красивого мальчика у ее дверей?

— У ее дверей — да, — согласился поэт. — Но не в ее квартире. Тут есть некоторые нюансы. Или это уже произошло?

— Произошло, — нехотя, через силу подтвердил Валерий. — И не вчера. Поэтому Олеся старается тебя избегать. Делиться новостью ей, видно, не очень хочется. А я часто вспоминаю твои стихи. Знаменитый цикл о женщинах. Там было о красоте… Немного подзабыл начало… Как-то так:

…И вот тогда

Рождает боль душа однажды ночью.

Бьет сердце, бьет во все колокола,

Ломается улыбка, гнутся плечи,

То тишиной, то грязью боль залечена,

Забыта в разных мелочных делах…

Ты до сих пор еще не поняла?

Мальчишкам требуются женщины,

Еще не души, но тела.

Поэт невесело закончил:

— Но кто-то вздумал злобно пошутить

И спрятал красоту на карнавале.

Совсем не там, где вы ее искали,

Под маской дай вам Бог ее найти!

Не понимая тонкостей русского языка, Юрате снова довольно неуместно улыбнулась.

— Значит, тот темноглазый мальчик, — медленно произнес Глеб. — Ну что ж, это ее личное дело… Вот только что она сама ищет в данном случае? Я бы с удовольствием взял Полину к себе, но Олеся вряд ли позволит. И потом, мои молодые девчонки способны только баловать и закармливать сладостями, когда требуется совсем другое. Знаешь, Валерий, Полина становится очень похожа на свою бабушку, и мне страшно. Олеся пока совершенно ничего не замечает, она вообще не слишком внимательна к ребенку. А проявится болезнь немного позже, через несколько лет, когда у девочки начнется переходный возраст. Может случиться беда… Я со страхом жду этого.

Валерий удивился.

— Мне кажется, ты рановато делаешь выводы. Полина еще мала, и все может измениться.

— Может, но не изменится, — невесело сказал Витковский. — Поля пойдет Асиным путем…

Малахов вспомнил всегда рассеянный и размытый взгляд Полины.

— Да, пожалуй… И эта ее страсть к рисованию… Хотя все равно предсказывать рано.

Глеб вздохнул. Он редко вспоминал Асю, но подраставшая Полина все настойчивее и настойчивее напоминала ему о первой жене.

Витковский когда-то нашел ее возле дохлого фонтана в ГУМе. Когда Глеб подошел к фонтану, Ася уже стояла там. И ждала она, конечно, юного поэта, что было совершенно очевидно. Ведь недаром на весь ГУМ просили "встречаться у фонтана". Она глядела на хиленькие струйки и о чем-то думала. Глеб молча застыл рядом. Так они долго стояли и смотрели: Ася — на фонтан, а Глеб — на нее. Потом она спросила, не поворачивая головы:

— Не надоело?

— И никогда не надоест! — ответил юный поэт.

Это была почти романтическая история. Он начал посвящать Асе стихи. Она казалась ему существом, нечаянно спустившимся ненадолго из иных миров, куда торопится поскорее вернуться. Он хотел задержать ее возле себя хоть на мгновение. И никогда не смог бы этого сделать, если бы не показался Асе беспомощным и беззащитным, каким часто обманчиво кажется мужчина в очках. Толстые стекла и напряженно прищуренные глаза придавали Глебу вид слабого, тонкокожего, болезненно ранимого. Вдобавок он оказался поэтом, и, узнав о его занятии, Ася твердо уверилась в безошибочности и правильности своей оценки.

Глеб привык очаровывать на ходу. Он знал, что не очень любит Асю, но тонко оценил ее и видел произведенное им впечатление — слишком сильное, сильнее, чем у других. Он хотел подольше видеть восхищение в светлых глазах, подольше удержать возле себя чужую любовь.

Ася была мягкой, тихой, незаметной, точно такой, какой потом оказалась ее единственная внучка. Жена с головой погрузилась в семейные дела и сделала это без всякого сожаления. В семье Витковских главной стала невидная, никем не замечаемая домашняя Ася, главной всегда и во всем, даже в поэзии Глеба. Взбешенный, измотанный, возвращаясь вечерами домой и бросаясь к ней изливать гнев, боль и обиду за неудачи, он чувствовал, как его злоба и взвинченность тонут, растворяются без следа в кротости Аси, в ее неумении и нежелании тоже взорваться в ответ, завестись, упрекнуть… Разве не в чем его было упрекнуть? И кто же в действительности тогда растворялся: Ася в нем или он в Асе?

В то время он завоевывал мир, а Ася терпеливо поджидала его долгими вечерами на кухне. Не ложилась без него спать, когда бы он ни вернулся. Потому что поздно вечером, иногда за полночь, Глебу необходимо было сесть напротив Аси и неторопливо рассказать ей о своих делах, удачах и провалах, все заново вспомнить и пережить вместе с ней, и услышать, что она скажет. Ее мнение всегда оставалось для Глеба единственной точной оценкой человеческих отношений и его собственного поведения среди вечных раздоров, непонимания и смуты. Это была его лакмусовая бумажка. Он сам себе ее нашел — одну и на всю жизнь.

Ася сидела напротив, а он говорил, глядя в ее глаза, и никак не мог остановиться, потому что лишь одна Ася на всем белом свете умела его слушать и, наверное, — пусть это странно звучало — никто никогда не был ему настолько нужен, как она. Потом появилась Олеся. И тогда Ася заболела.

Что случилось, Глеб так до конца и не понял. То ли сработали дурные гены, то ли роды сломали ее, но у Аси началась депрессия с тяжелыми срывами, порой приводящими к попыткам отравления. Довольно долго — только к попыткам. Он лечил ее у лучших психиатров, консультировал в Канаде, жена несколько раз лежала в отличных клиниках, и как-то вдруг получилось, что Глеб уверился в ее полном выздоровлении. Да и врачи так считали. Но они жестоко ошиблись. Всех обмануло внезапно ровное настроение Аси. Она была опять дома, Олеся — при ней, а Глеб, забыв о возможной беде, вновь занимался поэзией и собой, собой и поэзией.

Начался как бы второй, безоблачный период в его жизни. Второй и последний. Все лучшие поэтические строки, созданные Глебом в те по-настоящему счастливые годы жизни рядом с Асей, были ею навеяны и ей прочитаны. Позже Витковского стали печатать и читать, но в то время даже одна публикация стоила Глебу больших усилий. Редакции долго, с маниакальным упорством его отвергали. А он писал и писал. Тогда он как раз начал свой впоследствии знаменитый поэтический цикл "Женщины".

И эти сильные мужчины

Были как мальчики слабы,

Писали пьесы и картины,

В задумчивости терли лбы.

И посвящали, посвящали,

Колена скорбно преклонив,

Свои великие печали

Обычной женщине они.

Ее творя, о ней лишь споря,

Они вставали, все поправ…

… Входили женщины в историю,

Об этом так и не узнав.

Потом его неожиданно полюбили во всех издательствах. Его стали даже цитировать, но Ася о настоящей славе Глеба так никогда и не узнала, совсем как в его пророческом стихотворении.

А жизнь шла себе и шла вперед, и поневоле нужно было существовать дальше, даже потеряв где-то на перепутье самое главное… К памяти жены Глеб обращался и позже. Но только в поэзии и очень редко.

Над дорогою низко, страшно тучи нависли,

Промокшие до черноты.

Жизнь имеет один только смысл,

Только один — это ты.

Лишь один — попрощаться с тобой без тревоги,

Завернуться, как в плащ, в серый дождь

И уйти по единственной грязной дороге,

По которой ты где-то идешь…

И не встретить тебя, не найти, заблудиться,

Не потрогать ладонью ладонь…

Не вернуться назад, на дороге разбиться…

Только бы за тобой, за тобой…

Асе было посвящено и любимое стихотворение Олеси.

Как трудно быть женой поэта,

Обыкновенною женой.

Почти до самого рассвета

Внимать стихам, борясь со сном.

Быть критиком, судом быть первым,

Поэму в пять утра ценить

И строчки чувствовать, как нервы,

Как строчки, в общем-то, свои.

Переживать все неудачи

В сто раз острее, чем он сам.

Ослепнет он — остаться зрячей,

Заставив верить в чудеса.

Родным и самым близким светом

С ним рядом быть, одно в одно…

Как трудно быть женой поэта,

Обыкновенною женой…

В то время Глеб начал откровенно заглядываться на молоденьких девочек. Его возвращения домой стали более поздними, вечерние рассказы — менее откровенными. И Ася, все быстро заметив и поняв, не сделала ни малейшей попытки что-либо изменить. Она объяснила себе происходящее просто и достоверно: Глеб устал, ему надоел привычный ритм жизни, который со временем может надоесть кому угодно. Через месяц-два ее поэт, солнечный и поверхностный, устанет и от своего нового существования, и все вернется на круги своя. Но почему-то никак не возвращалось.

Увлечения Глеба менялись с неудержимой быстротой, но не ослабевали. Встретив юную и прекрасную Арину, тотчас прилипшую к преуспевающему поэту, Глеб почти возненавидел тихую, безответную Асю. Он проклинал ее, хотел, чтобы она исчезла, ушла, умерла… Это страшное, кощунственное его проклятие… Не его ли угадала чуткая Ася, ощутила — и поторопилась исполнить?

Неистовое пожелание Глеба было одномоментно. Оно быстро угасло в нагромождении дел, горечь растаяла почти без осадка в бескорыстной любви юной Арины, и Глеб снова потянулся к Асе, как тянется ребенок к материнской груди, чтобы почувствовать себя сытым, довольным, спокойным… Но тут юная Арина проявила непреклонную волю к победе: она хотела выйти за поэта замуж.

— Девочка моя, — пытался ее образумить Глеб, — ну зачем тебе замуж? Это довольно обременительное и скучное занятие. Семейная жизнь состоит не из одних любовных удовольствий и развлечений, поверь! Радостей в ней как раз маловато. Ты молода и просто пока еще многого не знаешь.

Арина в ответ молчала. Она упорно рвалась к поставленной цели. Но их брак никогда бы не состоялся, если бы не Ася, шагнувшая совершенно неожиданно и спокойно с двенадцатого этажа…

С ее уходом в жизни Глеба, оставшегося столь же оптимистичным, беспринципным и вольным, как ребенок, образовалась черная дыра, о которой он тотчас постарался забыть. Он навсегда выбросил из памяти тот голубой фонтан…

— И я целую руки твои, — прошептал вдруг поэт. — Целую твои руки…

— Что? — изумился Малахов. — Что с тобой? Это новые стихи?

— Нет, Валерий, — с непривычной для него грустью тихо ответил Витковский. — Это как раз очень старые… Еще со времен Аси… Послушай, давай поговорим о другом. Я советую тебе найти подходящую девочку. Посмотри на мою Юрате, она чудо. В Европе много восхитительных малышек вроде нее. Не знаю, почему, но Россия производит на свет более сложные для общения экземпляры. Им явно не хватает легкомыслия. Приходится потратить массу времени и сил, чтобы отыскать здесь одну звонкоголосую Мэри, которых в Европе пруд пруди. Впрочем, я могу и ошибаться…

На прощание Глеб нежно обнял Валерия.

— Дай тебе Бог, мой мальчик! Хотя он значительно чаще отнимает, чем дает. Но все-таки… Пусть тебя не оставит надежда… А этим свистушкам в оборках и кружевах ты никогда не доверяй, они того не стоят. И моя любимая дочь в том числе… Одна сплошная морока. Дай тебе Бог, Валерий…

И вот Бог дал ему вечерний аэропорт в теплом мерцании вытянувшихся цепочками огней. Как мало и как много — возможность бросить все и улететь навсегда!

Олеся, любимая… Спутанные волосы на узких костлявых плечах…

Будь ты проклята, холодная и сырая Москва, прятавшая до поры до времени в своей глубине смуглого мальчика с ночными глазами, явившегося в этот мир только побеждать и завоевывать, завоевывать и побеждать!.. Знал бы ты, Ашот Джангиров, что сделал твой сын! Твой любимый мальчик, такой жестокий, холодный, избравший женщину, старше его на двенадцать лет… Но лучше тебе никогда не знать об этом, потому что, кроме лишней боли и страдания, новое открытие ничего не принесет. И никому не поможет.

Валерий уже стоит возле взлетной полосы и хочет сейчас только одного: избавить всех от себя и избавиться от себя прежнего. Иначе невозможно. Он собирается уйти. И выбор он сделал наконец-то совершенно самостоятельно и осмысленно. Дай ему Бог на этом неизвестном пути!.. Дай ему Бог…

Глеб позвонил Олесе.

— Почему ты не показываешь носа, моя девочка? Вчера у меня был Валерий. Сегодня он улетает.

— Я знаю, папа, — без всякого выражения отозвалась дочь.

— Ты не хочешь меня видеть? Я бы с удовольствием заехал и полюбовался на тебя и Полину.

— Приезжай сейчас, папа, — безразлично пригласила Олеся.

— Не слышу энтузиазма в твоем голосе. Что-нибудь случилось? Я чем-нибудь обидел тебя? Или ты слишком часто видишься с Мэри?

— Да нет, что ты… Все в порядке, тебе показалось… — дочь запнулась.

— Показалось? — переспросил Глеб. — Допустим… А может, ты не одна?

Олеся помолчала. Скрывать дольше не имело никакого смысла.

— Да, ты угадал… Но ты все равно приезжай. Кстати, на днях заезжала Арина с моей сестренкой. Я расскажу тебе о них, кажется, ты не слишком балуешь их вниманием.

— Виноват, — сухо сказал поэт. — Что поделаешь, я почему-то больше люблю тебя и твою мартышку. Что привезти выпить?

Олеся снова странно помолчала.

— Я не пью больше, папа…

Любопытно! Кто же мог запретить Олесе пить, когда даже он не сумел этого сделать своей отцовской властью? Неужели тот смуглый мальчишка? Да нет, вряд ли, куда ему, он еще почти ребенок. Скорее, кто-нибудь другой…

— Что делается!.. — протянул Глеб. — Ты меняешься прямо на глазах, точнее, как раз без моих глаз. Ну ладно, я заеду в супермаркет и скоро буду. Пусть мартышка встречает меня.

Олеся положила трубку и тяжело задумалась. Как отец и Карен воспримут друг друга? О чем будут говорить? Витковский, странным образом привязанный к Валерию, плохо отнесется к появлению заместителя… Ей не стоило сейчас принимать отца, хотя какое это имеет значение? Рано или поздно Глеб все равно должен обо всем узнать и увидеть Карена. Он тихо подошел и склонился над ней. Темные, завораживающие глаза без зрачков…

— Леся, что-то произошло?

— Через полчаса приедет отец, — сказала она как можно равнодушнее. — Ты не против?

Мальчик пожал плечами.

— Как я могу быть против? Я давно хочу с ним познакомиться. Но мне кажется, что у нас совершенно нечем его угощать: прости, но ты не слишком хорошая хозяйка.

— А-а, это ерунда! — рассеянно отозвалась Олеся, думая совсем о другом. — Папа всегда все привозит с собой, он тоже очень хорошо знает, что я бездарная жена и мать…

От страха перед встречей у нее начали дрожать руки. Карен спокойно достал книгу.

— Я пока позанимаюсь. Полина сегодня прекрасно отвечала в школе по математике. Вчера мы готовились с ней вместе. Она тебе рассказала?

Дочь ничего не рассказывала Олесе. Значит, и этот мальчик сумел завоевать любовь Поли, как прежде смог сделать Валерий…

— Ну, она просто еще не успела, — прочитав чужие мысли, тотчас объяснил Карен. — Кстати, Леся, я хотел бы и тебя познакомить со своими родителями.

Олеся вскочила. Только его родителей сильно не хватало!

— Ни в коем случае! Это невозможно!

— Но почему? — озадаченно спросил Карен. — Ведь все равно нам придется…

— Придется — не придется! Не рассуждай о том, чего ты не знаешь и не понимаешь! Ты вообще слишком много на себя берешь! В конце концов, пока я еще сама распоряжаюсь своей волей и желаниями! Ты ведешь себя ужасно, невыносимо!

Крик Олеси перешел в какой-то пронзительный визг. Карен был ошеломлен и шокирован ее неожиданной грубостью.

— Тогда мне лучше всего уйти, — сухо сказал он и решительно встал.

Это мгновенно урезонило и охладило Олесю лучше всякого нудного выяснения отношений. Карен заметил и прекрасно запомнил на будущее моментальное действие своих слов.

Она снова села и сжалась в комок. В маленькой худой фигурке было столько неподдельного горя и отчаяния, столько раскаяния и мольбы о прощении…

— Леся, — сказал Карен. — Ты просила не кричать на тебя… Я обещал. Но, похоже, мы с тобой поменялись ролями.

— Прости меня, — невразумительно пробормотала Олеся. — Я плохо соображаю, что делаю. Кажется, я просто схожу с ума…

— Все в порядке! — Карен присел на корточки возле нее. — Поверь мне, все в полном порядке! — и он опустился на колени. — Ты веришь мне, Леся?

Они оба вдруг почувствовали, что находятся в комнате не одни. На пороге стояла Полина и внимательно рассматривала их, пытаясь понять происходящее.

— Почему ты стоишь на коленях перед мамой? Ты просишь у нее прощения?

— Это я прошу у него прощения, — виновато сказала Олеся. — Ты слышала, как я кричала?

— Немножко слышала… Но тогда на колени должна встать ты.

Карен и Олеся засмеялись.

— Сейчас приедет дед, — сменила тему Олеся.

— Это я тоже слышала, — и дочь очень оживилась. — Вместе с новой бабушкой?

— Нет, похоже, что один. Но ты здорово избаловалась, моя дорогая! На днях была бабушка Арина, чуть раньше — бабушка Мэри, а тебе еще одну подавай!

"Что старый, что малый, — сердито подумала Олеся. — Ничего не соображают!"

— А я хочу новую! — заныла Поля. — Почему ты не попросила Глеба об этом?

Олеся обозлилась.

— Да я сама ее ни разу не видела и даже не знаю, хочет ли она любоваться на нас с тобой!

— Она хочет того, чего хочет дед! — отрезала дочь. — А он любит меня и делает все, что хочу я. Надо ему позвонить…

Девочка набрала номер. Ответила Юрате с ее непередаваемым милым акцентом, коверкающим слова.

— Глеб уже уехал к вам, крошка.

— А почему ты не поехала с ним вместе?

Юрате немного смутилась.

— Он как-то не приглашал меня с собой…

— Тогда я тебя приглашаю, — заявила Полина, рассердившись на деда за глупость. — Приходи к нам с Глебом на Рождество, я очень люблю новых бабушек!

Юрате в бабушки явно не готовилась, окончательно растерялась и потеряла всякую способность общаться на русском языке.

— Дорогая, — сказала она, тщетно пытаясь вспомнить еще какое-нибудь русское слово из своего небогатого словарного запаса. — Дорогая… Я буду очень рада…

Полина вежливо попрощалась и положила трубку.

— Это иностранная бабушка! — в восторге доложила Поля. — Ее нужно учить русскому языку. Карен, давай научим ее говорить! И почему ты не принес мне сегодня Сонечку?

— Она сегодня очень нужна Левону, — ответил Карен. — А язык — нам раз плюнуть! Возьмем и научим! Пусть приходит как можно скорее!

— Ура! — завизжала Полина и, услышав шум в передней, понеслась туда, раскрылив руки.

— Моя детка! — обнял внучку Глеб. — Почему ты так сердито смотришь на деда?

— Потому что ты не привез мне новую бабушку! Я очень хотела на нее посмотреть!

Витковский переглянулся с дочерью.

— Видишь, папа, — сурово сказала Олеся, — к чему приводят твои дурацкие бесконечные увлечения и необузданные страсти! Ты бы вспомнил о своем возрасте!

И Олеся смешалась. Не ей бы произносить подобные слова! Как ее все-таки взвинтили постоянные звонки и визиты Мэри, недавнее посещение Арины вместе с малышкой, а теперь вот и Полина со своей любовью к бесчисленным бабушкам…

— Я обязательно на днях привезу к тебе Юрате, — пообещал внучке Глеб. — Возьми, детка, эти пакеты, посмотри, что там есть, и тащи все на стол. Твоя мать ведь ничего не умеет.

Олеся предпочла не услышать последнее замечание. Она провела отца в комнату, где, напевая, покачивался с пятки на носок Карен.

— Здравствуйте, Глеб Иванович! — вежливо поздоровался мальчик, перестав петь и качаться.

— Здравствуй, дружок! — ответил Глеб, внимательно рассматривая его из-под очков. — Надеюсь, ты еще не сочиняешь стихи?

Карен удивился вопросу.

— Даже не пробовал. А что, разве следует начать?

— Ни в коем случае! — отрезал поэт. — Не пишешь — и замечательно! Сочиняющий стихи — это погибший человек, ни на что не годный, вроде меня! А ты, похоже, годишься на многое.

— Спасибо, — поклонился Карен. — Хотя я пока еще не знаю, на что гожусь.

— Зато знаю я! — заявил Витковский. — Я видел тебя не раз, дружок, внизу, у подъезда, под проливным дождем. На такое способен далеко не каждый! Хотя я вовсе не одобряю ни тебя, ни Олесю, должен с уважением признать твой настойчивый характер и волю. Личность всегда остается личностью.

— А почему вы не одобряете нас? — спросил страшно довольный похвалой и гордый собой Карен, глядя в лицо Витковского немигающими темными глазами.

— А потому, глазастый, — ответил Глеб, усаживаясь, — что безумие еще никогда никого не украшало. В жизни нельзя терять голову ни при каких обстоятельствах. Иначе долго ли до греха! Хотя иногда так приятно бывает оказаться без всякого соображения… Понятно, милый?

"Здорово! — подумал Карен. — Еще один моралист на мою голову! Как они все обожают читать наставления! Прямо жить без этого не могут".

Полина приволокла тесно заставленный поднос, следом за ней явилась Олеся с посудой в руках.

— Мартышка будет отличной хозяйкой, — объявил Глеб. — Садитесь, девочки, и расскажите мне о двух Аринах. Что это вдруг старшей вздумалось вас навещать?

— Арина иногда бывает у меня, — с вызовом ответила дочь. — И здесь нет ничего предосудительного: почему я не могу видеть единственную сестру, а Полина — свою маленькую тетку?

Полина вдруг фыркнула, как взрослая, прекрасно все понимающая женщина. Старшие изумленно переглянулись. Похоже, они чересчур долго считали Полю ребенком. Карен хмыкнул следом. Глеб строго глянул из-под очков и тоже рассмеялся. Одна Олеся сохранила непроницаемый и неприступный вид.

— Так вот, — продолжала она, — по-моему, папочка, ты должен почаще видеть маленькую Арину. Мне никто не жаловался, но я сама прекрасно знаю, что ты частенько забываешь о ней. В конце концов, существуют обязанности и долг…

О-о, опять ее любимые слова! Карену они и дома обрыдли. Он заскучал и взял авокадо. Можно попросту не слушать и не слышать.

Витковский тяжело вздохнул. Старшая дочь, хотя и любимая, иногда становилась совершенно несносной.

— У Арины-мамы есть только один недостаток, но недостаток серьезный: она никогда не понимала, "как трудно быть женой поэта".

— Не поэта, а твоей! — уточнила Олеся. — Но я больше беспокоюсь о сестренке.

— Давай оставим этот разговор, — снова вздыхая, попросил отец. — Он сейчас совсем неуместен. Вернемся к нему позже.

— Да он у тебя всегда неуместен! — взорвалась Олеся. — Арина такая чудная девочка! Полина прямо влюбилась в нее!

— Ничего подобного! — тут же предательски заявила Поля. — Ни в кого я не влюбилась, это все враки!

— Помолчи! — сверкнула глазами мать. — То от тебя слова не добьешься, а то встреваешь на каждом шагу! Я окончательно не понимаю тебя, папочка!

— Ну и не понимай себе на здоровье! — махнул рукой Глеб. — Зачем тебе что-то понимать? Преподавай свою литературу, в которой ты, как видно, прекрасно разбираешься.

— Леся прекрасная учительница! — быстро вставил Карен.

— Да уж! — проворчал Витковский, покосившись на мальчика. — Для тебя, конечно, нигде никого нет лучше нее! Дадите вы мне наконец спокойно поесть или нет? Иначе я отправляюсь к Юратке! Она там скучает без меня.

Полина сразу повисла на Глебе.

— Не уезжай! Ты ведь только что приехал! Или забери меня с собой! Я очень хочу познакомиться с твоей Юраткой!

— Ну, хорошо, детка, успокойся! — мягко сказал Глеб. — Никуда я не уеду! Куда от вас, таких противных, денешься?

Полина надолго устроилась на коленях у деда, нашептывая ему на ухо свои рождественские просьбы. Глеб согласно кивал, улыбаясь и поглаживая девочку по голове.

— Я понял, мартышка. И сделаю все, о чем ты просишь. А ты не хочешь сейчас поехать со мной проводить Валерия?

Олеся окаменела. Карен напряженно выпрямился.

— Куда проводить? — насторожилась Полина. — Разве он уезжает? А почему я ничего не знаю?

— Ну, я тоже не знаю, почему ты ничего не знаешь, — Глеб недоброжелательно глянув на дочь и ее нового избранника. — Твоя матъ, похоже, сама об этом не слышала… Валерий улетает через два часа в Германию.

— На Рождество, — глухо добавила Олеся.

— Ну да, вероятно, на Рождество, — недобро согласился Витковский. — Я собираюсь отсюда поехать в аэропорт. Поедешь со мной, Поля?

Девочка осторожно встала с колен деда. Она оказалась перед нехорошим и сложным даже для взрослого человека выбором: поехать — значит, оскорбить мать, не поехать — значит, обидеть дедушку и не увидеть любимого Валерия, давно пропавшего. Кроме того, в интонации Глеба ей почудилась тревога. Он словно на что-то намекал. А на что — Полина догадаться не могла.

Олеся пристально разглядывала свои руки. Карен удивленно уставился на Глеба темным немигающим взглядом — и Витковский против них… Полина внимательно посмотрела на мать, пытаясь прочитать в ее смятенной, непутевой душе хотя бы строчку.

— Я поеду с тобой, Глеб, — наконец решилась Поля. — Я хочу попрощаться с Валерием.

Олеся даже не подняла головы. Карен смотрел озадаченно и недоуменно: почему же отец Олеси против них?..

Валерий отошел от взлетной полосы. Вдруг стало тоскливо, страшно и очень одиноко: что ждет его впереди? Что и кто?

Да никто на Земле не ждет тебя, господин директор. Ты летишь сейчас в никуда, только совсем один — вспомни стихи Витковского. Подумав о нем, Валерий решил позвонить и вытащил мобильник. Ответила Юрате. С милым акцентом, чудовищно искажая слова, она объяснила, что Глеб поехал к дочери — к своей старшей дочери — и будет не раньше десяти вечера.

Олеся… Задумчивые бровки и ничего не выражающий взор… Валерий снова направился к летному полю. Оно не отпускало от себя, манило полосками дрожащих болотных огоньков, мрачным простором и магической, реющей в воздухе уверенностью в том, что все будет хорошо: иначе здесь не рискнули бы пускаться в длинные и опасные перелеты. И вдруг Малахов увидел Полину. Девочка бежала к нему, раскрылив руки.

— Валерий! — закричала она на бегу. — Я так скучаю без тебя! Не улетай, пожалуйста!

Беспокойная мелодия сердца зазвучала громче.

— Поля… — растерянно сказал Малахов, наклонившись. — Ты что здесь делаешь? Ты одна?

Полина с плачем повисла на его плечах.

— Не улетай, Валерий! Мы с Глебом приехали тебя проводить, но я поехала, чтобы уговорить тебя остаться! Ты ведь не бросишь меня и Глеба, правда?

Сердце заговорило тяжело, глухо и совершенно невнятно. "Спокойно, это невроз", — сказал себе Малахов, пытаясь найти хоть как-то успокоить девочку. Глеб подоспел вовремя. Его трость болталась на руке некрасиво и нелепо.

— Ну что же ты плачешь, мартышка? — загудел он. — Разве он улетает навсегда? Он вернется через десять дней, и вы снова будете с ним видеться, только у меня, вот и все! Утри слезы, детка!

Полина оторвалась от Валерия и в замешательстве взглянула на деда. Как странно — почему она вдруг решила, что больше никогда не увидит Валерия? Ведь никто ни слова не говорил об этом. Девочка растерянно молчала, не вытирая мокрых щек, и переводила испытующий взгляд с Малахова на деда и обратно. Глеб пристально глянул в глаза Валерию. Тот мужественно и невозмутимо выдержал нелегкое испытание.

— Да, конечно, — хладнокровно подтвердил он, — я вернусь дней через десять. Ты что-то перепутала, Поля, но ты молодец, что пришла меня проводить! Здорово придумала!

— Это не я, это Глеб, — сказала девочка, успокаиваясь. — Он сам предложил мне поехать с ним. Я люблю тебя, Валерий!

И она снова прижалась к нему, словно пытаясь возместить своей привязанностью все недоплаченное ему судьбой. Если бы Полина хоть что-нибудь могла сделать для него!..

— Возвращайся скорее, — сказал Витковский, продолжая неотрывно глядеть Малахову в глаза. — Мы с Полей будем ждать тебя.

— Да! — подтвердила Полина, все время тактично обходя любое упоминание о матери. — Мы будем очень ждать тебя… — Она уже совсем успокоилась, забыла о своих почти высохших слезах и радостно подпрыгивала на месте. — Теперь я буду всегда хорошо учиться. Недавно я получила пятерки сразу по русскому и математике. Потому что со мной занимается Карен.

Полина поперхнулась и покраснела. Зачем она упомянула Карена? Дед крякнул и недовольно покосился на нее.

— Я думаю, это твои личные заслуги, а не какого-то там Карена. Ты просто ленива, как и твоя мать. Пойди, детка, к машине и возьми большой белый пакет. Это подарок Валерию, я совершенно забыл о нем, когда ты слишком резво помчалась вперед.

Полина убежала. Поэт задумчиво поиграл тростью.

— Когда ты вернешься, Валерий?

— Сто раз тебе надо повторять?! — рассердился тот. — Зачем ты изображаешь склеротика? Сам только что втолковывал Поле про десять дней!

Витковский усмехнулся.

— Действительно, страшно глупо. Мне кажется, с возрастом я дурею. Но и ты, извини, умнее не становишься. Какие-то скоропалительные выводы, необдуманные решения и совсем уж мальчишеская выходка с отъездом… Или ты правда думаешь, что все так серьезно?

— Думаю, — тихо отозвался Малахов. — Даже уверен в этом… Безумие всегда очень серьезно.

— А я говорю — дурь! — заявил Глеб. — Дурь — и ничего больше! Нужно только немного переждать, вот и все! Но страдать из-за минутных увлечений — тьфу! Из вас троих главный сумасшедший все-таки ты! Вчера, признаюсь, я еще надеялся, что ты передумаешь улетать, но, видно, ошибся. Передать что-нибудь Олесе?

Валерий отрицательно покачал головой. Сердце предостерегающе стукнуло.

— Ничего не надо, Глеб. Впрочем, можешь объяснить ей — чтобы она не слишком мучилась — что я давно не видел тетю Лизу и очень по ней соскучился.

— Тетя Лиза… — пробормотал поэт. — Как вовремя всегда находятся эти спасительные тетушки… Она богата, твоя тетя Лиза? Ты хоть получишь от нее приличное наследство?

Малахов пожал плечами.

— Понятия не имею. Выясню на месте. Вон бежит Полина! Что ты еще выдумал с подарком?

Девочка подлетела к Валерию и ткнулась головой ему в живот.

— Это тебе, Валерий! С Рождеством!

Малахов взял пакет у нее из рук. Пора было садиться в самолет. Табло уже не раз помаргивало, напоминая о времени.

— Спасибо! — сказал он. — Спасибо вам обоим за все… Ну, пока! Я скоро вернусь…

И медленно, поминутно оглядываясь, двинулся вперед. Две фигуры — большая и маленькая — дружно махали ему вслед. Валерий в последний раз оглянулся. Две уменьшающиеся фигурки вдалеке… И широкое, ровное поле аэродрома впереди, с которого через несколько минут рванется в воздух его последний на этой проклятой московской земле самолет…

9

— Ашот! — пошевелилась рядом Маргарита. — Да когда это кончится наконец?

Муж удивился ее вопросу и проснулся. Часы показывали пять минут третьего. Карен, конечно, дома опять не ночует. Если Рита спрашивает о нем, то это не кончится никогда.

На улице под окнами кто-то беспрерывно с отчаянием выкрикивал:

— Я хороший, а она меня бросила! Я хороший, а она меня бросила!

— Сумасшедший! — шепнула Маргарита. — Так кричит уже очень давно.

— И что я должен делать? — спросил Джангиров.

— Ну, Ашот! — закапризничала Маргарита. — Я хочу спать!

Муж лежал, глядя в потолок и вспоминая темноглазого сына с его заносчивым и вызывающим видом.

— Что же делать? — повторил Джангиров.

Словно ему в ответ распахнулось окно этажом ниже.

— Молоток твоя баба! — заорал басом сосед. — Ты, видно, ей надоел так же, как нам!

"Хороший" растерялся и замолчал. Ашот улыбнулся. Наступила долгожданная тишина. И в этой тишине Джангировы ощутили неестественную, угнетающую пустоту в комнате Карена.

— Все-таки ты напрасно разрешил ему не ночевать дома, — жалобно посетовала Маргарита. — Я понимаю, у тебя не было другого выхода…

— Что я должен сделать? — в третий раз повторил Ашот. — И почему ты совершенно не спишь по ночам? Ведь тебя разбудил не этот страдалец, ты просто еще не засыпала.

— Да, правда, — виновато согласилась Рита. — И ты ничем не можешь мне помочь… Неужели мы совершенно бессильны?

Джангиров уже примирился с этой мыслью: у него дьявольски упорный ребенок. Ашот погладил жену по плечу.

— Боюсь, что так, рыжая… И это очень хорошо. Карен сейчас счастлив, зачем ему мешать? Любовь — всегда испытание, и нужно радоваться, что он оказался к нему готовым. А вот мы слишком плохо знали его. Думали, мелочи, переходный возраст, то да се. Переходили, переходили и наконец перешли… Прямиком к любви… Человек всегда начинается с мелочей, чтобы проявиться по-настоящему в чем-то большом и серьезном. Все-таки лучше обмануться в ребенке позже, чем не поверить вначале. Я всегда и во всем доверял Карену. И сейчас доверяю. Он вряд ли ошибается в себе.

— Спорно и неоригинально! — заявила Рита, прежде никогда не спорившая с мужем. — Ты чересчур идеализируешь Карена! Всегда и во всем. А мы не такие уж тупые!

— Возможно… Но не это главное. Просто нам не стоит лезть в его жизнь. Пусть любит, учится понимать другого, сострадать… Да и Малахов, вспомни, не советовал нам вмешиваться в личные дела Карена…

Марго возмущенно села.

— Ах, Малахов? Ты и его представляешь себе совсем не таким, каков он есть. Уже прошло несколько месяцев после его отъезда, но никто до сих пор ничего не понял! Куда он уехал, почему, зачем? Бросил все, ни слова не сказал на прощанье, не прислал никому ни полстрочки! Здесь какая-то нехорошая тайна, а его жена почему-то предпочитает все оставить как есть и даже не пытается что-либо предпринять и изменить. Все секреты да секреты! Твой загадочный и любимый Валерий Семенович ужасно, страшно нас подвел! Он непорядочный!

— Да чем он нас подвел, рыжая? Скорее, мы сами себя подвели. А его загадочность не такая уж необъяснимая. По всей вероятности, он просто не мог жить дальше по-прежнему, вот и все.

Маргарита повернулась к Ашоту, отбросив назад густые, не редеющие с возрастом, тяжелые волосы. Рыжий ангел, насквозь земной и давно позабывший о своих небесах…

— Ты договорился до абсурда! Я тоже не могу больше жить так, как живу: я не могу не видеть Карена неделями и знать, что он ночует у старухи и трахается с ней, мой ребенок! Прости меня, Ашот! Может, мне тоже теперь все бросить и бежать отсюда куда глаза глядят?

— Рыжая, — в который раз попытался найти веские, убедительные доводы Джангиров, — ты преувеличиваешь! Мне тоже многое не нравится, но, тем не менее, у Карена серьезное чувство, и она вовсе не старуха, а очаровательная женщина.

— Ах, вот как! — взвилась Маргарита. — Значит, ты ее видел и был очарован?! Замечательно! Тогда нам с тобой больше не о чем разговаривать! Ты можешь и дальше поощрять страсть мальчика и уверять, что это серьезное чувство! Заодно я разрешаю тебе самому влюбиться в нее и тоже там ночевать! Если Карен тебе позволит! Кстати, она моложе меня, что же ты не сообщил мне об этом?

Ашот постарался, чтобы жена не увидела его улыбку. Как вызывающе чужое счастье и как легко люди поддаются его вызову!

— Рыжая, — шепнул он, — а я даже не подозревал, что ты умеешь ревновать! Ведь я ни разу в жизни не давал тебе повода. И, знаешь, у меня еще никогда не было ни малейшего желания тебе изменить! Почему бы это?

— Еще не было? — продолжала взбешенная Маргарита. — Хорошее заявление! Еще не было! Значит, будет? Прекрасно, что ты меня порядочно и честно предупредил!

— Опять ты со своим "хотелось"! Ты слишком часто стала предъявлять свое желание как неопровержимый аргумент. Но я согласен принять его целиком и полностью с одним условием: ты тоже всегда будешь делать то, что хочется мне!

Рита так удивилась, что тотчас потеряла большую часть воинственного запала.

— А разве я делаю иначе? По-моему, я всю жизнь только и выполняю твои желания!

— Да?! Что ты говоришь! — притворно изумился Ашот. — Ну, тогда выполни одно из них, но немедленно. По крайней мере, потом ты будешь спать. Могу поклясться.

И пока Марго пыталась самостоятельно понять, что он имеет в виду, Ашот начал целовать роскошные рыжие волосы, белый, до сих пор такой гладкий лоб, любимые, сейчас такие разгневанные глаза… Жена притихла, пытаясь, правда, проворчать что-то в ответ, но ее попытки все слабели и слабели, а губы все крепче прижимались к сделанному из металла Джангирову, оказавшемуся вдруг совершенно бесхарактерным перед собственным сыном, созданным из значительно более прочного материала.

Валерий действительно не сообщил о причинах и мотивах своего отъезда и, по меньшей мере, странного поведения. Невразумительная открытка из Германии, написанная неразборчиво, наспех, ничего не объяснила Эмме. Единственное, что она хорошо поняла — он не вернется никогда. Ни после Рождества, ни весной, ни летом, ни через год… Он вообще к ней не вернется, не вернется в Россию, в Москву. Он хочет жить в Европе, и пусть остальное не тревожит Эмму: как он собирается существовать — его личное дело.

В воздухе настойчиво запахло весной, и молодые, неразумные юноши, не боясь весенней сырости и рискуя простудиться, бродили по ночам до утра, обнимая своих юных спутниц за худенькие плечи.

Семен спросил об отце на ходу, и, выслушав довольно пространное и неопределенное объяснение матери, вполне им удовлетворился.

Валерий и Олеся были очень наивны и жестоко заблуждались: Эмма все о них знала. Но предпочитала не вмешиваться. Малаховы давно жили, как соседи, по странному капризу судьбы соединенные под одной крышей. Любовь в их доме никогда не зимовала, но Эмма все же старалась сохранить едва теплящиеся, почти не греющие ощущения молодости, когда погруженный в книги юноша казался ей олицетворением всего самого лучшего на Земле. Он работал, работал, работал… Сидел ночами. Валерий не любил никуда ходить, все вечера, выходные и праздники просиживал дома. И как же он, умный, рассудительный директор школы, не смог догадаться, насколько подозрительными и странными будут для Эммы его вечерние отлучки?

Люди удивительно слепы. И почему-то всегда уверены, что окружающие тоже лишены зрения.

За годы довольно безрадостного существования рядом с Малаховым Эмма сумела так притерпеться к своей беде, так с ней свыкнуться, что смогла не по-женски мужественно вынести новый поворот судьбы. Эмма понимала, что все равно у Валерия с непутевой Олесей ничего не получится — просто не может получиться! — а поэтому лучше всего затаиться и переждать это позднее увлечение мужа.

Но Малахов поступил слишком неожиданно… Он бежал от своей любви. Значит, и от Эммы.

Она почти забыла, что такое мужчина в постели. Рассчитывать на других мужчин не приходилось — не та внешность, а интимные общения с Валерием давно стали эпизодическими. Их нельзя было принимать всерьез. И муж раньше не придавал им большого значения. Потом у него все изменилось… Но не у Эммы. Никто никогда не интересовался ею — душа кажется прекрасной, загадочной и глубокой только у красивой женщины.

Но Эмма продолжала преданно любить Олесю и хранить добрые воспоминания о Валерии. В конце концов, никто не хотел сделать ничего плохого. Люди просто мечтали быть счастливыми. Естественное и законное желание… И сложилось так, как сложилось…

Олеся обладала странной особенностью, переданной, очевидно, ей по наследству Глебом: ее почти все любили, в том числе и женщины. Трудно сказать, почему: то ли из-за ее предельной искренности, то ли из-за вечной неудачливости даже в самых удачных вариантах. Люди тяготеют к несчастным: их можно жалеть и опекать, им нужно помогать и сострадать. А женщины способны забыть и простить что угодно, кроме счастья — оно не прощается никогда и никому.

Порой Эмма подозревала, что ее дорогая и любимая подружка умело и тонко играет на самых податливых и нежных струнах человеческих душ. Она легко добивалась сочувствия несколькими фразами и постоянно пользовалась своим положением разведенной женщины с ребенком.

Были ли Олеся и Валерий жестоки к Эмме? Этот вопрос ей даже не приходил в голову. Добрая, безотказная и доверчивая, Эмма рассматривала их встречу как непреложный, свершившийся без всякого их участия факт. Что они могли сделать? Не любить? Не мечтать о счастье? Да кто на такое способен…

Люди должны искать гармонию. Обязаны. Не получится с одним — ищите следующего… До бесконечности. И у каждого в жизни бывает свой, иногда единственный шанс на любовь. Он был у Валерия с Олесей. Что поделаешь, если они не сумели им правильно воспользоваться…

Эмма не хотела быть виноватой ни в чем. Не желала брать на себя ответственность за чужие несчастья.

После внезапного отъезда, скорее, бегства Валерия, когда его школа оказалась на грани катастрофы и родители уже всерьез подумывали о переводе детей, Эмма, неожиданно для многих, сумела все сохранить. В школе Малахова остался высокий, известный всему городу уровень преподавания, прежняя удивительно теплая, на редкость дружеская атмосфера, свобода и легкость отношений… Правда, никто не подозревал о степени такой свободы, втайне добравшейся до самого предела… Но это частность.

Эмму любили ученики и учителя. Понимая, что никто лучше нее не сможет сейчас продолжить дело, начатое Малаховым, они просили утвердить на место директора его жену. Пока хотя бы временно. В округе сначала согласились на подобную замену с трудом, в порядке эксперимента. Но он вполне удался. И только один Семен знал, каких нравственных и физических усилий это стоило его матери.

Внешне Эмма осталась все той же неаккуратной и заботливой толстухой, искренне привязанной к детям и Олесе, которая бродила в первые дни после Рождества по школе как потерянная, глядя перед собой ничего не видящим взглядом. Казалось, она не замечала Полины и Карена, выбивавшегося из сил, чтобы разрядить обстановку. С Глебом Олеся не виделась, Эмму пыталась избегать, хотя сделать это было невозможно.

"Она не может больше плакать, — с жалостью глядя на Олесю, думала Эмма. — Значит, с ней совсем плохо. Может быть, позвонить Витковскому?"

К телефону подошла Юрате, которая явно насторожилась, услышав незнакомый женский голос. Она немного поколебалась, но ступить на путь обмана не решилась и позвала Глеба.

— Витковский слушает! — пророкотал в трубку поэт.

— Глеб Иванович, — не очень уверенно начала Эмма, — это Малахова… Я прошу прощения за неожиданный звонок, но я хотела бы с вами встретиться. Дело касается Олеси. Она очень меня беспокоит.

— Олеся… — недовольно повторил Глеб. — Она тоже меня беспокоит, но, в конце концов, каждый должен прожить свою жизнь! Олеся никогда не желала меня слушать, а теперь расплачивается за собственные ошибки. Эмма, дорогая, не нужно запрещать искупать свои грехи! Ты ведь прежде никогда не лезла в чужие дела. Я уважаю тебя за это безгранично, хотя отказываюсь иногда понимать — нельзя быть до такой степени безропотной! Ну, и теперь тоже не стоит мешать Олесе страдать, пусть в полной мере насладится, до конца насытится своим страданием — таков характер! Только тогда она сможет успокоиться и заняться собой, дочкой и работой. Иначе ничего не получится, так что ты даже не пробуй что-то изменить, Эмма, дорогая! Вон моя литовочка надула губки, услышав слово "дорогая". Она всегда обижается, когда я общаюсь с женщинами. По ее мнению, самое лучшее, чтобы она представляла прекрасную половину человечества в единственном числе. Что-нибудь слышно от Валерия?

— Ничего, — отозвалась Эмма. — Я думаю, он больше не будет писать. Я послала на адрес тети Лизы два письма, но никто не ответил. Продолжать нет смысла.

Глеб невесело хмыкнул.

— Да, наверное… Ну, а как этот ваш мальчик… — Витковский выразительно и недобро помолчал, — Карен Джангиров, кажется? Он все еще ходит за Олесей?

— Карен прекрасно учится, — ответила Эмма. — Он гордость школы. Весной он ее окончит. Все остальное меня не касается.

— А напрасно! — неожиданно взорвался поэт. — Совершенно напрасно тебя это не касается! Нельзя быть такой безответной, робкой мокрой курицей! Так можно дойти до любой глупости! А Семен тебя касается? И тогда почему тебя так трогают переживания Олеси? Пусть и они тоже тебя не волнуют! Это будет лучше и для тебя, и для нее! Уж поверь моему богатому жизненному опыту!

Эмма его опыту верила, но у нее давно был свой собственный, и тоже довольно богатый.

— Я думала… — попыталась она объяснить, но Витковский не дал ей сказать больше ни слова.

— А ты не думай, дорогая! И тогда все будет в полном порядке! Олеся не нуждается ни в спасении, ни в облегчении, ни в утешении! Да и чем ты можешь помочь? Вот этот твой блестящий ученик — может! И предоставь это делать ему и только ему одному! Вы все надоели мне со своими надуманными проблемами и нелепыми мировыми трагедиями! Это не трудности, не вопросы — это дурь! Как ты, разумная, рассудительная женщина, не понимаешь таких простых вещей! Не вмешиваешься — и чудесно! Не вмешивайся дальше, но уж ни во что, понимаешь, Эмма, ни во что! А моей девочке просто нужно надрать уши, вот и все! Это самое правильное! Мальчики, красавчики! Каждый по-своему с ума сходит! Только не иронизируй про себя, что я за всеми вижу, а за собой нет! Я прекрасно все вижу и за собой! Но у меня это нормальный, спокойный образ жизни, а у Олеси — какие-то немыслимые, невероятные страдания и муки! То ли дело мои свистушки: подулись себе часок-другой — и все в порядке! Через два часа забыли любые огорчения и неприятности! Передай Олесе, Эмма, что она дура! И ты тоже, прости меня, дорогая! Если хочешь, приезжай, я тебя познакомлю с Юраткой, она прелесть — вон сидит улыбается! А не хочешь — извини, я очень плохой мальчик и терпеть не могу выяснять отношения: ни свои, ни чужие! Так ты едешь, Эмма?

Говорить дальше было бессмысленно.

— Нет, к сожалению, я сейчас не смогу, — отказалась Эмма. — У меня сегодня много дел. Может быть, в другой раз…

— Вот и чудненько! — одобрил поэт. — Занимайся себе делами и школой. И никогда не пытайся нарушить естественный ход событий — он ненарушаем! И еще, я очень тебя прошу, если что-нибудь будет от Валерия — дай мне тут же знать!

— Хорошо, Глеб Иванович, — пообещала Эмма. — Если что-то будет…

Но ничего не было. Валерий сгинул в Европе, а лететь его разыскивать у Эммы не было ни желания, ни времени, ни сил. И денег, кстати, тоже. Лишние расходы ей были ни к чему, да и Семена не на кого оставить. Раньше она могла бы понадеяться на Олесю, но не сейчас. Неизвестно, насколько бы растянулась ее депрессия, если бы не беда с Кареном.

Маргарита позвонила Ашоту в редакцию и, поскольку Джангиров уехал по делам, передала секретарю, что просит мужа приехать домой пораньше. Жена редко звонила Ашоту на работу, и он насторожился, почуяв недоброе.

— Маргарита Петровна просила передать, что ничего не произошло, — объяснила секретарь, видя его встревоженное лицо.

— Да, да, я понял, спасибо, — отозвался Ашот. — А много у нас на сегодня запланировано?

Заранее назначенные встречи отменить было нельзя, и Ашот постарался не думать о том, что ждет его вечером. Только сев в машину, он попытался себе представить, почему Маргарита звонила ему, и откинулся на спинку сиденья. Нет, лучше ничего не воображать.

Дома, на первый взгляд, было тихо и спокойно. Суетилась Дуся, звучала музыка в комнате Левона, царила привычная тишина у Карена…

"Мальчик совершенно здесь не живет, — грустно подумал Ашот. — Я его очень редко вижу. Неужели так будет и впредь? Как-то уж слишком быстро выпорхнул он из гнезда…"

Маргарита вышла в переднюю.

— Прости, никак не мог освободиться раньше, — целуя ее, сказал Ашот. — Что-то очень срочное?

— Нет, — замялась Рита. — Ничего особенного. Просто… Ты поешь и отдохни, а потом мы поговорим.

Ашот ослабил узел галстука.

— Опять о Карене? Как только тебе не надоест… Ну, хорошо, подожди немного.

Через час он плотно закрыл дверь и сел напротив жены.

— Что ты еще придумала? Ведь мы с тобой, кажется, договорились…

Но с Маргаритой нельзя было ни о чем договориться, если речь шла о детях. Тут она становилась неуправляемой. И достучаться до ее сознания и здравого смысла было попросту невозможно. Сегодня, вдобавок, Рита вела себя в высшей степени странно: как-то жалась, смущалась, не зная, с чего начать. Муж пришел ей на помощь.

— Карен не приходил?

— Он зашел ненадолго, — оживилась Марго. — Что-то взял в своей комнате, кажется, книги, и ушел. Сказал, что придет завтра. Видишь ли, Ашот… — снова замялась Рита и вытащила из кармана упаковку с ампулами. — Вот! — выдохнула она и положила ее перед мужем.

Джангиров взял ампулы в руки. Название ему ничего не говорило: журналист никогда не болел.

— И что же это такое? — он недоуменно повертел упаковку в руках. — Новый наркотик? Ты хочешь сказать, что Карен колется? Нашла коробку в его комнате?

— Это не наркотик, — с трудом выговорила Маргарита. — Это очень сильный препарат, снижающий давление… Но не только давление, понимаешь? Давай попробуем колоть его Карену…

Ашот в замешательстве посмотрел на жену, не улавливая смысла сказанного. Потом наконец понял.

— Кажется, дошло, — еле слышно сказал Джангиров.

Он боролся с неистовым искушением со всего размаха швырнуть ампулы в лицо Маргарите. Рыжий ангел… Но ограничился тем, что со всей силой сжал их в ладони. Тонкое стекло моментально хрустнуло в его тренированных мощных пальцах, колючей болью пронзив ладонь. На брюки потекла кровь.

Маргарита вскочила.

— Что за демонстрация, Ашот! К чему эти трагические трюки?! И у меня есть еще одна упаковка!

Джангиров неторопливо встал и с полным самообладанием отряхнул руку от стекла. Кровь потекла на стол.

— Как ты только додумалась до этого, рыжая? А колоть тоже будешь ты? Каким образом? Свяжешь его с помощью наемников? И разве небезопасно просто снижать давление? А если ты изуродуешь его на всю оставшуюся жизнь? Ты подумала об этом?

Маргарита вызывающе вскинула голову.

— Колоть будешь ты, я не умею! В сок насыплем снотворное, вот и все! А Карен очень здоровый мальчик!

У нее, оказывается, была четко выработанная программа действий. Растерялся даже железоподобный Джангиров. Он снова опустился в кресло и закрыл руками лицо. Кровь текла непрерывной струйкой между пальцев и капала на пол. Все вокруг уже было покрыто бурыми пятнами.

— Дуся! — вдруг истерически завизжала Рита и топнула ногой. — Дуся, скорее! Помоги!

Вбежавшая Дуся сначала остановилась, не в силах понять, что произошло и почему хозяин в крови, но тут же пришла в себя и, охая и ахая, бросилась к Ашоту. Через десять минут он отправился в постель. Дуся, непрерывно причитая, убирала в гостиной и успокаивала испуганного Левона. Маргарита плакала, уткнувшись лбом в плечо мужа. Он осторожно гладил ее левой рукой по голове.

— Ты, рыжая, хорошо умеешь только реветь! Ты хочешь сделать из юноши импотента… Или ты потеряла всякую способность соображать? И сколько времени действует твой препарат?

— Не знаю, — плакала Рита. — Долго…

— Не знаешь или долго? — попробовал уточнить Ашот. — И долго в твоем понимании — это сколько?

Маргарита вытерла слезы кулачком.

— Если ты хочешь, — неуверенно сказала она, — я могу узнать все подробности прямо сейчас…

— Сейчас не надо, я очень устал, — целуя ее, отказался муж. — Узнаешь завтра. А теперь я буду спать.

Рита радостно выскользнула из спальни, чувствуя, что близка к желанной победе. Ашот остался в одиночестве. Он не собирался спать — ему нужно было обдумать все хорошенько. Маргарита, конечно, окончательно обезумела, попросту озверела в неуемном желании удержать при себе хоть на время своего ребенка. Его все равно ничем не удержишь. Но если попытаться искусственно погасить, притушить ненадолго костер его желаний… Кто знает, насколько его чувство духовно и нет ли здесь одной простой физиологии… А если это так, Маргарита права: физическая тяга уйдет — и не останется ничего… Пустота… Тогда Карен вернется домой…

Вот только следы от уколов и неожиданность странного состояния… Вдобавок, снижение давления… Как это сможет объяснить себе Карен? И что делать, если он догадается и предъявит обвинение родителям?

Утром Маргарита, дергая на груди кофточку и опустив глаза, робко сообщила мужу за завтраком, что обо всем разузнала. Ашот с досадой и брезгливостью отодвинул от себя чашку.

— Хорошо, поговорим вечером. Мне очень некогда.

— Нет! — отрезала Рита, поднимая голову. — Вечером придет Карен, и если ты до этого времени ни на что не решишься, Ашот… — в ее голосе прозвучала нескрываемая угроза. — Я боюсь, потом будет слишком поздно!

— Будь оно все проклято… — пробормотал Джангиров и снова закрыл лицо руками. Правая белела чистым бинтом. — Мне было бы неплохо заехать к врачу, рыжая. Твоими заботами… Ну ладно, мы решим так… На сколько, ты сказала, хватит ампулы? Попробуем раз или два, снотворное в кофе, сваришь сама. Я буду в восемь.

И Ашот сильно хлопнул дверью. Маргарита осталась сидеть, безучастно глядя ему вслед. Понимала, что она преступница… Но разве у нее нет законного материнского права решать за сына кое-какие вопросы? Во всяком случае, пока, ведь мальчик еще несовершеннолетний. На душе у Маргариты было отвратительно.

Возвратившись вечером домой, Ашот сразу услышал голос старшего сына, весело болтающего с братом. Левон был попросту счастлив: он, как и отец, безумно скучал по Карену.

— Привет! — сказал Карен, увидев отца. — У меня все в порядке.

Ашот сдержанно кивнул, с любовью осмотрев мальчика. Да, похоже, на полный порядок: темные глаза блестят откровенной радостью.

"Как мало места мы занимаем в его жизни, — с грустью подумал Ашот. — Почти совсем не нужны… Появилась женщина — и все остальное оказалось лишним, чужим, ничего не значащим… Стремительная переоценка ценностей… Или мы и раньше не были для него по-настоящему близкими?"

Карен безмятежно улыбался, покачиваясь на носках.

— Почему ты не ходишь в тренажерный зал, папа? Я уже несколько раз занимался там без тебя.

— Было слишком много дел, — отозвался Ашот. Дела, конечно, здесь вовсе ни при чем. — А ты не пропускаешь ни дня?

— Очень редко. Будет жаль, если ты тоже бросишь тренажеры, как мама. Она страшно разленилась.

Ашот неопределенно хмыкнул. Разленилась…

— Я поужинаю с тобой, — объявил Карен. — Я ждал, когда ты придешь.

Какая трогательная привязанность! Просто нежный любящий сын, который без отца не может даже куска в рот положить! Ашот натянуто улыбнулся.

— Еще пять минут Вымою руки и переоденусь…

Карен с готовностью кивнул и вернулся к брату. Все в доме казалось мирным и безмятежным. Маргарита переглянулась с мужем и предупредила Дусю, что вечерний кофе приготовит сама.

— Не перепутай чашки! — на ходу буркнул Ашот. — С тебя станется…

— Нет, ну что ты! — Рита прижала ладошки к груди. — А как твоя рука? Ты был у врача?

И Ашот неожиданно осознал, что Карен, его любимый драгоценный сын, даже не заметил повязки, резко выделяющейся белизной на смуглой кисти отца. Сын ведь ничего не спросил… Джангиров опустился на диван.

Маргарита испугалась.

— Разве она у тебя так сильно болит? Ты совсем не жаловался…

— Это не рука болит, рыжая, — с трудом ответил Ашот.

— Не рука? А что? — Маргарита недоумевающе наморщила лоб. — Мне кажется, тебе нужно заняться своим здоровьем. Ты мне не нравишься.

— Я сам себе тоже очень не нравлюсь. И довольно давно, — грустно признался Джангиров.

Маргарита села рядом и обняла мужа за плечи.

— Ашот, — тихо сказала она, — не терзайся ты так, пожалуйста… Пятнадцатилетнее упрямство — вещь опасная, но оно довольно быстро проходит. Главное — протянуть какое-то время. Я советовалась с врачом, от которого никто ничего не узнает, не беспокойся. И мне многое стало ясно.

— Ну что тебе стало ясно, ну что? — с бессильным отчаянием пробормотал Ашот. — Разве может здесь быть хоть что-нибудь ясно? И мы с тобой ведем себя как собственники…

Марго оскорбленно поджала губы.

— Ты нарочно все время стараешься представить нас какими-то изуверами, зверями в человеческом облике…

— А кто же мы еще, рыжая? Конечно, звери. Только ты не совсем точна: звери гораздо ближе к природе, чем мы с тобой.

Рита окончательно озлобилась.

— Это неправда, Ашот! Ты говоришь так назло мне! Я измучилась, совершенно не сплю и думаю об одном Карене! И как раз твое полное бездействие и равнодушие заставляют меня хоть что-то предпринимать! Ты удивительно спокойно относишься к происходящему, словно ничего не случилось! Все только "мальчик вырос" да "мальчик вырос"! Да, вырос, ну и что? Умнее от этого он не стал, а ты с утра до ночи занимаешься своими газетами!

Маргарита на мгновение замолчала, чтобы перевести дыхание.

— Ты завершила свою обвинительную речь? — холодно спросил муж. — Звучала замечательно! Лишь по нелепой случайности ты не стала прокурором! Впрочем, на эту должность годится любая женщина без всякой подготовки. Займись чем-нибудь, рыжая, хотя бы ужином, а я немного посижу один. Продумаю последнее слово обвиняемого. Или ты не предоставишь мне такой возможности? Не забывай, по закону я имею на него полное право.

Рита возмущенно передернула плечиками, взмахнула густой гривой и вышла. Рыжий ангел… Как все ангелы в конце концов оказываются близки к сатане!..

Ашот неподвижно сидел в кресле. Медленно темнело. Когда-то он больше всего любил это время суток…

Маргарита с безмятежным лицом подала кофе. Ашот равнодушно взял свою чашку, не глядя в сторону сына. Левон уже отправился спать.

— По пристрастию к напиткам люди делятся на три категории: чайники, кофейники и молочники. Алкогольные не учитываются, — объявил Карен. — Джангировы — все ужасные кофейники. По природе.

Ашот нехотя усмехнулся

— Как хорошо, когда ты дома… Без тебя вечера стали пустыми и бессмысленными…

— А ты совершенно напрасно, папа, сделал меня смыслом своей жизни, — возразил Карен. — Очень неосмотрительно и неразумно. Сыновья всегда уходят. Именно так и должно быть. Разве ты никогда не задумывался над этим? Ты просто не хотел.

Он пригубил свой кофе. Отец пристально посмотрел на его чашку.

— Не хотел, — подтвердил он. — Скоро весна, у тебя экзамены в университет…

— Я их сдам, — уверенно ответил Карен. — Неужели ты сомневаешься?

Еще один глоток кофе.

— Кто может в тебе сомневаться? — усмехнулся Ашот. — А что ты обещал Левону? Он ждет не дождется знакомства с девочкой по имени Полина, которой ты иногда носишь Сонечку.

— Я и вас могу с ней познакомить, — смело заявил сын. — И с ее мамой тоже.

— Нет уж, оставь! — резко вмешалась Маргарита. — Для чего нам такое знакомство?

— А вы по-прежнему думаете, что оно ни к чему? — Карен недобро осмотрел родителей.

Его взгляд неожиданно поймал правую перебинтованную руку отца, которую тот неловко держал на коленях, словно пряча от сына.

— Что у тебя с рукой, папа? — виновато, беспокойно спросил Карен. — Как же я не заметил раньше, прости… Ты порезался?

— Да, в машине, — быстро отозвался Ашот. — Выпало стекло, нас немного стукнул полоумный водитель шикарного "роллс-ройса" — куда-то несся как угорелый. На днях получу с него на ремонт.

— Ты попал в аварию? Когда? — неподдельно встревожился Карен. — Почему ты ничего мне не сказал? А что, машина сильно пострадала?

— Разве тебе можно о чем-то рассказать, если ты не бываешь дома неделями? — снова вмешалась Маргарита. — С машиной ничего страшного, вот только рука у отца…

Ашот наслаждался тревогой и заботой сына, теперь такими редкими, почти случайными. Хоть какая-нибудь малость на его несчастную отцовскую долю… Рита допила свой кофе. Ашот и Карен последовали ее примеру.

— Я пойду к себе, папа, — пробормотал притихший и пристыженный Карен. — Если ты еще не ложишься, зайди ко мне немного посидеть.

И он вышел. Родители сидели молча, не глядя друг на друга.

— Ну и как быстро действует твое снотворное? — спросил Ашот.

— Быстро, — еле слышно отозвалась Рита. — Я засыпаю как убитая через двадцать минут.

— Хорошо, — сказал муж и встал. — На всякий случай, подождем час. Проверь, пожалуйста, чтобы он крепко спал.

И Ашот тоже вышел. Маргарита судорожно нащупала в кармане ампулу и посмотрела на часы. Было только начало десятого.

Джангиров лежал в спальне на кровати в одежде, закинув руки за голову и внимательно изучал потолок. Занятие было более чем увлекательное, поэтому Ашот не расслышал, как в спальню вошла Рита.

— Уже половина одиннадцатого… Он спит очень крепко, я посмотрела…

— Потормоши его, — вяло отозвался муж. — Попробуй разбудить.

— Я пробовала, — сказала Маргарита. — Он не проснулся. Попытайся еще ты.

Ашот встал и взял со столика приготовленный шприц. Жена молча вложила ампулу в протянутую ладонь. Спокойное, ровное дыхание Карена показалось Ашоту оглушительным, каждый собственный шаг грозил столкновением со стеной: Джангиров стал неуклюж и совершенно ослеп в темноте.

— Тебе нужен свет? — прошептала Маргарита.

— Не помешает, — Ашот наклонился над мальчиком.

Как спокойно, безмятежно, беззаботно он спит… Джангиров тихо вздохнул и коснулся плеча сына.

— Карен… Ты слышишь меня?

Ответом было блаженное посапывание. Маргарита отодвинула штору. Холодное сияние вечерней улицы проникло в комнату.

— Так тебе достаточно или включить ночник?

— Обойдусь! — буркнул Ашот. — Очень неудобно с перевязанной рукой, но левой, боюсь, ничего не получится.

Маргарита стиснула кулачки. Конечно, можно было осторожнее, тактичнее ввести мужа в курс дела. Джангиров поднял шприц. В лиловом свете рекламы неприятно сверкнула игла. Рита отвернулась. В комнате резко запахло спиртом. Ашот смазал упругую мышцу на ноге лежащего навзничь сына и быстро уколол. Мальчик даже не пошевелился: снотворное матери действовало безупречно.

— А следа от укола не останется? — спросила Рита.

— Нет, — протягивая ей шприц, пробормотал Ашот. — Выбрось немедленно, и чтобы никто не видел.

Маргарита кивнула.

Родители Карена Джангирова не спали до утра, безуспешно стараясь скрыть бессонницу друг от друга. Они кололи сына еще несколько раз, когда он ночевал дома.

Карен проснулся с непривычно тяжелой головой. Все тело было непослушным, словно налитым металлом, вставать и двигаться не хотелось.

— Ты проснулся? — постучала в дверь его комнаты мать. — Пора вставать, опоздаешь в школу!

Карен продолжал лежать, с изумлением ощущая что-то странное, необычное, чужое в своих вдруг ставших такими неподатливыми мышцах. Он неохотно встал и поплелся в ванную. Поташнивало, голова медленно, упорно кружилась. Маргарита внимательно посмотрела ему вслед. Ашот уже давно уехал: в последние дни он особенно торопился утром по своим делам. "Конечно, — с возмущением подумала Маргарита, — все самое трудное и неприятное всегда достается на мою долю".

Дуся сразу заметила неладное в поведении своего любимца.

— Ты не заболел, Карик? Почему ты сегодня такой скучный и так плохо ешь?

— Мне что-то не хочется, — вяло отозвался Карен. — Лучше я пойду, а то опоздаю на автобус.

В школе стало еще хуже. Внимательная Дина тоже быстро увидела беду. Карен с трудом переставлял ноги, совсем не улыбался, темные глаза смотрели тревожно и недоумевающе. Что с ним случилось? А вдруг он тяжело заболел? Дина подошла ближе и заглянула мальчику в лицо. На почтительном расстоянии маячила окончательно притихшая и присмиревшая Люда.

— Мне кажется, тебе плохо, — с тревогой констатировала Дина. — Может быть, нужен врач?

Карен отрицательно покачал головой. Нет, к врачу он не желает. Это случайное, необычное состояние очень скоро пройдет: ведь сегодня он должен быть у Олеси. Только почему ни руки, ни ноги не слушаются? Такие тренированные, всегда послушные ему руки и ноги… С величайшими усилиями Карен дотянул до конца занятий. Невероятно трудно стало просто сидеть и слушать учителей. Невозможно было сосредоточиться на их объяснениях. Даже когда в класс вошла Олеся, мальчик оживился только на одно мгновение. Остальное прошло как в тумане, с которым он когда-то довольно удачно соединил имя этой женщины.

Олеся несколько раз с тревогой глянула в его сторону.

— Что с тобой? — улучив минутку, шепнула Олеся на перемене. — Ты совершенно не похож на себя.

Мальчик нехотя улыбнулся.

— Все в порядке, Леся, — замедленно произнес он. Сильнейший препарат Маргариты мощно тормозил его реакции и движения. — Все в абсолютном порядке… После пяти я буду у тебя.

Но это обещание сегодня оказалось очень трудно выполнить. После уроков Карен не смог даже встать со стула. Снова подошла Дина с верным оруженосцем Людмилой.

— Карен, — беспокойно и просительно начала она, — давай мы с Людой проводим тебя. Или давай я позвоню твоей маме.

— А куда ты хочешь меня проводить?

— Как куда? — удивилась девочка. — Домой… Куда же еще? Разве ты собираешься не туда?

— Не туда, — пробормотал Карен. — Совсем не туда… Мне нужно в библиотеку. Заниматься…

— В какую библиотеку? — всплеснула руками Дина. — Ты не сможешь сегодня заниматься.

— Смогу, — твердо ответил юный Джангиров. — Ты еще плохо меня знаешь. Но до метро ты меня проводи. Вместе с Людой. Я очень рад, что вы наконец подружились.

Больше всего на свете хотелось лечь на пол и закрыть глаза.

— Да, — зашептала осчастливленная Дина, наклоняясь к Карену и обдавая его дурманом дорогих духов.

Голова закружилась сильнее.

— Мы с ней стали совсем попугайчики-неразлучники. А знаешь, почему?

— Знаю, — махнул рукой Карен. — Чего тут не знать… Это уже все знают. Только я все-таки один, а вас двое. Боюсь, что вы обе такой подробности как-то не учитываете.

Девочка смутилась.

— Видишь ли… бывают ситуации, когда вообще ничего не учитывают… Потому что не могут…

Карен согласно кивнул и с трудом встал, неожиданно качнувшись. Дина метнулась его поддержать. Люда, готовая в любой момент броситься на помощь, беспокойно переминалась с ноги на ногу в отдалении.

— Вот незадача! — пробормотал Карен. — Что же она боится даже приблизиться ко мне? Разве я съем ее или укушу?

— Она больше не будет бояться! — воскликнула Дина. — Но ведь тебе никуда нельзя ехать! Ты не можешь идти!

Лекарства Маргариты в ее дозировке оказались слишком сильными для пятнадцатилетнего подростка.

— Могу, просто я так шучу, чтобы испугать тебя и Люду, — объяснил юный Джангиров, из последних сил удерживаясь на ногах. — Вон как ты испугалась! Этого я и добивался!

Его бледное лицо и запавшие глаза свидетельствовали совсем о другом, и Дина верила им куда больше, чем насквозь лживым заявлениям.

— Шито белыми нитками! — заявила девочка. — Опирайся на меня, иначе ты не дойдешь!

— Лучше позови Люду, она сильнее, — почти сдался Карен. — Вы будете двумя костылями, не возражаешь? Моей группой поддержки!

Они обе не возражали и с готовностью подставили свои плечи его ослабевшим рукам.

— К врачу! — потребовала Дина. — Я поймаю машину.

— К метро! — отрезал Карен. — А впрочем, идея выглядит безупречной… Возьми авто и довези меня до Сретенки.

Место он выбрал почти наугад, просто чтобы заморочить девочкам головы и оказаться не очень далеко от Олеси.

— До Сретенки? — насторожилась Дина и, наморщив лоб, переглянулась с Людой. — По-моему, там нет никакой библиотеки….

— Много ты знаешь! — отмахнулся Карен. — Там есть все! И там живет мой дядя, я сегодня сначала заеду к нему. Ну, давай, Дина, действуй, пусть меня пока покараулит Люда.

Он взглянул на Люду Фомичеву. До жалости некрасивая, даже неприятная девочка… Как несправедлива и жестока бывает порой природа… Впрочем, жизнь вполне может наладиться, еще сумеет вернуть то, что недодала раньше.

Примчалась Дина и усадила Карена с помощью Люды в такси. Он начинал жалеть, что согласился на их общество: наверняка можно добраться до Олеси на машине самому. Но теперь поздно исправлять ошибку. Девочки, ликуя, впорхнули в машину следом за ним. Погасить их радость было кощунственно, и Карен безмолвно разрешил верным подругам сопровождать его до Сретенки. Но здесь им предстояло расстаться.

— Как ты пойдешь дальше один? — робко спросила Дина. Она смотрела умоляющими, просительными глазами. — Можно, мы проводим тебя до дома?

— Ни в коем случае! — наотрез отказался юный Джангиров. — Я должен, наконец, справиться сегодня хоть с чем-нибудь самостоятельно. И это будет мой визит к дяде.

Оставив растерянных, недоуменно глядевших ему вслед девочек на углу, Карен осторожно двинулся вперед. Зная, что они издали наблюдают за ним, он вовремя свернул в проходной двор, прошел его насквозь и оказался совсем не там, где ему было нужно, зато оторвался от преданных преследующих глаз. Но дальше оставалось не так уж мало: вернуться назад, несколько кварталов вперед, потом направо… Карен чуть не заплакал от отчаяния: каким, оказывается, далеким, почти непосильным стал его сегодняшний путь к Олесе! И зачем он наобум выпалил название именно этой улицы!

Карен в полном изнеможении присел на корточки у стены. Сейчас он немного отдохнет и двинется в путь…Только пять минут передышки…

Олеся не на шутку испугалась, увидев его лицо и походку.

— Господи… — в ужасе еле выговорила она, — может быть, лучше домой?

Карен мотнул головой.

— Я останусь здесь… Дай мне лечь, не могу понять, что происходит… — он вытянулся на диване. — Я абсолютно здоров. И могу позаниматься с Полиной. А вот есть я не хочу. Вообще-то я очень хочу спать…

Спать?! Олеся испугалась еще больше.

— А у тебя нет температуры? — спросила она, трогая его лоб.

Температуры не было. Что же это? Все-таки нужно сообщить родителям…

— Я посплю, Леся, — прошептал Карен. — А ты меня разбуди попозже.

— Зачем? Спи до утра.

— Зачем — это мое дело! — шепотом заявил юный Джангиров.

Проснулся Карен сам, неожиданно, словно его толкнули. Было совсем темно и тихо. Олеся лежала рядом и, похоже, давно спала. И вдруг он с ужасом ощутил, что слабость не прошла и что он абсолютно бессилен… Страшное открытие заставило его вскочить, наткнувшись во тьме на тумбочку, и почти сразу беспомощно рухнуть обратно. В испуге проснулась Олеся.

— Ты что, Карен? Что у тебя болит?

— Ничего, — буркнул мальчик. — Я не хотел тебя будить… Но раз уж так получилось… Повернись, пожалуйста, ко мне, я не могу сейчас ничего сделать самостоятельно.

— Знаешь что, — беспокоясь все сильнее, сказала Олеся, — ты свои штучки брось! Твои эксперименты над собой до добра не доведут! Ты просто измотал себя до предела. Тебе нужно отдохнуть, и все придет в норму.

— Нет, — возбужденно сказал Карен, — это неправда. Хотя я действительно уже не первый день чувствую какую-то дурацкую слабость… Сегодня почему-то стало хуже.

Он нервно, порывисто гладил Олесю, целовал ее волосы и лоб, тыкался носом, как собачонка, в ее плечи и губы, искусственно, мучительно взбадривая себя, но совершенно ничего не менялось. Ни тело Олеси, ни ее дорогие, любимые запахи не имели больше никакой власти над Кареном. Он был абсолютно бессилен… Карен сжался в комок. Нехорошее удушье стиснуло горло.

— Мне трудно дышать, Леся, — по-детски жалобно пожаловался он. — И я сегодня ничего не могу… Ты не знаешь, отчего?

— Я же говорю, ты устал! — зашептала Олеся, прижимая к себе упрямую непокорную голову.

Карен молчал. Он чувствовал, что здесь совсем не то, но никак не мог понять, в чем дело. Все изменилось слишком внезапно, чересчур стремительно…

— Так никогда еще не было, — в раздумье произнес он.

— Но все всегда случается неожиданно. Тебе сейчас лучше всего поспать. Хочешь снотворное?

— Нет, — отказался Карен. — Я не пью никаких лекарств. Хотя… — он задумался. — Давай! Попробуем твою отраву!

Еще одна таблетка, поднесенная рукой любимой Олеси, закончила начатое. Утром мальчик вообще не смог встать с кровати.

— Что же это такое? — в смятении бормотала Олеся. — Карен, разреши, я позвоню твоему отцу! Наверное, тебе не нужно было пить снотворное! Но что же тогда случилось с тобой вчера?

И Олеся замолчала, осененная внезапной догадкой.

— А что ты пил позавчера или еще раньше? Ты говоришь, что не любишь лекарства… Но, может быть, ты забыл?..

— Ох, Леся, не морочь себе голову! — попросил Карен. — У меня замечательная память. И зачем мне вообще что-то пить? Позавчера я вообще весь вечер провел дома с Левоном. Не он же подсыпал в мою чашку яду!

Олеся помолчала.

— Давай подождем. Посмотрим… Но сегодня тебе лучше поехать домой. Я отвезу. Кстати, и мама обрадуется, что ты побудешь возле нее дольше, чем обычно.

Карен тут же по-детски надулся.

— Ты прогоняешь меня, Леся? — сразу сделал он далеко идущие выводы. — Я тебе больше не нужен такой, какой есть: слабый, ни на что больше не способный?

Олеся прижала его к себе.

— Глупый! Ты совсем еще глупый!..

Увидев сына вечером, Ашот моментально потерял всякий контроль над собой.

"Что я наделал! — в ужасе думал он, глядя, как заторможенно, неуверенно двигается мальчик, какие у него испуганные глаза и серое лицо. — И зачем я только послушал рыжую, в критических ситуациях женщин нужно просто игнорировать!"

Но Маргарита и сама была страшно напугана.

— Сделай что-нибудь, Ашот! — твердила она свою любимую фразу, бросившись к нему в гостиной и уставившись в лицо полубезумным взглядом. — Ты должен что-нибудь сделать!

— Ах, значит, опять! — иронически поклонился Джангиров. — Благодарю тебя за доверие, рыжая! И что я теперь, по-твоему, должен сделать?

Рита безутешно заревела в ответ…

Ночью они молча лежали рядом, глядя в потолок. Ашот вспоминал темноглазого любимого сына с его заносчивым и вызывающим видом. Возле плеча неровно дышала жена. "Что же делать? — в безнадежном отчаянии думал Ашот. — Как я должен был поступить? И как вести себя дальше? Ну, когда кончится это проклятье?"

В комнате Карена стояла неестественная тишина. Мальчик спал тяжелым нехорошим сном.

10

Над городом поднималось тихое, задумчивое солнце. Олеся сидела с ногами в кресле и грустно смотрела на спящего Карена. Позади — еще одна изнурительная ночь с бешенством мальчика, который мучительно и тщетно пытался преодолеть свою беспомощность. Дневная слабость понемногу начинала проходить, но ночью… Карен буквально издевался над собой и над Олесей, до изнеможения возбуждая себя и ее. Он томительно, угнетающе долго проводил руками по телу Олеси и ощущал с тупой безысходностью, что его молодое, здоровое тело остается совершенно бесчувственным и равнодушным. Он попробовал даже обратиться за помощью к вину, но быстро от него отказался, увидев его бесполезность.

Придавленный, замученный, потерявший всякую радость жизни, Карен производил впечатление тяжело больного человека. Это заметила уже не одна Дина. Вчера Эмма участливо поинтересовалась у Олеси, что происходит с Кареном и почему ничего не предпринимают его родители.

— Не знаю, почему они ничего не делают! — раздраженно отозвалась Олеся. — Неужели не видят, что ребенку плохо? Может, тебе позвонить его отцу?

Эмма помолчала, обдумывая предложение. Она слишком хорошо помнила свое неудачное и абсолютно бессмысленное общение с Витковским по поводу настроения Олеси.

— Я попробую, — неуверенно сказала Эмма. — А что говорит о своем самочувствии Карен?

Олеся нервно передернула плечами.

— Говорит, что все чудесно. Все чудесно — и ничего больше! И здесь на самом деле какие-то паршивые чудеса…

И Олеся убито замолчала: Эмма не знала всех подробностей состояния Карена. Вчера вечером в беспросветном отчаянии Олеся обратилась за советом и помощью к Мэри.

— Что-то, девушка, я давненько тебя не видела, — обрадовавшись приходу подруги, воскликнула фотомодель и быстро спровадила своего нового ухажера в другую комнату. — Он нам мешать не будет, кроток, как овца. Зато им можно сколько хочешь командовать.

— Ты полюбила руководящие должности? — поинтересовалась Олеся, от души щедро наливая себе из бутылки, стоящей на столе. — А раньше они тебя как-то не привлекали.

— То было раньше! Все-таки офицером быть куда приятнее, чем солдатом! Ты не находишь?

— Не нахожу! — Олеся залпом выпивала бокал и наливая себе снова. — Я обожаю подчиняться!

— Понятно… — протянула манекенщица. — И поэтому ты полностью отдалась во власть херувимчика! Как поживает красавчик?

— Плохо! — закричала Олеся, испугав даже ко всему привыкшую подругу. — Очень плохо, и я вместе с ним! Он болен, по-моему, он совсем умирает!

И Олеся заревела. Озадаченная Мэри по-настоящему встревожилась. Она быстро принесла воды, заменив ею вино в бокале Олеси, и стала заботливо и любовно вытирать мокрые щеки маленькой подружки.

— Фу, плакса! Опять у нас полетели тормозные колодки… Утри нос! Я думаю, конечно, что никто там еще умирать не собирается, но все-таки ты меня здорово напугала. Попей водички и выкладывай подробности! Все по порядку. Когда и как это началось?

Олеся судорожно вздохнула и начала горестное повествование. Мэри слушала на редкость внимательно, без комментариев и реплик. Потом взяла свой бокал и отхлебнула вина.

— Да, девушка, — задумчиво пробормотала она. — И почему ты вечно попадаешь в дурацкие и непонятные истории?.. Но даже из безвыходного положения должен быть выход. Конечно, твой вариант — ждать — самый надежный и безупречный. Пройдет какое-то время, и все встанет на свои места. Но ведь от чего-то это произошло… — Манекенщица пристально, изучающе рассматривала подругу. — Мальчик наркоман?

— Ты что! — возмутилась Олеся. — Совершенно дикое предположение! Он спортсмен, мы с ним несколько раз в неделю ходим в тренажерный зал! Точнее, ходили…

И Олеся в ужасе перекрестилась.

— Разве я похожа на икону? — заинтересовалась Мэри. — Ведь крестятся, кажется, только на нее, дорогая, ты, видать, окончательно обалдела! А хочешь, сходи в церковь, поставь свечку — глядишь, полегчает… Да перестань ты хлюпать носом! Высморкайся, в конце концов, и поменяй батарейки! Дать тебе носовой платок? Что ты, в самом деле, как малый ребенок! Спортсмены тоже бывают наркоманами и еще какими! Ничего не нюхает? И следов от уколов ты у него не замечала? А ты посмотри, девушка, повнимательнее, вдруг чего-нибудь и обнаружишь! Везде посмотри: и на ручках, и на ножках! — И фотомодель опять, вспомнив Карена, в восхищении прищелкнула языком. — Или лучше давай его мне на денек! Авось у нас с ним что-нибудь получится! Заодно обещаю тебе всего его обсмотреть.

— Прекрати, Мэри! — крикнула Олеся. — Сейчас ни к чему шутить!

— Это совсем не шутки, — заоткровенничала манекенщица. — Все, девушка, очень серьезно, и если у тебя ничего не выходит, я предлагаю тебе, на мой взгляд, просто замечательный вариант.

— Ну, это только на твой взгляд! Не валяй дурака! Тебя как будто заело…

— Да, и заело! — подтвердила Мэри. — Прямо привязался твой мальчишка ко мне… Как вспомню — холодок по сердцу! А как поживает Глеб?

— Или Карен, или Глеб — одно из двух! Да еще ухажер в соседней комнате! — не отвечая на последний вопрос, заявила Олеся. — Ты все-таки сделала бы наконец свой выбор!

— Да я его давно сделала! — махнула рукой фотомодель. — Только получилось плохо, и он не совпал с его выбором. И с выбором твоего херувима тоже. Вот в чем беда! А там, я уверена, марихуана или гашиш! Или что-нибудь в том же роде: анаша, героин… Вероятно, мальчик превысил свою обычную дозировку. Деньги-то у него всегда есть.

— Нет… — в ужасе прошептала Олеся. — Ты ошибаешься, Мэри, это невозможно…

— Все возможно, девушка, — философски заметила опытная манекенщица. — Так что мой тебе совет посмотреть на него внимательнее.

Этой ночью Олеся так и сделала. И в изумлении и отчаянии обнаружила еле заметные точки от уколов на бедрах Карена. Похоже, Мэри сказала правду… Скоро Карен проснется. Спросить у него напрямик или сделать вид, что она ничего не знает?

Карен лежал на боку, разметав на смятой простыне руки. По лицу бродили какие-то тени, остающиеся потом под глазами темными пятнами ночных страданий. Вздохнул, что-то прошептал во сне и, почувствовав взгляд, пошевелился. Олеся пересела на кровать, терпеливо ожидая, когда мальчик откроет глаза. Сквозь шторы в спальню настойчиво пробивалось весеннее, уже совсем теплое солнце.

— Леся, — сказал Карен и окончательно проснулся. — Ты меня охраняешь?

— Вероятно, — задумчиво согласилась она. — Но никак не могу уберечь…

— А почему ты так изучающе на меня смотришь? У нас опять что-нибудь случилось?

— Сколько же можно! — вздохнула Олеся. — Скажи мне, Карен, что это за следы у тебя на ногах?

— Какие? Где? — он быстро откинул простыню.

— Вот, — показала Олеся, — и вот, и вот… Что это такое?

Мальчик с изумлением вглядывался в свои бедра.

— Я не знаю, Леся, — ошеломленно произнес он. — Я первый раз это вижу…

Его замешательство было таким искренним, что Олеся сразу поверила. Но на всякий случай снова спросила:

— А ты — прости! — не колешься какой-нибудь дрянью? Сейчас это повальное увлечение…

Карен смотрел на нее удивленным непонимающим взором.

— Я?! Колюсь?! Что ты говоришь? Никогда не пробовал… У меня и в мыслях не было…

Олеся верила, но никак не могла объяснить себе загадочные, таинственные следы.

— Может быть, это вовсе не уколы, — предположил Карен.

— А что? Укусы? Но, в конце концов, ни у вас, ни у меня нет ни клопов, ни блох! Комары здесь тоже не летают, и следы от них совсем другие, и вообще, Карен, почему странные отметинки только в строго определенных местах? Комары так не кусают!

— Да, ты права, Леся, — потерянно согласился мальчик. — Только уверяю тебя, что не имею к этому никакого отношения…

Сознание отказывалось найти хоть какое-либо толковое, разумное объяснение.

— А твое непонятное состояние? — продолжала расследование Олеся. — Откуда оно?

— Я не знаю, — снова растерянно повторил мальчик. — Ты хочешь сказать, что это все как-то связано?

— Я ничего не хочу сказать, — хмуро ответила Олеся. — Просто пытаюсь найти для себя и для тебя приемлемый ответ. Но его нет как нет…

И вдруг Олеся замолчала. Неожиданная и страшная догадка нашлась…

— Карен… Прости меня, но такое можно сделать ночью, когда ты спишь…

Мальчик засмеялся.

— Прости меня, Леся, — в тон ей ответил он. — Но это никак невозможно, поскольку я почувствую и проснусь. И если это делала не ты, тогда кто же? Разве что Полина!

И он снова добродушно засмеялся. Олеся молчала. Ей все уже было абсолютно ясно.

— Можно сделать так, чтобы ты не проснулся… — сказала она и отвернулась к окну.

Карен вскочил. Теперь он тоже понял, что Олеся имеет в виду.

— Ну что ты несешь?! Ты даже не думаешь, что говоришь! Это невозможно, понимаешь, совершенно невозможно! Этого просто не может быть! Я легко найду объяснение своему состоянию и этим… точкам! Я уверен, что оно будет далеким от твоих представлений!

Олеся тупо смотрела в стену. Пусть найдет, если сможет… Как же Ашот Джангиров, влиятельный, незаурядный, известный всей стране человек решился на подобную низость?! Ведь Карен — его любимый сын… Олеся почувствовала, как виски наливаются тяжелой болью, и поднялась.

— У меня очень болит голова… Пойду выпью что-нибудь… Не вино, не беспокойся…

— Ты не спала всю ночь, — остывая, виновато сказал Карен. — Я замучил тебя… И давно уже потерял всякое равновесие…

Олеся покачала головой.

— Ты ни при чем… Но через несколько дней у тебя все пройдет, вот увидишь.

— Правда? — его голос дрогнул. — Ты в этом уверена, Леся?

— Да, — ее вела вперед бесконечная наглость отчаяния. — Я в этом абсолютно уверена. Подожди только несколько дней…

— Я подожду, — оживая, сказал Карен. — Конечно, я подожду… Давай завтракать, Леся. Может быть, твоя голова пройдет от кофе… А потом поедем в спортзал. Мы так давно там не были. У нас ведь сегодня выходной…

— Давай, — согласилась Олеся и распахнула окно. — Как сегодня тепло… Скоро лето…

Вечером Карен заехал домой. Его просто подмывало заглянуть в глаза отца и матери и увериться в ошибке Олеси. Пусть пока ничего объяснить нельзя — это сейчас совершенно неважно. Главное, убедиться в том, что родители не виноваты. Кроме того, Карен обещал познакомить брата с Полиной.

— Ну, мы поедем сегодня в гости? — обрадовался Левон. — Я жду тебя, жду…

— Возьми машину, Карен, Гриша привезет вас и обратно, — сказал Ашот, искоса разглядывая сына.

Кажется, ему становится лучше.

— И не задерживайтесь допоздна: Левон рано ложится спать.

— Я не вернусь назад, папа, — тоже внимательно рассматривая отца, сказал Карен. — Поэтому Гриша привезет назад одного Левку. Как твоя рука? Ты, кажется, снял повязку?

Ашот вдруг быстро опустил глаза. Почему? Что-то здесь не так… Карен с трудом глотнул: проклятый ком снова стремительно разрастался в горле. Чем и где порезал руку отец?

— Все давно прошло, — торопливо сказал он, пряча ладонь за спину. — Чепуха, небольшие царапины… А ты в порядке?

— В полном. Почему ты в последнее время так часто спрашиваешь о моем здоровье? Разве я плохо выгляжу?

— Что-то не очень, — нехотя признался Ашот. — Правда, сейчас значительно лучше. Поужинаешь с нами?

За ужином Карен довольно безмятежно беседовал с братом, и Ашот, переглянувшись с приободрившейся Маргаритой, почти совсем успокоился. Но вдруг Карен весело сообщил:

— Да, напрочь забыл тебе сказать, папа! У нас в квартире появилось привидение. Полтергейст! Довольно вредный и злобный. Он колет меня ночью какой-то дрянью, от чего я теряю силы и способность двигаться. Вот незадача!

Это была чистой воды провокация: Карен только хотел увидеть реакцию родителей. Маргарита опрокинула свой бокал. Ашот снова отвел взгляд, напрягся и сжал под столом кулаки. Левон в испуге вскочил на ноги, округлив черные отцовские глазищи.

— Это правда, Карен? Я буду теперь очень его бояться! А меня он не может колоть? У меня всегда ночью плотно закрыта дверь!

— У меня тоже плотно, — весело ответил старший брат, пристально глядя на мать, которая просто не знала, куда девать руки. — Но ты не волнуйся, до тебя дело еще пока не дошло. А вообще, лучше всего — запирать свою комнату ночью на ключ. И никаких тебе полтергейстов.

— Мама! — завизжал Левон. — Пусть Дуся срочно вызовет мастера сделать замок в моей комнате! Иначе я не буду спать!

— Карен пошутил, сынок, — ответил Ашот окаменевшими губами. — Но не слишком удачно…

— Это ты, папа, пошутил не слишком удачно. Хотя идея выглядела безупречной, — сказал Карен, вставая и неожиданно, одним рывком, смахивая на пол со стола скатерть.

С грохотом и звоном полетела посуда, разлетелись остатки еды, сок моментально запятнал роскошный ковер гостиной. Левон в изумлении уставился на брата. Ашот по-прежнему сидел оцепенев, не поднимая головы. Маргарита тихо плакала.

— Дуся! — крикнул Карен, открывая дверь гостиной. — Пожалуйста, убери здесь, у нас произошла маленькая неприятность. Я уезжаю, папа! Гриша привезет Левку часов в девять или чуточку позже. Желаю вам приятно провести без нас вечер!

И Карен вышел, ведя за руку недоумевающего и встревоженного брата. В квартире повисла удушливая тишина, изредка нарушаемая робкими причитаниями Дуси. Ашот всерьез размышлял, как неплохо было бы сейчас удавиться, но не мог представить себя на том свете без своей рыжей Маргариты и решил с этим делом немного повременить.

Полина встретила Джангировых радостно и торжественно. Правда, ее настроение разом испортилось, едва она узнала, что Сонечку забыли дома.

— Это все из-за меня! — повинился Карен. — Я так торопился, что не дал никому поужинать и, вдобавок, забыл про мышку. Ну не горюй, Поля, я обязательно привезу тебе зверюгу завтра! Или Лев привезет. Теперь он дорогу знает. Леся, мы поужинаем здесь! У тебя, как всегда, ничего нет, но это мы сейчас исправим. Лев, вот тебе деньги, спустись к машине и попроси Гришу доехать до ближайшего супермаркета. Пусть купит все, что захочет, к ужину. Но только побыстрее! И поднимется с покупками сюда, скажи ему номер квартиры.

Левон умчался. Полина ушла к себе. Карен обнял Олесю.

— Кажется, — задумчиво сказал он, — ты была права…

Олеся вздрогнула.

— Все… прошло?

— Нет, — вздохнул Карен. — Я совсем не об этом… Ты угадала про родителей. Теперь просто не знаю, как видеться с ними, о чем говорить… Все запуталось окончательно…

"И я тому виной", — мысленно добавила про себя Олеся.

— Ничего… — попробовала она утешить саму себя. — Главное, чтобы ты хорошо себя чувствовал. Остальное образуется. А зачем ты привез брата?

— Видишь ли, Леся, — Карен шлепнулся в кресло, — Левка — моя частичка, на сегодня уже единственная, в родном доме. Близкая мне душа. И я хотел бы, чтобы он принял тебя и Полину так же, как я. И полюбил бы.

— Так же? — лукаво спросила Олеся, не подозревая, насколько она сейчас недалека от истины.

Карен сдержанно кивнул.

— Я говорю абсолютно серьезно. Это очень важно для меня, несмотря на то, что Лев еще мал.

— Но он расскажет родителям и…

— Он сам никогда ничего не расскажет! — перебил Карен. — Потом они в курсе, что мы с ним поехали к тебе. Что здесь преступного? И вообще это совершенно не их дело! Тем более теперь. Почему бы Левке не узнать и не принять мою жизнь?

Карен тоже не предполагал, насколько точно предсказывает будущее развитие событий.

— Ну, хорошо, — нехотя согласилась Олеся. — Просто не хочется новых конфликтов и осложнений. Теперь уже связанных с Левоном.

— Больше ничего не будет! — уверенно заявил Карен, и глаза его мрачно блеснули. — А если они позволят себе что-то еще… — он сдвинул брови и положил на колени тяжелые кулаки. — Что-то по отношению к тебе, к Левону или ко мне… Я уже больше за себя не отвечаю. Сегодня я испортил им ужин!

И юный Джангиров весело, заразительно засмеялся.

— Как это? — удивилась Олеся. — Что ты натворил?

— Сбросил на пол посуду со стола! Что там делалось! — Карен снова радостно засмеялся. — В ярости я в состоянии даже убить, я могу бить стекла, крушить мебель, поджигать дома…

— Знаю, — вздохнула Олеся. — Но все-таки не стоит заходить так далеко… А почему так долго не возвращается Левон? Ведь он только спустился к машине.

— Это случается, — хмыкнул Карен. — Левка неорганизован. Здесь два варианта: либо он решил прокатиться вместе с Григорием до магазина, либо такой же безалаберный Гриша отлучился куда-нибудь, например, за сигаретами, и Лев его ждет. Они стоят друг друга. У отца вся прислуга разболтанная но он всех обожает и не желает никого увольнять. Странно, но отец способен баловать, не зная меры. У себя дома, с людьми, которых любит и к которым привык, он вдруг становится мягким и бесхребетным. Просто медуза, а не человек. С мамой он тоже точно такой же. Она может делать с ним все, что захочет, только у нее вообще нет никакого характера, поэтому они подходят друг другу как нельзя лучше. Рядом с ней отец всегда абсолютно спокоен: никто не давит, не пристает, не досаждает просьбами… По-моему, за всю жизнь мама ни разу его ни в чем не упрекнула и не устроила ни одного скандала. Просто идеальная пара. Мы с тобой никогда не сможем быть такими, но это совершенно неважно.

— Ты так думаешь? — улыбнулась Олеся. — Но согласись, перспектива у нас далеко не блестящая: оба сумасшедшие, родители против, с деньгами проблема…

— Не говори мне про деньги, Леся! — тотчас взорвался Карен. — Это мое больное место, но я постараюсь подрабатывать! Главное для меня — окончить университет. Это пять лет, всего-навсего пять лет! А потом ты никогда больше не будешь работать, и все станет чудесно!

— Да ты еще туда даже не поступил! — усмехнулась Олеся. — Мы проживем как-нибудь, но родители вряд ли станут нам помогать.

— Я сам ни за что не соглашусь взять у них ни доллара! — снова взвился Карен. — Лучше я буду голодать, чем брать у отца его мерзкое подаяние! Но ты никогда не будешь страдать из-за меня, Леся! Запомни: никогда и ничем ты не будешь обделена по моей вине! Ни ты, ни Полина!

— Успокойся, Карен! — попыталась унять его Олеся. И зачем она упомянула про родителей! — Что тебе вдруг пришло в голову обсуждать наши денежные дела! Я пока вполне прилично получаю…

Карен опять вспыхнул от обиды и негодования.

— Я не собирался и не собираюсь жить на твои деньги! Это невозможно, Леся, и нечего предлагать мне какие-то идиотические варианты! Деньги я заработаю сам, и столько, сколько нужно!

Олеся опустилась на диван и заплакала. Похоже, она окончательно превращается в истеричку. Перед ней стоял мальчик, которого она искала и ждала всю жизнь. Почему он пришел к ней так поздно?

— В который раз ты плачешь из-за меня, Леся, — тихо и растерянно сказал Карен. — Что за ерунда у меня вечно получается… Пожалуйста, не надо… Сейчас вернется Левка, мы будем ужинать… Ты не могла бы постараться и обратить хоть немного внимания на хозяйство? У нас сплошь и рядом нечего есть…

— Я постараюсь, — вытирая слезы, сказала Олеся. — И мне кажется, Полина уже открыла Левону.

Полина действительно вышла на звонок. Ведь если мама и Карен увлеклись выяснением отношений, они не услышат ничего на свете.

Левон растерялся, увидев ее.

— Ты похожа на "Весну" Ботичелли! — объявил он, часто листавший дома альбомы репродукций.

Видно, недаром его старший брат когда-то сравнивал Полину с "Весенней сонатой" Моцарта.

Полина с мировой живописью была не слишком знакома. Напряженно сморщив лоб, она тщетно пыталась припомнить "Весну", не смогла и огорчилась: очень хотелось знать, на кого она похожа. И стала вместе с Левоном Поля разбирать принесенные им продукты.

— Не забудь принести мне завтра Сонечку! — напомнила Поля. — Приходи вечером, я всегда бываю дома после пяти. И часто одна. А хочешь, приезжай с Кареном, он тоже часто бывает у нас.

— Он хочет у вас жить? — с интересом спросил Лев.

— Наверное, — пожала плечами Полина. Ее не слишком занимал этот вопрос. — Мне кажется, они с мамой собираются пожениться.

Левон задумался. Новость была неожиданная.

— Тогда, — в раздумье произнес он, — тогда и я смогу жить у вас тоже…

Все мужчины в семье Джангировых делали свой выбор моментально, раз и навсегда. Полина снова повела плечами.

— А ты почему?

— Как брат Карена.

— Ну, если ты принесешь с собой Сонечку — тогда пожалуйста, — милостиво согласилась девочка. — И если разрешит твоя мама.

Левон недовольно нахохлился. Да, родители могут воспротивиться, они почему-то и Карена отпускают сюда не слишком охотно. Хотя какое им дело до жизни братьев?

— Ладно, мы решим этот вопрос позже, — подытожил Левон. — Главное — ты не возражаешь.

Полина в который раз равнодушно передернула плечиками. Ей, в конце концов, совершенно все равно, кто и сколько времени здесь будет жить. Пусть только не трогают ее, не мешают делать, что заблагорассудится, например, рисовать фантастические картины. Еще было бы хорошо не ходить в школу, но уж такого мать ни за что не позволит. Она просто не может об этом спокойно слышать и тут же начинает кричать. К своему восторгу, Полина неожиданно выяснила, что Левон тоже не любит учиться.

— Вот здорово! А то у нас в доме все учебу просто обожают: и мама, и Валерий, и Карен… Ты совсем не похож на Карена и нравишься мне больше.

— Да? — обрадовался Левон. — А кто такой Валерий? Его сегодня здесь нет?

— Его вообще больше здесь нет, — грустно сообщила девочка. — Он был у нас раньше, а потом появился Карен, и Валерий куда-то уехал, и даже не сказал куда. Никому не оставил своего адреса… Мы с Глебом — это мой дед — провожали Валерия, но больше о нем ничего не знаем.

Левон попробовал осознать коротенький рассказ Поли и постичь смысл происходящих в этом доме событий, пока не слишком ему понятных и не очень объяснимых.

— Скажи маме и Карену, что все готово, — велела Полина, осматривая себя в зеркало. — Как ты думаешь, я прилично одета для ужина?

Неосознанное кокетство, внезапно разбуженное мальчиком, заставило ее обратить наконец на себя внимание и соприкоснуться с миром, категорически и твердо отвергнутым.

— Ты замечательно выглядишь! — с искренним восторгом воскликнул Левон. — Правда-правда! Тебе очень идет зеленый цвет!

Полина удовлетворенно кивнула и сделала царственный жест рукой в сторону комнаты матери.

— Ну, тогда зови их. Вдвоем они могут не вспомнить ни о чем до утра!

И дети переглянулись по-взрослому понимающе и насмешливо. Левон осторожно постучал в дверь.

— Ужин готов! И мы вас ждем!

Полина смотрела светло и доверчиво.

Дома никто не задал Левону ни единого вопроса. Родители пришли к молчаливому соглашению ничего больше не предпринимать, ни во что не вмешиваться и полностью положиться на судьбу. Джангировы избегали всяких разговоров и упоминаний о Карене. Правда, им постоянно приходилось строго следить за собой: его имя готово было то и дело сорваться с языка и нарушить хрупкий, неустойчивый покой и временное равновесие. Шаги первенца, казалось, звучали в доме постоянно, здесь навсегда поселились его запахи, его голос, его смех… Присутствие в квартире старшего сына родители ощущали во всем — и тем болезненнее и страшнее было для них его отсутствие.

В комнату сына родители старались не заходить. Туда заглядывала только вздыхающая Дуся для уборки. Карен не звонил и не приходил. Левон подробностями родителей не баловал, да они и не хотели лишний раз бередить незаживающее. Ашот внутренне был готов к самому худшему — он сумел убедить себя, что выхода нет, что он виноват больше всех и должен нести вполне заслуженную кару. Он постарался внушить это и жене, но Марго, слушавшая его невнимательно и рассеянно, продолжала думать о чем-то своем и мучиться предпочитала в одиночку.

Маргарита похудела, осунулась. Казалось, даже прилегли и присмирели ее пышные волосы, словно испугавшись странного поведения и постоянного угрюмого настроения своей раньше такой счастливой и беззаботной хозяйки.

Ашот уезжал по делам очень рано и возвращался поздно вечером, почти к ночи, чтобы только наспех перекусить, поцеловать жену и лечь спать. Джангировы почти перестали разговаривать, предметов и времени для разговоров больше не находилось. Они напрочь забыли о ласках в постели и нежных словах, будто не замечали друг друга, погрузившись в свое изматывающее раскаяние, не приносившее ни малейшего облегчения. Да они и не искали облегчения. Они думали о Карене, который забыл о них. У него были совсем иные заботы.

Молодость и здоровье с трудом пытались победить никак не проходящую слабость. Олеся настояла на регулярном посещении тренажерного зала, и Карен потихоньку вошел в привычный ритм. Если бы не проклятое бессилие ночью… Здесь все было совершенно бесполезно. Отчаяние Карена, с утра овладевающее им с чудовищной силой, к вечеру вновь сменялось безрассудной надеждой, таявшей в темноте… И он, и Олеся безумно устали, выдохлись в неравной борьбе.

Близились экзамены в университет. Карен был прекрасно готов к ним, он занимался еще лучше, чем всегда, но либо лекарство Маргариты оказалось слишком сильным для подростка, либо действие усиливалось нервным срывом мальчика, который не мог овладеть собой.

Тяжелая обстановка нагнеталась день ото дня: Карен и Олеся нервничали, стараясь это скрыть друг от друга и убедить себя в том, что все нормально. Жизнь разряжали и скрашивали Полина и Левон, очень подружившиеся. Они мирно ворковали в комнате Полины, играли с Сонечкой, готовили ужин и звали старших есть. Если бы не дети, в доме стало бы невозможно находиться. Неосознанно помогая взрослым, дети практически их не видели — они занимались только собой. Точно так же не баловали детей вниманием Олеся и Карен, тщетно пытаясь выбраться из страшного круга, куда насильно толкнули их сильные руки Ашота Джангирова.

Двое дрались яростно, ожесточенно, выбиваясь из последних сил, забывая обо всем на свете и чувствуя, что сейчас вся их дальнейшая жизнь, их общее существование зависят лишь от них самих. Победителем должен быть только Карен, и он будет им, несмотря ни на что. Так обещала Леся.

Ашот Джангиров видел избранницу своего первенца. Как-то возле школы он, словно по примеру сына, подкараулил маленькую учительницу, которую узнал очень легко: рядом с ней шел его мальчик. Она шагала легко и свободно, все летело ей вслед: волосы, юбка, шарфик на шее… Все улыбалось ей: Карен, школа, деревья вокруг… Задумчиво улыбнулся и Ашот: выбор сына был безупречен, лучшего не сделал бы даже он сам, не будь на Земле Маргариты и доведись начать все сначала. Олеся — обворожительная женщина, не понимающая самых очевидных вещей и не желающая их понимать…

Мальчику скоро шестнадцать. Через десять лет он — молодой мужчина а ей — около сорока… Задумывается ли она хоть о чем-нибудь? Сознает ли, что делает? Конечно, нет! Эти пленительные распустехи абсолютно непутевы и бестолковы. Именно в безалаберности их особая прелесть и вечное обаяние. Без такого чарующего легкомыслия они потеряли бы так много, что не смогли бы свободно, без всякого труда привлекать к себе постоянное мужское внимание. Джангиров-старший хорошо знал этот тип женщин.

Ашот проследил путь сына и Олеси до машины, снова улыбнулся и подождал, пока они отъехали. Нельзя, чтобы Карен увидел его здесь… Но теперь, похоже, он сам уже больше не увидит сына. Ашот попытался разговорить Левона, но это оказалось не так просто. Младший сын по-мужски сдержанно рассказал, что они с Полиной играют с Сонечкой, смотрят телевизор, слушают музыку. Иногда они с Полей ходят в кино, но редко, потому что у матери Полины не хватает денег. И сейчас ей приходится трудно. Это был еще один удар по больному месту: Карен не заезжал даже за деньгами.

— Я дам тебе, сколько нужно, — быстро сказал Ашот. — И ты обращайся ко мне всякий раз, когда понадобятся деньги.

— Карен не велел мне ничего брать у тебя, — возразил мальчик. — Он сказал, что его на днях возьмут ремонтировать автомобили..

— Но этого мало, Левон! — попытался переубедить сына Ашот. — Этого не может хватить на жизнь!

— Нам хватит, папа! — махнул рукой неразумный Левон, полностью находящийся под влиянием такого же неразумного брата.

Ашот попробовал подослать к Левону Маргариту: у нее сложились более доверительные и близкие отношения с младшим сыном. Рите удалось кое-что разузнать. Главное, что поняли вконец измученные и несчастные родители: Карен чувствует себя неплохо и снова ходит на тренировки с Олесей, которая просто обожает бегать, прыгать и висеть на тренажерах. И что речи о его возвращении домой нет, наоборот, он хочет остаться там на всю жизнь и скоро женится на Олесе. А Левон на Полине, как только вырастет. Круг замкнулся окончательно. Его страшные жесткие линии сжимались вокруг Ашота навсегда. Он прижался лбом к плечу Маргариты.

— Нам с тобой осталось только умереть, рыжая… — с горечью прошептал несгибаемый журналист.

Маргарита печально кивнула. Она всегда легко принимала на веру все, что говорил муж.

Полина сидела на подоконнике, болтая ногами. Сонечка бегала возле, чрезвычайно довольная и оживленная. Она давно привыкла к девочке, и здесь ей, пожалуй, нравилось куда больше, чем в доме Джангировых, где в последнее время прочно поселились тоска и тревога. Левон был тут же. Он с визгом и криком носился по квартире. Детям никто не мешал. Свобода была их главной привилегией, и они ею очень дорожили.

— Немедленно слезь с окна, Поля! — раздраженно велела появившаяся Олеся. — Ты можешь свалиться! Левушка, я очень тебя прошу, не разрешай ей сидеть на подоконниках! Это добром не кончится!

— Хорошо, я прослежу, — с готовностью ответил Левон и потянул Полину за руку. — Идем, нам пора накрывать на стол!

Олеся посмотрела вслед детям.

— У тебя чудесный брат. Но вы с ним такие разные…

Карен неопределенно хмыкнул.

— Заключение явно не в мою пользу. Очевидно, я далеко не чудесный.

— Ну что ты! — Олеся стремительно провела пальцами по его щеке. — Ты же знаешь, я очень часто неточно выражаюсь в отличие от тебя. Вы оба чудесны по-своему!

Карен засмеялся.

— Ладно, выкрутилась! Но в другой раз будь со словами поосторожнее, ты действительно обращаешься с ними крайне небрежно. Полина у тебя тоже замечательная, только… — и мальчик запнулся.

— Что только? — с тревогой спросила Олеся. — Договаривай!

Карен пожалел о сказанном. А еще минуту назад поучал Олесю…

— Да нет, ничего… Я просто хотел сказать, что Полина, как бы выразиться точнее, она очень необычная, странная…

— Ты хочешь сказать, что это плохо? И это уже видно со стороны?

— Прости меня, Леся! — расстроенно воскликнул Карен. — И что меня потянуло за язык! Это не плохо, совсем не плохо, это только совсем непохоже на других! А у нас ведь часто непонятное и необъяснимое принимают за плохое. Я просто дурак, Леся, безмозглый кретин, прости меня! Я не хотел сказать ничего ужасного!

Олеся села на диван. Она не заблуждалась насчет Полины, но все же не представляла до конца, насколько очевидными становятся странности девочки, ее неизменная отрешенность, оторванность от реальности, от окружающих. Дочь живет сама по себе, и вот только, пожалуй, Левон… Олеся тяжело вздохнула и сгорбилась. Глаза снова стали мокрыми. Карена уколола привычная жалость: маленькая, несчастная, совершенно беспомощная наедине со своей бедой Леся может рассчитывать только на него, Джангирова, и она вправе на него рассчитывать. Карен грубовато притянул ее к себе.

— Дети приготовили нам ужин, пойдем… Я согласен всю жизнь утешать тебя, Леся… Понимаешь, утешать и вытирать тебе глаза и нос… Это единственное, что тебе всегда крайне необходимо, ты не находишь?

Олеся улыбнулась сквозь слезы. Да, неискренностью Карен Джангиров никогда не страдал, но какой странный у него сейчас взгляд… Почему он вдруг остановился и слегка помутнел, стал стеклянно-невидящим, как бывал раньше когда… Карен машинально водил ладонью по руке Олеси и вдруг резко, непроизвольно вздрогнул и уставился вопросительно и недоумевающе.

Но тут ворвалась возмущенная Полина.

— Сколько можно вас ждать? Мы с Левоном сидим-сидим, скучаем-скучаем, голодные-преголодные! А вы тут занимаетесь не поймешь чем! То ли целуетесь, то ли ссоритесь! У вас, мама, никогда ничего не разберешь!

Олеся встала и взяла Карена за руку.

— Ну, нет! — строго продолжала Полина. — Вы даже не вымыли руки, а нас вечно сначала гоните в ванную!

— Ты всегда была ужасная грязнуля, Леся! — чересчур радостно сообщил Карен и быстро, слишком возбужденно потянул ее за собой. — Еще чуть-чуть, Поля, и мы придем! Потерпи минут десять! — он торопливо закрыл дверь ванной и щелкнул замком. — Раздевайся! Быстро!

— Ты с ума сошел! — прошептала Олеся. — Дети ждут!

— Подумаешь, проблема, подождут! В темпе! Полина сама отослала нас мыться, ну и прекрасно! Очень умная девочка! Открой воду и мой руки! Ну, быстрее же, Леся, быстрее! Ты моешь руки тщательно и долго, поняла?

— Но ты можешь подождать…

— Не могу! — отрезал Карен. — Я не могу и не хочу ждать, ты давно знаешь об этом! Тем более сейчас! Почему тебе нужно все всегда объяснять? Ты не понимаешь самых очевидных вещей!

И он больно впился зубами в ее рот. С шумом льющаяся из крана вода заглушала слова и звуки…

Потом была долгая бессонная ночь. Карен безумствовал не столько от вполне утоленного желания, сколько от вернувшейся возможности властвовать над ним. Он как бы проверял свою силу вновь и вновь, испытывал ее на прочность.

Олеся провалилась в сон почти под утро. Добудиться ее Карен не сумел. Тогда он тоже опустил рядом с ней взлохмаченную голову и закрыл глаза.

Над городом поднималось тихое, задумчивое солнце.

11

Лето проплыло мгновенно, словно за один день. Оно было коротким, стремительным, но ровным, как погода в июле. Надвигались новые дожди. Город пожелтел и сморщился в одну ночь.

Карен поступил в университет и начал подрабатывать ремонтом автомобилей. Уехать на лето они, конечно, не смогли, и даже Левон не пожелал отдыхать с родителями: расстаться с Полиной на месяц оказалось выше его сил.

В середине августа Олеся совсем истомилась от городской духоты и безделья и делала вид, что готовится ко дню рождения Карена: ему исполнялось шестнадцать лет. На самом деле занимались подготовкой в основном дети, а Олеся часами сидела с ногами в кресле, уткнувшись в книгу. Иногда пыталась чем-то помочь, бодро, энергично бралась за покупки и уборку, но ее энтузиазм слишком быстро иссякал, и она все бросала на детей и опять забивалась в свое любимое кресло.

Карен с утра до вечера был в мастерской, где легко и просто, как всегда без всякого труда, завоевал уважение и нашел новых друзей. Возвращался он потный, грязный, долго плескался в ванной, а потом с удовольствием ел в присутствии очаровательно сонной Олеси и солидной хозяйственной Полины. Часто тут же болтался Левон, который теперь как минимум два раза в неделю гонял Гришу за продуктами. Старший Джангиров был счастлив помочь сыновьям любой мелочью и радостно спешил выполнять редкие просьбы младшего сына, в основном касающиеся машины.

— А если отец позвонит тебе на день рождения? — неуверенно спросила Олеся у Карена.

Он с нарочитым удивлением поднял брови.

— Я приму его поздравления по телефону.

— А если он захочет тебя увидеть?

— Не захочет! — холодно отверг такое предположение Карен. — Он больше не имеет права ничего хотеть!

— Я бы так не смогла, — призналась Олеся. — Все-таки это твой отец…

Карен осмотрел Олесю с ног до головы.

— Ты сообщаешь мне такую потрясающую новость после всего, что случилось? — сухо поинтересовался он. — И как ты себе представляешь нашу встречу? Мы с отцом бросимся друг другу в объятия и дружно зарыдаем? Уж лучше бы ты ничего не придумывала, Леся! Твоя богатая фантазия становится серьезным недостатком.

Олеся вздохнула. Мальчик был, как обычно, предельно откровенен.

— Но родители вполне могут просто позвонить.

— Значит, я положу трубку! — подвел итог бессмысленному, на его взгляд, разговору Карен. — Лучше скажи, когда мы с тобой поженимся?

— Когда ты будешь совершеннолетним, — отозвалась Олеся. — Ты знаешь это лучше меня.

— Нет, не знаю, — отказался Карен. — Я думаю, что закон можно обойти, можно уговорить и можно купить. В конце концов, давай обвенчаемся в церкви. Мне кажется, там не спросят, сколько мне лет, хотя я плохо знаком с церковными правилами. Но ты ведь туда захаживаешь, значит, можешь спросить. Почему бы тебе не поговорить со священником?

Олеся молчала, задумавшись. Мальчик постоянно торопил события.

— Ну ладно, придется и это тоже сделать мне самому, — заключил он, взглянув на нее. — Ты совсем зачиталась. Тебе нужно встряхнуться.

— Я больше не хочу, — испугалась Олеся. — Мне уже вполне достаточно всех зимних и весенних встряхиваний.

Карен пересел к ней на кресло.

— Давай пригласим кого-нибудь в гости. Иначе, Леся, ты здесь зачахнешь от духоты и одиночества.

— При чем тут одиночество? Здесь ты, и Полина, и Левон… А больше мне никого и не нужно.

— Нужно, очень нужно! — убежденно заявил Карен. — Поэтому в субботу у нас будут гости!

— Какие гости? Ты что? — всполошилась Олеся, которой не хотелось даже двигаться по комнате. — Я не хочу никаких гостей! И кого ты собираешься приглашать?

— Ну, это тоже мое дело! — провозгласил Карен. — Ты можешь только присутствовать. Знаешь, есть такие женщины в офисах — для представительства. Вот ты тоже теперь будешь у меня исключительно для этой цели, поняла? Наденешь свою любимую распашонку нахальной расцветки и сядешь в кресло — и все. Большего от тебя не требуется. Идея выглядит безупречной.

— Все-таки ты мог бы вести себя со мной чуточку потактичнее, — прохладно заметила Олеся и поправила волосы. — Хотя бы учитывая, что я твоя будущая жена.

— А-а! — закричал вдруг Карен и спрыгнул с кресла. — Наконец-то ты произнесла это слово! Я думаю, мы подкупим корыстных идиотов-чиновников и поженимся еще до моего дня рождения.

— Успокойся! — попыталась урезонить его Олеся. — Ты никогда не научишься ждать!

— А я и не собираюсь этому учиться! — объявил Карен, прыгая и кружась по комнате. — Хватит с меня того, что я столько ждал тебя раньше!

— Да сколько ты меня ждал? — искренне удивилась Олеся. — Очень недолго.

— Это тебе так кажется! — Карен остановился. — Прошла целая вечность, миновали века, пока я, в конце концов, дождался тебя! — он помолчал. — А пригласим мы на первый раз твоего отца с Юраткой.

Олеся нахмурилась.

— К чему ты придумываешь несуразности? Я вовсе не мечтаю видеть здесь отца.

— Ага, значит, своего отца ты видеть не мечтаешь, а о моем все время говоришь! — тотчас уличил ее в лицемерии Джангиров. — И как ты себе объясняешь такое противоречие?

— Это совсем разные вещи, — попробовала дискутировать Олеся. — Мой папочка повел себя как не видящий дальше своего носа упрямец…

— А мой? — прервал ее Карен. — Как рассудительный и мудрый провидец? Или как добросердечный, справедливый судья? Ты не годишься в миротворцы, Леся, потому что сама занимаешь достаточно сомнительную и шаткую позицию. Но если тебе уж так хочется нас помирить… — мальчик задумался. — Не знаю только, зачем тебе это нужно… Ты не меркантильна, не слишком контактна и вообще нуждаешься лишь во мне. Звучит, конечно, нескромно, зато абсолютно правдиво. Знаешь, если честно, я иногда скучаю по родителям, особенно по маме. Но простить их и понять невозможно! Поставь себя на мое место, или нет, не так, лучше поставь себя на место моих родителей, а Полину — на мое! Ну и что бы ты сделала, если бы она вдруг влюбилась в совершенно неподходящего, на твой взгляд, человека?

Олеся растерялась. Карен иезуитски, в упор смотрел на нее. Он ловко и коварно предложил ей достаточно сложный вариант, но отступать было некуда.

— Наверное, — неуверенно начала она, — я бы не пошла на самые крайние меры… Но, боюсь, отреагировала бы не слишком приятно.

— Человек иногда представляет себя хуже, чем он есть на самом деле, — прервал ее Карен и потянулся целоваться. — Вот как ты сейчас. Но душишься ты многовато…

Олеся отстранилась.

— Критикан! Тогда нечего приставать с поцелуями.

— У меня появилась аллергия на духи, — мгновенно придумал изворотливый Джангиров. — И все по твоей вине! Поэтому я могу начать чихать и кашлять. Кстати, Полина унесла сегодня половину твоего запаса помады.

Олеся удивилась. Она еще этого не заметила.

— Полька собирается красить губы?

— Очевидно, — продолжая целоваться, глуховато отозвался Карен. — Она изрекла, что у тебя слишком много помады. И она права, Леся…

— Значит, вы оба дружно взялись меня перевоспитывать? Ничего не получится! Слишком поздно! Это делать нужно было значительно раньше.

— Но я, к сожалению, не знал тебя раньше, — шепотом сообщил мальчик. — Иначе я давно бы тебя перевоспитал, Леся, и ты никогда в жизни не отпихивала бы меня ни днем, ни ночью. Не толкайся и не царапайся, ты в прошлый раз так вцепилась мне ногтями в плечо, что следы не пройдут до самой смерти. А еще раньше ты укусила меня до крови…

— Нет, это, в конце концов, невыносимо! — Олеся отбросила его от себя и спрыгнула на пол. — Ты сегодня высказываешь одни претензии в мой адрес! Раз уж я такая неумеренная и несдержанная, нечего иметь со мной дело! То нельзя, это нельзя! Ты просто диктатор, и больше ничего! И если ты не прекратишь…

— Не прекращу! Я никогда не прекращу! — медленно приблизившись к ней и зажимая ей рот ладонью, прошептал Карен. — Да, я жуткий диктатор, просто ужасный. Гитлер, Сталин, Муссолини… Властные структуры. Мой отец называет себя "человек режима". Или АД — по первым буквам его имени и фамилии. Я весь в него, Леся… Но тебе очень нравится выполнять мою волю и подчиняться. Даже не старайся меня обмануть. Тоталитарный режим — как раз по тебе, и ты вовсе не хочешь, чтобы я свой диктат когда-нибудь отменил!

Олеся потихоньку отступала от него, пока не уперлась спиной в стену.

— Вот теперь тебе никуда от меня не деться! — с удовлетворением констатировал юный главнокомандующий. — Можешь кусаться и царапаться, только учти, что ребята из мастерской на днях уже интересовались, почему я держу такую свирепую кошку. Почему я держу такую свирепую кошку, Леся?.. Ну почему… Почему…

Олеся выскользнула из-под его рук и быстро открыла дверь в коридор.

— Дети! — предостерегающе сказала она. — У тебя вечно все не вовремя!

Карен вытянулся на диване, взяв в руки один из ее журналов.

— Тогда давай продолжим разговор о званом обеде, — немного помолчав, снова заговорил он. — Глеб и Юрате, кто еще?

— Эмма! — неожиданно с вызовом заявила Олеся, сама не понимавшая, почему она выпалила это имя.

Карен отложил журнал и удивленно приподнялся.

— Госпожа Малахова? Странно… Ну, хорошо, я не против, пусть будет Эмма Дмитриевна. Собираешься устроить вечер приятных воспоминаний о господине Малахове? Мне в пику? И что ты хочешь доказать?

Олеся ничего не хотела доказывать, просто наступившее в последнее время затишье и спокойное течение жизни стали ей слегка надоедать: Карен угадал. Казалось, ее начинает тяготить их связь. Иначе почему с утра до вечера Олесю одолевала тяжелая непомерная лень? Ею овладела одуряющая постоянная усталость и безразличия ко всему вокруг, заставившая бросить любимый бег по утрам и не менее любимые тренажеры. Пока она, наконец, не догадалась об истинной причине…

— Поцелуй меня, Леся! — с затаенной тревогой попросил чуткий Карен, искоса наблюдая за ней.

Эти ее вспышки, постоянные замечания, явное нежелание его обнять… Эти невидящие мрачноватые глаза… Олеся нехотя приблизилась к дивану, наклонилась и замерла.

— Ты плохо переносишь жару? Видишь ли, ты очень изменилась… Устала или… — Он не договорил. Он не желал никаких "или" и просто не мог их допустить. — У тебя стали совсем чужие глаза. Они больше не смотрят на меня, Леся…

Олеся тихо села рядом и сложила руки на коленях.

— Я должна тебе кое-что сказать, — неохотно начала она.

Карен насторожился. Что еще она выдумала, пока сидит день за днем дома одна, ожидая его возвращения?

— Я, конечно, сама ошиблась, но и ты тоже ни о чем серьезно не думаешь, — с привычными в последнее время нотками обвинения и раздражения продолжала Олеся. — Не знаю, как это получилось… Этого никак не должно было быть, но я беременна…

Карен быстро сел и провел рукой по лбу. Он действительно почему-то не задумывался о подобной проблеме, ну вот просто не приходило в голову…

— Мне нужно к врачу, время идет, а я совсем расклеилась и боюсь… — вяло закончила Олеся. — Во всем виновата твоя молодость.

Мальчик снова нервно потер лоб. О своей молодости лучше сейчас не слышать. Проклятую истину, очевидно, замять невозможно.

— Неясно, Леся, — быстро сказал Карен. — Разве ты не хочешь от меня ребенка? Ты боишься, что нам не вытянуть? Но мы вытянем, что тут думать, я не понимаю…

— Не понимаешь? — взвилась Олеся. — Ну, какие могут быть у меня дети? Я не собираюсь больше рожать! И Полина с ее нехорошей наследственностью… Ты сам прекрасно знаешь!

— Знаю, — Карен придвинулся к ней. — Я все знаю и многого не учел, но раз уж так получилось… Почему ты не хочешь от меня ребенка, Леся?

Он ставил вопрос категорично и однозначно: "Разве ты не хочешь ребенка от меня, Леся? От меня?!"

— Да не от тебя, Карен! Я не хочу их вообще после Полины! Все должно остаться так, как есть! И если тебя по какой-то причине это не устраивает… Отец Полины бросил меня, потому что я родила, а теперь ты хочешь меня бросить, потому что я не хочу рожать! Чудесный противоположный вариант!

— Разве я сказал, что собираюсь тебя бросать? — повернув к себе ее лицо, мягко спросил Карен. — Опять ты сочиняешь небылицы! Я только что узнал новость, которую, наверное, ты все-таки должна была сообщить мне раньше — но это вовсе не в качестве обвинения! Ты как-то неожиданно ушла в себя, я никак не мог понять, что случилось…

— Так бывает часто, — рассеянно объяснила Олеся. — Начинаешь слушать и слышать только ребенка…

— Да? — по-детски наивно удивился Карен. — Я не знал… А разве ты его уже слышишь?

Олеся засмеялась.

— Нет, ну что ты! Еще слишком рано. Но все в тебе перестраивается на другой лад, и жизнь становится заторможенной, тихой… Спокойный ритм ожидания… Ты только ждешь — и ничего больше…

— Ждешь — и ничего больше, — задумчиво повторил мальчик. — Как хорошо ты сказала… Ты не хочешь ребенка вообще? Не от меня, а вообще? Я правильно тебя понял, Леся?

— Да, да, Карен, — торопливо согласилась Олеся.

Она боялась его негодования и нового взрыва. Но Карен чувствовал безграничную обиду.

— Ты бы могла родить мне сына, и отец стал бы дедом… Представляешь: дед Ашот Джангиров! Он был бы, наверное, счастлив.

— И тогда ты помирился бы с отцом?

Карен покачал головой, но неуверенно, словно сомневаясь в себе.

— Нет, вряд ли… Но ведь нельзя же не показать ему внука. Или внучку. — Он снова лег, вытянувшись, и осторожно уложил Олесю рядом с собой. — Мы бы просто показали ему… Но что обсуждать несбыточное: ты же не хочешь рожать мне детей! А может, я все-таки смогу тебя уговорить? Может, ты еще передумаешь, Леся? Ведь это так просто: девять месяцев — и все! Даже меньше! А сколько нам еще осталось ждать?

— Нисколько! — отрезала Олеся и передразнила его. — Девять месяцев — и все! Поноси девять месяцев, тогда и рассуждай! У меня токсикоз, я вообще ничего не ем…

Карен прижал ее к себе.

— Бедная моя, замученная Леся! И это я во всем виноват, мерзкий, безмозглый, наглый Джангиров! Навязался на твою голову! И еще совершенно не задумывался о последствиях… А вот не ешь ты всегда, даже без всяких беременностей, поэтому…

— Что поэтому? — пытаясь вырваться из его рук, сердито спросила Олеся. — Поэтому ничего не изменилось, ты это хочешь сказать? По-твоему, абсолютно ничего страшного в нашем положении нет: без денег, с двумя детьми и с возможным третьим в придачу, отвергнутые родителями…

— Довольно, не продолжай! — закрыл ей ладонью рот Карен. — Сейчас начнется долгое и подробное перечисление наших кошмарных несчастий! У тебя трагическое восприятие жизни. А по-моему, ничего страшного нет, в конце концов, все образуется! Если только ты, конечно, не будешь делать глупости… Давай мириться, на сегодня нам хватит с лихвой. И сколько можно надо мной издеваться, я уже весь исстрадался, а тебя никак не допросишься: поцелуешь ты меня наконец или нет? Я надеюсь, беременным это не запрещено?

Олеся через силу улыбнулась.

— А… ты на самом деле очень плохо себя чувствуешь? Я ведь не знал… Отменяем всех гостей и день рождения тоже.

— Нет, нет, что ты! — испугалась она. — День рождения ни в коем случае, а о гостях я подумаю. Только вот когда я все сделаю…

Карена передернуло. Не сдержавшись, он отшвырнул Олесю к стене и резко встал с дивана.

— Пожалуйста, без подробностей! Меня не интересуют детали! От меня что-нибудь требуется? Машина? Деньги? Только все конкретно и четко, без твоих бесконечных отступлений от темы! Нужна любимая Мэри? Эмма? Ты снова сейчас будешь плакать? Бери пример с Полины. Я не понимаю, как эта девочка могла родиться у такой плаксы!

Начиналась новая полоса их отношений.

Следующими точками отсчета стали не беременность Олеси и не ее отказ рожать, а те испытания, что выпали на долю Карена. В ярости он запретил праздновать что бы то ни было, и хотя в глубине души ему было до боли жалко несчастную, бледную, с темными разводами под глазами Олесю, своего решения не отменил. Олесе постоянно хотелось спать. С трудом разлепляя по утрам тяжелые веки, она только чувствовала поцелуи Карена, спешившего на работу, и снова проваливалась в сон, не в состоянии даже ответить.

— До вечера, Леся! — шептал мальчик, уходя.

Никаких вопросов он ей больше не задавал, словно абсолютно ничем не интересовался или напрочь забыл о ее положении. Приезжала Мэри и, узнав новость, принялась горячо уговаривать сохранить ребенка.

— Вы все повредились в уме от жары! — сообщила ей Олеся. — И ты, и Карен!

— А он тоже хочет оставить? — живо спросила фотомодель. — Сообразительный юноша! И он прав, дети — такая радость! Хочешь, я заберу у тебя Полинку? Могу навсегда! А хочешь, я возьму маленького?

— Что ты болтаешь, Мэри! — обозлилась Олеся. — Родила бы себе сама и нянчилась!

Она нечаянно попала в больное место. Свою тайну Мэри скрывала даже от лучшей подруги. По лицу известной манекенщицы прошла мрачная тень. Мэри опустила глаза и тихонько погрызла длинный яркий ноготь.

— Я бы давно родила, — медленно, с непривычной для нее серьезностью и грустью, сказала она, — если бы это было возможно… К несчастью, я не могу и не смогу теперь, видно, никогда… Неужели ты думаешь, что если бы у меня когда-нибудь получилось, я бы так и продолжала путаться со всякими придурками? Ни за что на свете! Я бы тогда сидела с ребеночком и была с ним счастлива всю свою оставшуюся жизнь!

Расстроенная Олеся хотела объяснить Мэри, что, к сожалению, быть счастливой и с ребенком всю жизнь не получается, но что сейчас можно было ей объяснить?

— Давай выпьем, — залихватски предложила Олеся, стараясь не глядеть на подругу. — Мне разрешается, потому что все равно вам меня не уговорить…

Мэри горько вздохнула.

— Это, девушка, твое дело. Тебе нужно помочь?

— Нужно, — шепотом отозвалась Олеся. — Я хочу все сделать втайне от Карена, хотя это сейчас принципиального значения не имеет…

Манекенщица кивнула.

— Ты позвони мне, я в городе. А Глеб что-нибудь знает?

Олеся отрицательно покачала головой. Отношения с отцом были ее больным местом.

— Мы с ним совсем не видимся, — мрачновато сообщила она. — Ему очень не нравится Карен, а меня он считает просто взбесившейся старой дурой.

Подруга фыркнула, развеселилась и громко хлопнула в ладоши.

— Значит, родители проявили редкостную солидарность? А я ни за что бы не подумала, что Джангиров и Витковский думают одинаково! На первый взгляд, они такие разные! Хочешь, я вас помирю?

— Не надо, Мэри! — испугалась Олеся. — И с кем это: с папой или с Джангировыми?

— С кем пожелаешь! Могу со всеми сразу! — нахально заявила фотомодель, явно завышая самооценку. — А давай, я соблазню старшего Джангирова? Это будет лучше всего!

Теперь не выдержала и захохотала Олеся.

— Да, конечно, вариант беспроигрышный! Удачный на диво! Ты хоть раз в жизни видела Ашота Джангирова и имеешь о нем представление?

— Ничего не значит! — отрезала манекенщица. — Вот теперь увижу и пообщаюсь! Скажи мне, девушка, только честно, неужели на свете найдется хоть один мужчина, способный отказаться от общения с Мэри Абдрахмановой?

И она встала во весь свой великолепный рост. Неуемная, шалая, она стояла, нагло улыбаясь большим белозубым ртом, чуть расставив длинные ноги, удивительно гармоничная и запоминающаяся с первого взгляда. Роскошная, в полном смысле этого слова, женщина. "Смуглая леди сонетов", как называл ее Глеб.

Олеся осмотрела "леди" с ног до головы и завистливо вздохнула.

— Да, Мэри, — призналась она, — такого не может быть.

— Прекрасно! — кивнула удовлетворенная манекенщица и снова уселась. — Значит, со своим свекром — кто он там тебе? — ты меня познакомишь сама…

— Ты серьезно? — начала злиться Олеся. — Прекрати валять дурака. Кстати, я с ним до сих пор не знакома, ты ведь знаешь…

— Ну, значит, мы с ним познакомимся вместе, давно уже пора это сделать. А дальше я его так обработаю — будет у нас как шелковый! Батарейки пора поменять! Они здорово подсели!

Олеся усмехнулась.

— Джангировы, по словам Карена, — идеальная пара, понимающая друг друга без слов. Редчайший случай, — Олеся опять вздохнула. — Они даже никогда не ссорятся.

— Идеальный муж идеален и во всем остальном! — изрекла Мэри. — Неужели ты сомневаешься в моем обаянии?

— Но он настоящий холод! Сталактит, а не человек! Айсберг в океане! — закричала Олеся. — Карен мне много рассказывал о нем. А история с лекарством!

Олеся брезгливо поморщилась.

— Да, это грязновато, — согласилась фотомодель. — Но именно настоящая любовь как раз и способна на низости. Ты не замечала? Учти, девушка, на будущее, юноша тебя сильно любит.

— Поэтому нужно готовиться к худшему? Спасибо, научила! И что бы я делала без тебя, Мэри?

Манекенщица спокойно разлила остатки вина.

— А ты, оказывается, просто захватчица! Карена не отпускаешь ко мне даже на один день, с Ашотом, видите ли, тоже знакомить не желаешь, Полину не отдаешь… Низкие собственнические инстинкты, и ничего больше! Все-таки я твоя лучшая подруга и стараюсь, кстати, исключительно ради тебя. Ну ладно, Джангирова я найду повод увидеть сама, а вот что касается маленького… — Мэри помолчала. — Ты подумай хорошенько. У тебя еще есть время.

Но Олеся думать не стала. В сентябре, когда Карен начал учиться в университете, а Полина и Левон отправились в школу, она слегла с тяжелым осложнением после аборта.

Первой неладное заметила Поля. Вернувшись, она увидела, что мать уже дома и лежит в кровати. Шторы в спальне спущены, на ковре — бутылки, стакан, какие-то таблетки… Полина осторожно приблизилась к матери. Высокая температура мучила Олесю еще со вчерашнего дня, а сегодня бороться с ней она была не в силах и, сказав Эмме несколько слов, уехала домой.

— Ты заболела? — Полина с отвращением отодвинула ногой пустую бутылку из-под вина. — Я пожалуюсь Карену…

— У меня просто сильно болит голова, а вино помогает, — соврала Олеся. — Поля, дай мне что-нибудь попить, хотя бы воды… Я выпила всю пепси.

— Сейчас придет Левон, и я пошлю его в магазин, — пообещала Полина. — А что еще нужно?

— Ничего, Поля, — пробормотала Олеся. — Как хорошо, что ты пришла наконец… Позвони Мэри и попроси заехать. Карен придет нескоро. Как мне все надоело…

Полина не стала слушать дальше и пошла сначала за водой, а потом звонить. Встревоженная Мэри сказала, что приедет часа через три — раньше у нее никак не получится. Потом позвонила Эмма и долго расспрашивала Полю, как чувствует себя мама. Полине допрос быстро надоел, и она отнесла телефон матери.

— Ты не спишь? — спросила Эмма. — Я боялась тебя разбудить. Как ты сейчас?

— Неважно, — призналась Олеся. — Температура не падает… Я так и знала, что этим кончится!

— Нужен хороший врач, — размышляла вслух Эмма. — Я постараюсь найти и привезти. Вы вдвоем?

— Пока да, но скоро примчится Левон. Ты приезжай, Эмма…

Олесе хотелось собрать вокруг себя как можно больше народа, чтобы ее жалели, ей сочувствовали, пытались помочь… Она чересчур остро нуждалась в утешении и близких людях. Но никто не спешил. У Эммы школа, а потом она будет искать врача. У Мэри съемки, Карен после учебы работает… Можно спокойно умереть всеми забытой и брошенной. Температура давила все сильнее. Олеся уже с трудом ориентировалась в происходящем, события перемешались, сместились во времени, наплывали одно на другое. Кажется, прибежала Эмма, а может быть, Мэри… Впрочем, вероятно, они приезжали обе… Никакого врача Олеся не запомнила, Полина вообще куда-то исчезла, и вдруг из горячего марева, плотно окутывающего Олесю почти непроницаемой завесой, появилось встревоженное лицо Карена… И она обрадовалась, увидев его, поверила, что теперь все будет хорошо: его сильные руки вырвут ее из страшной засасывающей бездны, куда она проваливается глубже и глубже. Только он может спасти ее…

— Мама все время бредит, — серьезно сказала Полина, стоя возле кровати. — Мы с Левоном не знали, что делать… Мэри до сих пор нет, а Эмма Дмитриевна больше не звонила.

Карен в страхе всматривался в заострившиеся черты знакомого до мельчайших подробностей лица и не мог его узнать. Казалось, на нем исчезли все родные и милые, тысячу раз зацелованные родинки, все легкие, едва наметившиеся морщинки — оно потемнело и исказилось, волосы свалялись за несколько часов, превратившись в ужасный ком, руки напоминали сухие горячие палочки… Карен безуспешно пытался дозваться Олесю: она не реагировала ни на что и только без конца еле слышно шептала о каком-то болоте.

— И давно так, Поля?

— Когда я вернулась из школы, мама уже лежала, но еще говорила, — обстоятельно ответила девочка. — Потом пришел Левон, мы с ним ждали Мэри и Эмму Дмитриевну. Мы не знали, что делать, — повторила Полина.

— Нужно было послать Левона за мной, — Карен шагнул к телефону. — Поля, вам придется какое-то время пожить самостоятельно. Но вы все прекрасно умеете.

Полина кивнула. В дверь позвонила Мэри.

Даже для выносливого и упорного Карена сентябрь оказался тяжким испытанием. Учеба, работа, долгая болезнь Олеси и двое детей, очень самостоятельные и дружные, но все же нуждавшиеся в контроле и внимании… Мальчик попросту вымотался и тщетно старался скрыть свою усталость. На работе участливо интересовались, не заболел ли он. Левон смотрел с тревогой, Полина по обыкновению ничего не спрашивала, но бросалась к Карену вечером со всех ног.

Заехала Мэри. Увидев угрюмого, похудевшего мальчика, она громко ахнула и шлепнулась прямо на пол в передней, притянув к себе Полину.

— Ну и что? — спросила она, немного придя в себя. — Ничего особенного, бывает и хуже.

— Я ничего не говорил, — резко ответил Карен.

Хладнокровие и спокойствие давно ему изменили: на поверку он оказался совсем не бесстрастным, а очень ранимым и вспыльчивым. Его выдержка была придумана и взлелеяна им самим по образу и подобию отца, но жизнь все расставила по своим местам: Карен Джангиров был не похож на Джангирова-старшего. Мэри не обратила внимания на грубый тон и неприветливость.

— Скоро вернется Олеся, — успокаивающе ворковала Мэри, лаская Полину. — Я сегодня заезжала в клинику: там все хорошо. Чем я могу помочь? Давай заберу у тебя на время малышню. Идет?

Карен покачал головой.

— Может, вы все-таки встанете с пола и войдете в комнату? — с трудом сдерживаясь, вежливо предложил он. — Или мне тоже сесть на пол?

Он ненавидел манекенщицу, его раздражали ее развязные манеры и слишком свободное поведение.

— Ты очень горд, мальчуган, — объявила Мэри, продолжая обнимать на ковре Полину. — А гордость хороша только в меру. Ты же не знаешь меры ни в чем. Особенно сейчас.

— Дети будут у вас точно так же весь день одни, как и у меня, — холодно разъяснил Карен. — Поэтому не вижу никакой разницы. Или вы считаете, что мне их нечем кормить?

— Да ничего я не считаю, перестань! — отмахнулась Мэри, легко и грациозно поднимаясь с ковра. — Просто хочу помочь поменять севшие батарейки. Ты, юноша, весь измучился, сразу видно. Очень плохо выглядишь, уж извини. Полетели тормозные колодки.

— Извиняю, — мрачно поклонился Карен. — Что будем пить?

— Как, у тебя найдется винишко? — оживилась Мэри. — Это что-то новенькое! А ведь совсем недавно, помнится, здесь свирепствовал сухой закон!

Она села в любимое кресло Олеси, не отпуская от себя Полину.

— Согласись, мальчуган, детям будет неплохо у меня.

— Да я без них здесь за два дня сдохну от тоски! — искренне вырвалось у Карена, разливавшего вино. — Что я буду делать один?

— Да, это правда, — помолчав, согласилась фотомодель. — А вот я так всю жизнь, юноша, представляешь?

Мальчик мельком глянул на гостью.

— А Глеб не звонил? — Мэри лихо, одним махом опрокинула в рот содержимое бокала. — Олеся говорит, он ничего не знает.

— Да, — подтвердил Карен. — Он нас словно отрезал. Но не все ли равно? Мне совершенно безразлично.

— А Олесе?

— Не знаю, — пожал плечами Карен. — По-моему, она обижена. Но это глупо.

— Ну, нет! — пропела манекенщица. — Это совсем не глупо! Это нормально! Почему она не может на него обижаться? Но вообще-то ему надо сообщить о болезни любимой дочери. Он ведь всегда так кричит о своей любви к ней!

Карен неопределенно покачал головой.

— Что изменит наше сообщение? Покричал — и перестал! Я заметил, что любовь — чересчур эгоистическое и властное чувство, оно работает только на себя. Нам никто не нужен.

Мэри пристально рассматривала подурневшего, измотанного юношу, больше ничем не напоминающего смуглого херувимчика. Ему сильно досталось за последний год — это была та самая высокая цена, плата за счастье, с таким трудом завоеванное и выстраданное. Карену пришлось выложить все, что имел. Тут уж у кого сколько есть за душой, у одного — три доллара, у другого — двадцать миллионов. И все — на кон! Мальчик, не задумываясь, с маху швырнул в лицо судьбы все накопленное им за шестнадцать лет — силы, мужество, уверенность… Он заранее оплачивал счета первой юношеской страсти, векселя своей любви. Это была предоплата. Что получит он взамен?.. Замкнувшийся, настороженный, озлобленный…

— Я буду заезжать, — сказала гостья, вставая. — Если, конечно, юноша, ты не возражаешь…

— Ничего не имею против, — холодно отозвался Карен.

Это был совсем ледяной огонек.

Мэри вздохнула и опять прижалась к Полине.

— Ты выросла, детка! Просто непонятно, как ты успеваешь подрастать за такое короткое время, пока мы не видимся!

— Сказывается влияние среды! — сказал Карен и усмехнулся, окинув выразительным взглядом долговязую фигуру манекенщицы.

Мэри усмехнулась.

— Ну, пока! Потерпите еще немного, совсем чуть-чуть! Целую вас всех и тебя, мальчуган, в том числе!

Кончался еще один сентябрь.

Что-то знакомое мелькнуло в девичьем облике…

Карен с трудом выпрямился, оторвавшись от двигателя, и вытер потный лоб грязной тыльной стороной ладони. Девушка стояла в отдалении, с изумлением глядя в сторону мастерской.

"А вот и мой летний прошлогодний одуванчик, — без всякого удивления подумал Джангиров. — Такой же беленький и пушистый. И никуда не улетел".

— Карен, — ошеломленно сказала, не веря себе самой, Сонечка. — Это ты? Я сначала не поверила… Что ты здесь делаешь?

— Да, это я, — подтвердил он, улыбаясь. — И что здесь еще можно делать, если не работать?

Сонечка подошла ближе, с недоумением и большим интересом рассматривая рабочий комбинезон Карена и его грязные руки и лицо.

— А… почему? — неуверенно спросила она. — Ты поссорился с родителями?

— Предпочитаю зарабатывать самостоятельно, — уклонился мальчик от прямого ответа. — И живу сейчас тоже отдельно. А как здесь оказалась ты?

Сонечка приехала искать Карена, но сразу сообщить ему об этом постеснялась. Переполненная радостью долгожданной и неожиданной встречи, измученная недельными поисками, уже потерявшая всякую надежду отыскать мальчика в огромном городе, Сонечка затараторила без передышки, глотая слова.

— Я приехала в гости к подруге, ненадолго… Я ждала все лето, думала, вы опять будете отдыхать в Анталии… А моя подруга весной вышла замуж и переехала в Москву. Она тоже познакомилась с будущим мужем на отдыхе в прошлом году. И пригласила меня погостить, и я приехала, потому что очень хотела видеть тебя…

Сонечка остановилась, чтобы перевести дыхание.

— И ты искала меня в Солнцево? — виновато спросил Карен. — Прости, пожалуйста, за чудовищную детскую глупость. Сам не знаю, как у меня получилось. А потом у нас рядом дача в Переделкино, и я действительно иногда забредаю на следующую станцию…

Сонечка покраснела от радости, видя его искреннее раскаяние. Конечно, она тут же наивно сунулась в Солнцево, но быстро испугалась и одумалась. Все до конца она поняла, выслушав подробный рассказ мужа подруги о различных районах столицы. Удар, нанесенный ей жестким холодным Кареном, был слишком силен: богатый мальчик откровенно посмеялся над провинциалочкой. Но теперь Сонечка вся расцвела и уже больше ни о чем не жалела.

— Я поехала туда… Ну, это неважно… А когда ты заканчиваешь? Можно, я подожду?

Карен улыбнулся.

— Подожди. Только что мы потом будем делать? К сожалению, ко мне нельзя.

На мгновение он действительно пожалел, что нельзя привести домой беленькую Сонечку и с огорчением подумал, что напрасно не отдал детей Мэри. Он слишком устал, и ему захотелось ощутить прикосновение теплых ласковых ладошек, почувствовать запах невесомых женских волос — все равно чьих… В эту минуту он стал совсем иным, новым Кареном. Переполненная ликованием Сонечка готова была расцеловать его немедленно.

— Я жду подругу, она показывает там машину. Может, ты посмотришь, Карен? Если не занят… А потом подружка уедет, я погуляю и мы что-нибудь придумаем на вечер. У меня есть деньги.

— И много? — прищурился Карен. — Ты получила наследство?

— Нет, ну что ты! — воскликнула бесхитростная, все принимающая за чистую монету Сонечка. — Ты же знаешь, папа дает мне очень мало. Просто скопила. А теперь мы с тобой их истратим!

И Сонечка радостно рассмеялась, доверчиво заглянув Карену в лицо. Он вытер руки и бросил тряпку на открытый капот.

— Пойдем. Где твоя подруга? И что там у нее: "ленд-ровер", "мерс", "шевроле"?

— Ну что ты, Карен! — удивилась Сонечка. — Какой там "мерс"! Это, кажется, у твоего отца?.. — она робко взглянула на мальчика. — У нее старенький, подержанный "жигуль"… А это Карен! — с гордостью представила она его своей подруге, смазливенькой толстушке, с большим интересом уставившейся на юного механика. — Он может починить что угодно!

Коллега, осматривавший машину, усмехнулся и уступил мальчику свое место. К Карену все здесь относились очень хорошо. Пока Карен объяснялся с толстушкой, Сонечка с восторгом любовалась им исподтишка. И никак не могла налюбоваться. Как же она нашла его в Москве? Это настоящее чудо, и, значит, судьба благоволит к Сонечке. Потом она терпеливо поджидала его, изредка помахивая рукой, когда Карен с трудом разгибался. Сегодня она была ему нужна, неслучайно ведь свела их судьба в многомиллионном городе! Но куда им деваться вечером? Наконец Карен закончил, кое-как умылся — по-настоящему отмыться можно только дома! — и подошел к Соне. Она метнулась навстречу.

— Ты что-нибудь придумала?

Сонечка виновато покачала головой. К подруге — неудобно, а больше у нее никого здесь нет. Карен опустился рядом с ней на скамейку и задумался. Ныли натруженные руки, саднили свежие царапины.

— Ты устал, — Сонечка прикоснулась к его щеке. — Ты работаешь здесь целый день?

— Нет, утром я учусь. Сейчас немного отдохну, и мы с тобой куда-нибудь двинемся… Вот только никак не могу сообразить, куда. — Вдруг нелепая и дерзкая, шальная мысль пришла ему в голову. Он громко засмеялся, крайне удивив притихшую Соню. — Ты сидишь здесь и не трогаешься без меня с места! — скомандовал Карен. — Иначе можешь потеряться! Я отойду позвонить. Все ясно?

— Все, — покорно прошептала Сонечка, глядя на него с обожанием.

Она не могла себе представить, что он способен ее бросить и сбежать. Она, конечно, нашла бы его завтра, но… Нет, Сонечка не могла даже на мгновение заподозрить такое. И он вернулся к ней, веселый, вызывающе поблескивая глазами и раскачиваясь на ходу.

— Ну, двинулись! Возьмем машину, так будет быстрее.

— А куда мы едем? — уже в машине спросила Сонечка, прижавшись к нему.

— Не все ли равно? — лукаво ответил Джангиров. — Это прекрасная квартира, недалеко отсюда, и там сейчас никого нет. И не будет до утра.

— До утра? — ахнула от неожиданности Сонечка. — Карен… мы будем с тобой вместе… до утра?

Она боялась поверить своему, словно с неба свалившемуся счастью.

— Угу! — торжествующе кивнул Джангиров.

В его глазах прыгали хитрые дьявольские искры: огонек загорелся снова.

Карен позвонил Мэри. Услышав его голос, манекенщица сначала искренне обрадовалась, хотя дальнейшее выслушала без всякого энтузиазма, но спокойно.

— Хорошо, юноша, — отозвалась она почти немедленно, едва он, по обыкновению четко и лаконично, изложил короткую просьбу. — Олеся ничего не узнает, квартира будет свободна минут через двадцать — мне нужно только намазать морду и кое-что прихватить с собой. Ключи останутся у консьержки. Назовешь ей себя. Полине я позвоню сама, объясню, что у тебя ночная работа и что я сейчас к ней приеду. Тебе нужна только одна ночь?

Карен секунду поколебался.

— Да, видимо, достаточно, спасибо.

Мэри хмыкнула. Ее жизненный опыт был значительно богаче.

— Не зарекайся, мальчуган, а вдруг тебе так понравится, что одной ночи окажется маловато? Я могу выручать тебя и дальше.

— Если мне так понравится, — сдержанно ответил Карен, — я все же постараюсь в дальнейшем устроиться иначе, не эксплуатируя далее вашу любезность.

— Ах ты, моя детка! — умилилась Мэри. — Ну и стиль у тебя, юноша, прямо из какого-то низкопробного романа: "не эксплуатируя далее вашу любезность!" Но это никакая не любезность, ее я не оказала бы даже тебе, а простое понимание жизни такой, какая она есть, без иллюзий и трагедий. Только учти на будущее, начинающий Дон Жуан, что я так же, без всяких угрызений совести, могу предоставить свою жилплощадь и подругам, в том числе твоей будущей жене! Если она вдруг захочет поменять батарейки. Ты понял, мальчуган?

Карен в бешенстве скрипнул зубами. Чертова фотомодель! И угораздило его с ней связаться!

— Понял! — крикнул он. — И учту твои замечания, Мэри! А сейчас большое спасибо и привет Полине!

— О-о, наконец-то ты назвал меня по имени! — восторжествовала фотомодель. — Я целую твои горящие темные глазки, которые сейчас готовы испепелить меня дотла! Когда же мы с тобой поцелуемся по-настоящему, детка?

Карен в ярости отключил мобильник, немного постоял, стараясь успокоиться, а потом, вспомнив о Сонечке, улыбнулся. В сущности, жизнь совсем неплохо устроена. Для чего ее усложнять? И его идея выглядела безупречной.

Но Карену исполнилось только шестнадцать лет. И он не знал еще многого, хотя самоуверенно думал, что знает все. Ночь, проведенная с Сонечкой, преподнесла Карену жестокий урок, доказав, какая огромная разница между любимой и нелюбимой женщиной, несмотря на то, что спать он может одинаково легко и спокойно с обеими. То, что с Олесей казалось чудом, блаженством, с Сонечкой превратилось в простое, почти примитивное удовольствие, которое можно с тем же успехом получить от вкусного ужина или утренней пробежки. Ему было хорошо и приятно с Сонечкой — ну и что? Ему так же точно хорошо и приятно вечером с Полиной и Левоном. Он ласкал доверчивые плечики и грудки, перебирал светлые волосы, вдыхал их запах и с изумлением подмечал за собой умение наблюдать, говорить, анализировать… Рассудок, неизменно отказывавший ему рядом с Олесей, сегодня был на своем собственном месте.

Сонечка искренне старалась снова понравиться, напомнить прошлое лето, она была добрая, отзывчивая и ласковая. Но сотворить чудо она не могла: ведь кроме того, чему она научила его раньше, Сонечка ничего не умела. Она пыталась что-то изменить, но любимыми не становятся — ими рождаются. Эту горькую истину открыл для себя Карен в ту бессонную, отчаянную и такую необходимую ночь в квартире Мэри.

Сонечка о чем-то догадалась. Когда на рассвете Карен проснулся, боясь опоздать на занятия, он увидел ее слегка припухшие красноватые веки. Похоже, Сонечка плакала ночью. Или это ему показалось?..

Перед отъездом она зашла к Карену на работу. Они оба долго не знали, что сказать друг другу на прощание. Потом Сонечка осторожно поцеловала Карена в щеку и ушла какой-то неуверенной, спотыкающейся походкой, ссутулив узкую спинку.

Поведение Мэри не изменилось, только иногда, очень редко, она лукаво подмигивала Карену, оставшись с ним наедине.

Олеся вернулась домой. Она была так худа и слаба, что даже по квартире передвигалась с большим трудом. Карен боялся, что она упадет и строго-настрого приказал детям не разрешать ей добираться одной до туалета или ванной. Ночами он часто просыпался, прикасался к Олесе, просто чтобы удостовериться: она здесь, возле него… И снова проваливался в глубокий сон.

Неугомонная энергичная Мэри исполнила свое намерение и позвонила Глебу.

— Это я! — сообщила она как ни в чем не бывало. — Ты еще не расстался со своей прибалтышкой? Что-то не слышу ее нежного голоска! Хоть бы русский выучила! Зачем тебе такая дура, Глеб? Ну, не сердись, юноша, скажи лучше, почему ты совсем не интересуешься старшей дочерью? А она ведь чуть не умерла!

И Мэри принялась живописно и красочно, во всех подробностях описывать болезнь Олеси, а заодно обрисовывать отвратительный характер Витковского. Ему действительно стало стыдно.

— Ты молчишь? — с удовольствием констатировала Мэри. — Значит, тебя все-таки проняло… Напиши стишок о раскаянии, у тебя изумительно получится. А потом не будь больше глупым букой и навести Олесю. И полюби мальчика, как родного сына. По крайней мере, притворись, ты же умеешь, Глеб! Да, Юратку тоже неплохо захватить туда с собой. Во-первых, ее мечтает увидеть Поля, а во-вторых, и это главное, твоя девушка тотчас без памяти влюбится в смуглого красавчика и бросит тебя. А вот этого, юноша, я как раз с нетерпением дожидаюсь.

Глеб по-прежнему ничего не отвечал.

— Ты тоже не говоришь больше по-русски? — воскликнула Мэри. — Тогда подожди малость, я мигом выучу литовский и через полчасика тебе перезвоню!

После приятной, согревшей душу беседы с поэтом Мэри тут же, не сходя с места, набрала домашний номер квартиры Джангировых.

Ответил Ашот.

— Господин Джангиров, — с интимной теплотой заворковала Мэри. — Это Абдрахманова, манекенщица и фотомодель. Я думаю, вы меня прекрасно знаете.

— Да, по журналам, — сдержанно и удивленно отозвался Джангиров, не понимая, что могло понадобиться от него красавице татарке.

— Я бы хотела с вами встретиться, — без обиняков заявила Мэри. — Это касается вашего сына. Вас устроит в восемь? Возле Нескучного сада, у центрального входа. У меня красный "рено".

Настороженный, ничего не понимающий Ашот уже ждал, когда она подлетела к назначенному месту встречи. На ходу изучая его, Мэри по достоинству оценила манеры, осанку, одежду Джангирова, отметила красоту — вот в кого пошел херувимчик! — и решила, что игра стоит свеч. От жизни нужно брать все, что она может тебе предложить. И даже то, что она предложить никак не может. Из этого весьма затруднительного положения тоже есть замечательный выход: нужно самой немедленно найти свое собственное оригинальное решение. И все-таки вырвать победу. Ногтями, зубами… А тут Мэри выиграет ногами. В ее ясной головке моментально созрел четкий и конкретный план действий. Простой до примитивности, но здесь другой и не нужен. Объект очень и очень несложен. Уж извините, господин Джангиров!

Мэри вышла из машины и дала Ашоту несколько минут спокойно полюбоваться ею. Он явно замедлил шаги: даже все вместе взятые фотографии Абдрахмановой не могли передать ее подлинного очарования. Она наслаждалась его замешательством. Первый шаг в ее ловушку газетный магнат уже сделал. Теперь пусть сделает второй. Заполучить отца Джангирова значительно проще, чем Джангирова-сына. Это очевидно. У Мэри колоссальный опыт в подобных делах. Что там представляет из себя его жена? Тьфу! Такая же Юратка, только постарше да говорит по-русски, вот и вся разница. Манекенщица улыбнулась во весь рот.

"Игра сделана! — подумала она. — Ничего себе, хваленые непрошибаемые журналисты! Одно движение бедра — и тормозные колодки вашего железобетонного ко всем чертям!"

— Самое лучшее, — заявила Мэри Ашоту, — если мы сейчас поедем ко мне. Отпустите шофера, я не хочу оставлять свою машину, она мне понадобится рано утром.

Ашот безмолвно подчинился. Тревога, нараставшая в нем после звонка манекенщицы, вдруг сменилась душевным покоем, которого он не знал уже более полугода. И этот покой неожиданно принесла с собой высокая дивная женщина, излучавшая тепло и тишину, сама такая, на первый взгляд, звонкая и прохладная. Ашот опустился на сиденье рядом с фотомоделью. Какие бесподобные тонкие духи! Маргарита не пользуется такими. Мэри искоса, одним глазом, взглянула на Ашота. Она была несказанно довольна. Еще чуть-чуть, папа-Джангиров, осталось совсем немного…

— Но что же с мальчиком? — Ашот вопросительно глянул на Мэри.

Она ободряюще кивнула и мелодично сообщила:

— Ничего страшного. Жив, здоров, утром учится, вечером работает. Устает, но очень бодренький… — Мэри вспомнила просьбу Карена и хихикнула. — Сейчас мы приедем, господин Джангиров, и тогда я расскажу вам все подробно. Я часто бываю у них дома.

Ашот молчаливо согласился. Карен работает — что ж, совсем неплохо, он сам когда-то так начинал.

Дома у Мэри Джангирова снова охватило давно забытое чувство спокойствия и гармонии, исходившее от фотомодели. Попасть под ее влияние было очень легко, а вот вырваться довольно непросто. Ашот еще не догадывался об этом. Он позволил едва знакомой женщине сделать с собой все, что она пожелала: выслушал ее действительно обстоятельный рассказ о жизни Олеси и Карена, поужинал и выпил вместе с Мэри, которая мастерски завораживала его, искусно пуская в ход все свои ухищрения. Ашот не заметил, как прошел вечер.

— Вам нужно помириться с сыном, Ашот Самвелович, — философски заметила Мэри.

— Но это невозможно! — возразил Джангиров. — От меня ничего не зависит!

Мэри улыбнулась.

— А вы попытайтесь! Проявите инициативу, я дам вам телефон и адрес.

— У меня есть, — пробормотал Ашот.

— Я так и думала, — кивнула, ничуть не удивившись, Мэри. — Хотите, я предварительно поговорю с Кареном?

— Ни в коем случае! — категорически отказался Ашот. — Это я сделаю только сам. Но не знаю когда…

"И это я сделаю только сама… Но знаю когда", — мысленно ответила ему в тон Мэри и подошла с бокалом в руке вплотную к креслу Джангирова. Ее удивительное колено легло на ручку кресла и совсем случайно коснулось руки журналиста. Рука не пошевелилась.

"Молодец! — похвалила сама себя Мэри. — Какая же я умничка!"

И она быстро присела на пол возле кресла, глядя на Ашота снизу вверх по-детски открытым и бесхитростным взором. В ее янтарных глазах он прочитал все. Его веки вздрогнули. Рыжая Маргарита в последнее время опустилась до неряшливости, стала плохо за собой следить и начала оплывать: приятная полнота очень быстро превращалась в неприятную. Загадочная фотомодель молча, выжидающе сидела у ног Ашота, как рабыня, подняв к нему матовое лицо с точеным носиком. Две пуговки на ее кофточке были дразняще расстегнуты. Как удачно они расстегнулись, видимо, просто ослабли петельки…

Ашот положил ладонь на острое дерзкое колено манекенщицы.

— Можно мне называть тебя по имени? — светски испросила разрешение Мэри.

— Как тебе будет угодно, — ответил несгибаемый и холодный журналист, наклоняясь к плечу Мэри.

Оказывается, у Карена были совсем не отцовские глаза…

Лето проплыло мгновенно, незаметно, словно уложилось в день. Так же стремительно пролетела осень: город пожелтел и сморщился за одну ночь. Впрочем, лето, наверное, было во всем виновато само. Оно оказалось слишком жарким, горячим и сожгло землю, деревья и траву гораздо раньше, чем это могло произойти, будь оно спокойным и прохладным.

Карену исполнилось шестнадцать лет.

12

Весеннее шоссе было мокрым и опасным, но Мэри не обращала на это ни малейшего внимания. Она свистела за рулем, вертелась на сиденье, напевая под включенную автомагнитолу, и развила, в конце концов, поистине фантастическую, недопустимую скорость. Ветер разбивался о красный "рено", который несся по шоссе как безумный. Сейчас он вполне мог соревноваться с самолетом и выиграть гонку. Мэри торопилась на свидание с Ашотом.

Журналист все сильнее привлекал ее. Он оказался таким беззащитным, несчастным, исстрадавшимся в своей любви и привязанности к сыну, что Мэри жалела его день ото дня больше и больше. Ей очень хотелось ему помочь. Однако миновали осень и зима, а Карен Джангиров — этот паршивый мальчишка, как считала теперь Мэри, — не посчитал нужным не только простить отца, но даже хотя бы толком с ним поговорить. Единственный звонок, на который Ашот отважился с великим трудом и лишь по требовательному и жесткому настоянию Мэри, окончился весьма печально.

К телефону подошла Олеся и, заранее предупрежденная подругой, быстро передала трубку Карену. Услышав голос отца, мальчик сразу помрачнел и замкнулся.

— Чего ты хочешь? — сурово и холодно спросил он.

— Карен… — начал Ашот и умолк. Его тон был жалким, просительным, теперь он только унизительно вымаливал у первенца подаяние в виде встречи. Что еще ему оставалось делать? — Карен… Я очень хотел бы тебя видеть… Хотя бы изредка. По-моему, нам есть о чем поговорить…

— Вот как? — с пренебрежением удивился сын. — Это о чем же? О твоих опытах надо мной? О них ты поговори лучше с мамой. Другой темы для разговора я что-то не усматриваю.

— Карен! — в отчаянии закричал Ашот. — Я измучился без тебя! Я знаю, что меня невозможно простить, но если бы ты согласился хоть раз увидеться… Карен…

Сын долго молчал, потом неохотно и презрительно процедил сквозь зубы:

— Отец, я в лучшем положении, потому что, как оказалось, спокойно могу без тебя обходиться. Как же ты не учел этого? Вот незадача!.. Сейчас мне тоже жалко, что так получилось. Я всегда во всем доверял тебе и маме. И никогда не думал, что ваша любовь способна на предательство и даже на убийство. Но мы с Олесей, несмотря на все ваши старания, выжили. Чего ты еще хочешь от меня? Для встречи должно быть обоюдное желание, а у меня его нет! — Он снова помолчал и вдруг тихо добавил: — Во всяком случае, пока. Передай маме, что у меня все в порядке. И не звони больше.

В тот день Мэри застала у себя Ашота в полубезумном состоянии. Впервые в жизни он напился вдребедан, опустошив половину ее запасов. Железобетонный журналист пел, плакал и смеялся одновременно и твердил всерьез обеспокоенной любимой одну только фразу:

— Карен сказал "пока"! Мэри, Карен сказал "пока"!

— Ну, видимо, он так с тобой попрощался! — осторожно попыталась что-то объяснить и заодно выяснить фотомодель. — Обычное слово, почему ты его без конца повторяешь?

— Нет, ты ничего не поняла! — закричал пьяный в стельку журналист. — Он сказал: "пока не хочу!" "Пока не хочу тебя видеть"! Понимаешь — он сказал "пока"!

— Черт бы вас всех побрал! — взорвалась Мэри. — И тебя, и твоего сына, и подружку мою Олесю! Всегда у вас все с какими-то выкрутасами! Он сказал тебе свое бредовое "пока" — вот ты бы и радовался, старый дурень, что скоро его увидишь, а не разводил бы здесь сырость! Подумаешь, невидаль, его щенок снизошел до одного небрежного слова, и ты теперь с ним носишься, как с фамильной драгоценностью! Ну, Ашот, сядь спокойно, ты нализался вдупель, сейчас я тебя суну под душ, а потом уложу спать. Надеюсь, рыжая кукла переживет твое отсутствие.

Поскольку Ашот ничего не отвечал, а только глупо улыбался, Мэри энергично взялась за дело. Она молниеносно раздела Ашота и с трудом доволокла до ванной. Джангиров категорически отказался вставать под душ.

— Ну и черт с тобой! — решительно сказала Мэри, взяла Ашота за волосы и с силой рванула вниз.

Журналист охнул от боли.

— Потерпи, пьяница! Не думала я, что ты запойный! Иначе ни за что бы с тобой не связалась!

И манекенщица открыла кран. Холодная вода рванулась на голову и тело Ашота.

— Будешь знать, как пить, писака! — приговаривала Мэри, с трудом удерживая вырывающегося Джангирова под душем. — Теперь тебе придется оплатить ремонт моей квартиры, а заодно и соседской, которую мы сейчас благополучно зальем. Но, может, к счастью, не успеем! Тогда тебе повезет, дурачок! Если бы ты только знал, как тебе уже повезло со мной!

— Хватит, Мэри! — жалобно простонал Ашот. — У меня жутко болит голова…

— Ага! — обрадовалась фотомодель. — Головка заболела! Сейчас ты запьешь таблетку чаем и ляжешь баиньки. На бочок! "И эти сильные мужчины были как мальчики слабы…" — с упоением вспомнила она строки Глеба Витковского, закрыла воду и быстро растерла Ашота мохнатым жестким полотенцем.

Журналист молчал, изредка постанывая.

— Ну, допился? — сурово вопрошала Мэри. — Дозвонился? Договорился? Допрыгался! Лыка не вяжешь! Ладно, не ной, твой парень никуда от тебя не денется! Я науськаю на него подружку. И вообще, Ашот, тебе бы нужно сначала подружиться с ней.

— Я согласен, — пробормотал, укладываясь в кровать, замученный Джангиров. — Я сделаю все, что ты велишь…

— Конечно, сделаешь! — уверенно сказала Мэри. — Открой ротик, я буду поить тебя из ложечки. Первая покажется страшно невкусной, в ней измельченная таблетка, зато потом наступит Рай на земле: горячий сладкий чай, вылеченная головка и красотка Мэри на закуску. Ну, поехали! — И она поднесла ложку к лицу Ашота. Он послушно открыл рот. — Вот и умничка! — нараспев похвалила Мэри. — Рот как у галчонка! С закрытым ты куда красивее, Джангиров, но это так, к слову. Сейчас не до твоих красот. Достаточно моих.

Так, балагуря и ласково воркуя, Мэри напоила Ашота, закутала в одеяло и погасила свет. Потом она нежно поцеловала его в нос.

— Спи, дурачок! Спокойной тебе ночи! Я сегодня тебе явно не понадоблюсь.

— Мэри, — прошептал Ашот, засыпая, — какая ты славная, Мэри…

— Ну конечно, славная, еще бы нет! — хмыкнула фотомодель, выходя и закрывая за собой дверь. — "И эти сильные мужчины…" О жене ты даже не вспомнил!

На второй звонок сыну Ашот так и не отважился, как ни пробовала уговорить его Мэри, объяснявшая, что Олеся ею прекрасно подготовлена и обработана, что она очень влияет на Карена: осталось только набрать номер и тогда… Что тогда, манекенщица договорить не успевала, потому что Ашот всякий раз зажимал уши и яростно тряс головой.

— Нет, нет, Мэри, даже не продолжай! Я больше не смогу! Не смогу, как бы ты ни старалась!

— Идиот! — кричала разъяренная фотомодель. — Для кого же тогда я так мучаюсь? Не для себя же, и не для Олеси, и не для твоего зарвавшегося поросенка!

Потом, видя его горестное лицо и безвольно опущенные плечи, Мэри становилась на колени возле его ног и опускала на них свою маленькую гордую голову. Янтарные глаза смотрели на Ашота сердито и печально.

— Болван! Тысячу раз болван! Ну почему ты такой глупый? Ладно, тогда немедленно поцелуй свою длинную девочку, а то она начинает скучать!

Мэри и Ашот незаметно крепко привязались друг к другу. Она уже очень редко вспоминала Глеба, а Ашот равнодушно, просто автоматически проводил рукой по рыжим прядкам Маргариты. Ей приходилось теперь проводить слишком много времени в одиночестве, коротая вечера с преданной Дусей. Рита свыклась со своим новым положением, безропотно его приняла, как наказание, данное ей свыше, и даже почти не тосковала по своей прежней безоблачной жизни с мужем и двумя сыновьями. Непричесанная, в халате, неслышно бродила она по опустевшей, словно нежилой квартире и ничего больше не ждала, ничего не хотела, никуда не стремилась. Жизнь кончилась в тот момент, когда она бестрепетной рукой вложила в ладонь мужа страшную ампулу. Потом ушел Карен, за ним — Левон, а теперь — и Ашот… Ну что ж, этого следовало ожидать и она вполне это заслужила. Маргарита не вправе была сетовать на судьбу.

Ашот встречался с Мэри все чаще и чаще, иногда проводя у нее целые дни. Он скучал без нее, нетерпеливо ждал ветреную фотомодель, ему нравился ее взбалмошный характер и звонкий голос, он любил ее долговязую фигурку и милую лексику. И шальная Мэри летела сегодня к нему на свидание. Она безумно торопилась, потому что слишком опаздывала. На повороте ей навстречу выехал грузовик. Мэри не сумела вовремя затормозить на мокром асфальте, и красный "рено" на полном ходу врезался в борт грузовика.

Мэри умерла мгновенно, не успев даже понять, что произошло.

Казалось, весь город собрался хоронить Мэри Абдрахманову. Небо опустилось ниже и прикоснулось облаками к крышам высоких домов. Олеся увидела огромную толпу народа и остановилась. Зачем здесь столько людей? Они будут мешать ей увидеться с Мэри… Карен стоял рядом, крепко обняв Олесю за плечи. За прошедшие три дня она снова ослабела и передвигалась с трудом. Она словно отупела и умерла, и только краешком чуть живого сознания помнила одно: ей нужно увидеть Мэри. Подруга непрерывно, требовательно звала ее из своего далека, и Олеся торопилась сегодня к ней, не понимая, что Мэри больше нет. Раз зовет и ждет — значит, надо идти.

За последние три дня Леся дошла до полного нервного истощения. Ее опять, как осенью, приходилось заставлять есть, без конца утешать и показывать врачам. Одурманенная успокаивающими, она совершенно перестала ориентироваться в пространстве и только со страхом озиралась, оглядываясь на Карена и стискивая холодной ладонью его руку. Карен категорически отказывался везти ее на похороны, но она впала в настоящее безумие, и он отступил. Лишь на похоронах Мэри Олеся увидела наконец отца и Ашота Джангирова.

— Это ты ее погубил! — закричала она подошедшему Глебу, глядя на него с ненавистью. — Сначала маму, а теперь ее! Ты во всем виноват, один только ты! Пусть он вернет мне мою Мэри, путь он ее вернет, Карен!

Люди оборачивались, останавливались, кто-то спросил, не нужна ли помощь. Карен, который сам уже едва стоял на ногах, крепче обнял Олесю и прижал к себе.

— Тихо, тихо! — зашептал он. — Никто тут не виноват, никто! Глеб Иваныч, вы же видите: она просто невменяема! Я не хотел вообще ее сюда везти, но она так умоляла…

— Я вижу, мальчик, я все вижу! — Витковский грустно кивнул. За его руку зацепилась любимая неизменная трость, стоящая рядом Юрате смотрела огромными, полными слез глазами. — Ее бы нужно к врачу…

Карен махнул рукой.

— Я уже не раз консультировался.

Оцепеневшая на время Олеся хотела вновь что-то крикнуть отцу, но побелела и стала медленно оседать в руках Карена. И вдруг кто-то поддержал ее сзади, иначе окончательно измотанный мальчик дал бы ей упасть. Карен быстро оглянулся: Олеся была в надежных объятьях угрюмого Ашота Джангирова. Карен облегченно вздохнул и, торопливо открыв пузырек с нашатырным спиртом, дал его понюхать Олесе.

— Продержись еще хоть немного! Я тебя очень прошу, Леся… Вспомни, что ты мне обещала дома! Иначе нам придется уехать!

— Нет! — выдохнула, приходя в себя, Олеся. — Нет, Карен, только не это! Я постараюсь, я буду очень твердой и сильной…

О какой там силе могла идти речь… Ашот достал из кармана маленькую коробку.

— Дай ей это выпить. У тебя есть вода?

— А что ты мне подсовываешь? — подозрительно разглядывая лекарство, сквозь зубы процедил сын. — Опять какая-нибудь отрава? Но теперь для Леси?

— Карен, прекрати! — тихо сказал Ашот, наливаясь гневом. — Не ерничай, в конце концов! Всему есть предел! Дай ей таблетку, иначе она не продержится и пяти минут!

Он хотел добавить, что сам уже три дня живет с помощью этих таблеток, но вовремя спохватился.

— Это неправда! — запротестовала Олеся. — Убирайтесь все, какого черта вы тут делаете? Мне нужна только Мэри! И я сама пойду к ней!

Она с неожиданной силой оттолкнула от себя Ашота и шагнула вперед. И почти тут же упала бы, если бы не Карен, одним прыжком оказавшийся рядом. Осознав свою беспомощность, Олеся истерически, в голос зарыдала. Ответом ей были громкие рыдания Юрате. Моментально заплакали женщины в толпе. Карен растерялся, и дело бы кончилось совсем плохо, если бы не Джангиров-старший. Ашот кивком головы подозвал Гришу и еще кого-то, приехавшего с ним вместе. Общими усилиями удалось довольно быстро успокоить Юрате и отправить ее на машине Витковского домой. С Олесей было сложнее. Она не хотела принимать никакой помощи отца, и тому поневоле пришлось отойти. Джангировы с большим трудом заставили Олесю выпить таблетку и немного воды.

— Карен, — шепнул сыну Ашот, — постарайся не пускать ее прощаться с Мэри.

— Ни в коем случае! — ответил Карен, но не пустить Олесю к подруге было невозможно.

Мэри настойчиво звала, и этот зов оказался сейчас сильнее всего. Олеся буквально отшвырнула от себя обоих Джангировых и заехала локтем прямо в глаз Грише, когда он попытался ее перехватить. Шаг, еще шаг, и еще один… Почему они не пускают ее к Мэри? Увидев лицо спокойной, словно уснувшей подруги, Олеся тихо, без слез, опустилась на землю. Ашот успел подхватить ее на руки быстрее сына.

— Гриша, Карен, в машину! — распорядился он. — Больше ей здесь не выдержать! Простите, Глеб Иванович!

Олеся пришла в себя уже в машине рядом с Кареном. Не хватало сил даже поднять голову.

— Мэ-ри… — по слогам позвала Олеся и снова впала в забытье.

— Куда ехать, Ашот Самвелович? — спросил Гриша, поворачиваясь к окаменевшему хозяину. — К вам?

— Домой! — ответил за отца смотревший в одну точку Карен. — Там у нас дети одни, они ничего не знают про Мэри, мы пока скрываем…

Ашот молча кивнул. Машина повернула к дому Олеси.

Левон расцвел, увидев отца. Но что опять происходит с Олесей? И почему отец с Кареном такие мрачные и неразговорчивые?

Пока Карен с помощью Гриши укладывал Олесю, Ашот вызвал по телефону своего врача. Тот приехал немедленно. Осмотр и беседа Карена с врачом длилась довольно долго. Ашот успел за это время чуточку прийти в себя и познакомиться с Полей. Ясноглазая избранница младшего сына смотрела со странной задумчивостью и явно не отличалась материнской легкостью.

— Что ты любишь, Полина? — спросил Ашот, пробуя улыбнуться.

Получалось плохо.

— Она любит рисовать! — вмешался Левон. — И еще кактусы. И Сонечку…

— Ну, о Сонечке я знаю, — кивнул Ашот. — Ты хочешь стать художницей?

— Нет, — повела плечом Полина. — Я никем не хочу стать. Никем — это лучше всего…

— То есть? — удивился Ашот. — Ведь чем-то ты будешь заниматься?

— Я не знаю… Я еще не решила. Наверное, ничем…

"Интересно, — пристально рассматривая ее, подумал Ашот. — Загадочное создание в духе сюрреалистов. И Левон тоже у меня не промах!"

Из спальни вышли Карен и врач. Ашот спустился вниз проводить врача и выслушал по пути к машине краткое сообщение о том, что плоха не только Олеся, но и Карен — он явно переутомлен. Потом врач неожиданно глянул на Джангирова-старшего и замедлил шаги.

— А что такое с вами, Ашот Самвелович? — удивился он. — Похоже, что хуже всего сегодня вам.

— Слишком много работы, — развел руками журналист. — Я очень благодарен вам за визит, но боюсь, он далеко не последний. В этом доме все давно слишком плохо…

Врач кивнул, соглашаясь.

Три последних дня Ашот прожил как в тяжелом сне. Не дождавшись Мэри, он сразу заподозрил неладное. Джангиров быстро связался с милицией: весть, которую он услышал, приковала его к дивану… "Смуглой леди сонетов" больше не было на свете. Она так и не успела помирить его с сыном при жизни и все-таки смогла это сделать…

Если бы не тяжелое состояние Олеси и не серо-зеленое от бессонных ночей лицо Карена, Ашоту ни за что бы не пережить похорон Мэри. Но Олеся нуждалась в помощи, а старший сын явно больше не справлялся, и Ашот подоспел вовремя.

— Леся спит, — сказал вернувшемуся отцу Карен. — Давай что-нибудь съедим, и дети тоже, наверное, изголодались.

— Нет, мы ели, — тотчас отозвалась Полина и отправилась на кухню. — Я сейчас…

Левон поспешил за ней. Ашот посмотрел детям вслед.

— Они неразлучны. Мне кажется, Карен, нужно позвонить Витковскому. И как-то его успокоить. Мы нехорошо расстались.

— Позже, — отмахнулся Карен. — Сегодня не до него. Я выпью, ты не возражаешь?

— Ну, тогда налей и мне. Надо помянуть… — и испугавшись сказанного, Ашот глянул на вернувшуюся Полину.

Она хозяйничала, словно ничего не слыша.

"А хорошая жена будет для Левона", — неожиданно подумал Джангиров и взглянул на старшего сына. Тот сидел, устало привалившись к спинке дивана, и держал в руках уже пустой бокал.

— Карен, — тихо сказал Ашот.

— Да, папа, — так же тихо отозвался сын.

— Тебе сейчас очень трудно, — неуверенно продолжал Ашот. — Олеся снова больна, ты работаешь и учишься… Разреши мне приезжать к вам и помогать, чем сумею…

Карен мельком, искоса осмотрел отца. Какое у старшего Джангирова больное, измученное лицо, какой затравленный, мечущийся, словно у загнанного зверя, взгляд! Неужели из-за Карена? А кстати, почему отец вдруг оказался на похоронах? Но теперь не до этих подробностей. Карен безнадежно вздохнул и поставил бокал на стол.

— Хорошо, папа. Приезжай, когда хочешь… Олеся будет рада.

"И Мэри тоже", — мысленно закончил за него Ашот.

На выходе из супермаркета Карен столкнулся с Диной.

— О, Карен! Как я рада! Мы так давно не виделись! Ты очень изменился… — Она с некоторым удивлением рассматривала похудевшего, потерявшего прежнюю живость юношу с потухшими глазами. — У тебя что-нибудь случилось? Кто-нибудь болен?

— Нет, у меня все в порядке, — вежливо улыбнулся Карен. — А у тебя?

— О, замечательно! — защебетала Дина. — Я решила стать врачом, представляешь? Ну, какой из меня врач, просто не понимаю, но папа-биолог и его животные сделали выбор за меня. А как поживает Сонечка?

— Тоже в полном порядке, — Карен вспомнил, что давно ничего не знает о судьбе беленькой мышки. — Ты чудесно выглядишь! — он откровенно любовался Диной. — Будущий врач заранее может очаровывать своих возможных пациентов.

Дина удовлетворенно засмеялась. Она действительно превратилась за это время из хорошенькой девушки в молодую, элегантную женщину.

— А как поживает верный оруженосец Люда?

— О, это целая история! — снова оживленно зачирикала Дина. — Ты представляешь, Людочка сразу после школы вышла замуж за канадского коммивояжера и уехала к нему. Ну, кто бы мог подумать?

Карен улыбнулся.

— Это случается. Особенно с такими девушками, как Люда. Я рад за нее.

— Я тоже очень рада! Она пишет мне и звонит. Я передам ей от тебя привет, ладно? — Дина никак не могла опомниться от счастливой встречи. — А что ты делаешь вечером? Давай поужинаем вместе!

Акции Карена Джангирова всегда были в цене и обладали удивительной устойчивостью. Но воспоминание о ночи, проведенной с Сонечкой, осталось горьким и тягостным бременем. Второй раз Джангиров так не ошибется. Карен вежливо наклонил голову.

— Прости, но вечерами после университета я работаю. Заканчиваю очень поздно и устаю.

Дина изумленно округлила глаза.

— Ты… работаешь? Зачем? То есть… извини… Я не понимаю… Разве… твой отец…

И Дина окончательно смешалась. Карен пришел ей на выручку.

— С отцом все нормально. Просто я предпочитаю теперь жить самостоятельно.

— Ты женился? — быстро догадалась Дина.

— Собираюсь, — коротко ответил Джангиров.

— Прости, я не знала… — неловко сказала смущенная Дина. — Но если ты захочешь… У тебя ведь есть мой телефон…

Карен снова вежливо склонил голову. Он никогда не позвонит симпатяшке Дине. Ночь, проведенная с Сонечкой, научила его слишком многому.

Ашот Джангиров начал бывать у Олеси и Карена. Сначала изредка, а потом все чаще и чаще. Карен относился к его посещениям довольно спокойно, хотя и оскорбительно равнодушно, а Олеся искренне хотела найти возможные пути примирения. Правда, сына журналист заставал крайне редко: утром мальчик был в университете, вечером — на работе. И потихоньку, без него, Джангиров-старший вошел в его новый дом, привязался к Олесе, улыбавшейся ему через силу, и к Полине, которая, в свою очередь, легко и быстро привыкла к немногословному Ашоту, потерявшему былой апломб и самоуверенность и превратившемуся в заботливого главу большой семьи.

Олеся никак не приходила в себя после гибели Мэри. Связывая смерть подруги с отцом, Олеся упорно отказывалась видеть Глеба и даже разговаривать с ним. Теперь кому-то предстояло помирить и их. Но Мэри не было на свете, а кто мог сделать это без нее?

Иногда появлялась Эмма, но занятая школой и Семеном, постоянно приводившим домой какую-то девушку, уделять много внимания Олесе не могла. Вечерами, вернувшись с работы, Эмма видела в передней женские сапожки. Цвет у них постоянно менялся: то белые, то красные, то коричневые.

— Сколько же у твоей девушки сапог! — наконец не выдержала Эмма. — Она дочь Березовского?

— Ты что, мать, упала? — спросил грубый Семен. — Это все разные… Девушки разные, понимаешь?

Эмма растерялась. Каждый день — разные?

Так продолжалось примерно год, пока обладательница одних сапог не объявила Семену о своей беременности. Выяснилось, что сапожки она носила красные.

Недавно у Эммы родилась внучка, которую она обожала и без конца задаривала игрушками. Теперь у нее совсем не осталось времени и сил на Олесю. Жизнь разводила бывших подруг в разные стороны. От Валерия по-прежнему не было никаких известий, и вдруг оказалось, что именно он, и только он один, самым странным и необъяснимым образом связывал двух женщин, спокойно забывших без него друг о друге.

Заброшенный дом с полубольной Олесей, замотанным Кареном и двумя детьми понемногу начал брать на свои плечи Ашот Джангиров. Здесь все чаще появлялся Гриша, а потом вдруг вместе с хозяином пришла Дуся.

— Дуся! — завопил Левон. — Ты тоже будешь теперь с нами жить?

Нянюшка утирала слезы и обнимала своего драгоценного любимого мальчика. Второй, не менее драгоценный и любимый, с удивлением смотрел на нее из дверей гостиной. Худой, повзрослевший, с расцарапанными от постоянного общения с металлом руками… Он неуверенно, словно не понимая, что происходит, приблизился к ней и осторожно обнял.

— Милый ты мой, хороший! — запричитала Дуся, сжимая Карена в мягких объятиях. — Как я скучала без тебя, Карик!

Она назвала его детским полузабытым именем, и Карен почувствовал, что еще одно мгновение — и он тоже заплачет вместе с ней. И это будет стыд, позор, перенести которые невозможно. Карен до боли закусил нижнюю губу, ощутив привкус крови.

— Ты будешь теперь жить у нас, да, Дуся? — кричал, кружась и подпрыгивая на месте, Левон. — Как здорово, Полина! Папа, это все ты придумал?

Ашот задумчиво наблюдал за происходящим. Он видел, как восприняли появление Дуси в доме сыновья и как плохо сейчас Карену. Его любимый, такой уже взрослый и такой еще маленький сын… Что же делать, мой мальчик, жизнь состоит из страданий. И все будет так же, даже если все будет иначе… Мой бедный, мой родной, мой гордый и упрямый ребенок…

За что им всем без конца достается? Да уж видно есть за что…

— Дуся, — нашептывал Карен нянюшке, — если ты сможешь приходить к нам, помоги, пожалуйста, Олесе! Сделай с ней хоть что-нибудь! Она ничего не хочет, не ест, не спит без лекарств, ни на что не обращает внимание. Я отчаялся привести ее в норму. Ты поможешь мне, Дуся?

Утирая слезы, старая нянюшка беспрерывно кивала, не выпуская свое драгоценное дитя из теплых объятий. Мой несчастный, уставший, исстрадавшийся мальчик…

Вечером Ашот Джангиров заехал к Витковскому. Глеб смотрел из-под очков грустно и озабоченно. Притихшая Юрате безмолвно удалилась в другую комнату.

— К сожалению, Олесю пока невозможно ни в чем убедить, — сказал Ашот, искренне сострадая поэту. — Она не желает слушать никаких объяснений и лишь твердит без конца одно и то же. Тяжелое нервное расстройство.

— А Полина? — вдруг спросил Глеб.

— Что Полина? — не понял Джангиров. — С девочкой все хорошо.

Глеб хмуро покачал головой.

— Не совсем так. Ну, да сейчас не в ней дело. Даже смерть матери не подействовала на Олесю так сильно, как гибель Мэри.

Ашот отвел глаза.

— Она стала пить… Карен долго скрывал от меня, но я увидел совершенно случайно.

Витковский помрачнел.

— И здесь мою дочь тоже нельзя ни в чем убедить, я пытался раньше. Но мне кажется, ваш сын раз и навсегда запретил ей когда-то баловаться вином, почему же вдруг снова… — Глеб замолчал, не окончив фразу, и выжидательно посмотрел на Ашота. — Она способна подчиняться только Карену.

Ашот побарабанил пальцами по подлокотнику. Карену способны подчиняться все, даже он, неподатливый, неуступчивый Джангиров.

— Я не знаю, что произошло… Вероятно, Карену больше не хватает времени и сил: его постоянно нет дома. Не доходят руки…

Оправдание вышло слишком неуклюжим.

— Но откуда в доме бутылки? — с нотками раздражения в голосе спросил Глеб. — Разве он их не видит, не замечает? Или до них тоже не доходят руки? Выбросить все — и дело с концом! И кто-то их ей покупает, раз она сама не выходит из дома! Не Полина же в конце концов!

— Не Полина, — стараясь остаться спокойным, отозвался Ашот. — И не Левон. Не прислуга.

— Но кто же тогда? Может быть, мышка Сонечка?

Джангиров снова нервно постучал пальцами по креслу.

— Да, это загадка. Пока я не в силах ее разгадать, но постараюсь… И поговорю с Кареном.

— Пожалуйста, Ашот Самвелович, — поэт встал и прошелся по комнате. — Буду вам очень признателен… Простите меня за резкость, не сдержался. Я уже слишком многим вам обязан и благодарить мне вас нужно без конца. Олеся упряма и суматошна. И бестолкова, как все женщины. Конечно, у нее была не самая удачная семейная жизнь… — Витковский помолчал. — Я очень рассчитывал на Карена и, кажется, не ошибся. Просто обстоятельства пока складываются не в его пользу. Но это скоро пройдет. Непрерывно так продолжаться не может.

Ашот вздохнул. Вечны страдания человеческие… И все будет так же, даже если все будет иначе… Он поднялся и вежливо откланялся.

— Заезжайте, — сказал Глеб. — Я всегда вам рад. Кроме всего прочего, только от вас я могу узнать хоть что-нибудь об Олесе.

Джангиров спустился вниз и сел в машину.

— Куда, Ашот Самвелович? — спросил Гриша. — Домой?

Журналист отрицательно покачал головой. У себя дома он теперь бывал очень редко.

— К Карену.

Гриша включил зажигание.

Олеся, как обычно, спала. Таблетки, которыми ее усердно накачивали врачи, в соединении с любимым вином превратили ее в марионетку без чувств, мыслей и желаний. Иногда ночью Карен, которому порой хотелось хотя бы малейшей разрядки, пробовал разбудить ее, прорваться словами и ласками к постоянно дремлющему, заторможенному сознанию, но сделать ничего не мог. Олеся не просыпалась, никак не реагировала на прикосновения его рук и только вяло, нехотя бормотала сквозь сон, что хочет спать — и ничего больше.

"И ничего больше, — повторял про себя Карен. — И больше ничего…" Утром он целовал ее, тоже сонную, и уходил в университет. Когда он возвращался вечером, она уже спала. Так тянулись день за днем. Сегодня у Карена был выходной, поэтому отец наконец-то застал его дома засветло. Дети отправились в кино. Дуся ушла до завтра, и им двоим никто не мешал.

— Как удачно я приехал, — сказал довольный Ашот, садясь рядом с сыном. — Как Олеся?

Карен равнодушно потер лоб.

— Все так же. Непрерывно твердит, что ее зовет Мэри. Не желает видеть отца. И эти ужасные мигрени… Прости, папа, но твои врачи совершенно ни к чему. Они ни черта не понимают, что толку их сюда без конца возить? Честно говоря, у меня опускаются руки, я просто не знаю, что с ней делать…

Момент был на редкость подходящий.

— Карен, — отважился наконец Ашот, — я давно хотел тебе предложить… Возьми у меня деньги и уходи хотя бы на месяц с работы. Поезжай куда-нибудь с Олесей. В Испанию, в Грецию, в Италию… Куда хочешь. Левона и Полину мы заберем к себе. Они будут отдыхать с нами. Если девочка откажется, она может переехать к деду. Послушай меня, это самый лучший и, пожалуй, единственный сейчас выход. Тебе тоже очень нужна разрядка, ты измотан до предела. А Олеся вообще качается на ветру.

Ашот замолчал, напряженно ожидая ответа. В наступившей тишине за стеной у соседей тихо заговорил телевизор.

— Я подумаю, папа, — ответил Карен. — Наверное, это действительно сейчас единственный выход. Но меня еще беспокоит ее вино.

Журналист с облегчением перевел дух.

— Я в курсе дела. Увидел совершенно случайно. Кажется, она слушалась тебя какое-то время.

— Но это время кончилось, — невесело признался сын. — Теперь мои слова до ее сознания попросту не доходят, туда не достучишься. А главное, где она берет эти бесчисленные бутылки? Не сами же они появляются здесь чуть ли не ежедневно!

— Я попрошу Дусю, она наверняка разузнает, — пообещал Ашот. — Это действительно очень странно, и это нужно прекратить как можно скорее.

— Спасибо, папа, — Карен взглянул на отца давно забытым, почти ласковым взглядом. — Я хотел бы увидеть маму…

Ашот радостно вздрогнул.

— Только не привози ее сюда, здесь с болезнью Олеси полная неразбериха. Лучше я сам как-нибудь заеду к вам вечером. Может быть, даже завтра.

— Прости меня, пожалуйста, Карен, — хрипло с трудом произнес Ашот. — Я очень тебя прошу…

Вырвалось это совсем неожиданно, почти против его воли. Карен вскочил. Глаза опасно загорелись негодованием, губы задрожали, как у обиженного ребенка.

— Ну, кто тебя тянул за язык, папа! Уж лучше бы ты промолчал! Не надо начинать все сначала! Было — и прошло, давно пора выбросить из головы! Какой-то откровенный мазохизм — тебе нравится постоянно терзаться? Терпеть не могу покаяний, тем более публичных!

Ашот сидел молча, опустив голову, плотно сцепив побелевшие от напряжения пальцы. И Карен тотчас пожалел о своей вспышке.

— Папа, — мягко притронулся он к руке отца, — давай с тобой договоримся раз и навсегда: ты никогда больше об этом не вспоминаешь — ни вслух, ни про себя. А я уже забыл…

Джангиров-старший внимательно посмотрел на сына. Уставшее, серое от недосыпания лицо, синяки под глазами, потухший взгляд, в котором едва теплятся оживающие ласка и нежность к отцу. Любимый мой, мой драгоценный ребенок… Сам выбравший свою непростую судьбу.

— Значит, мы забыли оба, — сказал Ашот и улыбнулся.

Мэри была бы сейчас очень рада.

Предупрежденная мужем Маргарита с утра в беспокойстве металась по квартире, пытаясь сделать одновременно тысячу дел. Мужу никак не удавалось ее успокоить.

— Да перестань ты суетиться, рыжая! Можно подумать, ты готовишься к своему первому любовному свиданию!

— Ну что ты, Ашот, разве я тогда так старалась! — наивно и честно ответила Рита.

— Спасибо, дорогая, ты меня страшно обрадовала! — иронически поклонился Ашот. — Теперь я наконец представляю, как мало места занимал в твоей жизни! Ты не обращала на меня и наши встречи никакого внимания! А я-то, лопух, тогда уши развесил!

— Ашот, не надо сейчас шутить! — взмолилась несчастная и взъерошенная Маргарита. — Я очень боюсь, и у меня даже руки ничего не держат…

Муж подошел к ней, взял за плечи и насильно усадил на диван.

— Хватит, дорогая, немедленно прекрати истерику! Квартира убрана, к ужину все готово, теперь ты должна немного поспать и привести себя в порядок. Надень черное платье и причешись. Извини, но на голове у тебя что-то неподдающееся пониманию! Карен не приедет раньше девяти.

— Но я не могу спать! — возразила Маргарита. — А черное платье мне давно мало, Ашот…

Джангиров пристально осмотрел ее. Одна, значит, не может спать, вторая спит без конца. И повезло же им с сыном!..

— Да, рыжая, — протянул он, — ты и впрямь как-то здорово округлилась! Откуда это у тебя?

Рита взглянула на него с нескрываемой обидой.

— Ты не замечаешь меня уже много месяцев, Ашот. Что тебе до моих размеров? Боюсь, ты бы даже никак не прореагировал, если бы я вдруг умерла…

Муж ласково притянул ее к себе: и правда, какая удивительная толстуха!

— Не кощунствуй, рыжая! Мне нечего делать без твоих лохмушек!

И Ашот как-то странно замолчал, отвернувшись от Маргариты. Она с тревогой заглянула ему в лицо. О чем он думает? Где сейчас находится? И с кем… Он опять услышал ровный бесстрастный голос в телефонной трубке, сообщивший ему, что Мэри Умаровна Абдрахманова погибла час назад в автомобильной катастрофе на въезде в город с запада. Всего только час назад… Его длинная Мэри… "Смуглая леди сонетов"…

— Да, это очень жалко, рыжая, — приходя в себя и встряхиваясь, сказал Джангиров. — Тебе здорово шло черное платье! И ты совсем недавно его купила. Ну ладно, тогда подбери что-нибудь такое же элегантное. Ты хоть влезаешь в другие свои наряды?

Рита обиделась и печально побрела в спальню. Ашот ушел в кабинет и включил компьютер, машинально найдя какую-то идиотическую игру. Вот, прекрасно, он будет играть до прихода Карена, ничего другого все равно не придумать. С чего бы это так разнесло Маргариту? Просто какое-то слоеное тесто. И острые точеные колени Мэри…

Ашот с ненавистью посмотрел на несущихся по экрану человечков. Черт с ними со всеми, лучше лечь спать! Не видеть и не слышать ничего до приезда сына! Рита разбудит его. Но проснулся Джангиров сам, потому что в квартире стояла неестественная, напряженная тишина. Он прислушался, быстро встал и взглянул на часы: половина десятого. Ашот вышел в гостиную. Стол накрыт, а Маргарита сидит неподвижно в углу дивана, обхватив себя за плечи. В чем-то фиолетовом и неплохо оттеняющем ее рыжие волосы.

— Не звонил? — коротко спросил Ашот.

Маргарита безжизненно покачала головой.

— Он не придет… Он не хочет…

— Он опаздывает, — объяснил Джангиров и взял с тарелки кусок сыра. — Я давно хочу есть, давай поужинаем, рыжая.

— Без него? — с ужасом в голосе спросила Маргарита.

— А что такого? — возмутился Ашот. — Я тебя не понимаю, рыжая. Мы ужинаем без него уже почти два года. И ничего, никто не умер! Почему сегодня вдруг такая драма?

Жена встала и что-то поискала глазами.

— Я забыла про вино.

И тут позвонили в дверь. Маргарита снова села, в испуге стиснув руки.

— Разве у него нет ключей? Или он их потерял?

— Просто не захотел, — растолковал Ашот. — Ты бы хоть улыбнулась, рыжая, нельзя же встречать сына с такой кислой физиономией. Не понимаю, как это ты собиралась стать актрисой! Вот была бы настоящая трагедия! Счастье, что тебе встретился я!

Карен посмотрел на отца вопросительно, не сразу разглядев в глубине комнаты мать.

— Я опоздал, прости. А мамы нет?

— Я здесь, Карен, — сдавленно прошептала Рита за спиной у Ашота, который мысленно грубо выругался.

Похоже, что Маргарита отыграла свою единственную последнюю роль его жены и матери Карена и Левона. Сын шагнул к ней навстречу.

— Я опоздал, мама, — спокойно повторил он. — Леся плохо себя чувствует. Там осталась на ночь Дуся. И потом я без машины. Лесин "Москвич" совсем разваливается, а у меня нет времени им заняться. Пока я поймал такси…

Маргарита не отрывала глаз от сына. Какой серьезный, строгий, чужой и совсем взрослый ребенок… Ушедший чересчур далеко… Она молчала, не зная, что говорить и что делать, пока не почувствовала, как по лицу медленно потекли слезы.

— Тьфу ты! — опять взорвался Ашот. — Держи себя в руках, дорогая, это очень опасный и никому не нужный драматизм! Карен, да войди ты наконец в комнату! И сядь! И ты тоже, рыжая! Ну почему я все должен делать сам?! Даже в мелочах!

— Почему же только ты, папа? — усмехнулся краешком губ Карен. — Я тоже довольно давно все делаю сам…

Отец и сын переглянулись.

— Мне нужны деньги, папа, — бесстрастно сообщил Карен. — Я собираюсь по твоему совету увезти Лесю, дети будут у вас, либо у Глеба Иваныча. Всего один месяц.

Ашот кивнул, не в силах подавить счастливую улыбку сумасшедшего.

— Куда ты хочешь поехать?

— А это мы сейчас с тобой обсудим, — Карен повернулся к матери. — Мама, ты не возражаешь против двоих детей?

— Нет, ну что ты, конечно, нет! — пролепетала обреванная Маргарита.

— Вот и прекрасно! — заключил Карен и хлопнул себя ладонями по коленям. — Значит, все будет чудесно как всегда!

Весенняя дорога была слишком мокрой и опасной. Гриша ехал осторожно, сочувственно поглядывая в зеркало на засыпающего на заднем сиденье Карена.

— Ты спишь? — негромко спросил, повернувшись к сыну Джангиров.

Ноющая жалость к мальчику захлестывала его, не отпуская ни на минуту.

— Ну, зачем ты поехал меня провожать, папа? — сонно и недовольно пробормотал Карен. — Разве Гриша без тебя не справится с рулем?

— Мне просто захотелось прокатиться с тобой, — извиняющимся тоном сказал Ашот. — Не сердись. Я поднимусь к тебе ненадолго узнать, как там Олеся.

— Хорошо, — невразумительно согласился сын, утыкаясь на повороте носом прямо в колени.

Ветер рванулся в открытое окно и разметал его волосы.

— Не торопись, Гриша, — пробормотал журналист.

Перед его глазами снова мчался красный "рено"… Весеннее шоссе было слишком мокрым и опасным. Мэри торопилась на свидание к Ашоту.

13

Над Москвой висело неправдоподобно синее небо. Карен, насвистывая, поднялся в квартиру и открыл дверь. Его встретила привычная тишина. Детей увез к себе отец. Олеся по обыкновению лежала, закинув руки за голову. Карен вошел в спальню и опустился на пол возле кровати. Олеся взглянула безучастно и равнодушно, словно сквозь него, и безразлично отвернулась.

— Попробуй собраться, Леся! — невозмутимо предложил Карен. — И встань, наконец. Во всяком случае, ты должна сейчас меня выслушать: сообщение, на мой взгляд, очень интересное!

Олеся не шевельнулась. Карен начал закипать. Он проклинал в душе ни в чем не повинную Мэри: все из-за нее! Неслучайно Карен всегда терпеть не мог развязную манекенщицу! Он взял в руки лицо Олеси и насильно повернул к себе.

— Вот так значительно лучше. Смотри, пожалуйста, на меня! И слушай: вот, видишь, это билеты на самолет! Через два дня мы с тобой улетаем на месяц в Италию. Рим, Милан, Венеция… Похоже, мы там еще не были. Поэтому нужно сложить вещи в дорогу и, наверное, кое-что купить. В чем ты будешь очаровывать итальянцев? Так что вставай, Леся, и принимайся за дело! Хватит тебе валяться!

Олеся ничего не отвечала, но мальчик подметил слабый проблеск интереса в светлых глазах. Карен поднялся и, насвистывая, открыл шкаф.

— Да-а, — протянул он, — похоже, я во всех отношениях прав!.. Что тут у тебя творится, боюсь, за два дня нам не управиться! Но менять билеты не хочется. В конце концов, ты можешь купить себе что-нибудь и там. — Карен покосился на Олесю. Она автоматически провела ладонью по волосам, словно хотела их пригладить. — А главное, — вдохновенно продолжал развивать свою мысль Карен, — это шляпки. Ты всегда любила их до страсти! Сколько их у тебя: четырнадцать или шестнадцать? Я малость подзабыл. Летом, в жару, где-нибудь на Сицилии, представляешь, такая огромная соломенная шляпа с большими полями и экзотическим цветком. А тут все ленты, ленты! — Карен выразительно, артистически изобразил на себе прекрасную шляпу. — Потом тебе необходим новый сарафан, шорты, майки… Короче, если ты немедленно не встанешь и не разберешься в своем барахле, я ни за что не отвечаю! Тряпки — это по твоей части, и если ты потом начнешь в Италии ныть, что тебе не в чем ходить, я никаких упреков не приму! Заранее снимаю с себя всякую ответственность! Тебе все ясно? Деньги на столе!

Карен повернулся и, не глядя больше на Олесю, вышел из спальни. В нем явно погибал великий актер. Он сел в гостиной и спокойно развернул газету. Вчера они разработали и обговорили с отцом все детали сегодняшнего плана действий. Идея выглядела безупречной. Карен терпеливо ждал, перечитывая одну и ту же заметку в третий раз. Он не улавливал в ней ни малейшего смысла. Легкий шорох за спиной и слабые, неуверенные шаги. Какой же умный у него отец!

— Карен! — прошелестела в дверях Олеся. — А ты поедешь со мной в магазин?

Карен спокойно и аккуратно, никуда не торопясь, сложил газету и отложил ее в сторону. И только после этого поднял глаза на Олесю. До чего она бледная, худенькая, почти совсем бесплотная в мятом старом халатике, запахнутом кое-как! Как бы она снова не свалилась…

— Ты встала? И даже сама оделась? Явный прогресс! Давай сначала позавтракаем, а потом поедем по магазинам. Я, наконец, отремонтировал твою классную машину, и она еще кое на что может пригодиться. Сядь, пожалуйста! — Он с беспокойством проследил ее долгий путь до кресла, но не двинулся с места, чтобы ей помочь. Нет, все-таки дошла… — Ты будешь завтракать в халате?

Больше всего ему сейчас хотелось схватить ее и больно прижать к себе, зацеловать всю, с головы до маленьких босых ног с облупившимся лаком на ногтях.

— Я сначала пойду в ванную, — слабым голоском доложила Олеся.

И она нерешительно взглянула на него, крепко сжав влажные от пота ладошки. Карен поколебался мгновение. Он уже привык ей помогать, опекать, провожать… Превратился в сиделку, в няньку и давно не реагировал на Олесю как на женщину. Да и она уже мало напоминала прекрасный пол с ее восковой неподвижной фигуркой и отсутствием эмоций.

— Валяй! — уверенно заявил Карен. — На всякий случай, я буду рядом и услышу, если ты позовешь.

Сегодня с утра его мучило навязчивое желание, от которого невозможно избавиться без Олеси. Но рассчитывать на нее не приходится. Достаточно только взглянуть. Значит, нужно обо всем забыть.

Она встала, постояла немного, как бы привыкая к устойчивости паркета. Потом, покачиваясь, побрела в сторону ванной. Карен постарался не обернуться ей вслед. Пусть идет сама! И дойдет наконец!

Олеся осторожно закрыла за собой дверь ванной. План сработал. Карен встал и начал собирать на стол: уже давно пора было завтракать.

Провожал их старший Джангиров. С удовольствием осмотрев Олесю, он подмигнул сыну, ловко забрасывавшему вещи в багажник. Карен улыбнулся.

— Как там детвора?

— Развлекает Маргариту, — коротко ответил Ашот. — Скоро и мы уедем вслед за вами. Я думаю, через неделю, мне нужно здесь еще кое-что закончить.

Он подождал, пока сядут Олеся и Карен, и захлопнул за собой дверцу. Машина двинулась в аэропорт.

— Да, знаешь, папа, — между прочим сообщил Карен, — мы с Олесей вчера зарегистрировались и теперь будем жить по бумаге, а не по любви. Твоих денег хватило в обрез!

И он засмеялся. Джангиров-старший судорожно глотнул. Он давно ждал такого известия и все же оказался к нему не готовым. Круг замкнулся. С его мальчиком соскучиться невозможно.

— Поздравляю вас… А почему ты все сделал тайно? Мы могли бы вместе отметить это событие!

— Отметим, когда вернемся, — равнодушно перекатывая во рту жвачку, отозвался Карен. — А сейчас у нас будет свадебное путешествие! Мне так захотелось! Леся была просто бесподобна! Она стала самой очаровательной невестой России за последние четыре столетия. Мы купили ей потрясающее платье за безумные деньги — учти, пожалуйста, папа! — настоящее диво! Увидишь — остолбенеешь! К сожалению, она категорически отказалась надеть его в дорогу. Очевидно, подозревала, что увидев ее в подвенечном наряде, пилот не сможет поднять в воздух самолет.

Олеся взглянула на мужа укоризненно и уставилась в окно.

— Из Венеции, — продолжал неугомонный Карен, — мы будем присылать тебе открыточки с разными видами. Писать будет Леся: у нее отличный почерк, так что сообщи нам свой адрес во Флориде. А Левон и Полина еще не поженились?

— Карен, успокойся, — пробормотала Олеся. — Ты бы остановился наконец.

— А что такое? — наивно осведомился он. — Чем я тебя не устраиваю? Или ты имеешь что-то против кандидатуры моего младшего брата? Ты слышишь, папа, она почему-то не рада! Нет, я отказываюсь понимать выражение твоего лица. Чем ты все-таки недовольна? И почему ты мешаешь мне наслаждаться поездкой в Италию вдвоем с тобой? Мне кажется, мы обо всем договорились дома: ты не пристаешь ко мне с замечаниями и просьбами, меняешь каждый день туалеты и позволяешь мужу вести себя так, как ему хочется.

— А как тебе хочется?

Карен ухмыльнулся. Наконец-то первый разумно заданный и четко сформулированный вопрос!

— Как — это мое дело! Твое — носить свои юбки и шляпки!

— Нет, я хотела бы услышать объяснения! — потребовала Олеся. — Что ты задумал? В конце концов, я теперь твоя жена!

Ашот посмотрел в окно. Мальчик был прав от начала до конца: и врачи, и лекарства оказались тут совершенно бесполезными. Машина приближалась к аэропорту.

— И дай мне жвачку, — добавила Олеся. — Что ты непрерывно жуешь? Это "Орбит"?

Карен небрежно зацепил ее левым локтем и подтянул к себе.

— Это "Дирол", будь он неладен! Выброшенные деньги! — юный и практичный муж раскрыл обертку и сунул жвачку в рот новобрачной. — А насчет жены ты абсолютно права: закон есть закон! И моя фамилия в придачу. Так что больше мое поведение тебя волновать не должно — отныне тебя защищает Фемида.

— Ты надоел, балаболка! — пробурчала Олеся. — Там ты меня просто заговоришь.

— Там посмотрим, — неопределенно ответил Карен.

Машина подъехала к аэропорту. Карен чуточку отстал от Олеси, довольно бодро шагающей впереди.

— Спасибо, папа…

— Не за что, — тихо ответил Ашот, с удовольствием наблюдая, как легко идет Олеся. — Сколько тебе еще нужно? — и достал бумажник.

Карен недовольно его отвел.

— Я пошутил. Мы вполне обойдемся.

— Но обещай, что не будешь ни в чем себя ограничивать. И сразу позвонишь в случае необходимости.

— Обещаю, — Карен быстро чмокнул отца. — Целовать Лесю я тебе запрещаю! Она только моя! Привет!

И он побежал догонять Олесю. Такой родной, такой любимый, драгоценный ребенок…

Даже не слишком дальний перелет дался Олеся тяжело, хотя она очень старалась ничем себя не выдать. Но Карен прекрасно видел мокрый, в испарине лоб и судорожно сведенные руки. Ни о чем не спрашивая, он дал ей воды вместе с успокаивающей таблеткой и предложил поспать до посадки.

— Я попробую, — торопливо согласилась Олеся.

Она постаралась честно выполнить обещание: откинулась на спинку кресла, опустила ресницы и приказала себе спать. Самолет лег на крыло и начал провалиться вниз. У Олеси закружилась голова, и она тут же в испуге открыла глаза, вцепившись в кресло.

— Леся, — позвал Карен, — так может продолжаться еще долго, если мы попали в воздушную яму. Не смотри испуганно, лучше всего опять закрыть глаза. Делай как я!

И он с готовностью сомкнул веки. Олеся посмотрела на него маленькой послушной ученицей и сделала то же самое. В его руке ее холодные ладони согрелись, и Карен наконец почувствовал их небольшую тяжесть: Олеся начинала засыпать. Самолет покачивало. Карен вспомнил стихи Витковского и улыбнулся, покосившись на жену: она спала и дышала ровно и спокойно. Карен тоже начинал дремать. Все дальше и дальше уходила Москва, где остались отец, мать, Левон, Полина… Все они, каждый по-своему, думали о них, вспоминали, желали добра. Отец… Карен сонно улыбнулся. Нет, все-таки хороший у него отец, несмотря ни на что. Он крепче сжал ладони Олеси, она зашевелилась и слабо запротестовала во сне, пытаясь высвободиться. Ну уж нет, дудки! Теперь тебе от меня ни за что не вырваться. Со вчерашнего дня у тебя моя фамилия, и жить мы отныне будем по бумаге, а не по любви. Он засмеялся, не открывая глаз. Он никогда не сможет жить без любви Олеси, и если вдруг этой любви не станет, если она вдруг умрет или будет убита, он тут же уйдет. Уйдет навсегда.

Самолет опять лег на крыло. Олеся вздрогнула и вздохнула во сне. Карен приоткрыл глаза и искоса взглянул на нее. Его жена была в полном порядке. Он может быть доволен: воздушная, с разметавшимися волосами, в изумительно сидящих на ней новых брюках. Его жена… Карен наклонился к ней. Теплое дыхание нежно коснулось его щеки.

— Леся, — тихонько позвал он.

— Ты сам приказал мне спать, — пробормотала она. — Вот я и сплю. Зачем ты меня будишь?

— Прости, пожалуйста, я только хотел сказать, что ты невыразимо хороша. Больше не буду, — пообещал Карен и крепко стиснул ее руки коленями.

— Болтун! — удовлетворенно проворчала Олеся.

Самолет стремительно набирал высоту.

Неправдоподобно синее небо над Венецией. Крики гондольеров под окнами и не ослабевающая даже к ночи жара. Первые дни Олеся еще двигалась с трудом, быстро уставала, и приходилось либо возвращаться в гостиницу, либо пережидать где-нибудь в тенечке, пока она отдохнет. И вечером она засыпала рано, едва добредала до номера. Но Карен с удовольствием отметил, что таблетки на тумбочке остались нетронутыми с самого дня приезда, по комнатам носится запах новых духов, а на креслах постоянно валяются непрерывно меняющиеся цветные тряпки. Отец писал, что у них все в порядке, и они уезжают во Флориду. Казалось, Олеся совсем перестала интересоваться любимым вином, но через неделю, когда она, очевидно, начала меньше утомляться, Карен, зайдя вечером в спальню, увидел на ковре пустую бутылку.

— Леся, пойди, пожалуйста, сюда, — позвал юный муж, стараясь сохранить самообладание.

Олеся вошла, безмятежно улыбаясь. Ее настроение тоже показалось ему неестественным.

— Ты можешь объяснить, что это такое? — и он кивнул на бутылку.

— Горничная забыла убрать, — безмятежно ответила Олеся.

— Ах, вот как, забыла убрать горничная! — медленно накаляясь, повторил вслед за ней Карен. — А откуда здесь посудина? И что там было?

— Очень легкое вино, — с давно забытой мелодичностью пропела Олеся. — Можешь посмотреть на этикетку. Я не помню, какое. Не сердись!

И она потянулась к нему. В любом ином случае Карен сразу рванулся бы к ней, но не сегодня.

— Хорошо, — мрачно бросил он, садясь в кресло. — Значит, ты опять взялась за свое! А откуда дома появлялись эти бесконечные бутылки?

Олеся поправила волосы.

— Ты разве до сих пор не догадался?

— Нет, — ожесточенно ответил Карен. — Ни я, ни отец.

— Подумаешь, загадка! — Олеся наморщила нос. — В конце концов, не все ли тебе равно?

— Нет, мне не все равно! — закричал, срываясь, Карен и с силой запустил какую-то книгу в тумбочку.

Жалобно звякнули флакончики Олеси. От неожиданности она вздрогнула, но не испугалась.

— Если бы мне было все равно, — в ярости продолжал Карен, — я бы давно бросил тебя ко всем чертям с твоими вечными любовниками, истериками, пьянками и трагедиями! Если бы мне было все равно, я бы не вытягивал бы несколько месяцев из депрессии, в которую ты впала по милости своей несравненной подруги! Недаром я ее всегда не переносил!

— Это грех, Карен, — в смятении прошептала Олеся. — Ее уже нет…

Карен тотчас пожалел о сказанном, но сдерживаться больше не мог. Ах, значит, его слова — грех?! А пить — не грех? А аборт — не грех?!

— Ну, пусть я возьму грех на душу! — окончательно остервенился он. — Бог мне должен его простить за мою любовь к тебе, если ты до сих пор о ней не догадываешься! И я даже не знаю, что я с тобой сделаю, Леся, я просто за себя не ручаюсь, если ты не прекратишь без конца опустошать бутылку за бутылкой!

Теперь жена действительно присмирела. Она хорошо представляла, на что способен Карен в ярости, поэтому с опаской поглядывая на него, отступила к двери. Но Джангиров, сразу заметив маневры, вскочил и встал в дверях.

— Ты не выйдешь отсюда, пока не скажешь, кто приносил тебе дома вино!

— Ну, если ты так настаиваешь… — робко начала Олеся.

— Я требую! — крикнул Карен. — Слышишь, я требую, и немедленно!

— Левон, — просто ответила она.

Карен ошеломленно открыл рот.

— Что? — недоуменно спросил он. — Повтори, что ты сказала?

— Я сказала: Левон.

— Нет, Леся, это невозможно… — растерянно пробормотал Карен. — Зачем ты лжешь мне?

Он прекрасно видел, что она не лжет.

— Я говорю правду, — пробубнила Олеся. — И Дуся теперь тоже в курсе. Только она побоялась выдавать Левона отцу и объяснила, что никак не может дознаться.

Карен снова опустился в кресло.

— Леся, — устало сказал он, — что ты со мной делаешь! Зачем ты втянула в эту историю ребенка? Ведь узнает отец…

— Ну и что? — с вызовом спросила Олеся. — Он снова будет тебя оттаскивать от меня собственными методами?

Карен недобро посмотрел на нее.

— В общем, так, — сказал он, и в его голосе зазвучали металлические нотки Джангировых. — С этой минуты ты забываешь про Левона. Никто больше ничего не выясняет и ни о чем не узнает. Но главное то, что с сегодняшнего дня ты больше не прикасаешься ни к водке, ни к вину. Ни под каким видом. Иначе… — он угрожающе замолчал.

Олеся, надменно закинув назад голову, ждала окончания.

— Иначе, — повторил он, мельком глянув в ее сторону, и голос его стал глухим и бесстрастным. — Иначе нам в самом деле придется разойтись.

Он никогда не смог бы с ней расстаться, ни под каким видом. Он лучше согласился бы ее лечить, возить по врачам, мучиться и падать от усталости, но только чтобы она была рядом, всегда, всюду, Леся, любимая… Но он хорошо знал, что этот дьявольский характер, с виду такой пластилиново-послушный и шелково-податливый, ничем не пронять, кроме жесткой, даже жестокой силы. И испугать ее можно только одним. И Олеся действительно испугалась, хотя для вида сдалась не сразу.

— Ты просто пугаешь меня, — неуверенно сказала она. — Но я постараюсь…

— Не "постараюсь", а "больше никогда не буду, Карен!" — отчеканил молодой муж и взял в ладони ее лицо. — Повторяй за мной: "Я! Больше! Никогда! Не буду!" И не брыкайся!

— Пусти сейчас же! — прошипела Олеся. — Я плохо себя чувствую!

— Не ври! Ты прекрасно себя чувствуешь, если пьешь бутылку за бутылкой! И как я ничего не заметил?! Ты хитрая, Леся, изворотливая, раз тебе удается обмануть даже меня! Но это в последний раз! Больше ни на что не надейся! Ну-ка, постой!.. — он на мгновение отпустил ее и с мастерски сыгранным вниманием пристально уставился куда-то в угол за ее спиной. — Что там такое? — тихо, угрожающе сказал он. — Неужели опять вино?..

Олеся с удивлением обернулась. Там ничего не могло быть. Но сопротивляться она перестала, в недоумении рассматривая комнату.

— Детский фокус, — прошептал ей в самое ухо Карен. — Тебя очень легко обмануть…

Он схватил ее в охапку, высоко поднял и с размаху бросил на кровать, одним прыжком оказавшись рядом. Но прежде чем зажать поцелуем ей рот, он снова наклонился к ее уху и хладнокровно проговорил:

— Ты поняла меня, Леся? Ты все хорошо запомнила? Первая же бутылка — и мы расстаемся навсегда! Это не угроза, это реальность! Запомни мои слова как следует!

Он всегда диктовал свои условия.

И комната поплыла, предметы потеряли свои очертания, смешались тени, перепутались звуки и время… Леся, любимая… Узкие слабые плечики в его руках… Ты хорошо запомнила мои слова, Леся?!

Месяц, проведенный в Италии, заканчивался. Пора было собираться домой. Олеся сидела на диване, рассеянно перебирая вещи и кое-как заталкивая их в саквояж. Она уже скучала по Полине. Без прежней мучительной боли вспоминала Мэри. Она снова приняла старое условие Карена и продержалась целый месяц, ни разу не купив себе строго-настрого запрещенные напитки. Олеся догадывалась, что Карен блефует, но слишком хорошо была знакома с его жестокостью и решительностью и понимала, что он не остановится ни перед чем.

Как быстро в последнее время покидают ее люди: ушел Валерий, потом исчезла Эмма, потом Мэри… Вспомнив о Мэри, удержаться она не смогла. Вошедший Карен сразу увидел нехорошее выражение ее лица. Оно ему не слишком понравилось.

— Почему ты притихла, Леся? Очевидно, сильно соскучилась, пока я болтался на почте?

Он сел рядом, потеснив Олесю и, зацепив пальцем, поднял вверх ее подбородок.

— Что произошло? — в упор спросил он, глядя ей в глаза.

Олеся опустила ресницы.

— Ну, что могло произойти? Я просто сидела, собирала вещи…

— Что случилось, Леся? — резче и настойчивее повторил Карен. — Час назад ты была совсем другая.

— Просто… — пробормотала Олеся, — просто я опять вспомнила Мэри…

Карен в бешенстве оттолкнул ее от себя.

— Опять?! Значит, ты просто опять вспомнила Мэри?! Просто вспомнила — и больше ничего? А обо мне ты случайно не вспоминала? А о своем отце — тоже нет? А о Полине?! Так, между прочим, невзначай?! Ты всегда плохо владела собой, но здесь уже ничего не исправить. Тогда, по крайней мере, слушайся меня, иначе жить будет невозможно! Тебе стало явно лучше в последние три недели, и если сейчас ты опять сорвешься, то исключительно по своей вине! Дело кончится клиникой, ты этого так упорно добиваешься? А что будет с девочкой? Соображай хоть немного! Нельзя же вообще ничем не занимать голову, кроме бесполезных воспоминаний о Мэри! Твои страдания по ней просто осточертели!

— Ты жестокий, Карен, — прошептала Олеся. — Жестокий и бессердечный…

— Уж какой есть! — холодно отрезал он. — Недаром я всегда терпеть не мог твою незабвенную подружку! Как чувствовал беду!

Олеся посмотрела озлобленно и мрачно.

— Ты ее терпеть не мог? Вот как? А ты не знаешь, что твой отец ее любил? И это к нему в тот день мчалась она на машине! И нечего жечь меня глазами! Да, да, твой отец, Ашот Джангиров, спал с ней с начала осени и проводил у нее все свободное время! И несвободное тоже! И она мечтала помирить вас! И, как видишь, помирила!

Карену стало трудно дышать. Снова этот проклятый ком в горле… Как невыносимо жарко сегодня… На лбу выступили капельки пота, ладони предательски стали мокрыми. Олеся умолкла, не глядя на него.

— Отец? — тихо повторил Карен. — С Мэри? Ты ничего не перепутала, Леся? И ты не обманываешь меня?

Да нет, она опять сказала чистую правду. Никаких сомнений быть не могло. Отец… С Мэри… Но этого просто не может быть!

— Некоторый переизбыток информации, — медленно произнес Карен. — Сначала Левон, теперь отец… Что еще ты собираешься мне сообщить? Давай выкладывай все сразу, одним махом, иначе мне долго не продержаться.

Олеся подавленно молчала.

— Как, неужели больше у нас на сегодня ничего нет? — деланно удивился Карен. — Вот незадача… Довольно странно… Ну, тогда я помогу тебе собраться. Но сначала мы что-нибудь съедим и выпьем. Водичку, конечно, — он сурово посмотрел на жену. — Пепси или коку. Потому что очень жарко.

И он набрал номер ресторана.

По возвращении в Москву жизнь потекла спокойно, без потрясений, в том русле, в которое ее почти насильно втолкнули на время властные руки все того же Ашота Джангирова. Олеся снова вышла на работу, Карен и дети учились. Только вот совсем бросить мастерскую Карен отказался наотрез, мотивируя тем, что не хочет полностью зависеть от отца. Олеся предпочла не вмешиваться, а Ашот растерялся.

— Я могу давать тебе столько, сколько нужно. Не понимаю, для чего тебе работать… Ты устаешь.

— Это мое дело, папа! — отрезал сын. — Может, мне так больше нравится! И потом…

Он не договорил. Он снова был на грани душевного срыва и очередного разлада с отцом на сей раз из-за его необъяснимого, нелепого, как он считал, увлечения. Карен с трудом удержался от объяснений и попробовал жить дальше так, как они жили прежде. Вроде ничего, получалось. Правда, старший Джангиров не смог до конца оправиться от двух, следующих почти один за другим ударов: сначала Карен, потом Мэри… Жизнь, конечно, смягчала любые невзгоды и потрясения: она вернула ему Карена. Вот только… Все будет так же, даже если все будет иначе… Ашот сильно изменился. У него был совсем другой взгляд, иная походка, другие манеры. Он не искал больше никаких контактов и любое общение стало для него затруднительным, иногда невыносимым. Он жил на два дома, одинаково неважно чувствуя себя и в том, и в другом. Ему недоставало третьего.

Чуткий Карен быстро догадался о его состоянии. И догадка еще больше озлобила его. Хотя какие претензии он мог предъявить отцу? Они давно играют на равных, похожие, близкие друг другу не просто по крови, но и по характеру. Да и Мэри нет в живых, а оскорбляться за мать Карен не собирался, несмотря на прежнюю детскую привязанность к ней. Тогда что же? Он не отдавал себе отчета в своих чувствах, но отец не должен был так поступать. Не должен — и все! А теперь еще и страдать!

Иногда Карену становилось жалко отца. Возвращаясь вечером домой, мальчик находил его грустным, нахохлившимся, неподвижно сидящим в кресле, одиноким даже среди детей, старающихся его развлечь. Часто в последнее время к нему подсаживалась Олеся, и он на глазах оживал от ее болтовни, от ее рассеянной безадресной улыбки. Ему явно нравилась эта женщина, близкая подруга Мэри и жена его сына. Ашот стал постоянно привозить Олесе в подарок какие-нибудь пустяки, приводившие ее в настоящий восторг. Она подолгу раскачивалась в кресле, примеряя то один, то другой подаренный им перстень, надевая браслеты, серьги, бусы и придирчиво, с интересом рассматривая себя в зеркало. "Наконец-то занялась своим любимым делом", — думал Карен. И сурово выговаривал смущенному отцу:

— Ты напрасно балуешь ее, папа! Что за новости: беспрерывно таскать ей побрякушки? И без всякого на то повода! Кончится, в конце концов, тем, что я запрещу ей раз и навсегда принимать у тебя подарки!

— Ну почему? — виновато оправдывался отец. — Пусть она радуется…

Карен смотрел на него подозрительно: вдруг он теперь собирается увлечься Олесей? С него станется! Но Ашот делать этого, кажется, не собирался.

Так пробежали три года. Дети незаметно выросли. Карен думал о будущей работе. Весной, как раз перед его дипломом, Олеся неожиданно объявила, что хочет ненадолго слетать в Германию. Карен отложил книгу и внимательно оглядел любимую. В Германию? С чего бы это? И к кому?

— К своей старой приятельнице, ты ее не знаешь, — бойко защебетала Олеся. — Я не видела ее много лет, и она очень зовет меня приехать. Я ненадолго.

Ну, к приятельнице так к приятельнице. Джангиров невозмутимо бросил на стол деньги.

— Я буду ждать тебя, — сказал он с полнейшим самообладанием и, помолчав, бесстрастно добавил: — Никогда не пробуй вызывать из небытия призраков, Леся. Они должны быть там, куда ушли.

Олеся посмотрела сквозь него. В мыслях она давно уже была в Германии.

Письмо было неожиданным и коротким. Валерий писал, что просто хочет ее увидеть. Просто увидеть — и ничего больше. А приятельница, действительно, существовала, Олеся никого не обманывала. Ее старая знакомая, учительница, которая несколько лет назад уехала в Штутгарт. Правда, она Олесю не приглашала, но та сама довольно нахально набилась в гости, выдумав путешествие по Европе, и улетела. Поскольку она, конечно, не оповестила ни свою знакомую, ни Валерия, никто не знал, когда и куда она прилетает. Два дня она звонила Валерию в Мюнхен по телефону, который упорно не отвечал. Наконец Малахов взял трубку.

— Валерий, — возмущенно выпалила Олеся, — ты что, спятил? Я ищу тебя третий день, думала, ты дал мне неправильный номер, а ты где-то шляешься!

Малахов хмыкнул

— А кто меня поставил в известность о прилете? Или ты рассчитывала на мою богатейшую интуицию?

— Ну, знаешь! — продолжала разгневанная Олеся. — Я лечу к тебе, думаю, что ты меня ждешь…

— Где? На аэродроме в Бонне? Я все-таки, грешным делом, рассчитывал, что Карен тебя хоть чуточку перевоспитает. Абсурд! Тебя воспитать невозможно! Откуда ты звонишь?

— Из Штутгарта, откуда же еще! — в негодовании закричала Олеся. — Я ведь писала тебе, Валерий!

— Ну, это маловероятно! — спокойно возразил Малахов. — Во всяком случае, я ничего не получал, потому что ты, наверное, перепутала адрес. И свой, очевидно, тоже, раз письмо к тебе не вернулось. Записывай, дорогая, и постарайся на этот раз не ошибиться. У тебя есть хотя бы ручка и клочок бумаги?

— Сейчас поищу, — утихая, ответила Олеся. — Диктуй…

У них было всего два часа в Мюнхене. Ему нужно было срочно уезжать — в свои дела он ее так и не посвятил. Она улетала домой на следующий день. Они провели это время в его машине.

Валерий увидел Олесю издалека. Она шла точно так же, как раньше, проплывая над землей и едва удостаивая ее своими королевскими прикосновениями. Точно так же поглядывала по сторонам и, казалось, никуда не спешила — да и куда ей было спешить? Валерий смотрел на нее и думал, что прошли годы, а кажется, все было только вчера: Москва, квартирка Олеси, маленькая Полина… Только вчера он целовал эту женщину, только вчера она сидела напротив, глядя сквозь него, не слыша его и не видя… Страшная иезуитская память, преподносившая ему на каждом шагу сомнительные подарки, оказалась неподвластной времени, словно по воле и прихоти Олеси сохранила именно то, что он не желал и не собирался помнить.

Олеся шла к нему по чешуйчатой мюнхенской мостовой через площадь, рассеянно осматриваясь, помахивая сумкой на длинной ручке, свободная, легкая, принадлежащая лишь самой себе. На мгновение Валерий забыл о Карене, столь безмятежно приближалась к нему Олеся. Любимая на все времена…

— Валерий, — произнесла она так радостно и удивленно, что, казалось, даже не предполагала встретить его здесь как раз сегодня. — Валерий, — повторила она и остановилась возле, поднимая на него глаза.

Боже, что это были за глаза!

— Зачем ты прилетела, Олеся? — поинтересовался Малахов.

Олеся растерялась и милым, родным жестом поправила волосы.

— А разве было не нужно? Ведь ты же звал меня!

— Это не имеет никакого значения. Ты полетишь к любому, кто тебя позовет?

— Ты тоже ничуть не изменился, Валерий: по-прежнему задаешь бесконечные вопросы, — попыталась она обратить все в шутку. — Но я не понимаю их значения и смысла.

Она всегда не понимала самых очевидных вещей.

— Да, конечно, — сказал Малахов, — конечно, я очень хотел тебя видеть. Но я всегда хочу тебя видеть, и так, похоже, будет вечно. Что же из этого следует? Абсолютно ничего!

— Ты просто валяешь дурака! — крикнула Олеся. — И я тоже! Летела к тебе, ехала, бежала! По одному твоему слову, странному капризу! Зачем?

— Зачем? — повторил он и насмешливо посмотрел на нее.

Сердце снова завело свою неритмичную опасную мелодию. Оно явно не ладило с Олесей. И пока она собиралась бросить в адрес Валерия еще несколько злобных фраз, он схватил ее за руку и втолкнул в машину.

— Ну, хватит! Подурачились — и будет! Поехали!

— Куда? — она продолжала злиться.

— Куда-нибудь. Припаркуемся в тишине и поговорим. У нас с тобой есть два часа. Всего только два часа…

Она снова завела свое бесконечное: "и я летела к тебе через Европу ради двух часов в машине?"

Да, Олеся, ради двух часов в машине, через Европу. Вспомни: призраков лучше не вызывать из небытия. Почему ты не оставила все на своем месте? Олеся притихла, глядя перед собой. Валерий выбрал укромный уголок, где им никто бы не помешал, и остановился. Не все ли равно где… Они долго сидели молча. Она — неотрывно глядя перед собой, он — повернувшись к ней и постукивая пальцами по стеклу.

— Тебе, наверное, интересно узнать про Эмму и Семена, — наконец робко выдавила Олеся.

— Неинтересно, — оборвал ее Малахов. — Надеюсь, у них все нормально. И как ты считаешь, я вызвал тебя специально из Москвы, чтобы услышать, как живет Эмма?

Олеся смешалась окончательно. Она явно зашла в тупик, выхода из которого не находилось.

— А как ты сама думаешь, почему я написал тебе?

Олеся в нерешительности подняла на него глаза. Боже, что это были за глаза! У него остановилось сердце. Вот ради этого… Чтобы один раз, еще только один раз их увидеть… Олеся, любимая на все времена…

— Я ничего не думала, Валерий, — честно призналась Олеся. — Ты написал, и я полетела. И все.

Он молчал, постукивая пальцем по ветровому стеклу. И все… И ничего больше. Она никогда ни о чем не думала. Самый колдовской и чарующий тип женщины.

— У тебя все хорошо? Чем ты здесь занимаешься?

— Все хорошо, — рассеянно отозвался он. — Просто замечательно. А занимаюсь я в основном тем, что жду тебя…

Олеся вздрогнула. Опять… Ее снова ждут, только теперь далеко от дома, в другой стране, но точно так же, как тогда, под дождем…

— Валерий, опомнись! — прошептала она. — Что ты говоришь?

— Правду, — ответил он и попросил. — Покажи мне фотографию Полины.

Она вынула из сумочки фото и протянула ему. Но он не смотрел на фотографию, он смотрел на нее, и видел только ее, ее одну, и слышал только ее голос… Олеся безвольно опустила руку на колени. Вновь наступило молчание. Оно длилось вечность.

— У тебя есть здесь кто-нибудь, Валерий? — она приподняла внимательно слушающие бровки. Незабываемое движение…

— Кто-нибудь — есть, — усмехнулся он. — Кто-нибудь всегда есть, но это только кто-нибудь…

— Папа очень ждал от тебя письма… Без конца спрашивал… Можно, я расскажу ему о тебе?

— Как хочешь, — равнодушно ответил он. — А что ты можешь обо мне рассказать?

Олеся снова смутилась. Действительно, что ей рассказывать? Как он выглядит? Или какой марки у него машина?

— Вот видишь, — снова усмехнулся Валерий. — Даже рассказывать обо мне нечего! Понимаешь, это совсем другая жизнь, словно второе, новое существование на Земле, а прежнее ушло навсегда вместе с тобой. Наверное, мне крупно повезло, раз я чем-то заслужил свое второе бытие — далеко не каждый выигрывает, проиграв. Может, это мне за мои прошлые страдания, не знаю… Тетя Лиза умерла два года назад, оставив мне, единственному наследнику, немалые деньги. Так что проблем нет, — он положил обе руки на руль. — Проблем нет… Ни у меня, ни у тебя… Тогда почему мы вдруг встретились? Как ты думаешь?

Нет, он требовал от нее слишком многого. Она не в состоянии выносить затянувшийся бессмысленный разговор, тягостную пытку вопросов — ей это не по силам, и ради чего она должна мучиться? Да, она ни о чем не рассуждала и ни о чем не задумывалась. Ну и что? Она такая всегда…

— Я хочу вернуться в Штутгарт, — без всякого выражения сказала Олеся.

— Ты очень скоро туда вернешься. А завтра улетишь домой. Больше мы с тобой не увидимся, второй раз ни я, ни ты на встречу не отважимся. Это всего-навсего ностальгия по прошлому — и ничего больше. Но ностальгия — страшная штука, с ней иногда невозможно бороться. Вот я и не справился… И ты тоже не справилась с ней. Вот чего я от тебя не ожидал.

— Чего ты вообще ожидал? — вспылила Олеся. — Если я не думала ни о чем, то ты и того меньше!

Валерий кивнул, соглашаясь.

— Да, я не могу ни в чем тебя упрекать: прошлое ворошить бесполезно. И даже опасно. Посиди со мной еще немного, у нас есть в запасе время.

Они снова затихли. О стекло с размаху ударился жук и быстро полетел прочь. Ветер тормошил верхушки деревьев.

— Какой спокойный город! — прошептала Олеся.

— Очень спокойный, — согласился Малахов. — Не то что Москва. Напрасно я все это затеял, Олеся. Я не могу теперь расстаться с тобой.

Он произнес последнюю фразу так ровно, что Олеся в страхе отпрянула и вжалась в сиденье. Она хорошо знала, что значит чересчур бесстрастный тон Валерия.

— Ты останешься со мной, — размеренно, невозмутимо продолжал он. — Навсегда. Я больше тебя от себя не отпущу. Для этого я и вызвал тебя. Здесь очень спокойный город, и здесь нам будет значительно лучше, чем в безумной Москве. Здесь нет сумасшедших темноглазых мальчиков с неуравновешенными страстями. Здесь все аккуратно взвешено и отмерено. Ты никуда не улетишь завтра. И сегодня ты не уедешь в Штутгарт. Я все давно рассчитал и обдумал, а потом написал тебе. Полина уже большая, и там есть Глеб. Я не могу без тебя, Олеся, и если ты знала об этом, то зачем же тогда прилетела ко мне через Европу по первому зову?

Она молчала, совершенно раздавленная происходящим. Почему она все-таки никогда не думает ни о чем? Во рту стало сухо.

— Валерий, — несмело начала она, — Валерий…

Он задумчиво смотрел на нее. Сейчас они поедут к нему. Да, он совершит преступление, которое преследуется законом: умыкнет чужую жену, вдобавок, подданную другого государства. А наплевать ему на все государства! Пусть потом закон осудит его, глядишь, все и обойдется! Присяжные будут растроганы столь удивительной историей, а немецкие и российские дамы обольются слезами. И что значит какой-то ничтожный закон по сравнению с человеческим чувством? Только оно — единственный непреложный закон на Земле. Валерий все рассчитал и обдумал. Присяжные его оправдают.

Олеся замолчала.

— Значит, ты согласна! — утвердительно сказал Малахов и включил зажигание.

— Валерий! — в смятении крикнула она и положила руку на руль. — Постой, Валерий! Это невозможно…

Тихо гудел включенный двигатель. В стекло билась муха. Малахов опустил голову на скрещенные пальцы и закрыл глаза. Это невозможно, Валерий…

— Я просто хотел отвезти тебя в Штутгарт. Еще несколько часов рядом с тобой, — сдержанно сказал он и улыбнулся. — Почему ты так испугалась, Олеся?..

Карен встречал жену на аэродроме. Он внимательно следил за пассажирами, тихонько насвистывая и перекатывая во рту любимую жвачку. Что-то сильно не понравилось Джангирову в походке и лице Олеси. Она шла ему навстречу, волоча сумку почти по земле. Может быть, просто очень устала с дороги…

— Я вернулась, Карен, — без всякой интонации сказала любимая, останавливаясь рядом.

— А что, — с живейшим интересом спросил он, не поворачивая к ней головы и выплевывая жвачку, — была вероятность не вернуться?

Олеся опустила сумку на землю и безучастно посмотрела вверх. Никогда не вызывай призраков… Над Москвой висело неправдоподобно синее летнее небо.

14

"Богородица дева, помоги мне!" — шепнула Олеся.

Богоматерь смотрела на нее с иконы строго и сочувственно. Она одна умела сострадать. Олеся медленно вышла из церкви, куда часто приходила помолиться за Полину. Дочка выросла и постоянно вносила в дом все новые и новые трудности.

— Какое на тебе несметное количество грехов, раз ты их без конца отмаливаешь, — насмешливо сказал недавно Карен. — А я даже не подозревал о них!

Олеся не ответила. Она сидела в кресле с ногами и думала о дочери. Ей исполнилось шестнадцать лет. Столько же, сколько было Карену в страшный, едва не сломавший их год. Теперь Полина спокойно, методически пробовала сломать свою жизнь, а заодно и жизнь матери.

— Мы продолжаем играть в теннис? — поинтересовался Карен, перебирая книги на столе. — По-моему, она заигралась. Но, в конце концов, каждый играет во что хочет. Хотя мне жалко Левона. И Полю тоже. Эта игра ей не по плечу. Он ей не подходит.

Он — тренер, у которого Полина брала уроки тенниса.

— Я его даже ни разу не видела, — грустно сказала Олеся.

— Что для тебя вовсе не обязательно, — мельком взглянув на нее, отозвался Карен. — Впрочем, хорошая мысль: стоит пригласить его в гости. А заодно Глеба. Пусть он потолкует с теннисистом, у него беседа получится лучше, чем у тебя.

— А ты не хочешь?

— Ну, нет, уволь! Могу только подключиться по ходу действия. Прости за откровенность, Леся, но кажется, она давно с ним спит, а ты спокойно сидишь в своем кресле!

— Интересно, а что, по-твоему, я должна делать? — вспылила Олеся. — Насчет приглашения я все прекрасно поняла! Кстати, помнится, когда-то ты был категорически против вмешательства родителей в дела детей!

Карен засмеялся и покачался на носках.

— Ну, времена меняются! Кроме того, сейчас речь идет о девочке, а это совсем не то, что мальчик, — И он, лукаво подмигнув, издевательски посмотрел на жену. — Ты хоть немного представляешь себе разницу между ними? Или стоит тебе кое-что объяснить?

— Немного — представляю! — недовольно сказала не расположенная к шуткам Олеся. — И немного догадываюсь о том, что ты собираешься мне поведать!

— Ничего особенного! — живо поблескивая глазами, сказал Карен и сел на пол. — Ты по обыкновению ничего не видишь дальше своего носа. Извини. Научить тебя анализировать и рассуждать невозможно.

— Потому что учитель отвратительный! А был бы другой на твоем месте…

Карен угрожающе поднялся с ковра.

— Это кто же собирается занять мое место? Оно, кажется, еще не вакантно! Что на сей раз родила твоя богатейшая фантазия? — Он был прирожденным актером и даром перевоплощения владел в совершенстве. Карен подошел к Олесе вплотную, опустился на колени и сильно сжал в пальцах ее запястья. — Значит, претендент имеется? И она морочит мне голову теннисистом! А куда ты собираешься деть меня, дорогая?

Он играл, как всегда, вдохновенно, радостно, с полной отдачей, вовлекая в свою игру всех присутствующих.

— Карен, — Олеся старалась не засмеяться. — Я тебя очень прошу, перестань дурачиться! Встань! Все слишком серьезно!

— Конечно, серьезно! — согласился с ней Карен. — Искать мужу замену — крайне ответственное занятие! То-то ты притихла в последнее время, даже перестала менять туфли! Я давно вижу, что дело нечисто!

Олеся не выдержала и фыркнула.

— Прекрати немедленно, а то укушу!

— Пожалуйста! — с готовностью согласился он, низко склонившись перед ней. — Куда изволите? Можно заодно что-нибудь еще…

Взгляд у него стал мечтательным и застывшим.

— Карен, уймись! — пробурчала Олеся. — Сейчас придет Полина.

— И вот так всегда! — вскакивая на ноги, закричал он. — Стоит мне только чего-то захотеть, сразу же: сейчас придет Полина! В конце концов, нам с тобой нужно жить отдельно, потому что больше так продолжаться не может. Проблема решается за один день! Я давно собирался тебе это сказать. Ты опять не хочешь рассуждать, Леся. Разве непонятно, что девочка выросла?

Олеся сидела неподвижно, опустив голову с рассыпающимися волосами. Конечно, Карен прав. Но тогда Полина уйдет окончательно… Джангиров снова сел на ковер.

— Значит, теперь я буду тебе втолковывать аксиому, которую когда-то внушал своим родителям. Сама ты ничего не понимаешь точно так же, как они. Дети всегда должны уходить, — медленно, останавливаясь на каждом слове, отчеканил Карен. — Слушай меня внимательно, Леся: дети! всегда! должны! уходить! С этой неизбежностью нужно смириться, и ее необходимо понять.

— Ты непоследователен! Кто мне только что объяснял, будто девочка не то же самое, что мальчик? — поймала его на слове Олеся.

Карен улыбнулся.

— Все-таки ты можешь соображать, когда хочешь! Но здесь разницы нет: уходить должны все — и девочки, и мальчики. И плохо, когда они так не делают. Давай поговорим сегодня с Полиной и предложим ей снять квартиру. Мне кажется, она давно этого хочет.

Олеся тяжело вздохнула. Карен, конечно, был прав.

Полина не ощущала прочной связи с матерью. Только иногда ее охватывала мучительная боязнь остаться в одиночестве, и тогда она в исступлении цеплялась за мать, за Глеба, даже за Карена, к которому просто привыкла, но которого не любила никогда. С Левоном все было значительно сложнее. Здесь она сама не понимала себя, не умела отделить привычку детства от настоящего чувства. Полина всегда жила обособленно, на свой лад, не вникая в мир существующих рядом людей. Мать была постольку-поскольку: она успокаивала, помогала, лечила. Она иногда избавляла от навязчивой тоски, но сейчас ей удавалось это все реже. Олеся начала предлагать Полине таблетки, от которых дочь категорически отказывалась, хотя понемногу склонялась к мысли, что лекарства необходимы: без них ей не выкарабкаться.

Полина не любила вспоминать детство. Отца она не помнила, он ею никогда не интересовался. Надолго сохранился в памяти Валерий, но он тоже бросил их. Отдалился Глеб, который так и не смог после гибели Мэри преодолеть внутреннюю неприязнь Олеси, ослабевшую, но не исчезнувшую с годами. Полиной никто никогда толком не занимался. Правда, она всегда вела себя так, что казалось, ни в ком не нуждалась. Но если бы кто-то постучался и вошел в ее комнату с тем же интересом, с каким раньше входил Валерий — он один, и никто больше! — Полина охотно и радостно метнулась бы навстречу. Так произошло, когда в доме появился Левон, но дальше… Он оказался полностью выясненным за несколько месяцев и стал неинтересен Полине. Простой, открытый, бесхитростный мальчик не отличался ни яркостью, ни своеобразием, ни силой характера.

Больше никто так и не появился. Поэтому Полина целиком ушла в себя и не пыталась изменить ситуацию. Чаще всего сейчас она задумывалась над тем, что такое любовь. Слово было, как ядро ореха, глубоко запрятано под толстой скорлупой. Почему маму любил Валерий, а потом — Карен? И она их… Однажды, очень давно, Полина спросила об этом у матери.

— Вырастешь — поймешь! — отмахнулась от нее занятая своими мыслями Олеся.

Самая страшная фраза детства: "вырастешь — узнаешь". Ужасная формулировка.

Позже Полина настойчиво пробовала добраться до сокровенного, подлинного смысла непонятного слова. Незнакомое понятие, суть которого постичь было необходимо как можно скорее, не отпускало от себя ни на шаг. Исподлобья она изучала мать, Карена, Левона, Мэри… Пыталась анализировать, вычислять, находить сходство и различие в их поведении, словах, поступках. Пробовала разгадывать их настроение и желания по выражению глаз, улыбкам, движениям… Она училась понимать их и чем больше постигала эту науку, тем ближе подходила к манящей загадочной истине. Остро не хватало только собственного опыта.

Полина невзлюбила мать с того мгновения, когда открыла для себя правду любовных отношений. Она вспомнила Валерия и его отъезд, напоминающий бегство… На смену в дом явился Карен. Полина встретила его без удивления, словно давно хорошо знала, на что способна ее мать: она и не такое может выкинуть! Но с исчезновением Валерия пропала единственная ниточка, соединяющая Полину с миром. Она навсегда ушла в свой собственный. И вела себя, по меньшей мере, странно.

— Остановите у тех красных огней, пожалуйста! — попросила она как-то водителя такси.

— До сих пор они назывались светофором! — сказал шофер и с большим интересом осмотрел Полину с ног до головы.

— Разве это продают в супермаркете? — спрашивала она Левона, рассматривая банку консервированных ананасов.

— Да мы с тобой сколько раз их там видели! — смеялся Левон. — Ты что, забыла?

— Забыла, — равнодушно отвечала Поля.

В своей комнате она пела, смеялась, разговаривала сама с собой. Сначала Олеся, прислушиваясь к ней, сжималась от ужаса, но потом привыкла и перестала обращать внимание. Обедая или ужиная с матерью и Кареном, Полина не слышала и не видела их. Обращаться к ней приходилось по два-три раза: Поля сидела, апатично уткнувшись в свою тарелку, которую тоже, впрочем, не слишком замечала.

Когда-то пятнадцатилетний Карен быстро понял все и стал относиться к ее поведению как к самому обычному: иначе было невозможно. Левон вообще не находил в Полине ничего странного и противоестественного. Он тоже, как старший брат, безоговорочно принял ее такой, какой она была, с одной лишь разницей: брат хорошо знал, какой она была, а Левон — нет.

И сейчас, когда Полине исполнилось шестнадцать и она уже, вероятно, с упоением занималась любовью, Карен отлично понимал, чем опасно ее отделение от матери. И все же… Серьезной проблемы, на его взгляд, это не представляло, а ежедневно наблюдать, как Олеся то и дело вздрагивает от его поцелуев и испуганно смотрит на дверь… Нет уж, увольте! И Карен, конечно, безошибочно угадал про занятия Полины. Она спуталась с теннисистом через две недели после начала тренировок.

Стас нисколько ей не нравился. Просто не казался неприятным — и все. Полину томило любопытство, оно сжигало, донимало ее. Ей было интересно, а интерес может стать навязчивым до изнеможения, если не найти способ его удовлетворить. Способ она нашла и, естественно, ожидала теперь спокойствия. Однако этого не произошло. Стас часто приходил в ее новую квартиру и вскоре стал чем-то вроде неодушевленного предмета. Он, правда, смеялся, говорил, ел, обнимался, но был слишком далеко от нее. Увидев ее мгновенное и резкое охлаждение, Стас страшно удивился: он считал себя замечательным мужчиной и чтобы какая-то сопливая девчонка, которая отдалась ему почти сразу же, к нему остыла?! Нет, такого с ним еще не бывало! Тренер был искренне возмущен и серьезно обеспокоен. В чем дело? Он ее не устраивает? Полина не развеяла его сомнений. Возможно, устраивает, возможно, нет, она сама ничего не знает об этом.

— То есть? — не понял он. — Ты не хочешь со мной разговаривать?

— О чем с тобой можно разговаривать? — безразлично спросила Поля. — С тобой можно только развлекаться.

— Тебе этого мало? — запальчиво спросил оскорбленный в своих чувствах теннисист.

Полина посмотрела с беспредельным удивлением.

— Этого каждому мало, — объяснила она, как ребенку. — Нужно кое-что еще, но ты, видно, ничего подобного не понимаешь.

Быстро зашедшие в тупик отношения, тем не менее, продолжались. Полина вообще оказалась неспособной начать что-либо самостоятельно и самостоятельно оборвать. Она безвольно и равнодушно следовала за течением событий.

Двигалась Полина заторможенно, вяло, профессионально отработанной походкой манекенщицы — память о Мэри. Рассеянная, блуждающая, размытая улыбка постоянно бродила по ее лицу, не затрагивая глаз и ничего не выражая. Мимикой она не владела, редко использовала слух и зрение, еще реже обращалась к остальным чувствам и предпочитала одно лишь ей ведомое шестое. Полина не интересовалась ни учебой, ни работой, ни своей будущей профессией. Ее не волновало, чем она будет заниматься: не все ли равно? Она безмятежно играла целыми днями в теннис. Все качества матери были в ней гипертрофированы и доведены до предела. Казалось, еще чуть-чуть — и они перейдут границу допустимого. Что произойдет тогда, Олеся думать боялась. Ее тихая, незаметная, не доставляющая в детстве ни забот, ни хлопот девочка…

Олеся уступила настойчивому требованию Карена и отделила Полину. Стоило также принять его второй совет и пригласить теннисиста в дом. Олеся решила поговорить с отцом, которого в последнее время видела редко. Глеб очень ей обрадовался.

— Девочка моя, — ласково сказал он, внимательно глядя из-под очков, — я так давно не сидел с тобой рядом! Ты бы хоть иногда снисходила до отца и забегала к нему на полчасика.

— Я постараюсь, — Олеся почувствовала себя виноватой. — Мне нужно поговорить с тобой о Полине.

Глеб досадливо поморщился.

— Я люблю Полину, моя девочка, но не люблю о ней беседовать. Это больная тема. Ну раз уж ты приехала, давай попробуем. — Отец подвинул Олесе блюдо с фруктами. Юрате в доме давно не было видно, и Олесю такое положение дел устраивало. — Так что же происходит с Полиной? Ты восхитительно выглядишь! Видимо, отсчет твоих лет странным образом двинулся в обратную сторону.

Олеся отмахнулась. Сейчас ей не до комплиментов.

— Полина выросла! — торжественным тоном сообщила она.

— Да что ты говоришь?! Какое удивительное открытие! — Глеб сдвинул на нос очки. — И как давно ты это обнаружила?

Олеся возмутилась.

— Перестань смеяться, папа! Ты на редкость похож на Карена: там один, здесь другой! Вы оба мне смертельно надоели!

— Подобная проблема решается очень просто, — объяснил поэт. — Надоевшие вещи выбрасывают! Сначала одну, потом другую.

— Ну, хватит! — закричала Олеся. — С вами просто невозможно разговаривать! Полина спуталась с тренером по теннису, и я не знаю, что делать!

Глеб удивился по-настоящему.

— А почему тебе всегда хочется немедленно вмешаться? На мой взгляд, это лишнее. Посиди спокойно, позанимайся собой и своими делами. Пусть он ее немного потренирует без тебя.

— Ты считаешь, что дочерью интересоваться не нужно? — запальчиво спросила Олеся.

Его дурацкие остроты доводили ее до неистовства.

— Видишь ли, моя девочка, ты и сама точно так же когда-то считала, — вполне резонно заметил Глеб. — И напрасно ты пересмотрела свою точку зрения. Как раз та была правильной.

— Карен тоже говорит, что вмешиваться не стоит, — мрачно буркнула Олеся.

— Ну, если даже Карен так говорит, я просто тебя не понимаю! — отец развел руками. — Купи себе новое платье! Если хочешь, я могу тебе его подарить.

— Я ничего не хочу! — крикнула Олеся. — Все только смеются! Ты сам прекрасно знаешь, что Полина ни о чем не рассуждает!

— Но ведь и ты тоже, — спокойно возразил Глеб. — Но я старался не лезть в твои дела.

— Ты плохо старался и очень даже возникал, забыл? — уличила его Олеся. — Но ты — это ты, а я — совсем другое дело! Каждый человек индивидуален!

— Жизнь, как я вижу, тебя ничему не научила! — философски заметил Витковский, покачав головой. — Ты по-прежнему пользуешься расхожими истинами и банальными аксиомами. Что такое твоя пресловутая индивидуальность? В сущности, ничего. Чувства и желания у всех одни и те же: каждый хочет есть, спать, любить, общаться, зарабатывать деньги, каждый хочет быть в тепле, мире, уюте и не болеть. Какая тут индивидуальность? Где она, покажи мне ее, если я сам никак не могу разглядеть!

— Ты все вечно упрощаешь и опошляешь! Человек выше своих потребностей!

— Какая чепуха! — поморщился Глеб. — А ты все постоянно усложняешь, моя девочка! Посмотри хоть один раз вокруг: ты сама действительно выше элементарных физиологических потребностей твоего Карена, а когда-то — Валерия? Сильно ты сумела над ними подняться, дорогая? И над своим желанием хлебнуть вина тоже. Надеюсь, все-таки бывшего… Или ты можешь не спать, не носить свои разноцветные тряпки и бусы? Что ты рассказываешь мне сказки? Какие еще могут быть проблемы у Полины в шестнадцать лет, кроме как трахнуться с мужиком, предварительно выпив? Вспомни, в конце концов, историю с Джангировыми. Неужели тебя и впрямь ничему не научила жизнь?

Отец смотрел неодобрительно и удивленно. Олеся покраснела и прикусила губу.

— Но Полина больна…

— Можно подумать, что ты нет! Большим психическим здоровьем нужно обладать, чтобы связаться с пятнадцатилетним мальчишкой!

— Папа, ты снова об одном и том же! Когда это кончится наконец? — в отчаянии прошептала Олеся. — Мы никак не можем найти с тобой общего языка. Все давно уже в прошлом…

— Ты имеешь в виду, что ему не пятнадцать лет? — прищурился Витковский. — Справедливо, но и тебе тоже не двадцать семь…

— Нет, с тобой просто невозможно разговаривать! — Олеся вскочила. — Больше ты меня здесь не увидишь!

Глеб встал и спокойно усадил ее на место.

— Выпей водички и успокойся! Давай начнем все сначала: значит, у Полины есть поклонник, который тебя по какой-то причине не устраивает. По какой?

Олеся заметалась в поисках ответа. Действительно, почему ей не нравится Стас? Оказывается, она даже не анализировала свое отношение к теннисисту. Отец внимательно посмотрел на нее.

— Следовательно, ты не знаешь. Пойдем дальше. Она собирается за него замуж?

— Нет, замуж она не хочет.

— Ну, моя дорогая девочка, ты просто зарвалась! Чего ты тогда мечешься? Замуж она не хочет, парень обыкновенный… Поспит она с ним и успокоится. Объясни мне, в конце концов, почему ты так терзаешься? Или ты мечтала сохранить на всю жизнь ее девственность? Это грезы. В чем здесь проблема? Вот если бы тебя беспокоило отсутствие у нее всякого интереса к мужчинам — тогда совсем другое дело.

Олеся была в замешательстве. Отец, как всегда, расставил все точки над "и", разом зачеркнув ее тревоги. Глеб насмешливо и ласково наблюдал за дочерью из-под очков.

— А что предлагает тебе Карен?

— Он считает, что неплохо пригласить Стаса к нам…

— Разумно, — кивнул поэт. — Давай так и поступим. Меня ты тоже приглашаешь?

— Да, Карен так считает…

— Большое ему спасибо! — иронически поклонился Глеб. — Очень неглупый юноша. А что считаешь по этому поводу ты?

— Я уже вообще больше ничего не считаю! — снова взбеленилась Олеся. — Ты окончательно меня заморочил, и я отказываюсь что-либо понимать.

— Тогда выбери день и время. Думаю, всех устроит пятница, часов семь. Передай Полине привет и скажи, что я очень скучаю без нее. И низкий поклон Карену. Он у тебя, кажется, чрезвычайно преуспевает по службе?

— Кажется, — буркнула Олеся. — Отдался какой-то фирме. Я не вникаю в его служебные дела. На жизнь нам вполне хватает.

— Вот здесь ты молодец! — похвалил отец. — Всегда бы так: не вникай — и дело с концом!

— Легко тебе говорить, папа! — раздраженно сказала Олеся. — Ты бы лучше поговорил с Полиной.

— Да о чем? — вновь удивился поэт. — Девочка даже не влюблена, простейшая физиология, самый примитивный случай… Она и так у тебя ничем особым не занята, ну пусть изображает хотя бы страсть. Все же занятие! И не такое уж неинтересное, ты не находишь? Неужели тебе надоел твой юный и прекрасный муж?

Олеся поняла, что обсудить с отцом ничего не удастся.

— Ладно, мы договорились, в пятницу, в семь, — скороговоркой пробормотала она. — Не забудь. Если что-нибудь изменится, я позвоню.

Олеся нервничала. Ее взвинченность подогревалась безупречным, нарочитым спокойствием Карена и шутками Глеба. Они оба издевались над ее тревогами и страхами, обесценивая их своей иронией и превращая в ложные, несущественные. Ну, конечно, они были полностью правы: Олеся драматизировала события, но сейчас она чувствовала, что теряет Полину навсегда, и это подстегивало, заставляло торопиться и совершать необдуманные бессмысленные поступки. Вот когда она до конца осознала чувства Джангировых по отношению к ней и Карену, те чувства, которые она так справедливо осудила, не умея понять, те, с которыми они не смогли совладать когда-то и с которыми она не в состоянии была справиться теперь. Проклятый, вновь смыкающийся круг! Как могла она бороться с этим неумолимым, жестким, четко спланированным и логически выверенным течением жизни, как могла устоять перед ним — маленькая, слабая, бестолковая? И почему вдруг именно сейчас она так жадно, исступленно схватилась за Полину? Сознавала, что уходят годы, ничего не оставляя взамен? Ощущала близость новых потерь и панически боялась их? Вот! Отгадка, кажется, найдена. Она боится потерять Карена… Он молод, беспечен, эгоистичен и только бесстрастно свистит, покачиваясь на носках. Он уверенно шагает вперед, не оглядываясь и не останавливаясь ни перед чем. Его шаг — шаг победителя. Везде и во всем. И что за прихоть, что за детский каприз — на ходу прихватить с собой маленькую женщину с озерными глазами? И как он будет вести себя дальше — ведь ему только двадцать шесть, а ей уже под сорок… И не имеет никакого значения то, что они выглядят как ровесники. Это абсолютно ничего не значит. Карен всегда поступал и впредь будет поступать в соответствии со своими желаниями, и никто не властен что-либо изменить в его поведении. Подсознательно страшась его вполне возможного предательства, Олеся стала судорожно хвататься за дочь, не желая терять и ее тоже.

Она напряженно осмотрела стол, готовый к ужину: ничего не забыла? Скоро должны приехать Полина со Стасом и Глеб. Карен закрылся в кабинете и что-то читал. Издерганная Олеся не слышала, как он бесшумно подошел и встал сзади.

— Я думаю, — сказал он, лениво потягиваясь, — тебе давно пора бросить работу: твои деньги погоды не делают. Может, тогда ты начнешь хоть немного интересоваться домом. Надежда, правда, очень слабая…

— Мы именно в эту минуту будем обсуждать твое неуместное предложение? — раздраженно спросила Олеся.

— А что тут обсуждать? — флегматично пожал плечами Карен. — Тут абсолютно все ясно. Не вижу никакой проблемы.

— Зато я вижу! Кроме того, ты, по своему обыкновению, пришел не вовремя. В твоем духе как раз сейчас предложить лечь в постель!

— Это совсем неплохо, — Карен уставился на нее неподвижным взором. — Думаешь, не успеем?

— Думаю, ты никогда не уймешься, — с трудом удержалась от смеха Олеся.

Ну что можно поделать с ним, не меняющимся темноглазым мальчишкой, упрямо мокнущим под дождем возле ее дома?

— Кажется, обстановку разрядили, — удовлетворенно заметил Карен и опустился в кресло. — Если они не явятся сию минуту, я съем все без остатка вместе с салфетками. Ты меня моришь голодом с полудня.

— Не сочиняй! — возмутилась Олеся. — Ты без конца жевал дрянные чипсы и что-то там еще из пакета!

— Конечно, из пакета. И, безусловно, дрянные. Я всю жизнь ем у тебя что-то мерзкое из пакета. А мечтаю — из тарелки! Разумеется, это замечательно — ходить в рестораны с такой неподражаемой женщиной, как ты, но все же не менее прекрасно ужинать с ней вдвоем дома. Я не люблю, когда моя личная жизнь проходит на людях! И мне сильно не нравится, когда на тебя смотрят! А там на тебя почему-то все время смотрят! В этом смысле дома значительно безопаснее и спокойнее. Однако я отвлекся. Почему я не вижу четко составленного тобой плана беседы? Вопрос — ответ, вопрос — ответ, твой монолог, наш диалог, стихи Глеба… Я думал, ты лучше подготовилась к встрече.

Олеся махнула рукой.

— Не смейся! Я действительно не знаю, о чем говорить.

— А зачем говорить? — невозмутимо спросил Карен. — Пускай они говорят, а ты молчи. Только, умоляю, не бросай на меня трагические взгляды, это порой бывает сложно пережить, я начинаю пугаться и судорожно соображать, что от меня немедленно требуется. Я открою.

И он встал, услышав звонок. Приехал Глеб со своей неизменной тростью. Он вручил Олесе два букета — для нее и для Полины — и огромный сверток.

— Ты поразительно галантен! Вдобавок и цветы, — Олеся подозрительно осмотрела отца. — Очередное свидание, что ли, сорвалось? И ты остался с цветами и с носом?

— Не проявляй сообразительность, — нежно посоветовал Глеб. — У тебя все равно ничего не получится. Детей еще нет?

— Как видишь, — вздохнула Олеся. — Полина никогда не приходит вовремя.

— Это хорошо характеризует будущую женщину, — порадовался, усаживаясь, Глеб. — Девочка, неужели ты наконец научилась готовить? — воскликнул он, с изумлением оглядывая стол.

— Вы что, сговорились? — крикнула Олеся. — Пригласила на время кухарку, самый примитивный выход! Устраивает?

Глеб успокоительно кивнул.

— Вот теперь все сразу встало на свои места, а то я слишком удивился. Карен, как можно выносить ее столько лет? Признаюсь, я смутно понимаю.

— Притерпелся, — лаконично ответил Карен и грустно вздохнул, скосив глаза на Олесю. — А куда денешься?

— Деваться некуда, — охотно согласился с ним Глеб. — От нее вообще нельзя никуда деться.

Олеся покорно сложила на коленях руки, готовясь терпеливо слушать долгое обсуждение собственного характера и бесчисленные упражнения в дурацких остротах, но, к счастью, явились Полина и Стас. Мускулистый, подвижный, слегка простоватый и явно очарованный Полиной юноша сначала понравился Олесе. Его немного смутили чересчур внимательные взгляды, и Олеся поспешила усадить всех за стол. По лицу Полины бродила обычная неопределенная улыбка. Карен мгновенно радостно схватился за нож и вилку.

— С тех пор, как ты живешь отдельно, Поля, здесь все перешли на лечебное голодание. Поэтому ваш сегодняшний визит для меня — праздник. И если я объемся, не судите слишком строго. Это повторится теперь очень нескоро, если, конечно, вы не собираетесь баловать нас своими посещениями.

Полина мило наклонила головку, ее блуждающая улыбка стала ласковой и признательной.

— Мы можем бывать у вас часто, — сообщила она. — А почему не пришел Левон?

Растерялся даже хладнокровный Карен. Глеб поправил очки. Олеся в испуге уставилась на дочь.

— Не смог, — коротко объяснил Карен и сразу сменил тему. — Как успехи в теннисе? Что говорит тренер?

— Тренер доволен, — включился в игру Стас. — Хотя Полина иногда ленится. Глеб Иванович, — почтительно обратился он к Витковскому, — я бы очень хотел автограф. Если можно.

И он вытащил из кармана книжку Глеба. Пока тот подписывал ее, Олеся пыталась догадаться, какой новый сюжет зреет в голове дочери. Что за неуместный вопрос о Левоне? Карен безмятежно ел, изредка поглядывая то на жену, то на Полину, и усмехался. Потом он снова заговорил со Стасом, прекрасно понимая, что от женщин ждать многого не приходится и можно рассчитывать только на себя и на Глеба. Но тут Полина показала новый фокус. Она внезапно побледнела, прижала ладонь ко рту и выскочила из-за стола. Олеся бросилась за ней. Склонившись над раковиной, Полина мучилась приступом тяжелой рвоты, пытаясь побыстрее избавиться от съеденного.

— Неужели отравилась? Попей водички!

Полина прижалась к ее руке и застонала.

— Что же ты могла съесть? — по-настоящему испугалась Олеся. — Мы ведь только что сели. И здесь ничего не должно быть плохого. А что ты ела сегодня дома?

— Не сегодня, — простонала Полина. — Это не сегодня, мама. Это уже не первый день. Только положу что-нибудь в рот — и сразу выворачиваюсь наизнанку!

Олеся похолодела. Она догадалась.

— Почему ты не сказала мне раньше?

Хотя что изменило бы признание дочери…

— Я думала, пройдет, — лепетала Полина. — Можно, я пойду лягу?

Олеся отвела ее в спальню и уложила. Вскоре заглянул Карен.

— Чем-нибудь помочь?

Олеся вяло покачала головой: чем тут теперь поможешь?

— Ты развлекай там Стаса и папу. Я скоро приду.

Но Карен приблизился к Полине.

— Тебе ничего не нужно, Поля? Оставайся сегодня здесь, по-моему, тебе трудновато будет добраться до дому.

— Стас довезет, — пролепетала Полина. — Спасибо, Карен… У меня просто сильно разболелась голова.

— Я так и понял, — кивнул он. — Просто загадка, что бы все женщины делали без этой спасительной головной боли?..

Он вышел.

— Полина, — решительно сказала Олеся, — ты принимаешь хоть какие-нибудь меры предосторожности, когда спишь со Стасом?

На лице Поли она увидела выражение полнейшего непонимания и удивления.

— А разве нужно? Я не знала… Ты думаешь, он мог меня чем-нибудь заразить?

Олеся чуть не заплакала от отчаяния. Такой степени непонятливости и отрешенности не ожидала даже она.

— Полина, тебе шестнадцать лет, ты должна думать о последствиях… О любых… И о беременности в том числе. Мы же с тобой говорили об этом…

Полина растерянно провела рукой по лицу.

— Ты думаешь…

— По крайней мере, — прервала ее Олеся, — ты могла бы для начала посоветоваться со мной!

Полина удивленно подняла прислушивающиеся брови, в точности повторив манеру матери, которой она когда-то пленила Валерия.

— Я не думала, что это может быть так сразу…

— По-моему, это очевидность, — пробормотала разом обессилевшая Олеся, — Тебе немедленно нужно к врачу!

Снова неопределенное движение бровей… Олеся вышла из себя.

— Ты что, совсем ничего не понимаешь? Ты собираешься рожать?

Полина меланхолично и неторопливо поднялась.

— Пойдем, мама. Там нас ждут и беспокоятся.

Конечно, их давно ждали и беспокоились, но Олеся напрочь потеряла всякую способность ориентироваться в обстановке, говорить и замечать происходящее. Она очнулась лишь тогда, когда Глеб осторожно поцеловал ее, прощаясь, и увел Полину и Стаса. Карен сидел рядом с ней, покачивая ногой и зацепив локтем ее руку.

— Я все уберу, можешь спокойно сидеть дальше. Но я тебе так делать не советую. Лучше поделись со мной: что там у девочки?

— У девочки ребенок! — выпалила Олеся и всхлипнула. — И она хочет его рожать!

Карен хмыкнул.

— Только не начинай, пожалуйста, сразу рыдать. Дети — это совсем неплохо. Как я когда-то просил тебя, но ты отказалась наотрез! Они собираются пожениться?

— Никто не собирается! И она — прежде всего!

— А чей это ребенок? — вдруг спросил Карен.

Олеся возмущенно выдернула руку и мгновенно вспылила.

— Ты прекратишь когда-нибудь свои дурацкие шутки?! Не знаешь чей?

Карен задумчиво посмотрел на нее.

— Этого не знает никто. Ни ты, ни я, ни сама Поля. Дело в том, что у тебя неполная информация. Кроме Стаса, девочка параллельно спит еще с Левоном. Уже четвертый месяц…

Если бы в комнату сейчас вошел инопланетянин с рожками на голове, Олеся удивилась бы значительно меньше. Она затихла, в замешательстве глядя на мужа, и, видимо, что-то в ее лице ему опять очень не понравилось.

— Не волнуйся, Леся, — быстро сказал он, обнимая ее. — Тут нет ничего страшного. Лев любит Полину. А теннисист — крохотное, минутное увлечение, и не увлечение даже, а так, пустячок.

— Хорош пустячок… — прошептала Олеся. — Как-то на нас все всегда сваливается… Я не уверена, что ей вообще можно рожать. А Левон знает?

— Про ребенка или про Стаса?

Олеся махнула рукой.

— Хоть про кого-нибудь…

— Лев рассказал мне лишь об их отношениях. Похоже, ни о чем другом он не подозревает: девочка немножко водит его за нос, ничего, это ей даже идет. Пускай рожает, не трогай ее. Только… — Он отодвинулся. — Только… Попробуй, если, конечно, сможешь, все же развести ее с тренером. Я не собирался тебе ни о чем говорить, но так получилось. Впрочем, я думаю, они очень скоро расстанутся сами.

— Карен, — еле слышно сказала Олеся, — ну как же так, Карен… Ты говоришь, что неизвестно, от кого ребенок. Как же Левон… — и она запнулась, окончательно смешавшись.

Муж положил голову ей на колени.

— Послушай, Леся… Я очень люблю своего единственного брата, хотя он недотепа и останется таким навсегда. Но больше всего на свете я люблю тебя. И я не могу позволить, чтобы даже из-за моего брата страдала ты. Мне уже достаточно твоих страданий. Чтобы защитить тебя от них, я пожертвую чем угодно, — он помолчал. — Даже Левоном. Поэтому он не должен ничего знать, и он женится на Полине, и у них — запомни, именно у них! — родится ребенок. Внуши это, пожалуйста, Поле, обмани ее. Но если ты сейчас начнешь мучиться из-за неудавшейся жизни Полины, я окончательно озверею. Это ложь во спасение, и к ней необходимо прибегнуть, чтобы сохранить нашу жизнь. — Карен поднял голову и пристально посмотрел на жену. Он, как всегда, был предельно честен. — Ты поняла меня? Полина никакая, прости меня, но я ошибся, и она выросла совсем бесцветной. А вот ты — какая-то, и даже очень какая! Но Левону нужна именно Полина, а мне — ты. Наш сценарий нельзя ни исправить, ни переписать заново. Поэтому попробуем изменить их странички, пока они пишутся. По крайней мере, там еще много пустот.

— А у нас их, значит, больше нет? — слабо улыбнулась Олеся. — Все кончено? Мы с тобой поставили последнюю точку?

Муж уткнулся носом в ее волосы и подышал в маленькое ухо.

— Никогда не думай о точке, Леся, — глуховато сказал он. — Думай только про запятую. В крайнем случае, про многоточие. Это мой любимый знак препинания. Он оставляет свободу действию и фантазии. А теперь, пожалуйста, поцелуй меня, иначе мне тоже станет плохо, как Полине. У тебя отвратительные духи. Посуду я уберу позднее.

Разом обрушилась тишина…

Левон чувствовал себя счастливым. У него было все, о чем только можно мечтать: преданные заботливые родители, любящий старший брат, деньги, учеба, а теперь и любимая женщина. Что еще нужно человеку? Медлительная, заторможенная Полина подходила Левону как нельзя лучше. Снова Карен оказался полностью прав: Левон не искал никого другого. Только Полина с ее вялой походкой манекенщицы и размытой улыбкой. Только ее равнодушные ладошки, ее небрежные, рассеянные фразы и движения, ее модные, но постоянно мятые туалеты. Сколько ни билась над этим Олеся, ничего поделать не смогла: Полина, улыбаясь, продолжала одеваться кое-как, наспех. Иногда она застывала перед зеркалом с тушью в руках, забывая о том, что хотела накрасить ресницы. Задумавшись о чем-то своем, она сидела до тех пор, пока кто-нибудь или что-нибудь, например, телефонный звонок, не выводил ее из состояния глубокой задумчивости. Если рядом была мать, она попросту встряхивала Полину за плечи и говорила привычное:

— Полька, очнись!

Левон в подобных случаях заглядывал в глаза и гладил по голове:

— Полина, ты меня слышишь? Услышь меня, пожалуйста!

Полина улыбалась и опускала застывшую руку. "Нужно, наконец, докраситься", — думала она и застывала снова. Так могло продолжаться до бесконечности.

Карен попросил Левона заехать к нему вечером и решительно отправил Олесю из дома.

— Пойди погуляй, или зайди к Полине, или навести отца, в общем, делай что хочешь. Но часа два на глаза не показывайся. Накормить ты нас все равно не в состоянии, а говорить с Левоном буду я сам.

Олеся послушно кивнула и уехала в Нескучный сад — почему-то Мэри любила его больше всего в Москве и когда-то именно там назначала все свои свидания.

Левон был рад увидеться с братом, тем более наедине. Карен с улыбкой рассматривал Левона: совсем взрослый, собирается стать по примеру отца журналистом. Ему так проще и спокойнее.

— Как там родители? Я давно их не видел.

— Ты бы заехал, — осторожно попросил брат. — Они скучают без тебя. Но в общем все хорошо.

— Да, в самое ближайшее время, — кивнул Карен. — А как развиваются твои отношения с Полиной?

Бесхитростный Левон расплылся в доверчивой улыбке.

— Тоже все хорошо. Поля такая умница…

Карен усмехнулся: умница была штучкой что надо.

— Я рад за тебя. Но, видишь ли, есть одно осложнение, о котором она пока не решается тебе сказать…

— Что-то случилось? — встревожился Левон. — Очень плохое?

— Да нет, ничего страшного. Просто она еще слишком молодая и неопытная. И Олеся случайно кое о чем догадалась. Полина беременна, Лев, и хочет оставить ребенка.

Брат посмотрел на Карена в изумлении. "Какое он еще все-таки дитя, — с нежностью подумал Карен. — И останется таким навсегда".

— Ты понял меня, Лев? У вас будет ребенок! Поля не решается сама сообщить тебе об этом. Что ты думаешь делать?

Левон покраснел и отвел глаза.

— Я думаю так же, как она. Мы все равно собираемся пожениться, так что это очень хорошо… — Он опять взглянул на брата. — Это очень хорошо, Карен. А Поля — она правда маленькая и глупая.

Глаза Левона стали задумчиво-нежными. Карен с грустью наблюдал за ним. Как легко и быстро все уладилось! Да, с простодушным бесхарактерным братом у Карена никогда не будет особых проблем.

— Полина плохо себя чувствует, — сказал Карен. — У нее тяжелый токсикоз. Ты будь с ней бережнее и ласковее. Надеюсь, все скоро пройдет.

Левон вновь забеспокоился.

— Это так трудно? До самого конца?

Карен засмеялся и подвинулся к брату поближе.

— Это трудно до самого конца! Если ты берешь на себя ответственность за судьбу женщины, это невероятно трудно отныне и навеки! Но иначе невозможно: только ты сам должен с ходу, рывком поднять предназначенную тебе тяжесть и легко, не показывая вида, нести ее всю жизнь. Не дели ее ни с кем никогда. И, самое главное, не дели ее со своей женой! Она должна быть всегда свободна от любого груза!

Брат смотрел очень внимательно и кивал. Вряд ли он до конца понимал простую и необходимую истину.

— А что мне сказать Полине?

— Дурачок! Скажи ей, что ты все узнал от меня и топай оформить документик. Впрочем, туда ты возьмешь с собой меня, иначе у тебя опять возникнут какие-нибудь осложнения. Скоро придет Олеся, она очень беспокоится за Полину, и мы объясним ей, что все в порядке.

— Конечно, — обрадованно кивнул Левон.

Он был чрезвычайно доволен, что его будущая судьба оказалась так быстро и удивительно хорошо улажена руками брата.

"Господи, помоги мне!" — шепнула Олеся, торопливо перекрестилась и открыла входную дверь. Братья сидели рядом и мирно беседовали.

— А-а, ты пришла! — без всякого энтузиазма встретил ее муж. — Немедленно убери куда-нибудь подальше свои большие глаза. У нас все чудесно! Неужели ты сомневалась?

Олеся без сил опустилась на диван. Разве можно сомневаться в Карене? Он улыбался насмешливо и пренебрежительно, покачивая ногой. В его нехорошей усмешке сквозило откровенное презрение к самому себе. Он принес в жертву этой женщине всего себя без остатка, а сегодня — даже больше, чем себя. Он сознательно отдал ей жизнь своего единственного любимого брата.

Отныне и навеки.

15

Ашот Джангиров раньше сына заметил, что Олеся устала. Он верно угадал и понял ее тяжелое состояние, поправить которое теперь уже было невозможно. Его внутреннее сопротивление выбору Карена, обида за неудачный, неравный, как ему казалось, брак — все кануло в прошлое. Ашот давно примирился со свершившимся, тем более, что был не властен ничего изменить. Отныне он полностью разделял заботы и трудности старшего сына, в круг которых оказался против своей воли вовлеченным и Левон. Олеся опять погрузилась в прежнюю задумчивость. Ее мучила судьба Полины, складывающаяся далеко не лучшим образом. Ашот решил подождать, пока Карен разберется в ситуации. Ждать долго не пришлось: тонкость видения никогда не изменяла старшим Джангировым.

Как ни старался Карен уберечь Олесю от боли и страдания, они приходили независимо от него. Да и что Карен мог сделать с Полиной, которая после рождения Боба слишком часто стала оставаться в клинике? Ашот и Глеб без конца выискивали лучших врачей и препараты, но они приносили только временное облегчение. Через месяц-два, ненадолго выйдя из больницы довольно бодрой и повеселевшей, Полина снова начинала тосковать и опять попадала туда же.

Маргарита, которая предпочитала минимально общаться с обеими невестками, почему-то страшно привязалась к Бобу и не желала отдавать его ни родителям, ни Олесе. Во время обострений у Полины, повторяющихся со зловещей регулярностью, Рита без всякого разрешения забирала ребенка к себе и возилась с ним, перенеся на него всю оставшуюся в ней материнскую нежность и страсть, в которых давно не нуждались выросшие сыновья. Толстый, розовощекий Боб весело прыгал в ее руках, сверкая темными глазищами Джангировых.

Ашот задумчиво рассматривал мальчика. Знала бы Маргарита, что он может быть вовсе и не ее внуком! Хотя эти темные глазки… Джангиров-старший тоже был в курсе событий.

Олеся пожаловалась на поведение Маргариты Карену. Тот с ней не согласился.

— Тебе тоже нужно отдохнуть. Я думаю, Бобу с мамой очень хорошо, поэтому не сопротивляйся. Пусть он живет то там, то здесь. Когда-то так жил Левон.

— Но мне скучно одной. Ты заставил меня бросить работу, что мне теперь делать?

— Читай Диккенса, — посоветовал Карен, хитро скосив на нее глаза. — Он много чего написал, тебе надолго хватит.

Олеся вздохнула.

Вечерами часто заезжал Левон, и его посещения были мучительными, почти невыносимыми для Олеси. Иногда она боялась на него даже просто взглянуть. Обманутый и несчастный, он каждый раз вызывал у нее взрыв безмолвного отчаяния и усугублял постоянно нараставшее чувство вины. Карен, естественно, не разделял ее мучений.

— Он что, насильно женился на Полине? — резко спросил муж Олесю. — Под дулом моего пистолета? Ах, нет! Ну, так что же ты сходишь с ума? И мальчик, мне кажется, как раз его: посмотри на него повнимательней. А я с тобой тоже мыкаюсь всю жизнь: подумаешь, невидаль, депрессия! Ну, правда, там несколько сложнее, чем у тебя. Зато ты у меня собиралась спиться!

Олеся покраснела.

— Прекрати, Карен! Речь сейчас совсем не обо мне. Левон из-за болезни Полины не может толком ни учиться, ни работать.

— А почему, собственно, из-за болезни Полины? — холодно поинтересовался муж. — Твоя манера списывать вину и ответственность человека за собственные поступки на обстоятельства и происки судьбы просто удивительна! Каждый должен отвечать за себя сам! Тем более, за него не должна отвечать женщина, вдобавок, не очень здоровая. Смотри, не начинай мне еще одну трагедию! И вообще мы скоро уезжаем!

— Куда мы вдруг уезжаем? — растерялась от неожиданности Олеся.

— В Филадельфию, мне там предложили очень хорошее место, — как ни в чем не бывало объяснил Карен. — Идея выглядит безупречной.

Он всегда был абсолютно непредсказуем.

— А Полина? — в замешательстве спросила Олеся.

— Без паники! Полина, Левон, Боб… — проворчал Карен. — Можешь забрать их всех с собой, если тебе так хочется. А заодно своего отца и моих родителей. Собери полный комплект. Тогда ты, наконец, будешь довольна?

Олеся в смятении смотрела на него, спокойного, бесстрастного. Она не хотела никуда уезжать, бросать все, привыкать к новому месту. И действительно, как же дети?

— Леся, я, кажется, все тебе очень понятно растолковал, — терпеливо повторил Карен. — Есть возможность увезти Полину с собой в Америку, там прекрасные условия для жизни и работы. Мы заберем ее из клиники и сразу уедем. Левон и отец уже знают.

— Ну, конечно! — тотчас обиделась Олеся. — Я все всегда узнаю последней! Ты вообще, не моргнув глазом, можешь сдать меня в багаж и увезти с собой куда угодно!

— Могу! — хладнокровно согласился Карен. — Главное — увезти с собой! Все остальное не имеет никакого значения. Так что я тебя очень прошу: не распускайся и собирай вещи. Впрочем, второе не обязательно, я все сделаю сам. Обрати, пожалуйста, внимание на мою первую просьбу!

Сделанное вскользь сообщение окончательно выбило Олеся из колеи. Усталость, бороться с которой становилось невозможно, засасывала, сознание своей вины и греховности, за которые она расплачивается болезнью Полины, мучило бесконечно. Она наказана за собственные прегрешения. Она была жестока и безжалостна, играла с чужими душами, издевалась над Валерием, лгала ему и Эмме… Она сурово обращалась с отцом, обвиняла его, судила, хотя была слишком виновата сама… Бог покарал ее тогда, когда она могла быть по-настоящему счастливой. Она не заслужила своего счастья.

Однажды Мэри сказала с легким вздохом сожаления, мельком взглянув на нее:

— Ты слишком порядочна, девушка, чтобы быть счастливой!

Мэри идеализировала ее. До порядочности чересчур далеко, так же, как и до счастья. Сейчас Олеся сама теряла его, не сознавая этого до конца и погибая от усталости, которую тонко рассмотрел в ней Ашот Джангиров. Все очень быстро понял и Карен. Как-то вечером он невзначай зацепил ее локтем за плечи и насильно усадил рядом.

— Итак, — сказал он, наливая себе свободной рукой сок, — мы опять впали в тяжелую задумчивость. Конечно, Леся, я должен честно признать, что тебе страшно идет невыразимая грусть в глазах. Это неотъемлемая часть твоего существа, но меня она тоже настраивает на тревожный лад. А смута — уже не моя составляющая. Посему, — он внимательно посмотрел на свой стакан и взболтал в нем жидкость, — давай с тобой разберемся. Ты не хочешь ехать?

— Мне все равно, — нехотя отозвалась Олеся.

— Совсем плохо, — констатировал Карен и отпил сок. — Тебе не должно быть все равно. Я думаю, там тебе будет лучше. И Полине тоже. Впрочем, загадывать трудно. Ты боишься нового места?

— Да, конечно, — равнодушно призналась Олеся. — Со старым бы разобраться… И потом, как твои родители?

— А что с ними произойдет без нас? Как жили, так и будут жить дальше! Мать, правда, загрустит без Боба, но только на время. Ты снова выдумываешь и ищешь несерьезные доводы. Чем тебя привлекает Москва?

Ничем, в сущности, она ее не привлекала. Говорила лишь многолетняя привычка, хотя какая разница, где сидеть дома?

— Это не на краю света. При желании всегда можно прилететь. Тебе не хочется ничего менять?

Олеся молча кивнула.

— Но место ничего не меняет, так только кажется. Переезд — всего-навсего видимость перемен. Меняемся мы сами, наши отношения, настроения, — Карен искоса, мельком, взглянул на жену. — Ты мне очень не нравишься в последнее время. И почему ты без конца стала отказывать мне в постели? То у тебя безумно болит голова, то вдруг схватит несуществующий радикулит — ты лучше сначала посмотри на свою воздушную походку! А то вариант еще оригинальнее: затянувшиеся месячные! — Карен в бешенстве скрипнул зубами. — Я, кстати, тут на досуге подсчитал — я прекрасно умею считать! — ты просто врешь! Даже если учитывать твою бредовую фантазию по поводу раннего климакса! Тебе что, со мной так неприятно?

Вопрос был поставлен, как всегда, четко и откровенно, в привычной ультимативной форме Джангирова. Олеся отвела взгляд. Да, она опять врет.

— Я устала, — вяло сказала она.

Карен неопределенно хмыкнул.

— От жизни надо уставать, — философски заметил он и безжалостно добавил, словно размышляя вслух: — Но к тебе это относится мало. Я не нахожу, что ты перегружена дома до потери пульса. Болезнь Полины, к сожалению, вещь постоянная, почему же ты устала именно сейчас?

— Это медленно накапливается, — попыталась объяснить ему Олеся. — Собирается годами…

— Ты открываешь мне потрясающие истины! — с холодной иронией произнес Карен. — А ты не думала над тем, как мы с тобой будем жить дальше? Ты разрешаешь мне изменять или прогуливаться к проституткам? Что ты предпочитаешь в данном случае, предложи мне, пожалуйста! Я не могу понять твоей бесподобной логики. Ты уже на моих глазах лелеяла свою усталость немало времени. Я думал, миновало! Нет, снова тебе нехорошо! Тебе плохо со мной? Отвечай, только быстро! — он поставил стакан на стол и, стремительно закипая, резко повернул ее лицо к себе. — Я хочу слышать от тебя толковый, вразумительный ответ! В конце концов, мне нужна жена! Мне осточертело лежать все ночи напролет рядом с восковой куклой, которая вдруг разучилась даже просто целоваться, не говоря уже обо всем остальном!

Он был, по своему обыкновению, категоричен и груб, и глаза начинали опасно вспыхивать темными нехорошими огоньками. Олеся молча откинулась на спинку кресла. Ее возраст не виден, но он существует. Дискутировать на эту тему не имело никакого смысла. Да и что она может возразить? Муж, как обычно, прав. Ей действительно в последнее время ничего не хотелось, и Карен потихоньку собирал в себе неудовлетворение и раздражение, которые должны были взорваться таким вот неистовым откровением. Она с силой переплела пальцы. Как ему объяснить? Какими словами? Олеся не хотела посвящать его в свое настроение. Да и Карен понимает сейчас только одно: он ей по какой-то причине не нужен. По какой?

— Объясни мне все-таки, Леся, что происходит? Только, умоляю, не начинай вспоминать, сколько тебе лет! У меня замечательная память, и я пока что не забыл эту цифру. Ты будешь продолжать игру в молчанку?

— Я не знаю, что говорить, — прошептала она.

— Ах, не знаешь! — окончательно взорвался Карен. — Почему это ты никогда ничего не знаешь, а я всегда в курсе происходящего?! Возраст и пол здесь ни при чем, не морочь мне голову! Это только удобные причины для оправдания! И ты ведешь себя просто глупо, — он вдруг снизил тон и положил руки ей на плечи. — Ну, пойми, ты же сама меня отталкиваешь! Почему, зачем, Леся? Так дальше продолжаться не может! У тебя кто-то есть? Посмотри на меня, пожалуйста!

Темноглазый мальчик под дождем возле ее подъезда… Карен вздохнул и внезапно уронил руки.

— Ну, и плевать, — сказал он равнодушно и недобро. — От тебя ничего не добьешься. Я тоже, в конце концов, имею право уставать. Поэтому я сейчас ухожу. Мне нужно проветриться. Вернусь поздно.

Олеся хотела промолчать, но ненужный вопрос сорвался с языка против ее воли и желания.

— Куда ты собрался?

Ошарашенный Карен обернулся к ней.

— Умный не спросит, дурак не догадается! Все-таки ты здорово умеешь выдать иногда! Как никто другой! Сначала устраиваешь мне невыносимую жизнь, а потом начинаешь сгорать от любопытства. И вообще, я сам не знаю, куда пойду, но, во всяком случае, прочь из дома. Куда глаза глядят. Найду себе какую-нибудь красивую девку, — он мечтательно потянулся, исподтишка наблюдая за ней. — Подороже! За деньги она сотворит для меня не ночь, а звездный водопад. Поскольку ты со мной, видимо, "выспалась" на всю оставшуюся жизнь, и тебе постельные глупости надоели. А может, просто посижу в казино в одиночку. Какая разница?

Действительно, не все ли равно? Олеся сидела неподвижно, тупо глядя перед собой в одну точку. Карен накинул куртку и, насвистывая, вышел. Дверь хлопнула. Разом обрушилась тишина. Только на сей раз это было не одиночество вдвоем, а самое обыкновенное одиночество.

Ночью Олеся проснулась и глянула на часы. Половина третьего… Карена нет. В гостиной не убрана посуда, на ковре валяются джинсы. Она повернулась лицом к стене и попыталась снова заснуть. Но уже не получалось: сон оборвался слишком внезапно и чтобы вернуть его, требовались спокойствие и сила, которых у нее не было. Олеся покрутилась в кровати, встала, открыла окно и вдохнула влажный весенний воздух. Он ни капельки не утешил и ничуть не успокоил, подавленность и отчаяние нарастали. С ней действительно что-то произошло, непонятное, необъяснимое: ведь она по-прежнему больше всего на свете боялась потерять Карена. И так безвольно отпустила его вчера… Впрочем, Олеся опять лгала. Лгала себе самой и ему, страшась нового скандала — сколько же можно? — и окончательного разрыва, который, она была твердо уверена, произойдет, если высказаться до конца. Поэтому предпочитала скрывать свои нехорошие мысли. О них не подозревал даже проницательный Карен. Конечно, все вполне понятно и объяснимо, и у ее резкого охлаждения к мужу есть своя причина: с некоторых пор Олеся стала считать именно его во всем виноватым. Да, только по его настоянию она бросила Валерия и вышла замуж за мальчишку. По его требованию ушла с работы. По его жесткому настойчивому желанию отделила Полину, а как раз отселение дочери и сыграло роковую роль в ее неудавшейся, безалаберной судьбе.

Но высказать обвинения Карену Олеся не может. Значит, нужно лгать. Очевидно, ложь — ее судьба и суть, без обмана ей не прожить, и только он один способен немного уберечь Олесю от новых ударов. Она не задумывалась о справедливости своих обвинений. Забывала, сколько вынес когда-то Карен на своих еще полудетских плечах, и как ему удалось выстоять в почти безысходной ситуации. Олеся думала лишь о его вине и слишком в нее верила. При всех жизненных осложнениях людям бывает легче и проще переложить на кого-то ответственность за случившееся, найти человека, отвечающего за беды и несчастья. Вот он и повинен во всем! Карен, давно взявший бразды правления в свои властные руки… Настойчивое, не отпускающее ни на минуту убеждение… И Олеся все упорнее и настойчивее отдалялась от мужа.

Она села в кресло у окна. Ветер над ее головой раздувал занавеску и носился по комнате. Потихоньку он убаюкал Олесю, веки стали тяжелеть и смыкаться, только сидеть в кресле было очень неудобно. Она сжалась в комочек и положила голову на подлокотник.

— Леся, — тревожно сказал Карен. Он присел возле нее на корточки и тесно прижался коленом к ее колену, как всегда любил делать. — Ты же простудишься, и мне потом придется лечить тебе сопли! Мало твоей вечной мигрени! Немедленно спать! — Муж решительно закрыл окно и поднял ее. — И давно ты так сидишь?

Олеся посмотрела на циферблат.

— Около двух часов.

Карен свистнул.

— Ничего себе! Два часа у раскрытого окна! Сильно мечтаешь о воспалении легких? — Он осторожно опустил ее на кровать и укутал пледом. — Я сейчас, — и, насвистывая, легкой походкой ушел на кухню.

Принес он стакан с чем-то, по запаху, очень крепким.

— В порядке исключения. Одним махом — и забыли навсегда! Быстро! — И поднес стакан к ее губам.

— Это водка! Где ты ее взял? — удивилась Олеся.

— "Помилуйте, королева, — отозвался Карен, — разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!"

Олеся зажмурилась и с трудом одолела крепкий напиток. Какая все-таки гадость!

— Отвыкла! — с удовлетворением констатировал муж. — Ну что? Сильное впечатление?

Он наклонился к ней. В темных глазах мирно отражался свет ночника.

— Жуть! — прошептала Олеся. — Я куда-то проваливаюсь… Зачем ты налил так много?

Карен сел рядом, не раздеваясь, и о чем-то задумался.

— Хорошо, что тебе кажется много. Спи, — он равнодушно прикоснулся к ее щеке. — Я пока не хочу.

Проснулась Олеся около полудня. В гостиной насвистывал Карен, тихо звучала музыка. Олеся босиком подошла к дверям. Ничего особенного, читает и свистит.

— А-а, ты встала наконец! — увидев ее, без всякой радости обронил муж. — Давно пора! Как ты себя чувствуешь?

— Ничего, — неуверенно пробормотала еще не проснувшаяся Олеся. — Ты не сказал, когда мы едем…

— Через две недели, — Карен не отрывался от книги. — Ты будешь завтракать?

Вместо ответа Олеся прошлепала к столу и села.

— Наше излюбленное одеяние — обязательно мятый халат, — небрежно заметил муж. — Ешь, я потом уберу. Надеюсь, здесь я тебе не мешаю так, как в постели? — поинтересовался он.

Олеся взяла хлеб с сыром и отломила кусочек. Потом она вспомнила, что даже не умылась, и положила бутерброд обратно на тарелку.

— Да, умыться бы не мешало. Результат на лице, — пробормотал Карен. — Еще маленькая Полина верно подмечала, какая ты ужасная грязнуля, и отправляла нас с тобой в ванную…

Олеся прикусила губу. Не хватало только дальнейших воспоминаний! Но муж замолчал, уткнувшись в книгу. Олеся встала и вышла из комнаты. Карен не пошевелился. Она привела себя в порядок и стала собираться к Полине, поклявшись в душе ни словом не заикаться о прошедшей ночи.

— Куда ты отправляешься? — Карен по-прежнему не поднимал головы.

— К Полине.

Муж отложил книгу в сторону и потянулся.

— Ее заберет Левон. Мы так решили с ним вчера. Чтобы она немного побыла дома перед отъездом. Прости, я вчера слишком взвинтился и совсем забыл тебя предупредить.

Олеся снова села в гостиной и обследовала ногти на руках. Наверное, стоит покрыть лаком. Или не стоит…

Карен в упор смотрел на нее и, казалось, чего-то ждал.

— Я хочу, чтобы мы вечером заехали к родителям. Левон с Полиной тоже обещали быть.

— Хорошо, — безучастно согласилась Олеся.

— Тебе опять все равно? — ровным голосом осведомился муж. — Кстати, отец давно это заметил. Раньше, чем я.

— Он очень наблюдательный, — отозвалась Олеся.

Карен глянул на нее с тоской и безнадежностью. Отчаяние — вот чего он никогда не знал прежде. Зато теперь вкусил в полной мере. Ради чего он так бьется? Если все проваливается в пустоту, если все его усилия оказываются напрасными, никому не нужными… Ей уже до того все равно, что она даже не интересуется, где и с кем он провел ночь… Хоть бы заплакала, что ли! Закричала бы, ударила! И Карен решился на последний шаг. Он легко опустился на колени рядом с креслом. Олеся в недоумении взглянула исподлобья и насторожилась.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, Леся. Произошла очень смешная вещь, — муж замолчал на время, добившись пробуждения некоторого, пусть даже очень слабого, любопытства. — Вчера вечером я нашел себе красотку…

Олеся брезгливо отпрянула. А-а, не понравилось?! Карен придвинулся ближе, глаза загорелись вдохновением, он вошел во вкус и начал жестикулировать, почти касаясь, словно нечаянно, ее лица.

— Да, знаешь, удивительно породистую девку, натуральную блондинку с роскошными формами!

Олеся поморщилась и хотела что-то сказать, но передумала. Подожди, ты скоро у меня так заговоришь!

— Мы отправились к ней, это неподалеку. Квартира у нее, правда, оказалась не ахти. Но грудь! Можно обалдеть! Впрочем, наверное, это силикон. Зато бедра свои! И тоже восхитительные!

Олеся попыталась встать, но муж рванул ее за запястья с такой силой, что она вскрикнула от боли и осталась на месте. Карен целиком вошел в роль. Азарт искусства захватил его полностью.

— Так вот, дорогая, я отдал ей сразу много денег. Вероятно, я вел себя очень глупо, но сильно погорячился бросил к ее ногам все содержимое своих карманов, и она готова была делать, что угодно, просто подвешиваться на люстре, чтобы доставить мне удовольствие. Ты не можешь представить себе, Леся, на что способны эти девицы за деньги! Тебе такое даже не снилось!

Он мечтательно задумался и вроде бы случайно отпустил ее руки. Да, в нем безусловно погиб великий артист. Олеся стиснула зубы и посмотрела на него с ненавистью. Ну, давай, Карен, осталось совсем немного, еще чуть-чуть! Собери все свое актерское мастерство и умение! Он наслаждался ее злостью, он наконец-то был отомщен, доволен, почти спокоен.

— Она была само совершенство, настоящее диво! Но, понимаешь, какая смешная история, Леся, — Джангиров снова сделал длительную паузу. Тяни ее, тяни последнюю паузу, держи ее хорошенько, Карен! — Оказалось, что я не могу с ней заниматься любовью, потому что думаю только о тебе… — Муж посмотрел в стену и опять помолчал. — Она вернула мне все деньги. Эта шикарная потаскушка вдобавок оказалась вполне порядочной. Ты заколдовала меня, Леся!

Вот теперь он мельком взглянул на нее. На ее лице презрение мгновенно сменилось удивлением, а потом — полной растерянностью. Она тщетно пыталась отделить его выдумку от правды и не находила их границ.

— Я… — начала она и осеклась.

— Да, ты! — охотно подтвердил Карен. — Именно ты, хотя ты, честно говоря, по всем параметрам в подметки не годишься этой шлюхе. По молодости и неопытности я совершил когда-то трагическую ошибку, и ее уже, к несчастью, слишком поздно исправлять. Разве только попробовать? Мне просто застило глаза, а сейчас — даже больно представить! — вместо того, чтобы так мучиться с тобой, я мог бы иметь упоительную женщину, которая прекрасно обходится в своей жизни без всяких страданий и готова для меня на все. Ведь мне говорила об этом моя мамочка, она меня обо всем предупреждала!

— Ты настоящий негодяй! — внезапно вырвалось у Олеси. — И всегда им был!

Ты молодец, Карен! Какой прекрасный результат — тут же появилась нормальная человеческая реакция!

— Это святая правда, — невинно продолжал, покачав головой, Джангиров. — А на правду нельзя обижаться. Ты же знаешь, я никогда не вру. Но мне пора по делам, а в семь я заеду за тобой. Что ты наденешь?

— Ничего, — пробормотала Олеся.

Карен посмотрел на нее с неподдельным интересом.

— Идея выглядит безупречной! — с удовольствием одобрил муж. — И я убежден, что отец оценит ее по достоинству, но вот мать поймет вряд ли. А у вас с ней и так отношения не волшебные, поэтому поразмысли хорошенько на досуге! Но, в общем я не против! — Карен встал и прихватил что-то в передней. — До вечера, Леся! — крикнул он.

Она осталась сидеть неподвижно, глядя ему вслед.

Время совершило то, что оно должно было совершить и о чем хорошо знал Ашот Джангиров. Время сделало то, что обязано было сделать: показало реально существующую, четкую разницу между молодостью и зрелостью, радостью жизни и пресыщенностью ею. Да, Олеся не хотела потерять Карена, но сама упорно отдалялась от него день ото дня, почти не отдавая себе отчета в собственных противоречивых поступках и мыслях. Олеся была уверена: часы никогда не идут в обратную сторону. Ее возраст не виден, но он существует… При чем тут ее молодой муж? Он все равно скоро раскается в содеянном, даже если только что опять блефовал и просто блестяще разыграл им же самим придуманную сцену.

Она стремилась отмолить свои грехи. А как иначе это сделать, если не стать одним целым с дочкой и попытаться ее спасти? Как иначе, если не отказаться полностью от себя и от Карена, попросту забыть о нем — он все равно уже столько натворил! Это единственный выход, другого Олеся не знает.

Муж вернулся так быстро, что она даже вздрогнула, очнувшись от невеселых мыслей. Неужели уже прошло полдня?

— С утра все та же картина, — меланхолически уронил Карен, оглядывая комнату. — Со стола не убрано, а ты сидишь в кресле неодетая и нечесаная. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Ты эгоист, Карен, — вдруг вырвалось у Олеси.

— Это единственная фраза, приготовленная тобой к моему возвращению, или будут какие-нибудь еще? — спокойно поинтересовался он и указал рукой на часы. — Если будут, я готов их внимательно выслушать, а если в запасе больше ничего нет, тогда быстренько собирайся. Нас ждут.

— Я никуда не поеду, — сухо отказалась Олеся. — Я не хочу.

— Мне надоели твои разговоры! — заявил муж таким тоном, что Олеся поневоле насторожилась. — Ты немедленно встаешь, одеваешься, и мы едем!

Хорошо его изучив и привыкнув к своеобразным методам воспитания и приемам обращения, Олеся сразу уловила в его интонации что-то опасное и решила дальше не спорить. К родителям так к родителям. Пусть делает что угодно! Ей наплевать.

— Я спускаюсь к машине! — отчеканил Карен. — Поторопись, дорогая!

Джангировы действительно очень их ждали. И Ашот, и Маргарита скучали и тосковали, не видя долго старшего сына. Кажется, этот мальчик появился на свет только для того, чтобы его все любили.

Левон и Полина давно были здесь, мирно и безмятежно воркуя возле Боба, страшно недовольного тем, что его оторвали от бабушки. С гордостью рассматривая Карена, Ашот пару раз исподтишка взглянул на Олесю. Все то же: ужасный взгляд, неуверенная походка, скованные движения… Даже Полина сейчас лучше матери. Карен, не дожидаясь приглашения, шлепнулся за накрытый стол и усадил жену рядом с собой.

— Прости, мама, но жутко хочется есть! — сообщил он, целуя руку у прослезившейся от столь редкой ласки Маргариты. — Если я когда-нибудь умру, то обязательно от голода: Олеся поставила своей единственной задачей меня уморить. Она почему-то уверена, что если не ест сама, то все могут точно так же. У меня все время сосет в желудке. Полина, дорогая, ты бы не согласилась на время переехать к нам? По моей просьбе Лев тебя ненадолго отпустит! С тобой я хоть немного приду в себя!

Молодые Джангировы дружно засмеялись. Олеся вспыхнула и неловко стукнула каблуком по ноге Карена. Он сделал вид, что ничего не замечает. Все расселись. Ашот пожалел невестку и попробовал сразу сменить тему.

— Карен, ты бы рассказал нам с мамой подробнее о новой работе. Мы ведь почти ничего не знаем.

— Да, — с готовностью присоединилась к нему Маргарита, — теперь мы так редко будем тебя видеть!

По ее щекам снова медленно поползли слезы.

— Мама, не продолжай! — досадливо поморщился сын. — Вот Олеся тоже чуть что — и в рев! Прямо веки чешутся! Но это еще цветочки, к ее слезам я уже привык. У нее теперь новый выверт: она больше не желает меня любить! Акции Карена Джангирова серьезно пошатнулись.

Нахальный самоуверенный мальчишка сегодня перешел все допустимые границы. Это был беспредел. Ашот крякнул.

— Карен… — укоризненно прошептала ошеломленная Маргарита.

Левон и Полина разом опустили глаза. Олеся хотела встать, но теперь уже Карен со всей силой придавил к полу ногой ее туфельку, не давая ни малейшей возможности двинуться.

— Но нет худа без добра, — развивал он свое яркое повествование, нимало не смутившись. — И долг платежом красен! Так говорит народ! А он, как известно, у нас жутко мудрый. Поэтому я вчера нашел себе на ночь девицу. Ух, что это была за девица! Сегодня я собираюсь сделать то же самое. Или завтра. Тебе, папа, придется подбросить мне денег. Нынче, оказывается, чересчур дорогие наслаждения! Я не знаю, как там обстоят дела у вас с мамой, но вообще-то скажи честно: неужели ты никогда не обращался к этим прелестным созданиям?

Шокированная Маргарита уронила на пол нож и в ужасе посмотрела на мужа. Ашот начал понемногу выходить из себя.

— Карен, ты слишком много себе позволяешь!

Что творится сегодня с мальчиком?

— Мы пойдем, — быстро сказал Левон и потащил за руку обескураженную Полину.

— Сядь на место! — рявкнул на него брат так, что Левон тотчас беспомощно опустился на стул. — Вот ты, например, — заговорщицки обратился Карен к Левону, — да, ты! Что бы ты стал делать, если бы увидел, что не нужен Полине? Что она, предположим, кого-то нашла у тебя за спиной?

Левон отчаянно, умоляюще взглянул на отца.

— Карен, — медленно сказал Ашот, — у тебя очень неподходящая тема для разговора!

— Неподходящая? Это чем же она неподходящая? — великолепно изумился Карен и нагло развалился на стуле. — И для кого? Для вас или для меня? Как раз мне она очень подходит. Мне страшно интересно знать, что бы ты, братец, стал делать, поняв, что твоя жена тебе изменяет? Попросту говоря, от безделья пустилась во все тяжкие вместо того, чтобы хоть раз в жизни приготовить приличный обед! Я напрасно не разрешил ей работать! Зато нынче выбор один: девичья фамилия и тапочки по почте! А кстати, почему вы ничего не едите? Так все вкусно! — и Карен с удовольствием положил себе в рот очередной кусок рыбы. Он один успевал и говорить, и есть, наполняя свою тарелку. Остальные не прикоснулись к еде. — Как бы ты поступил, папа, — неужели нельзя с тобой посоветоваться на эту тему? — если бы мама полюбила другого? Что бы ты сделал в подобном случае?

— Не за столом же, Карен, — вмешалась, в испуге глядя на мужа, Маргарита. — Почему именно сейчас?

— Потому что именно сейчас у меня это самый наболевший вопрос! Сейчас, а не потом, — ответил Карен с полным ртом. — Завтра я сам прекрасно его решу с помощью веселых созданий без всяких комплексов. Завтра будет завтра! Могу, в случае чего, всем составить протекцию: у меня уже есть там красотка, ну просто Голливуд, Деми Мур, Ким Бейсингер! Место стоянки — угол Нового Арбата и Садового кольца.

— Хватит! — повысил голос Ашот, по-настоящему закипая. — Замолчишь ты наконец или нет?

Карен и бровью не повел, только его ботинок еще сильнее прижал к полу туфельку Олеси. Похоже, к исходу вечера она останется без ноги.

— Но вы же так хотели меня видеть! — с детской непосредственностью продолжал старший сын. — Почему теперь вы сердитесь?

Казалось, он блаженствовал, наслаждаясь всеобщим замешательством и гневом отца.

— Не паясничай, Карен! — не выдержав, в бешенстве гаркнул Ашот и ударил ладонью по столу. — Ты заигрался!

И Ашот выразительно указал сыну глазами на Олесю. Она сидела не шевелясь, в мертвом оцепенении, обхватив себя за локти, и давно ничего не видела и не слышала, полностью отключившись. Она хотела лишь одного: чтобы ее оставили в покое. Все-все: и отец, и Карен, и дети. Она устала думать о них. Муж мельком глянул на нее и тотчас потерял все свое вдохновение: только безжалостный, страшный человек мог так долго издеваться над ней — сжавшейся, жалкой, потерянной…

"У нее совершенно больные глаза, — опомнившись, с тревогой подумал Карен. — Уж не простудилась ли она ночью в самом деле? И чем передо мной провинились родители и Левон? Полина недавно из клиники… И если она вместе с Олесей опять сляжет…"

Карен перевел молящий, полный раскаяния взгляд на отца. Что мне теперь делать, папа? Выручай, если можешь! Я кругом виноват… Но мне очень плохо сейчас! И Ашот тут же пришел сыну на помощь.

— Левон, поухаживай, в конце концов, за дамами: у Полины и Олеси пустые тарелки. Рыжая, а почему я не вижу Боба? Он ведь еще не спит? Давай его сюда, пусть попрыгает вместе с нами!

Рита расцвела и побежала за мальчиком. Полина осторожно отрезала себе кусочек мяса, Левон с аппетитом принялся за салат. Переглянувшись с мужем и безошибочно прочитав его взгляд, вернувшаяся Маргарита посадила Боба на колени Олеси. И обед пошел дальше в своем обычном мирном русле.

В машине они молчали. Почти у самого дома Карен быстро подтянул Олесю локтем к себе.

— Прости меня, — глухо сказал он. — Меня сегодня здорово занесло, но я дошел до предела… Никогда не думал, что на свете бывает такое страшное, безумное отчаяние, когда ты способен на любые глупости и на самые чудовищные поступки. Даже на преступления. У меня больше нет сил. — Он вел машину одной рукой и смотрел прямо перед собой. — Запомни, пожалуйста, одно: я ни за что, ни при каких обстоятельствах тебя не отпущу! Только в случае своей смерти! Я люблю тебя, Леся…

Она слегка вздрагивала от ночной сырости. Карен закрыл в машине окно.

Левон часто вспоминал детство, словно еще жил в нем, постоянно перебирая в памяти подробности знакомства с Полиной и их последующей крепкой дружбы. Он провел рядом с девочкой несколько лет, и то, что случилось потом, было просто закономерным продолжением детских отношений. Иначе просто не могло быть. Так думал Левон. Что думала по этому поводу Полина, его не интересовало. Он вообще не любил и не умел вдаваться в психологические детали и искать смысл и истину. Зачем обременять себя лишними размышлениями, когда и так все очень хорошо: вот она, Полина, совсем рядом, достаточно только протянуть руку. Левон даже не подозревал, насколько далеко была она от него. Ни в чем не похожий на брата, младший Джангиров предпочитал подчиняться своей юной жене всегда и во всем. Ему нравилось все, что она делала. Наверное, это и называется счастье. Но почему оно оказалось таким недолговечным?

Впрочем, вполне объективная причина существовала: Полина была больна. И никто никогда не сможет обвинить Левона в слабости и предательстве: кто выдержал бы на его месте? Брат в данном случае ему не пример, у Левона все складывалось совсем по-другому. Кроме того, он так и не научился подражать Карену: это было слишком трудно для него. Да и можно ли вообще подражать силе? Конечно, если постараться… Левон не хотел ни стараться, ни чему-нибудь учиться у старшего брата. Зачем ему это? Бороться с собой и за себя Левон не умел. Его инертность и пассивность часто злили Карена.

— Послушай, дорогой, — сказал он брату однажды вечером, — ты плывешь по течению. Ну, семья, ну, работа — а какая семья, какая работа, тебя не очень интересует.

Левон вздохнул. Одному лишь Карену разрешалось вмешиваться в дела младшего Джангирова, хотя старший брат в последнее время откровенно злоупотреблял своими полномочиями. Закономерность была самая простая: чем меньше улыбалась матери Полина и чем больше горевала от этого Олеся, тем крепче затягивал Карен в своих сильных руках те прочные вожжи, с помощью которых управлял братом и, следовательно, собственной жизнью. Отчетливо понимали истину только два человека: Ашот и Карен, молчаливо согласившись между собой хранить тайну хрупкого существования семьи Джангировых. Ашот отдал бы все, чтобы был счастлив его старший сын. За свое счастье все отдал бы и Карен. Непрочный мир в их семье был оплачен чересчур высокой ценой. И Левон не подозревал, что ставкой в игре стала его собственная, не слишком закаленная душа.

— Ты хочешь от меня невозможного, — виновато улыбнулся он. — Меня устраивает, как я живу.

— А меня нет! — отрезал Карен.

Олеся опять вчера просидела весь вечер в тупой неподвижности.

— Мне кажется, ты мало думаешь о Полине. Прости, что я снова вмешиваюсь, но я слишком давно привык самостоятельно решать все дела, касающиеся тебя и ее. Теперь, когда она больна, тебе, конечно, стало значительно сложнее. Но согласись: ты переложил все заботы о ней на отца, на Витковского, на Олесю, на меня, в конце концов. А что делаешь ты? По-моему, ничего! Ты только искренне радуешься, получая ее обратно из клиники — вот и все! Не маловато ли?

Брат опустил голову. Без сомнения, Карен обрисовал положение вещей точно и обстоятельно. Левон на самом деле предпочел устраниться: его страшили и утомляли любые хлопоты, особенно связанные с болезнью Поли. Лучше всего закрыть глаза и ни о чем не думать.

— Это страусиная политика, — невесело резюмировал Карен. — Я давно понял, что тебе так легче и проще, но почему ты не хочешь вспомнить о несчастье Олеси, о возрасте Витковского и наших родителей? Почему ты боишься что-то делать, как-то поступать, действовать? Нельзя прожить всю жизнь за чужой спиной! За моей, например, или отца! Когда ты будешь, наконец, взрослым?

Левон взглянул на брата смущенно: ответ на вопрос Карена хорошо известен всем Джангировым. Карен задумчиво покачал ногой. Да, он очень виноват перед младшим братом, но вдобавок он еще жестоко ошибся в расчетах: Левон оказался неспособным к саморазвитию, ставку на него было делать опасно.

— Лев, — почти умоляюще сказал Карен, отчаянно уповая на свою последнюю попытку и прекрасно понимая, что добиться здесь больше ничего нельзя, — чтобы совершить невозможное, достаточно просто очень любить женщину. Если ты любишь Полину, ты можешь все! Только осознай свои силы!

Но брат не хотел ничего осознавать. Он хотел, чтобы все оставили его в покое: и брат, и отец, и Полина. Ему тяжело, невыносимо трудно ее любить, он не умеет этого делать. И не желает этому учиться.

Карен и ласково провел рукой по голове брата.

— Разве тебе совсем не нужна Полина?

И вдруг Левон понял, что Карен сказал страшную правду: ему действительно не нужна Полина. И Боб тоже. Ему нужна спокойная, тихая, безмятежная жизнь, в которой нет места ни больным женщинам, ни маленьким детям. Он боится любых страданий, они ему не по плечу. Он маленький, слабый, беспомощный, но он хочет таким быть! И не мешайте ему!

— В мать пошел, в мать… Не жесткий, легонький, — говорила о Левоне когда-то Дуся.

Карен тихо вздохнул. Он давно знал все, что может сказать младший брат. В сущности, и спрашивал он просто так, ради последней возможности: а вдруг? Но Левон не собирался быть мужчиной, он хотел остаться младшим сыном и младшим братом навсегда. Какими разными, абсолютно не похожими друг на друга, родились у Джангирова сыновья! И что можно было с ними обоими поделать?

— Ты ждешь от меня слишком многого, Карен, — пробормотал Левон.

Старший брат усмехнулся. Поистине так! Ну что ж, пусть будет так, как будет… Но Карен привык играть до самого конца. Чтобы попробовать сохранить семью для Полины. Неважную, но все-таки семью. И в конце недели Карен улетел в Москву к родителям. Ашот безумно обрадовался старшему сыну.

— Ничего не случилось? — спросил он на всякий случай, любуясь своим красивым, взрослым, спокойным мальчиком.

— Конечно, нет, — отозвался Карен. — Просто решил навестить вас, теперь это получается редко.

Маргарита суетилась, вне себя от счастья, забыв даже спросить о своем драгоценном внуке.

— Мама, сядь! — попросил Карен. — Я пробуду у вас целую неделю, так что ты вполне успеешь насладиться заботами обо мне.

От неожиданности его сообщения Маргарита споткнулась на ровном месте и торопливо села в кресло.

— Я приехал поговорить с отцом! Но это несрочно. И не страшно. И вообще, такого уж большого значения не имеет. Тем не менее… А пока, пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем, потому что я собираюсь есть. Ты же знаешь, мама, Олеся не меняется, и дома я постоянно таскаю что-то из пакета. Уже давно притерпелся, но иногда хочется приятного разнообразия.

Маргарита переглянулась с мужем, но, упрямо не желая понимать его предупреждающий взгляд, поторопилась вмешаться.

— Ведь мы с отцом… — начала она, но была тут же резко остановлена на полуслове сыном.

— Мама, я прошу не только без вопросов, но и без советов! Тем более, что они чересчур запоздали.

Ашот засмеялся.

— Ты просто в них никогда не нуждался! С самого детства.

Карен взглянул на отца. Его темный взгляд смягчился.

— Ну да, это правда! Такой уж я у вас уродился! Сейчас я съем все, что есть в доме, и лягу спать. Ты завтра свободен? Мне нужно отнять у тебя какое-то время.

— С трех я в полном твоем распоряжении, — отозвался Ашот, не отрывая от сына влюбленных глаз. — Рыжая, почему ты так распустила прислугу? Посмотри, на столе до сих пор ничего нет, а ты сидишь и любуешься ребенком, который хочет есть!

Маргарита встрепенулась и заторопилась на кухню. Карен вдруг встал, подошел к отцу и прижался носом к его щеке.

— Я очень скучаю по тебе, отец…

Поздно и тяжело достались Джангирову нежность и признательность его бесконечно любимого мальчика. Но он все-таки их завоевал: Джангиров-старший был из породы победителей.

— Я боюсь, что Левон разойдется с Полиной, — без обиняков сказал отцу на следующий день после обеда Карен. — А Олеся не перенесет этого развода. Она и так без конца мучается своей надуманной виной за их брак и несложившуюся жизнь. И я не знаю, как мне быть.

Ашот довольно неплохо представлял, о чем пойдет разговор. Он постарался, чтобы сын не услышал его вздоха: выражать сожаление по поводу семейной жизни своего любимца и бессмысленно, и слишком поздно.

— Мне кажется, ты торопишься делать выводы. Совсем неясно, как отнесется Олеся к разводу Полины. А вдруг воспримет, как само собой разумеющееся?

— Такой вариант возможен, — кивнул Карен. — Но маловероятен. Опасаюсь, что она опять сляжет или, что еще хуже, ударится в очередной запой. Она отлично держалась столько лет! Я говорил с Левоном не один раз, толку никакого. Он живет с Полиной просто по инерции, хотя женился по любви. Ради Олеси мне нужно на любых условиях сохранить этот брак. Ты же понимаешь меня!

Ашот все прекрасно понимал. И понимал, что Карена привела к нему настоятельная необходимость в помощи.

— Чем я могу тебе помочь?

— Если честно, то я хотел бы просить тебя поговорить с Левоном. В последний раз, дальнейшие попытки ни к чему не приведут. Больше я ничего не могу сделать.

— Я попробую, — спокойно согласился Ашот. — Он как раз на днях звонил и сказал матери, что собирается прилететь. По-моему, на следующей неделе. Но мне кажется, что ты предъявляешь брату завышенные требования.

— Он говорит то же самое, — усмехнулся Карен. — И вы оба абсолютно правы. Но я никак не могу заставить себя остановиться. Я должен проиграть существующие варианты до конца, целиком исчерпать свои возможности и только потом смогу честно сказать себе, что сделал все от меня зависящее.

В этом они были совершенно одинаковы: отец и сын. Но мальчику приходилось в жизни несравнимо сложнее. И как, в сущности, мало может помочь ему Ашот! Хотелось немедленно, своими руками, раз и навсегда наладить довольно нескладную, постоянно грозящую катастрофами жизнь Карена, добиться ее ровного, безмятежного течения. Ашот мечтал об этом всегда, но изменить что-либо не мог: мальчик выбрал свой собственный тяжкий путь и шел по нему уверенно и без оглядки. Он был убежден, что именно на этой дороге находится его счастье. Джангиров-старший вздохнул. Карен поморщился.

— Это лишнее! Не надо меня жалеть и надо мной охать! Охай над Левоном! Он ни черта не умеет и не хочет!

Проблемы Левона не слишком волновали отца. Пусть младший сын живет как получится.

— Я поговорю с ним, Карен. И, кстати, мать очень просит отдать ей Боба. Если Олеся не возражает, это самый лучший для вас вариант.

— Ну, Боб меня как раз не касается, хотя, вероятно, он мой племянник, — заявил Карен. — Олеся тревожится лишь о Полине, а той, мне кажется, все равно. Я выясню и привезу вам мальчика. Лев будет только рад.

Ашот задумчиво кивнул. Ему предстоял нелегкий разговор с Левоном.

Конечно, ради Карена отец был готов на все, но, тем не менее, мучился, не представляя себе, как и о чем говорить с Левоном. Ашот плохо понимал его, однако задача была четко и лаконично сформулирована старшим сыном, и теперь предстояло попробовать с ней справиться. Непосильная даже для Ашота Джангирова задача.

Левон прилетел через пять дней и сразу бросился к матери. Они долго ворковали о чем-то, уединившись, и Ашот после их беседы выяснил у жены очень многое.

— Левушка хочет переехать к нам, — ликующе сообщила Маргарита. — Я думаю, это хорошо, все равно толку от их семейной жизни никакого.

— А Полина в курсе?

— Нет, пока только я, — с гордостью ответила Маргарита. — Мальчик все-таки сильно ко мне привязан!

Ашот хмыкнул. К кому-то ведь он должен быть привязан! Для этой роли Маргарита вполне подходила.

— Мне нужно поговорить с ним. Не мешай нам, пожалуйста, рыжая, хотя бы полчаса.

— А о чем? — насторожилась Рита. — Почему ты мне ничего не рассказываешь? Я даже не знаю, зачем приезжал Карен.

— Соскучился. И я не вижу ничего хорошего в том, что Левон не может жить самостоятельно. Это страшно и неприятно. Ты не находишь, рыжая?

— Не нахожу! — заявила Маргарита. — А ты не поговоришь с ним заодно о Бобе? — она взглянула на мужа просительно. — Мне бы так хотелось, чтобы малыш жил у нас…

— Карен согласен, — отозвался Ашот. — Уговорить Левона — дело одной минуты. Вопрос в Полине и Олесе.

— Но Полина тоже согласна! — радостно воскликнула Маргарита. — Я звонила туда недавно и разговаривала с ней. Она ничего не имеет против. Вот Олеся… — Рита задумалась. — А ты не можешь поговорить с ней, Ашот?

— Да что же это такое? — не выдержал Джангиров. — Обо всем должен говорить только я! В конце концов, надоело!

Маргарита смотрела спокойно и доверчиво. Она хорошо понимала, что вспышка сейчас погаснет и Ашот сделает так, как захотят дети и жена.

— Ну ладно! — махнул рукой Джангиров. — Пришли мне Левона, когда он вернется. У одной — Полина, у другой — Боб! А мы с Кареном никому не нужны!

— Что ты, Ашот, — начала Рита, но тут же засмеялась и вышла.

Муж просто стареет и становится ворчлив. А если в дом вернутся Левон и Боб, жизнь Маргариты снова будет безоблачной. Олеся должна согласиться, Ашот умеет уговорить кого угодно. Тем более ради Маргариты. Она до сих пор наивно и свято верила в свою безграничную власть над Джангировым.

Левон с готовностью сел напротив отца, глянул открыто и бесхитростно, напомнив Ашоту жену. Как невыносимо трудно начинать разговор с младшим сыном! Он до сих пор еще ребенок, не оторвавшийся от материнской юбки.

— Левон, — осторожно произнес отец, — наверное, ты догадываешься, о чем пойдет речь. Я беспокоюсь о тебе и о твоих отношениях с Полиной. Мама сказала, что ты хочешь переехать к нам. Значит, вы расходитесь?

Сын смутился.

— Я еще не решил до конца… Просто жить там стало невозможно. Полина почти все время в больнице, у Карена своя семья, и он вечно занят. Я совсем один…

— А почему ты ничем не занят? Дело отвлекает от мыслей о своем одиночестве, и тебе, по-моему, давно пора заняться чем-нибудь серьезным, а не болтаться мальчиком на побегушках то в одной компании, то в другой. Ты и здесь будешь продолжать то же самое. Почему ты бросил учиться? Ведь я всегда готов тебе помочь, и сейчас, и в дальнейшем.

Левон потупился. Отвечать ему было нечего, да он и не хотел отвечать.

— У тебя ребенок, — продолжал Ашот. — И больная жена. Никто не может предугадать, какие испытания ждут нас в жизни, а несчастья всегда обрушиваются неожиданно. Мы пробуем вылечить Полину, это, кстати, возможно, но почему ничего не делаешь ты?

Сын безразлично пожал плечами. Если все всегда делают они, то что же ему остается?

— Что ты пожимаешь плечами? — начал терять равновесие Ашот. — Ты отдаешь себе отчет в том, что может произойти с Полиной после развода? Разве ты не знаешь историю ее бабушки? В конце концов, кто тебя заставлял жениться?

Левон по-прежнему молчал. Ашот безнадежно взглянул на сына и стиснул зубы. Какой бесполезный, пустой разговор! Карен отлично знал о его тщетности, но тем не менее в отчаянии толкнул на это отца.

— Тебе не жалко Полину? А как ты будешь жить, если на тебя падет страшная вина за ее гибель?

— Для чего ты мне все это говоришь, папа? — Левон посмотрел на отца недобрыми и о многом догадывающимися глазами. — Я устал и больше не могу никого жалеть и ни о ком думать. И потом… — он замолк на мгновение, — потом, мне кажется, что Поле будет лучше без меня. Как это ни странно. Она относится ко мне довольно равнодушно, так что история ее бабушки — совсем не история Полины.

Ашот окончательно сдался. Он не в силах помочь Карену!

— Мама просила отдать ей Боба, — ровным голосом продолжал Левон. — Мы согласны: и я, и Полина. Больше я не знаю о чем говорить, папа…

Не знал этого и Ашот.

— Ну что ж, — невесело сказал он, — мама будет просто счастлива… Правда, мне бы очень хотелось, чтобы были счастливы и вы, но, к сожалению, здесь у меня ничего не получается.

Левон отвел глаза. Он чувствовал, что виноват и не оправдал надежд отца, которые, впрочем, не были слишком серьезными. Не надо возлагать никаких надежд на сыновей. Ашот Джангиров когда-то не учел этого.

Полина потеряла последние призрачные связи с миром. Зачем, в конце концов, он ей нужен? Она была не в состоянии анализировать свое настроение, но все же начинала понимать, что ей хорошо только в клинике, где никто не тревожит, не надоедает и ничего от нее не хочет. Точно так же, как Левон, она мечтала лишь о спокойствии. В сущности, они очень подходили друг другу, но жить вместе не могли, стремительно бросившись в разные стороны в поисках покоя и тишины.

Мать осторожно спросила у Полины, можно ли отдать Боба Маргарите. Полина рассеянно кивнула. Да, конечно, ей трудно справляться с ребенком, он до сих пор плохо спит по ночам, а у Ашота Джангирова есть возможность держать няню. И вообще, Джангировы ее больше не интересуют. Она собирается жить без них и пойти работать. Олеся ахнула про себя. Ну, какая может быть работа? Карен легко переубедил ее.

— Полина молодец! — воскликнул он вечером, выслушав горькое повествование Олеси и вскрывая очередной пакет с чипсами. — Ты плохо осмысливаешь ситуацию. Работа сейчас для нее — как раз то, что нужно. Действия и движения выводят из депрессии. Так что все идет замечательно, — он мельком взглянул на Олесю. — Почему ты такая кислая и безрадостная? Очевидно, у тебя опять болит голова?

— Ничего у меня не болит, — отказалась Олеся. — Я прекрасно себя чувствую!

Сегодня лучше обмануть, чем признаться в плохом самочувствии. Ей безумно надоела тягостная страшная правда. От неожиданного, искреннего на сей раз изумления Карен поперхнулся.

— Быстренько, Леся, постучи меня по спине! Иначе этот чипсик станет последним в моей жизни! Что случилось сегодня с тобой? Мне просто подменили жену!

Олеся улыбнулась.

— А ты недоволен? Вернуть тебе прежнюю?

— Ни в коем случае! — закричал Карен и бросил пакет на стол, — Никогда в жизни! Может быть, ты научишься снова улыбаться! Во всяком случае, появились основания надеяться! Какое сегодня у нас число? Оно должно быть занесено в Красную книгу! По крайней мере, мы сейчас нарисуем его на стене! Дай мне красный фломастер! — Муж легко опустился перед ней на корточки, по привычке плотно прижав колено к ее коленке. — Я просто не понимаю, что происходит. У тебя ничего не болит, и ты даже пробуешь засмеяться! Разве такое возможно? И я ведь должен знать причину, чтобы в следующий раз не мучиться и сразу пустить в ход испробованный метод для твоего перевоплощения. Быстро рассказывай, как тебе удалось то, что мне так долго не удавалось!

— Карен, успокойся! — попыталась остановить поток его красноречия Олеся. — Давай лучше я тебя накормлю.

Джангиров надолго затих.

— Накормишь? — наконец переспросил он в полном замешательстве. — Ты сказала: накормишь? Но это попросту невозможно, Леся! Ты же сроду не делала этого! Даже подозрительно! Нет, я серьезно ничего не понимаю… Все-таки что случилось с тобой? А может быть…

И он сделал выразительную паузу, уставившись на Олесю неподвижными глазами.

— У тебя всегда только одно на уме! — вздохнула Олеся. — Ты будешь есть или как?

— Или как! — ответил Карен, выпрямляясь. — Или как — и ничего больше! Идея выглядит безупречной. Ты сама отрезала все пути к отступлению, и я думаю, сделала это вполне сознательно! Но почему, Леся, я в самом деле хочу знать, что произошло!

Олеся была не в состоянии ничего объяснить: все сложилось само собой, а она всегда полностью зависела от своего настроения. Муж внимательно взглянул на нее и догадался: она просто бесконечно измаялась от собственного состояния, от долгой, непрекращающейся усталости. Измученная нервная система сама попыталась освободиться от тяжкого, невыносимого груза вины и стремительно сбросила его. Олеся больше не могла жить так, как жила раньше. Ну что ж, это очень много. Карен засмеялся.

— У нас с тобой все хорошо! У нас все всегда в полном порядке! К черту твоих врачей и таблетки! Я давно говорил, что они бесполезны! Ужинать я буду потом!

И он легко поднял ее на руки.

Полина тоже почувствовала себя лучше и даже начала работать в косметическом салоне, хотя Левон окончательно сдался и сбежал из Филадельфии под родительское крылышко. После его отъезда Олеся почувствовала огромное облегчение: она освободилась от бесконечного сознания своего прегрешения. Появился, по крайней мере, какой-то проблеск надежды, что жизнь Левона еще наладится. За один собственный грех она все-таки расплатилась. Но остальные будут при ней, видимо, неизменно. Искупать их придется всю оставшуюся жизнь, но об этом бремени должна знать одна только Олеся. Но она, конечно, как обычно заблуждалась. От Карена нельзя было ничего скрыть.

— Не придумывай больше того, чем есть на самом деле, — вскользь посоветовал он ей. — Лучше от твоих фантазий никому не станет.

Боба увезли в Москву Джангировы, и Олеся согласилась, в глубине души признавая, что мальчику у них будет гораздо лучше. Еще одно расставание в ее жизни, с которым нужно смириться. Весной дочь, по обыкновению внезапно, собралась в Москву, объявив, что лето хочет провести именно там. Карен позвонил отцу.

— Полина уезжает на лето в Россию. Мы не поймем, где она планирует жить: у вас или у Глеба. Пожалуйста, проследи за ней.

— Обязательно, — отозвался Ашот. — А куда собираетесь вы с Олесей?

— Не знаю, — помолчав, ответил Карен. — Пока не придумал. Ты хочешь что-нибудь посоветовать?

Ашот помедлил мгновение.

— Я вспомнил вашу поездку в Италию. Вы сейчас вдвоем. Почему бы тебе опять…

Карен хмыкнул.

— Спасибо, отец. Это неплохое предложение. Я подумаю.

Олеся внезапно проснулась ночью от того, что ее строго и требовательно окликнули по имени. Темные, непонятно откуда взявшиеся тени скользили по стене, то исчезая, то появляясь вновь. Олеся ужаснулась и стремительно села.

— Что с тобой? — без всякого удивления спросил Карен и положил руки ей на плечи. — Приснился Мефистофель и сделал непристойное предложение?

— Я испугалась…

— Это не новость. И самое плохое, что твои страхи надуманы.

Олеся молчала. Разве расскажешь, как она мучительно боится его потерять и сходит с ума, много лет назад нарисовав в уме четкую картину своего обязательного одиночества! Разве расскажешь, что она уже сознательно отказалась от мужа, предав и его, и себя, и всю их совместную предыдущую и последующую жизнь! И сама обрекла себя на тяжелое состояние непрерывной, непрекращающейся усталости. Карен закинул руки за голову и вздохнул.

— Ты думаешь, я ни о чем не догадываюсь? Эта удивительная мысль засела в твоей голове очень давно, и ты ее чересчур полюбила и начала лелеять. Идея выглядела безупречной. Но воображаемые сценарии в жизни, как правило, не сбываются. Ты никогда не верила мне до конца, я давно это знаю. Но почему? — Ответа от нее Карен и не ждал. Вопрос был задан, скорее, самому себе. — Не доверяла, — флегматично продолжал он. — Всегда хранила про запас нехорошее подозрение на мой счет. Я не мог его преодолеть, как ни пытался. Я воспринимал твое отношение к себе как оскорбление. Ты никогда не задумывалась об этом? Прошло не так уж мало лет, и, по-моему, ты должна была бы пересмотреть свои прежние фантазии и относиться ко мне иначе. Но не пересмотрела. Почему, Леся?

— Мне кажется… — начала она, но Карен ее тотчас прервал.

— Тебе постоянно что-нибудь кажется. И как раз то, чего в действительности никогда не было. Зато ты не видела очевидных вещей. Я тебя избаловал и постепенно превратил в малого ребенка. Наверное, мне просто был нужен настоящий, но ты не захотела мне его рожать. Как я просил тебя об этом!

— Ты вновь взялся меня поучать? — начала заводиться Олеся. — Я всю жизнь только и слышу от тебя: "Ты не умеешь того!", "Ты не можешь этого!" В конце концов, что-нибудь я все-таки умею!

— Да, — муж засмеялся. — Когда захочешь. Ты всегда делаешь только то, что хочешь, и ничего больше!

— Но ведь и ты делаешь то же самое! Посмотри на себя! Твои желания для тебя — единственный закон! Попробуй не согласиться!

— Да я не буду и пробовать. Но, видишь ли, я их воспринимаю как должное, а ты — с опаской, с подозрением. Я никогда не жалел о том, что сделал. Конечно, я не подарок, и тебе очень часто бывает трудно со мной. Но если уж ты когда-то отдала все в мои руки, то, пожалуйста, предоставь мне решать нашу судьбу до конца. Без оглядки и сомнений. Я терпеть не могу, когда во мне постоянно сомневаются. Особенно, когда это делаешь ты.

Тени по стене скользили бесконечной серой вереницей.

— Ты сама себя измучила постоянными домыслами и легендами на тему: "Ах, что будет со мной завтра?" А ничего не будет. Завтра будет завтра! И сегодня ты ничего о нем все равно не узнаешь. К чему твои непрерывные ужасные картинки? Зачем непрерывно фиксировать чувство или положение? И вообще, мы скоро с тобой уедем.

Олеся вздрогнула.

— Опять?! Куда?! Твоя непредсказуемость убивает!

— Куда, куда… — проворчал Карен. — Это мое дело — куда! То непредсказуемость тебя убивает, то твой или мой возраст, то переезд… В общем, в своей жизни, Леся, ты сама себе постоянно не нравишься, так было и так будет. Тут ни при чем ни я, ни Полина, ни жизненные обстоятельства. Я всегда был намного старше тебя, и я прошу тебя лишь об одном: слушайся меня! Если бы ты последовала моему совету, глядишь, ничего страшного бы не произошло! Но ты не желала. В твоей голове — извини, конечно, — полный сумбур, который даже я не в состоянии привести в порядок. — Он взял ее за плечи и насильно уложил рядом. — Сейчас ты будешь спать. Разобраться с тобой до конца все равно невозможно. А почему ты снова не смыла на ночь косметику? Краска и вино всегда оставляют о себе память. Сто раз тебе повторять… Сильно тоскуешь по морщинам? И меня всего перепачкаешь. Фу, какая гадость!

Он брезгливо поморщился, положил ее голову себе на грудь и моментально отключился, задышав во сне ровно и спокойно. Кто мог не признать справедливость его слов? Олеся лежала тихо и смотрела на странные комбинации пятен на стене. Они то увеличивались, то уменьшались, надвигаясь на нее и превращаясь в диких фантастических животных с детских рисунков Полины. Только у нее они были в красках. И там еще мчались лошадки… Неугомонные, дерзкие, ловящие ноздрями ветер… Тени наплывали и становились добрыми, смирными.

Огромная черная тень бережно окутала ее.

Самолет шел над океаном, то и дело ложась на крыло. Олеся привалились к плечу Карена и закрыла глаза. Ашот давно, раньше сына, понял, что она устала и поправить ее настроение невозможно. Но на свете не существовало ничего невозможного для старшего сына Джангирова. Карен осторожно ткнулся носом в волосы Олеси.

— У тебя ужасные духи, — доверительно сообщил он. — Сколько раз я тебе говорил… — и засмеялся от счастья.

Да, конечно, отец прав — Олеся устала. Но пусть он думает, что хочет: Карен ни за что не отдаст ее этой усталости и вообще ничему и никому. Он вырвет ее своей силой откуда угодно. Приемы и методы давно отработаны и хорошо известны. И хотя Олеся тоже с ними знакома, она не может предугадать всей изворотливости и хитрости Карена Джангирова. Главное: не отпустить ее от себя. Никогда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Только в случае его смерти… Устала, говорит отец. Пустяки! Это легко исправить. Главное — она с ним. Рядом. И какое значение имеет все остальное?..

ЭПИЛОГ

Поэт был стар. Очень стар. Но когда он открыл дверь на звонок Валерия, гость попросту растерялся, с изумлением пытаясь вспомнить, сколько же поэту лет. Безусловно, под восемьдесят. Семьдесят шесть? Семьдесят семь? Что-то около… Только в это трудно поверить. Статный, почти без морщин, с розовыми щеками — таким предстал перед Валерием человек, который по всем возрастным данным, по любым привычным меркам и человеческим представлениям должен был давным-давно превратиться в древнюю развалину. Но его нельзя назвать даже стариком. Единственное, что напоминало о времени — великолепная, старинной работы, трость, на которую он слегка опирался, стоя в дверях. Хотя Валерий хорошо помнил, что похожая трость была у поэта всегда — и двадцать лет назад, и тридцать. Правда, тогда он изящно и легко носил ее на правой руке, слегка поигрывая и кокетничая. Создавал свой собственный имидж, которого, по его представлению, без этой роскошной палки не добиться.

— Ты потрясающе выглядишь, — выпалил ошеломленный и забывший поздороваться Малахов. — Я не ожидал…

— А что ты ожидал? — ухмыльнулся Глеб, зорко оглядывая Валерия сквозь очки, которые начал носить значительно раньше, чем трость. — Что поспеешь как раз к моим похоронам? Входи, — и он распахнул дверь пошире.

— Ну, зачем так мрачно? Я столько лет не видел тебя… Писать не люблю. Но вспоминал постоянно.

Гостиная была обставлена с какой-то странной небрежной роскошью. Старинная мебель плохо сочеталась с пустыми, ничего не значащими безделушками и брошенными как попало разноцветными книгами, альбомами, посудой. На хорошо известном Валерию резном бюро из красного дерева стояли фотографии в рамках. С каких пор поэт вдруг стал расставлять вокруг себя остановленные мгновения? Эти замершие глаза и улыбки? Раньше Глеб терпеть не мог в доме ничего подобного. По едва заметным, почти неуловимым признакам Малахов догадался, что старый друг кого-то ждет.

— Я, наверное, не вовремя позвонил, ты занят, — оправдываясь, начал гость, усаживаясь в большое кресло.

— Перестань, чем я могу быть занят? — махнул рукой поэт. — Мы почему-то считаем, что все всегда на этой Земле случается не вовремя. На самом деле все идет по строго определенному порядку и происходит как раз в свое время. Так, как хочет Бог. И я действительно очень рад тебя видеть. Ты позвонил, и я сразу узнал твой голос, хотя не слышал его много лет. Сколько, Валерий?

Гость неловко пожал плечами. Глеб был бесконечно искренен и смотрел на него с такой любовью после стольких лет упорного и глухого молчания…

— Неважно сколько… Много, и все. Я прилетел сегодня утром, остановился в гостинице. И сразу эта ваша промозглая Москва! Говорят, кругом грипп. Здесь только мертвый не заразится! Гомон, суета, толпы на улицах… Ты редко выходишь? Смотри не простудись.

— Реже некуда, — проворчал старый поэт. — Опять вам "эта наша Москва" не угодила! Несчастный город! Стало просто модным без конца ругать его последними словами! Люди сами сделали его таким, каков он есть. И теперь недовольны. А ты вообще сбежал в Европу чуть ли не двадцать лет назад. Ну, как, посмотрел на русалочку? Ты все мечтал тогда ее увидеть. Помнишь, шутил: вот только увижу — и вернусь. Что ж не вернулся? Или так и не увидел?

Глаза из-под очков смотрели остро и насмешливо.

— Увидел… И русалочку, и многое другое.

— Много других русалочек? — уточнил поэт.

Малахов улыбнулся.

— А ты ведь ждешь кого-то. Стол накрыли задолго до моего звонка, и цветы, и вино, и фрукты поджидали совсем не меня.

— Чего в тебе всегда было с избытком — так это тонкости, — удовлетворенно заметил поэт. — Было и осталось. Европа не слишком изменила тебя. Но почему ты думаешь, что я теперь живу в полном одиночестве и ко мне только изредка, ненадолго заглядывают европейские бродяги в джинсах, вроде тебя?

Валерий в изумлении откинулся на спинку кресла. Какие еще сюрпризы преподнесет ему за сегодняшний вечер старый друг?

— Ты пытаешься вспомнить, сколько мне лет?

Ему тоже нельзя было отказать в тонкости.

— Не трудись, не считай. И не беспокойся — моя девочка придет нескоро, так что мы успеем с тобой обо всем поговорить.

Малахов не выдержал и фыркнул, а потом, не в силах сдерживаться, захохотал на всю комнату. Поэт смотрел строго, нахмурившись, но его хватило ненадолго, и он внезапно засмеялся, показав вставные, отлично сделанные зубные протезы.

— А ты думал, что я записался в монахи, пока ты шлялся по Европе? — ворчливо бормотнул он, разливая вино. — Надеюсь, пить ты не разучился?

— Никогда! — бодро отозвался Валерий. — Но и не научился есть, как ты. По-прежнему обожаю колбасу, телятину и сосиски.

— Помню, помню, как же, — сердито сказал поэт, рассматривая на свет вино в бокале, — твой ужасный вечный ростбиф с кровью. Дрянь невероятная! То-то, я смотрю, животик у тебя вроде не уменьшился. И лысинка тоже.

Валерий вздохнул и с легкой ненавистью осмотрел сначала себя, а потом стол, сервированный исключительно разнообразными фруктами.

— Ну, рассказывай, — пригубив вино, попросил поэт. — Как тебе жилось? Почему ты вдруг вернулся? Надолго ли?

— Навсегда, — выдохнул Малахов. — Рассказывать, прости, ни о чем не хочется, но в этом городе легко затеряться. Я приехал, чтобы исчезнуть…

— Опять ему город виноват! Затеряться можно где угодно, забейся только в щель, как таракан. А щели повсюду найдутся, для чего тебе понадобилась Москва? Я иногда вижу твою Эмму. И Семена. У него уже двое малышей.

Гость с досадой отставил недопитый бокал и взял из вазы яблоко.

— Я бы умер с тоски с твоими фруктами. И с Эммой в придачу. И с Москвой.

— Зачем же ты тогда вернулся? Чтобы все-таки умереть с тоски?

— Я там никому не нужен, Глеб, — тихо сказал Валерий, глотая слова. Он был явно в разладе с действительностью. — Ни там, ни здесь. Везде одна горечь, хлористый кальций во рту… Выяснилось, что я всю жизнь искал землю или людей, которым оказался бы необходим. Но понял это совсем недавно.

Хозяин неопределенно хмыкнул.

— Землю или людей… Так ты думаешь, России или Америке нужен я? Разве они нуждаются в поэтах? А люди сами не знают, что им нужно. И часто узнают об этом лишь на смертном одре. Или никогда не узнают. Только все одинаково несчастны. Но я всегда тебе говорил, что если бы ты ел апельсины вместо мерзкой животной гнили, то не стал бы такой рефлексирующей распадающейся личностью. У тебя анемия, и тебе как раз нужны гранаты. Вот это я твердо знаю.

— Боже мой, какой ты циник, Глеб! Нельзя сводить жизнь к диетам и физиологии.

— Да, старый опытный циник! А поэтому хорошо знаю, что можно и что нельзя, — с удовольствием заявил поэт. — Но ты вспомнил Бога, и это прекрасно. Раньше ты никогда не обращался к святыням. Все же Европа кое-чему тебя научила, отдадим ей должное! — И он снова пригубил вино.

Гость встал и направился к бюро, которое притягивало его все сильнее и сильнее. Ладони в одно мгновение стали влажными, голову сдавило металлическим обручем.

— Где сейчас Олеся? — глухо спросил Валерий, глядя в светлые глаза, уставившиеся на него со старой фотографии.

Женщина, которая смотрит…

Теперь изумился поэт. И почти угадал истину.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что приехал к ней? И поэтому без малого час морочишь мне голову своей дурацкой гнилой философией? А где ей быть, твоей Олесе? Пасет в Переделкино Полину и Боба. С тех пор, как уехала туда, вернувшись из Филадельфии. И этого, как его… — Глеб брезгливо поморщился, — этого вашего Карена. Ты прекрасно помнишь его не хуже меня.

Да, Валерий помнил. Такое забыть невозможно. Вот на фотокарточке и Полина с ее неизменной, слегка блуждающей улыбкой. Похожа на мать, но значительно крупнее, и черты лица нечеткие, словно смазанные.

— Мартышка Поля надумала учиться. Хотя, на мой взгляд, она прекрасно работала в косметическом салоне. Она, кстати, разошлась с Левоном. Боб учится в гимназии. Он шалопай, каких свет не видывал. Если честно, я не люблю его. А моя Арина, посмотри, — поэт повернул к гостю одну из фотографий, — превратилась в настоящую красавицу.

Малахов глянул на дочь Глеба от второго брака, и удивился, какой она стала взрослой, красивой женщиной. И Олеся, наверное, тоже изменилась…

— Зато моя старшая совсем не постарела, — снова четко вычислил его мысли Витковский. — Такая же сопливая худыха, но что-то в ней надломилось. По-моему, она сломалась в тот момент, когда ты неожиданно бросил школу и все свои дела на бестолковую курицу Эмму и улетел в Европу.

— Неправда! — закричал Валерий, поворачиваясь к Глебу. — Это произошло намного позже!

— А-а! Вот оно что! И когда же ты виделся с Олесей?

— Давно! — буркнул Малахов. — Девять лет назад. Она прилетала ко мне в Мюнхен. Мы провели два часа в машине… Господи, два часа в машине за пятнадцать лет!

— Ну, знаешь, — насмешливо протянул Глеб, — за два часа можно успеть очень много… Это просто, как апельсин.

— Молчи, старый циник! — в сердцах закричал Валерий. — Ты никогда никого не понимал! Ни меня, ни Олеси!

Боже, что он несет? К Глебу это не имеет ни малейшего отношения.

— Где уж мне! — проворчал поэт, постукивая тростью о ковер. — Всех вас понимать…

— Тогда она была в экстазе, в эйфории, — с бешенством в голосе продолжал Малахов. Он уже совсем не владел собой. — Ты замечал что-нибудь? Карен с нее глаз не сводил. Я наблюдал за ними каждый день, с утра до вечера! Мальчишка бродил за Олесей, как собачонка, и только таращил черные безумные гляделки. Один раз я поймал Олесю на лестнице в школе — шли уроки. Я затянул ее в какой-то угол, просил, умолял сказать правду о нас двоих, о ней и обо мне, о Карене. Она молчала, словно оглохла и онемела… У нее было совершенно отсутствующее выражение… И эти глаза, Глеб, я никогда не мог забыть этих пустых глаз русалочки!

— И поэтому ты уехал? — поэт встал, неожиданно тяжело, по-стариковски опираясь на трость, и подошел к Валерию. — Прости меня, мальчик… Я часто пытался вспомнить, как ты называл тогда Олесю, русалочкой, что ли?

— Нет, не русалочкой… Уотергерл… Водяная девушка. Понимаешь, эта дурацкая фамилия ее первого мужа — Водяной…

— Обыкновенная фамилия, — буркнул Глеб, пытаясь скрыть нежность и жалость. — Сам ты дурацкий…

— Твоя правда! — мрачно улыбнулся Валерий. Невидимый обруч вокруг головы немного разомкнулся. — Олеся тогда все повторяла: это амок! Это амок! Имея в виду себя и Карена… Я не уехал, я просто бежал!

И тогда тоже была осень — отвратительно-безнадежная, грязная, гриппозная, когда хочется бежать на край света. Его последняя осень в Москве…

Глеб снова грузно опустился в кресло.

— Ох-хо-хо, болят мои кости! — пожаловался он, притворившись на минуту настоящим стариком. — У нас еще есть время до прихода моей девочки. Я вижу, что сегодня тебе хочется говорить только об Олесе. Давай посвятим ей нынешние сумерки. Пусть это будет ее вечер. Идет?

— Идет! — Малахов тоскливо глянул на застывшее лицо Олеси и потянулся за своим недопитым бокалом. — Только начнешь ты. А я буду добавлять. Так, вместе, мы вспомним о ней, что сумеем…

— И о себе заодно, — добавил старый поэт.

— И о себе, — неохотно согласился гость. — Выключи, пожалуйста, верхний свет

Негромкий, настойчивый звонок мгновенно разрезал вечер пополам. Поэт легко вскочил на ноги и устремился к двери, поигрывая на ходу любимой тростью так же, как и двадцать лет назад. Валерий с завистью посмотрел ему вслед и вздохнул. Очевидно, Глебу просто не дано состариться. В передней раздался нежный воркующий лепет, звуки поцелуя, зашелестели легкие ткани и запахло тонкой косметикой, аромат которой проник в гостиную раньше той, что его с собой принесла.

Она возникла на пороге рядом со старым поэтом — сотканное из осеннего звездного вечера существо лет двадцати с пепельными кудрями и искусно накрашенным большим и красивым ртом. Она вся искрилась радостью перед этой необыкновенной жизнью, где ее ждало столько изумительных событий, одним из которых стал известный поэт.

— Привет! — улыбнулась она Валерию и, сияя, повернулась к Глебу. — Я приехала на такси, старая капризница опять сломалась.

— Я подарю тебе "шевроле", моя девочка, но не раньше, чем выйдет мой трехтомник, — пообещал поэт. — Ты выглядишь сегодня еще лучше, чем всегда. Утром возьмешь ключи от моего гаража.

— Ну что ты, нет! — промурлыкало пепельное создание и уселось на диван. — Очисти мне, пожалуйста, мандарин.

Малахов встал и, улыбаясь, объявил, что ему давно пора прощаться.

— Помни про грипп, Глеб.

— Вы все надоели со своим гриппом, — проворчал поэт. — Теперь не заболеть просто означает обмануть всеобщее ожидание.

Они вышли в переднюю.

— Ты неисправим, Глеб. Как я тебе завидую!

— Брось! Они все стервы, только все моложе и моложе. Сам видишь…

— Пока, — Валерий накинул куртку. — Я позвоню через денек-другой. Передай привет… — он запнулся, — Олесе. Если увидишь или услышишь. Она звонит тебе иногда?

— Звонит, — грустно сказал поэт. — Несмотря ни на что, она хорошая дочь и часто проведывает старого отца. И ты тоже теперь проведывай. Не затеряйся в Москве. Ты все же вернулся домой!

— Домой, — задумчиво повторил Валерий. — Домой… Какое странное слово! Звучит удивительно. Постараюсь не затеряться…

В комнате раздался звон и радостный возглас:

— Глеб, не сердись, дорогой, я разбила бокал!

— Интересно, что ты с ним делала? — весело отозвался старый поэт.

— Да ничего особенного, — ликующе прозвенело в ответ. — Я только хотела…

Валерий улыбнулся и открыл дверь на лестницу.

Content

Лобановская Ирина Игоревна
Что мне делать без тебя?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЭПИЛОГ