Джудит Макнот

История любви леди Элизабет

Переводчик: Е. Ананич

М.: Пресса, 1994.-528 с.

ISBN 5-253-00791-1

Оригинальное название: Judith McNaught "Almost heaven", 1990

Двойник: "Благословение небес" (переводчик: Г. О. Веснина), изд-во "АСТ"

Аннотация

«История любви леди Элизабет» – первое издание этого произведения на русском языке. В центре повествования – образы молодой аристократки Элизабет Камерон из старинного, но обедневшего английского рода, и Яна Торнтона, волею судеб ставшего наследником титула и огромного состояния своего деда, который много лет назад лишил всего этого отца Яна. Герои проходят через наветы и сплетни, бедность и богатство, страсть и ненависть, прежде чем обретут счастье любви и супружеском союзе.

Глава 1

На рассвете пятнадцать слуг, одетых в фамильную синюю с серебром ливрею графа Камерона, одновременно выехали из Хейвенхерста. Все они везли одинаковые срочные послания, которые дядя леди Элизабет, мистер Джулиус Камерон, приказал доставить в пятнадцать домов в разных концах Англии.

Адресатов этих посланий объединяло только одно – каждый из них когда-то просил руки леди Элизабет.

Прочитав послания, все пятнадцать джентльменов были поражены их содержанием. Одни из них не могли этому поверить, другие усмехнулись, а третьи почувствовали жестокое удовлетворение. Двенадцать тотчас же ответили отказом на невероятное предложение Джулиуса Камерона, после чего поспешили на поиски друзей, с которыми можно было бы поделиться этим необычайно аппетитным кусочком пикантной сплетни.

У троих из пятнадцати послание Джулиуса Камерона вызвало иные чувства.

Лорд Джон Марчмэн только что вернулся с охоты, когда прибыл слуга из Хейвенхерста, и лакей подал ему письмо.

– Разрази меня гром! – невольно вырвалось у лорда, пока он читал его.

В послании сообщалось, что мистер Джулиус Камерон желает видеть свою племянницу леди Элизабет Камерон замужем за подходящим человеком и немедленно. С этой целью, писал мистер Камерон, он готов пересмотреть ранее отвергнутое предложение, сделанное Джоном леди Элизабет. Сознавая, что с их последней встречи прошло полтора года, Джулиус Камерон готов прислать свою племянницу, с подобающим сопровождением, погостить у Джона неделю, чтобы они «могли возобновить знакомство».

Не в состоянии поверить своим глазам, лорд Марчмэн заходил из угла в угол. Он еще дважды перечитал все с начала.

– Разрази меня гром, – снова повторил лорд.

Запустив руку в рыжеватые волосы, он рассеянно посмотрел на стену, которая сверху донизу была увешана самым для него дорогим – головами животных, убитых им на охоте в Европе и других частях света. Лось пристально смотрел стеклянными глазами, рядом скалил зубы дикий кабан. Подняв руку, лорд ласково-шутливым жестом почесал голову лося между рогами, выражая этим благодарность за тот прекрасный день, когда охота принесла ему этот трофей.

Чарующий образ Элизабет Камерон возник перед его глазами – прелестное лицо, зеленые глаза, нежная кожа и восхитительная улыбка. Встретившись с ней всего лишь дважды, он был настолько очарован этой скромной семнадцатилетней девушкой, что тотчас же бросился к ее брату просить ее руки, но в ответ получил холодный отказ.

Очевидно, Джулиус Камерон, который теперь был опекуном Элизабет, подошел к Джону с другими мерками.

А возможно, сама милая леди скрывалась за этим решением, возможно, те две встречи в парке значили для нее так же много, как и для него.

Джон перешел к другой стене, на которой висело множество удочек, и, подумав, выбрал одну. Сегодня форель будет клевать, решил он, и ему при этом вспомнились роскошные, медового цвета волосы Элизабет. Они блестели на солнце совсем как плавники прекрасной форели, рассекающей воду. Аналогия казалась такой точной и такой поэтичной, что лорд Марчмэн застыл, пораженный найденным им сравнением, и положил удочку. Он сделает Элизабет именно такой комплимент, решил лорд, когда примет предложение ее дяди, и она приедет к нему в следующем месяце.

Сэр Фрэнсис Белхейвен, четырнадцатый адресат Джулиуса Камерона, читал письмо, сидя в атласном халате в своей спальне, в то время как здесь же на постели его дожидалась голая любовница.

– Фрэнсис, дорогой, – промурлыкала она, проводя ногтями по атласным простыням. – Что в этом письме такого важного, что ты сидишь там, вместо того, чтобы быть со мной?

Фрэнсис Белхейвен поднял голову и нахмурился – ему неприятен был царапающий звук ее ногтей.

– Не царапай простыни, любовь моя, – сказал он. – Они стоят тридцать фунтов штука.

– Если бы я была тебе дорога, – возразила Элоиза, стараясь при этом избежать жалобного тона, – ты бы не думал, сколько они стоят.

Фрэнсис Белхейвен был так скуп, что временами Элоиза думала, не будет ли она иметь всего одно-два платья в год, если выйдет за него замуж.

– А если бы я был тебе дорог, – примирительно произнес он, – ты бережнее относилась бы к моим деньгам.

Фрэнсису Белхейвену было сорок пять лет, он ни разу не был женат, но подружек ему всегда хватало. Он получал огромное удовольствие от женщин – их тел, их лиц…

Однако теперь ему требовался законный наследник, а для этого была нужна жена. В течение последнего года Фрэнсис много размышлял о своих весьма строгих требованиях, которым должна удовлетворять счастливая молодая леди, будущая его избранница. Он хотел иметь не только молодую жену, но и молодую жену с собственными средствами, чтобы она не промотала его деньги.

Переведя взгляд с письма Джулиуса на Элоизу и с вожделением посмотрев на ее грудь, мысленно прибавил еще одно требование к будущей жене. Она должна с пониманием относиться к его чувственному аппетиту и желанию разнообразить свое сексуальное меню. Жена не должна морщиться, как сушеная слива, только потому, что муж завел одну или две тривиальных интрижки. В свои сорок пять лет он не имел намерения подчиняться какой-то девчонке с благочестивыми взглядами на мораль и верность.

Перед ним возник образ Элизабет Камерон и заслонил собой его голую любовницу. Какой цветущей красавицей была Элизабет, когда он делал ей предложение почти два года назад. У нее была пышная грудь, тонкая талия, а лицо – незабываемое. Состояние у нее – подходящее. С тех пор поползли, правда, сплетни, что после таинственного исчезновения брата она осталась практически нищей, но в письме ее дядя упоминал, что у нее будет достаточно большое приданое, а это означало, что сплетни, как всегда, были неверны.

– Фрэнсис!

Он встал, подошел к постели и сел рядом с Элоизой. Ласкающим движением положил руку ей на бедро, но другая потянулась к сонетке [1].

– Одну минутку, моя дорогая, – сказал он, когда в спальню вбежал слуга. И протянув ему письмо, распорядился: – Скажи моему секретарю, чтобы послал положительный ответ.

Последнее третье письмо было переслано из дома Яна Торнтона в Лондоне в его загородное имение Монтмейн, где оно оказалось на письменном столе, в горе деловых и светских писем, ожидавших внимания хозяина. Ян распечатал послание Джулиуса Камерона, продолжая диктовать своему новому секретарю, но решение, как ответить на него, он принял значительно быстрее, чем лорд Джон Марчмэн или сэр Фрэнсис Белхейвен.

Он смотрел на письмо, абсолютно отказываясь ему верить, в то время как его секретарь Питерс, который работал у него всего лишь две недели, произносил про себя благодарственную молитву за передышку и продолжал писать со скоростью, на какую только был способен, тщетно пытаясь не отставать от диктовки своего хозяина.

– Это, – резко сказал Ян, – прислано мне либо по ошибке, либо это шутка. В любом случае дьявольски дурного вкуса.

В памяти Яна промелькнула Элизабет Камерон, расчетливая, легкомысленная кокетка с опьянившими его лицом и телом. Когда он встретил ее, она была помолвлена с виконтом. Очевидно, Элизабет не вышла замуж – без сомнения бросила своего виконта ради кого-то с лучшими перспективами. Английские дворяне, как он очень хорошо знал, заключали браки только из-за престижа и денег, а затем искали сексуального удовлетворения где-то на стороне. Родственники Элизабет Камерон явно вновь выставляли ее на брачный аукцион. И, видимо, им, должно быть, чертовски необходимо от нее избавиться, если она готова отказаться от титула ради денег Яна… Такое предположение казалось настолько невероятным, что он отверг его. Это письмо – очевидно, глупая шутка, состряпанная, без сомнения, кем-то, кто помнил сплетню о том вечере в загородном доме, кем-то, кто думал позабавить Яна.

Выбросив полностью шутника и Элизабет Камерон из головы, Торнтон взглянул на замученного секретаря, который неистово строчил.

– Ответа не нужно, – сказал он, бросив письмо в его сторону. Но белый лист скользнул по полированному дубовому столу и плавно стал опускаться на пол. Питерс сделал неловкое движение, чтобы поймать письмо, но когда наклонился в сторону, вся остальная корреспонденция, которой он занимался, свалилась с его колен на пол.

– Простите, сэр, – пролепетал секретарь, заикаясь, вскакивая и пытаясь собрать десятки листков бумаги, которые рассыпал по ковру. – Прошу прощения, мистер Торнтон, – добавил он, в панике хватая контракты, приглашения и письма и беспорядочно собирая их в стопку.

Хозяин, казалось, не слышал его. Он уже дальше отрывисто давал указания, передавая через стол соответствующие приглашения и письма.

– Откажитесь от трех первых, примите четвертое, откажитесь от пятого. На это – пошлите мои соболезнования. На это – ответьте, объясните, что я собираюсь в Шотландию, и пригласите приехать ко мне туда, и пошлите распоряжения подготовить дом.

По другую сторону стола, прижимая бумаги к груди, Питерс поднял голову.

– Да, мистер Торнтон, – сказал он, пытаясь придать уверенность своему голосу. Но трудно чувствовать уверенность, когда стоишь на коленях. Еще труднее, когда ты не вполне уверен, к какому приглашению или письму относится сделанное указание.

Остальную часть дня Ян Торнтон провел, закрывшись с Питерсом, продолжая дальше диктовать утонувшему в бумагах клерку.

Вечер он провел с графом Мельборном, своим будущим тестем, обсуждая брачный контракт, заключаемый между ним и дочерью графа.

Питерс посвятил часть вечера попыткам узнать у дворецкого, какие приглашения его хозяин вероятнее всего мог принять или отклонить.

Глава 2

С помощью лакея, который одновременно выполнял обязанности грума [2], когда это требовалось (а это требовалось всегда), леди Элизабет Камерон, графиня Хейвенхерст, соскочила с кобылы почтенного возраста.

– Спасибо, Чарльз, – сказала она, ласково улыбаясь старому слуге.

В этот момент юная графиня и отдаленно не соответствовала привычному образу аристократки и даже просто светской женщины: волосы были скрыты синим платочком, завязанным на затылке; простое платье, без украшений и несколько старомодное; на руке висела плетеная корзинка, с которой она делала покупки в деревне. Но даже поношенная одежда, старая лошадь или корзинка на руке не могли заставить Элизабет Камерон выглядеть «простой». Из-под платка на плечи и спину роскошным потоком падали блестящие золотые волосы; обычно распущенные, они обрамляли лицо поразительно безупречной красоты. Прекрасно вылепленные скулы были чуть приподняты, кожа, сияющая здоровьем, – молочной белизны, губы – яркие и нежные. Но самым поразительным были глаза под изящной формы бровями; длинные, загнутые вверх ресницы обрамляли глаза изумительного ярко-зеленого цвета. Не зеленоватые или цвета морской воды, а зеленые, удивительно выразительные глаза, сверкающие, как изумруды, когда она чувствовала себя счастливой, и темнеющие, когда она грустила.

Лакей с надеждой посмотрел на завернутые покупки в корзине, но Элизабет с печальной улыбкой покачала головой.

– Пирогов нет, Чарльз. Они слишком дороги, а мистер Дженкинс не хотел быть рассудительным. Я ему сказала, что куплю целую дюжину, но он не желал уступать ни пенса, поэтому я отказалась купить даже один из принципа. Знаешь, – призналась она, усмехнувшись, – на прошлой неделе, когда мистер Дженкинс увидел, что я вхожу в его лавку, он спрятался за мешками с мукой.

– Трус он, – сказал Чарльз, ухмыляясь.

Среди торговцев и лавочников было хорошо известно, что Элизабет Камерон выжимала из шиллинга все возможное (пока он не пищал), а когда дело доходило до торга – что происходило каждый раз – они редко выходили победителями. Ум, а не красота, был ее самым большим преимуществом в этих сделках, так как она умела не только складывать и умножать в уме, но была настолько очаровательной, рассудительной, изобретательной, когда перечисляла причины, заставлявшие ее добиваться сходной цены, что либо изматывала своих противников, либо так запутывала их, что они соглашались с ней.

Ее бережливость в деньгах не ограничивалась торговцами; в Хейвенхерсте едва ли было что-нибудь, на чем она не экономила, но эти методы приносили плоды. В девятнадцать лет, неся на своих юных плечах бремя забот о небольшом имении предков и восемнадцати оставшихся слугах, которых когда-то было девяносто, она умудрялась при ограниченной финансовой помощи скупого дяди делать почти невозможное. Элизабет спасала Хейвенхерст от продажи с молотка, и при этом кормила и одевала слуг, оставшихся в имении. Единственной «роскошью», которую она себе позволяла, была мисс Люсинда Трокмортон-Джоунс, бывшая ранее дуэньей [3] Элизабет, а теперь служившая платной компаньонкой с жестко урезанным жалованьем. Несмотря на то, что Элизабет вполне могла бы жить в Хейвенхерсте одна, она знала, что сделай это, и то немногое, что осталось от ее репутации, будет потеряно безвозвратно.

Элизабет передала корзинку лакею и весело сказала:

– Вместо пирогов я купила клубнику. Мистер Тергуд – более рассудительный человек, чем мистер Дженкинс. Он согласен, когда покупают много вещей, разумеется, за каждую отдельно надо платить меньше.

Чарльз почесал затылок, слушая эти сложные рассуждения, но постарался сделать вид, что понял.

– О, конечно, – согласился он, уводя лошадь, – любому дураку понятно.

– Точно и я так думаю, – сказала она, затем повернулась и легко взбежала по ступенькам парадного входа, ее ум переключился на расходные книги.

Бентнер распахнул парадную дверь, лицо представительного старого дворецкого было взволнованным. Тоном человека, которого распирало от восторга, но которому чувство собственного достоинства не позволяло его проявлять, он объявил:

– У вас гости, мисс Элизабет!

Полтора года в Хейвенхерсте не было гостей, и поэтому не было ничего удивительного в том, что Элизабет охватило глупое чувство радости, которое сменилось растерянностью. Это не мог быть еще один кредитор; Элизабет заплатила им всем, лишив Хейвенхерст всех его ценностей и большей части обстановки.

– Кто это? – спросила она, входя в холл и подняв руки, чтобы снять платок.

Сияющая улыбка расплылась по лицу Бентнера.

– Это Александра Лоуренс! Э… Таунсенд, – поправился он, вспомнив, что их гостья была сейчас замужем.

От радостного недоверия Элизабет застыла на долю секунды, затем повернулась и в неподобающей для леди манере побежала к гостиной, стаскивая на ходу платок. С платком в руке она остановилась на пороге, ее взгляд устремился на молодую хорошенькую брюнетку в элегантном дорожном костюме красного цвета, стоявшую посреди комнаты. Брюнетка повернулась, обе девушки пристально смотрели друг на друга, и улыбка медленно появилась на их лицах и засияла в глазах. Элизабет сказала шепотом, в котором слышались восхищение, сомнение и неподдельный восторг:

– Алекс, это в самом деле ты?

Брюнетка кивнула, широко улыбаясь.

Они стояли не двигаясь, в нерешительности, каждая замечая резкие перемены, происшедшие с другой за прошедшие полтора года, каждая из них спрашивала себя с некоторым опасением, не были ли эти перемены слишком большими. В тишине комнаты узы детской дружбы и долголетней симпатии начали притягивать их друг к другу, толкая на один неуверенный шаг, затем еще на один, и вдруг они уже бежали навстречу, сжимали друг друга в неистовом объятии, плача и смеясь от радости.

– О, Алекс, ты чудесно выглядишь, я так по тебе скучала, – засмеялась Элизабет, снова обнимая ее.

Для общества «Алекс» была Александра, герцогиня Хоторн, но для Элизабет она была Алекс, ее самой дорогой на свете подругой, которая уезжала в долгое свадебное путешествие и поэтому, возможно, еще не слышала, в какую ужасную историю попала хозяйка Хейвенхерста.

Усадив Алекс на диван, Элизабет забросала ее вопросами.

– Когда ты вернулась из свадебного путешествия? Ты счастлива? Что привело тебя сюда? Сколько времени ты можешь побыть у меня?

– Я тоже скучала по тебе, – ответила Алекс, улыбаясь, и начала отвечать на вопросы в том порядке, как их задавала Элизабет. – Мы вернулись три недели назад. Я безумно счастлива. Здесь я, конечно, чтобы повидать тебя, и могу остаться на несколько дней, если ты пожелаешь.

– Конечно, желаю, – сказала весело Элизабет. – У меня нет абсолютно никаких планов, кроме как на сегодняшний день. Приезжает мой дядя.

В действительности светское расписание Элизабет было абсолютно пустым на следующие двенадцать месяцев, а от нечастых посещений дяди было хуже, чем от ничегонеделания. Но сейчас все это не имело значения. Элизабет была так безумно счастлива видеть подругу, что не могла сдержать улыбку.

И так же, как они делали в юности, сбросив туфли, поджав под себя ноги, девушки разговаривали точно близкие родственные души, расставшиеся на годы и все же навечно соединенные девическими воспоминаниями, счастливыми, нежными и грустными.

– Разве когда-нибудь забудешь, – смеясь, спросила Элизабет спустя два часа, – эти чудесные шуточные турниры, которые мы устраивали каждый раз, когда в семье Мэри Эллен отмечался день рождения?

– Никогда, – с чувством ответила Алекс, улыбаясь при воспоминании об этом.

– Ты каждый раз сбрасывала меня с седла на турнире, – сказала Элизабет.

– Да, но ты выигрывала в каждом состязании по стрельбе. По крайней мере до тех пор, пока твои родители не узнали и решили, что ты слишком взрослая и слишком благовоспитанная, чтобы играть с нами. – Алекс стала серьезной. – Нам не хватало тебя после этого.

– Но не так, как мне не хватало тебя. Я всегда точно знала дни этих турниров и бродила здесь в тоске и полном унынии, представляя себе, как вы веселитесь. Потом мы с Робертом решили устраивать наши собственные турниры, и мы заставили участвовать всех слуг, – добавила она со смехом, представляя себя и своего сводного брата в те давно прошедшие дни.

Через минуту улыбка Алекс угасла.

– Где Роберт? Ты совсем не говоришь о нем?

– Он… – Она заколебалась, зная, что не сможет рассказать об исчезновении сводного брата, не раскрывая всего, что этому предшествовало. С другой стороны, что-то в сочувственном взгляде Александры заставило Элизабет забеспокоиться, не слышала ли уже ее подруга всю эту ужасную историю. Как о чем-то обыкновенном сказала: – Роберт исчез полтора года назад. Я думаю, это, может быть, было как-то связано с… ну, с долгами. Давай не будем об этом говорить, – торопливо добавила она.

– Хорошо, – согласилась Алекс с неестественно веселой улыбкой, – о чем мы будем говорить?

– О тебе, – не задумываясь, сказала Элизабет.

Время летело быстро за рассказами Александры о муже, явно ею обожаемом, о дивных местах в разных частях света, которые они посетили во время их свадебного путешествия.

– Расскажи мне о Лондоне, – сказала Элизабет, когда Алекс исчерпала все рассказы о заморских городах.

– Что ты хочешь знать? – спросила она, становясь серьезной.

Элизабет наклонилась вперед со своего стула и открыла рот, чтобы задать вопросы, которые так много значили для нее, но гордость помешала ей высказать их вслух.

– О, ничего особенного, – солгала она. «Я хочу знать, смеются ли надо мной мои друзья или осуждают – или хуже – жалеют меня, – думала Элизабет. – Я хочу знать, известно ли всем, что сейчас я не имею ни гроша А больше всего я хочу знать, почему никто из них не потрудился навестить меня или хотя бы прислать весточку».

Полтора года назад, во время своего дебюта в свете, она сразу же завоевала успех, а предложения руки и сердца достигли рекордного числа. Сейчас, в девятнадцать лет, она была отщепенкой того самого света, который тогда подражал ей, восхвалял и ласкал ее. Элизабет нарушила их правила и, сделав это, оказалась героиней скандала, который, как молния, воспламенил гневом свет.

Смотря с тревогой на Александру, Элизабет думала, знает ли светское общество всю историю или только ее скандальную часть, говорят ли о ней еще или, в конце концов, все улеглось. Алекс уехала в долгое путешествие как раз перед тем, как все это случилось, и она хотела бы знать, слышала ли Алекс об этом после своего возвращения.

Вопросы роились у нее в голове, но она не могла рисковать, задавая их, по двум причинам. Во-первых, возможные ответы могли вызвать слезы, а она не хотела поддаваться слезам. Во-вторых, чтобы спросить Алекс об интересующих ее вещах, она должна была бы рассказать подруге обо всем, что с нею случилось. Но Элизабет была слишком одинока и обездолена, чтобы допустить возможность, что и Алекс тоже покинет ее, если узнает.

– Что именно ты хочешь знать, – спросила Алекс, изобразив на лице решительно ничего не выражающую веселую улыбку – улыбку, которая должна была скрыть от подруги жалость и огорчение.

– Все! – быстро ответила Элизабет.

– Ну, ладно, – сказала Алекс, стремясь сменить гнетущую атмосферу в комнате, возникшую от невысказанных тягостных вопросов Элизабет. – Лорд Дюсенберри только что помолвлен с Сесилией Лакруа.

– Как мило, – ответила с нежной обаятельной улыбкой Элизабет, в ее голосе слышалась неподдельная радость. – Он очень богат и из прекрасной семьи.

– Он – неисправимый развратник, и не пройдет трех месяцев после брачного обета, как заведет любовницу, – возразила Алекс с прямотой, которая всегда поражала и отчасти восхищала Элизабет.

– Я надеюсь, ты ошибаешься.

– Нет. Но если ты думаешь, что я ошибаюсь, не хотела бы ты заключить пари, – продолжала Алекс, чувствуя, себя такой счастливой от того, что глаза подруги заискрились смехом, и добавила, не подумав: – Ну, скажем, на тридцать фунтов.

Вдруг Элизабет почувствовала, что больше не может выносить эту неопределенность. Ей необходимо было узнать, привела ли сюда Алекс ее преданность, или она была здесь потому, что ошибочно считала Элизабет все еще самой популярной женщиной в Лондоне. Смотря в синие глаза Алекс, Элизабет с достоинством спокойно сказала:

– У меня нет тридцати фунтов, Алекс.

Алекс ответила ей серьезным взглядом, стараясь сдержать слезы сочувствия.

– Я знаю.

Элизабет научилась справляться с жестокими превратностями судьбы, скрывать свой страх и высоко держать голову. Сейчас, встретив доброту и преданность, она почти поддалась ненавистным слезам, которые не могла выжать ее трагедия. Едва в состоянии преодолеть комок в горле, Элизабет тихо сказала:

– Спасибо.

– Не за что меня благодарить. Я слышала всю эту грязную историю, и я не верю ни одному слову. Более того, я хочу, чтобы ты поехала в Лондон на Сезон [4] и погостила у нас. – Подавшись вперед, Алекс взяла ее руку. – Ради твоей собственной гордости ты должна поставить их всех на место. Я помогу тебе. Еще лучше, я уговорю бабушку моего мужа оказать тебе покровительство. Поверь мне, – закончила Алекс взволнованно, но нежно улыбаясь, – никто не посмеет обидеть тебя, если за тобой стоит вдовствующая герцогиня Хоторн.

– Пожалуйста, Алекс, замолчи. Ты не знаешь, что говоришь. Даже если бы я захотела, а я не хочу, она никогда не согласилась бы. Я ее не знаю, но герцогиня Хоторн наверняка знает обо мне все, я хочу сказать, то, что говорят обо мне люди.

Алекс не отрывала от нее взгляда.

– Ты в одном права – она слышала сплетни, когда меня здесь не было. Я, однако, поговорила с ней об этом деле, и бабушка готова встретиться с тобой и затем принять свое собственное решение. Она полюбит тебя, так же как и я. А когда это случится, она перевернет землю и небо, чтобы заставить общество принять тебя.

Элизабет покачала головой, проглотив сжимающий горло комок, вызванный смешанным чувством благодарности и унижения.

– Я ценю это, правда, ценю, но не могла бы это вынести.

– Я уже приняла решение, – мягко предупредила Алекс, – мой муж уважает мое мнение, и он, без сомнения, согласится. Что касается платьев для выезда в свет в Сезон, у меня много таких, которые я еще не надевала. Я одолжу…

– Ни в коем случае! – воскликнула Элизабет. – Пожалуйста, Алекс, – взмолилась она, сознавая, как неблагодарно, должно быть, звучали ее слова. – По крайней мере, оставь мне хоть немножко гордости. Кроме того, – добавила Элизабет с нежной улыбкой, – я не такая уж несчастная, как ты, кажется, думаешь. У меня есть ты. И у меня есть Хейвенхерст.

– Я это знаю, – сказала Алекс. – Но также знаю, что ты не можешь оставаться здесь всю свою жизнь. Тебе не нужно будет появляться в обществе, когда ты будешь в Лондоне, если этого не захочешь. Но мы будем проводить время вместе. Я соскучилась по тебе.

– Для этого ты будешь слишком занята, – сказала Элизабет, вспоминая безумный вихрь светской жизни, свойственный Сезону.

– Я не буду настолько занята, – ответила Алекс с затаенной радостью в глазах. – Я жду ребенка.

Элизабет сжала ее в объятиях.

– Я приеду! – согласилась она, не раздумывая. – Но я могу остановиться в городском доме моего дяди, если его там не будет.

– В нашем, – упрямо сказала Алекс.

– Посмотрим, – так же упрямо возразила Элизабет. А затем восторженно сказала: – Ребенок!

– Извините меня, мисс Алекс, – вмешался Бентнер и смущенно повернулся к Элизабет. – Ваш дядя только что приехал. Он желает видеть вас в своем кабинете сейчас же.

Алекс озадаченно перевела взгляд с дворецкого на Элизабет.

– Хейвенхерст выглядел довольно пустынно, когда я приехала. Сколько здесь слуг?

– Восемнадцать, – сказала Элизабет. – До того, как уехал Роберт, оставалось сорок пять из девяноста, но дядя их всех уволил. Он сказал, что они нам не нужны, и, проверив хозяйственные книги, доказал мне, что мы не можем себе позволить предоставить им что-либо, кроме пищи и крыши над головой. И все же восемнадцать из них все равно остались, – добавила она и, улыбнувшись Бентнеру, продолжила: – Они прожили в Хейвенхерсте всю свою жизнь и это тоже их дом.

Вставая, Элизабет подавила в себе приступ страха, который был не чем иным, как привычной реакцией на предстоящую встречу с дядей.

– Это не займет много времени. Дядя Джулиус никогда не остается здесь больше, чем это необходимо.

Бентнер замешкался, делая вид, что собирает чашки, и посмотрел вслед Элизабет. Когда она отошла достаточно далеко, чтобы не слышать их, он повернулся к герцогине Хоторн, которую знал, когда она была еще маленькой девочкой и бегала в мальчишеских бриджах.

– Прошу прощения, ваша милость, – почтительно сказал он с выражением беспокойства на его старом добром лице, – но разрешите мне сказать, как я рад, что вы здесь, особенно сейчас, когда приезжает мистер Камерон?

– Ну, что ты, спасибо, Бентнер. Приятно тебя увидеть снова. Какие-нибудь особые неприятности из-за мистера Камерона?

– Похоже, могут быть. – Он замолчал, подошел к двери и осторожно заглянул в холл, затем вернулся к ней и доверительно сказал: – Аарон, то есть наш кучер, и я… нам обоим не понравился вид мистера Камерона сегодня. И есть еще одна вещь, – заявил он, забирая чайный поднос. – Никто из нас не остался здесь из-за привязанности к Хейвенхерсту. – Его бледные щеки залила краска смущения, и голос стал от волнения хриплым. – Мы остались ради нашей молодой хозяйки. Мы – это все, что у нее осталось, понимаете.

От его признания у Алекс защипало в глазах от слез еще до того, как он добавил:

– Мы не должны позволять мистеру Камерону огорчать ее, что как раз он всегда и делает.

– А есть средство помешать ему? – спросила Алекс, улыбаясь.

Бентнер выпрямился, кивнул и сказал с торжественной убежденностью:

– Я, со своей стороны, за то, чтобы сбросить его с Лондонского моста. Аарону больше нравится яд.

В его словах звучали гнев и огорчение, но в них не было истинной злобы, и Алекс ответила с заговорщической улыбкой:

– Думаю, что я предпочитаю второй метод, Бентнер, – он опрятнее.

Замечание Александры было шуткой, и Бентнер ответил на него почтительным поклоном, но когда их взгляды на минуту встретились, они без слов поняли друг друга. Дворецкий как бы говорил ей, что, если в будущем каким-либо образом потребуется помощь слуг, герцогиня может рассчитывать на их полную и беспрекословную поддержку. Ответ герцогини заверял его в том, что она вовсе не осуждает его вмешательство, ценит его намерения и будет иметь их в виду, если возникнет необходимость.

Глава 3

Джулиус Камерон поднял голову, когда в кабинет вошла племянница, и его глаза раздраженно сузились; даже сейчас, когда она стала не более чем обнищавшей сиротой, в осанке сохранялась царственная грация, а в линии маленького подбородка таилась упрямая гордость. Она была по уши в долгах и с каждым месяцем увязала в них все глубже, но все равно ходила с высоко поднятой головой, в точности как ее беспечный и самонадеянный отец. В возрасте тридцати пяти лет он утонул, катаясь на яхте, вместе с матерью Элизабет, к этому времени уже проиграв значительное наследство и тайно заложив свои земли. При этом он всегда сохранял высокомерный вид и до самого последнего дня жил как благородный аристократ.

Будучи младшим сыном графа Хейвенхерста, Джулиус не наследовал ни титула, ни состояния, ни земель и все же сумел с помощью жестоких ограничений и неусыпной бережливости скопить значительное состояние. Он лишал себя всего, кроме самого насущного, неустанно пытаясь улучшить свою участь; сторонился блеска и соблазнов света не только из-за невероятных расходов, но и потому, что не хотел топтаться на задворках дворянства.

После всех этих жертв, после спартанского существования, которое влачили он и его жена, судьба все же сумела обмануть его, сделав жену бесплодной. Не покидающая горечь усиливалась тем, что некому было наследовать его состояние или его земли – наследника не было, кроме сына Элизабет, которого та родит, выйдя замуж.

Сейчас, когда Джулиус Камерон смотрел, как она садилась по другую сторону стола, эта насмешка судьбы пронзила его с новой болезненной силой. В самом деле, он прожил жизнь, работая и отказывая себе во всем, и все, чего достиг – это увеличение богатства будущего внука своего безрассудного брата. И как будто этого было недостаточно, чтобы прийти в бешенство, так ему еще пришлось расхлебывать кашу, которую оставил после своего исчезновения два года назад Роберт, сводный брат Элизабет. Сейчас же Джулиусу выпала честь выполнить письменное указание ее отца выдать Элизабет замуж за человека, владеющего по возможности как титулом, так и состоянием. Месяц назад, начав поиски подходящего для нее мужа, Джулиус полагал, что задача окажется довольно простой. Ведь, когда два года назад она появилась дебютанткой в свете, ее красота, безупречное происхождение и мнимое богатство дали ей рекордные пятнадцать брачных предложений всего лишь за четыре недели. К удивлению Джулиуса, только трое из людей, делавших предложение, отреагировали на его письмо положительно, а некоторые не затруднили себя ответом вовсе. Конечно, не секрет, что сейчас Элизабет бедна, но Джулиус, чтобы сбыть племянницу с рук, предложил приличное приданое. Для него, измеряющего все деньгами, уже одно приданое должно было сделать Элизабет достаточно желанной. Об ужасном скандале, связанном с ней, Джулиус мало что знал и еще меньше хотел знать. Он избегал света со всеми его сплетнями, фривольностями и излишествами.

Вопрос, который задала Элизабет, вывел его из злобной задумчивости:

– Что вы желаете обсудить со мной, дядя Джулиус?

Злоба и возмущение от бесспорной уверенности в сердитом взрыве со стороны Элизабет сделали его голос более резким, чем обычно.

– Я приехал сегодня сюда, чтобы обсудить затянувшееся дело с твоим замужеством.

– Моим… моим чем? – изумилась Элизабет, пораженная настолько, что ее плотная маска достоинства спала, и на долю секунды она стала похожа на ребенка, одинокого, сбитого с толку, попавшего в ловушку.

– Я думаю, ты слышала меня, – резко сказал Джулиус, откинувшись на спинку стула. – Я ограничился тремя мужчинами. Двое из них титулованы, третий нет. Поскольку для твоего отца титулы имели первостепенное значение, я выберу человека наивысшего ранга, который сделает предложение, полагая, что у меня есть такой выбор.

– Как… – Элизабет вынуждена была остановиться, чтобы собраться с мыслями, прежде чем смогла говорить. – Как получилось, что вы выбрали этих людей?

– Я узнал у Люсинды имена всех мужчин, которые во время твоего дебюта говорили с Робертом о женитьбе на тебе. Она дала мне их имена, и я послал каждому из них письмо, в котором выразил твое желание и мое – как твоего опекуна – повторно обсудить их в качестве вероятных кандидатов в твои мужья.

Элизабет сжала ручки кресла, стараясь подавить охвативший ее ужас.

– Вы хотите сказать, – прошептала она, задыхаясь, – что сделали своего рода публичное предложение моей руки тому, кто захочет взять меня в жены?

– Да, – отрезал Джулиус, рассвирепев от скрытого в ее словах обвинения в том, что он вел себя неподобающим для ее или его положения образом. – Кроме того, тебе, может быть, полезно услышать, что твоя легендарная привлекательность для противоположного пола явно кончилась. Только трое из пятнадцати изъявили желание возобновить с тобою знакомство.

Униженная до глубины души, Элизабет тупо смотрела на стену позади него.

– Я не могу поверить, что вы это сделали.

Его ладонь стукнула по столу, как удар грома.

– Я действовал в рамках моих прав, племянница, и согласно особым указаниям твоего расточительного отца. Разреши напомнить тебе, что, когда я умру, это мои деньги будут переданы в попечительство твоему мужу и, в конце концов, во владение твоему сыну. Мои.

Уже несколько месяцев Элизабет пыталась понять своего дядю и где-то в глубине сердца она понимала причину его озлобления и даже сочувствовала ему.

– Я желала бы, чтобы вас благословил Бог иметь собственного сына, – сказала она, задыхаясь. – Но не моя вина, что его нет. Я не сделала вам ничего плохого, не дала вам повода ненавидеть меня так сильно, чтобы так поступить со мной…

Голос замер, когда она увидела, как окаменело лицо дяди, принявшего ее слова как мольбу. Элизабет подняла голову и с чувством собственного достоинства спросила:

– Кто эти люди?

– Сэр Фрэнсис Белхейвен, – отрывисто сказал он.

Элизабет изумленно взглянула на него и покачала головой.

– Я встречалась с сотнями людей во время моего выезда, но совсем не помню этого имени.

– Второй человек – лорд Джон Марчмэн, граф Кэнфорд.

Элизабет снова покачала головой.

– Имя как будто знакомо, но я не могу вспомнить лица этого человека.

Явно разочарованный ее реакцией, дядя раздраженно сказал:

– У тебя, очевидно, плохая память, если ты не можешь вспомнить рыцаря или графа, – с сарказмом добавил он. – Я сомневаюсь, что ты вспомнишь просто мистера.

Уязвленная его несправедливым замечанием, она с трудом произнесла:

– Кто третий?

– Мистер Ян Торнтон. Он…

Это имя заставило Элизабет вскочить с места, а все ее тело пронзили пламя ненависти и шок ужаса.

– Ян Торнтон! – воскликнула она, опираясь на стол, чтобы не упасть. – Ян Торнтон! – повторила Элизабет, и ее голос зазвучал громче от гнева, смешанного с истерическим смехом. – Дядя, если Ян Торнтон говорил о женитьбе, то это было под дулом пистолета Роберта. Он никогда не хотел жениться на мне, и из-за этого Роберт вызвал его на дуэль. И Роберт стрелял в него.

Вместо того чтобы смягчиться или расстроиться, дядя просто смотрел на нее с тупым равнодушием, и Элизабет гневно воскликнула:

– Вы понимаете?

– Что я понимаю? – спросил Джулиус, сердито глядя на племянницу. – Мистер Торнтон ответил на мое послание положительно и очень сердечно. Возможно, он сожалеет о своем прежнем поведении и желает загладить вину.

– Загладить вину! – воскликнула Элизабет. – Я не имею понятия, ненавидит Ян Торнтон меня или просто презирает, но я могу вас заверить – он не желает и никогда не желал жениться на мне. Он – причина того, что я не могу показаться в обществе.

– По-моему, тебе лучше быть подальше от нездорового влияния Лондона, однако это к делу не относится. Мистер Торнтон принял мои условия.

– Какие условия?

Воспользовавшись тем, что Элизабет трясло от ужаса, Джулиус заявил тоном, не допускающим сомнений:

– Каждый из трех кандидатов согласился, что ты приедешь к нему на короткое время, которое даст возможность решить, подходите ли вы друг другу. Люсинда будет сопровождать тебя в качестве дуэньи. Ты должна поехать через три дня, сначала к Белхейвену, потом к Марчмэну и затем к Торнтону.

Комната поплыла перед глазами Элизабет.

– Я не могу в это поверить! – воскликнула она и, охваченная горем, придумала первую пришедшую ей в голову отговорку. – Люсинда взяла отпуск впервые за многие годы! Она в Девоне, гостит у сестры.

– Тогда возьми Берту вместо нее, а Люсинда присоединится к тебе позднее, когда ты поедешь к Торнтону в Шотландию.

– Берта! Берта-горничная. Моя репутация будет погублена, если я проведу неделю в доме мужчины одна, всего лишь с горничной в качестве компаньонки.

– Тогда не говори, что она горничная, – огрызнулся он. – Так как я уже упоминал в своих письмах Люсинду Трокмортон-Джоунс как твою дуэнью, то ты можешь сказать, что Берта – твоя тетка. Не надо больше возражений, мисс, – закончил он. – Дело решено. Пока все. Можешь идти.

– Это не решено! Произошла какая-то ужасная ошибка, послушайте меня. Ян Торнтон может желать видеть меня не больше, чем я желаю видеть его.

– Никакой ошибки нет, – сказал Джулиус не допускавшим возражений тоном. – Ян Торнтон получил мое письмо и принял наше предложение. Он даже послал распоряжения в свой дом в Шотландии.

– Ваше предложение, – воскликнула Элизабет, – не мое!

– Я не буду больше обсуждать с тобой подробности, Элизабет. Этот разговор окончен.

Глава 4

Элизабет медленно прошла через холл и повернула за угол, собираясь присоединиться к Александре, но у нее так сильно дрожали колени, что она должна была остановиться и опереться рукой о стену, чтобы не упасть. Ян Торнтон… Всего лишь через несколько дней она встретится с Яном Торнтоном.

Его имя вызывало смятение в ее уме, заставляя голову кружиться от перемешавшихся в ней чувств отвращения, унижения и страха. Она повернулась и вошла в маленькую гостиную, где села на диван, тупо смотря на яркое пятно на обоях, где когда-то висела картина Рубенса.

Ни на минуту Элизабет не поверила, что Ян Торнтон когда-либо хотел на ней жениться, и она не могла представить себе никакой возможной причины, которая заставила бы его принять невероятное предложение дяди.

Сейчас, откинув голову и закрыв глаза, Элизабет с трудом могла поверить, что была такой легкомысленной и беспечной в тот уик-энд, когда встретила его. Она была уверена, что ее ждет блестящее будущее, и тогда не существовало причин думать иначе. Родители умерли, когда ей исполнилось одиннадцать лет, но в то мрачное время рядом находился Роберт, который мог утешить, подбодрить и пообещать, что скоро все будет снова прекрасно. Роберт, будучи на восемь лет старше сестры, приходился ей братом наполовину – сыном ее матери от первого брака, – Элизабет любила его, полагалась на него с тех самых пор, как себя помнила. Родители уезжали так часто, что были больше похожи на прекрасных гостей, появляющихся и исчезающих из ее жизни три или четыре раза в году, привозящих ей подарки, а затем быстро исчезающих в волнах веселых прощаний.

За исключением потери родителей детство Элизабет было вполне благополучным. Жизнерадостный характер сделал ее любимицей всех слуг, которые души в ней не чаяли. Повар давал сладости, Аарон, главный кучер, учил играть в вист, а несколько лет спустя научил ее стрелять из пистолета на случай, если когда-нибудь ей придется защищать себя.

Но из всех ее «друзей» в Хейвенхерсте с одним Элизабет проводила больше всего времени. Это был Оливер, главный садовник, который появился в имении, когда ей исполнилось одиннадцать лет. Тихий человек с добрыми глазами, он работал в оранжерее и на цветочных клумбах, тихо разговаривая со своими черенками и растениями.

– Растения нуждаются в любви, – объяснил Оливер, когда однажды Элизабет застала его в оранжерее, ласково разговаривающим с увядающей фиалкой, – совсем, как люди. Иди сюда, – позвал он ее, кивая в сторону поникшей фиалки. – Скажи этой милой фиалочке словечко одобрения.

Элизабет почувствовала себя несколько глупо, но сделала, как он научил, так как репутация Оливера-садовника не подлежала сомнению – сады Хейвенхерста заметно улучшились, похорошели с его появлением. Поэтому она наклонилась к фиалке и серьезно сказала:

– Я надеюсь, ты скоро совсем поправишься и будешь такая же прекрасная, как прежде.

Затем отошла на шаг и стала ждать, когда пожелтевшие, поникшие листья поднимутся навстречу солнцу.

– Я дал ей мое специальное лекарство, – сказал Оливер, осторожно переставляя горшочек с растением на скамью, где он держал всех своих заболевших пациентов. – Через несколько дней ты придешь и увидишь, будет ли фиалка рада показать тебе, насколько лучше она себя чувствует.

Оливер, как позднее поняла Элизабет, называл все цветущие растения женским полом – «она», а все остальные мужским – «он».

На следующий день Элизабет пришла в оранжерею, но фиалка выглядела такой же несчастной. Через пять дней она совершенно забыла о растении и как-то зашла в оранжерею, чтобы поделиться пирожным с Оливером.

– Вон там ваш друг ждет вас, мисс, – сказал он.

Элизабет подошла к столу с больными растениями и увидела фиалку, ее нежные цветы прямо держались на хрупких тонких стебельках, а листочки ожили и поднялись.

– Оливер, – восторженно воскликнула она, – как ты это сделал?

– Это ваши добрые слова и немножко моего лекарства вылечили ее, – сказал садовник, и потому, что он видел в ее глазах блеск искреннего интереса, или, возможно, потому что ему хотелось отвлечь только что ставшую сиротой девочку от ее горя, Оливер повел ее по оранжерее, рассказывая, как называются растения, и показывая, какие прививки им он пытался сделать.

Потом спросил, не хочется ли ей иметь собственный маленький садик, и когда Элизабет согласно кивнула, они пошли через питомник саженцев и рассады в оранжерее, планируя, какие цветы она должна посадить.

Этот день был началом увлечения Элизабет выращиванием растений. Работая рядом с Оливером, завязав на талии передник, чтобы не испачкать платье, она училась всему, что он рассказывал ей о своих «лекарствах» и мульчах, о своих попытках привить одно растение к другому.

И когда Оливер научил ее всему, что знал, учить его начала Элизабет, так как у нее было явное преимущество – она умела читать, а библиотека Хейвенхерста составляла гордость ее деда. Они сидели рядышком на садовой скамейке, и до темноты Элизабет читала ему о древних и современных методах, помогающих растениям становиться более сильными и здоровыми. За пять лет «маленький» садик Элизабет захватил большую часть цветочных грядок. Где бы она ни наклонялась со своей лопаткой, цветы, казалось, расцветали вокруг нее.

– Они знают, что вы их любите, – сказал однажды Оливер с улыбкой, которая редко появлялась на его лице, когда девочка склонилась над грядкой ярких анютиных глазок, – и они платят вам любовью, отдавая все, что могут.

Когда здоровье Оливера заставило его уехать в более теплые края, Элизабет сильно по нему скучала и еще больше времени проводила в саду. Там она давала волю своей фантазии, планируя расположение растений и осуществляя эти планы, привлекая на помощь лакеев и грумов, чтобы увеличить клумбы, пока они не покрыли новый газон, который протянулся вдоль всей задней стены дома.

Наряду с садоводством и общением со слугами Элизабет получала огромную радость от дружбы с Александрой Лоуренс – ближайшей соседкой Элизабет.

Хотя Алекс была старше своей подруги, они испытывали одинаково большое удовольствие, когда ночью в постели рассказывали истории о привидениях, от которых стыла кровь, пока от страха у них не начинался нервный смех, или сидя в домике, построенном для Элизабет в ветвях большого дерева, поверяли друг другу девичьи секреты и тайные мечты.

Даже после того, как Алекс вышла замуж и уехала, Элизабет никогда не считала себя одинокой, потому что имела еще что-то, что любила и что занимало ее планы и большую часть ее времени. У нее был Хейвенхерст – замок, окруженный рвом и высокой каменной стеной, он составлял приданое прабабушки Элизабет, жившей в XII веке. Муж этой самой прабабушки воспользовался своим влиятельным положением при дворе, чтобы добавить несколько необычных дополнений к правам наследования Хейвенхерста – дополнений, которые обеспечивали права владения его жене и их потомкам на все время, пока они пожелают владеть им, независимо, будут ли их потомки мужского или женского пола.

Таким образом, в возрасте одиннадцати лет, когда умер ее отец, Элизабет стала графиней Хейвенхерст, и несмотря на то, что титул сам по себе для нее мало что значил, Хейвенхерст с его богатой историей был для нее всем. К семнадцати годам девочка хорошо знала биографию замка, как будто она была ее собственной. Элизабет знала все о выдержанных им осадах, включая имена нападавших и стратегию, которую применяли графы и графини Хейвенхерст, чтобы сохранить замок. Она знала все, что только можно было узнать о его прежних владельцах, их достижениях и слабостях – от первого графа, чья храбрость и искусство в битвах сделали его легендой (но которого втайне терроризировала жена), до его сына, приказавшего застрелить свою несчастную лошадь, с которой молодой граф упал, упражняясь в метании копья во дворе Хейвенхерста.

Ров засыпали столетие тому назад, стены вокруг замка снесли, а сам дом увеличивали и изменяли, пока он не стал похож на живописный загородный дом, который мало или совсем не напоминал свой прежний вид. Однако из пергаментов и рисунков, хранившихся в библиотеке, Элизабет знала совершенно точно, где что находилось, включая ров, стену и, возможно, столб для метания копья.

Благодаря всему этому к семнадцати годам Элизабет Камерон сильно отличалась от большинства молодых леди благородного происхождения. Необычайно начитанная, сдержанная, с практичной жилкой, которая проявлялась с каждым днем все больше, она уже знала от бейлифа [5], как управлять своим имением. Будучи всю жизнь в окружении верных взрослых, Элизабет наивно-оптимистично считала, что все люди должны быть хорошими и заслуживающими доверия, как она сама и все остальные обитатели Хейвенхерста.

И не было ничего удивительного, что в тот роковой день, когда Роберт, неожиданно приехав из Лондона, оттащил ее от роз, которые та подрезала, и, широко улыбаясь, сообщил ей, что она будет дебютанткой в Лондоне через шесть месяцев, Элизабет почувствовала лишь удовольствие и не испытала никакой тревоги от того, что могут встретиться какие-то трудности.

– Все устроено, – взволнованно сказал он. – Леди Джеймисон согласилась ввести тебя в светское общество в память о нашей матери, которую она любила. Это будет стоить черт знает сколько, но все окупится.

Элизабет посмотрела на него с удивлением.

– Ты никогда раньше не говорил, сколько что-нибудь стоит. У нас ведь нет денежных трудностей, Роберт?

– Больше нет, – солгал он. – У нас целое состояние прямо вот здесь, только я не понимал этого.

– Где? – спросила Элизабет, полностью сбитая с толку всем услышанным и одновременно с чувством охватившего беспокойства.

Смеясь, Роберт потянул сестру к зеркалу, взял в ладони ее лицо и заставил посмотреть на себя.

Бросив на брата озадаченный взгляд, Элизабет посмотрела на себя в зеркало и затем рассмеялась.

– Почему ты не сказал, что у меня грязь? – сказала она, стирая кончиками пальцев небольшое пятнышко со щеки.

– Элизабет, – усмехнулся Роберт, – и это все, что ты видишь в зеркале – грязь на щеке?

– Нет, я вижу свое лицо.

– И как оно тебе кажется?

– Как мое лицо, – сказала она с шутливым раздражением.

– Элизабет, вот это твое лицо и есть сейчас наше богатство, – воскликнул он. – Я не думал об этом до вчерашнего дня, пока Берти Крэндл не рассказал мне, какое блестящее предложение только что получила его сестра от лорда Чеверли.

Элизабет была поражена.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о твоем замужестве, – объяснил Роберт с беззаботной ухмылкой. – Ты вдвое красивее сестры Берти. С твоим лицом и Хейвенхерстом в приданое ты сможешь сделать такую партию, о которой заговорит вся Англия. Брак даст тебе драгоценности и платья и красивые дома, а мне принесет связи, а они дороже денег. Кроме того, – пошутил он, – если у меня временами не будет денег, я знаю, ты подкинешь мне несколько тысяч фунтов из твоих «булавочных» денег.

– У нас нет денег, да? – настаивала Элизабет, слишком обеспокоенная, чтобы думать о дебюте в Лондоне.

Роберт отвел взгляд и с усталым вздохом указал на диван.

– Мы несколько в затруднительном положении, – признался он, когда сестра села рядом. Хотя Элизабет было всего лишь семнадцать, она научилась узнавать, когда брат ее обманывал, и по выражению ее лица становилось ясно, что именно в этом она его сейчас и подозревает. – Действительно, – неохотно признался он, – наши дела плохи. Очень плохи.

– Как это может быть? – спросила Элизабет и, несмотря на охватывающий ее страх, сумела сказать это спокойно.

Смущение окрасило его красивое лицо ярким румянцем.

– Во-первых, отец оставил после себя огромное количество долгов, в том числе карточных. У меня самого накопилось порядочно долгов подобного рода. Последние годы я отбивался от его и своих кредиторов как только мог, но они сейчас начинают угрожать. В итоге мы в долгах по уши, и ты и я, оба. Нам придется заложить обстановку этого дома, чтобы выплатить некоторые долги, или ни один из нас не сможет показаться в Лондоне, и это еще не самое плохое. Хейвенхерст – твой, а не мой, но если ты не выйдешь удачно замуж, он в конце концов пойдет с молотка, и скоро.

Ее голос только чуть-чуть дрожал, но душу Элизабет охватили растерянность и страх.

– Ты только что сказал, что Сезон в Лондоне будет стоит очень дорого, и мы, очевидно, не имеем таких денег, – практично заметила она.

– Кредиторы отступятся, как только увидят тебя просватанной за человека со средствами и положением, и я обещаю: у нас не будет проблемы найти одного из таких людей.

Элизабет подумала, что весь этот план звучит как холодный расчет, но Роберт покачал головой. На этот раз практичным показал себя он.

– Ты – женщина, милая моя, и должна выйти замуж, ты это знаешь – все женщины должны. С подходящим женихом ты не познакомишься, сидя в Хейвенхерсте. Я не предлагаю, чтобы мы приняли предложение просто от кого-нибудь. Я выберу, кого ты сможешь полюбить. И потом, – искренне пообещал он, – я оговорю долгую помолвку по причине твоей молодости. Ни один уважаемый человек не захочет торопить семнадцатилетнюю девушку вступить в брак, пока она не готова к этому. Это единственный путь, – предупредил Роберт, когда она, как ему показалось, собралась с ним спорить.

Несмотря на уединенную жизнь, Элизабет знала, что брат не без оснований ожидал ее замужества. Еще при жизни родители ясно объяснили ей, что ее долг – выйти замуж согласно желаниям семьи. В данном случае сводный брат имел право выбора, и Элизабет полностью ему доверяла.

– Ничего, – поддразнил слегка Роберт. – Разве ты никогда не мечтала, что будешь носить красивые платья, и за тобой будут ухаживать красивые кавалеры?

– Возможно, немного, – призналась Элизабет, смущенно улыбаясь, что было некоторым преуменьшением Она была нормальной, здоровой девушкой, ждущей любви и прочитавшей положенное количество любовных романов. Последние слова Роберта звучали весьма привлекательно – Очень хорошо, – решительно сказала она, усмехнувшись. – Мы сделаем попытку.

– Мы должны сделать больше, чем попытку, Элизабет, мы должны выиграть, иначе ты окажешься бесприданницей, гувернанткой чьих-то детей, вместо того чтобы быть графиней или кем-то получше и иметь своих собственных детей. А я окажусь в долговой тюрьме.

Вообразить Роберта в сырой камере и себя без Хейвенхерста было достаточно, чтобы заставить Элизабет согласиться почти на все.

– Предоставь все мне, – сказал он.

И Элизабет так и сделала.

Следующие полгода Роберт посвятил преодолению препятствий, которые могли бы помешать сестре произвести эффектное появление в Лондоне. Была нанята женщина по имени миссис Портер для обучения девушки тому сложному искусству светской жизни, которого не знали ее мать и бывшая гувернантка. От миссис Портер Элизабет узнала, что она никогда не должна показывать ум, начитанность или проявлять даже малейший интерес к садоводству.

Была нанята дорогая лондонская модистка, чтобы придумать и сшить платья, которые миссис Портер считала необходимыми для Сезона.

Мисс Люсинда Трокмортон-Джоунс, которая ранее служила компаньонкой нескольким наиболее преуспевшим дебютанткам света в предыдущих Сезонах, приехала в Хейвенхерст, чтобы занять пост дуэньи Элизабет. Эта женщина лет 50 с жесткими седыми волосами, собранными сзади в пучок, и прямая, как шомпол, постоянно имела страдальческое выражение лица, как будто чувствовала какой-то неприятный запах, но будучи слишком хорошо воспитанной, не показывала этого. Вдобавок к устрашающей внешности дуэньи вскоре после их знакомства Элизабет заметила, что мисс Трокмортон-Джоунс обладала удивительной способностью часами неподвижно сидеть, не шевеля даже пальцем.

Элизабет не хотела мириться с каменным видом Люсинды и начала искать пути, чтобы смягчить ее. Поддразнивая, она называла дуэнью Люси. Но когда, услышав фамильярное дружеское имя, леди грозно нахмурилась, девушка стала искать другие средства. И она нашла их очень скоро. Через несколько дней после приезда Люсинды в Хейвенхерст дуэнья застала Элизабет сидящей, подобрав ноги, в кресле в огромной библиотеке замка, погруженной в книгу.

– Вы любите читать? – резко сказала Люсинда, но с удивлением, так как заметила на книге название, тисненное золотом.

– Да, – подтвердила Элизабет с улыбкой. – А вы?

– Вы читали Кристофера Марло [6]?

– Да, но я предпочитаю Шекспира.

И после этого у них стало привычкой каждый вечер после ужина обсуждать достоинства книг, которые они читали. Вскоре Элизабет поняла, что завоевала невольное уважение дуэньи. Невозможно было понять, симпатизирует ли ей Люсинда, так как единственное чувство, которое когда-либо проявила эта леди, был гнев, и то только однажды, в деревне, гнев, вызванный негодяем лавочником. Сжимая в руках неразлучный зонтик, Люсинда наступала на злополучного человека, заставляя его пятиться в своей собственной лавке, в то же время ледяным тоном изливая из своих уст такой удивительный поток красочной язвительной ярости, какой Элизабет не приходилось когда-либо слышать.

– Мой характер, – с важностью сообщила Люсинда, как полагала Элизабет, в качестве извинения, – это мой единственный недостаток.

Сама Элизабет считала, что Люси, сидящая абсолютно неподвижно на диванах и стульях, держала все свои эмоции внутри себя иногда по нескольку лет, пока, наконец, они не взрывались, как те горы, о которых она читала, выбрасывающие расплавленные камни под давлением, достигшим предела.

К тому времени, когда Камероны с Люсиндой и необходимыми слугами прибыли в Лондон на первый выезд Элизабет, та знала уже все, чему ее научила миссис Портер, и она чувствовала, что вполне может справиться с трудностями, о которых рассказывала миссис Портер. В самом деле, перебирая в памяти правила этикета, Элизабет удивлялась, какое огромное значение ему придавалось. Насколько она понимала, ее единственными обязанностями как дебютантки были умение вежливо разговаривать только на тривиальные темы, любой ценой скрывать свой интеллект и танцевать.

На другой день, после того как Элизабет и Роберт устроились в городском доме, взятом внаем, к ним с визитом явилась леди Джеймисон, согласившаяся свести девушку в свет. С ней приехали две дочери, Валери и Хариса. Валери была на год старше Элизабет и дебютировала в свете в прошлом году; Хариса, на пять лет старше, оказалась молодой вдовой старого лорда Дюмонта, который отдал Богу душу через месяц после бракосочетания, оставив свою молодую жену богатой, свободной и полностью независимой.

Две недели перед началом Сезона Элизабет проводила довольно много времени с богатыми молодыми дебютантками, собиравшимися в гостиной Джеймисонов, чтобы весело посплетничать обо всем и обо всех. Их привели в Лондон благородный долг и личные интересы: выйти замуж за самого богатого жениха, тем самым увеличив богатство и укрепив общественное положение семьи.

И именно в этой гостиной образование Элизабет продолжалось и пополнялось. Она обнаружила, к своему изумлению, что миссис Портер была права, – здесь гордились связями и знакомствами. Кроме того, в свете явно не считается дурным тоном обсуждать финансовое положение других людей, в особенности положение и перспективы неженатых джентльменов. «Лорд Питерс – прекрасная партия. О, у него доход 20 тысяч фунтов и все данные, чтобы наследовать титул своего дяди, если дядя умрет от сердечной болезни, на что есть все основания рассчитывать», – заявила одна из девиц, а другие добавили: «Шорхэм имеет прекрасное имение в Уитшире, и мама просто сидит на иголках, ожидая, не объяснится ли он. Подумать только, – изумруды Шорхэма!…» «Робелсли ездит в великолепной голубой коляске, но папа сказал, что он по уши в долгах, и я ни в коем случае не должна думать о нем». «Элизабет, подожди, пока не познакомишься с Ричардом Шипли!» «Ни при каких обстоятельствах не позволяй ему очаровать себя; он законченный негодяй, и хотя разодет в пух и прах, у него нет ни гроша!» Этот последний совет дала Валери Джеймисон, которая среди девушек считалась самой близкой подругой Элизабет.

Элизабет охотно принимала их дружбу и, внешне, их советы. Однако ее все больше беспокоило отношение девушек к людям, которых они считали ниже себя. Для молодой леди, смотревшей на своих дворецкого и кучера, как на равных, это было удивительно.

С другой стороны, она была влюблена в Лондон с его людными улицами, ухоженными парками, воздухом, пропитанным волнующим ожиданием, и ей нравилось иметь друзей, которые, когда не сплетничали о ком-нибудь, были веселой компанией.

Вечером на ее первом балу, однако, уверенность и восторг Элизабет внезапно исчезли. Поднимаясь по лестнице в доме Джеймисонов рядом с Робертом, она вдруг почувствовала страх, какого не испытывала никогда за всю свою жизнь. У нее голова шла кругом от всех этих «нужно» и «нельзя», которые не потрудилась выучить, у Элизабет появилась какая-то болезненная убежденность, что она окажется самой известной дебютанткой Сезона, просидевшей все балы у стены. Но когда девушка вошла в зал, то, что она там увидела, заставило ее забыть всю свою застенчивость и страх, и глаза засияли от восхищения. Канделябры сверкали сотнями тысяч свечей; красивые мужчины и великолепно одетые женщины проходили по залу в шелках и атласе.

Не замечая, как молодые люди оборачивались, чтобы посмотреть на нее, она взглянула сияющими глазами на улыбающегося брата.

– Роберт, – прошептала Элизабет. Глаза ее блестели. – Ты представлял себе, что на свете есть такие красивые люди и такие великолепные комнаты?

Одетая в прозрачное, усыпанное золотыми блестками белое кисейное платье, с белыми розами, вплетенными в золотистые волосы, и сверкающая зелеными глазами Элизабет Камерон была похожа на сказочную принцессу.

Она была очарована, и ее очарование придавало ей почти неземное сияние, когда девушка, наконец, пришла в себя настолько, чтобы улыбнуться и поздороваться с Валери и ее друзьями.

К концу вечера Элизабет чувствовала себя как в волшебной сказке. Молодые люди толпились вокруг нее, умоляя представить их ей, потанцевать с ними, позволить им принести ей пунш. Она улыбалась и танцевала, но никогда не прибегала к кокетливым уловкам, которыми пользовались другие девицы; вместо этого Элизабет с неподдельным интересом и доброй улыбкой слушала кавалеров, говоривших с ней; этим она придавала им чувство уверенности и умела вызвать их на разговор, когда они вели ее на танец. Действительно, девушка была возбуждена заразительным весельем, очарована дивной музыкой, ослеплена успехом, и все эти чувства отражались в ее сияющих глазах и очаровательной улыбке. Она была сказочной принцессой на своем первом балу, пленительной, завораживающей, кружащейся в танце под сияющими канделябрами, окруженной очаровательными принцами, не думающей о том, что это может кончиться. Неземная красота, золотые волосы и сияющие зеленые глаза Элизабет Камерон покорили Лондон. Она не была в моде. Она была сама мода.

На следующее утро визитеры устремились в ее дом бесконечным потоком, и здесь, а не в бальных залах, одержала Элизабет самые большие победы, так как она была не просто красивой, но в ее доме с ней было даже приятнее общаться, чем на балу. За три недели четырнадцать джентльменов сделали ей предложения, и Лондон гудел от такого небывалого события. Даже мисс Мэри Глэдстоун, прекрасная царица двух предыдущих Сезонов, не получала столько предложений.

Двенадцать из претендентов на руку Элизабет были молоды, влюблены без памяти и приемлемы; двое были значительно старше, но влюблены в такой же степени. Роберт с великой гордостью и не меньшим отсутствием такта хвалился ее женихами и безжалостно отказывал им, как неподходящим и недостойным. Он выжидал, верный своему обещанию Элизабет выбрать ей идеального мужа, с которым она могла бы быть счастлива.

Пятнадцатый претендент на ее руку удовлетворял всем требованиям. Чрезвычайно богатый, красивый и представительный виконт Мондевейл, двадцати пяти лет, был, без сомнения, одним из самых завидных женихов Сезона. Роберт знал это и, как рассказал Элизабет в тот вечер, был так взволнован, что забылся и почти перепрыгнул через стол, чтобы поздравить молодого виконта с предстоящей свадьбой.

Элизабет была очень довольна и взволнована тем, что джентльмен, которым она особенно восхищалась, оказался тем самым, кто сделал ей предложение и был избран.

– О, Роберт, он чрезвычайно хороший. Я… я совсем не была уверена, что нравлюсь ему настолько, чтобы он посватался.

Роберт запечатлел нежный поцелуй на ее лбу.

– Принцесса, – поддразнил он, – любой мужчина, взглянув на тебя, напрочь теряет голову. Это лишь вопрос времени.

Элизабет слегка улыбнулась ему и пожала плечами. Ее искренне раздражали разговоры о собственном лице, как будто за ним не было ума. К тому же вся безумная суета и мимолетное веселье Сезона, которые сначала увлекали ее, быстро начинали меркнуть. И действительно, самым сильным чувством, охватившим ее, когда Роберт объявил о замужестве, было облегчение от того, что вопрос решился.

– Мондевейл собирается заехать к тебе сегодня днем, – продолжал Роберт. – Но я не намерен давать ему ответа еще неделю или две. Ожидание только укрепит его решимость, и кроме того, ты заслуживаешь еще несколько дней свободы перед тем, как будешь помолвлена.

Помолвлена. Элизабет почувствовала странную слабость и отчетливое чувство беспокойства, хотя и понимала, что это очень глупо.

– Сознаюсь, я боялся сказать ему, что твое приданое всего пять тысяч фунтов, но, кажется, это его не интересует. Он так сообщил. Сказал, что все, чего он хочет, – это ты. Сказал, что собирается осыпать тебя рубинами размером в ладонь.

– Это… чудесно, – слабо произнесла Элизабет, изо всех сил пытаясь почувствовать что-то большее, чем облегчение, и подавить необъяснимое плохое предчувствие.

– Ты – удивительная, – сказал он, ероша ее волосы. – Та вытащила отца, меня и Хейвенхерст из трудного положения.

В три часа прибыл виконт Мондевейл. Элизабет приняла его в желтой гостиной. Он вошел, обвел глазами комнату, затем взял ее руки в свои и нежно улыбнулся, глядя ей в глаза.

– Ответ – да, ведь так? – спросил виконт, и это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Вы уже поговорили с моим братом? – с удивлением спросила Элизабет.

– Нет, не говорил.

– Тогда как вы знаете, что ответ – да? – спросила она с улыбкой и недоумением.

– Потому что, – сказал Мондевейл, – первый раз за целый месяц рядом с вами нет вечно присутствующей, орлиновзорой мисс Люсинды Трокмортон-Джоунс. – Он легким поцелуем коснулся ее лба, что застало ее врасплох, и она покраснела. – Вы хоть немного представляете себе, как вы прекрасны?

Элизабет имела слабое представление об этом, хотя все и всегда так говорили ей, и она подавила опасное желание ответить: «А вы представляете себе, как я умна?» Дело не в том, что ее при известной доле воображения можно было считать умной, а в том, что она любила читать, думать и даже обсуждать какие-то вопросы. Но Элизабет была совсем не уверена, что ему это может в ней понравиться. Он никогда не высказывал своего мнения о чем-либо, за исключением самых тривиальных общеизвестных вещей, и никогда не спрашивал ее мнения.

– Вы очаровательны, – прошептал виконт.

Элизабет вполне серьезно удивилась, почему он так думает. Мондевейл не знал, как она любит ловить рыбу, или смеяться, или что она умеет стрелять из пистолета настолько хорошо, почти как снайпер. Он не знал, что Элизабет участвовала в соревнованиях на упряжных колясках в Хейвенхерсте, или что цветы, казалось, расцветали специально для нее. Девушка сомневалась, захочет ли виконт слушать удивительные истории о Хейвенхерсте и его колоритных обитателях в прошлом. Он знал так мало о ней; она знала о нем еще меньше.

Ей хотелось спросить совета у Люсинды, но у той был сильный жар, больное горло и плохое пищеварение, которые держали ее в постели с предыдущего дня.

Некоторое беспокойство, вызванное всем этим, не покидало Элизабет и позднее, на следующий день, когда она поехала на уик-энд, которому было суждено поставить на ее пути Яна Торнтона и изменить всю ее жизнь Празднество устроили в красивом загородном доме, принадлежащем старшей сестре Валери, леди Харисе Дюмонт. Когда приехала Элизабет, поместье было уже полно гостей, которые флиртовали, смеялись и пили щедрыми порциями шампанское, лившееся из хрустальных фонтанов в саду. По лондонским стандартам гостей на этом празднестве было мало, не более 150, из них только двадцать пять, включая Элизабет и ее подруг, оставались на весь уик-энд. Если б она не жила так уединенно и не была так наивна, то распознала бы эту фривольную компанию людей, собравшихся в тот вечер. Девушка с первого бы взгляда поняла, что гости, намного старше, опытнее ее, вели себя более свободно, чем в местах, где она до того бывала. И Элизабет бы уехала.

Сейчас, сидя в гостиной Хейвенхерста и вспоминая свою роковую ошибку в тот уик-энд, она поражалась собственной доверчивости и наивности.

Откинув голову на спинку дивана, закрыв глаза, Элизабет пыталась проглотить болезненный комок унижения, сдавивший горло. «Почему, – в отчаянии думала она, – счастливые воспоминания бледнеют и стираются в памяти, пока о них совсем не перестают помнить, в то время как ужасные воспоминания, кажется, сохраняют свою ослепляющую ясность и причиняющую боль остроту?» Даже сейчас девушка могла вспомнить тот вечер – видеть и слышать его, чувствовать его аромат.

Цветы бурно цвели в подстриженных садах, когда она вышла из дома в поисках подруг. Розы. Повсюду опьяняющий аромат роз. В большом зале оркестранты настраивали инструменты, и вдруг начальные звуки прелестного вальса поплыли по саду, наполняя его музыкой. Сгущались сумерки, и слуги двигались по ступенчатым дорожкам сада, зажигая яркие фонари. Элизабет поняла некоторое время спустя, что не все дорожки будут освещены, конечно, – те, внизу ниже ступеней террас, останутся в удобной темноте для пар, которые позднее пожелают уединения в лабиринтах живой изгороди или оранжереи.

Ей почти полчаса пришлось искать подруг, собравшихся для веселых пересудов в дальнем конце сада, где их почти не было видно из-за высокого подстриженного кустарника. Когда она подошла ближе к девушкам, то поняла, что они не стояли у живой изгороди, а подсматривали сквозь нее, возбужденно обсуждая того, за кем наблюдали, – кого-то, кто вызывал их возбуждение и пересуды.

– Ну вот, – хихикнула Валери, смотря сквозь куст, – это и есть то, что моя сестра называет «мужским очарованием».

Ненадолго, благоговейно замолкнув, все три девушки изучали этот образец мужественности, который заслужил такую высокую похвалу Харисы, столь строгой судьи и блистательной сестры Валери.

Элизабет только что заметила травяное пятно на бледно-лиловой туфельке и огорченно размышляла о том, как дорого будет стоить новая пара и нельзя ли купить только одну туфлю.

– Я все еще не верю, что это он, – прошептала Валери. – Хариса сказала, что он, может быть, будет здесь, но я не поверила. Да все просто умрут, когда мы вернемся в Лондон и расскажем, что видели его, – добавила Валери, затем, увидев Элизабет, поманила ее к изгороди

– Смотри, Элизабет, разве он не божественен своим каким-то таинственным и опасным обликом?

Вместо того, чтобы подглядывать сквозь живую изгородь, Элизабет посмотрела в конец ее, оглядывая сад, полный великолепно одетых мужчин и женщин, которые, смеясь и болтая, не спеша, направлялись к бальному залу, где должны были начинаться танцы, а затем поздний ужин. Ее взгляд лениво скользил по мужчинам в атласных панталонах и разноцветных жилетах и камзолах, делавших их похожими на ярких павлинов и пестрых попугаев.

– Кого я должна видеть?

– Мистера Яна Торнтона, глупая! Нет, подожди, сейчас ты его не увидишь. Он отошел от фонарей.

– А кто такой Ян Торнтон?

– В том-то и дело, никто не знает – в самом деле! – И тоном человека, сообщающего восхитительную и потрясающую новость, она добавила: – Некоторые говорят, что он внук герцога Стэнхоупа.

Как и от всех дебютанток, от Элизабет требовалось изучение Книги Пэров [7] Дебретта, которую свет почитал с таким же пылом, с каким верующий пресвитерианин почитал свою библию.

– Герцог Стэнхоуп стар, – заметила она после некоторого размышления, – и у него нет наследника!

– Да, это все знают, но говорят, Ян Торнтон его… – голос Валери перешел в шепот, – незаконный внук.

– Видишь ли, – авторитетно добавила Пенелопа, – у герцога Стэнхоупа в самом деле был сын, но герцог отрекся от него много лет тому назад. Мама рассказывала мне, что это был настоящий скандал. – При слове «скандал» все посмотрели на нее вопросительно, и она продолжала: – Сын старого герцога женился на дочери шотландского крестьянина, наполовину ирландца в придачу. Она была ужасной женщиной без какого-либо положения в обществе. Так что это мог бы быть его внук!

– Люди думают, кто он такой, просто из-за его фамилии, – с типичной практичностью сообщила Джорджина. – И все же это достаточно распространенное имя.

– Я слышала, он так богат, – вставила Валери, – что однажды поставил на карту за одну игру двадцать пять тысяч фунтов в казино в Париже.

– О, ради Бога, – насмешливо сказала Джорджина. – Он сделал это не потому, что богат, а потому, что игрок! Мой брат знает его и говорит, что Ян Торнтон обыкновенный игрок – человек без происхождения, воспитания, связей или богатства.

– Я это слышала тоже, – призналась Валери, снова вглядываясь сквозь кустарник. – Смотрите, – прервалась она, – его сейчас видно. Леди Мэри Уоэтерли прямо вешается ему на шею.

Девушки так наклонились вперед, что почти падали в куст.

– Я бы растаяла, если бы он посмотрел на меня.

– Уверена, не растаешь, – сказала Элизабет с натянутой улыбкой, потому что чувствовала, что должна внести свою лепту в разговор.

– Ты его еще не видела!

Элизабет не было нужды смотреть на него; она точно знала, какого рода молодые красавцы заставляют всех ее подруг падать в обморок – белокурые, голубоглазые модники в возрасте от двадцати одного до двадцати четырех лет.

– Я думаю, у Элизабет слишком много собственных богатых кавалеров, чтобы обращать внимание на простого мистера, не важно, насколько он красив и загадочен, – сказала Валери, когда Элизабет осталась вежливо равнодушной.

Элизабет показалось, что в комплименте слышались зависть и недоброжелательность. Подозрение было так неприятно, что девушка быстро прогнала его прочь. Она ничего не сделала Валери или кому-нибудь другому, что бы заслуживало ненависти или враждебного отношения. Ни разу со дня приезда в Лондон Элизабет не произнесла ни одного недоброго слова о ком-нибудь; по правде говоря, она никогда не принимала участия в сплетнях, которые могли навредить, и не повторяла их кому-нибудь еще. И сейчас она чувствовала себя чрезвычайно неловко, слушая, что они говорили о человеке, за которым подсматривали. Элизабет казалось, что человек имеет право на достоинство, независимо от ранга или отсутствия такового. Это, конечно, было мнение немногих, которое граничило в глазах света с ересью, и поэтому она держала свои странные понятия при себе.

В этот момент Элизабет чувствовала, что такие мысли были предательством по отношению к подругам, и более того, она, вероятно, проявляла нелюбезность, не участвуя в их развлечении и не пытаясь разделить их волнение по поводу мистера Яна Торнтона. Стараясь войти в атмосферу разговора, она улыбнулась Валери и сказала:

– У меня не так много кавалеров, и я уверена, если бы увидела его, то была бы, как и все, заинтригована.

Почему-то слова Элизабет заставили Валери и Пенелопу удовлетворенно и заговорщически переглянуться, а затем Валери объяснила причину:

– Слава Богу, Элизабет, ты согласна, потому что мы, трое, оказались в затруднительном положении. Мы рассчитывали, что ты поможешь нам выпутаться.

– Что за затруднение?

– Ну, видишь ли, – объяснила Валери, задыхаясь от избытка радости (что Элизабет отнесла на счет стаканов крепкого вина, которое слуги настойчиво предлагали всем гостям, включая и их). – Мне пришлось долго подлизываться, прежде чем Хариса позволила нам приехать сюда в этот уик-энд.

Так как она уже знала об этом, Элизабет кивнула и ждала, что будет дальше.

– Дело в том, что когда сегодня днем Хариса сказала, что Ян Торнтон в самом деле будет здесь, мы все были в восторге. Но она сказала, что он не обратит на нас ни малейшего внимания, потому что мы слишком молоды и совсем не в его вкусе.

– Она, вероятно, права, – равнодушно улыбнулась Элизабет.

– О, но он должен! – Взглянув на подруг, как бы призывая их на помощь, Валери настойчиво закончила: – Он, безусловно, должен, потому что мы трое поспорили с Харисой на все наши карманные деньги за три месяца, что сегодня мистер Торнтон пригласит одну из нас на танец. А он едва ли это сделает, если не возбудить его интерес заранее.

– Все ваши деньги? – сказала Элизабет в ужасе от такого экстравагантного спора. – Но ты же собиралась купить на них те аметисты, что видела в ювелирной лавке на Вестпул-стрит.

– А я намеревалась на мои, – добавила Пенелопа, поворачиваясь, чтобы снова посмотреть сквозь изгородь, – купить ту чудесную кобылку, которую папа отказался мне подарить.

– Я… я могла бы, вероятно, отказаться от пари, – вставила Джорджина. Ее явно сильно беспокоило что-то большее, чем деньги. – Я не думаю… – начала она, но Пенелопа нетерпеливо вскричала:

– Мистер Торнтон направляется к нам, и он один! У нас не будет лучшей возможности попытаться привлечь его внимание, чем сейчас, если он не повернет в другую сторону.

Неожиданно это невероятное пари показалось недозволенной игрой, и Элизабет засмеялась:

– В таком случае я даю задание Валери вызвать его интерес, так как это ее идея, и она особенно им восхищается.

– Нет, мы назначаем тебя, – заявила Валери самым решительным тоном.

– Меня? Почему это должна быть я?

– Потому что ты единственная, кто получил уже четырнадцать предложений, и совершенно очевидно, что наверняка тебе это удастся. Кроме того, – добавила она, когда Элизабет запротестовала, – на виконта Мондевейла не может не произвести впечатления, что этот Ян Торнтон, таинственный мужчина старше его, которого напрасно обхаживала Мэри Джейм Моррисон, пригласил тебя танцевать и оказывал тебе особое внимание. Как только Мондевейл услышит об этом, то появится на поле боя в мгновение ока.

Согласно правилам высшего общества Элизабет никогда не позволяла себе показывать малейшую склонность к виконту, и она была поражена тем, что подруги догадались о ее тайных чувствах. Конечно, они не могли знать, что красивый молодой человек уже сделал ей предложение, которое почти было принято.

– Решай быстрее, он почти рядом, – взмолилась Пенелопа, сопровождаемая нервным смешком Джорджины.

– Ну, сделаешь? – настойчиво потребовала Валери, в то время как две ее подруги начали пятиться и повернули к дому.

Элизабет, выпившая свой первый глоток вина, которое ей предложили, когда она только вышла из дома в сад, колебалась.

– Хорошо, думаю, что да, – сказала она, сверкнув улыбкой в сторону своей подруги.

– Прекрасно. Не забудь, он должен танцевать с тобой сегодня, иначе мы потеряем деньги! – засмеявшись, Валери подбадривающе слегка подтолкнула Элизабет, потом повернулась на атласных каблуках и побежала за смеющимися подругами.

Подстриженная живая изгородь, через которую девушки подглядывали, скрывала Элизабет, когда она торопливо спустилась с двух широких каменных ступеней на траву и осмотрелась вокруг, стараясь решить, остаться ли на месте или сесть на небольшую скамейку из белого камня слева от нее. Девушка подбежала к скамье и села, как раз когда раздался звук сапог по ступеням, раз-два, и… вот он уже здесь.

В этот момент, не подозревая о ее присутствии, Ян Торнтон сделал еще шаг вперед, затем остановился возле горящего фонаря и вынул из кармана камзола тонкую сигару. Элизабет наблюдала за ним, заливаясь краской от страха и незнакомого трепетного волнения, которые вызывал как его вид, так и полученное ею тайное поручение. Ян Торнтон был совсем не таким, каким ожидала его увидеть Элизабет. Кроме того, что он был старше, чем она представляла (ему, на ее взгляд, было по меньшей мере двадцать семь лет), поразительно высокого роста (более шести футов), с мощными плечами и длинными мускулистыми ногами. Его густые волосы не были белокурыми, а густого каштаново-черного цвета и казались волнистыми. Вместо обычного яркого атласного камзола и белых панталон, которые носили другие мужчины, он был одет во все черное, цвета вороного крыла, за исключением белоснежной рубашки и шейного платка, которые были так белы, что, казалось, блестели на совершенно черном фоне его камзола и жилета. Элизабет пришла в голову тревожная мысль, что Ян Торнтон похож на большую хищную птицу среди стаи ручных пестрых павлинов. Когда она рассматривала его, он зажигал сигару, наклонив темную голову и прикрывая пламя ладонями. Белые манжеты виднелись из-под рукавов черного камзола, и в ярком оранжевом свете пламени она увидела, что руки и лицо его покрыты темным загаром.

Элизабет вздохнула, не сознавая, что у нее перехватило дыхание, и этот легкий звук заставил мужчину резко поднять взор. Его глаза сузились от удивления или неудовольствия – Элизабет не могла определить. Захваченная врасплох от того, что спряталась в тени и разглядывала незнакомца, она выпалила первую идиотскую фразу, которая пришла ей в голову.

– Я никогда раньше не видела, как мужчина курит сигару. Это… они всегда удаляются в другую комнату.

Его черные брови слегка вопросительно приподнялись.

– Вы возражаете? – спросил он, закончив зажигать сигару.

Две вещи сразу поразили Элизабет. Его пронзительные глаза были странного цвета – мерцающего янтаря, в то время как голос имел богатый тембр и глубину; это сочетание вызвало странную теплую волну внутри нее.

– Возражаю? – тупо повторила она

– Против сигары, – сказал он.

– О, нет. Нет, – торопливо заверила Элизабет, но у нее было впечатление, что Ян Торнтон вышел сюда, чтобы побыть одному и выкурить сигару, и если бы она сказала да, против, он скорее всего резко повернулся и ушел, а не загасил сигару, чтобы остаться в ее обществе. Ярдах в пятидесяти, в дальнем конце длинного узкого, заросшего травой прохода, где они стояли, послышался девичий смех, и Элизабет невольно повернулась, заметив в свете фонаря розовое платье Валери и желтое Джорджины, прежде чем те метнулись за изгородь и исчезли из вида.

Краска стыда залила ее щеки от недостойного поведения подруг, и когда она повернулась, то обнаружила, что собеседник внимательно рассматривает ее, заложив руки в карманы, с сигарой, зажатой между зубами, такими же белыми, как его рубашка. Легким движением головы он кивнул в сторону, где были девушки.

– Ваши подруги? – спросил Ян Торнтон, и Элизабет охватило ужасное чувство вины, как будто он каким-то образом знал все, что они замышляли заранее.

Сначала девушка решила, что надо что-то придумать, но она не любила лгать, а его вызывающие волнение глаза смотрели прямо на нее.

– Да, подруги. – Помолчав, чтобы разложить свои светло-лиловые юбки как можно живописнее, она взглянула ему в лицо и неуверенно улыбнулась на всякий случай. Элизабет вспомнила, что они не представлены друг другу, и так как поблизости не было никого, кто мог это сделать приличествующим образом, торопливо и смущенно исправила положение сама.

– Я – Элизабет Камерон, – объявила она.

Наклонив голову в чуть насмешливом поклоне, он сказал:

– Мисс Камерон.

Не имея другого выхода, Элизабет вынуждена была спросить:

– А вы?

– Ян Торнтон.

– Здравствуйте, мистер Торнтон, – ответила она и протянула ему руку, как полагалось приличием.

Этот жест неожиданно вызвал его улыбку, медленную, поразительно обаятельную белозубую улыбку, когда он сделал единственное, что ему оставалось, – сделал шаг вперед и взял ее руку.

– Очень рад, – сказал мистер Торнтон, но голос звучал легкой насмешкой.

Уже начиная жалеть, что вообще согласилась на этот план, Элизабет мучительно искала, как начать разговор. Раньше она предоставляла это влюбленным мальчикам, которые безумно желали вовлечь ее в разговор. Обсуждение тех, кого знали, было в «свете» всегда подходящим предметом разговора, и Элизабет с облегчением ухватилась за него. Указывая веером на то место, где они недавно видели ее подруг, она сказала:

– Молодая леди в розовом платье – мисс Валери Джеймисон, а мисс Джорджина Грейнджер была в желтом. – Когда он ничем не показал, что имена ему знакомы, пояснила, чтобы ему помочь: – Мисс Джеймисон – дочь лорда и леди Джеймисон. – Торнтон продолжал смотреть на нее с некоторым интересом, и Элизабет немного растерянно добавила: – Они Хертфордширские Джеймисоны. Знаете, граф и графиня.

– В самом деле? – заметил он, явно забавляясь.

– Да, в самом деле, – продолжала болтать Элизабет, чувствуя себя все более и более неловко. – А мисс Грейнджер – это дочь Уилтширских Грейнджеров, барона и баронессы Грейнджерли.

– В самом деле? – насмешливо повторил он, смотря на нее в задумчивом молчании.

И тогда вдруг до нее дошел смысл того, что говорили девушки о сомнительном происхождении Яна Торнтона, и она почти потеряла сознание от стыда за этот бездумный разговор о титулах с человеком, у которого, возможно, отняли его собственный. У Элизабет вспотели ладони, и она вытерла их о колени, но осознав, что делает, торопливо убрала руки. Она прокашлялась, с силой обмахиваясь веером.

– Мы все здесь на Сезон, – неуверенно закончила молодая леди.

Холодные янтарные глаза вдруг потеплели, в них появилось веселье, смешанное с сочувствием, и в его звучном голосе послышалась как бы улыбка, когда он спросил:

– И вы весело проводите время?

– Да, очень, – сказала Элизабет, облегченно вздохнув от того, что он в конце концов немного поучаствовал в разговоре. – Мисс Грейнджер, хотя вы и не могли рассмотреть ее как следует отсюда, очень, очень хорошенькая, с приятнейшими манерами, какие только можно представить. У нее дюжина кавалеров.

– И все с титулами, полагаю?

Думая, что он жаждет герцогского титула, которого лишен, Элизабет прикусила губу и кивнула, чувствуя себя в высшей степени неловко.

– Боюсь, что так, – призналась она малодушно, и, к ее изумлению, это заставило его улыбнуться – медленная ослепительная улыбка осветила бронзовое лицо. Улыбка почти так же сильно изменила его лицо, как и потрясла нервную систему Элизабет. Сердце дало сильный толчок, и она неожиданно встала, чувствуя необъяснимое волнение. – Мисс Джеймисон тоже милая, – сказала она, возвращаясь к обсуждению своих подруг и неуверенно улыбаясь ему.

– Сколько было претендентов на ее руку?

Наконец, Элизабет поняла: Торнтон поддразнивал ее, и его непочтительное отношение к тому, что все остальные считали делом высочайшей важности, вызвало у нее чувство облегчения, и она не могла сдержать смех.

– Я знаю из надежных источников, – ответила она, пытаясь подражать его шутливо-серьезному тону, – что кавалеры мисс Джеймисон проходили перед ее папá в рекордных количествах.

Его глаза потеплели от смеха, и, стоя перед ним и отвечая ему улыбкой, она поняла, что ее нервозность и напряжение испарились. Неожиданно и необъяснимо почему, Элизабет почувствовала себя с ним так, как будто они были старыми друзьями, тайно разделяющими одинаковую непочтительность, – только у него хватало смелости признаться в своих чувствах, в то время как она все еще пыталась скрыть свои.

– А как у вас?

– Что у меня?

– Сколько предложений получили вы?

У нее вырвался короткий смешок, и она покачала головой. С гордостью рассказать ему об успехах подруг было допустимо, но хвастаться своими уже переходило все границы, и она не сомневалась, что он это знал.

– А вот это, – упрекнула Элизабет с шутливой суровостью – очень нехорошо с вашей стороны.

– Приношу мои извинения, – сказал он, слегка наклоняя голову в шутливом поклоне, все еще улыбаясь.

Темнота упала на сад, Элизабет понимала, что следует вернуться в дом, и все же медлила, ей не хотелось уходить из сближающей их темноты сада. Соединив слегка за спиной ладони, она смотрела вверх на звезды, начинавшие мерцать в ночном небе.

– Это мое любимое время, – тихо призналась девушка.

Она искоса взглянула на него, не раздражает ли его эта тема, но он, чуть повернувшись, смотрел на небо, как будто тоже нашел там что-то интересное.

Элизабет поискала глазами Большую Медведицу и нашла ее.

– Посмотрите, – сказала она, указывая на особенно яркий огонек в небе. – Вон Венера. Или это Юпитер? Я никогда не знаю наверняка.

– Это Юпитер. А вон там Большая Медведица.

Элизабет усмехнулась и покачала головой, отрывая взгляд от неба и искоса посмотрев на него.

– Это может показаться вам или всем остальным Большой Медведицей, но для меня все созвездия просто похожи на большие гроздья разбросанных звезд. Весной я могу найти Кассиопею, но не потому, что она кажется мне похожей на льва, а осенью могу отличить Арктура, но как можно увидеть Стрельца в этом хаосе – выше моего понимания. Как вы полагаете, есть там где-нибудь люди?

Он повернул голову, смотря на нее с восхищением и любопытством.

– А что вы думаете?

– Думаю, что есть. По правде говоря, я думаю, довольно высокомерно считать, что из всех этих тысяч звезд и планет там, в вышине, мы – единственные. Это кажется таким же самонадеянным, как старое убеждение, что Земля – центр всей Вселенной и все вращается вокруг нас. Хотя люди не особенно благодарны Галилею за опровержение этого, правда? Представьте себе быть судимым инквизицией и принужденным отвергнуть то, что вы точно знаете и могли бы доказать, что правы.

– Когда это дебютантка начала изучать астрономию? – спросил Торнтон, едва Элизабет сделала шаг к скамье, чтобы взять свой бокал.

– У меня были годы и годы для учения, – чистосердечно призналась она. Не замечая его пристального изучающего взгляда, взяла бокал и повернулась к нему. – Я в самом деле должна идти сейчас в дом и переодеться к вечеру.

Он молча кивнул, и Элизабет пошла к дому, на шаг позади него. Затем она передумала и заколебалась, вспомнив пари, заключенное ее подругами, и как они рассчитывали на нее.

– У меня довольно странная просьба оказать мне услугу, – медленно произнесла Элизабет, молясь, чтобы он, как и она, чувствовал, что они здесь получили удовольствие от очень короткой и очень приятной своего рода дружбы. Неуверенно улыбаясь под его непроницаемым взглядом, сказала: – Не могли бы вы, если возможно, – причины я не могу объяснить… – Она замолчала, вдруг почувствовав острое смущение.

– Что за услуга?

Элизабет ответила на одном дыхании:

– Не могли бы вы, если возможно, пригласить меня танцевать сегодня вечером?

Торнтон, казалось, не был ни шокирован, ни польщен ее смелой просьбой, и она смотрела, как его твердо очерченные губы произнесли ответ:

– Нет.

Элизабет была оскорблена и поражена отказом, но еще больше ее поразило явное сожаление, прозвучавшее в его голосе, и посмотрела ему в лицо. Она долго смотрела на это непроницаемое лицо, но звук смеющихся голосов где-то поблизости разрушил чары. Пытаясь выйти из затруднительного положения, в которое прежде всего ей не следовало себя ставить, Элизабет подобрала юбку, намереваясь уйти. С огромным усилием, стараясь голосом не выдать своих чувств, она произнесла со спокойным достоинством:

– До свидания, мистер Торнтон.

Он отшвырнул сигару и кивнул:

– До свидания, мисс Камерон. – И ушел.

Ее подруги, смеясь и разговаривая, поднялись наверх в отведенные им комнаты, чтобы переодеться к вечерним танцам. В тот момент, когда Элизабет вошла вслед за ними, разговоры и смех сразу прекратились, оставив у девушки мимолетное неприятное подозрение, что подруги смеялись и говорили о ней.

– Ну? – Пенелопа спросила со смехом, предвкушая ответ. – Не держи нас в неведении. Произвела на него впечатление?

Неприятное ощущение, что она орудие какой-то тайной шутки, покинуло Элизабет при виде улыбающихся открытых лиц. Только Валери казалась несколько холодной и отчужденной.

– Я произвела впечатление, будьте уверены, – сказала Элизабет со смущенной улыбкой, – но не особенно благоприятное.

– Он так долго оставался с тобой, – продолжила другая девушка. – Мы следили с другого конца сада. О чем вы говорили?

Элизабет почувствовала, как жар пробежал по ее жилам и запылал на щеках, когда она вспомнила его красивое смуглое лицо, как улыбка освещала и смягчала черты этого лица, когда он смотрел на нее.

– Я точно не помню, о чем мы говорили. – И это было правдой. Все, что она помнила – это как странно у нее дрожали колени и как билось сердце от его взгляда.

– Ну, какой он?

– Красивый, – мечтательно сказала Элизабет, прежде чем спохватилась. – Очаровательный. У него красивый голос.

– И без сомнения, – сказала Валери с ноткой сарказма, – он даже пытался узнать, где находится твой брат, чтобы броситься к нему просить твоей руки.

Эта мысль была настолько абсурдна, что Элизабет рассмеялась бы, если б не была так смущена и растеряна от того, как странно он ушел от нее в саду.

– Моему брату не грозит, что его вечер будет нарушен таким образом. Правда, – добавила она с извиняющейся улыбкой, – я боюсь, что вы все также потеряете ваши карманные деньги, так как нет ни малейшего шанса, что он пригласит меня танцевать. – И, помахав рукой, ушла, чтобы переодеться к балу, который уже начался на третьем этаже.

Однако когда Элизабет очутилась в уединении своей спальни, беззаботная улыбка сменилась выражением задумчивой озадаченности. Подойдя к кровати, села, бездумно проводя кончиком пальца по золотым нитям розового парчового покрывала, пытаясь разобраться в чувствах, испытанных ею в присутствии Яна Торнтона.

Стоя с ним в саду, Элизабет одновременно чувствовала страх и пьянящее возбуждение, ее влекло к нему против воли той неодолимой притягательной силой, которая, казалось, исходила от него. Там, в саду, она ощущала необходимость завоевать его расположение, радость, когда ей это удавалось, и страх, когда терпела поражение.

Даже сейчас только от воспоминания о том, как он улыбался, каким сердечным был его взгляд из-под тяжелых век, ее бросало то в жар, то в холод.

Из большого зала на другом этаже доносилась музыка, и, наконец, Элизабет очнулась от грез и позвонила Берте, чтобы та помогла ей одеться.

– Что ты думаешь? – спросила она Берту через полчаса, сделав пируэт перед зеркалом, чтобы горничная – бывшая няня – могла ее рассмотреть.

Берта всплеснула пухлыми руками, отступив назад, с волнением разглядывая изысканный наряд своей сияющей молодой хозяйки, не в состоянии скрыть ласковую улыбку. Волосы Элизабет были собраны в элегантный шиньон на макушке, и мягкие локоны обрамляли лицо, в ушах сверкали серьги ее матери с сапфирами и бриллиантами.

В отличие от других платьев Элизабет, которые почти все были пастельных тонов и с высокой талией, это было голубое, цвета сапфира, намного необычнее и соблазнительнее старых. Полосы голубого шелка стекали с плоского банта на ее левом плече и опускались до пола, оставляя другое плечо обнаженным. Несмотря на то, что платье было всего лишь прямым куском шелка, оно выгодно подчеркивало ее фигуру, обрисовывая грудь, и можно было догадываться, какая тонкая талия скрывалась под ним.

– Я думаю, – наконец, сказала Берта, – удивительно, что миссис Портер заказала для вас такое платье. Оно ни капельки не похоже на другие ваши платья.

Элизабет взглянула на нее с веселой заговорщической улыбкой, натягивая перчатки цвета сапфира, которые закрывали руки выше локтей.

– Это единственное, которое не выбрала миссис Портер, – призналась она, – и Люсинда тоже его не видела.

– Не сомневаюсь.

Элизабет снова повернулась к зеркалу и нахмурилась, изучая свое отражение.

– Другим девушкам едва ли есть семнадцать, а мне будет восемнадцать через несколько месяцев. Кроме того, – объяснила она, взяв браслет с сапфирами и бриллиантами, принадлежавший ее матери, и застегивая его поверх перчатки на левом запястье, – как я пыталась объяснить миссис Портер, платить столько за платья, которые нельзя носить на следующий год, – зря тратить деньги. Это платье я смогу носить, даже когда мне будет двадцать.

Берта сделала большие глаза и покачала головой, от чего затряслись ленты на ее чепце.

– Сомневаюсь, что виконт Мондевейл захочет, чтобы вы надевали одно и то же платье больше двух раз, не говоря уже о том, что позволит вам износить его, – сказала она, наклонившись, чтобы расправить подол голубого платья.

Глава 5

Напоминание Берты, что она фактически просватана, произвело на девушку явно отрезвляющее действие, и это настроение сохранялось, пока она подходила к лестнице, ведущей в бальный зал. Перспектива встречи с мистером Яном Торнтоном больше не заставляла биться ее пульс быстрее, и Элизабет запретила себе сожалеть о его отказе танцевать с ней или даже думать о нем. С естественной грацией она спускалась в зал, где танцевали пары, но, казалось, большинство, собравшись в группы, болтали и смеялись.

Не дойдя несколько ступеней, Элизабет на мгновение остановилась, чтобы осмотреть зал и найти место, где собрались ее подруги. Она увидела их всего лишь в нескольких ярдах, и когда Пенелопа помахала рукой, подзывая ее, Элизабет кивнула и улыбнулась.

Улыбка не покинула еще ее губ, когда она посмотрела в другую сторону и застыла, встретившись взглядом с парой удивленных янтарных глаз. Стоя в группе мужчин у подножия лестницы, Ян Торнтон пристально смотрел на нее, рука с бокалом, который он подносил к губам, застыла в воздухе. Дерзкий взгляд охватил ее от блестящих золотистых волос, задержавшись на груди и бедрах, до кончиков атласных голубых туфелек, затем быстро вернулся к лицу, и его глаза улыбались, выражая откровенное восхищение. Как бы в подтверждение этого, он чуть приподнял бровь и поднял свой бокал, сделав едва уловимый жест тоста, прежде чем выпить вино.

Каким-то образом Элизабет удалось сохранить спокойное выражение лица, пока она продолжала грациозно спускаться с лестницы, но сердце предательски билось с удвоенной силой, а в голове все смешалось. Если бы какой-то другой мужчина смотрел на нее или вел себя по отношению к ней, как только что Ян Торнтон, она бы возмутилась, или ей стало бы смешно, или то и другое вместе. Вместо этого улыбка в его глазах, шутливый чуть заметный тост вызвали у нее чувство, как будто их соединял какой-то личный тайный сговор, и она улыбнулась ему в ответ.

Лорд Хауэрд, кузен виконта Мондевейла, ждал внизу у лестницы. Городской человек, с приятными манерами, он никогда не был среди ее поклонников, но стал чем-то вроде друга, и всегда был готов сделать все, чтобы способствовать успеху виконта Мондевейла.

Рядом с ним стоял лорд Эверли, один из наиболее решительных претендентов на руку мисс Камерон, отчаянный красивый молодой человек, который, как и Элизабет, наследовал титул и земли еще в юности. Но в отличие от нее, он наследовал вместе с ними и деньги.

– Послушайте, – воскликнул лорд Эверли, подавая руку Элизабет. – Мы слышали, что вы здесь. Вы очаровательны сегодня.

– Очаровательны, – повторил лорд Хауэрд. С многозначительной усмешкой глядя на протянутую руку Томаса Эверли, он сказал: – Эверли, обычно просят даму оказать честь, разрешив сопровождать ее, а не выставляют на ее пути свою руку. – Повернувшись к Элизабет, поклонился и сказал: – Разрешите? – и предложил руку.

Элизабет засмеялась, и поскольку она была просватана, позволила себе нарушить незначительное правило этикета.

– Конечно, милорды, – ответила она и предложила каждому свою, затянутую перчаткой руку. – Я надеюсь, вы цените, как далеко я захожу, чтобы помешать вам обоим подраться, – пошутила Элизабет, когда они повели ее в зал. – Я похожа на старую даму, слишком слабую, чтобы ходить без того, чтобы кто-то не поддерживал ее в прямом положении с обеих сторон.

Оба джентльмена и Элизабет засмеялись. Эту сцену наблюдал Ян Торнтон, когда трио проходило мимо группы, где он стоял. Элизабет с трудом удержалась, чтобы даже не взглянуть в его сторону, пока они почти не прошли мимо него, но тут кто-то окликнул лорда Хауэрда, и тот остановился на минуту ответить. Поддавшись соблазну, Элизабет на долю секунды украдкой взглянула на высокого широкоплечего мужчину в середине толпы. Склонив темную голову, Ян Торнтон, казалось, увлеченно слушал, что, смеясь, рассказывала единственная в их компании женщина. Если он и знал, что Элизабет стоит неподалеку, он ничем этого не выдал.

– Я должен отметить, – сказал чуть позже лорд Хауэрд, когда повел ее дальше. – Я был несколько удивлен, узнав, что вы здесь!

– Почему это? – спросила Элизабет, давая твердую клятву больше не думать о Яне Торнтоне. Она становилась совершенно одержимой этим человеком, абсолютно ей незнакомым. Более того, Элизабет была почти что помолвлена!

– Потому что Хариса Дюмонт водит компанию с несколько легкомысленными людьми, – объяснил лорд Хауэрд.

Встревоженная, Элизабет внимательно посмотрела на привлекательного блондина.

– Но мисс Трокмортон-Джоунс – моя дуэнья – нисколько не возражала в Лондоне против того, чтобы я посещала кого-либо из этой семьи. Кроме того, мама Харисы была подругой моей матери.

Улыбка лорда Хауэрда выразила одновременно и обеспокоенность и утешение.

– В Лондоне, – подчеркнул он, – Хариса – идеальная хозяйка. В деревне, однако, ее вечера становятся, скажем, чем-то менее избранными по составу и по поведению. – Он замолчал, чтобы остановить слугу, который нес серебряный поднос с бокалами шампанского, затем подал бокал Элизабет и продолжал: – Я ни в коем случае не имею в виду, что ваша репутация пострадает от того, что вы были здесь. В конце концов, – пошутил он, – Эверли и я здесь, что указывает на то, что по крайней мере некоторые из нас – первые, на кого смотрит общество.

– В отличие от других ее гостей, – презрительно вставил лорд Эверли, кивая в сторону Яна Торнтона, – которых не пустят в респектабельные гостиные во всем Лондоне!

Охваченная любопытством, смешанным со страхом, Элизабет не могла удержаться от вопроса:

– Вы говорите о мистере Торнтоне?

– Именно о нем.

Она выпила глоток шампанского, чтобы выиграть время, и внимательно посмотрела на высокого смуглого человека, о котором слишком много думала с того времени, как впервые поговорила с ним! В глазах Элизабет он с головы до ног выглядел элегантным, сдержанным джентльменом: его темно-красный камзол и панталоны облегали широкие плечи и подчеркивали длинные мускулистые ноги с тем совершенством, которое указывало на самого лучшего лондонского портного; его белоснежный шейный платок был завязан безукоризненно, а темные волосы превосходно ухожены. Даже в свободной позе, в высокой фигуре чувствовалась сила мускулов дискобола, в то время как черты смуглого лица были отмечены холодной надменностью аристократа.

– И он… он такой плохой? – спросила она, отрывая взгляд от чеканного профиля. На нее такое впечатление производила его элегантность, что мозг не сразу воспринял злобный, ядовитый ответ лорда Эверли:

– Он хуже! Этот человек – обыкновенный игрок, пират, мерзавец и хуже!

– Я… я не могу этому поверить, – сказала Элизабет, слишком ошеломленная и расстроенная, чтобы промолчать.

Лорд Хауэрд бросил успокаивающий взгляд на Эверли, затем одобряюще улыбнулся потрясенной Элизабет, неправильно истолковав ее смятение.

– Не обращайте внимания на лорда Эверли, миледи. Он просто разозлен, потому что две недели назад Торнтон облегчил его на десять тысяч фунтов в одном из игорных залов. Перестань, Том, – добавил лорд Хауэрд, когда разгневанный граф пытался протестовать. – Ты добьешься, что леди Камерон не сможет заснуть сегодня от страха в своей постели.

Мысли Элизабет были еще заняты Яном Торнтоном, и она только наполовину слышала, о чем говорили подруги, к которым подвели ее кавалеры.

– Не знаю, что в ней видят мужчины, – говорила Джорджина, – она ничуть не красивее любой из нас.

– Ты когда-нибудь замечала, – философски отметила Пенелопа, – какие бараны эти мужчины? Куда один идет, туда и все остальные.

– Я только желаю, чтобы она выбрала одного и вышла замуж, и оставила остальных нам, – сказала Джорджина.

– Я думаю, ей он нравится.

– Здесь она напрасно теряет время, – насмешливо сказала Валери, со злобой одергивая свое розовое платье. – Как я вам уже говорила, Хариса уверяла меня, что он совсем не интересуется «невинными молодыми созданиями». И все же, – с раздражением вздохнула молодая леди, – было бы восхитительно, если бы она в самом деле воспылала нежными чувствами к нему, один или два танца вдвоем, несколько страстных взглядов, и мы полностью избавимся от нее, как только слухи дойдут до ее обожателя… Господи, Элизабет! – воскликнула Валери, наконец, заметив Элизабет, которая стояла близко, но чуть позади нее.

– Мы думали, ты танцуешь с лордом Хауэрдом.

– Отличная идея, – подхватил лорд Хауэрд. – Я просил следующий танец, леди Камерон, но вы не возражаете, если это будет этот?

– Прежде чем вы полностью завладеете ею, – вставил лорд Эверли, мрачно посмотрев на лорда Хауэрда, которого он по ошибке принял за своего соперника, претендующего на руку Элизабет, – завтра намечена увеселительная прогулка в деревню на весь день, выезд утром. Не окажете ли вы мне честь, разрешив быть вашим эскортом?

Чувствуя себя неловко от таких злонамеренных сплетен, которыми были увлечены ее подруги, Элизабет, приняв с благодарностью предложение лорда Эверли, согласилась на приглашение лорда Хауэрда потанцевать. Танцуя, он с улыбкой посмотрел на нее и сказал:

– Я понимаю, что буду вашим кузеном.

Заметив ее удивление, вызванное его преждевременным замечанием, пояснил:

– Мондевейл доверительно признался мне, что вы собираетесь сделать его счастливейшим из людей, – если ваш брат не найдет несуществующий скелет у него в шкафу [8].

Так как Роберт особо подчеркнул, что он хочет подержать виконта Мондевейла в ожидании, Элизабет сказала только то, что могла сказать:

– Решение в руках моего брата.

– Там, где и должно быть, – одобрительно сказал он.

Через час Элизабет поняла: постоянное присутствие рядом с ней лорда Хауэрда означало, что тот, очевидно, назначил себя ее опекуном на этом вечере, который считал мало подходящим для молодых и неопытных девушек. Она также поняла, когда он оставил ее, чтобы принести ей стакан пунша, что мужская часть, представленная в зале, а также некоторая женская, уменьшалась, по мере того, как гости исчезали в соседней комнате, где играли в карты. Обычно карточная комната была местом, которое хозяйка предоставляла тем мужчинам (обычно женатым или преклонного возраста), которые были вынуждены посещать бал, но упорно отказывались проводить целый вечер во фривольных светских разговорах. Ян Торнтон, как она знала, ушел туда в начале вечера и оставался там до сих пор, и сейчас даже ее подруги нетерпеливо поглядывали в ту сторону.

– Что-нибудь необычное происходит в карточной комнате? – спросила Элизабет лорда Хауэрда, когда он принес ей пунш и направился с ней к ее подругам.

Он кивнул, сардонически улыбаясь.

– Торнтон сильно проигрывает и проигрывал большую часть вечера – очень непохоже на него.

Пенелопа и остальные слушали его слова с выражением жадного любопытства.

– Лорд Тилбери сказал нам, что, по его мнению, все, чем владеет мистер Торнтон, лежит сейчас на столе в виде или фишек или долговых расписок, – сказала Пенелопа.

У Элизабет упало сердце.

– Он поставил все? – спросила она у своего самозваного покровителя. – На карту? Почему он сделал это?

– Ради острых ощущений, я полагаю. С игроками это часто случается.

Элизабет не могла представить себе, почему ее отец, брат или другие мужчины получали, казалось, удовольствие от того, что рисковали большими суммами денег ради такого бессмысленного дела, как азартная игра. Но ей не удалось сказать что-либо, потому что Пенелопа, указывая на Джорджину, Валери и даже Элизабет с очаровательной улыбкой проговорила:

– Нам бы всем очень хотелось пойти и посмотреть, лорд Хауэрд, и мы просим вас пойти с нами. Это так интересно, и половина гостей уже там.

Лорд Хауэрд не остался равнодушен к трем хорошеньким личикам, смотревшим на него с такой надеждой, но все же он заколебался, взглянув на Элизабет, так как его роль опекуна не совпадала с его личным желанием увидеть своими глазами, что там происходит.

– В этом нет ничего неприличного, – убеждала Валери, – потому что там есть другие дамы.

– Ну, хорошо, – согласился лорд Хауэрд, беспомощно улыбаясь.

Взяв под руку Элизабет, он повел стайку девушек через открытую дверь в мужское святилище – карточную комнату.

Подавив в себе желание крикнуть, что она не хочет смотреть, как будет разорен Ян Торнтон, Элизабет сделала усилие, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, когда оглядывала группы людей, столпившихся вокруг самого большого дубового стола, закрывая собой игроков, сидевших вокруг него. От темных панелей на стенах и ковра цвета бургундского на полу комната казалась по сравнению с бальным залом плохо освещенной. Пара бильярдных столов с прекрасной резьбой и большими люстрами над ними занимала переднюю часть большой комнаты, а восемь других столов были расставлены вокруг них. Хотя сейчас за этими столами никто не сидел, на них оставались карты, заботливо перевернутые лицом вниз, и стопки фишек лежали в центре каждого стола.

Элизабет поняла, что игравшие за этими столами оставили карточную игру и сейчас составляли часть зрителей, обступивших большой стол, откуда исходило возбуждение. Как раз когда она подумала об этом, один из зрителей у большого стола объявил, что пора возвращаться к своей игре и четверо мужчин отошли. Лорд Хауэрд осторожно провел дам к месту, которое только что освободилось, и Элизабет оказалась там, где ей меньше всего хотелось быть, – стоящей, почти касаясь локтя Торнтона, и откуда беспрепятственно могла смотреть на то, что, как предполагалось, было сценой его финансового убийства.

Еще четверо мужчин сидели с ним за круглым столом, включая лорда Эверли, юное лицо которого сияло торжеством. Кроме того, что он был здесь самым молодым, он был единственным, чье выражение лица и поведение ясно выдавали его чувства. В полную противоположность лорду Эверли Ян Торнтон безразлично откинулся в своем кресле, выражение его лица было спокойным, длинные ноги вытянуты под столом, темно-красный камзол спереди расстегнут. Остальные трое мужчин с непроницаемыми лицами казались погруженными в карты.

Герцог Хэммонд, сидевший напротив того места, где стояла Элизабет, нарушил молчание:

– Я думаю, ты блефуешь, Торн, – сказал он чуть улыбаясь, – Более того, весь вечер тебе не везло. Я повышаю ставку на пятьсот фунтов, – добавил герцог, выставляя вперед пять фишек.

Две вещи сразу же поразили Элизабет: очевидно, прозвищем Яна было Торн, и его милость герцог Хэммонд, первый герцог королевства, обращался к нему, как будто они были на дружеской ноге. Другие мужчины, однако, продолжали холодно смотреть на Яна, по очереди выбирая по пять фишек из своих стопок и толкая их в кучку, которая уже образовалась в середине стола.

Когда наступила очередь Яна, Элизабет с ужасом заметила, что у него совсем не было запаса фишек, оставалось всего лишь пять одиноко лежащих белых кружочков. У нее упало сердце, когда она увидела, как он собрал все пять и бросил их в кучку посередине. Бессознательно она затаила дыхание, удивляясь немного сердито, почему разумный человек готов поставить на карту все, что имеет, ради такой глупости, как азартная игра.

Последняя ставка была сделана, и герцог Хэммонд открыл свои карты – пару тузов. У других двоих явно было меньше, потому что они вышли из игры.

– Ваша карта бита, – с торжествующей улыбкой сказал герцогу лорд Эверли, открывая трех королей. Наклонившись вперед, он потянул горку фишек к себе, но лениво растянутые слова Яна остановили его.

– Я думаю, что это мое, – сказал Торнтон и перевернул свои карты – три десятки и пару четверок.

Бессознательно Элизабет с облегчением шумно вздохнула, и Ян бросил на нее быстрый взгляд, впервые заметив не только ее присутствие, но и встревоженные зеленые глаза, вымученную улыбку. Легкая беспечная усмешка пробежала по его губам, прежде чем он обратился к другим мужчинам:

– Вероятно, присутствие таких милых дам, наконец, принесло мне удачу.

Он сказал «дам», но Элизабет чувствовала… она знала… слова предназначались ей.

К сожалению, его предсказание, что удача вернулась к нему, оказалось неверным. Следующие полчаса Элизабет застыла в неподвижности, наблюдая с замиранием сердца и невыносимым волнением, как он потерял большую часть денег, которые выиграл, пока она была здесь. И все это время Торнтон продолжал сидеть в ленивой позе в своем кресле, и его лицо ни разу не выдало его чувств. Однако Элизабет больше не могла вынести зрелища проигрыша и ждала конца последней партии, чтобы уйти, не побеспокоив игроков. Как только игра закончилась, герцог Хэммонд объявил:

– Я думаю, что-нибудь освежающее подкрепит нас – Он кивнул ближайшему слуге, который тотчас же подошел, чтобы собрать пустые стаканы, стоящие около джентльменов, и заменить их наполненными. Элизабет быстро повернулась к лорду Хауэрду.

– Извините меня, – с усилием тихо сказала она, подбирая платье, чтобы уйти.

Ян даже не взглянул на нее после своей шутки о перемене удачи, и Элизабет считала, что он забыл о ней, но после ее слов поднял голову и посмотрел прямо ей в лицо.

– Боитесь остаться до горького конца, – презрительно спросил Торнтон, и трое мужчин за столом, которые уже выиграли почти все его деньги, громко, но не по-доброму рассмеялись.

Элизабет колебалась, думая, что, должно быть, сходит с ума, так как действительно чувствовала, что он хочет, чтобы она осталась. Неуверенная, не были ли его чувства плодом ее воображения, она храбро улыбнулась ему.

– Я только хотела пойти за вином, сэр, – уклонилась Элизабет от ответа. – Я глубоко верю, что, – девушка поискала подходящее слово, – ветер переменится, – заявила она, вспомнив игорный жаргон, иногда употребляемый Робертом. Слуга услышал ее и подбежал к ней со стаканом вина, и Элизабет осталась стоять рядом с Яном Торнтоном.

В эту минуту в комнату вплыла хозяйка дома и обратила свой неодобрительный взор на всех, сидящих за карточным столом. Затем повернулась к Яну, ослепительно улыбаясь ему вопреки суровости ее слов:

– Ну, правда, Торн, это продолжается слишком долго. Заканчивайте игру и приходите к нам в бальный зал.

Как бы с усилием она оторвала от него взгляд и посмотрела на других мужчин за столом.

– Джентльмены, – со смехом предупредила хозяйка, – я прекращу подавать вам сигары и бренди через двадцать минут.

Несколько зрителей вышли вслед за ней, либо чувствуя вину за то, что пренебрегли своей ролью любезных гостей, либо им надоело смотреть, как Ян проигрывает все.

– С меня довольно карт на один вечер, – заявил герцог Хэммонд.

– С меня тоже, – подтвердил другой игрок.

– Еще одну игру, – настаивал лорд Эверли. – У Торнтона еще остались мои деньги, и я хочу отыграть их обратно в следующей партии.

Мужчины за столом обменялись взглядами, соглашаясь; тогда герцог кивнул в знак согласия.

– Хорошо, Эверли, еще одна игра, и мы возвращаемся в бальный зал.

– Ставки не ограничены, ведь это последняя игра? – жадно спросил лорд Эверли.

Все кивнули, как будто согласие было в порядке вещей, и Ян роздал карты первой партии каждому игроку.

Первоначальная ставка была 1000 фунтов. В течение следующих пяти минут сумма фишек в кучке на середине стола взлетела до 25 000 фунтов. Один за другим остававшиеся игроки выходили из игры, пока не остались только лорд Эверли и Ян, и только одна карта была не разыграна после объявления ставок. В комнате наступила напряженная тишина, и Элизабет стала нервно сжимать и разжимать руки, после того как лорд Эверли взял четвертую карту.

Он взглянул на нее, затем на Яна, и Элизабет увидела торжество, сиявшее в глазах молодого человека. Ее сердце очутилось где-то у желудка, когда лорд Эверли сказал:

– Эта карта будет стоить вам десять тысяч фунтов, если вы хотите продолжать игру достаточно долго, чтобы увидеть ее.

Элизабет охватило сильное желание задушить богатого лорда и не менее сильное желание ударить Яна Торнтона по ноге, которую она могла достать под столом носком своей туфельки, когда он принял вызов и поднял ставку на 5000 фунтов.

Элизабет не могла поверить, что Яну не хватает проницательности, так как даже она могла прочитать по лицу Эверли, что у него выигрышные карты! Будучи не в состоянии ни минуты долее этого выносить, она посмотрела на зрителей, собравшихся вокруг стола и ждавших, примет ли Эверли эту ставку, подобрала свои юбки, чтобы уйти. Легкое движение, казалось, отвлекло внимание Яна от противника, третий раз за этот вечер он взглянул на нее, и второй раз его взгляд удержал ее. Когда же Элизабет посмотрела на него в полном отчаянии, Торнтон чуть-чуть, почти незаметно, повернул карты так, чтобы она могла их видеть. У него было четыре десятки.

Чувство облегчения охватило Элизабет, за которым тотчас же последовал страх, что лицо выдаст ее чувства. Быстро повернувшись, девушка почти сбила бедного лорда Хауэрда с ног, стремясь поскорее отойти от стола.

– Мне нужно выйти на воздух на минутку, – сказала она ему, а он, захваченный желанием увидеть, поставит ли Эверли столько же, сколько Ян, кивнул и пропустил ее без возражений.

Элизабет понимала, что, показав ей свои карты, дабы успокоить ее, Ян рисковал – она могла бы сделать или сказать какую-нибудь глупость, которая выдала бы его, но молодая леди не могла понять, почему Торнтон сделал это ради нее. Стоя рядом с ним, Элизабет каким-то образом знала, что он ощущал ее присутствие, так как она чувствовала его, и что ему, пожалуй, нравилось, что она находилась рядом.

Сейчас, однако, когда ей удалось удачно уйти, Элизабет не могла решить, как она объяснит этот торопливый уход, и лихорадочно искала причину остаться в карточной комнате, поэтому перешла к картине, изображавшей сцену охоты, и рассматривала ее с притворным интересом.

– Ваша ставка, Эверли, – услышала она, как резко сказал Ян.

Ответ лорда Эверли заставил Элизабет вздрогнуть.

– Двадцать пять тысяч фунтов, – медленно сказал он.

– Не будь дураком, – сказал ему герцог, – это слишком много для одной партии даже для тебя.

Убедившись, что может контролировать выражение своего лица, Элизабет пробралась обратно к столу.

– Я могу это позволить себе, – проговорил Эверли ровным голосом. – Что беспокоит меня, Торнтон, так это, сможете ли вы оплатить ставку, когда проиграете.

Элизабет вздрогнула как от удара, как будто оскорбление было нанесено ей, но Ян всего лишь откинулся в кресле и смотрел на Эверли в долгом, леденящем молчании. После длинной напряженной паузы он сказал угрожающе тихим голосом:

– Я могу поднять ставку еще на десять тысяч фунтов.

– Вы не получите еще десяти тысяч фунтов под ваше проклятое имя, – прошипел Эверли. – Я не поставлю деньги на пустую бумажку, подписанную вами.

– Довольно, – резко сказал герцог Хэммонд. – Ты заходишь слишком далеко, Эверли. Я гарантирую его кредит. А сейчас или принимай ставку, или кончай игру.

С яростью Эверли посмотрел на Хэммонда и затем презрительно кивнул Яну.

– Еще десять тысяч, а теперь посмотрим, что у вас!

Не говоря ни слова, Ян повернул руки ладонями вверх, и карты красиво упали на стол, приняв правильную форму веера из четырех десяток. Эверли вскочил со стула.

– Жалкий мошенник! Я видел, как вы вытащили эту последнюю карту из-под колоды. Я знал это, но отказывался верить собственным глазам.

Громкие голоса раздались в комнате при этом смертельном оскорблении, но за исключением лишь мускула, дернувшегося на сжатых челюстях Яна, выражение его лица не изменилось.

– Назовите ваших секундантов, вы, ублюдок! – прошипел Эверли, опираясь сжатыми кулаками на стол и с ненавистью смотря на Торнтона.

– При данных обстоятельствах, – медленно произнес Ян усталым ледяным голосом, – полагаю, это я имею право решать, нужна ли мне сатисфакция.

– Не будь ослом, Эверли, – неодобрительно сказал кто-то, – он хлопнет тебя как муху.

Элизабет почти ничего не слышала; все, что она знала, – это то, что будет дуэль, когда ее не должно быть.

– Это все – ужасная ошибка, – вырвалось у нее, и недовольные, недоверчивые мужские лица находящихся в комнате повернулись к ней. – Мистер Торнтон не мошенничал, – торопливо объяснила она. – У него были все эти четыре десятки до того, как он взял последнюю карту. Я украдкой взглянула на них, перед тем как собиралась уйти несколько минут назад, и видела их у него в руках.

К ее удивлению, никто, казалось, не поверил ей и даже не проявил интереса к тому, что она сказала, включая лорда Эверли, который ударил ладонью по столу и злобно сказал:

– Черт возьми, я назвал вас мошенником… А теперь я называю вас тр…

– Ради Бога! – воскликнула Элизабет, обрывая его на слове «трус», которое, как она знала, заставит любого человека чести вызвать на дуэль. – Неужели никто из вас не понял, что я сказала? – взмолилась она, переводя взгляд с одного на другого из мужчин, стоящих вокруг, и думая, что если они не заинтересованные стороны, то поймут объяснение быстрее, чем лорд Эверли. – Я только что сказала, что у мистера Торнтона уже были все четыре десятки и…

Ни одно лицо не изменило надменного выражения, и в эту минуту ясного озарения Элизабет увидела и поняла происходящее, поняла, почему ни один из них не вмешивается. В комнате, полной лордов и рыцарей, которые глубоко осознавали свое общее превосходство, Ян – человек не их круга – здесь был в меньшинстве. Он – чужак, Эверли – свой, и они никогда не встанут на сторону чужого, выступив против своего. Более того, отказавшись принять возражения Элизабет, Ян умело показывал, что лорд Эверли не заслуживает того, чтобы тратить на него время или усилия, поэтому присутствующие принимали это как оскорбление на свой счет.

Лорд Эверли все понимал и становился более разъяренным и отчаянным, глядя на Яна со смертельной ненавистью.

– Я найду вас, вы низкий…

– Вы не можете, милорд! – вырвалось у Элизабет. Эверли отвел взгляд от Яна и с удивлением и гневом посмотрел на нее. С присутствием духа, которого она и не подозревала у себя, Элизабет весело улыбнулась Томасу Эверли и кокетливо обратилась к нему, рассчитывая, что тот не устоит перед ее чарами. – Как глупо с вашей стороны, сэр, назначать дуэль на завтра, когда вы уже обещали мне прогулку в деревню.

– Но, в самом деле, леди Элизабет, это…

– Нет, я очень сожалею, милорд, но я настаиваю, – прервала Элизабет с видом глупой невинности. – Я не позволю, чтобы меня отставляли в сторону, как… как… Не позволю!…-закончила она в отчаянии. – Очень нехорошо с вашей стороны так нечестно поступать со мной. И я… я шокирована тем, что вы можете нарушить слово, данное мне.

Лорд Эверли был похож на рыбу, пойманную на крючок, когда Элизабет направила на него всю силу своих ослепляющих зеленых глаз и очаровывающей улыбки. Хриплым голосом он сердито сказал:

– Я провожу вас в деревню после дуэли с этим невежей на заре.

– На заре? – воскликнула Элизабет с притворным испугом. – Вы слишком утомитесь, чтобы составить мне веселую компанию, если встанете так рано. И, кроме того, дуэли не будет, так как мистер Торнтон не вызовет вас, потому что… – Она повернулась к Яну Торнтону и торжествующе закончила: – Потому что он не может быть настолько нелюбезным, чтобы застрелить вас, лишив меня завтра вашего общества. – Не давая Яну возможности возразить, Элизабет обратилась к остальным мужчинам и весело воскликнула: – Ну вот, все улажено. Никто не мошенничал при игре, никто никого не собирается застрелить.

За свои усилия Элизабет была вознаграждена сердитыми осуждающими взглядами всех в комнате, кроме двоих, – герцога Хэммонда, который, казалось, пытался решить, или она слабоумная, или талантливый дипломат, и Яна, который наблюдал за ней, приподняв бровь и как бы ожидая, какую еще нелепую штуку она выкинет.

Когда, казалось, никто не мог двинуться с места, Элизабет взяла окончание дела в свои руки.

– Лорд Эверли, я думаю, это вальс, а вы обещали мне вальс.

Грубый мужской смех в глубине комнаты, который лорд Эверли ошибочно принял на свой счет, а не на счет Элизабет, заставил его густо покраснеть. Взглянув с яростным презрением на нее, он повернулся на каблуках и вышел из комнаты, оставив девушку стоящей на том же месте. Она чувствовала себя смешной, но тяжесть спала с ее души. Лорд Хауэрд наконец оправился от шока и спокойно предложил ей руку.

– Позвольте мне заменить лорда Эверли, – сказал он.

Элизабет не давала волю своим чувствам, пока не вошла в зал, и тогда единственное, что она могла сделать, это удержаться на дрожащих ногах.

– Вы новичок в городе, – мягко сказал лорд Хауэрд. – И надеюсь, не рассердитесь, если я скажу, что то, что вы делали там, вмешиваясь в мужские дела, – никуда не годится.

– Я знаю, – со вздохом согласилась Элизабет, – по крайней мере сейчас знаю. В то время я не задумывалась.

– Мой кузен, – сказал мягко лорд Хауэрд, имея в виду виконта Мондевейла, – может понять. Я постараюсь, чтобы он услышал правду от меня, прежде чем услышит раздутые сплетни от кого-нибудь другого.

Когда танец окончился, Элизабет извинилась и пошла в гостиную, надеясь хоть минуту побыть одна. К несчастью, в ней расположилось несколько женщин, говоривших о событиях в карточной комнате. Ей хотелось укрыться в своей спальне, пропустив поздний ужин, который подадут в полночь, но разум предупреждал ее: спрятаться – это самое плохое, что она может сделать. Не имея другого выбора, Элизабет изобразила на лице безмятежную улыбку и вышла на террасу подышать воздухом.

Лунный свет лился по ступеням террасы и далее в освещенный фонарями сад, и через минуту блаженного покоя Элизабет захотелось продлить его. Она пошла в сад, вежливо кивнув нескольким парочкам, встретившимся ей по дороге. На краю сада остановилась и затем, повернув вправо, вошла в беседку. Голоса замерли вдали, остались отдаленные звуки нежной музыки. Она простояла несколько минут, когда позади нее мягкий, словно тяжелый бархат, голос произнес:

– Потанцуйте со мной, Элизабет.

Испуганная неслышным появлением Яна, Элизабет резко повернулась и взглянула на него, бессознательно прижав руку к горлу. Она думала, что он рассердился на нее в карточной комнате, но выражение его лица было одновременно серьезным и нежным. Призывные звуки вальса кружили вокруг нее, и Ян раскрыл объятия.

– Потанцуйте со мной, – повторил он тем же чуть хриплым голосом.

Будто во сне, Элизабет подошла к нему и почувствовала, как его правая рука обняла ее талию, прижимая к крепкому, сильному телу. Левая сжала ее пальцы, и неожиданно она медленно закружилась в объятиях мужчины, который танцевал вальс с естественной грацией человека, танцевавшего тысячу раз.

Сквозь перчатку Элизабет чувствовала крепкое и широкое плечо с твердыми мускулами, никакой ваты, а рука, охватывающая ее талию, похожая на стальную ленту, прижимала крепче, чем позволяло приличие. Она должна была чувствовать себя в опасности, в чужой власти, но вместо этого чувствовала себя уверенно и в безопасности. Однако Элизабет начала ощущать некоторую неловкость и решила, что следует вести какой-то разговор.

– Я думала, вы рассердились за то, что я вмешалась, – сказала она, обращаясь к его плечу.

В голосе Яна звучала улыбка, когда он ответил:

– Не рассердился. Я был восхищен.

– Я не могла позволить им называть вас мошенником, когда твердо знала, что это не так.

– Я думаю, меня называли и похуже, – спокойно сказал он, – особенно ваш вспыльчивый молодой друг Эверли.

Элизабет удивилась, что могло быть хуже, чем мошенник, но хорошие манеры не позволяли ей спросить его. Подняв голову, она с тревогой посмотрела ему в глаза и спросила:

– Вы не намерены требовать сатисфакции у лорда Эверли позднее, правда?

– Надеюсь, – сказал он, улыбаясь, – что я не настолько неблагодарен, чтобы испортить все ваше рукоделие в карточной комнате, сделав это. Кроме того, было бы весьма невежливо с моей стороны убить его, когда вы очень ясно объяснили, что он уже занят завтра, сопровождая вас.

Элизабет засмеялась, ее щеки горели от смущения.

– Знаю, я говорила как настоящая павлиниха, но это единственное, что могла придумать. Видите ли, мой брат тоже очень вспыльчив. Я очень давно обнаружила, что, когда он разойдется, а я дразню или льщу ему, он приходит в чувство намного быстрее, чем когда я пытаюсь урезонить его.

– Я весьма опасаюсь, – сказал ей Ян, – что завтра вы все-таки не получите в сопровождающие лорда Эверли.

– Потому что он сердит за мое вмешательство, вы хотите сказать?

– Потому что, вероятно, в данный момент его заболевшего слугу грубо разбудили и приказали сложить вещи его милости. Он не захочет оставаться здесь, Элизабет, после случившегося в карточной комнате. Боюсь, что вы унизили его своей попыткой спасти ему жизнь, а я осложнил все, отказавшись принять его вызов.

Широко раскрытые глаза Элизабет затуманились, и он, утешая ее, добавил:

– Несмотря на это, ему лучше быть живому и униженному, чем мертвому и гордому.

Вот, подумала Элизабет про себя, разница между джентльменом по происхождению, как лорд Эверли, и джентльменом по положению, как Ян Торнтон. Истинный джентльмен предпочитает смерть позору, по крайней мере так говорит Роберт, который всегда выделяет отличительные черты своего класса.

– Вы не согласны?

Слишком погруженная в собственные мысли, чтобы думать, как это прозвучит, она кивнула и сказала:

– Лорд Эверли – джентльмен и дворянин, и как таковой, вероятно, предпочел бы смерть бесчестию.

– Лорд Эверли, – возразил он мягко, – безрассудный молодой дурак, рискующий жизнью из-за карточной игры. Жизнь слишком дорога для этого. Когда-нибудь он будет мне благодарен за отказ.

– Это джентльменский закон чести, – повторила она.

– Умирать из-за спора – не честь, а пустая трата человеческой жизни. Человек добровольно умирает за дело, в которое верит, или защищая других, тех, кого любит. Любая другая причина – не более чем глупость.

– Если бы я не вмешалась, вы бы приняли его вызов?

– Нет.

– Нет? Вы хотите сказать, – с удивлением спросила она, – что позволили бы назвать себя мошенником и не пошевелили пальцем, чтобы защитить свою честь или доброе имя?

– Я не думаю, что моя «честь» была поставлена на карту, или даже если была, я не могу понять, как убийство мальчика может восстановить ее. А что касается моего «доброго имени», то оно подвергалось сомнению не однажды.

– Если так, почему герцог Хэммонд защищает вас перед обществом, что он явно делал сегодня?

Его взгляд утратил свою мягкость, и улыбка исчезла.

– Это имеет значение?

Глядя в эти колдовские янтарные глаза, чувствуя руки, обнимающие ее, Элизабет плохо соображала. Она не была уверена, что что-либо имело значение в этот момент, кроме звука его глубокого, неотразимого голоса.

– Полагаю, что нет, – неуверенно сказала она.

– Если это убедит вас, что я не трус, полагаю, я мог бы разукрасить ему лицо, – и тихо добавил: – Музыка кончилась.

Только теперь Элизабет осознала, что они больше не вальсируют, а только слегка покачиваются вместе. Не имея предлога оставаться в его объятиях, она попыталась скрыть разочарование и отступила, но как раз в этот момент музыканты заиграли другую мелодию, и их тела начали снова двигаться в ритме музыки.

– Так как я уже лишил вас вашего эскорта на завтрашней прогулке в деревню, – сказал он через минуту, – вы не подумаете о замене?

Ее сердце подскочило от радости, так как она подумала, что он собирается предложить себя в сопровождающие. И снова Ян прочел ее мысли, но его слова охладили Элизабет.

– Я не могу сопровождать вас туда, – сказал он решительно.

Ее улыбка увяла.

– Почему нет?

– Не будьте дурочкой. Если вас увидят в моем обществе, то это едва ли украсит репутацию дебютантки.

Она лихорадочно пыталась найти какой-то аргумент, который бы опроверг его заявление. В конце концов, он был любимцем герцога Хэммонда… Но хотя герцог считался великолепным женихом, его репутация распутника и повесы внушала мамашам такой же сильный страх, как и сильное желание заполучить его в зятья. С другой стороны, Хариса Дюмонт считалась в свете абсолютно респектабельной, и поэтому вечер в деревне был выше подозрений. Но он не был таковым, судя по словам лорда Хауэрда.

– Вот почему вы отказались танцевать со мной, когда я раньше просила вас?

– Это была часть причины.

– А в чем остальная? – с любопытством спросила она.

Он невесело рассмеялся.

– Назовите это хорошо развитым чувством самосохранения.

– Что?

– Ваши глаза смертельнее дуэльных пистолетов, моя милая, – с мрачной иронией сказал Ян. – Они могут заставить даже святого сбиться с пути истинного.

Элизабет слышала много цветистых комплиментов своей красоте и относилась к ним с вежливым равнодушием, но резкая похвала Яна, сказанная почти против воли, вызвала у нее смех. Позднее она поймет, что в этот момент сделала свою самую большую ошибку – успокоилась до такой степени, что стала считать его ровней, благовоспитанным человеком, которому можно доверять и в обществе которого чувствовать себя свободно.

– Какую же замену вы собирались предложить мне на завтра?

– Завтрак, – сказал он, – где-нибудь в укромном месте, где мы сможем поговорить, и никто не увидит нас вместе.

Дружеский пикник с завтраком на двоих определенно не входил в список позволительного времяпровождения для лондонских дебютанток, но даже зная это, Элизабет не хотелось отказываться.

– На природе… у озера? – размышляла она вслух, пытаясь оправдать идею, вынося ее на обсуждение.

– Я думаю, завтра будет дождь, и, кроме того, мы рискуем, что нас могут там увидеть вместе.

– Тогда где?

– В лесу. Я встречу вас у лесного домика, в южном конце около ручья в одиннадцать. Туда ведет дорожка, две мили от ворот – в сторону от главной дороги.

Элизабет, пришедшая в ужас от такой перспективы, не задала себе вопроса, как и когда Ян Торнтон так хорошо ознакомился с поместьем Харисы и всеми уединенными местечками.

– Категорически нет, – сказала Элизабет дрожащим голосом.

Даже она не была настолько наивна, чтобы подумать о возможности оказаться наедине с мужчиной в домике, и была ужасно огорчена, что он предложил это. Джентльмены не делают таких предложений, а хорошо воспитанные леди никогда не принимают их. Предостережения Люсинды о таких вещах были убедительны и, как поняла Элизабет, разумны. Девушка сделала резкое движение, пытаясь вырваться из объятий Яна.

Его руки сжались крепче, ровно настолько, чтобы удержать Элизабет, а его губы почти касались ее волос, когда он сказал, улыбаясь:

– Разве вам никогда не говорили, что дама не покидает партнера, пока танец не окончился?

– Он окончился, – сказала Элизабет задыхающимся шепотом, и они оба знали, что она имеет в виду большее, чем просто танец.

– Я не такая уж простушка, за которую вы, должно быть, меня принимаете, – предупредила она, мрачно хмурясь на рюши его рубашки. В ответ из складок его белого шейного платка подмигнул рубин.

– Я даю вам слово, – тихо сказал он, – что не буду настойчив завтра.

Странно, Элизабет поверила ему, но даже при этом она знала, что никогда не сможет прийти на такое свидание.

– Я вам даю слово джентльмена, – снова повторил Ян.

– Если бы вы были джентльменом, вы бы никогда не сделали мне такого предложения, – сказала Элизабет, стараясь не обращать внимания на тупую боль разочарования в груди.

– Ну вот, убедительный пример логики, – мрачно ответил он. – С другой стороны, это единственный выбор, доступный нам.

– Это совсем не выбор. Нам бы даже не следовало быть здесь.

– Я буду ждать вас в домике до полудня завтра.

– Я там не буду.

– Я буду ждать до полудня, – настаивал Ян.

– Вы напрасно потеряете время. Отпустите меня, пожалуйста. Все это было ошибкой.

– Тогда мы можем сделать две, – грубо сказал он, и его рука напряглась, привлекая ее к себе. – Посмотрите на меня, Элизабет, – прошептал Ян. От его теплого дыхания у нее колебались волосы на виске.

Предупреждающие колокольчики зазвенели внутри нее запоздало, но громко. Если она поднимет голову, он поцелует ее.

– Я не хочу, чтобы вы целовали меня, – предупредила Элизабет, но это было не совсем искренне.

– Тогда скажи мне «прощай» сейчас.

Элизабет подняла голову, избегая смотреть на его прекрасно вылепленные губы, чтобы взглянуть ему в глаза.

– Прощайте, – сказала она, удивленная, что голос ее не дрогнул.

Глаза Яна не отрывались от лица Элизабет, как будто запоминая его, затем остановились на ее губах. Его руки скользнули вниз вдоль ее рук и резко отпустили их, когда он отступил назад.

– Прощай, Элизабет.

Элизабет повернулась и сделала шаг, но сожаление, прозвучавшее в его звучном голосе, заставило ее повернуться… или, возможно, это ее сердце сжалось, как будто она оставляла позади что-то, о чем потом будет жалеть. Разделенные менее чем двумя футами физически и пропастью в обществе, они молча смотрели друг на друга.

– Все, вероятно, заметили наше отсутствие, – запинаясь, сказала Элизабет, то ли извиняясь за то, что покидала его, то ли надеясь, что он попросит ее остаться.

– Возможно.

Выражение его лица было бесстрастно, голос холодно вежлив, как будто он уже был вне ее досягаемости.

– Я в самом деле должна уйти.

– Конечно.

– Вы понимаете, не правда ли? – Голос Элизабет замер, когда она взглянула на этого высокого, красивого мужчину, которого общество считало неподходящим только потому, что он был не голубой крови. Неожиданно для себя Элизабет возненавидела все запреты глупой общественной системы, старавшейся поработить ее. Проглотив комок в горле, она попыталась вновь заговорить, желая, чтобы Ян или велел ей уйти или раскрыл объятия, как сделал, приглашая ее танцевать. – Вы ведь понимаете, что я никак не могу быть с вами завтра…

– Элизабет, – прервал Торнтон хриплым шепотом, и неожиданно его глаза улыбнулись снова, когда он протянул руку, предчувствуя победу, прежде чем Элизабет успела понять, что потерпела поражение.

– Иди сюда.

Рука Элизабет поднялась сама собой, его пальцы сжали ее, и вдруг она оказалась рядом с ним, руки, как стальные ленты, обвили девушку, теплые жаждущие губы прижались к ее губам, застыв в глубоком поцелуе. Тихий стон нарушил тишину, но Элизабет не знала, что это был ее стон. Она тянулась к нему, руки обнимали широкие плечи, прижимаясь к ним в поиске опоры в этом мире, который внезапно стал темным и беспредельно чувственным, где ничего не имело значения, кроме тела и губ, жадно приникших к ней.

Наконец, оторвавшись от ее губ, Ян продолжал обнимать девушку, и Элизабет прижалась щекой к хрустящей белой рубашке, чувствуя, как его губы касаются ее волос.

– Это оказалась даже бóльшая ошибка, чем я боялся, – сказал он и почти про себя рассеянно добавил: – Да поможет Бог нам обоим.

Странно, но именно эти последние слова, испугавшие Элизабет, привели ее в чувство. То, что, по его мнению, они зашли так далеко и им обоим нужна Божья помощь, подействовало на девушку, как ведро ледяной воды. Она вырвалась из его рук и начала расправлять складки своей юбки. Почувствовав, что силы вернулись к ней, Элизабет взглянула Яну в лицо и сказала с самообладанием:

– Ничего этого не должно было случиться. Однако, если мы вернемся в зал и сумеем побыть с гостями, возможно, никто не подумает, что мы были здесь вместе. Прощайте, мистер Торнтон.

– Спокойной ночи, мисс Камерон.

Элизабет слишком была озабочена тем, как выбраться из сада, поэтому не заметила, как Ян подчеркнуто произнес «спокойной ночи», намеренно заменив «прощайте». В этот момент она не обратила внимания и на то, что он назвал ее не «леди Камерон», а «мисс Камерон».

Выбрав одну из боковых дверей, выходящих на террасу, а не прямо в бальный зал, Элизабет повернула ручку и облегченно вздохнула, когда дверь открылась. Она проскользнула в комнату, бывшую, видимо, небольшой гостиной и имевшую в противоположном конце дверь, ведущую, как она надеялась, в пустой холл. После относительной ночной тишины дом, казалось, сотрясался от какофонии смеха, голосов и музыки, которую с трудом переносили ее натянутые нервы, пока Элизабет на цыпочках проходила по гостиной.

Удача, видимо, улыбалась ей, потому что в холле никого не было, и, оказавшись там, она передумала и решила пойти в свою комнату, где могла бы быстрее прийти в себя. Элизабет торопливо поднималась по лестнице и как раз переходила площадку, когда до нее донеслось с нижней лестницы, как Пенелопа удивленно спросила:

– Кто-нибудь видел Элизабет? Мы сейчас идем ужинать, и лорд Хауэрд желает сопровождать ее.

По наитию свыше Элизабет торопливо пригладила волосы, встряхнула юбки и про себя помолилась, чтобы она не выглядела так, как будто всего несколько минут назад имела запретное тайное свидание в беседке.

– Я думаю, – холодно сказала Валери, – что последний раз ее видели, когда она выходила в сад. И, кажется, мистер Торнтон тоже исчез.

Валери замолкла от удивления, видя, как Элизабет с достоинством спускалась по лестнице, по которой она всего минуту назад взлетела вверх.

– Боже мой, – сказала Элизабет, улыбаясь Пенелопе, а затем Валери. – Не понимаю, почему жара кажется такой тягостной сегодня, я думала спастись от нее в саду, а когда это не помогло, пошла наверх, чтобы немножко прилечь.

Все вместе девушки прошли через зал, затем карточную комнату, где несколько джентльменов играли в бильярд. Сердце Элизабет екнуло, когда она увидела Яна Торнтона, склонившегося над ближайшим к двери столом с бильярдным кием в руке. Он поднял глаза и увидел трех девушек, две из них смотрели на него. С холодной вежливостью он кивнул всем троим, а затем молниеносно ударил кием по шару. Элизабет слышала, как ударялись шары и падали в лунки, сопровождаемые смехом герцога Хэммонда.

– Он дивно хорош по-своему, как-то мрачно-пугающе, – шепотом призналась Джорджина. – В нем есть также ну… что-то опасное, – добавила она с деликатной дрожью восторга.

– Правда, – заметила Валери, пожимая плечами. – Но перед этим вы были правы – у него нет происхождения, воспитания и связей.

Элизабет слышала, о чем они говорили шепотом, но обратила на их разговор мало внимания. Чудесное везение за последние несколько минут убедило ее, что есть Бог, который наблюдает время от времени за ней, и она в душе произнесла благодарственную молитву ему, пообещав больше никогда не попадать в такую компрометирующую ситуацию. И только сказав про себя «аминь», Элизабет осознала, что насчитала четыре бильярдных шара, упавших в лунки, когда настала очередь Яна. Четыре! Когда она играла с Робертом, наибольшее число, которое тот смог загнать в лунки, было три, а он считал себя непревзойденным игроком в бильярд.

Радостное чувство облегчения не покидало Элизабет, когда она спустилась к ужину под руку с лордом Хауэрдом. Странно, оно начало исчезать, как только девушка заговорила с джентльменами и дамами, сидящими за их столом. Несмотря на оживленное участие в разговоре, все силы Элизабет уходили на то, чтобы удержаться и не оглядеть богато украшенный зал и не посмотреть, за каким из накрытых голубыми полотняными скатертями столов сидел Ян. Лакей, обносивший гостей, остановился около нее, предлагая ей омара. Элизабет взглянула на него и кивнула. Не в состоянии более переносить неопределенность, она воспользовалась присутствием лакея, чтобы окинуть комнату небрежным взглядом. Элизабет увидела море украшенных драгоценностями причесок, которые колыхались как ярко раскрашенные поплавки, поднимающиеся и опускающиеся бокалы, а затем – его, сидящего во главе стола между герцогом Хэммондом и красавицей – сестрой Валери Харисой. Герцог разговаривал с прекрасной блондинкой, которая, как говорили, была его любовницей. Ян внимательно слушал оживленную речь Харисы с ленивой улыбкой на смуглом лице, а ее рука лежала на рукаве его камзола, как на своей собственности. Он засмеялся над чем-то, что она сказала, и Элизабет мгновенно отвела от них глаза, почувствовав в желудке спазм, как будто ее ударили. Они, казалось, так подходили друг другу – оба искушенные, темноволосые и заметные; без сомнения, у них было много общего, подумала она с некоторой грустью, беря нож и вилку, приступая к омару.

Лорд Хауэрд наклонился к ней и пошутил:

– Он мертв, знаете ли.

Элизабет, не понимая, посмотрела на него, а лорд Хауэрд кивнул на омара, которого она продолжала резать, хотя тот был уже разрезан.

– Он мертв, – повторил Хауэрд, – нет необходимости убивать его дважды.

Пристыженная, Элизабет улыбнулась и вздохнула, а затем изо всех сил попыталась снискать расположение остальных гостей за их столом. Как и предупреждал лорд Хауэрд, джентльмены, которые уже все видели или слышали о ее выходке в карточной комнате, заметно были холоднее к ней, поэтому Элизабет старалась показать себя в более привлекательном свете. Это был второй случай в жизни девушки, когда та сознательно использовала все женские чары, которыми наградила ее природа. В первый раз – встреча в саду с Яном Торнтоном – она была несколько удивлена легкостью своего успеха. Сейчас один за другим мужчины за столом оттаяли настолько, что могли разговаривать и смеяться вместе с ней. В течение всего этого долгого трудного часа Элизабет не покидало странное чувство, будто Ян наблюдает за ней. К концу ужина, когда это чувство стало совсем невыносимым, она посмотрела туда, где он сидел. Прищуренные глаза смотрели ей в лицо, и Элизабет не могла сказать – осуждал ли Ян это ее кокетство, или оно удивляло его.

– Вы не разрешите мне предложить свои услуги завтра вместо моего кузена, – предложил лорд Хауэрд, когда бесконечный ужин подошел к концу, и гости начали вставать с мест, – и сопровождать вас в деревню?

Наступил момент, от которого зависела ее судьба, момент, когда Элизабет должна была решить, будет ли она встречаться с Яном в лесном домике, или нет. В действительности никакого решения принимать не надо было, и она это знала. С веселой притворной улыбкой Элизабет сказала:

– Благодарю вас.

– Мы выезжаем в половине одиннадцатого, и, как я понимаю, развлечения будут обычные – лавочки и поздний завтрак в местной гостинице, затем поездка, чтобы полюбоваться здешними местами.

В этот момент слова лорда звучали для Элизабет ужасно скучно.

– Прекрасно, – воскликнула она с таким энтузиазмом, что лорд Хауэрд изумленно посмотрел на нее.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил он, с беспокойством глядя на ее пылающие щеки и слишком блестящие глаза.

– Никогда не чувствовала себя лучше, – сказала она, а мысли были далеко – наверху, в безопасности и покое ее спальни. – Сейчас, если вы позволите, я хотела бы удалиться, у меня разболелась голова, – проговорила Элизабет, оставляя лорда Хауэрда в недоумении.

И только поднимаясь по лестнице, вдруг осознала, что она на самом деле сказала. Элизабет остановилась, прежде чем сделать следующий шаг, затем тряхнула головой и медленно продолжала подниматься, не особенно беспокоясь о том, что думал лорд Хауэрд, кузен ее жениха. Она чувствовала себя слишком несчастной, чтобы остановиться и подумать, как все это было страшно.

– Разбуди меня, пожалуйста, в восемь, Берта, – сказала Элизабет, когда горничная помогла ей раздеться. Не отвечая, Берта суетилась вокруг нее, роняя вещи на туалетный столик или на пол – признак того, что чувствительная горничная была чем-то расстроена. – В чем дело? – спросила Элизабет, переставая расчесывать волосы.

– Вся прислуга сплетничает о том, как вы вели себя в карточной комнате, и эта ваша носатая дуэнья обвинит меня, вот увидите, – ответила Берта с несчастным видом. – Она скажет, первый раз выпустила вас из вида и поручила мне, и вы попали в переделку.

– Я объясню ей, что случилось, – пообещала устало Элизабет.

– Ну, так что случилось? – воскликнула Берта, почти ломая руки в страшном предчувствии бичующей ругани, которую она ожидала услышать от ужасной мисс Трокмортон-Джоунс.

Элизабет устало рассказала ей всю историю, и выражение лица Берты смягчалось по мере того, как говорила ее хозяйка. Она откинула парчовое покрывало и помогла Элизабет лечь в постель.

– Теперь ты видишь, – закончила, зевая, Элизабет, – я просто не могла промолчать и позволить всем думать, что мистер Торнтон мошенничал, а именно так они бы и думали, потому что он не их круга.

Молния рассекла небо, освещая всю комнату, а гром прогремел так, что задрожали окна. Элизабет закрыла глаза, и стала молиться, чтобы прогулка в деревню состоялась, потому что провести целый день в одном месте с Яном Торнтоном и не иметь возможности взглянуть на него или поговорить с ним – об этом она не хотела даже думать. «Это почти наваждение», – подумала Элизабет, и усталость охватила ее.

Ей снились страшные бури, сильные руки тянулись к ней, чтобы спасти, притягивали ее к себе, затем бросали в бурлящее море…

Глава 6

Бледный солнечный свет заполнил комнату, и Элизабет неохотно повернулась на спину. Как бы много или мало она ни спала, Элизабет относилась к людям, которые всегда просыпаются, с трудом приходя в себя и плохо соображая. В то время, как Роберт мог вскочить с постели, чувствуя себя бодрым и резвым, она должна была посидеть, опираясь на подушки, полчаса, тупо оглядывая комнату и заставляя себя проснуться. С другой стороны, в десять вечера Роберт подавлял зевоту, а Элизабет совсем не хотелось спать, и она была готова играть в карты или в бильярд, или читать еще много часов подряд. Поэтому девушка была идеально приспособлена к лондонскому Сезону, во время которого спали по крайней мере до полудня и затем развлекались до рассвета. Прошлая ночь была редким исключением.

Ее голова свинцовым грузом лежала на подушке, когда она с усилием открыла глаза. На столике рядом с постелью стоял поднос с обычным завтраком: маленький кофейник с шоколадом и кусочек поджаренного хлеба с маслом. Вздохнув, Элизабет заставила себя пройти обычный ритуал пробуждения. Опираясь на постель, она подтянулась и села, откинувшись на подушки, затем тупо посмотрела на руки, – заставляя их взять кофейник с горячим, тонизирующим шоколадом.

В это утро потребовалось больше усилий, чем когда-либо, голова болела, и у нее возникло беспокойное чувство, что произошло что-то, чего не должно было произойти.

Все еще находясь между сном и пробуждением, Элизабет сняла стеганый чехол с фарфорового кофейника и налила шоколад в тонкую чашечку, стоящую рядом. И тут она все вспомнила, у нее засосало под ложечкой. Сегодня темноволосый человек будет ждать ее в лесном домике. Он будет ждать час, а потом уйдет, потому что Элизабет не собирается приходить туда. Она не может, просто не может!

У нее слегка тряслись руки, когда брала чашку с блюдцем и подносила к губам. Поверх чашки она посмотрела на Берту, которая торопливо вошла в комнату с обеспокоенным выражением лица, сменившимся улыбкой облегчения.

– О, как хорошо. Я беспокоилась, что вы заболели.

– Почему? – спросила Элизабет, отпивая из чашки шоколад. Он был холодный, как лед.

– Потому что я не могла разбудить…

– Который час? – воскликнула Элизабет.

– Почти одиннадцать.

– Одиннадцать! Но я велела разбудить меня в восемь! Как ты могла позволить мне так проспать? – спросила Элизабет, в то время как ее затуманенный сном ум уже лихорадочно искал выход из положения. Она может быстро одеться и догнать всех. Или…

– Я пыталась, – воскликнула Берта, обиженная необычной резкостью в голосе Элизабет, – но вы не хотели просыпаться.

– Я никогда не хочу просыпаться, ты же знаешь, Берта!

– Но сегодня утром вы были хуже, чем обычно. Вы сказали, что у вас болит голова.

– Я всегда говорю подобные вещи. Сама не знаю, что говорю, когда хочу спать. Я скажу что угодно, чтобы поспать еще несколько минут. Ты это прекрасно знаешь и в любом случае умеешь растолкать меня.

– Но вы сказали, – настаивала Берта, с несчастным видом одергивая свой передник, – так как вчера вечером шел сильный дождь, вы уверены, что поездка в деревню не состоится, поэтому вам совсем не надо вставать.

– Берта, ради Бога! – вскричала Элизабет, отбрасывая покрывала и вскакивая с постели с такой энергией, которую она никогда не проявляла, только что проснувшись. – Но раньше, когда я говорила, что умираю от дифтерита, чтоб ты не будила меня, это не помогало!

– Ну, – отпарировала с иронией Берта, подходя к сонетке, чтобы приказать приготовить ванну, – когда вы говорили это вчера, лицо у вас не было бледным, а голова горячей на ощупь. И вы не валились на постель, как будто вас не держат ноги, когда было-то всего полвторого ночи!

Пристыженная, Элизабет повалилась на постель.

– Ты не виновата, что я сплю, как медведь в зимней спячке. И кроме того, если они не поехали в деревню, то совсем не имеет значения, что я проспала.

Она старалась примириться с мыслью, что придется провести день в одном доме с мужчиной, который мог посмотреть на нее с другого конца комнаты, полной сидящих за обедом гостей, и заставить ее сердце сильно забиться, когда Берта сказала:

– Но они уехали в деревню. Буря прошлой ночью больше шумела и пугала, а дождя сильного не было.

Закрыв на мгновение глаза, Элизабет глубоко вздохнула. Было уже одиннадцать, а это значило, что Ян уже ждал ее напрасно в лесном домике.

– Очень хорошо, я поеду в деревню и догоню их там. Нечего торопиться, – твердо добавила она, когда Берта побежала к дверям, чтобы впустить служанок, принесших ведра с горячей водой для ванны.

Было уже половина второго, когда Элизабет спустилась вниз, одетая в нарядную персикового цвета амазонку. Шляпа такого же цвета, с пером, спускавшимся на правое ухо, скрывала ее волосы, а перчатки для верховой езды доходили до запястья. Несколько мужских голосов доносились из карточной комнаты, а это свидетельствовало о том, что не все гости выбрали прогулку в деревню.

В холле Элизабет замедлила шаги, колеблясь, не заглянуть ли туда, чтобы проверить, не вернулся ли уже Ян Торнтон из лесного домика. Убежденная, что он вернулся, и не желая его видеть, она повернула в противоположном направлении и вышла из дома через парадную дверь.

Элизабет ждала в конюшне, пока грумы седлали для нее лошадь. Сердце, казалось, стучало в тяжелом ритме проходящих минут, а перед глазами стояла мучившая ее картина, как одинокий человек ждал один в лесном домике женщину, которая все не приходила.

– Вы желаете, чтобы грум поехал с вами, миледи? – спросил старший конюх. – У нас не хватает людей, их так много было нужно для компании, что поехала на прогулку на день в деревню. Некоторые должны вернуться через час или меньше, если вы хотите подождать. Если нет, дорога безопасная, ничего с вами не случится. Ее милость все время ездит одна в деревню.

Больше всего Элизабет хотелось умчаться очертя голову по аллее и оставить все позади.

– Я поеду одна, – сказала она, улыбаясь ему с той же самой дружеской доброжелательностью, с которой обращалась к грумам Хейвенхерста. – Мы проезжали деревню в день приезда. Это прямо по главной дороге, миль пять, не так ли?

– Да, – ответил старший конюх.

Вспышка жаркой молнии осветила бледное небо, и Элизабет с опасением посмотрела вверх. Ей не хотелось оставаться здесь, но и перспектива попасть под летний ливень тоже не была приятной.

– Я сомневаюсь, что до ночи будет дождь, – сказал ей старший конюх, когда она заколебалась. – У нас тут бывают такие молнии в это время года. Они были всю ночь, и почти ни капли дождя.

Это все, что было нужно Элизабет.

Первые тяжелые капли дождя упали, когда она проехала милю по главной дороге. «Чудесно», – произнесла Элизабет вслух. Натянув поводья, остановила лошадь и посмотрела на небо. Затем нажала каблуком в бок кобылы и понеслась дальше по направлению к деревне. Через несколько минут Элизабет заметила, что ветер, мягко шевеливший листву деревьев, вдруг, казалось, начал хлестать ветвями, и температура устрашающе стала понижаться. Пошел сильный дождь, крупные капли скоро превратились в непрерывный ливень. К тому времени, когда она заметила тропинку, ведущую в сторону от большой дороги в лес, Элизабет почти промокла насквозь. Ища какого-нибудь укрытия среди деревьев, девушка направила кобылу в сторону и дальше на тропинку. Здесь по крайней мере листва закрывала от дождя как зонтик, хотя и дырявый.

Молния сверкнула и раздвоилась на небе, за ней последовал мощный раскат грома, и, вопреки предсказанию конюха, Элизабет поняла, что назревала настоящая гроза, которая вот-вот разразится. Маленькая кобылка тоже чувствовала ее, но хотя и вздрагивала от раскатов грома, оставалась понятливой и послушной. «Какое ты маленькое сокровище», – нежно сказала Элизабет, гладя ее атласный бок, но думая о домике, который, как она знала, был в конце тропинки. В нерешительности девушка прикусила губу, стараясь угадать, сколько сейчас времени. Наверняка было больше часа, следовательно, Ян давно уехал.

За несколько последующих минут, в течение которых Элизабет сидела, раздумывая, она пришла к очевидному заключению, что была тщеславна, слишком преувеличивая свое значение для Яна. Вчера вечером она видела, как легко он мог флиртовать с Харисой, всего лишь через час после того, как целовал ее в беседке. Без сомнения, Элизабет для него – мимолетное увлечение. Какой мелодраматичной и глупой была она, чтобы вообразить, как Ян ходит в лесном домике из угла в угол, не спуская глаз с двери. Он – игрок и, вероятно, искусный ухажер. Без сомнения, Ян уехал в полдень и вернулся в поместье в поисках более сговорчивой компании, найти которую не представляло для него ни малейшей проблемы. С другой стороны, если по какой-то странной случайности он еще там, она сможет увидеть его лошадь, и тогда просто повернет обратно и поедет в имение.

Домик показался через несколько минут. Расположенный в глубине туманного леса, он казался очень привлекательным, и Элизабет напрягла зрение, чтобы сквозь густые деревья и поднимающийся туман увидеть лошадь Яна. Ее сердце громко стучало от ожидания и страха, когда она рассматривала фасад маленького, крытого соломой домика. Но Элизабет скоро убедилась, что нет причины для волнения и страха. Там никого не было. Вот и вся глубина его неожиданного чувства к ней, подумала она, отказываясь замечать странную легкую боль, которую испытывала.

Элизабет сошла с лошади и провела ее за домик, где увидела навес, под которым смогла привязать свою кобылку. «Ты когда-нибудь замечала, как непостоянны мужчины? – спросила она лошадь. – И как глупы женщины по отношению к ним?» – добавила, чувствуя себя необъяснимо опустошенной. Элизабет понимала также, что абсолютно нелогична – она не имела намерения приехать сюда, не хотела, чтобы он ждал, а сейчас готова расплакаться от того, что его не было.

Нетерпеливым рывком развязала ленты шляпы. Сняв ее, толкнула заднюю дверь домика, вошла внутрь – и застыла, потрясенная!

В противоположном конце маленькой комнаты спиной к ней стоял Ян Торнтон. Слегка наклонив темную голову, смотрел на веселый огонек, потрескивающий в камине, руки заложены за пояс серых бриджей для верховой езды, ногой в высоком сапоге он упирался в решетку камина. Ян был без камзола и, когда он вынул правую руку и провел ею по волосам, то под мягкой батистовой рубашкой обрисовались мускулы. Взгляд Элизабет уловил истинную мужскую красоту его мускулистых плеч, широкой спины и узкой талии.

Что-то печальное было в том, как он стоял. Ян прождал девушку более двух часов – и это поколебало ее прошлое убеждение, что его не волновало, придет она или нет. Элизабет огляделась и заметила стол. Ее сердце перевернулось, когда она увидела, как он постарался: кремовая полотняная скатерть покрывала грубые доски, и стояли два прибора из голубого с золотом фарфора, явно позаимствованные из дома Харисы. В центре на середине стола горела свеча, и наполовину пустая бутылка вина стояла рядом с блюдом холодного мяса и сыра.

За всю свою жизнь Элизабет никогда не встречала мужчины, который умел бы сам устроить завтрак и накрыть стол. Это делали женщины. Женщины и слуги. Но не мужчины, которые были так прекрасны, что заставляли сердце биться быстрее. Казалось, она простояла так несколько минут, а не коротких секунд, когда он неожиданно замер, как бы почувствовав ее присутствие. Ян обернулся, и его суровое лицо смягчилось от усмешки.

– Вы не очень пунктуальны.

– Я не собиралась приходить сюда, – призналась Элизабет, стараясь восстановить душевное спокойствие и игнорировать притягательную силу его глаз и голоса. – Я попала под дождь по пути в деревню.

– Вы промокли.

– Я знаю.

– Идите сюда, к огню.

И хотя она продолжала смотреть на него с опасением, он снял ногу с решетки и подошел к ней. Ноги Элизабет приросли к полу, а в голове проносились все мрачные предостережения Люсинды о встрече с мужчиной наедине.

– Что вы хотите? – спросила она, почти не дыша и чувствуя себя очень маленькой перед его фигурой, возвышающейся над ней.

– Ваш жакет.

– Нет, думаю, я лучше не буду снимать его.

– Снимайте, – тихо и настойчиво сказал Ян. – Он мокрый.

– Но послушайте! – воскликнула Элизабет, отступая к открытой двери и сжимая полы своего жакета.

– Элизабет, – спокойным тоном заверил он. – Я дал слово, что вы будете в безопасности, если придете сегодня.

Элизабет на мгновение закрыла глаза и кивнула.

– Знаю. Также знаю, что не должна быть здесь. В самом деле я должна уйти. Должна, правда?

Вновь открыв глаза, она вопросительно посмотрела ему в глаза – соблазняемый спрашивал совета у соблазнителя.

– В данных обстоятельствах, не думаю, что я – тот, кого вам следует спрашивать.

– Я останусь, – сказала Элизабет и через минуту увидела, как расслабились его плечи.

Расстегнув жакет, она отдала его вместе со шляпкой, и он отнес их к камину, повесив на крючки на стене.

– Встаньте к огню, – приказал Ян, подошел к столу и наполнил два бокала вином, наблюдая, как она послушно подошла к огню.

Волосы, не закрытые спереди шляпкой, были влажны, и Элизабет привычно подняла руки и вытащила гребни, которые удерживали их с боков, и сильно тряхнула головой. Не осознавая соблазнительности своих движений, она подняла руки, пропуская волосы сквозь пальцы и приподнимая их.

Элизабет посмотрела в сторону Яна и увидела, что он стоит совершенно неподвижно у стола, наблюдая за ней. Что-то в выражении его лица заставило ее поспешно опустить руки, и чары разрушились, но впечатление от этого, полного теплоты и близости, взгляда было волнующе, пугающе живо, и сознание, какому риску она подвергается, находясь здесь, заставило Элизабет внутренне содрогнуться. Девушка совсем не знала стоявшего перед ней человека, она встретила его всего несколько часов назад. Но уже сейчас он рассматривал ее слишком… откровенно, как будто Элизабет принадлежала ему. Ян подал ей бокал, затем кивнул в сторону потертого дивана, который почти целиком занимал крохотную комнату.

– Если вы согрелись, диван – чистый.

Обитый чем-то, что когда-то имело зеленую и белую полосы, диван выгорел до серого цвета, и явно был выброшен за ненадобностью из главного дома.

Элизабет села подальше от него, насколько позволял диван, и подобрала ноги, прикрыв их юбкой амазонки, чтобы согреть. Он обещал, что она будет «в безопасности», но, как она сейчас понимала, это оставляло большую свободу для личной интерпретации.

– Если я останусь, – сказала Элизабет смущенно, – думаю, мы должны договориться соблюдать все правила приличий и условностей.

– Такие, как?

– Ну, для начала вам не следует называть меня по имени.

– Принимая во внимание поцелуй, которым мы обменялись в беседке вчера вечером, кажется, будет несколько абсурдно называть вас «мисс Камерон».

Сейчас следовало бы сказать, что она леди Камерон, но Элизабет была слишком взволнована его упоминанием о тех незабываемых – и совершенно непозволительных – минутах, проведенных в его объятиях, чтобы придавать этому значение.

– Дело не в этом, – твердо сказала она. – Дело в том, что хотя и был вчерашний вечер, это не должно влиять на наше поведение сегодня. Сегодня мы должны… должны быть вдвое строже в нашем поведении, – продолжала девушка, слегка растерянно и нелогично, – чтобы искупить то, что произошло вчера.

– И это делается таким образом? – спросил Ян, и глаза его весело заблестели. – Мне как-то было трудно представить, что вы позволяете условностям контролировать каждый ваш шаг.

Для игрока, свободного от привязанностей или чувства ответственности, правила светского этикета и условности, должно быть, казались в высшей степени утомительными, и Элизабет поняла, что совершенно необходимо убедить его согласиться с ее точкой зрения.

– О, но я… – уклонилась она от ответа. – Камероны самые обыкновенные люди на свете! Как вы знаете, вчера вечером я сказала, что предпочитаю смерть бесчестию. Мы также верим в Бога и страну, материнство и короля и… и во все правила приличия. Мы, по правде говоря, совершенно нестерпимо скучны в этом отношении.

– Понятно, – сказал Ян, губы его подергивались. – Скажите мне вот что, – попросил он мягко, – почему такая заурядная личность, как вы, вчера скрестила шпаги с целой толпой мужчин, чтобы защитить репутацию незнакомого человека?

– О, это… – сказала Элизабет, – это было просто… ну, мое обычное понятие о справедливости. Кроме того, – добавила она, с возмущением вспомнив сцену в карточной комнате накануне вечером, – я чрезвычайно рассердилась, когда поняла, что единственной причиной, по которой никто из них не попытается отговорить лорда Эверли от дуэли, является то, что вы им не ровня по положению, не как лорд Эверли.

– Общественное равенство, – поддразнил он с ленивой, сокрушающей ее доводы улыбкой. – Какая необычная мысль для такой заурядной личности, как вы.

Элизабет попалась в ловушку и понимала это.

– Правда заключается в том, – сказала она, запинаясь, – что мне до смерти страшно от того, что я здесь.

– Я знаю, – сказал он, становясь серьезным. – Но я последний человек на свете, которого вам нужно бояться.

От его слов у нее снова задрожали колени, громко застучало сердце, и Элизабет поспешно отпила добрую часть вина, надеясь, что оно успокоит взбудораженные нервы. Ян как будто понял ее страдания и ловко переменил тему.

– Думали ли вы еще о том, как несправедливо поступили с Галилеем?

Она покачала головой.

– Вчера вечером я, должно быть, выглядела очень глупой, рассуждая о том, как плохо поступили с ним, отдав его инквизиции. Нелепо обсуждать это с кем-либо, тем более с джентльменом.

– Я думаю, это приятная замена привычных плоских банальностей.

– В самом деле? – спросила Элизабет, с недоверием и надеждой заглядывая ему в глаза, не осознавая, что ее искусно отвлекли от огорчений и вовлекли в дискуссию, которая давалась ей легче.

– В самом деле.

– Как бы я хотела, чтобы так думали в свете.

Он сочувственно усмехнулся.

– И как давно от вас требуют скрывать тот факт, что у вас есть ум?

– Четыре недели, – призналась она, рассмеявшись от его слов. – Вы не можете себе представить, как ужасно говорить людям пошлости, когда вам страшно хочется спросить их о том, что они видели или что они знают. Если это мужчины, они не расскажут, конечно, даже если их попросить.

– А что они скажут? – спросил он.

– Они скажут, – проговорила Элизабет с иронией, – что ответ выше понимания женщины или что они боятся оскорбить мои нежные чувства.

– Какие же вопросы вы задавали?

Ее глаза загорелись весельем, смешанным с обидой.

– Я спросила сэра Элстона Грили, который только что вернулся из дальнего путешествия, случалось ли ему бывать в колониях, и он ответил, что случалось. Но когда я попросила описать, как выглядят туземцы и как они живут, сэр Грили закашлялся, зачихал и сказал, что это совсем не «дело обсуждать дикарей» с женщиной и что я упаду в обморок от его рассказа.

– Их внешний вид и уклад жизни зависит от племени, – сказал Ян, начиная отвечать на ее вопросы. – Некоторые племена миролюбивы по всем статьям.

Пролетели два часа, Элизабет задавала вопросы и зачарованно слушала рассказы о местах, которые Ян повидал, и ни разу за все это время он не отказался ответить или несерьезно отнесся к ее замечаниям. Торнтон говорил с ней, как с равной, и, казалось, ему доставляло удовольствие спорить, когда она отстаивала свою точку зрения. Они позавтракали и снова сели на диван; Элизабет знала, что ей давно уже пора уходить, но так не хотелось, чтобы кончился украденный ими день.

– Я не могу не думать, – призналась она, когда Ян в ответ на ее вопрос закончил рассказывать о женщинах Индии, которые закрывали лица и волосы в общественных местах, – как это несправедливо, что я родилась женщиной, и поэтому не смогу никогда испытать таких приключений или хотя бы увидеть несколько таких мест. Даже если б я поехала туда, меня пустили бы только в те места, где все так же цивилизованно, как в Лондоне!

– В самом деле, это, кажется, случай вопиющего неравенства в правах, предоставляемых разному полу, – согласился Ян.

– Все же каждый из нас должен исполнять свой долг, – заявила она с притворной серьезностью, – и, говорят, это приносит глубокое удовлетворение.

– В чем же вы видите ваш… э… долг? – осведомился Ян, чуть заметно поддерживая ее шутливый тон невинной улыбкой.

– Это просто. Долг женщины быть женой, которая целиком принадлежит своему мужу. А долг мужчины – делать все, что пожелает, пока он готов защищать свою страну, если это потребуется, в течение всей жизни, – чего, весьма вероятно, и не потребуется. Мужчины, – объяснила она, – завоевывают славу, жертвуя собой на поле брани, в то время как мы приносим себя в жертву на алтарь супружества.

При этих словах Ян громко рассмеялся, и Элизабет ответила ему улыбкой, испытывая огромное удовольствие.

– При рассмотрении это только доказывает, что наша жертва намного больше и благороднее.

– Как так? – спросил он все еще со смехом.

– Это совершенно очевидно – битвы длятся всего лишь дни или недели, самое большее месяцы. А супружество продолжается всю жизнь. И здесь приходит на ум кое-что еще, о чем я часто раздумывала, – продолжала она весело, полностью давая свободу своим самым сокровенным мыслям.

– И что это? – поинтересовался Ян, улыбаясь, смотря на нее так, как будто не мог оторвать взгляда.

– Почему, как вы полагаете, в конце концов, нас называют слабым полом? – Их смеющиеся взгляды встретились, и тут Элизабет поняла, какими экстравагантными должны были казаться ему некоторые ее высказывания. – Обычно меня так не заносит, – раскаиваясь, сказала она. – Вы, должно быть, думаете, что, я ужасно плохо воспитана.

– Я думаю, – резко сказал он, – что вы великолепны.

От грубой искренности, прозвучавшей в его глубоком голосе, у нее перехватило дыхание. Она открыла рот, мучительно пытаясь найти какой-нибудь шутливый ответ, который восстановил бы свободный дух товарищества, соединявший их еще минуту назад, но вместо того, чтобы заговорить, смогла лишь сделать долгий прерывающийся вдох.

– И, – продолжал он тихо, – я думаю, вы это знаете.

Это не было, не было похоже на глупый флирт, к которому она привыкла в среде лондонских поклонников, и это пугало ее, так же как и чувственность во взгляде этих золотистых глаз. Непроизвольно прижавшись к подлокотнику дивана, Элизабет сказала себе, что она преувеличивает значение того, что может быть всего лишь пустой лестью.

– Я думаю, – сумела лишь она сказать с легким смешком, который застревал у нее в горле, – что вы, должно быть, находите каждую свою даму «великолепной».

– Почему вы так говорите?

Элизабет пожала плечами.

– Начать с того, что вчера вечером, за ужином…

Когда он наморщил лоб, как будто она говорила на иностранном языке, Элизабет спросила колко:

– Вы помните леди Харису Дюмонт, нашу хозяйку, ту самую прекрасную брюнетку, каждое слово которой вы ловили вчера за ужином?

Его нахмуренное лицо заулыбалось.

– Ревнуете?

Элизабет вздернула изящный маленький подбородок и покачала головой.

– Не более, чем вы к лорду Хауэрду.

Она почувствовала некоторое удовлетворение, когда его веселость исчезла.

– Это тот самый, который, кажется, не может слова сказать, не взяв вас за руку? – осведомился он мягким, как шелк, голосом. – Это лорд Хауэрд? По правде говоря, любовь моя, я почти все время за ужином потратил на то, чтобы решить, хочется ли мне свернуть ему нос под правое ухо или под левое.

У нее неожиданно вырвался мелодичный смех.

– Вы не думали ничего подобного, – рассмеялась она. – Кроме того, если вы не хотели дуэли с лордом Эверли, когда он назвал вас мошенником, вы уж, конечно, не причинили бы вреда бедному лорду Хауэрду только за то, что тот касался моей руки.

– Не причинил бы? – спросил Ян мягко. – Это два совершенно разных случая.

Не в первый раз Элизабет чувствовала себя неспособной понять его. Каждый раз, когда Ян переставал разыгрывать веселого галантного кавалера, он становился темным таинственным незнакомцем. Убирая со лба волосы, она взглянула в окно…

– Должно быть, уже четвертый час. Я, право, должна идти. – Она встала, оправляя юбки. – Благодарю вас за приятный день, не знаю, почему я осталась. Я не должна была, но рада, что осталась.

Она не могла найти слов и настороженно, со страхом смотрела, как он поднимается.

– Разве вы?… – мягко спросил Ян.

– Разве я что?

– Не знаете, почему вы до сих пор здесь со мной?

– Я даже не знаю, кто вы! – воскликнула она. – Знаю места, где вы побывали, но не вашу семью, ваших родных. Знаю, что вы играете в карты на большие деньги, но не одобряю этого…

– Я также ставлю большие суммы денег на корабли и грузы, – это улучшит мою репутацию в ваших глазах?

– И я знаю, – продолжала она в отчаянии, видя, как теплеет и становится чувственным его взгляд, – я прекрасно знаю, что чувствую себя чрезвычайно неловко, когда вы смотрите на меня так, как сейчас.

– Элизабет, – сказал он с нежной решительностью в голосе, – вы здесь, потому что мы уже почти влюблены друг в друга.

– Что-о-о? – задохнулась она.

– А что касается необходимости знать, кто я, то на это очень легко ответить. – Его рука слегка коснулась ее бледной щеки и, скользнув назад, обхватила голову. Он ласково объяснил: – Я человек, за которого ты выйдешь замуж.

– О, Господи!

– Я думаю, что молиться уже поздно, – пошутил он хриплым голосом.

– Вы… вы, должно быть, сошли с ума! – сказала она с дрожью в голосе.

– Я думаю то же самое, – прошептал Ян, и, наклонив голову, прижался губами к ее лбу, привлекая к груди, держа так, как будто знал, что она будет сопротивляться, если он попытается позволить себе большее. – Вы не входили в мои планы, мисс Камерон.

– О, пожалуйста, – беспомощно взмолилась Элизабет, – не поступайте так со мной. Я ничего этого не понимаю. Я не знаю, что вы хотите.

– Я хочу тебя, – взяв ее двумя пальцами за подбородок, он приподнял ее голову и, заставляя прямо смотреть ему в глаза, тихо добавил: – И ты хочешь меня.

Все тело Элизабет охватила дрожь, когда его губы приблизились к ее губам, и она, пытаясь предотвратить то, что в душе знала было неизбежным, попыталась уговорить Яна:

– Англичанка благородного воспитания, – процитировала она лекцию Люсинды, – не испытывает чувств сильнее симпатии. Мы не влюбляемся.

Его теплые губы прижались к ее губам.

– Я – шотландец, – хрипло пробормотал он. – Мы влюбляемся.

– Шотландец? – произнесла Элизабет, когда Ян оторвался от нее.

Он рассмеялся, увидев ее ужас.

– Я сказал «шотландец», а не «убийца с топором».

Шотландец, да еще игрок в придачу. Хейвенхерст пойдет с молотка, слуг прогонят, и весь мир рухнет.

– Я не могу, не могу выйти за вас замуж.

– Нет, Элизабет, – прошептал он, а его губы оставляли горячий след на ее щеке, прокладывая дорожку к уху, – ты можешь.

Губы скользили по уху, затем кончиком языка он дотронулся до мочки и начал осторожно следовать по каждой извилинке, медленно исследуя каждую ямочку, пока Элизабет не задрожала от пронзивших ее, как ток, волн. В тот же момент, как Ян почувствовал ответную дрожь, его рука напряглась, поддерживая ее, а его язык с силой вошел в ее ухо. Он обнял девушку и начал покрывать жгучими поцелуями ее шею, спускаясь ниже к плечу. Его теплое дыхание шевелило волосы Элизабет, послышался нежный шепот, когда губы снова повторили свой волнующий путь к ее уху.

– Не бойся, я остановлюсь, как только ты скажешь.

Заключенная в надежные объятия, успокоенная обещанием и соблазненная губами и ласкающими руками, Элизабет приникла к нему, медленно погружаясь в темную бездну желания, куда он сознательно вовлекал их обоих.

Ян резко провел губами по щеке девушки, и когда они коснулись уголка ее рта, Элизабет беспомощно повернула голову, чтобы он мог поцеловать ее. При этом милом предложении ее губ у него вырвался полустон, полусмех, и их уста слились в поцелуе утоляемого голода, который перерастал в жгучее желание.

Неожиданно он поднял Элизабет, опустил себе на колени, а затем на диван, и, наклонившись, яростно приник к ее рту. Язык Яна провел горячую линию между ее губами, сначала лаская, умоляя их раскрыться, а затем принуждая. Как только они раскрылись, его язык ворвался внутрь, поглаживая и лаская. Тело девушки конвульсивно вздрогнуло от чувственных ощущений, заставивших задрожать каждый нерв, и Элизабет бездумно сдалась перед бурным великолепием поцелуя. Ее руки беспокойно гладили крепкие мужские мускулистые плечи и руки, а губы прижимались к губам Яна со все возрастающим самозабвением. Этим она одновременно и удовлетворяла голод его страсти и бессознательно усиливала его.

Когда, наконец, через целую вечность он оторвался от ее губ, их дыхание смешалось, они оба задыхались. Чувствуя себя почти покинутой, Элизабет чуть-чуть отрешилась от чувственного рая, в который он завлек ее, и заставила себя поднять отяжелевшие веки, чтобы посмотреть на него. Лежа рядом с ней на диване, Ян наклонился над девушкой, его загорелое напряженное лицо пылало от страсти, янтарные глаза горели. Подняв руку, он с нежностью отвел золотистый локон с ее щеки, и пытался улыбнуться, но его дыхание было таким же прерывистым, как и у нее. Не понимая, какое усилие Ян делал, чтобы контролировать свою страсть, Элизабет остановила взгляд на прекрасно вылепленных линиях его рта и увидела, как у него перехватило дыхание.

– Не надо, – предупредил он хриплым, нежным голосом, – смотреть на мои губы, если только не хочешь почувствовать их снова.

Слишком наивная, чтобы знать, как скрывать свои чувства, Элизабет подняла на него зеленые глаза, и в их мягкой глубине светилась жажда поцелуя. Ян вздохнул, чтобы успокоиться, и снова поддался искушению, нежно попросив ее показать ему, что она хочет.

– Обними меня за шею, – нежно прошептал он.

Длинные пальцы замкнулись у него на затылке, и он приблизил губы к ее губам так близко, что их дыхание смешалось. Наконец, поняв, Элизабет сильнее прижала его голову. И несмотря на то, что она была готова к этому, снова чувствовать раскрытые губы Яна было неистовым, неописуемым наслаждением. Сейчас уже Элизабет дотронулась языком до его губ, и, когда он резко вздрогнул, инстинкт подсказал ей, что она делала то, что нужно.

То же понял и он и оторвался от ее губ.

– Не делай этого, Элизабет, – предупредил Ян.

В ответ она еще крепче прижала его голову и в то же время повернулась у него в руках. Губы Яна крепко прижались к ее губам, но вместо сопротивления тело Элизабет выгнулось навстречу ему, и она втянула его язык. Она чувствовала, как прижатое к ее груди билось его сердце и как он целовал ее с необузданной страстью. Его язык переплетался с ее, погружаясь и отступая в каком-то дико возбуждающем запретном ритме, от которого кровь стучала в висках Элизабет. Рука Яна скользнула вверх к груди девушки, властно охватывая ее, и девушка, потрясенная, вскочила, протестуя.

– Не надо, – прошептал он. – Господи, не надо, не сейчас…

Застыв, изумленная грубой настойчивостью его голоса, Элизабет посмотрела ему в лицо. Когда он поднял голову, его глаза беспокойно скользили по лифу ее платья. Несмотря на произнесенные слова, рука Яна застыла в неподвижности, и в своем опьянении Элизабет все же поняла, что он выполняет свое обещание остановиться, как только она его попросит. Не в состоянии запретить или разрешить, она посмотрела на застывшие сильные пальцы, темные на белизне ее блузки, затем взглянула ему в глаза. В их глубине билось пламя, и с беззвучным стоном Элизабет обхватила его шею и прижалась к нему.

Это все, что было нужно Яну. Пальцы гладили ее грудь, не отрывая от нее взгляда, следя, как на ее прекрасном лице сначала отразился страх, затем наслаждение. До сих пор груди, в представлении Элизабет, были, как и ноги, – и те и другие имели свое назначение: ноги служили для ходьбы, а груди должны быть приподняты и заполнять лиф платья. Она не предполагала, что они могут давать такие ощущения, что их можно целовать до бесчувствия. Элизабет лежала, не двигаясь, когда его пальцы расстегнули ее блузку, опустили сорочку, обнажив груди горячему взгляду. Инстинктивно она хотела закрыться, но он быстро опустил голову, отвлекая внимание надежным средством, – покрывая поцелуями ее руки, затем втянул в рот кончик ее пальца, с силой всасывая его. Элизабет, потрясенная, замерла и выдернула руку, но губы Яна отыскали ее грудь и сделали то же самое с соском. Острое наслаждение обожгло девушку, и она застонала, пальцы скользнули в мягкие темные волосы на его затылке, сердце отчаянно стучало, предупреждая, что пора остановиться.

Ян прижался к другой груди, губами плотно обхватив тугой сосок, тело Элизабет выгнулось, а руки крепче обняли его шею. Неожиданно он поднялся, взглядом лаская ее припухшие груди, затем проглотил комок в горле и долго мучительно набирал в грудь воздух.

– Элизабет, нам надо остановиться.

Смятенные чувства девушки начали возвращаться к реальности, сначала медленно, а затем с болезненной тяжестью. Страсть уступила место страху, потом мучительному стыду, когда она осознала, что лежит в объятиях мужчины, ее тело открыто и доступно его взгляду и прикосновению. Закрыв глаза, Элизабет поборола выступающие слезы и оттолкнула руку Яна, выпрямляясь.

– Дайте мне встать, – прошептала она прерывающимся, задыхающимся от самоотвращения голосом.

По ее коже пробежали мурашки, когда Ян начал застегивать ее блузку, но для этого ему пришлось выпустить девушку из своих объятий, и как только он сделал это, она, пошатываясь, встала на ноги.

Повернувшись к нему спиной, Элизабет дрожащими руками застегнула блузку и схватила с вешалки у камина жакет. Ян двигался так тихо, что она не знала, где он, пока тот не положил руки на ее сжавшиеся плечи.

– Не бойся того, что произошло между нами. Я смогу позаботиться о тебе…

Все смятение и боль, которые испытывала Элизабет, вылились в бурную со слезами ярость, относившуюся к ней самой, но которую она обрушила на него. Вырвавшись из его рук, она резко повернулась.

– Позаботиться обо мне? – воскликнула Элизабет. – Позаботиться как? Лачуга в Шотландии, где я буду сидеть, пока вы будете разыгрывать английского джентльмена так, чтобы могли проигрывать все…

– Если дела пойдут, как я ожидаю, – перебил Ян, с трудом сохраняя спокойствие, – я стану одним из самых богатых людей Англии в течение года, от силы – двух. Если же нет, ты будешь все равно хорошо обеспечена.

Элизабет схватила шляпу и попятилась, опасаясь отчасти его, отчасти собственной слабости.

– Это безумие. Чистое безумие, – повернувшись, она направилась к двери.

– Я знаю, – сказал он с нежностью. Элизабет взялась за ручку двери и рывком открыла ее. Позади раздался его голос, заставляя остановиться. – Если ты передумаешь, после того как мы уедем утром, ты найдешь меня в городском доме Хэммондов на Аппер-Брук-стрит до среды. После я намерен уехать в Индию. И не вернусь до зимы.

– Я… я, надеюсь, ваше путешествие не будет опасным, – вымолвила она, слишком взволнованная, чтобы удивиться острой боли утраты, которую почувствовала, поняв, что он уезжает.

– Если ты передумаешь вовремя, – поддразнил Ян, – я возьму тебя с собой.

Элизабет бежала в полнейшем ужасе от той мягкой уверенности, которую услышала в его ласковом голосе. Когда она неслась галопом через густой туман и мокрые ветви, то больше не была разумной, уверенной в себе молодой леди, а была перепуганной, растерянной девочкой с целой горой обязанностей и воспитанием, убеждавшими ее, что дикое влечение, которое чувствовала к Яну Торнтону, было грязным и непростительным.

В конюшне Элизабет сошла с лошади и с упавшим от ужаса сердцем увидела, что компания уже вернулась с прогулки в деревню. Она ничего не могла придумать, кроме как послать записку Роберту и попросить забрать ее сегодня вечером, вместо завтрашнего утра.

Элизабет ужинала в своей комнате, пока Берта укладывала вещи, и старательно избегала подходить к окну спальни, которое, как оказалось, выходило в сад. Дважды она выглядывала наружу, и оба раза видела Яна. Первый раз он стоял один на террасе с зажатой в зубах сигарой, смотря на лужайки. И то, что Ян был один, вызвало боль в ее сердце. Следующий раз, когда она увидела его, он был в окружении женщин, которых не было здесь накануне. Новые гости, предположила Элизабет, и, казалось, все пять находили Яна неотразимым. Она сказала себе, что это не имеет значения, не может для нее иметь значения. У Элизабет были обязанности перед Робертом и Хейвенхерстом, и это должно быть главным. Вопреки тому, что, очевидно, думал Ян, она не могла связать свое будущее с будущим беспечного игрока, даже если он, вероятно, самый красивый шотландец на свете… и самый нежный…

Элизабет закрыла глаза, стараясь отогнать эти мысли. Было ужасно глупо думать так о Яне. Глупо и опасно, так как Валери и некоторые другие, казалось, подозревали, где она провела весь день и с кем. Обхватив плечи руками, Элизабет дрожала, вспоминая, как искусно ее заманили в ловушку по собственной вине в этот день, как только она вошла в дом после поездки.

– Боже мой, ты промокла, – воскликнула Валери с сочувствием. – На конюшне говорят, что тебя не было весь день. Не говори, что ты заблудилась и провела под дождем все это время!

– Нет, я… я увидела домик в лесу и переждала там, пока дождь не ослабел через некоторое время. – Это казалось самым умным, что можно было сказать, так как лошади Яна нигде не было видно, а ее была на виду, если бы кто-нибудь захотел подсмотреть.

– Когда это было?

– Около часа, я думаю.

– Ты случайно не встретила мистера Торнтона во время прогулки? – осведомилась Валери с недоброй улыбкой, и, казалось, все в гостиной замолчали и повернулись к ним.

– Лесничий сказал, что он видел высокого, черноволосого мужчину верхом на большом гнедом жеребце, который вошел в домик. Он подумал, что это гость, и поэтому не окликнул его.

– Я… я не видела его, – сказала Элизабет. – Был густой туман, я надеюсь, ничего неприятного с ним не случилось?

– Мы не знаем. Он еще не вернулся. Хотя Хариса беспокоится, – продолжала Валери, пристально наблюдая за Элизабет. – Я ей сказала, что не стоит беспокоиться. Судомойки дали ему с собой завтрак на двоих.

Отступив в сторону, чтобы пропустить пару гостей, Элизабет объяснила Валери, что она решила уехать сегодня вечером, а не утром, и, не дав подруге возможности расспросить ее о причинах, быстро ушла под предлогом сменить промокшую одежду.

Берта только взглянула на бледное лицо хозяйки и сразу догадалась, что случилось что-то ужасное, особенно, когда та потребовала вызвать Роберта, чтобы он забрал их домой сегодня вечером. К тому времени, когда была отослана записка, Берте удалось выведать большую часть истории, и Элизабет пришлось провести остаток вечера в попытках успокоить свою горничную.

Глава 7

– Вам ни чуточки не поможет хождение туда-сюда, если вы даже протопчете дорожку на ковре, – сказала Берта. – Нам обеим достанется, когда нас поставит на ковер эта мисс Трокмортон-Джоунс, услышав что вы натворили.

– Она ничего не услышит.

В словах Элизабет звучало больше решительности, чем уверенности, и она опустилась в кресло, нервно пощипывая юбку ярко-зеленого дорожного костюма. Ее шляпа и перчатки лежали на постели рядом с уложенными саквояжами, готовыми, чтобы их отнесли вниз, когда приедет Роберт. Несмотря на то, что она ожидала его, стук в дверь заставил вздрогнуть. Когда Элизабет открыла дверь, вместо того, чтобы сообщить, что приехал ее брат, лакей подал записку.

Влажными от холодного пота руками она развернула записку, моля, чтобы это не было сообщение из Лондона, что Роберта не смогли найти и передать ему, чтобы он забрал их. С минуту она, нахмурившись, смотрела в полном недоумении на торопливо нацарапанные, почти неразборчивые слова записки, в которой говорилось:

«Приходите в оранжерею – надо поговорить».

Лакей уже спускался в холл, и Элизабет крикнула ему вслед:

– Кто дал тебе эту записку?

– Мисс Валери, миледи.

Облегчение от того, что записка не была от Яна, тотчас же сменилось чувством вины и страха, что Валери каким-то образом узнала еще что-то о сегодняшнем исчезновении Элизабет.

– Валери хочет встретиться со мной в оранжерее прямо сейчас, – сказала она Берте.

Берта побледнела.

– Она знает, что произошло, да? И поэтому хочет видеть вас? Мне не положено говорить это, но мне не нравится эта девушка. У нее злые глаза.

Никогда прежде за всю жизнь Элизабет не сталкивалась с интригами или обманом, и все происходящее казалось невыносимо запутанным и окрашенным недоброжелательностью. Не отвечая на замечание Берты о своей подруге, она взглянула на часы и увидела, что было всего лишь 6 часов.

– Роберт не сможет быть здесь раньше, чем через час. За это время я схожу и выясню, зачем Валери хочет меня видеть.

Подойдя к окнам, Элизабет, раздвинув драпировки, разглядывала гостей, стоящих на террасе или гуляющих по саду. Меньше всего ей хотелось, чтобы Ян увидел, как она входит в оранжерею, и последовал за ней туда. Такая возможность казалась крайне маловероятной, но и в этом случае было благоразумным больше не рисковать. Она почти лишилась сил от облегчения, когда увидела его высокую фигуру внизу на террасе. Ярко освещенный парой фонарей, он был в окружении трех женщин, которые кокетничали с ним, в то время как лакей ходил вокруг этой группы, терпеливо ожидая, когда его заметят. Элизабет увидела, как Ян взглянул на лакея, и тот передал ему что-то, предположительно, какой-нибудь напиток. Не обращая внимания на волнение, охватившее ее, когда она посмотрела вниз на его темную голову, Элизабет отвернулась от окон. Предпочитая не выходить из дома через задние двери, которые выходили на террасу, где, как она знала, стоял Ян, девушка прошла боковыми дверями и в стороне от горящих фонарей.

В дверях оранжереи Элизабет заколебалась.

– Валери? – тихо позвала она, оглядываясь по сторонам.

Лунный свет лился через стеклянные панели крыши, и когда никто не откликнулся, Элизабет вошла внутрь и осмотрелась. Цветущие растения в горшках стояли повсюду – аккуратными рядами на столах и скамейках. Более нежные виды украшали полки ниже столов, укрытые от прямых лучей солнца, которые проходили через стеклянный потолок в дневное время. Стараясь успокоиться, Элизабет шла по проходам, рассматривая цветы.

Оранжерея была больше, чем в Хейвенхерсте, заметила она, и часть ее, очевидно, использовалась как своеобразный солярий, так как здесь были деревья, растущие в кадках, и около них витиевато украшенные каменные скамьи с яркими подушками на них.

Элизабет шла по проходу, не замечая темной тени, появившейся в дверях и бесшумно двигавшейся за ней. Заложив руки за спину, она наклонилась, чтобы понюхать гардению.

– Элизабет, – холодно произнес Ян.

Она резко обернулась, сердце громко застучало у нее в груди, рука прижалась к горлу, колени мелко задрожали.

– Что случилось? – спросил он.

– Вы… вы испугали меня, – сказала она. Когда Ян подошел, выражение его лица было странно безразличным. – Я не ожидала, что вы сюда придете, – волнуясь, добавила Элизабет.

– В самом деле? – усмехнулся он. – Кого же ты ожидала после этой записки – принца Уэльского?

Записка! Поразительно, но ее первой мыслью, когда она поняла, что записка от него, а не от Валери, было то, что для образованного человека его орфография граничила с безграмотностью. Вторая мысль заключалась в том, что Ян за что-то на нее сердит. Он не заставил ее долго сомневаться в причине.

– Может быть, ты мне скажешь, как за весь день, проведенный вместе, ты не удосужилась упомянуть, что ты – леди Элизабет?

Элизабет подумала немного испуганно, что бы он чувствовал, если б знал, что она – графиня Хейвенхерст, а не просто старшая дочь какого-нибудь незначительного дворянина или рыцаря.

– Ну, говори, любимая. Я слушаю.

Элизабет отступила на шаг.

– Раз ты не хочешь говорить, – язвительно сказал он, пытаясь взять ее за плечи, – это все, что ты хотела от меня?

– Нет! – торопливо сказала она, отступая от него. – Я уж лучше поговорю.

Он приблизился к ней, и Элизабет отступила еще на шаг, воскликнув:

– Я хочу сказать, есть так много интересных тем для разговора, не правда ли?

– Разве? – спросил Ян, снова двигаясь вперед.

– Да, – взволнованно сказала Элизабет, на этот раз отступая на два шага. Ухватившись за первую пришедшую в голову тему, она указала на стол, рядом с ней, заставленный гиацинтами, и воскликнула: – Разве не прелесть эти гиацинты?

– Прелесть, – согласился он, не взглянув на них, и потянулся к ее плечам, явно намереваясь привлечь девушку к себе.

Элизабет отскочила так быстро, что его пальцы всего лишь скользнули по легкой ткани ее платья.

– Гиацинты, – болтала она с отчаянной настойчивостью, когда он начал преследовать ее шаг за шагом мимо столов с горшками лилий, – часть семейства Гиацинтус, хотя культивированная разновидность, которую мы имеем здесь, принадлежит к…

– Элизабет, – мягко перебил он, – меня не интересуют цветы.

Он снова потянулся к ней, и Элизабет в безумной попытке избежать его рук, схватила горшок с гиацинтом и сунула в его протянутые руки.

– Существует миф о происхождении гиацинтов, который, может быть, заинтересует вас больше, чем сам цветок, – с горячностью продолжала она, и неописуемое выражение изумления, веселья и интереса неожиданно промелькнуло на его лице. – Видите ли, гиацинт действительно назван по имени красивого спартанского юноши – Гиацинтуса, – которого любили Аполлон и Зефир, бог западного ветра. Однажды Зефир обучал Гиацинтуса метать диск и нечаянно убил его. Говорят, кровь Гиацинтуса превратилась в цветок, и на каждом лепестке написано греческое восклицание, выражающее печаль.

Ее голос слегка задрожал, когда он многозначительно поставил горшок с гиацинтом на стол.

– В… в действительности цветок, который вырос, должен бы быть ирисом или дельфиниумом, но вот так он получил свое название.

– Очаровательно. – Его непостижимые глаза не отрывались от ее глаз.

Элизабет знала, что он имеет в виду ее, а не историю гиацинта, и хотя она приказала себе отодвинуться от него, ноги отказывались сдвинуться с места.

– Совершенно очаровательно, – снова прошептал Ян, и Элизабет смотрела, как медленным движением его руки протянулись к ней и нежно легли на ее плечи, слегка поглаживая их.

– Вчера вечером ты была готова выдержать битву с целой толпой мужчин, потому что они посмели думать, что я мошенничаю, а сейчас ты боишься. Это меня ты боишься, любимая? Или чего-то другого?

Нежность, прозвучавшая в его звучном баритоне, взволновала ее так же, как и прикосновение губ.

– Я боюсь того, что вы заставляете меня чувствовать, – в отчаянии призналась она, пытаясь овладеть собой и ситуацией. – Я понимаю, что это всего лишь – легкий флирт на уик-энде…

– Лгунья, – пошутил он и коснулся ее губ быстрым, сладким поцелуем. От короткого прикосновения у нее закружилась голова, но как только Ян оторвался от нее, она поспешно испуганно заговорила.

– Благодарю вас, – глупо невпопад вырвалось у нее. – Г… гиацинт не единственный цветок с интересной историей. Есть еще лилии, которые также относятся к семейству…

Медленная, соблазняющая улыбка показалась на красивом лице Яна, и в ужасе от своей беспомощности Элизабет не могла оторвать глаз от его губ. Девушка не могла остановить дрожь предвкушения, когда он наклонил голову. Разум предостерегал ее, что она сошла с ума, но сердце знало правду, это было прощание, и сознание этого заставило встать на цыпочки и ответить на его поцелуй с чувством беззащитности и растерянности от желания, охватившего Элизабет. Наслаждение, с которым она уступала, вместе с движением ее рук, одна из них скользнув по груди, прижалась к его сердцу, а другая обвила за шею, показалось бы любому мужчине поведением или влюбленной женщины или опытной кокетки. Элизабет, наивная, неопытная и очень молодая, вела себя чисто инстинктивно и не осознавала, что все, что она делает, убеждает его, что она относилась к первой из них.

Однако она не так забылась, чтобы не помнить о последствиях своего поведения и забыть о предстоящем приезде Роберта. К несчастью, Элизабет никак не могла предположить, что он уже отправился сюда до получения ее записки.

– Пожалуйста, послушайте меня, – растерянно прошептала она, – мой брат приезжает, чтобы увезти меня домой.

– Тогда я поговорю с ним. Ваш отец может иметь некоторые возражения, даже когда он поймет, что я смогу обеспечить ваше будущее…

– Мое будущее! – перебила Элизабет в непритворном ужасе от того, как он брал на себя обязательства, – игрок, в точности, как ее отец.

Она представила себе комнаты в Хейвенхерсте, лишенные всего ценного, почти с голыми стенами, слуг, полагающихся на нее, предков, полагающихся на нее. В этот момент Элизабет могла сказать что угодно, только, чтобы заставить его оставить ее в покое, пока она не потеряла полностью контроль над собой и не уступила бездумной, порочной слабости, которую, казалось, он вызывал в ней. Она откинулась назад в его объятиях, пытаясь заставить свой дрожащий голос звучать холодно и насмешливо:

– И чем вы меня обеспечите, сэр? Обещаете мне рубин, который едва помещается на ладони, как обещал виконт Мондевейл? Соболей, чтобы набросить на плечи, и норку – вместо ковра, как лорд Сибери?

– И этого вы хотите?

– Конечно, – сказала она с наигранной веселостью, пытаясь подавить рыдание. – Разве не этого хотят все женщины и обещают все джентльмены.

Его лицо застыло в бесстрастной маске, но глаза, как кинжалы, пронзали ее глаза, ища в них ответа – как будто он отказывался верить, что драгоценности и меха значат для нее больше, чем чувства.

– О, пожалуйста, отпустите меня, – воскликнула Элизабет с приглушенным рыданием, толкая его в грудь.

Они так были поглощены друг другом, что ни один из них не заметил человека, быстро идущего по проходу.

– Ты, несчастный ублюдок! – загремел Роберт. – Ты слышал, что она сказала! Убери свои грязные руки от моей сестры!

Ян крепче прижал Элизабет, защищая девушку, но она вырвалась из его рук и подбежала к Роберту, слезы струились по ее лицу.

– Роберт, послушай меня. Это не то, что ты думаешь… – Роберт положил руку на ее плечо, и Элизабет попыталась объяснить. – Это мистер Ян Торнтон, – начала она, – и…

– Несмотря на то, как это выглядит, – перебил Ян с поразительным спокойствием, – мои намерения в отношении мисс Камерон совершенно благородны.

– Ты, самонадеянный сукин сын, – взорвался Роберт. Его голос дрожал от ярости и презрения. – Моя сестра, графиня Камерон не для таких, как ты! И я не нуждаюсь в представлениях. Я знаю о тебе все. А что касается твоих намерений – или мне следует сказать притязаний, – я бы не позволил ей выйти замуж за такого подлеца, как ты, даже если бы она не была уже просватана.

При этих словах взгляд Яна метнулся к Элизабет. Он увидел правду в виноватом выражении ее лица, и девушка почти закричала от циничного презрения, сверкнувшего в его глазах.

– Ты скомпрометировал мою сестру, ты, незаконнорожденная свинья, и ты ответишь за это!

Отведя взгляд от Элизабет, Ян посмотрел на Роберта, сейчас его окаменевшее лицо было начисто лишено какого-либо выражения. И сказал почти вежливо:

– Конечно.

Затем повернулся, как бы собираясь уйти.

– Нет! – дико закричала Элизабет, хватаясь за руку Роберта, и второй раз за последние двадцать четыре часа случилось так, что она пыталась помешать кому-то пролить кровь Яна Торнтона. – Я не допущу этого, Роберт, слышишь? Он не во всем…

– Это не твое дело, Элизабет, – отрезал Роберт, слишком разгневанный, чтобы ее слушать. Освободив свою руку, сказал: – Берта уже в карете у подъезда. Обойди с дальней стороны дом и садись к ней. С этим человеком, – сказал он с едким сарказмом, – мне надо кое-что обсудить.

– Ты не можешь, – снова попыталась Элизабет, но убийственный тон Яна Торнтона заставил ее похолодеть.

– Убирайтесь отсюда! – сказал он сквозь зубы, и если Элизабет хотела проигнорировать приказание Роберта, то Ян Торнтон заставил ее содрогнуться.

Ее грудь сжалась от испуга, она посмотрела на его застывшее лицо, где на скулах играли желваки, а затем на Роберта. Неуверенная, ухудшит ли ее присутствие ситуацию или предотвратит несчастье, снова обратилась к Роберту:

– Пожалуйста, обещай мне, что ничего не сделаешь до завтра, когда у нас будет время подумать и поговорить.

Элизабет смотрела, как он делал геркулесово усилие, чтобы не напугать ее еще больше и согласиться с ее словами.

– Прекрасно, – резко сказал он. – Я задержусь только на минуту. А теперь иди к моей карете, пока толпа, смотрящая на всю эту сцену снаружи, не решит войти сюда, где не только видно, но и слышно.

Элизабет почувствовала себя плохо, когда она вышла из оранжереи и увидела, как много людей из бального зала собралось в саду. Тут были Пенелопа, Джорджина и другие, и выражение их лиц было разным – от веселого любопытства у людей постарше до ледяного осуждения у молодых.

Вскоре брат подошел к карете и сел в нее. Его поведение было более сдержанным, чем раньше.

– Дело улажено, – сказал Роберт, но как она ни умоляла его, он отказался сказать больше.

Чувствуя себя беспомощной и несчастной, Элизабет откинулась на спинку сиденья, слушая Берту, которая шмыгала носом, предчувствуя те обвинения, которые, безусловно, обрушит на нее Люсинда Трокмортон-Джоунс.

– Моя записка не могла дойти до тебя раньше, чем два часа назад, – прошептала Элизабет через несколько минут. – Как ты сумел приехать сюда так быстро?

– Я не получал твоей записки, – холодно сказал он, – сегодня Люсинда почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы ненадолго спуститься вниз. Когда я сказал ей, куда ты поехала на уик-энд, она рассказала кое-что поразительное о том, какого сорта развлечения допускает твоя подруга Хариса на загородных вечерах. Я выехал три часа назад, чтобы привезти тебя и Берту домой пораньше. К сожалению, приехал слишком поздно.

– Все не так плохо, как ты думаешь, – неуверенно солгала Элизабет.

– Мы поговорим об этом завтра! – отрезал Роберт, и она вздохнула с облегчением, думая, что он не собирается что-то предпринимать, по крайней мере до завтра.

– Элизабет, как ты могла быть такой дурой. Даже ты могла бы понять, что этот человек – законченный мерзавец. Он не годится для… – Роберт замолчал и глубоко вздохнул, стараясь сдержать свой гнев. Когда он снова заговорил, то он уже лучше владел собой. – Вред, какой бы он ни был, уже нанесен. За это я должен винить себя, ты слишком молода и неопытна, чтобы ездить куда-либо без Люсинды, которая может уберечь тебя от беды. Я только молю Бога, чтобы твой будущий муж отнесся к этому делу с соответствующим пониманием.

Элизабет впервые заметила, что уже второй раз за вечер Роберт открыто говорит о ее помолвке, как будто это дело уже решенное.

– Но так как помолвка не заключена и не объявлена, я не вижу, почему мое поведение может отразиться на виконте Мондевейле, – сказала она больше с надеждой, чем с убежденностью. – Если будет маленький скандал, он может пожелать отложить объявление на некоторое время. Роберт, я не думаю, что он будет настолько смущен.

– Сегодня мы подписали контракты, – сквозь зубы сказал Роберт. – Мондевейл и я без труда договорились о твоем приданом, он был чрезвычайно благороден, между прочим. Гордый жених страшно хотел послать объявление в газеты, и я подумал, почему бы нет. Оно будет в «Газетт» завтра.

При этой страшной новости у Берты вырвалось приглушенное рыдание. После чего она начала шмыгать и сморкаться. Элизабет зажмурила глаза и сдерживала слезы, в то время как ее мучили мысли о более неотложных проблемах, чем красивый молодой жених.

Уже несколько часов Элизабет лежала без сна в постели, ее мучали воспоминания об уик-энде и страх, что не сможет отговорить Роберта от дуэли с Яном Торнтоном, в которой, она была почти уверена, он все еще намеревался участвовать. Уставившись в потолок, Элизабет испытывала страх по очереди то за Роберта, то за Яна. Из слов лорда Хауэрда получалось, что Ян был непримиримым дуэлянтом, и все же отказался защищать свою честь, когда лорд Эверли назвал его мошенником – поступок, которые многие расценили бы как трусость. Возможно, сплетни об искусстве Яна Торнтона были совсем не верны. Роберт прекрасный стрелок, и Элизабет покрывалась холодным потом, думая о Яне, гордом и одиноком, сраженном пулей из пистолета брата. Нет. Ей казалось, что она впадает в истерику. Мысль о том, что один из них на самом деле застрелит другого, казалась невероятной.

Дуэли были запрещены законом, и в этом случае кодекс чести диктовал, чтобы Ян явился – на что он уже согласился в оранжерее, – а Роберт выстрелил в воздух. Поступая так, Ян косвенно признает свою вину, отдавая жизнь в руки Роберта, что дает последнему удовлетворение, которое требует дуэль без кровопролития. Таким образом, джентльмены обычно решают сейчас такие дела. Обычно, напомнил ей ее испуганный разум, – но у Роберта был вспыльчивый нрав, и он был так разгневан сегодня, что вместо того, чтобы дать выход гневу, был холодно, убийственно молчалив – и это пугало Элизабет больше, чем взрыв гнева.

Незадолго до рассвета она впала в беспокойную дремоту, чтобы проснуться, как показалось, через несколько минут от того, что кто-то двигался в холле. Слуга, подумала Элизабет, посмотрев в окно, где бледные лучи серого рассвета освещали черное ночное небо. Она почти была готова снова погрузиться в сон, но услышала, как открылась парадная дверь внизу и затем закрылась.

Рассвет… Дуэли… Роберт обещал поговорить с ней сегодня, прежде чем что-то предпринять, в панике думала она, и на этот раз пробуждение не потребовало у Элизабет усилий. Страх заставил ее выскочить из-под одеял. Натягивая халат, она сбежала по лестнице и рывком открыла парадную дверь как раз вовремя, чтобы увидеть, что карета Роберта заворачивает за угол.

«О, Боже мой», – сказала она пустому холлу и так как была слишком возбуждена для того, чтобы ждать и гадать в одиночестве, пошла наверх разбудить единственного человека, на здравый смысл которого можно было бы положиться, независимо от того, в какой хаос превратился весь мир. Люсинда накануне не ложилась, ожидая их, и знала большую часть случившегося в этот уик-энд, за исключением, конечно, интерлюдии в лесном домике.

– Люсинда, – прошептала Элизабет, и седоволосая женщина открыла глаза, светло-коричневые, настороженные и ясные. – Роберт только что уехал из дома, я уверена, он отправился на дуэль с мистером Торнтоном.

Мисс Люсинда Трокмортон-Джоунс, чья карьера в качестве дуэньи до сего времени включала безупречную опеку дочерей трех герцогов, одиннадцати графов и шести виконтов, выпрямилась, опираясь на подушки, и пристально посмотрела на молодую леди, которая только что испортила этот блестящий список.

– Поскольку Роберт не из тех, кто встает рано, – сказала она, – это, кажется, правильный вывод.

– Что мне делать?

– Для начала я предлагаю, чтобы вы перестали так неприлично ломать руки, пошли на кухню и приготовили чай.

– Я не хочу чаю.

– Чай потребуется мне, если мы должны будем ждать возвращения вашего брата внизу, что, я полагаю, вы и желаете сделать.

– О, Люси, – сказала Элизабет, глядя на суровую старую деву с любовью и благодарностью, – что бы я делала без вас?

– Вы бы попали в большую беду, что вы уже и сделали. – Заметив страдание на лице Элизабет, она слегка смягчилась, слезая с постели. – Обычай требует, чтобы Торнтон явился и чтобы ваш брат получил удовлетворение, тогда Роберт должен выстрелить в воздух и уйти. Ничего иного не может произойти.

Первый раз за все время, как Элизабет знала ее, решительная дуэнья ошиблась.

Часы только что пробили восемь утра, когда вернулся Роберт с лордом Хауэрдом. Он прошел мимо гостиной, увидев Элизабет, свернувшуюся на диване напротив Люсинды, занятой рукоделием, остановился.

– Что вы делаете здесь так рано? – коротко спросил он.

– Ждем тебя, – ответила Элизабет, вскакивая.

Присутствие лорда Хауэрда смутило ее, но тут Элизабет словно ударило. Роберту ведь был нужен секундант на дуэли.

– Ты стрелялся с ним, да, Роберт?

– Да!

Элизабет с трудом прошептала.

– Он ранен?

Роберт подошел к столику у стены и налил в стакан виски.

– Роберт, – закричала она, хватая его за руку, – что случилось?

– Я ранил его в руку, – свирепо огрызнулся Роберт. – Я целился в его черное сердце и промахнулся! Вот что случилось!

Стряхнув с себя руки Элизабет, он выпил до дна содержимое стакана и повернулся, чтобы наполнить его снова.

Чувствуя, что это не все, Элизабет испытующе посмотрела ему в лицо.

– Это все?

– Нет, это не все! – взорвался Роберт. – После того, как я его ранил, этот ублюдок поднял пистолет и стоял там, а я покрывался потом. Затем он сбил кисточку с голенища моего проклятого сапога.

– Он… он что? – спросила Элизабет, видя бурлящую ярость Роберта и не в силах понять ее. – Конечно же, ты не сердишься, что он промахнулся!

– Черт побери, неужели ты ничего не понимаешь! Он не промахнулся! Это было оскорбление! Он стоял там, кровь лилась у него из руки, его пистолет нацелен мне в сердце, затем в самую последнюю минуту он изменил прицел, и выстрел сбил кисть с моего сапога. Он хотел показать мне, что мог убить меня, если бы захотел, и все, кто там был, видели это! Это было последнее оскорбление, дьявол забери его грязную душу!

– Вы не только отказались выстрелить в воздух, – резко сказал лорд Хауэрд так же сердито, как и Роберт, – вы выстрелили прежде, чем был дан сигнал. Вы опозорили себя и меня. Более того, если об этой дуэли узнают, нас всех арестуют за участие. Торнтон дал тебе сатисфакцию, появившись сегодня утром и отказавшись поднять пистолет. Он признал вину. Чего еще ты ожидал?

И как будто не в силах выносить вид Роберта, лорд Хауэрд повернулся на каблуках. Элизабет растерянно последовала за ним в холл, отчаянно пытаясь найти что-нибудь убедительное в защиту брата.

– Вы, должно быть, замерзли и устали, – начала она, чтобы выиграть время, – не выпьете ли по крайней мере чаю?

Лорд Хауэрд покачал головой и продолжал идти дальше.

– Я вернулся только за своей каретой.

– Тогда я провожу вас, – настаивала Элизабет.

Она проводила его до двери, и на мгновение подумала, что он действительно собирается уйти, не сказав даже до свидания. Стоя в дверях, лорд Хауэрд замешкался и повернулся к ней снова.

– Прощайте, леди Элизабет, – сказал он странным голосом, в котором слышалось сожаление, и затем вышел.

Элизабет почти не заметила его тона и даже его ухода. Впервые она поняла, что сегодня утром, может быть, в эту самую минуту хирург где-то извлекает пулю из руки Яна. Прислонившись к двери, она судорожно глотнула воздух, борясь с подступившей тошнотой при мысли о той боли, которую причинила ему. Вчера вечером она была слишком напугана вероятностью дуэли, чтобы подумать, что должен был чувствовать Ян, когда Роберт сказал ему о ее помолвке. Теперь, наконец, это начало доходить до нее, и все внутри сжалось. Ян говорил, что женится на ней, целовал и держал в объятиях с нежной, властной страстью, и говорил ей, что влюблен в нее. В ответ на это Роберт оскорбил его и презрительно сказал ему, что она недосягаема по положению в обществе и уже помолвлена к тому же. А сегодня утром он стрелял в него за дерзкое желание подняться слишком высоко.

Прижавшись головой к двери, Элизабет с трудом удержалась, чтобы не застонать от раскаяния. У Яна могло не быть ни титула, ни права называться джентльменом в светском понимании этого слова, но Элизабет чувствовала инстинктивно, что он – гордый человек. Эта гордость была в чертах бронзового лица, в его осанке, в каждом движении, а они с Робертом растоптали ее. Вчера они сделали из него дурака в оранжерее и вынудили к дуэли сегодня.

В этот момент, если бы Элизабет знала, где его найти, она была уверена, что не испугалась бы его гнева и пошла к нему, чтобы объяснить о Хейвенхерсте и всех ее обязательствах, попытаться заставить понять, что именно это, а не какой-то его недостаток, сделало невозможным брак с ним.

Оттолкнувшись от двери, Элизабет медленно перешла холл и вошла в гостиную, где сидел, охватив голову руками, Роберт.

– Это не кончено, – прохрипел он, подняв голову и посмотрев на нее. – Я убью его за это!

– Нет, не убьешь! – сказала Элизабет дрожащим от ужаса голосом. – Бобби, послушай меня. Ты не понимаешь Яна Торнтона, он не сделал ничего плохого, правда, – сказала она, задыхаясь. – Он думал, что он… влюбился в меня. Он хотел жениться на мне…

Резкий звук громкого, полного сарказма смеха Роберта прокатился по комнате.

– Это он тебе сказал? – ухмыльнулся брат, его лицо налилось кровью от ярости, что у нее нет преданности интересам семьи. – Ну, тогда позволь мне сказать тебе прямо, маленькая идиотка. Грубо говоря и его собственными словами, все, что он хотел от тебя, – это поваляться в постели.

Элизабет почувствовала, как кровь отхлынула от лица, потом она медленно отрицательно покачала головой.

– Нет, ты ошибаешься. Когда ты застал нас, он сказал, что его намерения благородны, помнишь?

– Он чертовски быстро передумал, когда я сказал, что у тебя нет ни гроша, – отпарировал Роберт, глядя на нее с жалостью и презрением.

Слишком ослабев, чтобы устоять на ногах, Элизабет опустилась на диван рядом с братом, сломленная тяжелым гнетом ответственности за свою глупость, доверчивость, и за все, что из-за этого обрушилось на них.

– Я виновата, – беспомощно прошептала она. – Я так виновата. Ты рисковал жизнью из-за меня сегодня утром, а я даже не поблагодарила тебя за то, что ты принял это близко к сердцу. – Так как Элизабет не могла придумать, что еще сказать или сделать, то обняла его опущенные плечи. – Наши дела поправятся, они всегда поправляются, – пообещала она неубедительно.

– На этот раз нет, – сказал Роберт, и от отчаяния взгляд его стал суровым. – Я думаю, мы погибли, Элизабет.

– Не могу поверить, что все настолько плохо. Может быть, об этом не узнают, – продолжала она, не веря собственным словам. – И лорду Мондевейлу, думаю, я нравлюсь. Безусловно, он будет рассудителен.

– Тем временем, – наконец, сказала Люсинда с типичным для нее холодным практицизмом, – Элизабет должна выезжать как обычно, как будто ничего плохого не случилось. Если она будет прятаться в доме, сплетни возникнут сами собой. Вам, сэр, придется сопровождать ее.

– Это не имеет значения, я вам говорю, – сказал Роберт, – мы погибли.

Он оказался прав. В тот вечер, когда Элизабет храбро появилась на балу со своим женихом, который, казалось, находился в счастливом неведении о беде, постигшей ее в уик-энд, потрясающие версии о поведении молодой леди уже распространялись в свете с быстротой лесного пожара. Эпизод в оранжерее пересказывался с клеветническим добавлением, что она специально послала ему записку, приглашая на свидание. Более губительной была пикантная сплетня о том, что Элизабет провела день наедине с Яном Торнтоном в уединенном домике.

– Этот ублюдок и распространяет эти истории, – вышел из себя Роберт на следующий день, когда разговоры дошли до его слуха. – Он пытается обелить себя, говоря, что ты послала ему записку, назначая свидание в оранжерее, что ты преследовала его. Знаешь ли, ты не первая женщина, которая потеряла из-за него голову. Просто ты самая молодая и самая наивная. Только в этом году были Хариса Дюмонт и несколько других, чьи имена связывались с ним. Однако ни одна из них не оказалась столь неискушенной, чтобы вести себя с такой постыдной неосторожностью.

Элизабет чувствовала себя слишком униженной, чтобы спорить и отрицать. Теперь, не находясь больше под влиянием чувственного магнетизма Яна Торнтона, она поняла, что его поведение, как оно виделось сейчас, было как раз таким, какого можно было ожидать от бессовестного распутника, задавшегося целью ее соблазнить. Всего лишь через несколько часов знакомства он заявил, что почти влюблен в нее и хочет на ней жениться, – точно такую же невероятную ложь будет говорить жертве любой распутник. Она прочитала достаточно романов о том, как охотники за приданым и распутные повесы, чтобы соблазнить, часто уверяют девушку в своей любви, когда все, что им нужно, – это одержать еще одну победу. Считая себя полной идиоткой, Элизабет думала о нем, как о жертве несправедливых общественных предрассудков.

Теперь слишком поздно она поняла, что общественные предрассудки, которые исключили бы его из светского общества, существовали для того, чтобы защитить ее от таких мужчин, как он.

Однако у Элизабет не было много времени предаваться своему личному горю. Друзья виконта Мондевейла, узнав из газет о его помолвке, почувствовали в конце концов, что их обязанность передать счастливому жениху сплетни о женщине, которой он предложил руку и сердце.

На следующее утро он приехал в городской дом на Риппл-стрит и взял свое предложение обратно. Так как Роберта не было дома, Элизабет приняла его в гостиной. Один взгляд на скованную позу и сжатые губы жениха, и Элизабет почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног.

– Я надеюсь, из-за этого не будет неприятной сцены, – холодно сказал он без всякого вступления.

Не в силах говорить из-за душивших слез стыда и горя, Элизабет покачала головой. Он повернулся и направился к двери, но, проходя мимо нее, шагнул к ней и взял ее за плечи.

– Почему, Элизабет? – спросил Мондевейл, его лицо исказилось от гнева и сожаления.

– Почему? – повторила она, глупо желая броситься в его объятия, умоляя простить ее.

– Я могу понять, что вы могли случайно натолкнуться на него в каком-то домике в лесу во время дождя, что, как полагает мой кузен лорд Хауэрд, и произошло. Но почему вы послали ему записку, предлагая встретиться наедине в оранжерее?

– Я не посылала! – воскликнула она, и только упрямая гордость помешала ей не упасть, рыдая, к его ногам.

– Вы лжете! – решительно сказал он, руки его опустились. – Валери видела записку, после того как Торнтон выбросил ее и пошел искать вас.

– Она ошибается! – выдохнула Элизабет, но виконт уже выходил из комнаты.

Элизабет думала, что она не сможет испытать большего унижения, чем в этот момент, но вскоре обнаружила, что ошибалась. Отказ виконта Мондевейла был воспринят как доказательство ее виновности, и, начиная с этого времени, в городской дом на Риппл-стрит больше не приходило ни приглашений, ни визитеров. По настоянию Люсинды Элизабет, наконец, набралась смелости, чтобы поехать на бал в доме лорда и леди Хинтон, на который получила приглашение еще до того, как разразился скандал. Она пробыла там пятнадцать минут и уехала, потому что никто, кроме хозяина и хозяйки, которым ничего другого не оставалось, не разговаривал с ней или не замечал ее.

В глазах света Элизабет была бесстыдной распутницей, замаранной и потрепанной, неподходящей компанией для чистых молодых леди и доверчивых молодых наследников, неподходящей для высшего общества. Она нарушила правила морали, и даже не с кем-то из своего класса, но с человеком, чья репутация была темна, и без положения в обществе. Элизабет не просто нарушила правила, она швырнула их в лицо общества.

Через неделю после дуэли Роберт исчез, не предупредив, не сказав ни слова. Элизабет боялась за его жизнь, не желая верить, что он бросил ее из-за того, что она сделала, но не могла найти другого, менее мучительного объяснения. Однако истинного объяснения не пришлось долго ждать. Пока Элизабет сидела в гостиной в ожидании, моля о возвращении брата, слух о его исчезновении распространился по всему городу. Кредиторы начали появляться на пороге их дома, требуя оплаты огромных долгов, которые накопились не только за время ее дебюта, но и за многие годы, когда Роберт и ее отец предавались азартным играм.

Через три недели после вечера у Харисы Дюмонт, в яркое солнечное утро Элизабет с Люсиндой в последний раз закрыли за собой двери взятого внаймы городского дома и сели в карету. Когда карета проезжала мимо парка, те же люди, которые льстили ей и искали ее общества, увидев девушку, холодно поворачивались спиной. Сквозь затуманивающие глаза горячие слезы унижения Элизабет увидела в карете красивого молодого человека с хорошенькой девушкой. Виконт Мондевейл вез Валери кататься, и ее взгляд, которым она окинула Элизабет, должен был изображать жалость. Но Элизабет, внутренне страдая, поняла, что он светился торжеством. Ее страх, что Роберт попал в скверную историю, уже отступил перед более правдоподобной версией, что он сбежал, дабы избежать долговой тюрьмы.

Элизабет вернулась в Хейвенхерст и распродала все ценное, что имела, чтобы оплатить карточные долги Роберта и отца, долги за ее дебют. И тогда она начала по кусочкам склеивать свою жизнь, которую смело и решительно посвятила сохранению Хейвенхерста и благополучию восемнадцати слуг, захотевших остаться с ней только за пищу, кров и новую ливрею раз в году.

Постепенно к ней вернулась улыбка, а вина и растерянность отступили. Она научилась не оглядываться назад на ужасные ошибки своего дебютного Сезона, потому что было слишком больно вспоминать их и последующую расплату. В семнадцать лет она была сама себе хозяйка и вернулась в свой дом, которому всегда принадлежала. Элизабет снова стала играть в шахматы с Бентнером и начала стрелять в цель с Аароном; она щедро изливала любовь на свое странное семейство и на Хейвенхерст – и те платили ей тем же. Элизабет была довольна и занята и твердо запретила себе думать о Яне Торнтоне или о событиях, которые привели ее в добровольную ссылку. Сейчас действия дяди заставили ее не только думать о Торнтоне, но и увидеться с ним. Без скромной финансовой поддержки дяди за два с лишним года Элизабет не смогла бы сохранить Хейвенхерст. До тех пор, пока она сможет накопить деньги для достаточного орошения Хейвенхерста, что следовало бы сделать давным-давно, никогда не будет достаточно продуктивным, чтобы привлечь арендаторов и окупать себя.

Со вздохом Элизабет неохотно открыла глаза и тупо обвела взглядом пустую комнату, затем медленно поднялась. Она сталкивалась и с более трудными проблемами, чем эта, сказала девушка себе, собираясь с силами. Какая бы ни была проблема, ее можно решить, только надо очень тщательно поискать наилучшее решение. И Алекс была сейчас рядом. Они вдвоем, без сомнения, придумают, как перехитрить дядю Джулиуса.

Она примет это как испытание, твердо решила Элизабет, направляясь на поиски Алекс. В девятнадцать лет она все еще получала удовольствие от вызова судьбы, а жизнь в Хейвенхерсте становилась немного монотонной. Несколько коротких путешествий – по крайней мере, два из трех – могут быть интересными.

Ко времени, когда она, наконец, нашла Алекс в саду, Элизабет почти убедила себя во всем этом.

Глава 8

Александра только взглянула на старательно сохраняемое выражение спокойствия и застывшую улыбку на лице Элизабет, и они ни на минуту не обманули ее, так же, как и Бентнера, который развлекал Алекс рассказами о том, что делала Элизабет в саду. Они повернулись к ней с одинаковым выражением тревоги на их лицах.

– Что случилось? – спросила Алекс, беспокойство уже заставило ее подняться.

– Я даже не знаю, как тебе сказать, – откровенно призналась Элизабет, усаживаясь рядом с подругой, в то время как садовник беспокойно топтался рядом, делая вид, что обрывает увядшие розы со стеблей. Элизабет говорила достаточно громко, чтобы Бентнер мог слышать и в случае необходимости дать совет или помочь. Чем больше Элизабет думала о том, что она должна рассказать Алекс, тем более странным – почти комичным – это стало казаться ее ошеломленному разуму. – Мой дядя, – объяснила она, – сделал попытку найти желающего на мне жениться.

– Правда? – сказала Алекс, пытливо глядя на Элизабет.

– Да. Правда, я думаю, что он зашел чрезвычайно далеко ради достижения этого.

– Что ты имеешь в виду?

Элизабет подавила совершенно неожиданный приступ истерического смеха.

– Он послал письма всем пятнадцати бывшим претендентам на мою руку, спрашивая, представляет ли все еще для них интерес женитьба на мне.

– О, Боже мой, – выдохнула Алекс.

– …И если их это интересует, то он готов послать меня к ним на неделю, как положено, в сопровождении Люсинды, – рассказывала Элизабет тем же придушенным голосом, – с тем, чтобы мы узнали, подходим ли друг другу.

– О Боже мой, – снова сказала Алекс с большим чувством.

– Двенадцать из них отклонили предложение, – продолжала Элизабет и увидела, как подруга поморщилась от смущения и сочувствия. – Но трое согласились, и теперь меня отошлют к ним в гости. Так как Люсинда не сможет вернуться раньше моей поездки к третьему претенденту, который находится в Шотландии, – сказала она, почти задыхаясь при словах, относящихся к Яну Торнтону, – я должна первым двоим представить Берту как свою тетушку.

– Берта! – с отвращением воскликнул Бентнер. – Ваша тетя? Эта глупая курица боится собственной тени.

Под угрозой еще одного приступа непроизвольного смеха Элизабет посмотрела на обоих друзей.

– Берта – самая незначительная из проблем. Однако не перестанем взывать к Богу, так как только чудо поможет пережить это.

– Кто эти женихи? – спросила Алекс, ее тревога возросла от странной улыбки Элизабет, когда та ответила.

– Я не помню двух из них. Это весьма удивительно, правда? – продолжала она с полубессознательным весельем. – Двое взрослых мужчин могли встретить молодую девушку – дебютантку и примчаться к ее брату, чтобы просить руку его сестры, а она не может вспомнить ничего, кроме одного из их имен.

– Нет, – осторожно сказала Алекс, – это неудивительно. Ты была и есть очень красива, и вот как это делается. Молодая девушка впервые выезжает в семнадцать лет, и джентльмены рассматривают ее, часто очень поверхностно, и решают, хотят ли они ее. Затем просят ее руки. Я не думаю, что разумно или справедливо выдавать молодую девушку замуж за человека, с которым она едва знакома, а затем ожидать, что после свадьбы у нее возникнет чувство вечной любви к нему, но свет считает это цивилизованным путем заключения браков.

– Совершенно наоборот – это варварство, когда подумаешь об этом, – заявила Элизабет, стремясь отвлечься от своих бед, переключившись на обсуждение любого предмета.

– Элизабет, кто женихи? Может быть, я знаю их и помогу тебе вспомнить.

Элизабет вздохнула.

– Первый – сэр Фрэнсис Белхейвен…

– Ты шутишь! – воскликнула Алекс, вызвав испуганный взгляд Бентнера. Когда Элизабет только подняла свои изящно очерченные брови, ожидая объяснений, подруга сердито продолжила. – Но он – ужасный старый распутник. Невозможно описать его приличными словами. Он толстый и лысый, а его распутство – предмет шуток в свете, потому что он такой страшный и глупый. К тому же Белхейвен еще и скряга в придачу, каких поискать надо, – вымогатель.

– По крайней мере здесь у нас есть что-то общее. – Элизабет пыталась пошутить, но, посмотрев на Бентнера, который от волнения обрывал цветы с абсолютно здорового куста, мягко сказала, тронутая тем, как сильно он переживал ее неприятности: – Бентнер, ты же можешь отличить увядшие цветы от живых по цвету.

– Кто второй жених? – настойчиво спросила Алекс с возрастающей тревогой.

– Лорд Джон Марчмэн. – Когда подруга посмотрела непонимающе, Элизабет добавила: – Граф Кэнфорд.

– Я с ним не знакома, но слышала о нем.

– Ну, не держи меня в неведении, – сказала Элизабет, стараясь не засмеяться, потому что к этому времени все казалось более абсурдным, более нереальным. – Что ты о нем знаешь?

– В том-то и дело, я не могу вспомнить, но было… подожди. Вспомнила. Он… – Алекс бросила грустный взгляд на Элизабет. – Он заядлый спортсмен, который даже к Лондону редко приближается. Говорят, у него в доме все стены увешаны чучелами голов зверей, на которых он охотился, и рыб, которых поймал. Я помню, шутили, будто причина того, что граф не женится, в том, что он не может оторваться надолго от своего спорта, чтобы выбрать жену. Похоже, Марчмэн совсем тебе не подходит, – печально добавила Алекс, уставившись невидящим взглядом на носок своей красной туфельки из козлиной кожи.

– Подходит или не подходит, не имеет значения, потому что я не намерена выходить замуж за кого-либо, если этого можно будет избежать. Сумею продержаться еще два года, то получу находящееся у опекунов наследство по завещанию моей бабушки. Этих денег мне бы хватило на долгое время, чтобы самой справиться. Беда в том, что до тех пор я не могу свести концы с концами без дядиной поддержки, а он почти каждую неделю грозит лишить меня ее. Если я хотя бы внешне не приму этот его сумасшедший план, то, не сомневаюсь, он именно так и сделает.

– Элизабет, – осторожно сделала попытку Алекс. – Я бы могла помочь, если б ты позволила. Мой муж…

– Не надо, пожалуйста, – прервала Элизабет. – Ты знаешь, я никогда не смогу взять у тебя деньги. Кроме всего прочего, я не смогу вернуть их. Наследства хватит только покрыть расходы по Хейвенхерсту, да и то еле-еле. Сейчас для меня самое главное выбраться из той каши, которую заварил мой дядюшка.

– Чего я не могу понять – это то, как твой дядя может считать этих двоих подходящими женихами, когда они совсем тебе не подходят. Ни чуточки!

– Мы понимаем, – сказала Элизабет, морщась и наклоняясь, чтобы сорвать травинку, пробивающуюся между каменными плитами под скамьей, – но, очевидно, мои «женихи» не понимают, и в этом все дело.

Когда она произносила эти слова, в ее голове начала зарождаться идея, пальцы гладили травинку, и она застыла в полной неподвижности. Алекс вздохнула, как бы собираясь заговорить, затем остановилась, и в это мгновение мертвой тишины в их изобретательных головах родилась одна и та же идея.

– Алекс, – выдохнула Элизабет, – все, что мне нужно…

– Элизабет, – прошептала Алекс, – все не так плохо, как кажется. Все, что тебе нужно сделать…

Элизабет медленно выпрямилась и повернулась.

В эту долгую минуту молчания две старинные подруги, сидя в розарии, глядели зачарованно друг на друга. Прошлое возвращалось к ним, и они снова были девочками, лежащими без сна в темноте, поверяющими свои мечты и беды, изобретая планы, которые всегда начинались с «Если бы только»…

– Если бы только, – сказала Элизабет, и улыбка засветилась на ее лице, а Алекс ответила ей точно такой же улыбкой, – я смогла убедить их, что мы не подходим друг другу.

– И это совсем нетрудно сделать, – воскликнула Алекс с энтузиазмом, – потому что это правда!

Радостное облегчение от того, что есть план, что можно управлять ситуацией, которая несколько минут назад угрожала размеренному ходу ее жизни, заставило Элизабет вскочить на ноги, ее лицо сияло от смеха.

– Бедный сэр Фрэнсис, – хихикнула она, с восторгом смотря то на Бентнера, то на Алекс, которые улыбались ей. – Я очень боюсь, что его ждет наинеприятнейший сюрприз, когда он поймет, какая… – Элизабет запнулась, думая о том, что больше всего старому распутнику может не понравиться в будущей жене, – я законченная ханжа.

– И, – добавила Алекс, – какая ты ужасная мотовка!

– Точно! – согласилась Элизабет, почти закружившись от радости. Солнце играло в ее золотистых волосах и озаряло ее зеленые глаза, когда она в восторге посмотрела на своих друзей.

– Я обязательно постараюсь дать ему яркие доказательства того и другого. Теперь, что касается графа Кэнфорда…

– Какая жалость, – сказала Алекс с преувеличенной грустью. – Ты не сможешь показать ему, как мастерски ты владеешь удочкой.

– Рыба? – проговорила Элизабет, притворно вздрогнув. – От одной только мысли об этих чешуйчатых существах можно упасть в обморок.

– Исключая ту превосходную рыбу, что вы поймали вчера, – вставил с ухмылкой Бентнер.

– Ты прав, – ответила она, ласково улыбнувшись человеку, научившему ее ловить рыбу. – Найди Берту и сообщи ей, что она едет со мной. К тому времени, когда мы вернемся в дом, Берта должна закончить свою истерику, и я уговорю ее.

Бентнер заспешил прочь, полы его потертой черной ливреи трепыхались позади него.

– Остается только третий претендент, у которого надо отбить охоту, – удовлетворенно сказала Алекс. – Кто он, и что мы о нем знаем? А я его знаю?

Наступил момент, которого боялась Элизабет.

– До того, как ты вернулась несколько недель назад, ты о нем ничего не слышала, – с усилием произнесла она.

– Что? – спросила Алекс растерянно.

Элизабет глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и в волнении провела руками по бокам своей голубой юбки.

– Я думаю, – медленно произнесла она, – мне следует рассказать тебе все, что произошло полтора года назад с Яном Торнтоном.

– Нет никакой необходимости рассказывать, если тебе больно говорить об этом. И как раз сейчас мы должны думать о третьем мужчине…

– Третий мужчина, – перебивая, прошептала с усилием Элизабет, – Ян Торнтон.

– Господи, – ахнула от ужаса Алекс. – Почему? Я думаю…

– Я не знаю почему, – призналась Элизабет с возмущением, – он принял предложение дяди. Или это какая-то страшная ошибка, или шутка, но ни то, ни другое не имеет смысла.

– Шутка! Он погубил тебя. Торнтон, должно быть, страшное чудовище, чтобы сейчас считать это забавным.

– Последний раз, когда я его видела, он не считал ситуацию забавной, поверь мне, – сказала Элизабет и усевшись, рассказала всю историю, отчаянно пытаясь контролировать чувства так, чтобы сохранить способность ясно мыслить, когда они с Алекс будут разрабатывать свои планы.

Глава 9

– Берта, мы приехали, – сказала Элизабет, когда их дорожный экипаж подъехал к богатому имению, принадлежащему сэру Фрэнсису Белхейвену. Уже час, как глаза Берты были плотно зажмурены, но Элизабет видела по часто и неровно поднимающейся и опускающейся груди, что она не спит. Берта была в ужасе от предстоящей ей роли тетки Элизабет, и никакие увещевания или обещания ничуть не уменьшили ее страхов за последние несколько дней. Она не хотела ехать и теперь, будучи здесь, все еще молилась об избавлении.

– Тетя Берта! – с беспокойством сказала Элизабет, когда парадная дверь большого беспорядочно построенного дома распахнулась. Дворецкий отступил в сторону, и лакей поспешно направился к экипажу. – Тетя Берта! – с беспокойством повторила Элизабет и в отчаянии протянула руку к плотно сжатому веку горничной. Она подняла его и заглянула прямо в испуганный коричневый глаз. – Пожалуйста, не поступай так со мной, Берта. Я рассчитываю, что ты будешь изображать тетю, а не пугливую мышь. Они почти подошли к нам.

Берта кивнула, проглотила слюну… и выпрямилась на сиденье, затем разгладила свои черные бомбазиновые юбки.

– Как я выгляжу? – озабоченно прошептала Элизабет.

– Ужасно, – сказала Берта, взглянув на строгое, закрытое, черное полотняное платье, тщательно выбранное Элизабет для этой первой встречи с предполагаемым мужем, которого Александра описала как развратного старого повесу. Чтобы усилить свой монашеский вид, волосы Элизабет были зачесаны назад, заколоты в пучок «а ля Люсинда» и покрыты короткой вуалью. На платье она надела единственную «драгоценность», которую намеревалась не снимать за все время пребывания здесь, – большое безобразное железное распятие, позаимствованное из семейной часовни. – Совсем ужасно, миледи, – повторила Берта уже не таким слабым голосом.

После исчезновения Роберта Берта предпочитала обращаться к Элизабет как к хозяйке, а не так фамильярно, как прежде.

– Прекрасно, – сказала Элизабет, ободряюще улыбнувшись. – И ты тоже.

Лакей открыл дверцу и опустил ступеньки, Элизабет вышла первой, за ней последовала «тетушка». Она пропустила Берту вперед, затем повернулась и посмотрела на Аарона, сидевшего на козлах. Дядя разрешил ей взять из Хейвенхерста шестерых слуг, и Элизабет выбрала их очень тщательно.

– Не забудь, – лишний раз предупредила Аарона Элизабет, – смело сплетничай обо мне с любым слугой, готовым тебя слушать. Ты знаешь, что сказать.

– Ага, – сказал он с издевкой. – Мы им всем расскажем, какое вы скаредное чудовище, такая строгая и праведная, что от страха сам дьявол будет жить, как святой.

Элизабет кивнула и с неохотой повернулась к дому. Судьба сдала ей карту, и она хотела разыграть ее, как можно лучше. С высоко поднятой головой и дрожью в коленках она пошла вперед, пока не поравнялась с Бертой. Дворецкий стоял в дверях, разглядывая Элизабет с откровенным интересом. Ей показалось, что он старается разглядеть ее груди под бесформенным черным платьем. Дворецкий отступил от двери, чтобы пропустить их.

– Мой хозяин с гостями и скоро присоединится к вам, – объяснил он. – Тем временем Курбес проведет вас в ваши комнаты.

Его взгляд перешел на Берту и загорелся от восхищения, остановившись на ее пышном заде, затем он повернулся и кивнул старшему лакею.

Сопровождаемая бледной с крепко сжатыми губами Бертой, Элизабет поднялась по длинной лестнице, с любопытством оглядывая мрачный холл и красный ковер на ступенях. Ковер был толстый и пушистый по краям, подтверждающим его первоначальную ценность, но протерт под ногами и требовал немедленной замены. На стене висели позолоченные бра со свечами, но они не были зажжены, и лестница с верхней площадкой тонула во мраке. Так же темна была и предназначенная ей спальня, когда лакей открыл дверь и ввел их внутрь.

– Комната леди Берты как раз за этой дверью, – заявил лакей.

Элизабет прищурилась, вглядываясь в темноту, и увидела, как он подошел к тому, что она приняла за стену. Негромко скрипнули петли, подтверждая – дверь только что открылась.

– Здесь темно, как в могиле, – сказала Элизабет не в состоянии увидеть что-либо, кроме теней. – Пожалуйста, нельзя ли зажечь свечи, – попросила она, – конечно, если здесь есть свечи?

– Да, миледи, вон там, рядом с кроватью.

Его тень прошла перед ней, и Элизабет уставилась на большой предмет странной формы, который, как она предположила, мог быть, судя по размеру, кроватью.

– Не зажжете ли их, пожалуйста, – настаивала она. – Я… я ничего здесь не вижу.

– Его милость не любит, когда горит больше одной свечи в спальнях, – сказал лакей. – Он говорит, что это напрасная трата воска.

Элизабет моргала в темноте, не зная смеяться или плакать над своим положением.

– О, – произнесла она в растерянности.

Лакей зажег маленькую свечку в дальнем конце комнаты и вышел, закрыв за собой дверь.

– Миледи, – прошептала Берта, вглядываясь в непроницаемый мрак, – где вы?

– Я здесь, – ответила Элизабет, осторожно продвигаясь вперед с вытянутыми руками на случай возможного препятствия на ее пути, направляясь, как она надеялась, к внешней стене спальни, где должно было находиться окно, свет которого скрывали занавески.

– Где? – спросила Берта испуганным шепотом, и Элизабет могла расслышать, как стучат зубы горничной где-то посреди комнаты.

– Здесь, слева от тебя.

Берта пошла на голос своей хозяйки и ахнула от ужаса при виде зловещей фигуры с протянутыми руками, как привидение движущейся в темноте.

– Поднимите руку, – сказала она с беспокойством, – так, чтобы я знала, что это вы.

Элизабет, помня пугливый характер Берты, тотчас же подчинилась. Она подняла руку, что успокоило бедную Берту, и в то же время, к несчастью, Элизабет натолкнулась на тонкую с каннелюрами [9] подставку, на которой стоял бюст, и они оба начали валиться.

– Боже милосердный, – вырвалось у Элизабет, которая охватила руками подставку и мраморный предмет на ней, удерживая их. – Берта! – позвала она. – Не время бояться темноты. Помоги мне, пожалуйста. Я на что-то налетела, думаю, это бюст и его подставка, и боюсь их отпустить, пока не смогу увидеть, как их правильно поставить. Вот здесь занавески, прямо передо мной. Все, что от тебя требуется, – иди на мой голос и раздвинь их. Как только мы это сделаем, здесь будет светло, как днем.

– Иду, миледи, – храбро сказала Берта, и Элизабет вздохнула с облегчением. – Я их нашла! – негромко крикнула через несколько минут Берта. – Они тяжелые, бархатные, за ними еще ширма.

Берта отодвинула одну тяжелую ширму в сторону, затем с новой силой и упорством отодвинула другую и повернулась, чтобы осмотреть комнату.

– Наконец-то светло! – сказала с облегчением Элизабет. Ослепляющий послеполуденный солнечный свет ворвался через окна, на мгновение ослепив ее. – Так намного лучше, – сказала она, моргая.

Убедившись, что колонка достаточно устойчива и без ее помощи, Элизабет собиралась поставить на нее бюст, но восклицание Берты остановило ее.

– Святые угодники, спасите нас!

Бережно прижимая к груди бюст, Элизабет резко обернулась. Перед ней, отделанная исключительно только красным и золотым, была самая ужасная комната, какую ей когда-либо приходилось видеть: шесть огромных золотых купидонов, казалось, парили в воздухе над гигантской кроватью, сжимая малиновые бархатные занавеси в одном пухлом кулаке и держа лук и стрелы в другом; другие купидоны украшали изголовье кровати. Глаза Элизабет расширились, сначала от невероятности увиденного, а через минуту от смеха.

– Берта, – она приглушенно хихикнула, – посмотри на это место.

Ошеломленная всем этим золотым кошмаром, Элизабет медленно повернулась кругом. Над камином висело в золотой раме изображение дамы без какой-либо одежды, кроме полоски полупрозрачного красного шелка, наброшенного на бедра. Элизабет быстро отвела глаза от этой безобразной наготы и оказалась перед целой армией кувыркающихся купидонов. Они расположились в своем толстощеком золотом великолепии на каминной доске и на столиках у кровати, гроздь купидонов образовала рядом с кроватью высокий канделябр из двенадцати свечей, одну из которых зажег лакей; другие купидоны окружали огромное зеркало.

– Это… – произнесла Берта, глаза которой округлились до размера блюдца, – это… я не нахожу слов, – выдохнула она, но Элизабет уже прошла через собственное состояние шока и была опасно близка к бурному веселью.

– Неописуемо? – подсказала Элизабет, и смех вырвался из ее горла. – Невероятно? – продолжила она, а ее плечи начали трястись от смеха.

Берта издала нервный, придушенный звук, и это было уж слишком для них обеих. Дни неослабевающего напряжения нашли выход во взрывах веселья, и они обе самозабвенно поддались ему. Их охватили приступы громкого хохота, от которого слезы текли по щекам. Берта хваталась за отсутствующий передник, затем, вспомнив свое новое высокое положение, заменила его вытащенным из рукава носовым платком, прикладывая последний к уголкам глаз; Элизабет просто прижала забытый бюст к груди, положила подбородок на его гладкую голову и смеялась до боли. Они настолько забылись, что ни одна из них не заметила, как хозяин дома вошел в спальню, пока он не издал громкий радостный возглас.

– Леди Элизабет и леди Берта!

Берта приглушенно вскрикнула от неожиданности, быстро отняла платок от глаз и прижала его ко рту.

Элизабет лишь взглянула на облаченную в атлас фигуру, весьма напоминавшую купидонов, которых он явно обожал, и страшная истина ее положения подействовала на нее, как ведро ледяной воды, унося даже мысль о смехе. Она опустила взгляд, лихорадочно пытаясь вспомнить свой план и убедить себя, что сможет его осуществить. Элизабет должна выполнить его, потому что если ей это не удастся, стареющий повеса, питающий слабость к купидонам, очень даже возможно может стать ее мужем.

– Мои дорогие, дорогие дамы, – любезно сказал сэр Фрэнсис, торопливо подходя к ним. – Какой это долгожданный восторг!

Вежливость требовала обратиться к старшей даме, и сэр Фрэнсис повернулся к ней. Взяв бессильно висевшую руку Берты, он приложил к ней губы и сказал:

– Позвольте мне представиться. Я – сэр Фрэнсис Белхейвен.

Леди Берта присела, ее расширенные от страха глаза не отрывались от его лица, и она продолжала прижимать платок к губам. К удивлению сэра Фрэнсиса, «леди» Берта ему не ответила, совсем не сказала, что очарована встречей с ним, и не осведомилась о его здоровье. Вместо этого женщина снова присела. Затем еще раз.

– В этом едва ли есть необходимость, – сказал он, скрывая свое удивление под притворной веселостью. – Я только рыцарь, знаете ли, а не герцог и даже не граф.

Леди Берта снова присела, и Элизабет резко толкнула ее локтем.

– Как вы! – выкрикнула толстая дама.

– Моя тетушка чуточку… э… стеснительна с незнакомыми, – с трудом нашлась Элизабет.

Звук нежного музыкального голоса Элизабет оживил кровь в жилах сэра Фрэнсиса. С нескрываемым интересом он повернулся к своей будущей невесте и понял, что то, что Элизабет прижимала к своей груди так бережно и с такой любовью, было его собственным изображением. Он едва смог сдержать восторг.

– Я знал, что так и будет между нами, никакого притворства, никакой девичьей стыдливости, – воскликнул он, глядя на ее бесстрастное настороженное лицо, и осторожно взял свой бюст из ее рук. – Но, моя милая, незачем ласкать кусок глины, когда я здесь во плоти.

На минуту Элизабет остолбенела, глядя на бюст, который только что держала и который он сначала осторожно поставил на подставку, затем в ожидании повернулся к ней, наводя ее на ужасающую, но правильную мысль, что сэр Фрэнсис ждет, что она протянет руки и прижмет его лысеющую голову к своей груди. Элизабет смотрела на него, мозг ее был парализован от перепутавшихся мыслей.

– Я… я хотела бы попросить вас о любезности, сэр Фрэнсис, – наконец, произнесла она.

– Все, что угодно, дорогая, – сказал он хриплым голосом.

– Я бы хотела… отдохнуть перед ужином.

Он отступил с разочарованным видом, но затем вспомнил о хороших манерах и неохотно кивнул.

– Мы не придерживаемся сельских распорядков. Ужин в восемь тридцать.

Впервые он по-настоящему рассмотрел девушку. Его воспоминания об утонченной красоте ее лица и восхитительном теле были настолько сильны, настолько ясны, что до этой минуты сэр Фрэнсис видел леди Элизабет Камерон такой, какой увидел много времени тому назад. Сейчас он с запозданием заметил простое некрасивое платье, которое было на ней, и волосы, собранные в строгую прическу. Его взгляд опустился вниз к безобразному железному кресту, висевшему у нее на шее, и отшатнулся в шоке.

– О, и… дорогая, я пригласил гостей, – добавил сэр Фрэнсис многозначительно, глядя на ее некрасивое платье. – Я думаю, что вам надо это знать, чтобы одеться более подходяще.

Элизабет приняла оскорбление с тем же ощущением отупения, которое она испытывала с того момента, как увидела его. И только когда за ним закрылась дверь, обрела способность двигаться.

– Берта, – воскликнула она, опускаясь с несчастным видом на стул рядом с ней, – как ты могла так приседать, ведь он узнает, что ты горничная прежде, чем закончится вечер! Мы никогда не сумеем это скрыть!

– Ну, вот! – воскликнула Берта, обиженная и возмущенная. – Разве я прижимала его голову к моей груди, когда он вошел.

– Мы будем теперь умнее, – поклялась Элизабет, виновато взглянув на Берту, и в ее голосе больше не слышалось беспокойства, его заменили железная воля и решительность. – Мы должны действовать лучше. Я хочу, чтобы мы обе убрались отсюда завтра. В крайнем случае, через день.

– Дворецкий глазел на мою грудь, – пожаловалась Берта. – Я заметила.

Элизабет взглянула на нее с кривой невеселой улыбкой.

– А лакей разглядывал мою. Ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности в этом месте. Мы сыграли сейчас только часть, сцену испуга. Мы – новички в разыгрывании пьес, но сегодня вечером я продолжу игру. Ты увидишь. Не важно, чего это будет стоить. Я сделаю это.

Когда, наконец, Элизабет спустилась по лестнице, направляясь в столовую, она опаздывала на два часа. Намеренно.

– Господи, вы опоздали, моя дорогая, – сказал сэр Фрэнсис, отталкивая стул и бросаясь к дверям, где стояла Элизабет, старавшаяся собрать все свое мужество, чтобы сделать то, что надо было сделать. – Входите и познакомьтесь с моими гостями, – добавил он, вводя ее в комнату и бросив быстрый разочарованный взгляд на ее убогую одежду и строгую прическу. – Мы поступили так, как вы предложили, – и начали ужин. Что задержало вас так надолго наверху?

– Я молилась, – сказала, стараясь смотреть ему прямо в глаза, Элизабет.

Сэр Фрэнсис оправился от удивления как раз вовремя, чтобы представить ее четверым людям за столом – двум мужчинам, похожим на него по возрасту и внешности, и двум женщинам, вероятно, лет тридцати пяти, на которых были самые неприлично открытые платья, какие когда-либо ей приходилось видеть.

Элизабет взяла холодного мяса, чтобы успокоить свой бунтующий желудок, в то время как обе женщины разглядывали ее с нескрываемым презрением.

– Должна сказать, что ваш костюм очень необычен, – заметила женщина по имени Элоиза. – В ваших краях принято одеваться так… просто?

Элизабет откусила крохотный кусочек мяса.

– Не совсем, я не одобряю, когда надевают слишком много украшений. – Она повернулась к сэру Фрэнсису с невинным видом. – Платья – дороги. Я считаю это пустой тратой денег.

Сэр Фрэнсис неожиданно почувствовал желание согласиться с ней, особенно потому, что собирался держать свою жену по возможности голой.

– Совершенно верно! – просиял он, глядя на остальных женщин с подчеркнутым неодобрением. – Нет смысла тратить такие деньги на платья. Нет смысла тратить деньги вообще.

– Совершенно с вами согласна, – сказала Элизабет, кивая. – Я предпочитаю вместо этого отдавать каждый шиллинг, который я могу скопить, на благотворительность.

– Отдавать, – воскликнул он, подавляя рык, полупривстав со своего стула.

Затем заставил себя снова сесть и стал думать о том, а разумно ли вообще жениться на ней. Она была мила, ее лицо, повзрослевшее с тех пор, как он его помнил, и даже черная вуаль и гладко зачесанные назад волосы не могли скрыть красоту изумрудно-зеленых глаз и длинных черных ресниц. Под глазами были темные круги – тени, он не помнил, что заметил их, когда увидел ее впервые в тот день. Сэр Фрэнсис отнес тени за счет ее слишком серьезной натуры. Приданое девушки было вполне приемлемым, а тело под этим бесформенным черным платьем… Он желал бы увидеть, как она сложена. Возможно, тело тоже изменилось, и не к лучшему, за прошедшие несколько лет.

– Я надеялся, дорогая, – сказал сэр Фрэнсис, взяв девушку за руку и нежно пожимая ее, – что вы могли бы надеть что-то другое к ужину, как я предложил вам.

Элизабет посмотрела на него невинными глазами.

– Это все, что я привезла.

– Все, что вы привезли, – произнес он. – Н-но я ясно видел, как мой лакей нес наверх несколько сундуков.

– Они принадлежат моей тетушке, только один из них мой, – торопливо сочинила она, уже предугадывая следующий вопрос и в панике придумывая какой-нибудь подходящий ответ.

– В самом деле? – Он продолжал разглядывать ее платье с большим неудовольствием и затем задал тот самый вопрос, которого она ожидала. – А что же, могу я спросить, находится в вашем сундуке, если не платья?

Пришло вдохновение, и Элизабет засияла улыбкой.

– Что-то очень дорогое. Бесценное, – призналась она.

Все лица следили за ней с острым интересом – особенно жадный сэр Фрэнсис.

– Ну, не томите нас ожиданием, любовь моя. Что же в нем?

– Мощи святого Иакова.

Леди Элоиза и леди Мортанд вскрикнули в один голос. Сэр Уильям поперхнулся вином, а сэр Фрэнсис смотрел на нее с ужасом, но Элизабет еще не кончила, приберегая завершающий удар к концу ужина. Когда гости поднялись, она потребовала, чтобы все снова сели и чтобы была произнесена подобающая благодарственная молитва. Воздев руки к небу, Элизабет превратила простую благодарность в ядовитую тираду против грехов похоти и невоздержания, достигшую крещендо, когда она призвала возмездие судного дня на всех грешников, и дошла до кульминации при приводящем в страх зловещем описании мук, ожидавших всех, кто ступил на путь распутства. В ее словах перемешались дьяволы и мифология, кое-что из религии и большая доля собственного живого воображения. Закончив, Элизабет опустила глаза, по-настоящему молясь о том, чтобы сегодня выбраться из этого неприятного положения. Больше она не могла ничего сделать; она разыграла свою карту, собрав все силы, отдав всю себя.

Этого было достаточно. После ужина сэр Фрэнсис проводил ее в спальню и со слабой попыткой выразить сожаление объявил, что очень боится – они не подходят друг другу ни в чем.

Элизабет и Берта уехали следующим утром на заре, за час до того, как начали шевелиться слуги. Облаченный в халат, сэр Фрэнсис наблюдал из окна спальни, как кучер помогал Элизабет сесть в экипаж. Он уже собирался отвернуться, когда неожиданный порыв ветра подхватил подол черного платья девушки, открыв длинную великолепной формы ногу, в которую сэр Фрэнсис впился взглядом. Он все еще смотрел, не отрываясь, на карету, когда та поворачивала к выезду; через открытое окошко кареты увидел, как засмеялась Элизабет и, подняв руку, вынула шпильки из волос. Облако золотистых кудрей взметнулось в открытом окне, закрывая ее лицо, и сэр Фрэнсис задумчиво облизал губы.

Глава 10

Загородное имение лорда Джона Марчмэна, графа Кэнфорда, располагалось среди столь вольной нетронутой естественной красоты, что, смотря из окна кареты, Элизабет на время забыла цель своего визита. Такого большого дома она никогда не видела – растянувшееся в длину, наполовину деревянное строение времен Тюдоров, – но ее очаровали окрестности. Плакучие ивы тянулись вдоль ручья, протекающего через парк, окружавший дом, и сирень свободно и буйно цвела рядом с ивами, их нежные краски переливались в естественном великолепии вместе с голубыми аквилегиями и дикими лилиями.

Прежде чем карета остановилась перед домом, дверь уже распахнулась и высокий человек сбежал со ступеней.

– Кажется, здесь нас ждет более теплая встреча, чем была нам оказана прошлый раз, – сказала Элизабет с решимостью в голосе, который все еще дрожал от волнения; она натянула перчатки, смело готовясь встретить и преодолеть следующее препятствие на пути к своему счастью и независимости.

Дверцу кареты распахнули с силой, чуть не сорвавшей ее с петель, и мужское лицо заглянуло внутрь.

– Леди Элизабет! – загремел лорд Марчмэн, его лицо горело от нетерпения… или вина, определить Элизабет не могла. – Вот уж действительно долгожданный сюрприз. – А затем, как бы смущенный этим глупым замечанием, он покачал большой головой и поспешно сказал: – Долгожданное удовольствие то есть. Сюрприз – то, что вы приехали рано.

Элизабет с твердостью подавила в себе волну сочувствия к его явному смущению, а заодно и мысль, что он, может быть, довольно симпатичный.

– Я надеюсь, мы не доставили вам слишком много неудобства, – сказала она.

– Не слишком много. То есть, – поправился он, глядя в ее широко раскрытые глаза и чувствуя, что тонет в них, – совсем нет.

Элизабет улыбнулась и представила свою спутницу:

– Тетя Берта.

Затем она позволила чересчур взволнованному хозяину ввести их по ступеням в дом. Берта прошептала с некоторым удовлетворением:

– Я думаю, он так же волнуется, как и я.

После солнечного великолепия внутри дом казался грязноватым и мрачным. Элизабет посмотрела на обстановку зала в гостиной – все здесь было обито темной кожей, которая когда-то была темно-бордовой и коричневой. Лорд Марчмэн, внимательно и с надеждой наблюдавший за ней, посмотрел вокруг и неожиданно увидел свой дом ее глазами. Пытаясь оправдать недостатки обстановки, он поспешно сказал:

– Этот дом нуждается в женской руке. Я – старый холостяк, видите ли, как и мой отец.

При этих словах глаза Берты впились в его лицо.

– Ну и ну! – воскликнула она, возмущенная его явным признанием, что он незаконнорожденный.

– Я не хотел сказать, – поспешил заверить лорд Марчмэн, – что мой отец никогда не был женат. Я хотел сказать… – он замялся, нервно теребя свой шейный платок, как бы пытаясь ослабить его, – что моя мать умерла, когда я был маленьким, и мой отец никогда не женился снова. Мы жили здесь вдвоем.

Там, где два коридора выходили к лестнице, лорд Марчмэн остановился и посмотрел на Берту и Элизабет.

– Не желаете ли вы перекусить, или предпочтете сразу пойти отдохнуть?

Элизабет нуждалась в отдыхе, и, главное, она хотела провести как можно меньше времени в его обществе.

– Отдохнуть, если можно.

– В этом случае, – указал он приглашающим жестом на лестницу, – пойдемте.

Берта ахнула от негодования, вызванного тем, что она приняла этот жест за явный знак того, что он ничем не лучше сэра Фрэнсиса.

– Послушайте-ка, милорд, я укладывала ее в постель сотни раз и не нуждаюсь в помощи таких, как вы! – И затем, как бы вспомнив свое истинное положение, она разрушила эффект, произведенный величественностью, присев и добавив подобострастным шепотом: – Если вы не против, сэр.

– Против? Нет, я… – Наконец, до лорда Марчмэна дошло, что она подумала, и он покраснел до корней волос. – Я… я только хотел показать вам как, – начал он, а затем откинул назад голову и на минуту закрыл глаза, как бы молясь о прощении за собственный язык, – как пройти, – закончил с шумным вздохом облегчения.

В глубине души Элизабет была тронута его искренностью и человечностью, и будь положение менее опасным, она бы изменила свое поведение, чтобы он почувствовал себя свободнее.

Неохотно открыв глаза, Элизабет повернулась на спину. Солнечный свет лился через окна, и легкая улыбка тронула уголки ее губ, когда она, потянувшись, вспомнила вчерашний ужин. Лорд Марчмэн оказался таким же славным, неловким и жаждущим угодить, каким он казался при их приезде.

Берта шумно вошла в комнату, все еще умудряясь выглядеть горничной, несмотря на свое модное темно-красное платье.

– Этот человек, – заявила она раздраженно, имея в виду хозяина дома, – и двух слов связать не может, не запутавшись.

Берта явно ожидала, что окажется в лучшем обществе, пока ей позволено вращаться в нем.

– Я думаю, он нас боится, – ответила Элизабет, слезая с постели. – Не знаешь, который час? Он выразил желание, чтобы я сопровождала его сегодня утром на рыбалку в семь часов.

– Половина одиннадцатого, – ответила Берта, открывая шкаф и поворачиваясь к Элизабет, чтобы узнать, какое платье она наденет. – Еще несколько минут назад лорд Марчмэн все еще ждал, затем ушел без вас. Он нес две удочки. Сказал, что можете присоединиться к нему, когда встанете.

– В таком случае, думаю, я надену розовый муслин, – решила она с шаловливой улыбкой.

Лорд Марчмэн с трудом поверил своим глазам, когда, наконец, увидел свою суженую, направляющуюся к нему. В нарядном пышном розовом платье, с таким же нарядным зонтиком и в изящной розовой шляпке легкими шагами она шла по берегу. Дивясь капризам женского ума, он снова быстро переключил внимание на почтенного возраста форель, которую пытался поймать в течение пяти лет. Со всей осторожностью подергивал удочку, стараясь подманить или раздразнить старую хитрую рыбу, чтобы та взяла приманку. Гигантская рыба плавала вокруг крючка, как будто знала, что это может быть ловушкой, и затем неожиданно схватила наживку, почти вырвав удочку из рук Джона. С шумом разбивая водную гладь, рыба огромной острой дугой вылетела из воды, и в этот самый момент нареченная невеста лорда Марчмэна издала пронзительный вопль:

– Змея!

Вздрогнув, Джон быстро обернулся и увидел, что Элизабет бежит к нему, как будто за ней гонится сам Люцифер, крича:

– Змея! Змея! Змея-я-я-я!

И в это мгновение его сосредоточенность была нарушена, он ослабил леску, и рыба сорвалась с крючка, на что и надеялась Элизабет.

– Я видела змею, – солгала она, тяжело дыша, останавливаясь, как раз не доходя до его рук, которые тот протянул, чтобы поддержать ее – или задушить, подумала Элизабет, подавляя улыбку. Девушка украдкой взглянула на воду, надеясь увидеть великолепную форель, которую он чуть не поймал, у нее чесались руки взять удочку и попытать удачу.

Сердитый вопрос лорда Марчмэна заставил ее повернуться к нему:

– Не желаете ли поудить рыбу, или вы предпочтете посидеть немного и посмотреть, пока не оправитесь от испуга из-за змеи?

Элизабет оглянулась в притворном шоке:

– Боже мой, сэр, я не ловлю рыбу!

– Вы посидите? – спросил он тоном, который можно было бы принять за сарказм.

Элизабет опустила ресницы, чтобы скрыть улыбку, вызванную растущим нетерпением в его голосе.

– Конечно, я посижу, – гордо сказала она. – Сидеть – это чрезвычайно подходящее занятие для леди, а рыбная ловля, по моему мнению, нет. Я, однако, обожаю смотреть, как вы это делаете.

В течение следующих двух часов она сидела на большом валуне рядом с ним, жалуясь, что камень такой жесткий, что солнце светит так ярко и что воздух такой сырой, а когда больше не могла найти причин для жалоб, то принялась жужжать ему в уши обо всех пустяках, какие только могли прийти ей в голову, и при этом время от времени бросая в воду камешки, чтобы распугать рыбу, тем самым окончательно испортив ему утро.

Когда, наконец, несмотря на все старания Элизабет помешать лорду Марчмэну, он поймал одну, девушка вскочила на ноги и отступила на шаг.

– Вы… вы делаете ей больно! – вскричала она, когда Джон вытащил крючок из рыбьего рта.

– Больно кому? Рыбе? – спросил он, не веря своим ушам.

– Да!

– Ерунда, – сказал лорд Марчмэн, посмотрев на нее, как на слабоумную, и бросил рыбу на берег.

– Послушайте, она не может дышать, – простонала Элизабет, не отрывая глаз от бьющейся рыбы.

– Ей и не надо дышать, – отрезал Джон, – мы ее съедим на завтрак.

– Я не буду, конечно, – вскричала она, стараясь смотреть на него как на хладнокровного убийцу.

– Леди Камерон, – сурово спросил он, – должен ли я верить, что вы никогда не ели рыбу?

– О, конечно, ела.

– А откуда, как вы думаете, появилась рыба, которую вы ели? – продолжал Джон с раздражающей логикой.

– Она появилась из аккуратного чистого бумажного свертка, – заявила Элизабет, тупо смотря на него. – Она всегда аккуратно завернута в чистую бумагу.

– Ну, она не родится в этой чистой бумаге, – ответил лорд Марчмэн, и Элизабет испытала неприятные минуты, скрывая свое восхищение его терпением и одновременно твердым тоном, которым он теперь заговорил с ней. Он не был, как она сначала думала, дураком или размазней. – А до того, – продолжал Джон, – где была рыба? Начнем с того, как эта рыба попала на рынок?

Элизабет гордо вскинула голову, с сочувствием посмотрела на трепещущую рыбу, затем окинула его высокомерно-осуждающим взглядом.

– Я полагаю, они пользуются сетью или чем-нибудь, но я абсолютно уверена, они так не делают.

– Как? – потребовал он ответа.

– Так, как вы – подкрадываетесь к ней в ее родном водяном доме, обманываете ее, пряча крючок в этой несчастной пушистой штуке, а затем выдергиваете бедную рыбку из ее семьи и бросаете на берег умирать. Это совершенно бесчеловечно! – сказала она и нервно одернула юбки.

Лорд Марчмэн, нахмурившись, смотрел на нее с недоверием, затем тряхнул головой, как бы пытаясь прояснить свои мысли. Через несколько минут он повел ее домой.

Элизабет заставила его нести корзинку с рыбой с другой, не со своей стороны. А когда это, казалось, не смутило беднягу, она потребовала отставить руку в сторону, – чтобы корзина оказалась еще дальше от ее персоны.

Элизабет ничуть не удивилась, когда лорд Марчмэн, извинившись, удалился до ужина и оставался мрачным и задумчивым в течение всего невеселого застолья. Она, однако, заполняла паузы, с увлечением описывая разницу между французской и английской модой и рассуждая, насколько важно пользоваться перчатками из наилучшей козлиной кожи, затем развлекала его подробным описанием каждого платья, которое видела и могла вспомнить. К концу ужина лорд Марчмэн выглядел ошарашенным и сердитым; Элизабет немного охрипла и весьма взбодрилась духом.

– Я думаю, – сказала Берта с гордой улыбочкой, оставшись наедине с Элизабет в гостиной, – он сейчас по-другому смотрит на предложение, миледи.

– Я думаю, за обедом он прикидывал, как бы попроще меня убить, – сказала Элизабет, хихикнув.

Она собиралась еще что-то сказать, когда дворецкий прервал их, объявив, что лорд Марчмэн желает побеседовать наедине с леди Камерон в своем кабинете.

Элизабет приготовилась к еще одному поединку остроумия, – или глупости, – подумала она, улыбаясь про себя, и послушно последовала за дворецким через темный в коричневых тонах холл в огромный кабинет, где с правой стороны за письменным столом в темно-бордовом кресле сидел граф.

– Вы желали видеть… – начала она, входя в кабинет, но что-то рядом на стене коснулось ее волос.

Элизабет повернула голову, ожидая увидеть висящий там портрет, а вместо него перед ее глазами оказались клыки огромной кабаньей головы. На этот раз вырвавшийся крик был совершенно непритворным, хотя его вызвала неожиданность, а не страх.

– Он совершенно мертв, – сказал граф с усталой безнадежностью в голосе, глядя, как она, зажав рот рукой, отшатнулась от его самого ценного охотничьего трофея.

Элизабет тут же пришла в себя, скользнула взглядом по стене с охотничьими трофеями и обернулась.

– Можете не зажимать себе рот, – указал он.

Элизабет пронзила его еще одним осуждающим взглядом, покусывая при этом губу, чтобы не улыбнуться. Ей ужасно хотелось послушать, как он выследил этого медведя, или где нашел того чудовищно большого вепря, но она знала, что этого не следует делать.

– Пожалуйста, милорд, – вместо этого сказала Элизабет. – Скажите мне, что эти бедные создания умерли не от ваших рук.

– Боюсь, что от моих. Вернее от моего ружья. Сядьте, пожалуйста. – Он кивнул в сторону кожаного кресла с подголовником, стоящего перед столом, и Элизабет опустилась в его обволакивающую мягкость. – Скажите мне, пожалуйста, – спросил лорд Марчмэн, и его взгляд смягчился, когда он посмотрел на поднятое к нему лицо, – в случае, если мы поженимся, как вы представляете нашу совместную жизнь?

Элизабет не ожидала такой прямой атаки и почувствовала к нему уважение и одновременно смутилась. Глубоко вздохнув, попыталась по порядку описать такой образ жизни, который, как она знала, был ему ненавистен.

– Естественно, мы будем жить в Лондоне, – начала Элизабет, подаваясь вперед и демонстрируя горячую увлеченность, – я так обожаю город и городские развлечения.

Он сдвинул брови при упоминании Лондона.

– А какие развлечения вам нравятся?

– Развлечения? – переспросила Элизабет весело, на ходу придумывая ответ. – Балы, и рауты, и оперу. Я обожаю давать балы и бывать на них. По правде, для меня просто невыносимо пропустить бал. Да, во время моего Сезона были дни, когда мне удавалось побывать не менее чем на пятнадцати разных балах! И я обожаю играть в карты, – добавила Элизабет, пытаясь внушить ему, что расходы на нее будут намного больше, чем приданое, которое она принесет. – Однако мне страшно не везет и вечно приходится занимать деньги.

– Понятно, – сказал он, – что-нибудь еще?

Элизабет растерялась, чувствуя, что ей следует придумать что-то еще, но его пристальный задумчивый взгляд сбивал ее с толку.

– А что еще имеет в жизни значение, – спросила она с притворной веселостью, – кроме балов, игры и избранного общества?

Его лицо выражало такое глубокое раздумье, что Элизабет почувствовала – он собирается с мужеством, чтобы отказаться от нее, и ждала, сохраняя молчание, боясь помешать ему. Как только лорд Марчмэн начал говорить, она поняла – он заберет назад свое предложение, потому что его речь стала сбивчивой, как это, казалось, случалось каждый раз, когда граф говорил с ней о вещах, которые считал важными.

– Леди… э… – начал он, заикаясь, проведя пальцами под шейным платком.

– Камерон, – услужливо подсказала Элизабет.

– Да… Камерон, – согласился лорд Марчмэн и замолчал на минуту, собираясь с мыслями – Леди Камерон, – начал он, – я простой сельский помещик, не имеющий ни малейшего желания проводить Сезон в Лондоне и красоваться в свете. Я езжу туда как можно реже. Я понимаю, что это разочарует вас.

Элизабет печально кивнула.

– Очень боюсь, – сказал он, и краска залила его шею, – что мы не подойдем, леди… э… – Лорд Марчмэн замолк, смущенный собственной грубостью.

– Камерон, – подсказала Элизабет, желая, чтобы он закончил свою мысль.

– Да, конечно, Камерон. Я знал это. Что я пытался сказать, так это… э…

– Что мы не подойдем друг другу? – помогла Элизабет.

– Точно! – Ошибочно приняв последнюю фразу за ее собственную, а не его мысль, он вздохнул с облегчением и энергично кивнул. – Должен сказать, я счастлив слышать, что вы согласны со мной.

– Естественно, я сожалею, что это так, – добавила любезно Элизабет, чувствуя, что надо как-то возместить ему за те душевные муки, которые она заставила его пережить у ручья. – Мой дядя тоже будет очень разочарован, – продолжала Элизабет. Это было все, что она могла сделать, и борясь с желанием вскочить на ноги и вложить перо ему в руку, добавила: – Вы не хотели бы написать ему сейчас и объяснить ваше решение?

– Наше решение, – галантно поправил он.

– Да, но… – Она заколебалась, осторожно подбирая слова. – Мой дядя будет так сильно разочарован, что мне… мне не хотелось бы, чтобы он возложил вину на меня.

Она подумала, что сэр Фрэнсис в своем неизбежном письме к ее дяде вполне мог обвинить Элизабет в том, что она является виновницей несостоявшегося брака, поэтому девушка не хотела рисковать, если лорд Марчмэн сделает то же. Дядя Джулиус не был дураком, и он поймет, что племянница сознательно разочаровала своего поклонника и намеренно разрушила его планы.

– Понятно, – сказал он, смотря на нее с вызывающим у нее беспокойство вниманием, затем взял гусиное перо и очинил его. У Элизабет вырвался вздох облегчения, когда она увидела, что граф пишет записку. – Теперь, когда это неприятное дело закончено, можно я спрошу вас кое-что? – сказал он, отложив записку в сторону.

Элизабет радостно кивнула.

– Почему вы приехали сюда… то есть почему вы решили пересмотреть мое предложение?

Вопрос испугал и удивил ее. У нее остались лишь очень туманные, а возможно, и ошибочные воспоминания о разговоре с ним тогда на балу. Более того, теперь она не могла рассказать, что ей грозит опасность, что дядя лишит ее материальной поддержки, и из-за этого объяснения были бы слишком унизительны, чтобы Элизабет могла их вынести.

Лорд Марчмэн ждал ответа, и пока она, казалось, не могла найти его, он подсказал:

– Разве я сказал во время нашей короткой встречи два года назад что-нибудь такое, что могло бы ввести вас в заблуждение настолько, что вы подумали, будто я стремлюсь к городской жизни?

– Трудно сказать, – абсолютно честно ответила Элизабет.

– Леди Камерон, вы вообще-то помните нашу встречу?

– О да, конечно. Определенно, – ответила Элизабет, с запозданием вспомнив человека, очень похожего на графа, представленного ей у леди Маркхэм. Да, так это и было. – Мы встретились на балу у леди Маркхэм.

Он не спускал с нее взгляда.

– Мы встретились в парке.

– В парке? – повторила Элизабет в величайшем смущении.

– Вы остановились полюбоваться цветами, и молодой джентльмен, сопровождавший вас в тот день, познакомил нас.

– Понимаю, – ответила Элизабет, отводя от него глаза.

– Не хотели бы вы узнать, о чем говорили мы в тот день и на следующий день, когда я сопровождал вас в парк снова.

Любопытство и смущение боролись между собой. Любопытство победило.

– Да, хотела бы.

– О рыбалке.

– О р… рыбалке! – ахнула Элизабет.

Он кивнул.

– В первые же минуты, как нас представили, я упомянул, что приехал в Лондон не на Сезон, как вы предположили, а по пути в Шотландию на рыбалку, и уезжал из Лондона на следующий день.

Ужасное предчувствие охватило Элизабет, когда что-то зашевелилось в ее памяти.

– Мы очень мило поболтали, – продолжал он. – Вы с воодушевлением говорили об особенно нахальной форели, которую вам однажды удалось вытащить.

Элизабет чувствовала, что ее лицо горит, как раскаленные угли, когда он продолжил:

– Мы совсем забыли о времени и вашем бедном кавалере, делясь рыбацкими историями.

Он спокойно ждал, и тогда Элизабет, не в состоянии больше выносить это проклятое молчание, смущенно спросила:

– Было что-нибудь… еще?

– Очень мало. Я не уехал в Шотландию на следующий день, а вместо этого остался, чтобы нанести вам визит. Вы бросили полдюжины молодых щеголей, явившихся, чтобы сопровождать вас на какой-то светский вечер, и вместо него предпочли еще одну импровизированную прогулку в парк со мной.

Элизабет громко глотнула воздух, не в состоянии посмотреть ему в глаза.

– Не хотите ли вы знать, о чем мы говорили в тот день?

– Нет, не думаю.

Он усмехнулся, не обратив внимания на ее ответ.

– Вы заявили, что несколько устали от вихря светской жизни и признались в желании оказаться в такой день в деревне – вот почему мы пошли в парк. Я думал, мы великолепно провели время.

Когда он замолчал, Элизабет заставила себя посмотреть ему в глаза и спросила обреченно:

– И мы говорили о рыбалке?

– Нет, – сказал он, – об охоте на вепря.

Элизабет закрыла глаза от охватившего ее стыда.

– Вы рассказали захватывающую историю о диком кабане, которого ваш отец застрелил много лет назад, и как вы следили без его разрешения за охотой с того самого дерева, под которым кабан в конце концов был убит. Как я помню, – добродушно закончил он, – вы рассказали, что невольно радостно вскрикнули, и охотники обнаружили, где вы прятались, за что получили суровый выговор от отца.

Элизабет заметила веселый огонек в его глазах, и они оба неожиданно рассмеялись.

– Я также помню и ваш смех, – сказал он, все еще улыбаясь. – Я думал, что это самый прекрасный звук, какой только можно вообразить. Настолько, что, благодаря ему и нашей восхитительной беседе, я чувствовал себя совершенно свободно в вашем обществе.

Почувствовав, что польстил ей, граф покраснел, дернул себя за шейный платок и смущенно отвел глаза.

Видя его смущение, Элизабет подождала, пока он оправится и посмотрит на нее.

– Я тоже помню вас, – сказала она, поворачивая голову так, чтобы он не смог уйти от ее взгляда. – Да, – добавила она тихо и искренне. – Я вспомнила всего лишь минуту назад.

У него был довольный и озадаченный вид, когда он откинулся в кресле и внимательно посмотрел на нее.

– Почему вы решили пересмотреть мое предложение, если я не произвел на вас ни малейшего впечатления?

Он выглядел таким славным, таким добрым, что Элизабет почувствовала, что обязана сказать ему правду. Более того, у нее быстро менялось мнение о проницательности лорда Марчмэна. Сейчас, когда вероятность романтических отношений исчезла, его речь стала уверенной, а ум пугающе проницательным.

– Знаете, вы могли бы довериться мне во всем, – предложил он с улыбкой, как бы читая ее мысли. – Я уж не такой простак, конечно, как кажется. Дело только в том, что я… э… неловок с дамами, когда надо за ними ухаживать. Но поскольку я не собираюсь стать вашим мужем, – сказал он лишь с ноткой сожаления, – возможно, мы могли бы стать друзьями?

Элизабет инстинктивно поняла, что граф не будет смеяться над ее положением, если ему все объяснить, и не прекратит попыток узнать, пока она не расскажет.

– Это было решение дяди, – сказала она со смущенной улыбкой, пытаясь приукрасить дело и все же объяснить, почему ему пришлось пережить эти неприятности. – Видите ли, у моего дяди нет детей, и он самым решитель… то есть он озабочен… чтобы хорошо меня выдать замуж. Он знал об этих джентльменах, которые делали мне предложение… и поэтому дядя… то есть, как это сказать… – Элизабет беспомощно замолкла.

Объяснить было не так просто, как она надеялась.

– Выбрал меня? – предположил граф.

Элизабет кивнула.

– Поразительно. Я четко помню, что слышал о нескольких… нет, многих предложениях, которые вы получили в тот Сезон, когда мы встретились. И все же ваш дядя выбрал меня. Должен сказать, я польщен. И весьма удивлен. Учитывая значительную разницу в возрасте, не говоря уже об интересах, я бы подумал, что он выберет человека помоложе. Я приношу извинения за любопытство, – сказал лорд Марчмэн, очень пристально глядя на нее.

Элизабет почти вскочила с кресла от испуга, когда граф спросил напрямик:

– Кого еще он выбрал?

Прикусив губу, она отвела взгляд, не осознавая, что лорд Марчмэн мог по выражению ее лица видеть, что если вопрос смутил ее, то ответ на него поверг в отчаяние.

– Кто бы он ни был, он, должно быть, еще меньше вам подходит, чем я, это видно по вашему лицу, – сказал граф, не спуская с нее глаз. – Высказать догадку? Или лучше сказать откровенно, что час назад, когда я вернулся, то слышал, как ваша тетушка и кучер смеялись над чем-то, что произошло в доме сэра Фрэнсиса Белхейвена. Это – Белхейвен? – осторожно спросил он.

Кровь отхлынула с лица Элизабет, и этого было достаточно для ответа.

– Проклятие! – возмутился граф с гримасой отвращения. – Даже мысль о том, что такая невинность, как вы, предлагается этому старому…

– Я отговорила его, – поспешно заверила Элизабет, но ее глубоко тронуло, что граф, который знал ее так мало, рассердился из-за нее.

– Вы уверены?

– Я так думаю.

Чуть поколебавшись, он кивнул и откинулся на спинку кресла, не спуская тревожного проницательного взгляда с ее лица, в то время как улыбка медленно расплылась по его лицу.

– Могу я спросить, как вам это удалось?

– Я бы предпочла, чтобы вы не спрашивали.

Он снова кивнул, но улыбка стала еще шире, и в голубых глазах загорелся веселый огонек.

– Не попаду ли я в цель, если предположу, что вы применили ту же тактику к Белхейвену, которую вы, как я думаю, использовали здесь?

– Я… не уверена, что понимаю ваш вопрос, – ответила осторожно Элизабет, но его улыбка была заразительна, и ей приходилось кусать губы, чтобы удержаться и не улыбнуться в ответ.

– Ну, или интерес, который вы проявили к рыбалке два года назад, был искренним, или это была ваша любезность дать мне возможность свободно себя чувствовать и говорить о вещах, которые мне интересны. Если первое – правда, тогда я могу лишь считать, что ваш ужас перед рыбой вчера не совсем… скажем… так глубок, как вам бы хотелось заставить меня поверить?

Они посмотрели друг на друга, он с понимающей улыбкой, Элизабет с трудом удерживая смех.

– Возможно, не совсем таким глубоким, мой лорд.

Его глаза заискрились.

– Не хотите ли попробовать поймать ту форель, которой вы лишили меня сегодня утром? Она все еще там, знаете ли, смеется надо мной.

Элизабет расхохоталась, и граф присоединился к ней. Когда их смех утих, девушка взглянула через стол на него, чувствуя себя так, как будто они стали настоящими друзьями.

Так приятно было бы посидеть у ручья, сбросив туфли, в предвкушении показать свое незаурядное умение обращаться с удочкой и леской. С другой стороны, она не хотела ни доставлять ему неудобства, оставаясь в его доме гостями, ни подвергаться опасности, что он передумает насчет их помолвки.

– Если обо всем подумать, – медленно произнесла Элизабет, – то, мне кажется, лучше всего, если мы с тетей отправимся завтра в нашу последнюю поездку.

Ясным и погожим начался следующий день, за окном на деревьях пели птицы, и в лазурном небе весело светило солнце. К сожалению, это был один из тех дней, когда решения проблем, найденные накануне, не казались правильными; и когда лорд Марчмэн подсаживал их с Бертой в карету, Элизабет все еще не решила свою дилемму: с одной стороны, сейчас она не могла здесь больше оставаться, так как добилась, чего хотела; с другой, перспектива появиться в доме Яна Торнтона в Шотландии почти на две недели раньше, чем ее ожидали, и с Бертой вместо Люсинды, ее совсем не привлекала. Чтобы противостоять этому человеку, ей надо было иметь Люсинду рядом с собой, Люсинду, которая ни перед кем не трусила и могла бы, когда нужно, дать совет. Очевидным выходом поэтому было остановиться в гостинице, где они договорились встретиться с Люсиндой, и ждать там ее приезда. Дядя Джулиус, с типичным для него благоговением перед шиллингом и несгибаемой практичностью, разработал, как он назвал, бюджет и дал ей лишние деньги только на случай крайней необходимости. Элизабет сказала себе, что это – крайняя необходимость, а об объяснениях она подумает позже.

Аарон все еще ждал указаний, куда ехать, и Элизабет решилась.

– В Каррингтон, Аарон, – приказала она. – Мы подождем Люсинду там в гостинице. – Повернувшись, она с неподдельной симпатией улыбнулась лорду Марчмэну и протянула руку через окно кареты. – Спасибо, – сказала она смущенно, но очень искренно, – за то, что вы такой, мой лорд.

От комплимента его лицо сделалось пунцовым. Джон Марчмэн отошел в сторону и смотрел, как карета отъезжает от дома Он смотрел, пока лошади не свернули на дорогу, тогда медленно направился к дому и прошел в кабинет. Сидя за столом, смотрел на записку, которую написал ее дяде, и рассеянно барабанил пальцами по крышке стола, вспоминая ее тревожный взгляд, когда спросил, убедила ли она старого Белхейвена не настаивать на своем предложении. «Я думаю, да», – ответила она. И тут лорд Джон принял решение.

Чувствуя себя похожим на нелепого рыцаря в сверкающих латах, бросающегося спасать отвергнувшую его девицу от возможных несчастий, он вынул новый лист бумаги и написал ее дяде другое письмо. Как это всегда случалось, когда дело касалось ухаживаний, лорд Марчмэн терял способность ясно выражаться.

В его письме было написано:

«Если Белхейвен попросит ее, пожалуйста, сообщите мне об этом. Я думаю, я хочу ее первым».

Глава 11

Ян Торнтон стоял посередине большого дома в Шотландии, в котором родился. Сейчас дом использовался как охотничий, но для Яна он значил гораздо больше. Это было для него единственное место, где всегда царит покой, место, куда на время можно скрыться от лихорадочного бега жизни. Глубоко засунув руки в карманы, Ян снова огляделся по сторонам, видя дом глазами взрослого человека.

– Каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, он кажется меньше, чем я помню, – произнес Торнтон, обращаясь к краснолицему мужчине средних лет, который протискивался сквозь входную дверь с тяжелыми мешками провизии за плечами.

– Вещи всегда кажутся больше, когда ты маленький, – сказал Джейк, бесцеремонно сбрасывая мешки на пыльный буфет. – Это вот все, кроме моих вещей, – добавил он, вытащил из-за пояса пистолет и положил на стол. – Я поставлю лошадей.

Ян рассеянно кивнул, его внимание было поглощено домом. Острое чувство тоски по прошлому росло у него в груди при воспоминании о годах, которые прожил здесь ребенком. Его сердце слышало звучный голос отца и смех матери, отвечающей ему. Справа от него был очаг, на котором мать когда-то готовила пищу до того, как привезли печь. Под прямым углом к очагу стояли два потемневших стула с высокими спинками, сидя на которых перед огнем его родители проводили длинные мирные вечера, переговариваясь тихими голосами, чтобы не потревожить Яна и его младшую сестру, спящих наверху. Напротив стоял диван, обитый прочным красно-коричневым пледом.

Все было здесь так, как и запомнилось Яну. Повернувшись, он посмотрел на покрытый пылью стол рядом с ним, с улыбкой протянул руку и потрогал поверхность, ощупывая ее длинными пальцами в поисках особого рода царапин. Ему пришлось потереть поверхность в течение нескольких секунд, но медленно они появились – четыре неуклюжих буквы Я. Г. Б. Т. – его инициалы, нацарапанные им, когда он был чуть старше трех лет. Эта шалость чуть не стоила ему хорошей встряски, пока мать не поняла, что мальчик выучил буквы без ее помощи.

Уроки начались на следующий день, и когда солидные знания матери были исчерпаны, ее заменил отец, обучая его геометрии и физике и всему, чему он научился в Итоне и Кембридже. Когда Яну исполнилось четырнадцать, к ним поступил Джейк Уайли в качестве мастера на все руки, и от него мальчик узнал о море и кораблях и таинственных странах на другом конце земли. Потом он уехал вместе с Джейком, чтобы увидеть их собственными глазами и применить на практике свои знания.

Ян вернулся домой три года спустя, сгорая от нетерпения увидеть родных, но вместо этого узнал, что несколькими днями раньше они погибли при пожаре в гостинице, куда приехали, чтобы ждать там его скорого возвращения. Даже сейчас Ян чувствовал щемящую боль от потери матери и отца, аристократа по происхождению, отказавшегося от наследства ради женитьбы на сестре бедного шотландского викария [10], за что был лишен герцогского титула, но никогда не жалел об этом. По крайней мере, отец так говорил. После двух длинных лет боль от того, что он находится здесь, была почти невыносима, и Ян, закинув голову, закрыл глаза, чтобы прогнать эту горько-сладкую муку. Он видел отца, улыбающегося и пожимающего ему руку, когда готовился отправиться с Джейком в свое первое путешествие.

– Будь осторожен, – говорил отец. – Помни, как бы далеко ты ни уехал, мы всегда будем с тобой.

Ян уехал в тот же день, бедный сын лишенного наследства английского лорда, все состояние которого состояло из мешочка с золотом, который подарил отец, когда юноше исполнилось шестнадцать. Сейчас, четырнадцать лет спустя, Торнтон владел целым флотом кораблей, перевозивших его грузы; шахтами, полными серебра и олова; складами, заполненными дорогими товарами. Но первой была земля, она сделала его богатым. Большой кусок бесплодной земли, которую он выиграл в карты у жителя колоний, поклявшегося, что там в старой шахте есть золото. И оно было. Золото принесло другие шахты и корабли, и дворцы в Италии и Индии.

Риск потерять все в различных операциях с капиталом окупался для Яна снова и снова. Когда-то общество называло его игроком; сейчас на него смотрели как на мифического царя, который своим прикосновением все превращал в золото. Слухи распространялись, и цены на бирже взлетали вверх каждый раз, когда он покупал акции. Приезжая на бал, Ян не мог и шага сделать, прежде чем дворецкий не выкрикнет его имя. Там, где когда-то он был парией, те же самые люди, которые сторонились его, теперь искали его расположения, – или, точнее, его финансового совета, или денег для своих дочерей. Богатство принесло Яну много роскоши, но не дало особой радости. Больше всего он любил игру – риск безошибочного выбора верного дела и азарт, когда рискуешь целым состоянием. Но успех имел цену – лишал права на неприкосновенность личной жизни, что возмущало Яна.

Теперь поступки деда увеличивали ненужную ему славу. Смерть отца Яна, очевидно, вызвала у старого герцога запоздалое сожаление о разрыве, и он периодически писал Яну в течение последних двенадцати лет. Сначала просил приехать в Стэнхоуп. Когда Ян проигнорировал письма, то попытался подкупить его обещанием сделать законным наследником. Эти письма остались без ответа, и молчание старика в течение последних двух лет обмануло Яна: он подумал, что тот отказался от попыток сближения с внуком. Однако четыре месяца назад прибыло еще одно письмо с герцогским гербом Стэнхоупа, и это письмо привело Яна в ярость.

Старик в повелительном тоне давал внуку срок в четыре месяца, чтобы явиться в Стэнхоуп и встретиться с ним для обсуждения порядка передачи шести имений – имений, которые бы перешли к отцу Яна, если бы герцог не лишил его наследства. Из письма следовало, что, если Торнтон не явится, герцог предполагает сделать это без него, публично назначив своим наследником.

Ян написал деду первый раз в жизни; записка была короткой и последней. Она красноречиво доказывала, что Ян Торнтон так же не умел прощать, как и его дед, который отрекся от своего сына на два десятилетия:

«Попробуй и окажешься в дураках. Я отрекусь от какого-либо родства с тобой, а если будешь настаивать, пусть сгниют твои титул и имения».

Сейчас четыре месяца уже прошли, и от герцога больше не приходило известий, но Лондон был полон слухами, что Стэнхоуп вот-вот объявит наследника. И что этим наследником будет его кровный внук Ян Торнтон. Теперь на него хлынули приглашения на балы и вечера от тех людей, которые когда-то избегали его общества, как нежелательного, и их лицемерие одновременно и забавляло, и возмущало Яна.

– Эта черная лошадь, что шла вьючной, самая строптивая тварь, какую когда-либо я видел, – ворчал Джейк, потирая руку.

Ян поднял голову от инициалов на крышке стола и повернулся к Джейку, не пытаясь скрыть улыбку.

– Укусил тебя, да?

– Черт его побери, укусил, – сказал старший из мужчин с обидой. – Он нацелился на меня, еще когда мы оставили карету в Хейборне и навьючили ему на спину эти мешки, чтобы втащить их сюда.

– Я предупреждал, он кусает все, до чего удается дотянуться. Держи руку подальше, когда седлаешь его.

– Да не руку ему надо было, а мой зад! Открыл пасть и тянется, только я краешком глаза заметил и повернулся, вот он и промахнулся. – Джейк еще мрачнее нахмурился, заметив по лицу Яна, что тому смешно. – Не вижу, зачем надо было кормить его все эти годы. Он не заслуживает даже стоять в конюшне с другими лошадьми – они все красавцы, кроме этого.

– Попробуй перекинуть тюки через спину одной из них и увидишь, почему я взял его. Он годится как вьючный мул, а из моих лошадей – ни одна, – сказал Ян и нахмурился, когда, подняв голову, увидел скопившуюся за долгие месяцы грязь, покрывавшую все в доме.

– Он ленивее вьючного мула, – ответил Джейк. – Злой, упрямый и ленивый, – заключил он, но тоже слегка нахмурился, глядя на толстый слой грязи, покрывающий каждую вещь. – Думал, ты сказал, что договорился, чтобы из деревни пришли девки убираться и стряпать для нас. Здесь такая грязь.

– Да, я продиктовал Питерсу записку для сторожа, в которой просил его сделать запасы еды и прислать сюда двух женщин, чтобы убирали и готовили. Провизия здесь, в сарае есть куры. Должно быть, ему было трудно найти двух женщин, которые согласились бы жить здесь.

– Хорошеньких женщин, надеюсь, – сказал Джейк. – Ты сказал ему – выбрать хорошеньких?

Ян помедлил, изучая паутину, протянувшуюся по потолку, и бросил на него веселый взгляд.

– Ты хотел, чтобы я сказал семидесятилетнему, полуслепому сторожу, чтобы он убедился, что девушки хорошенькие?

– Не повредило бы сказать об этом, – проворчал Джейк с невинным видом.

– До деревни всего лишь двенадцать миль. Ты всегда можешь прогуляться туда, если тебе, пока мы здесь, срочно потребуется женщина. Конечно, дорога сюда наверх может убить тебя, – пошутил Ян, имея в виду извилистую тропинку к вершине скалы, которая казалась почти вертикальной.

– Ну их, женщин, – сказал Джейк, резко меняя свои намерения, его загорелое, обветренное лицо расплылось в широкую улыбку. – Я здесь на две недели, чтобы половить рыбу и отдохнуть, и этого хватит любому. Это будет как в старое время, Ян, – покой, тишина и никого вокруг. Никаких слуг, много воображающих о себе, подслушивающих каждое слово, никаких карет, колясок, никаких мамаш, приезжающих в ваш дом, чтобы найти дочкам женихов. Я скажу тебе, мальчик, хотя я не хотел жаловаться на то, как ты прожил прошедший год, мне больше половины твоих слуг не нравятся. Поэтому я и не навещал тебя очень часто. Твой дворецкий в Монтмейне так задирает нос, что удивляться приходится, как он дышит, а этот твой француз шеф-повар буквально вышвырнул меня из своей кухни. Это он так сказал «его кухня, и…». – Старый моряк неожиданно замолчал, и раздражение на его лице сменилось унынием. – Ян, – с тревогой спросил он, – ты не научился стряпать, пока жил один?

– Нет, а ты?

– Гром и молния, нет! – сказал Джейк в ужасе от перспективы есть то, что приготовит сам.

– Люсинда, – в третий раз за последний час сказала Элизабет. – Я не могу сказать, как я об этом сожалею.

Пять дней назад Люсинда прибыла в гостиницу на шотландской границе, где присоединилась к Элизабет для поездки к Яну Торнтону. В это утро сломалась ось их наемной кареты, и сейчас они, униженные, сидели в фургоне с сеном, принадлежащем какому-то фермеру, а их сундуки и саквояжи опасно раскачивались туда-сюда на изрытой колеями тропе, которая, очевидно, считалась в Шотландии дорогой. Перспектива появления у дверей Яна Торнтона на возу сена так ужасала ее, что Элизабет предпочитала сосредоточиться на своей вине, а не на предстоящей встрече с чудовищем, которое погубило ее жизнь.

– Как я сказала в последний раз, когда вы извинялись, Элизабет, – ответила Люсинда, – это не ваша вина, и поэтому вы не должны извиняться за прискорбное отсутствие дорог и удобств в этой варварской стране.

– Да, но если бы не я, нас бы здесь не было.

Люсинда раздраженно вздохнула, ухватилась за стенку фургона, когда он особенно резко накренился, и восстановила справедливость.

– И как я уже призналась, если бы меня обманом не заставили упомянуть имя мистера Торнтона в разговоре с вашим дядей, никто из нас не был бы здесь. Вы всего лишь испытываете некоторое волнение перед неприятной встречей с этим человеком, и нет никакого повода… – Фургон угрожающе качнулся, и они обе ухватились за его стенки, чтобы сохранить равновесие, -…нет никакого повода продолжать извинения. Лучше потратить ваше время на то, чтобы подготовиться к этому печальному событию.

– Конечно, вы правы.

– Конечно, – уверенно подтвердила Люсинда. – Как вы знаете, я всегда права. Почти всегда, – поправилась она, очевидно думая о том, как была обманута Джулиусом Камероном и назвала имя Яна Торнтона в качестве одного из прежних искателей руки его племянницы. Как она объяснила Элизабет сразу же по прибытии в гостиницу, она назвала его имя в качестве претендента только потому, что Джулиус начал задавать вопросы о том, какова была репутация Элизабет во время дебюта и пользовалась ли она успехом. Полагая, что он слышал какие-то злонамеренные сплетни об отношениях Элизабет с Яном Торнтоном, Люсинда пыталась приукрасить ситуацию, назвав его имя среди многочисленных женихов Элизабет.

– Я бы лучше встретилась с самим дьяволом, чем с этим человеком, – сказала Элизабет, подавляя дрожь.

– Да уж, не сомневаюсь, – согласилась Люсинда, сжимая одной рукой зонтик, а другой край фургона.

Чем ближе становилась эта встреча, тем больше она сердила и смущала Элизабет. В течение первых четырех дней путешествия напряжение значительно спало при виде величественного пейзажа Шотландии, ее чередующихся холмов и глубоких долин, покрытых ковром колокольчиков и боярышника. Сейчас, однако, по мере приближения встречи, даже вид гор, усыпанных весенними цветами, или ярко-голубых озер внизу не мог успокоить растущее волнение.

– Более того, я не могу поверить, что он имеет хоть малейшее желание видеть меня.

– Мы скоро это узнаем.

На холме над извилистой колеей, считавшейся дорогой, остановился пастух, чтобы поглазеть на старый деревянный фургон, с трудом двигавшийся по дороге внизу.

– Глянь-ка туда, Уил, – сказал он брату. – Видишь чего я вижу?

Брат посмотрел вниз и разинул рот, его губы растянулись в беззубой улыбке удовольствия при забавном виде двух дам – шляпки, перчатки и все такое, – которые с опасной неустойчивостью пристроились на краю в задней части фургона Сина Мак-Лэша. Они сидели прямо, словно аршин проглотили, а вытянутые ноги торчали из фургона.

– Вот это да! – засмеялся Уил и, стоя высоко над фургоном, сдернул шапку, насмешливо приветствуя дам.

– Я слыхал в деревне, Ян Торнтон приезжает домой. Спорю, он уже приехал, и они, две его милашки, едут погреть постель и еще, чего ему надо.

К счастью, не ведая о предположениях, высказанных двумя зрителями на холме, мисс Трокмортон-Джоунс сердито, но тщетно смахивала пыль со своих черных юбок.

– За всю мою жизнь меня никогда не подвергали такому обращению! – в ярости прошипела Люсинда, когда фургон еще раз сильно и со скрипом накренился и она ударилась плечом о Элизабет. – Вы можете не беспокоиться, я выскажу мистеру Яну Торнтону все, что я думаю о его приглашении двух благородных женщин в эту забытую Богом пустыню, когда он даже не упомянул, что дорожная коляска слишком широка для этих дорог.

Элизабет открыла рот, чтобы сказать какие-нибудь успокаивающие слова, но как раз в этот момент фургон со скрежетом накренился, и она ухватилась за деревянную стенку.

– Из того немногого, что я знаю о нем, Люси, – наконец, удалось ей произнести, когда фургон выпрямился, – его ничуть не беспокоит, что нам пришлось вынести. Он – груб и невнимателен… и это его хорошие качества.

– Хо, хо, – крикнул фермер, натягивая вожжи старой коняги, и фургон со стоном остановился. – Вот дом Торнтона, там, на вершине холма, – показал фермер.

Люсинда смотрела с нарастающим гневом на большой, но невзрачный дом, который едва виднелся за густыми деревьями, затем обрушила всю силу своего авторитета на несчастного фермера.

– Ты ошибся, добрый человек, – сказала она твердо. – Ни один джентльмен с положением или здравым смыслом не будет жить в таком заброшенном месте. Будь добр, поверни этот развалившийся экипаж и отвези нас обратно в деревню, чтобы мы снова расспросили о дороге. Здесь явно недоразумение.

Тут оба – и лошадь, и фермер – обернулись и посмотрели на нее с одинаковым выражением горестного негодования.

Лошадь промолчала, но фермер слушал раздраженные жалобы Люсинды все последние двенадцать миль пути, – и они ему надоели до смерти.

– Послушайте, моя леди, – начал он, но Люсинда оборвала его:

– Не называй меня «моя леди». Мисс Трокмортон-Джоунс вполне сойдет.

– Ага. Ну, кто бы вы ни были, я вас везу только до сюда, и вот здесь живет Торнтон.

– Ты не можешь бросить нас здесь, – сказала она, когда усталый старик, обнаружив прилив новых сил, явно вызванный возможностью избавиться от нежеланных гостей, спрыгнул с фургона, после чего начал стаскивать их сундуки и шляпные коробки и ставить на обочине узкой колеи, служившей дорогой.

– А что, если их нет дома? – ахнула Люсинда, когда Элизабет пожалела престарелого фермера и стала помогать ему стаскивать один из сундуков.

– Тогда мы просто спустимся сюда и подождем другого фермера, надеюсь, он будет достаточно добр, чтобы подвезти нас, – сказала Элизабет с мужеством, которого совсем не чувствовала.

– Я бы не рассчитывал на это, – произнес фермер, когда Элизабет вынула монету и положила ему в руку. – Спасибо, миледи, большое спасибо, – сказал он, дотрагиваясь до шапки и слегка улыбаясь младшей леди с поразительным лицом и блестящими волосами.

– Почему нам не следует рассчитывать на это? – требовательно спросила Люсинда.

– Потому что, – ответил фермер, взбираясь снова на свой фургон, – едва ли кто-нибудь проедет здесь за неделю или две, может, и дольше. Дождь собирается – завтра, я думаю, или послезавтра. Не проедешь здесь на фургоне, когда дождик сильный. Кроме того, – добавил он, жалея молодую мисс, которая слегка побледнела, – я вижу, там дым идет из трубы, так что кто-то есть наверху.

Щелкнув истершимися вожжами, он уехал, и с минуту Элизабет и Люсинда просто стояли, пока поднявшееся облако пыли оседало вокруг них. Наконец Элизабет заставила себя мысленно как следует встряхнуться и попыталась взять ситуацию в свои руки.

– Люси, если ты возьмешься за сундук с одного бока, я могу взяться с другого, и мы сможем внести его вверх к дому.

– Вы этого не сделаете! – сердито воскликнула Люсинда. – Мы все оставим прямо здесь, и пусть Торнтон пришлет вниз слуг.

– Мы могли бы так сделать, – сказала Элизабет, – но подъем опасен и крут, а сундук достаточно легкий, поэтому нет смысла заставлять кого-то ходить лишний раз. Пожалуйста, Люси, я слишком измучена, чтобы спорить.

Люсинда бросила быстрый взгляд на бледное, встревоженное лицо Элизабет и отказалась от споров.

– Вы совершенно правы, – коротко сказала она.

Элизабет не была совершенно права. Подъем был достаточно крут, но сундук, который сначала казался совсем легким, становился с каждым шагом на фунт тяжелее. В нескольких ярдах от дома обе дамы остановились передохнуть еще раз, затем Элизабет решительно ухватилась за ручку со своей стороны.

– Идите к двери, Люси, – запыхавшись, сказала она, беспокоясь о здоровье Люсинды, если той и дальше придется тащить сундук. – Я его просто поволоку.

Мисс Трокмортон-Джоунс взглянула на свою бедную растрепанную подопечную, и гнев вспыхнул у нее в груди от того, что они были так унижены. Подобно разгневанному генералу она раздраженно подтянула перчатки, повернулась на каблуках, печатая шаг подошла к входной двери и подняла зонтик. Используя ручку зонтика как дубинку, с силой забарабанила в дверь.

За ее спиной Элизабет упрямо волокла сундук.

– Вы не думаете, что никого нет? – задыхаясь спросила она, подтягивая сундук последние несколько футов.

– Если они дома, то, должно быть, оглохли, – сказала Люсинда.

Она снова подняла зонтик и начала с размаху бить по двери так, что весь дом наполнился грохотом.

– Открывайте, слышите, – кричала Люсинда, и на третьем ударе дверь неожиданно распахнулась, перед ними предстал удивленный мужчина средних лет, получивший удар по голове, на которую опустилась ручке зонтика.

– Господи, спаси мои зубы! – воскликнул Джейк, хватаясь за голову и сердито глядя слегка затуманенным взором на некрасивую женщину, которая смотрела на него так же сердито, ее черная шляпка на седых жестких волосах забавно съехала набок.

– Уши, пусть спасет тебе уши, – объяснила женщина с недовольным выражением лица, схватив Элизабет за рукав и таща ее в дом.

– Нас ждут, – сообщила она Джейку.

Будучи во вполне объяснимом оглушенном состоянии, Джейк еще раз оглядел растрепанных запыленных дам и по ошибке предположил, что это и есть женщины из деревни, пришедшие убирать и готовить для него и Яна. Выражение его красного лица полностью изменилось. Растущая на голове шишка была прощена и забыта, он отступил в сторону.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – радушно сказал Джейк и сделал широкий округлый жест, охватывающий всю пыльную комнату. – С чего вы хотите начать?

– С горячей ванны, – сказала Люсинда, – а потом чай и легкая закуска.

Уголком глаза Элизабет заметила высокого мужчину, который неслышно вышел из комнаты позади той, где они стояли, и она содрогнулась от безудержного страха.

– Не уверен, хочу ли я сейчас ванну, – сказал Джейк.

– Не для тебя, болван, для леди Камерон.

Элизабет могла поклясться, что Ян Торнтон окаменел от удивления. Он повернул к ней голову, как бы пытаясь заглянуть под поля шляпы, но Элизабет находилась полностью во власти страха и старалась спрятать лицо.

– Вы хотите ванну? – тупо повторил Джейк, уставившись на Люсинду.

– Конечно, но сначала леди Камерон. Да не стой здесь, – резко сказала она, угрожая проткнуть его живот зонтиком. – Пошли слуг вниз на дорогу забрать наши сундуки сейчас же. – Кончик зонтика многозначительно указал на дверь, затем снова уперся Джейку в живот. – Но сначала скажи хозяину, что мы прибыли.

– Его хозяин, – раздался насмешливый голос из глубины комнаты, – знает об этом.

Элизабет резко обернулась на язвительный тон голоса Яна, и воображаемая ею картина, как он, при виде ее, в ту же минуту в раскаянии упадет на колени, распалась, как только она увидела его лицо: твердое и грозное, словно гранитное изваяние. Торнтон не потрудился выйти вперед, но вместо этого остался на месте, небрежно опираясь плечом о косяк двери, сложив на груди руки и наблюдая за ней сквозь прищуренные веки. До этого момента Элизабет думала, что точно помнит, как он выглядит, но не помнила. Совсем. Его замшевый камзол облегал широкие плечи, которые были шире, а мышцы заметнее, чем она помнила, его густые волосы казались почти черными. Лицо Яна тогда выражало сдержанную чувственность, а в как бы сделанных резцом губах и удивительных глазах была надменная красота. Но сейчас в этих золотистых глазах она заметила цинизм и жестокость – то, чего, очевидно, будучи слишком молодой и наивной, не замечала раньше. От всего облика Яна исходила грубая сила, и от этого, в свою очередь, Элизабет чувствовала себя более беспомощной, когда искала в его чертах какой-нибудь признак того, что этот холодный, страшный человек в самом деле обнимал и целовал ее с обольщающей нежностью.

– Вы изменили ваше мнение обо мне, графиня? – резко спросил он, и, прежде чем она опомнилась от грубости этого приветствия, его следующие слова почти лишили ее дара речи. – Вы удивительная молодая женщина, леди Камерон. У вас должны быть способности ищейки, чтобы суметь выследить меня здесь. Теперь, когда вы в этом преуспели, вот – дверь. Воспользуйтесь ею.

Минутный шок Элизабет уступил место неожиданному, почти безудержному взрыву гнева.

– Простите? – сказала она, с трудом сдерживаясь.

– Вы слышали, что я сказал,

– Я была приглашена сюда.

– Конечно, были, – с издевкой сказал Ян.

Но вместе с удивлением у него вдруг мелькнула мысль, что письмо, которое он получил от ее дяди, должно быть, не шутка, и очевидно Джулиус Камерон решил считать отсутствие ответа от Яна его согласием, что не было не чем иным, как абсурдом и оскорблением. За последние месяцы, с тех пор как в обществе стало известно о его богатстве и возможных связях с герцогом Стэнхоупом, он привык, что его преследуют те же светские люди, которые раньше не хотели с ним знаться. Обычно Торнтон считал это неприятным, но со стороны Элизабет Камерон счел возмутительным.

Ян молча с презрением смотрел на нее, не в силах поверить, что очаровательная непосредственная девушка, какой он ее помнил, превратилась в холодную, равнодушную, хорошо владеющую собой молодую женщину. Даже в запыленной одежде, с грязным пятном на щеке Элизабет Камерон была потрясающе красива, но она так переменилась, что, за исключением глаз, Ян едва узнавал ее. Только одно не изменилось: Элизабет по-прежнему была интриганкой и лгуньей.

Резко оторвавшись от косяка двери, где стоял, Ян вышел вперед:

– С меня достаточно этих загадок, мисс Камерон Никто не звал вас сюда, и вы прекрасно это знаете.

Ослепленная гневом и унижением, она схватила свой ридикюль и вытащила оттуда написанное от руки письмо, приглашающее Элизабет приехать к Яну, которое получил ее дядя. Подойдя к нему, она пришлепнула приглашение к его груди. Инстинктивно он подхватил письмо, но не вскрыл его.

– Объясните это, – потребовала она, отступая назад в ожидании ответа.

– Спорю, еще одна записка, – с сарказмом, не спеша, ответил Ян, думая о том вечере, когда он пошел в оранжерею, чтобы встретиться с ней, и вспоминая, как глупо в ней ошибался.

Элизабет стояла у стола, полная решимости получить удовлетворение, услышав его объяснения до того, как уедет, – ничто не могло бы заставить ее остаться. Когда он не проявил желания вскрыть письмо, она в ярости повернулась к Джейку, крайне расстроенному тем, что Ян намеренно прогонял двух женщин, которых наверняка можно было уговорить готовить еду, если бы они остались.

– Заставьте его прочитать это вслух! – приказала Элизабет изумленному Джейку.

– Ладно, Ян, – сказал Джейк, думая о пустом желудке и печальном будущем, которое ожидало их, если дамы уедут. – Почему бы тебе не прочитать эту маленькую записку, как просит леди?

Когда Ян Торнтон не обратил внимания на предложение старшего мужчины, Элизабет вышла из себя. Не думая о том, что делает, она протянула руку и схватила со стола пистолет, зарядила, взвела курок и направила в широкую грудь Яна Торнтона.

– Читайте письмо!

Джейк, которого все еще заботил его желудок, поднял руки, как будто оружие было нацелено на него.

– Ян, знаешь ли, это могло быть какое-то недоразумение, и нехорошо быть невежливым с этими дамами. Почему бы тебе не прочитать письмо, а потом мы бы все сели за стол и хорошо, – он выразительно кивнул головой на мешок с провизией, – поужинали.

– Мне нет нужды читать его, – отрезал Ян. – Прошлый раз я прочитал записку леди Камерон, встретился с ней в оранжерее и получил пулю в руку за свои труды.

– Вы намекаете, я пригласила вас в эту оранжерею? – с гневным сарказмом спросила Элизабет.

Вздохнув с раздражением, Ян сказал:

– Так как вы явно решили разыграть Челтенхэмскую трагедию, давайте покончим с этим до вашего отъезда.

– Вы отрицаете, что послали мне записку? – резко спросила она.

– Конечно, отрицаю!

– Тогда что вы делали в оранжерее? – снова напала Элизабет.

– Я пришел в ответ на эту почти неразборчивую записку, которую вы мне прислали, – сказал он устало, оскорбительно растягивая слова. – Можно предложить, чтобы в будущем вы меньше тратили время на театры, а часть его посвятили исправлению вашего почерка? – Он перевел взгляд на пистолет. – Положите его, пока не поранили себя.

Дрожащей рукой Элизабет подняла его выше.

– Вы оскорбляете и унижаете меня каждый раз, когда я бываю в вашем обществе. Если б мой брат был здесь, он послал бы вам вызов. Так как его здесь нет, – продолжала она, почти не думая, – я потребую сатисфакции сама. Если бы я была мужчиной, то имела бы права на сатисфакцию на поле чести и, как женщина, не желаю отказываться от этого права.

– Вы смешны.

– Возможно, – тихо сказала Элизабет, – но так случилось, что я к тому же прекрасно стреляю. Я намного более стоящий противник на дуэли, чем мой брат. Так вы выйдете со мной, или я… прикончу вас здесь, – пригрозила она, настолько вне себя от ярости, что ни на секунду не задумалась, как безрассудны и как абсолютно бессмысленны были ее угрозы. Кучер настаивал, чтобы она научилась стрелять для собственной защиты, но хотя великолепно целилась, когда училась на мишенях, Элизабет никогда не стреляла в живое существо.

– Я не сделаю такую глупость, черт побери.

Элизабет подняла пистолет еще выше.

– Тогда извиняйтесь прямо сейчас.

– За что я должен извиняться? – спросил он с приводящим ее в бешенство спокойствием.

– Можете начать извинения с того, что заманили меня в оранжерею той запиской.

– Я не писал записку. Я получил записку от вас.

– Вам очень трудно разобраться, какие записки вы посылали и какие не посылали, не так ли? – спросила она. Не ожидая ответа, продолжила: – Далее, вы можете извиниться за то, что в Англии вы пытались соблазнить меня, и за то, что погубили мою репутацию…

– Ян! – сказал, как громом пораженный, Джейк. – Одно дело оскорблять почерк дамы, но портить ей репутацию – совсем другое. Ведь такая штука может ей всю жизнь разрушить.

Ян с иронией посмотрел на него:

– Спасибо, Джейк, за эту полезную и интересную информацию. Может, ты хотел бы помочь ей нажать на курок?

Чувства Элизабет непостижимо изменялись от ярости к веселью, когда ее вдруг поразила абсурдность этой фантастической сцены. Вот она с пистолетом, направленным на человека, находящегося в собственном доме, в то время как Люсинда нацелилась наконечником зонта на его друга – человека, который безуспешно старался смягчить положение дел, невольно подливая масло во взрывоопасную ситуацию. Тогда она поняла глупую бесполезность всего этого, и веселая искорка исчезла. Еще раз этот ужасный человек поставил ее в совершенно дурацкое положение, и при этой мысли глаза Элизабет вновь вспыхнули с новой яростью, когда она повернула голову и взглянула на него.

Несмотря на внешнее безразличие, Ян внимательно следил за ней и внутренне напрягся, инстинктивно чувствуя, что неожиданно и необъяснимо ее гнев разгорелся еще больше. Торнтон кивнул на пистолет, и, когда заговорил, в его голосе уже не было насмешки, вместо этого он был лишен всякого выражения.

– Я думаю, есть несколько вещей, которые вам следует учесть прежде, чем вы воспользуетесь этим.

Хотя у нее не было ни малейшего намерения воспользоваться пистолетом, Элизабет внимательно слушала, когда он продолжил тем же успокаивающим голосом.

– Прежде всего вы должны быть очень быстры и очень спокойны, если намерены застрелить меня, и перезарядить раньше, чем Джейк схватит вас. Во-вторых, я думаю, будет только справедливо предупредить, что здесь повсюду будет очень много крови. Я не в претензии, как вы понимаете, но, думаю, будет правильно предупредить вас, что вы больше никогда не сможете надеть это прелестное платье, которое сейчас на вас. – Элизабет почувствовала, как все в ней переворачивается. – Вас повесят, конечно, – продолжил он будничным тоном, – но это будет далеко не так ужасно, как тот скандал, через который сначала вам придется пройти.

Испытывая слишком большое отвращение к себе и к нему, чтобы ответить на последнее язвительное замечание, Элизабет вздернула подбородок и сумела произнести с большим достоинством:

– С меня довольно, мистер Торнтон. Я думала, что уже ничто не может сравниться с вашим свинским поведением при наших предыдущих встречах. К сожалению, я не так плохо воспитана, как вы, и поэтому мне совесть не позволяет напасть на того, кто слабее меня, а я бы именно это и сделала, если б мне пришлось застрелить невооруженного человека. Люсинда, мы уезжаем, – приказала она, затем оглянулась на своего молчащего противника, который угрожающе шагнул вперед, и покачала головой, сказав с подчеркнутой, насмешливой любезностью: – Нет, пожалуйста, не беспокойтесь провожать нас, сэр, не надо. Кроме того, я хочу напомнить вам, вы сейчас, в данный момент, беспомощны и расстроены.

Странно, но сейчас, в худший момент своей жизни, Элизабет чувствовала почти радость оттого, что, наконец, делала что-то, чтобы отомстить за унижение, а не безропотно покорялась судьбе.

Люсинда уже вышла на крыльцо, и Элизабет старалась придумать что-нибудь, чтобы помешать Торнтону подобрать пистолет, когда она выбросит его, выйдя из дома. Девушка решила использовать его же собственный совет, что и начала делать, пятясь к двери.

– Я знаю, вам ненавистно видеть, что мы так уходим, – сказала она, ее голос и рука предательски слегка дрожали от страха. – Однако прежде чем вы решите преследовать нас, я прошу: воспользуйтесь вашим собственным прекрасным советом и подумайте, стоит ли мое убийство того, чтобы быть повешенным.

Развернувшись на каблуках, Элизабет сделала один быстрый шаг и тут же вскрикнула от неожиданной боли: ее оторвали от земли, и от тяжелого удара по предплечью пистолет полетел на пол, а руку дернули вверх и завели ей за спину.

– Да – сказал он страшным голосом ей в ухо, – я в самом деле думаю, что стоит.

В тот момент, когда Элизабет подумала, что рука наверняка сломана, ее с силой толкнули, и она, спотыкаясь, вылетела во двор, а дверь с шумом захлопнулась у нее за спиной.

– Ну и ну! Я никогда… – сказала Люсинда, ее грудь вздымалась от гнева, когда она свирепо посмотрела на закрытую дверь.

– И я никогда, – ответила Элизабет, отряхивая грязь с подола и принимая решение удалиться со всем возможным достоинством. – Мы сможем поговорить об этом сумасшедшем, когда спустимся вниз по тропинке, подальше от дома. Итак, не возьмете ли вы сундук с этого бока?

С мрачным видом Люсинда подчинилась, и они пошли вниз по тропе, сосредоточив свои усилия на том, чтобы держать спины по возможности прямее.

В доме Джейк, глубоко засунув руки в карманы, стоял у окна и наблюдал за женщинами, его лицо выражало изумление, смешанное с досадой.

– Боже всемогущий, – вздохнул он, взглянув на Яна, хмуро глядящего на непрочитанное письмо, которое держал в руке. – Женщины гонятся за тобой аж до Шотландии. Скоро это кончится, когда узнают, что ты помолвлен.

Подняв руку, Джейк лениво почесал заросшую густыми рыжими волосами голову и повернулся снова к окну, вглядываясь вниз. Женщины исчезли из вида, и он отошел от окна. Не умея скрыть нотки восхищения, добавил:

– Скажу тебе одно. У этой блондинки есть храбрость, ты не можешь ей в этом отказать. Хладнокровно эдак стояла она, насмехалась над тобой твоими же словами и называла тебя свиньей. Не знаю я такого мужчины, кто посмел бы сделать это!

– Она посмеет, что угодно, – сказал Ян, вспоминая молодую искусительницу, какой он ее тогда знал.

Когда большинство девиц ее возраста краснели и жеманничали, Элизабет Камерон попросила его танцевать с ней при их первой встрече. В тот же вечер она бросила вызов группе мужчин в карточной комнате; на следующий день рисковала своей репутацией, чтобы встретиться с ним в домике в лесу, – и все это лишь для того, чтобы развлечься тем, что назвала в оранжерее «маленьким флиртом на уик-энде». С тех пор Элизабет, должно быть, развлекалась еще многими подобными приключениями – и без разбора, – иначе ее дядя не рассылал бы письма, предлагая жениться на ней практически незнакомым людям. Это было единственно вероятным объяснением поступка Джулиуса Камерона, поступка, который удивил Яна как беспрецедентный по чудовищному отсутствию такта и вкуса. Другим возможным объяснением могла быть отчаянная нужда в денежном муже, но Торнтон отбросил это. Элизабет была великолепно и богато одета, когда они встретились; более того, общество, собравшееся в том загородном доме, состояло почти исключительно из светской элиты. А несколько сплетен, которые он слышал после того рокового уик-энда, указывали, что она вращается в самых высоких сферах света, как и подобает ее рангу.

– Интересно, куда они пойдут, – продолжал Джейк, слегка нахмурившись. – Там водятся волки и всякие звери.

– Ни один уважающий себя волк не осмелится встретиться лицом к лицу с этой ее дуэньей и с этим зонтиком, которым она размахивает, – съязвил Ян, но чувствовал себя несколько неловко.

– Ого! – расхохотался Джейк. – Так вот кто она такая? Я думал, они обе приехали соблазнять тебя. Лично я побоялся бы и глаза закрыть, очутившись с этой седой каргой в постели.

Ян не слушал. Неторопливо развернул письмо, зная, что Элизабет Камерон была не настолько глупа, чтобы написать его своими детскими неразборчивыми каракулями. Первой мыслью, когда он пробежал глазами четкий разборчивый почерк, была та, что она попросила кого-то написать вместо нее… Но затем Ян узнал слова, которые показались до странности знакомыми, потому что он сам сказал их:

«Ваше предложение заслуживает внимания. Я уезжаю в Шотландию в начале месяца и не могу отложить поездку еще раз. Предпочел бы встретиться там в любом случае. Карта с указанием дороги прилагается. Искренне ваш – Ян».

– Боже, спаси этого ублюдка, если он когда-нибудь попадется мне на дороге, – сказал свирепо Ян.

– Ты о ком?

– Питерс!

– Питерс? – спросил Джейк изумленно. – Твой секретарь. Тот, которого ты выгнал за то, что он перепутал все твои письма?

– Я б задушил его! Это письмо предназначалось Дикинсону Верли. Он послал его Камерону.

Охваченный гневом и отвращением, Ян схватился за волосы. Как бы ему ни хотелось прогнать Элизабет Камерон с глаз долой из своей жизни, он не мог заставить двух женщин провести ночь в карете или в каком-то там экипаже, в котором те приехали, поскольку они приехали по его вине. Торнтон коротко кивнул Джейку.

– Пойди и приведи их.

– Я? Почему я?

– Потому что, – с горечью сказал Ян, подходя к шкафу и убирая пистолет, – начинается дождь, во-первых. Во-вторых, если ты не вернешь их, то будешь готовить пищу.

– Если я должен идти за этой женщиной, мне сначала нужно выпить добрый стаканчик чего-нибудь подкрепляющего. Они тащат сундук, поэтому не уйдут очень далеко.

– Пешком? – удивленно спросил Ян.

– А как, ты думаешь, они добрались сюда?

– Я был слишком зол, чтобы думать.

В конце дорожки Элизабет опустила свой конец сундука в душевном изнеможении и устало села рядом с Люсиндой на его жесткую крышку. Непроизвольный смех закипал у нее внутри, вызванный изнеможением, испугом, поражением и последними остатками радости от того, что удалось хоть немного отплатить человеку, который погубил ее жизнь. Единственное возможное объяснение сегодняшнего поведения Яна Торнтона заключалось в том, что он был совершенно сумасшедшим.

Тряхнув головой, Элизабет заставила себя прогнать мысли о нем. В этот момент у нее было столько новых поводов для беспокойства, что она едва ли знала, как подступиться к ним. Элизабет покосилась на несгибаемую дуэнью, и легкая улыбка удивления тронула ее губы, когда вспомнила, как вела себя Люсинда в доме. С одной стороны, Люсинда не признавала никаких внешних проявлений чувств как абсолютно неприличных, – и в то же время сама была охвачена таким устрашающим гневом, какого никогда Элизабет не встречала Люсинда как бы не считала свои взрывы ярости проявлением чувств. Без малейшего колебания или сожаления она могла буквально разорвать грешника на мелкие кусочки, затем мысленно втоптать его в землю и придавить каблуком своего тяжелого башмака.

С другой стороны, стоит Элизабет проявить хоть малейший страх вот сейчас, в их ужасном положении, и Люсинда тотчас же примет суровый вид от неодобрения и произнесет один из своих строгих выговоров.

Зная это, Элизабет с тревогой посмотрела на небо, по которому катились черные облака, предвещая грозу; но когда она заговорила, ее голос намеренно звучал до смешного спокойно.

– Я думаю, начинается дождь, Люсинда, – заметила девушка, когда холодный мелкий дождь застучал по листьям деревьев над их головами.

– Да, кажется, начинается, – сказала Люсинда.

С резким щелчком раскрыла зонтик, держа его над обеими.

– Как удачно, что у вас есть зонт.

– Я всегда беру зонт.

– Мы, вероятно, не вымокнем в таком слабом дождике.

– Думаю, что нет.

Элизабет вздохнула, чтобы отдышаться, глядя на окружающие их суровые шотландские скалы. Тоном человека, ожидающего какого-либо мнения в ответ на риторический вопрос, сказала:

– Как вы полагаете, здесь есть волки?

– Я думаю, – ответила Люсинда, – они, вероятно, представляют сейчас большую опасность нашему здоровью, чем дождь.

Солнце садилось, и так как была ранняя весна, холодный воздух проникал до костей; Элизабет была почти убеждена, что к ночи они замерзнут.

– Холодновато.

– Весьма.

– У нас все же есть теплая одежда в сундуках.

– Уверена, в таком случае нам не будет слишком неуютно.

В этот неподходящий момент Элизабет проявила своеобразное чувство юмора:

– Нет, нам будет очень уютно, когда волки соберутся вокруг нас.

– Очень.

Истерика, голод и усталость – вместе с непоколебимым спокойствием Люсинды, ее невероятным появлением в доме с помощью колотящего в дверь зонтика – делали Элизабет почти легкомысленной.

– Конечно, если волки поймут, как мы голодны, наверняка они будут держаться в стороне.

– Утешительное предположение.

– Мы разожжем костер, – сказала Элизабет, губы у нее дергались. – Я думаю, это удержит их. – Когда Люсинда промолчала, погруженная в собственные мысли, Элизабет призналась со странным приливом ощущения счастья: – Знаете что, Люсинда? Я думаю, что ни за что не отказалась бы от сегодняшнего дня. – Люсинда подняла тонкие седые брови вверх и искоса с сомнением взглянула на Элизабет. – Я понимаю, что это звучит исключительно странно, но можете себе представить, как было восхитительно держать этого человека под дулом пистолета хотя бы несколько минут? Вы находите это странным? – спросила Элизабет, когда Люсинда уставилась прямо перед собой, сохраняя сердитое, задумчивое молчание.

– Что я нахожу странным, – неодобрительно сказала она ледяным тоном и в то же время с удивлением, – так это то, что вы вызываете такую враждебность у этого человека.

– Я думаю, он совсем потерял рассудок.

– Я бы сказала, озлоблен

– Чем?

– Это интересный вопрос.

Элизабет вздохнула. Когда Люсинда принимала решение разобраться в какой-то проблеме, то не отступалась от него. Она не одобряла любое поведение, которое не понимала. Предпочитая не разбираться в мотивах Яна Торнтона, Элизабет решила сосредоточиться на том, что они должны сделать в предстоящие несколько часов. Ее дядя твердо отказался позволить карете и кучеру простаивать без пользы, пока она проведет здесь время. По его указанию они отослали Аарона обратно в Англию, как только добрались до шотландской границы, где наняли карету в гостинице Уэйкерли. Через неделю Аарон приедет за ними. Они, конечно, могли бы вернуться в гостиницу Уэйкерли и ждать возвращения Аарона, но у Элизабет не хватало денег, чтобы заплатить за комнату для себя и Люсинды.

Она могла бы нанять карету в гостинице и заплатить за нее по возвращении в Хейвенхерст, но цена могла превысить ее возможности, даже если бы блестяще поторговаться.

Но хуже всего была проблема с дядей Джулиусом. Он, конечно, придет в ярость, если она вернется на две недели раньше, чем должна была – при условии, что сумеет вернуться. И когда она приедет домой, что скажет дядя Джулиус?

Однако в данный момент перед ней стояла еще большая проблема: что делать сейчас, когда две беззащитные женщины полностью затерялись в дебрях Шотландии, ночью, в холоде, под дождем.

На тропе послышались шаркающие по гравию шаги, и обе женщины выпрямились, подавляя надежду, вспыхнувшую у них в груди, и стараясь сохранить на лицах невозмутимость.

– Ну, ну, ну, – громко заговорил Джейк. – Рад, что догнал вас и… – Он забыл, что хотел сказать, когда разглядел, как чрезвычайно комично выглядели две женщины, сидевшие рядом с совершенно прямыми спинами на сундуке, чопорно и с достоинством, одни под черным зонтиком посреди пустоты. – А… где ваши лошади?

– У нас нет лошадей, – надменно сообщила ему Люсинда, что подразумевало, что такие животные нарушили бы их уединение.

– Нет? А как вы сюда добрались?

– Какой-то колесный экипаж привез нас в это заброшенное место.

– Понятно.

Он погрузился в пугающее молчание, и Элизабет хотела сказать по крайней мере что-нибудь любезное, когда Люсинда потеряла терпение.

– Ты пришел, как я понимаю, чтобы уговорить нас вернуться?

– А… да. Да, за этим.

– Ну, так говори. У нас нет времени. – Слова Люсинды поразили Элизабет как откровенная ложь.

Когда Джейк, казалось, растерялся, не зная, что теперь делать, Люсинда встала и помогла ему.

– Я понимаю, мистер Торнтон глубоко сожалеет о своем непростительном и необъяснимом поведении?

– Ну, да, думаю, так и есть. Некоторым образом.

– Без сомнения, он намерен сказать нам об этом, когда мы вернемся?

Джейк заколебался, взвешивая свою уверенность в том, что Ян не имеет ни малейшего намерения сказать что-нибудь в этом роде, против уверенности, что если женщины не вернутся, ему придется есть собственную стряпню и спать с нечистой совестью и больным желудком.

– Почему бы нам не позволить ему самому извиниться, – уклонился он от ответа.

Люсинда повернула на тропу, ведущую к дому, и величественно кивнула:

– Возьми сундуки. Пойдемте, Элизабет.

К тому времени, когда они подошли к дому, в Элизабет боролись два чувства: удовлетворение от извинений и желание убежать. В камине горел огонь, и она почувствовала огромное облегчение, увидев, что в комнате нет их хозяина поневоле.

Однако он появился через несколько минут, без камзола, неся охапку дров, которую сбросил у камина.

Выпрямившись, повернулся к Элизабет, которая следила за ним, старательно сохраняя равнодушное выражение лица.

– Кажется, произошла ошибка, – коротко сказал Ян.

– Означает ли это, что вы вспомнили, что посылали письмо?

– Его послали по ошибке. Другой человек был приглашен сюда. К сожалению, приглашение послали вашему дяде.

До этого момента Элизабет не могла представить, что можно испытать еще большие унижения, чем те, через которые уже прошла. Лишенная даже возможности справедливо возмутиться в свою защиту, она оказалась перед фактом, что стала нежеланной гостьей кого-то, кто поставил ее в глупое положение уже не раз, а дважды.

– Как вы добрались сюда? Я не слышал лошадей, и, конечно, карета не могла подняться сюда.

– Большую часть пути мы совершили в колесном экипаже, – уклончиво ответила она, хватаясь за объяснение, сделанное ранее Люсиндой, – а сейчас он уехал.

Элизабет увидела, как сузились его глаза от гнева и раздражения, когда он понял, что не избавится от них, если только не захочет потратить несколько дней на то, чтобы проводить их обратно в гостиницу. От страха, что наполнившие глаза слезы готовы вылиться наружу, Элизабет закинула голову и отвернулась, притворившись, что рассматривает потолок, лестницу, стены, все, что угодно. Сквозь застилавшие глаза слезы она впервые заметила, что дом выглядел так, как будто его год не убирали.

Рядом с ней Люсинда огляделась, прищурив глаза, и пришла к такому же выводу.

Джейк, предчувствуя, что старая женщина готова сделать какое-то обидное замечание по поводу дома, отвлек удар на себя с притворной веселостью.

– Ну вот, – начал он, потирая руки и подходя к огню. – Теперь, когда все устроилось, может быть, мы как следует познакомимся? А затем подумаем об ужине.

Он вопросительно посмотрел на Яна, ожидая, что тот возьмет представление на себя. Но Торнтон вместо того, чтобы сделать это как полагается, ограничился коротким кивком в сторону красивой блондинки и сказал:

– Элизабет Камерон – Джейк Уайли.

– Добрый вечер, мистер Уайли, – сказала Элизабет.

– Зовите меня Джейк, – добродушно ответил мужчина, затем вопросительно посмотрел на хмурую дуэнью:

– А вы?

Боясь, что Люсинда готова накинуться на Яна за его бесцеремонное представление Элизабет, девушка поспешно представила:

– Это моя компаньонка, мисс Люсинда Трокмортон-Джоунс.

– Господи! Два имени. Ладно, нет необходимости соблюдать формальности, раз мы просидим тут вместе по крайней мере несколько дней. Зовите меня просто Джейк. А как мне вас называть?

– Вы можете называть меня мисс Трокмортон-Джоунс, – сказала дуэнья, глядя на кончик своего клювообразного носа.

– Э… очень хорошо, – ответил Джейк, бросив обеспокоенный взгляд, взывавший о помощи, на Яна, которого, казалось, на время забавляли тщетные попытки товарища создать компанейскую обстановку. Обескураженный Джейк запустил руки в свои лохматые волосы и изобразил на лице фальшивую улыбку. Волнуясь, он показал на беспорядок в комнате: – Ну, вот, если бы мы знали, что у нас будет такая… а… ва… то есть блестящее общество, то бы…

– Вытерли стулья? – подсказала Люсинда ледяным тоном. – Подмели пол?

– Люсинда, – прошептала в отчаянии Элизабет. – Они не знали, что мы приедем.

– Ни один уважаемый человек не останется в таком доме даже на ночь, – отрезала она, и Элизабет с болью и восхищением смотрела, как эта грозная женщина повернулась и направила свою атаку на их хозяина поневоле. – Вы отвечаете за то, что мы оказались здесь, неважно, по ошибке или не по ошибке. Я жду, что вы вытащите своих слуг, где они там прячутся, и прикажете сейчас же принести нам чистое постельное белье. Я также ожидаю, что они уберут эту грязь к утру! По вашему поведению видно, что вы – не джентльмен, но мы – леди, и ждем, что с нами будут обращаться подобающим образом.

Краем глаза Элизабет следила за Яном Торнтоном, который слушал все это, сжав челюсти, сбоку на шее у него начал угрожающе подергиваться мускул.

Однако Люсинда либо не замечала, либо не беспокоилась, как он реагирует, потому что, приподняв юбки, направилась к лестнице. Повернувшись к Джейку, сказала:

– Можешь проводить нас в наши комнаты. Мы желаем удалиться.

– Удалиться! – воскликнул пораженный Джейк. – Но… как же ужин? – пролепетал он.

– Вы можете принести его нам наверх.

Элизабет увидела недоумение на лице Джейка и попыталась разъяснить в вежливой форме, что разгневанная женщина хотела сказать испуганному рыжеволосому мужчине.

– Мисс Трокмортон-Джоунс хотела сказать, что мы несколько устали от нашего путешествия и не очень приятного общества, сэр, и поэтому предпочитаем ужинать в своих комнатах.

– Вы будете ужинать, – сказал Ян Торнтон страшным голосом, заставившим Элизабет застыть на месте, – тем, что вы приготовите себе, мадам. Если вам нужно чистое белье, вы возьмете его из шкафа сами. Если вам нужны чистые комнаты, уберите их. Я выражаюсь ясно?

– Абсолютно! – гневно начала Элизабет, но Люсинда перебила, голос ее дрожал от ярости.

– Вы предлагаете, сэр-р-р, чтобы мы делали работу служанок?

Знакомство Яна со светом и Элизабет внушило ему глубокое презрение к честолюбивым, недалеким, самовлюбленным молодым женщинам, чьей единственной целью в жизни было заполучить как можно больше платьев и драгоценностей, затратив на это как можно меньше усилий, и его слова предназначались Элизабет.

– Я предлагаю, чтобы вы обслуживали себя в первый раз за вашу глупую, бессмысленную жизнь. За это согласен дать вам крышу над головой и поделиться провизией до тех пор, пока не сумею отправить вас в деревню. Если эта работа слишком тяжела для вас, тогда мое первое предложение остается в силе. Вот дверь. Воспользуйтесь ею!

Элизабет понимала, что этот человек лишен разума, и не стала утруждать себя ответом, вместо этого повернулась к Люсинде.

– Люсинда, – сказала она с усталой покорностью, – не расстраивайте себя, пытаясь убедить мистера Торнтона, что это его ошибка причинила неприятности нам, а не наоборот. Вы зря потратите время. Истинный джентльмен вполне бы сумел понять, что ему следует извиниться, а не разражаться речами и бесноваться. Однако, как я уже говорила здесь, мистер Торнтон – не джентльмен. Дело просто в том, что ему нравится унижать людей, и он будет пытаться унижать нас все время, пока мы здесь.

Элизабет взглянула с нескрываемым презрением на Яна и добавила:

– Спокойной ночи, мистер Торнтон.

Повернувшись, она немножко мягче произнесла:

– До свидания, мистер Уайли.

Когда обе дамы удалились в свои спальни, Джейк подошел к столу и стал рыться в провизии. Достав сыр и хлеб, он прислушался к звуку их шагов по деревянному полу, пока они ходили, открывая шкафы и готовя постели. Покончив с едой, выпил два стакана мадеры, потом взглянул на Яна.

– Ты бы съел что-нибудь.

– Я не голоден, – коротко ответил его друг.

Взгляд Джейка приобрел озадаченное выражение, когда он посмотрел на застывший профиль этого загадочного человека, пристально вглядывавшегося в темноту за окном.

Несмотря на то, что за последние полчаса из спален наверху не слышалось никакого движения, Джейк чувствовал вину от того, что дамы не поели. Неуверенно он проговорил:

– Отнести им что-нибудь?

– Нет, – сказал Ян. – Если они хотят есть, то вполне могут спуститься и поесть сами.

– Мы не очень гостеприимны с ними, Ян.

– Не гостеприимны? – повторил он, с сарказмом посмотрев на Джейка через плечо. – Если ты еще не понял этого, они заняли две из спален, а это означает, что один из нас сегодня будет спать на диване.

– Диван слишком короткий, я буду спать в амбаре, как делал раньше. Ничего не имею против. Я люблю, как пахнет сено, и оно мягкое. Твой сторож привел корову и кур, как сказано в записке, так что у нас будут свежие молоко и яйца. Сдается мне, что только одно он не сделал – не нашел никого, чтобы убраться в доме.

Когда Ян не ответил на это, а продолжал смотреть куда-то в темноту, Джейк осторожно спросил:

– Ты не хотел бы мне сказать, как эти леди оказались здесь? Я хочу сказать, кто они?

Ян с раздражением глубоко вздохнул, откинул голову и рассеянно помассировал затылок.

– Я встретил Элизабет два года назад на вечере. Она только что появилась в свете, была уже просватана за какого-то несчастного дворянина и жаждала испытать свое кокетство на мне.

– Испытать на тебе? Мне показалось, ты говорил, что она была помолвлена с другим.

Сердито вздохнув от наивности друга, Ян резко сказал:

– Дебютантки – люди другой породы, не той, что женщины, которых ты знал. Дважды в год матери привозят своих дочерей на дебют в Лондоне. Их показывают во время Сезона, как лошадей на аукционе, затем родители продают их в жены тем, кто предложит больше. Победивший покупатель выбирается по степени выгоды, отбирается кто-то с наивысшим титулом и большим количеством денег.

– Варварство! – сказал возмущенно Джейк.

Ян с иронией взглянул на него.

– Не трать свою жалость понапрасну. Это их вполне устраивает. Все, что они хотят от брака, – драгоценности, платья и свободу иметь тайные связи, с кем им хочется, если они уже произвели на свет требуемого наследника. У них и понятия нет о верности или честности, человеческом чувстве.

При этих словах брови Джейка полезли вверх.

– Не могу сказать, что замечал когда-нибудь, что ты бы смотрел на юбку с отвращением, – заметил он, думая о женщинах, которые согревали постель Яна за последние два года, некоторые имели титул. – К слову о дебютантках, – осторожно продолжил Джейк, когда Ян промолчал. – А как насчет той наверху? Тебе не нравится именно она, или это дело принципа?

Ян подошел к столу и налил в стакан шотландского виски. Отпил глоток, пожал плечами и сказал:

– Мисс Камерон более изобретательна, чем некоторые ее скучные подружки. Она приставала ко мне на вечере в саду.

– Я понимаю, как, должно быть, было неприятно, – пошутил Джейк, – когда кто-то, подобный ей, с лицом, которое снится мужчинам, пытается соблазнить тебя, испытывая на тебе женские уловки. Они сработали?

Стукнув стаканом по столу, Ян коротко сказал:

– Сработали.

Равнодушно прогнав мысли об Элизабет, он открыл стоявшую на столе шкатулку, обшитую оленьей кожей, вынул какие-то бумаги, требующие рассмотрения, и сел перед камином.

Пытаясь подавить жгучее любопытство, Джейк выждал несколько минут, прежде чем спросить:

– Что случилось потом?

Уже погруженный в чтение лежавших перед ним документов, не отрываясь от них, Ян рассеянно ответил:

– Я просил ее выйти за меня замуж, она прислала мне записку, назначая свидание в оранжерее, я пошел туда, ее брат вмешался и сказал мне, что она – графиня, и уже помолвлена.

Забыв, о чем они говорили, Ян взял с маленького столика рядом с его стулом лежавшее там перо, сделал пометку на полях контракта.

– И? – жадно потребовал Джейк.

– Что «и»?

– И что случилось потом, после того, как вмешался брат?

– Мое намерение жениться на девушке, которая выше меня по положению, он принял как оскорбление и вызвал меня на дуэль, – ответил Ян, поглощенный своими мыслями, и сделал еще одну пометку на договоре.

– Так что же сейчас эта девушка делает здесь? – спросил Джейк, почесывая голову в изумлении от нравов высшего света.

– Черт ее знает, – раздраженно пробормотал Ян. – Судя по тому, как она вела себя со мной, я догадываюсь, что она в конце концов попала в какую-то грязную историю или в этом роде, и ее репутация испорчена безвозвратно.

– А какое отношение это имеет к тебе?

Ян издал долгий раздраженный вздох и посмотрел на Джейка с выражением, ясно показывающим, что с ответами покончено.

– Я полагаю, – с горечью сказал он, – что ее семейство, вспомнив мое глупое увлечение два года назад, надеется, что я посватаюсь снова, и они сбудут ее с рук.

– Ты думаешь, это как-то связано с тем, что старый герцог говорит, будто ты его кровный внук и он хочет сделать тебя наследником?

Он терпеливо ждал, надеясь узнать побольше, но Ян не обращал на него внимания, читая бумаги. Не имея выбора и надежды на дальнейшие признания, Джейк взял свечу, собрал несколько одеял и направился в амбар. На пороге он остановился, пораженный неожиданной мыслью.

– Она сказала, что не посылала тебе записки о свидании в оранжерее.

– Она – лгунья и великолепная маленькая актриса, – ледяным голосом произнес Ян, не отрывая глаз от бумаг, – завтра я придумаю способ отправить ее отсюда и избавиться от нее.

Что-то в лице Яна заставило Джейка спросить:

– Почему такая спешка? Ты боишься попасться в ее сети снова?

– Едва ли.

– Тогда ты, должно быть, каменный, – поддразнил Джейк. – Эта женщина так красива, что соблазнит любого мужчину, пробудь он час с ней наедине, включая меня, а, как ты знаешь, я совсем не гоняюсь за юбками.

– Не давай ей поймать тебя наедине, – ответил тихо Ян.

– Не думаю, чтоб я был против, – засмеялся Джейк, уходя.

Наверху, в спальне, расположенной в конце холла над кухней, Элизабет устало стянула с себя платье, забралась в постель и, совершенно обессиленная, уснула.

В спальне, которая выходила на лестницу над гостиной, где разговаривали мужчины, Люсинда Трокмортон-Джоунс не видела причин нарушать свой обычный ритуал отхода ко сну. Отказываясь, уступить усталости только оттого, что ее трясли в фургоне с сеном и с позором выгнали из дома под дождь, что ей пришлось размышлять о том, как питаются хищные звери, что затем ее грубо отправили спать, не дав даже кусочка хлеба, она тем не менее готовилась ко сну точно так же, как делала бы это, проведя весь день за вышиванием. Сняв и сложив черное бомбазиновое платье, Люсинда вынула шпильки из волос, неторопливо провела по ним гребнем требуемые сто раз, и затем аккуратно заплела их и подобрала под ночной чепчик.

Однако две вещи лишили Люсинду душевного спокойствия настолько, что, забравшись в постель и натянув шершавые одеяла до подбородка, она не могла заснуть. Первое, и самое главное, в ее неприбранной спальне не было кувшина и тазика, в котором она могла бы помыть лицо и тело, что всегда делала перед сном. Второе, постель, на которой ее костлявое тело должно было бы отдохнуть, оказалась бугристой.

По этим двум причинам дуэнья еще не спала, когда внизу заговорили мужчины, и их голоса проникали сквозь щели в полу, приглушенные, но различимые. Из-за этого она была вынуждена подслушивать. За все свои 56 лет Люсинда Трокмортон-Джоунс никогда не опускалась до подслушивания. Она осуждала подслушивающих, факт, который был хорошо известен слугам каждого дома, где когда-либо жила. Люсинда без стеснения доносила на любого слугу, независимо от того, какой высокий пост он занимал в домашней иерархия, если заставала его или ее, подслушивающими у дверей или подсматривающими в замочную скважину.

Теперь, однако, она пала так же низко, как и они, потому что подслушивала.

Люсинда Трокмортон-Джоунс слушала.

И сейчас она мысленно повторяла каждое слово, сказанное Яном Торнтоном, проверяя его правдивость, взвешивая все, что он сказал этому не принадлежащему к приличному обществу человеку, который принял ее за служанку. Несмотря на душевное смятение, лежа на своем убогом ложе, Люсинда была совершенно спокойна, совершенно неподвижна. Глаза закрыты, мягкие белые руки сложены на плоской груди поверх одеяла. Она не ворочалась и не дергала одеяла, не хмурилась и не глядела в потолок. Люсинда была так неподвижна, что если бы кто заглянул в залитую лунным светом комнату и увидел ее лежащей там, то мог бы предположить, что у нее в ногах зажженные свечи, а в руках – распятие.

Это впечатление, однако, не соответствовало работе ее мозга. С научной точностью она изучала все услышанное.

Она знала, что, возможно, Ян Торнтон лгал Джейку Уайли, признаваясь в своем неравнодушии к Элизабет, в желании жениться на ней, – просто чтобы показать себя в лучшем свете. Роберт Камерон считал, что Торнтон не кто иной, как распутный охотник за приданым и беспринципный повеса; он особо подчеркивал, что Торнтон признался, будто пытался соблазнить Элизабет только ради спортивного интереса. Здесь Люсинда была склонна думать, что Роберт лгал, желая оправдать свое позорное поведение на дуэли. Более того, хотя Люсинда и видела определенную братскую преданность в отношении Роберта к Элизабет, его исчезновение из Англии доказывало, что он – трус.

Больше часа лежала Люсинда без сна, обдумывая, что из услышанного было правдой. Единственное, что она привяла без колебаний, было то, в чем другие люди с более низким уровнем осведомленности и интуиции сомневались и во что отказывались верить в течение многих лет: она ни секунды не сомневалась, что Ян Торнтон прямой родственник герцога Стэнхоупа. Как часто говорили, самозванец может быть признан человеком высшего света другими джентльменами в клубе для избранных, но ему лучше не показываться в доме джентльмена, потому что наблюдательный дворецкий узнает в нем самозванца с первого взгляда.

Эта же способность распространялась на опытных дуэний, в чьи обязанности входила защита своих подопечных от светских самозванцев. В начале карьеры Люсинда была компаньонкой племянницы герцога Стэнхоупа, вот почему вечером она только взглянула на Яна Торнтона и сразу же определила его как близкого потомка старика, на которого он был поразительно похож. Вспоминая скандал, сопровождавший разрыв маркиза Кенсингтона – сына герцога Стэнхоупа – с семьей из-за неравного брака с шотландской девушкой, Люсинда, разглядывая Яна, за тридцать секунд догадалась, что он внук старого герцога. Практически осталось только одно, что она не смогла установить за минутную встречу с ним внизу: был или не был он законнорожденным, да и то только потому, что не присутствовала при его зачатии, и поэтому не могла знать, был ли он зачат до или после того, как его родители без разрешения поженились тридцать лет назад. Но если Стэнхоуп пытался сделать Яна Торнтона своим наследником, эти слухи доходили до нее время от времени, тогда не было вопроса о происхождении Торнтона.

Зная все это, Люсинда должна была обдумать только два вопроса. Первый, выиграет ли Элизабет от брака с будущим пэром королевства – не простым графом, но человеком, который когда-нибудь будет носить титул герцога, самый высокий из всех дворянских титулов. Так как Люсинда сделала смыслом своей жизни обеспечение воспитанниц наилучшими женихами, ей хватило менее двух минут, чтобы решить, что ответ на это – категорически положительный.

Второй вопрос представлял для нее несколько большее затруднение. При теперешнем положении вещей она была единственной, кто хотел этого брака. И время было ее врагом. Если она не ошибалась – а Люсинда никогда не ошибалась в таких делах, – Ян Торнтон скоро станет самым желанным холостяком во всей Европе Хотя она была заключена с бедной Элизабет в Хейвенхерсте, Люсинда поддерживала переписку с двумя другими дуэньями. В их письмах часто встречались случайные упоминания о нем по поводу разных светских событий. Спрос на него, который явно возрастал одновременно с известиями о его богатстве, возрастет в сотни раз, когда он будет носить титул, который должен был принадлежать его отцу, титул маркиза Кенсингтона. И учитывая беды, которые Ян навлек на Элизабет, он должен дать ей корону пэра и обручальное кольцо, не откладывая дела в долгий ящик. Так думала Люсинда.

Но она оказалась перед единственной нерешенной проблемой, которая представляла собой дилемму морального свойства. После всей жизни, посвященной тому, чтобы держать неженатых особ противоположного пола подальше друг от друга, сейчас Люсинда раздумывала, как бы свести их вместе. Она задумалась над последним замечанием Джейка об Элизабет: «Эта женщина так прекрасна, что она соблазнит любого мужчину, кто на час останется с ней наедине». Как знала Люсинда, Ян Торнтон однажды был «соблазнен» леди Камерон, и хотя сейчас Элизабет уже не была молоденькой девушкой, она стала еще красивее, чем тогда. С тех пор Элизабет поумнела, следовательно, она не будет так глупа, чтобы позволить ему зайти слишком далеко, когда они останутся одни всего лишь на несколько часов. В этом Люсинда была уверена. Фактически единственное, в чем Люсинда не была уверена, так это в том, был или нет Ян Торнтон сейчас так равнодушен к Элизабет, как он заявил… и как, Господи, ей устроить так, чтобы они остались на эти несколько часов одни. Она вверила эти две последние проблемы во всемогущие руки Создателя и, наконец, погрузилась в обычный для нее спокойный сон.

Глава 12

Джейк открыл один глаз и в недоумении заморгал от солнечного света, лившегося из окна высоко наверху. Сбитый с толку, он перевернулся на бугристой незнакомой постели и оказался лицом к лицу с огромным черным животным, которое прижало уши, оскалило зубы и попыталось укусить его сквозь щели в загородке стойла.

– Ах ты, проклятый людоед! – обругал он норовистую лошадь. – Дьявольское отродье! – добавил Джейк и примерился, как следует ударить по деревянной загородке, таким образом отомстив за попытку укусить его. – Ох, черт! – выругался он, когда ударил босой ногой по доске.

Подтянувшись в сидячее положение, запустил пальцы в густые рыжие волосы и поморщился, увидев солому, застрявшую между пальцев. Ноге было больно, а от бутылки вина, выпитой накануне вечером, болела голова.

Встав на ноги, натянул сапоги и отряхнул шерстяную рубашку, дрожа от промозглого холода. Пятнадцать лет назад, когда он пришел работником на маленькую ферму, то каждую ночь спал в этом амбаре. Теперь, когда Ян выгодно поместил деньги Джейка, нажитые во время совместного плавания, он научился ценить прелести пуховой перины и атласных одеял, и их отсутствие сильно удручало его.

– Из дворца в коровник, – проворчал Джейк, выходя из пустого стойла, в котором спал. Когда он проходил мимо стойла Аттилы, оттуда со смертоносным ударом на него обрушилось копыто, чуть-чуть не ударив по бедру. – Это будет стоить тебе первого завтрака, ты, несчастный кусок грязи. – Сплюнул и с большим удовольствием начал кормить двух других лошадей, в то время как черная смотрела на них. – Из-за тебя у меня плохое настроение, – сказал Джейк весело, когда лошадь, сердито переступая с ноги на ногу, с завистью смотрела, как он кормит двух других лошадей. – Может, если оно улучшится попозже, я дам тебе есть… – Он замолк в тревоге, заметив, что великолепный гнедой мерин Яна стоял, слегка согнув правое колено, не касаясь копытом земли. – Ну, ну, Мейхем, – ласково проговорил Джейк, поглаживая атласную шею лошади, – давай посмотрим копыто.

Хорошо объезженное животное, выигрывавшее каждые скачки, в которых участвовало, и давшее родословную последнему победителю на скачках в Хистоне, не оказало сопротивления, когда Джейк поднял копыто и наклонился над ним.

– Тебе попал камень, – сказал он лошади, которая следила за ним, насторожив уши, ясными умными коричневыми глазами. Джейк остановился, оглядываясь в поисках чего-нибудь острого, что и нашел на старой деревянной полке. – Он тут плотно засел, – тихо добавил Джейк, поднимая копыто, и присел на корточки, положив его на колено. Зацепил камень, опираясь спиной на загородку соседнего стойла, чтобы сохранить равновесие. – Вот он! – Камень выпал, но удовлетворенное ворчание Джейка перешло в вой от невыносимой боли, когда ряд огромных зубов из соседнего стойла вонзился в обширную тыльную часть Джейка. – Ты, злобный мешок с костями, – закричал он, вскакивая на ноги и почти перегибаясь пополам через перекладину, стараясь ударить Аттилу. Лошадь, как будто предвидев возмездие, боком отошла в глубь стойла и искоса посматривала на Джейка с выражением, которое тому показалось похожим на самодовольное удовлетворение. – Ты у меня получишь за это, – пообещал Джейк и собрался потрясти кулаком, когда вдруг понял, как глупо угрожать бессловесному животному.

Потирая пострадавший зад, повернулся к Мейхему и аккуратно прислонил свою филейную часть к внешней стене амбара. Он проверил копыто, чтобы убедиться, что оно чистое, но в тот момент, когда его пальцы коснулись места, где застрял камень, гнедой дернулся от боли.

– Натерло, да? – с сочувствием спросил Джейк. – Не удивительно от камня такой величины и формы. Но ты вчера ничем не показал, что тебе больно, – продолжал он. Повысив голос и придав ему тон преувеличенного восхищения, погладил гнедого по боку и, с презрением поглядывая на Аттилу, обратился к Мейхему. – Это потому, что ты – настоящий аристократ и прекрасное храброе животное, не то что этот жалкий трусливый мул, который не заслуживает стойла рядом с тобой.

Если Аттилу так или иначе интересовало его мнение, он, к разочарованию Джейка, постарался не показать этого, что привело Джейка в более мрачное настроение, когда, тяжело ступая, тот вошел в дом.

Ян сидел за столом, держа между ладонями чашку дымящегося кофе.

– Доброе утро, – сказал он Джейку, изучающе глядя на грозно нахмуренные брови старшего друга.

– Может, ты так думаешь, но я не вижу ничего доброго, конечно, я всю ночь замерзал там, лежа рядом с лошадью, которая хотела сожрать меня и уже кончила поститься, откусив кусок моей задницы сегодня утром. И, – закончил он сердито, наливая кофе из оловянного кофейника в глиняную кружку, и уничтожающе посмотрел на друга, которого это забавляло, – твоя лошадь хромает.

Плюхнувшись на стул рядом с Яном, разом проглотил обжигающий кофе, не думая, что делает; глаза у него вылезли из орбит, а на лбу выступил пот. Улыбка Яна исчезла.

– Она что?

– Забился камень, и она опирается на левую переднюю ногу.

Ножки стула скрипнули по деревянному полу, когда Ян оттолкнул его, собираясь идти в амбар.

– Не надо. Это всего лишь кровоподтек.

Закончив умывание, Элизабет услышала неразборчивый звук мужских голосов внизу. Завернувшись в тонкое полотенце, подошла к сундукам, которые ее хозяин поневоле внес наверх и оставил у ее двери сегодня утром рядом с двумя большими кувшинами с водой. Еще прежде, чем втащила их в спальню, она знала, что все находящиеся в них платья слишком изысканны и непрочны, чтобы носить в таком месте, как это.

Элизабет выбрала наименее пышное – белое платье из батиста с высокой талией и с широкой гирляндой розовых роз и зеленых листьев, вышитой на подоле и на узких манжетах широких развевающихся рукавов. Такая же белая лента, с розами и листьями, вышитыми на ней, лежала сверху платья, и Элизабет вытащила ее, не зная, как ее носить и надевать ли вообще.

Элизабет с трудом надела платье, расправила его на талии, и потратила несколько минут, стараясь застегнуть длинный ряд крохотных пуговок на спине. Она повернулась к маленькому зеркалу, чтобы посмотреть, как выглядит, и нервно прикусила губу. Закругленный лиф, который когда-то выглядел скромно, сейчас плотно облегал ее расцветшую фигуру.

– Удивительно, – произнесла Элизабет вслух, с гримасой одергивая лиф. Но как девушка ни тянула его вверх, он упорно опускался вниз, как только она отпускала его, и, в конце концов, решила отказаться от борьбы. – Во время Сезона носили платья с более глубоким вырезом, чем этот, – напомнила она зеркалу, как бы оправдываясь.

Перейдя к кровати, снова взяла ленту для волос, раздумывая, что ей делать с волосами. В Лондоне, когда она последний раз надевала это платье, Берта вплела ленту в локоны Элизабет. В Хейвенхерсте, однако, ее густые волосы больше не укладывали в элегантные прически, и они падали на спину, заканчиваясь густыми волнами и локонами.

Пожав плечами, Элизабет взяла гребень, разделила волосы посередине пробором, а затем подхватила их на затылке и стянула вышитой лентой, которую завязала простым бантом; затем освободила два завитка, чтобы смягчить впечатление. Она отступила, оглядывая себя, и вздохнула с покорностью судьбе. Совершенно не замечая ни широко поставленных ярко-зеленых глаз, смотрящих на нее, ни здорового цвета кожи, ни каких-то других черт, заставивших Джейка сказать, что у нее лицо, которое снится мужчинам, Элизабет искала видимые недостатки в своей внешности, и когда не увидела ничего необычного, то потеряла интерес. Отвернувшись от зеркала, она села на кровать, перебирая события вчерашнего вечера, чем и прозанималась все утро. То, что беспокоило ее больше всего, было относительно незначительным: заявление Яна, что он получил от нее записку с приглашением встретиться в оранжерее. Конечно, вполне возможно, он лгал об этом, пытаясь оправдать себя перед мистером Уайли. Но Ян Торнтон, как она хорошо знала, был по природе груб и резок, поэтому Элизабет не могла представить себе, чтобы он взял на себя труд приукрасить правду ради друга. Закрыв глаза, она пыталась точно вспомнить, что сказал Ян, войдя в оранжерею в тот вечер, что-то вроде: «А кого вы ждали после такой записки – принца-регента?»

Тогда Элизабет думала, что он говорит о записке, которую послал. Но Ян заявил, что это он получил записку. И высмеял ее почерк, который учителя характеризовали как «образованный и четкий, делающий честь джентльмену из Оксфорда». Почему Ян Торнтон считал бы, что знает, как выглядит ее почерк, если бы он и в самом деле не верил, что получил такую записку от нее. Возможно, он действительно был сумасшедшим, но Элизабет так не думала. Тут девушка раздраженно напомнила себе, что когда дело касалось его, она никогда не была в состоянии видеть правду. И ничего удивительного! Даже сейчас, когда она стала старше и обнадеживающе умнее, не так легко было сохранять ясность мыслей вчера, когда на нее смотрели эти золотистые глаза. Ни за что в жизни Элизабет не могла понять его отношение, если только он все еще не был сердит на то, что Роберт нарушил правила и выстрелил в него. Должно быть, в этом и дело, решила она, направляя мысли на более трудную проблему.

Они с Люсиндой попали в ловушку, только хозяин дома не понимал этого, а она сгорела бы со стыда, объясняя ему это. Поэтому Элизабет будет пытаться найти способ пробыть здесь в относительном согласии и следующую неделю. Чтобы пережить это испытание, необходимо просто игнорировать его необъяснимую враждебность и жить только настоящим моментом, не оглядываясь назад и не заглядывая вперед. А потом все кончится, и они с Люсиндой смогут уехать. И что бы ни случилось за эти предстоящие семь дней, Элизабет поклялась, что никогда больше не позволит ему вывести ее из себя, как вчера. Последний раз, когда они были вместе, он смутил ее настолько, что она едва осознавала, что хорошо, а что плохо.

С этого момента, поклялась Элизабет, все будет по-другому. Она будет сдержанной и вежливой и совершенно невозмутимой, как бы грубо и возмутительно он себя ни вел. Элизабет уже не была влюбленной молодой девушкой, которую Торнтон мог соблазнить, обидеть или рассердить ради собственного развлечения. Она ему это докажет, а также покажет прекрасный пример, как ведут себя хорошо воспитанные люди.

С таким решением Элизабет поднялась и направилась в комнату Люсинды.

Та уже оделась, на ее черном платье не осталось ни единой вчерашней пылинки, седые волосы собраны в аккуратный пучок. Она сидела на деревянном стуле около окна, ее слишком прямому позвоночнику не требовалось поддержки от спинки стула, на лице – задумчивость и беспокойство.

– Доброе утро, – сказала Элизабет, осторожно закрывая за собой дверь.

– Хм? О, доброе утро, Элизабет.

– Я хотела сказать вам, – торопливо начала молодая леди, – как я сожалею о том, что затащила вас сюда и подвергла такому унижению. Поведение мистера Торнтона необъяснимо и непростительно.

– Я думаю, он был… удивлен нашим неожиданным приездом.

– Удивлен? – повторила Элизабет, глядя с изумлением на нее. – Он взбесился! Я знаю, вы, должно быть, думаете… должно быть, удивляетесь, что могло раньше заставить меня иметь с ним что-то общее, – начала она, – и я не могу честно сказать вам, о чем я, вероятно, думала.

– О, я не вижу в этом ничего непонятного, – сказала Люсинда, – он чрезвычайно красив.

Элизабет не была бы поражена больше, если б Люсинда назвала его образцом дружелюбия.

– Красив! – начала она, затем тряхнула головой, как бы приводя в порядок свои мысли. – Я должна сказать, что вы очень терпеливы и добры в отношении всего этого.

Люсинда встала и оценивающе осмотрела Элизабет.

– Я бы не назвала мое отношение «добрым», – задумчиво ответила она. – Скорее я б назвала его практичным. Лиф вашего платья очень узок, но при этом выглядит привлекательно. Пойдемте завтракать?

Глава 13

– Доброе утро, – пробасил Джейк, когда Элизабет и Люсинда сошли вниз.

– Доброе утро, мистер Уайли, – сказала Элизабет с любезной улыбкой. Затем, не придумав ничего другого, что можно было бы сказать, быстро добавила: – Пахнет чем-то восхитительно вкусным. Что это?

– Кофе, – отрывисто ответил Ян, оглядывая ее с ног до головы.

Ее длинные блестящие волосы золотисто-медового цвета, завязанные сзади лентой, придавали ей крайне привлекательный и очень юный вид.

– Садитесь, садитесь, – весело продолжал Джейк.

После прошлого вечера кто-то вытер стулья, но он вытащил носовой платок и при приближении Элизабет вытер сиденье стула еще раз.

– Спасибо, – сказала она, награждая его улыбкой. – Но стул и так хорош. – Осторожно посмотрела на хмурого человека, сидевшего напротив, и сказала: – Доброе утро.

В ответ он поднял бровь, как бы не доверяя странной перемене в ее отношении.

– Вы хорошо спали, полагаю?

– Очень хорошо, – сказала Элизабет.

– Как насчет кофе? – спросил Джейк, поспешно подойдя к кофейнику, стоящему на плите, и наливая в кружку остатки дымящегося напитка.

Когда, однако, он подошел к столу, то остановился и беспомощно перевел взгляд с Люсинды на Элизабет, явно не зная, которой следует предложить кофе первой.

– Кофе, – предупредила его Люсинда, когда он сделал шаг в ее направлении, – языческий напиток, неподходящий для цивилизованных людей, поэтому я предпочитаю чай.

– Я выпью кофе, – торопливо сказала Элизабет.

Джейк благодарно улыбнулся, поставил перед ней кружку и вернулся к плите. Чтобы не смотреть на Яна, Элизабет, пока пила кофе, как зачарованная, смотрела, не отрываясь, на спину Джейка Уайли.

С минуту он стоял, нервно потирая о бедра ладони, растерянно глядя то на свежие яйца, то на кусок бекона, то на тяжелую чугунную сковороду, уже начавшую дымиться рядом с его локтем, – как будто не имел ни малейшего представления, как приступить к делу.

– Можно уж начать, – пробормотал Джейк и, вытянув прямо перед собой руки, соединил пальцы обеих рук и с ужасным звуком затрещал костяшками пальцев. Затем схватил нож и начал свирепо пилить бекон.

Элизабет озадаченно с интересом следила, как он швырял куски бекона на сковороду, пока они не образовали на ней целую груду. Через минуту восхитительный запах распространился по комнате, и Элизабет почувствовала, как у нее потекли слюнки в предвкушении прекрасного завтрака. Но прежде, чем она успела это подумать, увидела, как Джейк взял два яйца, разбил их о край плиты и вылил на сковороду, полную сырого бекона. За ними одно за другим быстро последовали еще шесть яиц, тогда он оглянулся и посмотрел через плечо:

– Как вы думаете, мне бы надо было пожарить бекон чуток подольше, прежде чем класть яйца, леди Элизабет?

– Я… я не совсем уверена, – призналась девушка, старательно не замечая довольную ухмылку на смуглом лице Яна.

– Может, взглянете и скажете, как вы думаете? – спросил Джейк, уже отпиливая ломти хлеба.

Не имея иного выбора, кроме, как дать свой неграмотный совет или позволить Яну смотреть на нее безжалостно насмешливым взглядом, Элизабет выбрала первое, встала и заглянула через плечо мистера Уайли.

– Ну, как на ваш взгляд?

На ее взгляд, это походило на большие комки яиц, свернувшихся в неаппетитном сале.

– Восхитительно.

Он удовлетворенно хмыкнул и повернулся к сковороде, на этот раз с руками, полными ломтей хлеба, явно намереваясь добавить их в смесь.

– Как вы думаете? – спросил он, держа руки над грудой жарящейся еды. – Положить это?

– Нет, – быстро и решительно ответила Элизабет. – Я определенно думаю, что хлеб следует подавать… ну…

– Отдельно, – растягивая слово с усмешкой, сказал Ян, и когда Элизабет невольно оглянулась на голос, то обнаружила, что он повернулся на стуле, чтобы видеть ее.

– Не совсем отдельно, – вставила Элизабет, чувствуя, что ей следует внести свою лепту, давая еще советы, как приготовить это блюдо, а не показать себя невеждой в кулинарии, какой она и была на самом деле. – Мы можем подать его… с маслом!

– Конечно, мне бы надо было об этом подумать, – сказал Джейк, сконфуженно улыбаясь Элизабет. – Если вы не против, постойте здесь и присмотрите, что тут происходит на сковородке, а я схожу и принесу с ледника масло.

– Ничуть не против, – заверила его Элизабет, полностью отказываясь признаться, что упорный взгляд Яна пронзает ей спину насквозь.

Так как мало чего серьезного могло случиться с содержимым сковороды за несколько минут, Элизабет с сожалением признала, что она не может больше избегать Яна Торнтона – сейчас, когда ей крайне необходимо было сгладить положение настолько, чтобы убедить его позволить ей и Люсинде остаться на назначенную неделю.

С неохотой выпрямившись, она прошла по комнате с притворным безразличием, заложив руки за спину, равнодушно глядя на паутину в углу на потолке, думая, что сказать. И вдохновение пришло. Решение било унизительно, но необходимо, и, если его правильно подать, может показаться, что она любезно оказывает ему услугу. Элизабет остановилась на минутку, чтобы придать лицу выражение, которое, как она надеялась, отражало энтузиазм и сочувствие, затем резко повернулась.

– Мистер Торнтон! – Ее голос, казалось, взорвался в комнате, и в тот же момент удивленный взгляд его янтарных глаз впился в лицо девушки, затем скользнул вниз к лифу, без стеснения рассматривая расцветшую фигуру. Волнуясь, но не теряя решимости, Элизабет неуверенно продолжила: – Кажется, как будто давно никто не жил в этом доме.

– Хвалю вашу острую наблюдательность, мисс Камерон, – с насмешкой лениво сказал Ян, наблюдая, какие чувства сменялись на ее выразительном лице.

Ни за что в жизни он не мог бы понять, что она делает здесь, или почему сегодня утром, кажется, пытается снискать его расположение. Вчера объяснения, которые он дал Джейку, имели смысл; сейчас, глядя на нее, Ян едва мог поверить хотя бы в одно из них. Тут он вспомнил, что Элизабет Камерон всегда лишала его возможности рассуждать разумно.

– Дома в самом деле как-то подвержены грязи, когда никто за ними не смотрит, – заявила она с веселым видом.

– Еще одно, заслуживающее похвалы, наблюдение. У вас определенно острый ум.

– Неужели вы не можете не усложнять! – воскликнула Элизабет.

– Прошу прощения, – сказал он с притворной серьезностью. – Пожалуйста, продолжайте. Вы говорили?

– Да, я думала, что раз уж мы здесь застряли – Люсинда и я, я хочу сказать – у нас много времени, и делать нечего, а этому дому наверняка не помешали бы женские руки.

– Прекрасная мысль! – воскликнул Джейк, вернувшись с поисков масла и бросив на Люсинду взгляд, полный надежды.

Он был вознагражден взглядом, который мог бы испепелить камень.

– Тут нужна армия слуг с совками и в масках на лицах, – возразила решительно дуэнья.

– Вам не придется помогать, Люсинда, – объяснила в ужасе Элизабет. – Я и в мыслях не имела, что вы должны. Но я могла б! Я… – Она резко повернулась, когда Ян Торнтон поднялся и взял ее не слишком-то нежно за локоть.

– Леди Камерон, – сказал он, – я думаю, у нас с вами есть о чем поговорить, и это лучше сказать наедине. Поговорим?

Торнтон указал на открытую дверь и затем практически повлек ее за собой. Выйдя из дома наружу, где светило солнце, провел ее еще на несколько шагов вперед, затем отпустил руку.

– Давайте послушаем, – сказал он.

– Послушаем что? – волнуясь, спросила Элизабет.

– Объяснение – правду, если вы способны говорить правду. Вчера вечером вы наставили на меня пистолет, а сегодня утром страшно озабочены перспективой убрать мой дом. Я хочу знать, почему?

– Ну, – вскричала Элизабет, оправдывая свой поступок с пистолетом, – вы были крайне невыносимы!

– Я и сейчас невыносим, – коротко ответил он, не обращая внимания на поднятые брови Элизабет. – Я не изменился. Это не я неожиданно начал источать доброжелательность сегодня утром.

Элизабет повернула голову в сторону аллеи, мучительно стараясь придумать объяснение, которое бы не раскрыло ему унизительных для нее обстоятельств.

– Оглушительное молчание, леди Камерон, и несколько странное. Насколько я помню, последний раз, когда мы виделись, вы просто не могли сдержать те поучительные знания, которыми старались поделиться со мной.

Элизабет знала, что он имеет в виду ее монолог по истории гиацинтов в оранжерее.

– Я просто не знаю, с чего начать, – призналась она.

– Давайте придерживаться главных событий. Что вы делаете здесь?

– Это несколько неловко объяснять, – сказала Элизабет. Она настолько растерялась от упоминания о гиацинтах, что ей ничего не приходило в голову, и несвязно стала объяснять: – Мой дядя сейчас является моим опекуном. Он бездетен, поэтому все, что имеет, перейдет к моему ребенку. Я не смогу иметь детей, если не выйду замуж, и он хочет решить это дело с наименьшими расх… как можно скорее, – поспешно поправилась она – Дядя нетерпеливый человек и думает, что я слишком тяну… ну, с решением. Он совершенно не понимает, что нельзя просто взять нескольких людей и заставить меня выбрать одного из них.

– Могу я спросить, почему он, черт возьми, думает, что у меня есть желание жениться на вас?

Элизабет была готова провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда.

– Я думаю, – ответила она, с величайшей осторожностью подбирая слова в надежде сохранить то немногое, что осталось от ее гордости, – из-за дуэли. Он слышал о ней и неправильно истолковал ее причины. Я пыталась убедить его, что это всего лишь легкий флирт на досуге, как, конечно, оно и было… но он и слушать не захотел. Дядя довольно упрям и, скажем, стар, – закончила она, запинаясь. – Во всяком случае, когда прибыло ваше приглашение, чтобы мы с Люсиндой приехали к вам, он заставил меня приехать сюда.

– Жаль, что вы напрасно ехали, но это еще не трагедия. Вы можете повернуться и тотчас же уехать.

Элизабет наклонилась, притворяясь, что ее интересует веточка, которую она подняла и разглядывала.

– Я немного надеялась на то, что если это не причинит слишком много беспокойства, мы с Люсиндой могли бы пробыть здесь оговоренное время.

– Это исключено, – резко сказал он, и у Элизабет упало сердце. – Кроме того, если я правильно помню, в тот вечер, когда мы встретились, вы уже были помолвлены… с пэром королевства, не менее.

Рассерженная, испуганная и униженная, Элизабет тем не менее смогла вздернуть подбородок и выдержать его внимательный взгляд.

– Он… мы решили, что не подходим друг другу.

– Я уверен, вам без него лучше, – с издевкой сказал он. – Мужья могут очень неодобрительно относиться к женам, которые увлекаются по уик-эндам флиртом, с тайными посещениями уединенных домиков и темных оранжерей.

Элизабет сжала кулаки, глаза ее горели зеленым огнем.

– Я не приглашала вас на свидание в той оранжерее, и вы знаете это!

Он смотрел на нее со скукой и отвращением в глазах.

– Хорошо, давайте разыграем этот фарс до его мерзкого конца. Если вы не посылали мне записку, полагаю, вы скажете, что вы там делали.

– Я говорила вам, что получила записку, которая была, как я думала, от моей подруги Валери, и пошла в оранжерею, чтобы узнать, зачем она хочет меня видеть, Я не посылала вам записку, чтобы встретиться там, я получила записку. Господи, Боже мой! – воскликнула она, почти топнув ногой от отчаяния, видя, как он по-прежнему смотрел на нее с явным недоверием. – Я ужасно боялась вас в тот вечер!

Четкая картина, такая ясная, как в тот момент, когда это случилось, предстала в памяти Яна… Очаровательно прекрасная девушка, вкладывающая ему в руки горшки с цветами, чтобы помешать поцеловать ее… и затем, через несколько мгновений, тающая в его объятиях.

– Теперь вы мне верите?

Как бы Ян ни пытался, он не мог полностью обвинить или оправдать ее. Инстинктивно чувствовал, что Элизабет в чем-то лжет, что-то скрывает. Более того, было что-то странное и совершенно не соответствующее ее характеру в том, что она так хотела остаться здесь. С другой стороны, Ян умел узнавать отчаяние на лице собеседника, а по какой-то непонятной причине Элизабет Камерон была на грани отчаяния.

– Не имеет значения, чему я верю. – Ян замолчал, так как запах дыма, доносящийся из открытого окна во двор, достиг их обоих одновременно. – Что… – начал он, уже направляясь к дому, Элизабет быстро пошла рядом.

Ян открыл переднюю дверь, как раз когда Джейк поспешно вышел из глубины дома.

– Я взял молоко, – начал Джейк, затем резко остановился, когда смрад дошел до него.

Он перевел взгляд с Яна и Элизабет, которые вбежали в дом, на Люсинду, сидящую на том же месте, безмятежно безразличную к запаху горящего бекона и сожженных яиц – она обмахивалась черным шелковым веером.

– Я взяла на себя смелость снять посуду с плиты, – сообщила дуэнья, – однако не успела спасти содержимое, которое в любом случае, честно говоря, сомневаюсь, стоило ли спасать.

– А не могли вы снять его до того, как оно сгорело? – возмутился Джейк.

– Я не умею готовить, сэр.

– А нюхать вы умеете? – сердито спросил Ян.

– Ян, ничего страшного… Я поеду в деревню и найму пару женщин, чтобы пришли сюда и привели у нас все в порядок, иначе мы умрем с голоду.

– Я думаю точно так же, – тут же поддержала его Люсинда, уже вставая с места. – Я поеду с вами.

– Что-о-о? – воскликнула Элизабет.

– Что? Зачем? – повторил Джейк с изумлением.

– Потому что выбрать хороших служанок лучше всего может женщина. Далеко нам ехать?

Если б Элизабет не была так потрясена, она бы расхохоталась, увидя выражение лица Джейка Уайли.

– Мы можем вернуться к концу дня, если в деревне кто-нибудь возьмется за эту работу. Но я…

– Тогда нам лучше всего отправляться.

Люсинда замолчала и повернулась к Яну, смерила его внимательным оценивающим взглядом, затем посмотрела на Элизабет. Ее взгляд ясно говорил: «Доверьтесь мне и не спорьте», вслух же сказала:

– Элизабет, если вы будете так добры и извините нас, я бы хотела сказать пару слов мистеру Торнтону наедине.

Элизабет ничего не оставалось, как подняться и выйти за дверь. В полнейшем недоумении уставилась она на деревья, гадая, какой фантастический план мог созреть у Люсинды, чтобы разрешить их проблемы.

В доме Ян сузившимися глазами следил за седой гарпией, уставившейся на него взглядом василиска [11].

– Мистер Торнтон, – сказала она наконец. – Я решила, что вы – джентльмен.

Люсинда сделала это заявление с видом королевы, дарующей звание рыцаря незначительному, возможно, недостойному смерду. Заинтересованный и одновременно рассерженный, Ян прислонился бедром к столу, ожидая объяснения, думая, какую игру она ведет, оставляя здесь Элизабет одну без присмотра.

– Не оставляйте меня в неведении, – сказал он холодно, – что я сделал такого, что заслужил ваше доброе мнение?

– Абсолютно ничего, – без колебаний ответила дуэнья. – Я полагаюсь в своем решении на собственную прекрасную интуицию и на тот факт, что вы родились джентльменом.

– Что привело вас к такой мысли? – осведомился он со скучающим видом.

– Я не глупа. Я знакома с вашим дедом, герцогом Стэнхоупом, и была среди домочадцев его племянницы, когда самовольный брак ваших родителей вызвал столько шума. Другие, менее информированные лица, могут лишь строить догадки о вашем происхождении, но не я. Это видно по вашему лицу, росту, голосу, даже по манерам. Вы – его внук.

Ян привык, что англичане вглядывались осторожно в его черты и в редких случаях задавали один или два вопроса на пробу; он знал, что они гадали, обсуждали и перешептывались между собой, но это был первый раз, когда кто-то имел наглость сказать ему, кто он такой. Сдерживая нарастающий гнев, Ян ответил тоном, в котором слышался намек на то, что она заблуждается:

– Если вы так говорите, значит, это правда.

– Это как раз тот снисходительный тон, каким бы сказал ваш дедушка, – сообщила дуэнья с оттенком торжества и удовольствия. – Однако это к делу не относится.

– Могу я спросить, в чем дело? – нетерпеливо отрезал он.

– Конечно, можете, – сказала Люсинда, отчаянно ища способ натолкнуть его на воспоминания о том, что когда-то он желал Элизабет, и пробудить его совесть. – Дело в том, что я хорошо осведомлена обо всем, что произошло между вами и Элизабет, когда вы были вместе прошлый раз. Я, однако, – величественно заявила она, – не склонна возложить вину за ваше поведение на недостатки характера, это скорее всего недостаток здравого смысла. – Он поднял брови, но ничего не сказал. Приняв его молчание за согласие, Люсинда многозначительно повторила: – Недостаток здравого смысла с обеих сторон.

– В самом деле? – спросил Ян, растягивая слова.

– Конечно, – ответила она, протягивая руку и стирая пыль со спинки стула, затем потерла пальцы и неодобрительно поморщилась. – Что еще, кроме недостатка здравого смысла, могло заставить семнадцатилетнюю девушку броситься на защиту игрока с дурной репутацией и навлечь на себя за это всеобщее осуждение.

– В самом деле, что? – спросил он с растущим раздражением.

Люсинда вытерла руки, избегая его взгляда.

– Разве может кто-нибудь знать, кроме вас и ее? Без сомнения, та же причина побудила Элизабет остаться в лесном домике, а не уйти оттуда в ту же минуту, когда она обнаружила ваше присутствие. – Довольная, что сделала на этот счет все, что смогла, дуэнья снова заговорила резко, тоном более естественным и поэтому более убедительным. – В любом случае, с тех пор много воды утекло. Элизабет дорого заплатила за безрассудство, и правильно, и пусть сейчас она в ужасном положении из-за этого, что тоже справедливо.

Люсинда мысленно улыбнулась, когда глаза у него сузились, как она надеялась, от чувства вины или по крайней мере интереса. Но следующие его слова лишили ее этой надежды.

– Мадам, я не могу потратить весь день на бесцельные разговоры. Если у вас есть что сказать, говорите, и покончим с этим.

– Очень хорошо, – сказала Люсинда, скрежеща зубами, чтобы не потерять над собой контроль. – Дело в том, что мой долг, моя обязанность заботиться о физическом благополучии леди Камерон, так же, как и опекать ее. В данном случае, в условиях вашего жилища, первое обязательство кажется более насущным, чем второе, особенно потому, что мне ясно: вы двое нисколько не нуждаетесь в дуэнье, чтобы удерживать вас от неподобающего поведения. Вам может быть нужен судья, чтобы вы не поубивали друг друга, но не дуэнья. Поэтому я чувствую, что обязана позаботиться о том, чтобы сюда сейчас же были привезены подходящие слуги. В соответствии с этим я бы хотела иметь ваше слово джентльмена, что вы не оскорбите ее ни словами, ни физически во время моего отсутствия. С ней уже плохо обращался ее дядя. Я не могу позволить, чтобы кто-либо сделал это ужасное в ее жизни время еще хуже, чем оно уже есть.

– Что именно, – невольно спросил Ян, – вы имеете в виду под «ужасным временем»?

– Я не могу позволить себе обсуждать это, конечно, – ответила Люсинда, стараясь не выдать голосом своего торжества, – только беспокоюсь, чтобы вы вели себя как джентльмен. Вы дадите мне слово?

Так как Ян не имел намерения и пальцем тронуть Элизабет или даже проводить время рядом с ней, он без колебаний кивнул:

– Она в полной безопасности от меня.

– Как раз это я и надеялась услышать, – отчаянно солгала Люсинда.

Через несколько минут Элизабет увидела, как Люсинда вышла из дома с Яном, но по ее замкнутому выражению было невозможно догадаться, что они обсуждали.

Практически единственным человеком, проявлявшим какие-либо чувства вообще, был Джейк Уайли, когда он вывел двух лошадей во двор. И его лицо, как заметила с недоумением Элизабет, которое было грозным, когда он отправился седлать лошадей, сейчас морщилось от улыбки безудержного веселья. Широким жестом Джейк с поклоном указал на черную с глубокой седловиной лошадь со старым дамским седлом на спине.

– Ваша лошадь, мэм, – сказал он Люсинде, ухмыляясь. – Его зовут Аттила.

Люсинда окинула животное презрительным взглядом, перекладывая зонтик в правую руку и натягивая черные перчатки.

– У вас нет ничего получше?

– Нет, мэм, лошадь Яна повредила ногу.

– Ну, ладно, – сказала Люсинда, быстро подходя к лошади, но как только она приблизилась, черный неожиданно оскалил зубы и рванулся к ней. Даже не замедлив шага, Люсинда ударила его зонтиком между ушей. – Перестань, – приказала она и, не обращая внимания на всхрапнувшее от боли изумленное животное, обошла его, чтобы сесть с другой стороны. – Сам виноват, – сказала Люсинда лошади, пока Джейк держал голову Аттилы, а Ян Торнтон помогал ей сесть в седло. Белки глаз Аттилы сверкали, когда он с опаской смотрел, как женщина опустилась в седло и устроилась там. В тот же момент, как Джейк передал Люсинде поводья, Аттила начал бросаться в стороны и вертеться от досады. – Я не люблю животных с дурным характером, – самым суровым тоном предупредила дуэнья лошадь, а так как та отказалась слушаться и продолжала свои опасные штуки, она резко натянула поводья и одновременно сильно ударила зонтиком в бок. Аттила, испустив жалобный крик, быстро вдохновенной рысью послушно направился вниз по дороге.

– Ну, уж это слишком, – сказал свирепо Джейк, сердито посмотрев вслед этой паре, а затем на Яна. – Это животное не знает, что означает слово верность!

Не дожидаясь ответа, Джейк вскочил в седло и не спеша начал спускаться за ними вниз по дороге.

Абсолютно сбитая с толку тем, как все вели себя сегодня утром, Элизабет искоса озадаченно взглянула на молчавшего мужчину, стоявшего рядом, затем в изумлении уставилась на него. Этот непредсказуемый человек смотрел вслед Люсинде, глубоко засунув руки в карманы, зажав сигару в белых зубах, широкая улыбка преобразила его лицо. Придя к очевидному выводу, что эта странная реакция мужчин каким-то образом была связана с искусным обращением Люсинды с упрямой лошадью, Элизабет заметила:

– Я думаю, дядя Люсинды разводил лошадей.

Почти против воли Ян перевел восхищенный взгляд с прямой спины Люсинды на Элизабет и поднял брови.

– Удивительная женщина, – сказал он. – Бывает ли ситуация, с которой она не справляется?

– Нет, насколько я знаю, – ответила, усмехнувшись, Элизабет; затем ею овладело смущение, потому что его улыбка быстро погасла, а манеры стали отчужденными и холодными.

Глубоко вздохнув, Элизабет сжала за спиной дрожащие руки и решила попытаться заключить перемирие.

– Мистер Торнтон, – начала она спокойно, – неужели между нами должна быть вражда? Я понимаю, что наш приезд сюда… вызвал неудобства, но это ваша вина… ошибка, – осторожно поправилась Элизабет, – что мы приехали сюда. И вы, должно быть, конечно, видите, что мы в более неудобном положении, чем вы. – Осмелев от того, что он не возражал, продолжала: – Отсюда очевидно, что нам обоим следует постараться исправить положение.

– Очевидно, – возразил Ян, – что я должен принести извинения за ваше «неудобное положение», а затем вы должны уехать, как только достану вам карету или фургон.

– Я не могу! – воскликнула она, стараясь успокоиться.

– Почему же, черт побери, не можете?

– Потому, что… ну… мой дядя жестокий человек, ему не понравится, если его указания не будут исполнены. Предполагалось, что я пробуду здесь целую неделю.

– Я напишу ему письмо и все объясню.

– Нет! – вырвалось у Элизабет, когда она представила реакцию дяди, если третий человек тоже тотчас же отошлет ее прочь. Он не дурак и будет подозревать. – Видите ли, дядя обвинит меня.

Несмотря на то, что Ян решил не проявлять ни малейшего интереса к проблемам Элизабет, он был немного обеспокоен ее очевидным страхом и описанием дяди как «жестокого». Основываясь на ее поведении два года назад, Торнтон не сомневался, что Элизабет Камерон натворила достаточно, чтобы получить вполне заслуженную трепку от ее несчастного опекуна. Но даже при этом Ян не имел желания оказаться причиной того, чтобы старик прикоснулся ремнем к этой гладкой белой коже. То, что произошло между ними, было безрассудно с его стороны, но все давно кончилось. Торнтон собирался жениться на красивой чувственной женщине, которая хотела его и которая вполне устраивала Яна. Почему он должен обращаться с Элизабет так, как будто она вызывала в нем какие-то чувства, включая гнев?

Элизабет почувствовала, что он слегка колеблется, и использовала это преимущество до конца, прибегнув к спокойной рассудительности.

– Конечно, ничего из того, что произошло между нами, не должно заставить нас относиться друг к другу плохо. Я хочу сказать, когда вы подумаете, то придете к выводу, что ничего не было, только безобидный флирт на уик-энде, не правда ли?

– Очевидно.

– Никто из нас не пострадал, не так ли?

– Нет.

– Ну тогда нет причины, почему бы нам не быть друзьями сейчас, ведь нет? – спросила она с веселой обольстительной улыбкой. – Господи, да если бы каждое увлечение кончалось враждой, в свете никто не разговаривал бы друг с другом!

Элизабет искусно сумела поставить его в такое положение, где надо было или согласиться с ней, или не согласиться, признавая этим, что она была для него чем-то большим, чем увлечение, и Ян это понимал. Он догадался, куда ведут ее спокойные рассуждения, но все равно на него невольно произвело впечатление, как тонко девушка подвела его к признанию ее правоты.

– Увлечения, – напомнил Ян ровным голосом, – обычно не кончаются дуэлью.

– Знаю, но я сожалею, что брат стрелял в вас.

Ян просто был беззащитен перед умоляющим выражением этих огромных зеленых глаз.

– Забудьте это, – сказал он с сердитым вздохом, уступая во всем, что она просила. – Оставайтесь семь дней.

Подавляя желание закружиться от радости, Элизабет с улыбкой посмотрела ему в глаза:

– Значит, у нас будет перемирие, пока я здесь?

– Это зависит…

– От чего?

Он поднял брови с шутливым вызовом.

– От того, сумеете вы или нет приготовить приличный завтрак.

– Пойдемте в дом и посмотрим, что у нас есть.

Ян стоял рядом, когда Элизабет осмотрела яйца, сыр и хлеб, а затем и плиту.

– Я приготовлю что-нибудь прямо сейчас, – пообещала она с улыбкой, скрывавшей ее неуверенность.

– Вы уверены, что справитесь? – спросил Ян.

Но Элизабет, казалось, горела желанием, и улыбка была такой обезоруживающей, что он почти поверил, что она знает, как готовить пищу.

– Вот увидите, у меня все получится, – весело сказала девушка, беря широкое полотенце и завязывая его вокруг своей тонкой талии.

Ее оживленный взгляд заставил Яна отвернуться, чтобы удержаться и не улыбнуться ей. Она явно была настроена приступить к выполнению задачи с энергией и решительностью, а он в равной степени был настроен не охлаждать ее рвения.

– Занимайтесь этим, – сказал Ян и оставил ее одну у плиты.

Час спустя, с капельками пота, выступившими на лбу, Элизабет, вытаскивая сковородку из печи, обожгла руку, и, вскрикнув, схватилась за тряпку. Она разложила бекон на блюдце и затем задумалась, что делать с печеньем размером в 10 дюймов, которое первоначально, когда ставила сковородку в печь, состояло из четырех небольших кусочков. Решив не ломать его на неровные куски, положила печенье целиком точно в середину бекона и понесла блюдо к столу, за который только что сел Ян. Вернувшись к плите, попыталась вытащить яйца из большой сковороды, но они пристали, поэтому она поставила сковородку на стол и рядом положила лопаточку.

– Я… я подумала, может, вы желаете разложить, – предложила Элизабет церемонно, чтобы скрыть нарастающий страх за то, что приготовила.

– Конечно, – ответил Ян, принимая оказанную ему честь с такой же серьезной церемонностью, с какой она предложила ее, затем в предвкушении посмотрел на сковородку.

– Что у нас здесь? – осведомился он дружелюбно.

Элизабет села напротив него, скромно опустив глаза.

– Яйца, – ответила она, превращая в сложную процедуру то, как развернула салфетку и положила ее себе на колени. – Боюсь, желтки растеклись.

– Неважно.

Когда Ян взял лопаточку, Элизабет изобразила на лице веселую оптимистическую улыбку и наблюдала, как сначала он пытался приподнять, а затем отодрать присохшие яйца от сковороды.

– Они пристали, – объяснила она, хотя это было ясно.

– Нет, они окаменели, – поправил Ян, но по крайней мере он не сердился. Наконец, через несколько минут ему удалось отделить кусочек, и он положил его на ее тарелку. Еще через несколько минут сумел выковырнуть еще кусочек, который положил себе.

Соблюдая достигнутое перемирие, они оба начали со всей тщательностью соблюдать все ритуалы вежливости за столом. Сначала Ян предложил Элизабет блюдо бекона с печеньем посередине.

– Благодарю вас, – ответила она, выбирая два почерневших кусочка бекона.

Ян взял три кусочка бекона и разглядывал коричневый предмет, разложенный в центре блюда.

– Я узнаю бекон, – сказал Ян с серьезной любезностью, – но что это? – спросил он, глядя на коричневый предмет. – Оно выглядит весьма экзотично.

– Это печенье, – просветила его Элизабет.

– В самом деле? – спросил он серьезно. – Бесформенное?

– Я называю это… печенье-блин, – быстро придумала Элизабет.

– Да, я вижу, почему, – согласился Ян. – Он чем-то напоминает по форме блин.

Каждый из них оглядел свою тарелку, пытаясь определить, что могло оказаться съедобным. Они пришли к единому выводу одновременно: оба взяли по кусочку бекона и вонзили в него зубы. Раздался громкий хруст и треск, подобный тому, что издает большое дерево, ломаясь пополам и падая. Старательно избегая смотреть друг на друга, они продолжали хрустеть, пока не съели весь бекон на тарелках. Когда с этим было покончено, Элизабет набралась смелости и деликатно откусила немножко яйца.

Яйцо имело вкус жесткой соленой оберточном бумаги, но молодая леди мужественно жевала его, желудок бунтовал от унижения, а от слез в горле стоял ком. В любой момент Элизабет ожидала от своего сотрапезника язвительных комментариев, и чем вежливее он себя вел, продолжая есть, тем больше ей хотелось, чтобы Ян вернулся к своим обычным неприятным манерам, тогда по крайней мере она могла, рассердившись, защищаться. Все, что за последнее время произошло с ней, было унизительно, и от ее гордости и уверенности не осталось и камня на камне. Не доев яйцо, положила вилку и попробовала печенье. После нескольких попыток отломить пальцами кусочек Элизабет взяла нож и начала резать. Наконец потемневший кусок отломился; она поднесла его ко рту и вонзила в него зубы. Но печенье было настолько твердым, что зубы только оставили вмятинки на его поверхности. Элизабет чувствовала на себе взгляд Яна, сидящего напротив, и желание разрыдаться удвоилось.

– Хотите кофе? – тихим голосом с трудом спросила она.

– Да, спасибо.

Обрадованная возможностью собраться с силами, Элизабет поднялась и подошла к плите, но слезы застилали глаза, когда, ничего не видя, наполнила кружку свежесваренным кофе. Она отнесла ему кофе, затем снова села.

Когда Ян взглянул на расстроенную девушку, сидящую с опущенной головой и сложенными на коленях руками, ему захотелось либо рассмеяться, либо успокоить ее, но поскольку пережевывание требовало таких усилий, он не мог сделать ни того, ни другого. Проглотив последний кусок яйца, наконец, сумел произнести:

– Это было… э… очень сытно.

Думая, что, может быть, ему не показалось это так плохо, как ей, Элизабет нерешительно подняла глаза.

– У меня мало опыта в приготовлении пищи, – призналась она слабым голосом.

Девушка увидела, как Ян отхлебнул кофе, и его глаза расширились от изумления – он начал жевать кофе.

Элизабет, пошатываясь, встала, расправила плечи и хрипло сказала:

– Я всегда хожу прогуляться после завтрака. Извините.

Не переставая жевать, Ян смотрел, как она выбежала из дома, затем с облегчением избавился от забившей ему рот кофейной гущи.

Глава 14

Завтрак, приготовленный Элизабет, избавил Яна от чувства голода; даже сама мысль о еде заставляла бунтовать его желудок, когда он направлялся к амбару проверить ногу Мейхема.

Торнтон прошел часть пути, когда увидал ее слева, на склоне холма среди колокольчиков, сидящей, обхватив руками колени и прижавшись к ним лбом. Несмотря на волосы, сияющие на солнце, как только что отлитое золото, она представляла собой картину разрывающего сердце уныния. Ян собирался отвернуться и оставить ее в печальном одиночестве, затем со вздохом раздражения передумал и начал спускаться к ней вниз по холму.

Не доходя нескольких ярдов, он понял, что ее плечи тряслись от рыданий, и удивленно нахмурился. Совершенно очевидно не было смысла притворяться, что завтрак был удачен, поэтому, добавив к голосу нотку шутливости, сказал:

– Я восхищаюсь вашей изобретательностью – если б вы застрелили меня вчера, это была бы слишком быстрая смерть.

От звука его голоса Элизабет сильно вздрогнула. Подняв голову, она смотрела в сторону, влево, отвернувшись, чтобы он не видел ее заплаканного лица.

– Вам что-нибудь нужно?

– Десерт? – предположил Ян шутливо, слегка наклоняясь, чтобы рассмотреть ее лицо. Ему показалось, что он увидел, как грустная улыбка скользнула по ее губам, и продолжил: – Я подумал, что мы могли бы взбить сливки и положить их на печенье. Потом мы можем взять, что останется, смешать с остатками яиц и использовать при починке крыши.

Она засмеялась сквозь слезы, прерывисто вздохнула, все еще отказываясь посмотреть на него, и сказала:

– Меня удивляет, что вы совсем не сердитесь за это.

– Нет смысла плакать из-за подгоревшего бекона.

– Я плакала не из-за этого, – ответила она, чувствуя себя глупой и сбитой с толку.

Перед ее глазами появился белоснежный носовой платок, Элизабет взяла его и приложила к мокрым щекам.

– Тогда почему вы плакали?

Зажав в руке носовой платок, она смотрела прямо перед собой, ее взгляд сосредоточился на окружающих холмах, усыпанных колокольчиками и боярышником.

– Я плакала о моем собственном несоответствии и неумении управлять своей жизнью, – призналась Элизабет.

Слово «несоответствие» удивило Торнтона, и Ян подумал, что для пустой маленькой кокетки, какой он ее считал, у нее был исключительно богатый словарный запас. Элизабет посмотрела на него, и перед глазами Яна оказалась пара зеленых глаз изумительного цвета мокрых листьев. Слезы еще блестели на ее длинных темных ресницах, длинные волосы завязаны сзади, как у девочки, бантом, а лиф платья обрисовывал пышную грудь, она представляла собой картину очаровательной невинности и опьяняющей чувственности. Ян оторвал взгляд от ее груди и резко сказал:

– Я пойду нарубить дров, чтобы вечером у нас был огонь. А потом собираюсь наловить рыбы на ужин. Полагаю, вы найдете себе развлечения на это время.

Удивленная его неожиданной резкостью, Элизабет кивнула и поднялась, подсознательно заметив, что он не предложил руку, чтобы помочь ей. Ян уже уходил, но повернулся и добавил:

– Не пытайтесь убирать в доме. Джейк вернется еще до вечера с женщинами, которые и уберут.

После того, как он ушел, Элизабет вошла в дом в поисках какого-нибудь занятия, которое отвлекло бы ее от раздумий о своем положении и помогло бы израсходовать накопившуюся энергию. Решив, что наименьшее, что она может сделать, так это убрать беспорядок, оставшийся после приготовления завтрака, девушка занялась уборкой. Отскребая яйца от почерневшей сковороды, она услышала ритмичные удары топора, раскалывающего дрова. Подняв руку, чтобы убрать со лба прядку волос, выглянула в окно и покраснела. Без всякого намека на стыдливость Ян Торнтон был обнажен до пояса, бронзовая спина переходила в узкие бедра. Когда он красивым движением взмахивал топором, описывая дугу, на его руках и плечах перекатывались мощные выпуклые мышцы. Элизабет никогда не видела обнаженных мужских рук, не говоря уже о полностью голом мужском торсе, поэтому была потрясена, увлечена и испугана тем, на что она смотрит. Отведя взгляд от окна, Элизабет запретила себе поддаваться грешному искушению тайком посмотреть на него еще разок. Вместо этого она раздумывала, где он научился так умело и ловко колоть дрова. Ян так был на месте на вечере у Харисы; так свободно чувствовал себя в красиво сшитом вечернем наряде, что она считала, будто он всю свою жизнь провел на задворках светского общества, добывая себе средства на жизнь игрой. И вот Ян чувствует себя дома здесь, в дебрях Шотландии. И здесь больше, чем там, решила она. Кроме его мощного тела, в нем были жесткая жизненная сила, неуязвимость, которые так гармонировали с непокоренной землей.

В это мгновение Элизабет вдруг вспомнила то, что давно уже решила забыть. Она вспомнила, как он вальсировал с ней в беседке и естественную грацию его движений. Торнтон явно обладал способностью вписываться в ту среду, в которую ему случалось попадать. Почему-то эта мысль расстроила ее – или потому, что он, казалось, почти заслуживал восхищения, или потому, что неожиданно заставила ее усомниться в способности правильно оценить его в то время. Впервые после той страшной недели, закончившейся дуэлью, Элизабет позволила себе пересмотреть то, что произошло между ней и Яном Торнтоном – не события, а их причины. До сих пор она могла переносить последовавший позор только потому, что целиком и полностью обвиняла за это Яна, точно так же, как делал это Роберт.

Снова очутившись с ним лицом к лицу сейчас, когда Элизабет была старше и умнее, она, казалось, больше не могла этого делать. И даже то, что Ян был недобр к ней сейчас, не могло заставить ее и дальше полностью возлагать на него вину за прошлое.

Медленными движениями моя блюдо, она увидела себя такой, какая есть: глупая, потерявшая голову и так же виновная в нарушении правил, как и он.

Решив быть беспристрастной, Элизабет пересмотрела свои действия два года назад и собственную вину. И его. Прежде всего, нет слов, как она была глупа, так сильно желая защитить его… и ища его защиты. В семнадцать лет, когда ей должно было быть слишком страшно даже подумать о свидании с ним в том домике, она боялась уступить тем непонятным, неведомым чувствам, которые пробудили в ней его голос, глаза, прикосновения.

Когда ей по всем правилам следовало бояться его, она боялась только за себя, за будущее Роберта и Хейвенхерста. Если бы Элизабет провела наедине с Яном Торнтоном еще один день, еще несколько часов в тот уик-энд, она бы отбросила осторожность и разум и вышла за него замуж. Элизабет уже тогда чувствовала это и поэтому послала за Робертом, чтобы тот увез ее пораньше.

Нет, поправила себя Элизабет, ей никогда не грозила опасность выйти замуж за Яна Торнтона. Несмотря на то, что два года назад он говорил, что хочет жениться на ней, такого намерения у него не было, Ян сам признался в этом Роберту.

И тут, когда воспоминания начали пробуждать в ней гнев, она вспомнила кое-что еще, что странным образом успокоило ее. Впервые за два года Элизабет вспомнила то, о чем предупреждала ее Люсинда накануне первого выезда в свет. Наставница подчеркивала, что женщина должна каждым своим поступком внушать джентльмену, что от него ожидают, что он будет вести себя, как джентльмен, в ее присутствии. Дуэнья, очевидно, понимала, что хотя мужчины, с которыми собиралась познакомиться Элизабет, были формально «джентльменами», в отдельных случаях они могли вести себя не по-джентльменски.

Допуская, что Люсинда была права в обоих случаях, Элизабет начала раздумывать, а не была ли она сама виновата в том, что случилось в тот уик-энд. В конце концов, с самой первой встречи Элизабет, конечно, не произвела на Яна впечатление добродетельной молодой леди строгих правил, которая ожидала от него самого строгого соблюдения приличий. Прежде всего она попросила его пригласить ее на танец.

Доведя эту мысль до соответствующего вывода, подумала, а не сделал ли Ян, возможно, того, что сделали бы многие другие, принимаемые в свете джентльмены. Он, вероятно, считал ее более опытной, чем она была, и хотел развлечься. Если бы Элизабет была умнее, опытнее, то, без сомнения, знала бы это и сумела бы вести себя с шутливой искушенностью, которую Ян, должно быть, и ожидал от нее тогда. Сейчас, ощущая себя взрослым человеком, Элизабет поняла, что хотя Ян не был принят в обществе, как многие из кавалеров света, он действительно вел себя не хуже их. Она видела, как замужние женщины флиртовали на балах; даже случайно была свидетельницей сорванного поцелуя или двух, после чего джентльмен получал всего лишь удар веером по руке и предупреждался со смехом, что должен вести себя хорошо. Элизабет улыбнулась при мысли, что вместо удара по руке за нахальство Ян Торнтон получил пулю из пистолета. Она улыбнулась, но на этот раз без злорадного удовлетворения, а просто потому, что в этом была определенная забавная ирония. Ей также пришло в голову, что она могла бы пережить весь этот уик-энд и ничего плохого, кроме причиняющего легкую боль затянувшегося увлечения Яном Торнтоном, не случилось, если бы ее не застали с ним в оранжерее.

Оглядываясь назад, ей виделось, что за большую часть того, что случилось, следовало винить ее собственную наивность.

Каким-то образом от всего этого она почувствовала себя лучше, впервые за долгое время растворился бессильный гнев, который мучил ее почти два года, ей стало легко.

Элизабет взяла полотенце, затем застыла на месте, раздумывая, а не ищет ли она просто оправданий для этого человека. Но зачем бы, размышляла она, медленно вытирая глиняные тарелки. Ответ заключался в том, что у нее просто сейчас было больше проблем, чем она могла справиться, и, избавившись от враждебного чувства к Яну Торнтону, ей будет легче их решить. Это выглядело так разумно и так правдоподобно, что Элизабет решила, что это должно быть правильно.

Когда все было вытерто и убрано, она вынесла воду, затем походила по дому, ища какое-нибудь занятие, чтобы отвлечься. Поднялась наверх, распаковала письменные принадлежности и принесла их вниз на кухонный стол, чтобы написать Александре, но через несколько минут почувствовала себя слишком взволнованной, чтобы продолжать. На дворе было так хорошо, и по наступившей тишине она знала, что Ян закончил колоть дрова. Положив перо, вышла из дома, навестила в амбаре лошадей и, наконец, решила заняться большим участком, заросшим сорняками и пробивающимися сквозь них цветами позади дома, где когда-то был сад. Она вернулась в дом, нашла пару старых мужских перчаток и полотенце под колени и снова вышла.

С безжалостной решительностью Элизабет выдергивала сорняки, которые душили храбрые маленькие анютины глазки, пробивающиеся к воздуху и свету. К тому времени, когда солнце стало лениво склоняться к закату, она избавилась от самых густых сорняков и выкопала несколько колокольчиков, посадив их ровными рядами в саду, чтобы в будущем их краски были видны самым наилучшим образом.

Временами Элизабет прекращала работу и, стоя с лопатой в руке, смотрела вниз в лежащую там долину, где сквозь деревья вилась тонкая ленточка ручья, сверкая голубизной. Иногда она видела быстрое движение руки Яна, когда тот забрасывал удочку. Иногда он просто стоял там, слегка расставив ноги, смотря на скалы на севере.

День уже кончался, и она, не вставая с колен, выпрямилась и смотрела, как выглядят колокольчики, пересаженные ею. Рядом с ней возвышалась маленькая кучка компоста, который Элизабет сделала, смешав сгнившие листья и кофейную гущу, оставшуюся от завтрака.

– Ну, вот, – сказала она цветам одобряющим тоном, – у вас есть пища и воздух. Скоро вы будете очень счастливы и красивы.

– Вы разговариваете с цветами? – спросил Ян за ее спиной.

Элизабет вздрогнула и обернулась, смущенно засмеявшись.

– Они любят, когда я с ними разговариваю. – Понимая, как странно это звучит, продолжила, объясняя: – Наш садовник говорил, что все живое нуждается в любви, и цветы тоже.

Повернувшись снова к цветам, она насыпала остатки компоста вокруг них, затем встала и отряхнула руки. Утренние размышления о нем настолько приглушили ее неприязнь, что сейчас, глядя на него, она смогла оставаться совершенно спокойной и хладнокровной. Элизабет подумала, однако, что ему, должно быть, кажется странным, что гостья копается в его саду, как служанка.

– Надеюсь, вы не против, – сказала она, кивая в сторону сада, – но цветы не могли дышать, когда столько сорняков душили их. Они просили немножко места и пищи.

Непонятное выражение мелькнуло у него на лице.

– Вы слышали их?

– Конечно, нет, – усмехнувшись, сказала Элизабет. – Но я взяла на себя смелость и сделала специальную еду… ну, компост, практически… для них. В этом году это им мало поможет, но, я думаю, на следующий год они будут намного счастливее.

Элизабет умолкла, только теперь заметив, каким тревожным взглядом он посмотрел на цветы, когда она упомянула приготовление для них «еды».

– Не надо смотреть на них, как будто вы ждете, что они погибнут тут у моих ног, – упрекнула Элизабет со смехом. – Они намного лучше справятся со своей пищей, чем мы со своей. Я – хороший садовник, намного лучше, чем повар. – Ян отвел глаза от цветов, затем со странным задумчивым выражением посмотрел на нее. – Я пойду в дом и уберу там.

Она пошла, не оглядываясь, и поэтому не видела, как Ян Торнтон, полуобернувшись, смотрел на нее.

Задержавшись, чтобы наполнить кувшин горячей водой, которую нагрела на плите, Элизабет отнесла его наверх, затем сходила еще четыре раза, пока не набралось достаточно воды, чтобы вымыться самой и вымыть голову. После вчерашнего путешествия и сегодняшней работы в саду она чувствовала себя очень грязной.

Через час, с еще влажными волосами, Элизабет надела простое платье персикового цвета с короткими пышными рукавами и узкой лентой того же цвета на высокой талии. Сидя на кровати, она медленно расчесывала волосы, давая им высохнуть, одновременно думая о том, как до смешного не подходит ее одежда для этого дома в Шотландии. Когда волосы высохли, подошла к зеркалу, собрала всю массу волос на затылке, затем высоко подняла их, скрутив в импровизированный шиньон, который, она знала, распустится от малейшего ветерка. Слегка пожав плечами, Элизабет отпустила волосы, и они упали, закрыв ей плечи; она решила так их и оставить. Настроение у нее все еще было бодрым и радостным, и в глубине души она была уверена, что оно и дальше останется таким же.

Когда Элизабет сошла вниз, Ян направлялся к двери во двор с одеялом в руках.

– Поскольку они еще не вернулись, – сказал он, – я думаю, нам не мешало бы что-нибудь поесть. Мы поедим хлеб с сыром во дворе.

Ян переоделся в чистую белую рубашку и светло-коричневые бриджи, и когда она выходила следом за ним из дома, то увидела, что волосы у него на затылке еще были влажными.

Выйдя из дома, он расстелил одеяло на траве, и она села на него сбоку, смотря вдаль на холмы.

– Как вы думаете, который сейчас час? – спросила Элизабет через некоторое время, когда Ян опустился рядом с ней.

– Около четырех, полагаю.

– Не пора бы им вернуться?

– Им, вероятно, было трудно найти женщин, которые бы согласились бросить собственный дом и подняться сюда на работу.

Элизабет кивнула и забылась, поглощенная великолепием раскинувшегося перед ними вида. Дом стоял на краю плато, и там, где кончался двор, плато резко спускалось в долину, по которой, извиваясь между деревьями, протекал ручей. Вдалеке долину с трех сторон окружали холмы, громоздящиеся друг на друга, покрытые ковром полевых цветов. Этот вид был так прекрасен, так дик и зелен, что долгое время Элизабет сидела очарованная и странно умиротворенная. Наконец, промелькнула мысль, заставившая ее с беспокойством посмотреть на него.

– А рыбу вы поймали?

– Несколько. Я их уже почистил.

– Да, но вы можете их приготовить? – спросила с улыбкой Элизабет.

Он чуть не улыбнулся.

– Да.

– Это радует, должна признаться.

Подтянув ногу, Ян оперся рукой о колено и повернулся, разглядывая ее с откровенным любопытством.

– С каких это пор дебютантки включают копание в грязи в свои излюбленные развлечения?

– Я больше не дебютантка, – ответила Элизабет. Когда она поняла, что он намерен ждать какого-нибудь объяснения, то тихо сказала: – Мне говорили, что мой дедушка с материнской стороны был садоводом-любителем, и, вероятно, от него я унаследовала любовь к растениям и цветам. Сады в Хейвенхерсте – дело его рук. С тех пор я расширила их и посадила новые сорта.

Ее лицо смягчилось, а великолепные глаза засияли, как яркие зеленые драгоценные камни, при упоминании о Хейвенхерсте. Вопреки здравому смыслу, Ян поощрял разговор о предмете, который явно имел для нее особое значение.

– Что такое Хейвенхерст?

– Мой дом, – сказала она с нежной улыбкой. – Он принадлежит моей семье уже семь столетий. Первый граф построил там замок, который был так прекрасен, что четырнадцать разных завоевателей, желая его получить, осаждали его, но ни один не смог взять. Через несколько столетий замок был снесен другим предком, желавшим построить дворец в классическом греческом стиле. Затем следующие шесть графов расширяли, увеличивали и модернизировали его, пока он не стал тем, что есть сейчас. Иногда, – призналась Элизабет, – сознание, что от меня зависит, сохранится замок или погибнет, немного угнетает.

– Я бы предположил, что ответственность падает на вашего дядю или брата, но не на вас.

– Нет, на меня.

– Как это может быть? – спросил он, заинтересованный тем, что она говорит об этом месте так, как будто это единственное на свете, что имеет для нее значение.

– По правам наследования Хейвенхерст должен переходить к старшему сыну. Если нет сына, то переходит к дочери и через нее ее детям. Дядя не может наследовать, потому что он моложе моего отца. Я полагаю, поэтому он никогда ни капельки не заботился о Хейвенхерсте, и сейчас его страшно возмущает, сколько стоит содержание замка.

– Но у вас есть брат, – заметил Ян.

– Роберт мне брат наполовину, – сказала Элизабет, настолько успокоенная окружающим видом и мыслью, будто разобралась в происшедшем два года назад, что говорила с ним совершенно свободно. – Моя мать овдовела, когда ей исполнился всего двадцать один год, а Роберт был ребенком. Когда она вышла за моего отца, тот усыновил Роберта, но это не изменило прав наследования. По ним наследник может сразу продать собственность, но право на владение не может передаваться никому из родственников. Это было сделано, чтобы помешать одному из членов семьи или нескольким родственникам, претендующим на эту собственность и оказывающим незаконное давление на наследника, получить ее. Что-то подобное случилось с одной из моих бабушек в пятнадцатом веке, и эту поправку включили по ее настоянию через много лет. Ее дочь влюбилась в валлийца, который оказался подлецом, – продолжала с улыбкой Элизабет. – Он хотел получить Хейвенхерст, а не дочь, и чтобы замок не достался ему, родители добавили последний кодицил [12] к правам наследования.

– Какой? – спросил Ян, заинтересованный историей, которую она так занимательно и умело рассказывала.

– Он указывает, что если наследник – женщина, она не может выйти замуж против воли опекуна. Теоретически это должно помешать девушке стать добычей явного негодяя. Видите ли, женщине не всегда легко сохранить свою собственность.

Ян видел только, что прекрасная девушка, отважно вставшая на его защиту в комнате, полной мужчин, целовавшая его с нежной страстью, сейчас, казалось, была страстно привязана, но не к какому-то мужчине, а к груде камней. Два года назад он пришел в бешенство, когда узнал, что она графиня, пустая дебютанточка, уже помолвленная с каким-то малокровным хлыщом, без сомнения, ищущая кого-нибудь, более возбуждающего, чтобы согреть ей постель. Однако сейчас Ян почему-то испытывал неловкость от того, что Элизабет не вышла замуж за своего хлыща. Он уже был готов прямо спросить, почему не состоялась ее свадьба, когда она снова заговорила:

– Шотландия не такая, как я ее представляла.

– Чем же?

– Более дикая и первобытная. Я знаю, джентльмены имеют здесь охотничьи домики, но я полагала, что в них есть обычные удобства и слуги. А какой дом был у вас?

– Дикий и первобытный, – ответил Ян.

Пока Элизабет смущенно и с удивлением смотрела на него, он собрал остатки еды и гибким ловким движением встал на ноги.

– Вот он, – с иронией в голосе добавил Ян.

– Что? – Элизабет непроизвольно тоже поднялась.

– Мой дом.

Горячая краска смущения залила гладкие щеки Элизабет, когда они посмотрели друг на друга. Ян стоял перед ней, ветер шевелил его волосы, на суровом красивом лице – печать благородства и гордости, от сильного тела исходила грубая сила, и она подумала, что он кажется таким же твердым и несокрушимым, как скалы его родной земли. Элизабет открыла рот, намереваясь извиниться, но вместо этого нечаянно сказала то, что думала.

– Он подходит вам, – тихо произнесла она.

Под его бесстрастным взглядом Элизабет стояла совершенно неподвижно, не в силах ни покраснеть, ни отвести глаза, ее нежное прекрасное лицо обрамлял ореол золотистых волос, развевающихся под беспокойным ветерком – восхитительное олицетворение хрупкости, казавшейся совсем маленькой возле стоящего перед ней мужчины. Свет и мрак, хрупкость и сила, упрямая гордость и железная воля – две противоположности почти во всем. Когда-то несходство соединило их; теперь – разделяло. Они оба стали старше и мудрее – и были убеждены, что достаточно сильны для того, чтобы противостоять и отмахнуться от медленно возникающей между ними страсти, здесь на обрыве, покрытом травой.

– Однако он не подходит вам, – спокойно заметил Ян.

Его слова вырвали девушку из страшного наваждения, которое, казалось, окружало их.

– Нет, – согласилась Элизабет беззлобно, зная, каким оранжерейным цветком она, должно быть, казалась в своих легкомысленных платьях и изящных туфельках.

Наклонившись, молодая леди сложила одеяло, тем временем Ян вошел в дом и стал собирать ружья, чтобы почистить и проверить их перед завтрашней охотой. Элизабет наблюдала, как он снял ружья с полки над очагом, и взглянула на письмо, которое начала писать Александре. Его нельзя было отослать, пока она не вернется домой, поэтому не имело смысла торопиться его закончить. С другой стороны, делать было почти нечего, поэтому Элизабет села и начала писать.

Она дошла до середины письма, когда снаружи раздался выстрел, и привстала от неожиданности и испуга. Удивляясь, во что можно стрелять так близко от дома, подошла к двери и, выглянув, увидела, как Ян зарядил пистолет, лежавший вчера на столе. Он поднял руку, целясь в какую-то неизвестную цель, и выстрелил. Снова зарядил и выстрелил. Любопытство заставило Элизабет выйти, она сощурилась, чтобы рассмотреть, куда он попал, если вообще попал во что-нибудь.

Уголком глаза Ян заметил, как мелькнуло платье цвета персика, и повернулся.

– Попали в цель? – спросила Элизабет, немного смущенная, что ее застали, когда смотрела на него.

– Да. – Так как она вынуждена оставаться здесь и, очевидно, знает, как заряжать оружие, Ян подумал, что вежливость требует, чтобы он, по крайней мере, предложил ей маленькое развлечение. – Хотите испытать свое искусство?

– Это зависит от размера мишени, – ответила Элизабет, но уже шла вперед, чувствуя себя до глупости счастливой, что есть занятие, кроме написания писем. Она не задумалась о том и в мыслях никогда себе такого не позволяла, что ей необычно нравится его общество, когда он хочет быть приятным.

– Кто учил вас стрелять? – спросил Ян, когда девушка остановилась рядом с ним.

– Наш кучер.

– Уж лучше кучер, чем ваш брат, – усмехнулся Ян, подавая ей заряженное ружье. – Мишень – это голый сук вон там – тот, на котором посередине висит листок.

Элизабет вздрогнула от саркастического тона при упоминании дуэли.

– Я искренне сожалею об этой дуэли, – сказала она, затем на мгновение сосредоточила все свое внимание на маленьком сучке.

Опершись плечом о ствол дерева, Ян с интересом смотрел, как она ухватилась за тяжелое ружье обеими руками и подняла его, от напряжения прикусив губу.

– Ваш брат очень плохой стрелок, – заметил он.

Элизабет выстрелила, точно попав в черенок листа.

– А я нет, – скрывая довольную улыбку, сказала она. А затем, поскольку опять возник разговор о дуэли, а ему, кажется, хотелось пошутить на этот счет, попыталась подыграть ему:

– Если б я была там, я уверена, я бы…

Он поднял бровь:

– Подождали бы сигнала к выстрелу, я надеюсь?

– Ну, и это тоже, – сказала она с погасшей улыбкой, ожидая, что он не поверит ее словам.

А в этот момент Ян, пожалуй, верил, что Элизабет подождала бы сигнала. Несмотря на то, что он знал, какая она, глядя на нее, Торнтон видел сильный дух и юную отвагу. Элизабет вернула ему ружье, и тот дал ей другое, уже заряженное.

– Последний выстрел был неплох, – сказал Ян, оставив тему дуэли. – Однако цель – сучок, а не листья. Кончик сучка, – добавил он.

– Вы, должно быть, сами промахнулись, – возразила она, подняв ружье и старательно прицеливаясь. – Так как сучок еще на месте.

– Правильно, но он был длиннее, когда я начал.

Элизабет тотчас же забыла, что делает, и смотрела на него с недоверием и изумлением.

– Вы хотите сказать, что вы сбивали его кончик?

– По кусочку, – сказал он, ожидая ее следующего выстрела.

Она попала в другой лист на ветке и отдала ему ружье.

– Неплохо, – похвалил Ян.

Она была великолепным стрелком, и его улыбка, когда он дал ей вновь заряженное ружье, говорила, что он знает об этом. Элизабет покачала головой.

– Я бы посмотрела, как вы сделаете это.

– Сомневаетесь в моих словах?

– Ну, просто, скажем, отношусь немного скептически.

Взяв ружье, Ян быстрым движением поднял его и, не задерживаясь, чтобы прицелиться, выстрелил. Кусок сука в два дюйма отлетел в сторону и упал на землю.

Элизабет была так поражена, что засмеялась вслух.

– Знаете, – воскликнула она с восхищенной улыбкой. – Я до этой минуты не совсем верила, что вы действительно хотели отстрелить кисточку у Роберта с сапога.

Он взглянул на нее насмешливо, перезаряжая ружье и подавая ей.

– В тот момент я испытывал сильное искушение прицелиться во что-то более уязвимое.

– Но вы не прицелились все же, – напомнила она, взяла ружье и повернулась к цели.

– Отчего вы так уверены?

– Вы сами мне сказали, что не верите, будто надо убивать людей из-за разногласий.

Она подняла ружье, прицелилась и выстрелила, начисто промахнувшись.

– У меня очень хорошая память.

Ян выбрал другое ружье.

– Странно слышать это, – растягивая слова, сказал он, поворачиваясь к мишени, – поскольку, когда мы встретились, вы забыли, что помолвлены. Между прочим, а кто был этот хлыщ? – спросил Ян равнодушно, прицеливаясь, стреляя и снова точно попадая в цель.

Элизабет перезаряжала ружье и чуть-чуть замешкалась, а затем продолжала свое дело. Заданный небрежным тоном вопрос доказывал, что она была права в своих предположениях. Флирт явно не принимался всерьез теми, кто был достаточно опытен, чтобы заниматься им. Впоследствии, как сейчас, очевидно, принято подшучивать из-за этого друг над другом. Пока Ян заряжал два других ружья, Элизабет размышляла, насколько приятнее открыто шутить об этом, чем лежать, снедаемая стыдом и горечью без сна в темноте. Какой глупой была она. Какой глупой покажется, если не будет говорить об этом открыто и весело. Однако немного странно – и довольно смешно – обсуждать это под грохот выстрелов. Она улыбалась как раз от этой самой мысли, когда он подал ей ружье.

– Виконт Мондевейл нисколько не «хлыщ», – сказала Элизабет, поворачиваясь, чтобы прицелиться.

Ян удивленно посмотрел, но его голос ничего не выражал:

– Мондевейл, так это он?

– М-м-м. – Элизабет снесла кончик сучка и засмеялась от восторга. – Попала! Это три в вашу пользу и один в мою.

– Шесть в мою, – шутливо поправил он.

– В любом случае я догоняю, берегитесь!

Ян подал ей ружье, и Элизабет прищурилась, старательно прицеливаясь.

– Почему вы отказались?

От удивления она застыла, затем, стараясь подражать его шутливому тону, сказала:

– Виконт Мондевейл оказался несколько чувствителен к таким вещам, как его невеста, бегающая по лесным домикам и оранжереям с вами.

Элизабет выстрелила и промахнулась.

– Сколько претендентов в этом Сезоне? – как бы между прочим спросил он, поворачиваясь к мишени и делая паузу, чтобы протереть ружье.

Она знала, что он имеет в виду претендентов на ее руку, и гордость абсолютно не позволяла ей сказать, что их нет и давно не было.

– Ну… – сказала она, подавляя гримасу при мысли о ее толстом женихе с домом, полным купидонов, рассчитывая на то, что Ян не вращается в узких кругах «света», поэтому не может много знать об обоих женихах. Он поднял ружье, когда она сказала: – Во-первых, есть сэр Фрэнсис Белхейвен.

Вместо того, чтобы тотчас же выстрелить, как делал раньше, ему, казалось, потребовалось довольно долгое время, чтобы прицелиться.

– Белхейвен – старик, – сказал он.

Ружье выстрелило, и сучок отлетел в сторону. Когда он посмотрел на нее, его глаза были холодны, как будто она упала в его глазах. Элизабет сказала себе, что это ей кажется, и решила сохранить атмосферу легкой непринужденности. Поскольку была ее очередь, она взяла ружье и подняла его.

– А кто другой?

Обрадованная, что он не сможет придраться к возрасту ее затворника-спортсмена, чуть высокомерно улыбнулась.

– Лорд Джон Марчмэн, – сказала она и выстрелила.

Взрыв смеха Яна почти заглушил грохот выстрела.

– Марчмэн! – воскликнул он, когда она сердито посмотрела и уперлась прикладом ружья ему в живот. – Вы, должно быть, шутите!

– Вы испортили мне выстрел, – напала Элизабет на него.

– Стреляйте еще раз, – сказал он, смотря на нее одновременно с насмешкой, недоверием и веселым интересом.

– Нет, я не могу стрелять, когда вы смеетесь. И буду признательна, если перестанете так глупо ухмыляться. Лорд Марчмэн – очень приятный человек.

– Он действительно приятный, – сказал Ян с раздражающей ее усмешкой. – И чертовски удачно, что вы любите стрелять, потому что он спит с ружьями и удочками. Вы проведете всю свою оставшуюся жизнь, перебираясь через реки и таскаясь по лесам.

– Так случилось, что я люблю ловить рыбу, – сообщила она, безуспешно пытаясь сохранить самообладание. – А сэр Фрэнсис, может быть, и немножко старше меня, но пожилой муж может оказаться добрее и терпимее, чем молодой.

– Ему придется быть терпимее, – резко сказал Ян, снова берясь за ружья, – или в противном случае чертовски хорошо стрелять.

Элизабет рассердили его нападки на нее, когда она только что придумала, что они должны относиться к происшедшему с легкостью и изяществом.

– Должна сказать, вы очень несдержанны и очень непоследовательны.

Его темные брови сдвинулись, и их перемирие начало разваливаться.

– Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?

Элизабет вскинула голову, презрительно глядя на него с видом надменной аристократки, какой ей и полагалось быть по происхождению.

– Я хочу сказать, – пояснила она, с огромным трудом стараясь говорить холодно и ясно, – что вы не имеете права вести себя так, как будто я совершила что-то плохое, в то время как, по правде говоря, вы сами считаете это пустяком, всего лишь ничего не значащим развлечением. Вы так сказали, поэтому нет смысла это отрицать!

Прежде чем заговорить, он закончил заряжать ружье. В противоположность мрачному выражению лица его голос был абсолютно бесстрастным:

– Очевидно, у меня не такая хорошая память, как у вас. Кому я это сказал?

– Моему брату, например, – сказала она, рассерженная его притворством.

– А, да, благородному Роберту, – ответил Ян, с сарказмом подчеркивая слово «благородный».

Он повернулся к мишени и выстрелил, но пуля прошла далеко от цели.

– Вы даже не попали в то дерево, – с удивлением заметила Элизабет. – Я думала, вы сказали, что собираетесь почистить ружья, – добавила она, когда он начал методично укладывать их в кожаные чехлы, думая о чем-то другом.

Ян поднял голову, но у нее было ощущение, что он почти забыл о ее присутствии.

– Я решил сделать это завтра.

Ян вошел в дом, привычно положил ружья на полку над камином, затем подошел к столу, в раздумье сдвинув брови, взял бутылку мадеры и налил вина в стакан. Он убеждал себя, что то, что она должна была почувствовать, когда брат передал ей эту ложь, ничего не меняет. Во-первых, в то время Элизабет уже была помолвлена и, по собственному признанию, считала их отношения флиртом. По ее гордости, должно быть, был нанесен вполне заслуженный удар, вот и все. Далее, сердито напомнил себе Ян, он практически был помолвлен, к тому же с прекрасной женщиной, которая заслуживала лучшего с его стороны, чем эта глупая возня с Элизабет Камерон.

«Виконт Мондевейл оказался несколько чувствителен к таким вещам, как его невеста, бегающая по лесным домикам и оранжереям с вами…» – сказала она.

Очевидно, ее жених от нее отказался из-за него. Ян почувствовал укор совести, от которого не смог полностью избавиться. Он лениво протянул руку к бутылке мадеры, собираясь предложить вина Элизабет. Возле бутылки лежало письмо, которое перед этим писала Элизабет. Оно начиналось так:

«Дорогая Алекс…».

Но не эти слова заставили его стиснуть челюсти, а почерк. Аккуратный и четкий почерк образованного человека. Так мог бы писать монах. Это не были детские неразборчивые каракули, как в той записке, которую ему пришлось с трудом разбирать, прежде чем он понял, что она хочет встретиться с ним в оранжерее. Ян взял письмо, смотря на него и отказываясь верить, совесть начинала мучить его сильнее, чем можно было ожидать. Он увидел себя обольщающим ее в этой проклятой оранжерее, и горькое чувство вины пронзило его.

Ян залпом выпил мадеру, как будто она могла смыть отвращение к самому себе, охватившее его, затем повернулся и медленно вышел из дома. Элизабет стояла на краю заросшего травой плато в нескольких ярдах от того места, где они состязались в стрельбе. Ветер шелестел в деревьях и развевал великолепные волосы на ее плечах, как сверкающую вуаль. Он остановился в нескольких шагах, смотрел на нее, но видел ее такой, какой она была когда-то, – юная богиня в ярко-голубом, спускающаяся по лестнице, гордая, недосягаемая, разгневанный ангел, бросающий вызов толпе мужчин в карточном зале, очаровательная искусительница в лесном домике, распускающая мокрые волосы у огня и, наконец, испуганная девушка, выставившая перед его руками цветочные горшки, чтобы помешать ему поцеловать ее. Ян глубоко вздохнул и сунул руки в карманы, чтобы они не потянулись к ней.

– Здесь великолепный вид, – заметила она, взглянув на него.

Вместо ответа на ее замечание Ян хрипло и медленно вдохнул и резко сказал:

– Я бы хотел, чтобы вы еще раз рассказали мне, что случилось в тот последний вечер. Почему вы оказались в оранжерее.

Элизабет подавила раздражение.

– Вы знаете, почему я оказалась там. Вы послали мне записку. Я подумала, что она от Валери – сестры Харисы, – и пошла в оранжерею.

– Элизабет, я не посылал записки, я получил ее.

Сердито вздохнув, Элизабет прислонилась плечом к дереву позади него.

– Я не понимаю, почему мы должны повторять все с начала. Вы не хотите верить мне, а я не могу верить вам.

Она ожидала взрыва гнева, вместо этого он сказал:

– Я верю вам. Я видел письмо, которое вы оставили на столе в доме. У вас красивый почерк.

Совершенно растерявшись от его серьезного спокойного тона и комплимента, она, не отрываясь, смотрела на него.

– Благодарю вас, – нерешительно сказала Элизабет.

– Записка, которую вы получили, – продолжал он. – Каким почерком она была написана?

– Ужасным, – ответила Элизабет и, подняв брови, добавила: – вы неправильно нависали «оранжерея».

На его губах показалась невеселая улыбка.

– Уверяю вас, я знаю, как оно пишется, и хотя мой почерк, может быть, не так хорош, как ваш, но это все же не неразборчивые каракули. Если вы сомневаетесь, буду счастлив доказать это, когда мы вернемся в дом.

В эту минуту Элизабет поняла, что он не лжет, и ужасное чувство, что ее предали, начало проникать в ее сознание при его последних словах:

– Мы оба получили записки, которые ни один из нас не писал. Кто-то хотел, чтобы мы пошли туда, я думаю, для того, чтобы нас там застали.

– Никто не мог быть так жесток! – вырвалось у Элизабет, она покачала головой, сердцем пытаясь не верить, а умом сознавая, что это, должно быть, правда.

– Кто-то смог.

– Не говорите так, – воскликнула она, не в силах перенести еще одно предательство в ее жизни. – Я не поверю этому! Это, должно быть, ошибка, – горячо возразила она.

Но картины случившегося в тот уик-энд уже возникали в ее памяти: Валери, настаивающая, что Элизабет – единственная, кто может настолько очаровать Яна Торнтона, что он пригласит ее на танец… Валери, задающая ехидные вопросы после возвращения Элизабет из лесного домика… Лакей, подающий ей записку и сообщающий, что она от Валери. Валери, которую считала подругой. Валери с хорошеньким личиком и настороженными глазами.

Боль от предательства почти согнула Элизабет, и она обхватила себя руками, чувствуя, что разрывается на кусочки.

– Это Валери, – с трудом сумела она произнести. – Я спросила лакея, кто дал ему записку, и он сказал: Валери. – Элизабет вздрогнула от злобной чудовищности этого поступка. – Потом я предположила, что вы поручили ей передать записку, а она дала ее лакею.

– Я бы никогда не сделал ничего подобного, – отрывисто сказал Ян. – Вы и так были в ужасе, что нас могут увидеть.

От того, что происшедшее тогда вызвало его гнев, все стало казаться еще хуже, потому что даже он не мог с легкостью отмахнуться от этого. Проглотив комок в горле, Элизабет закрыла глаза и увидела Валери, катающуюся в парке с Мондевейлом. Жизнь Элизабет была разбита – и все потому, что кто-то, кому верила, захотел получить ее жениха. Слезы жгли ей глаза, и она сказала прерывающимся голосом:

– Это была шутка. Шутка погубила мою жизнь.

– Почему? – спросил он. – Почему она так поступила с вами?

– Я думаю, ей был нужен Мондевейл, и… – Элизабет знала, что расплачется, если будет говорить дальше, покачала головой и хотела повернуться, чтобы найти место, где могла бы выплакать свое горе в одиночестве.

Не в силах позволить ей уйти, не попытавшись хотя бы утешить. Ян взял ее за плечи и привлек к своей груди, прижимая сильнее, когда она пыталась вырваться.

– Не надо, пожалуйста, – прошептал он, касаясь губами ее волос. – Не уходите. Она не стоит ваших слез.

Шок от того, что снова оказалась в его объятиях, был таким же сильным, как и горе, и оба эти чувства совершенно парализовали Элизабет. Опустив голову, она молча стояла, слезы катились из глаз, а тело вздрагивало от подавляемых рыданий.

Ян еще крепче прижал девушку к себе, как будто ее близость могла помочь ему вобрать в себя ее боль, а когда через несколько минут Элизабет все еще не успокоилась, просто от отчаяния он начал поддразнивать девушку.

– Если б Валери знала, как вы хорошо стреляете, – прошептал он, преодолевая что-то, необычно сжимающее ему горло, – она бы никогда не посмела. – Его рука поднялась к мокрой щеке и привлекла девушку к груди. – Вы могли бы в любое время послать ей вызов. – Судорожная дрожь хрупких плеч Элизабет начала затихать, и Ян добавил притворно суховатым тоном: – Еще лучше, если б на вашем месте оказался Роберт. Стрелок он не такой хороший, как вы, но уж очень быстр… – Она усмехнулась сквозь слезы, и Ян продолжал: – С другой стороны, если у вас в руках пистолет, вы должны выбирать, а это не просто.

Когда он замолчал, Элизабет слегка вздохнула.

– Что выбирать? – наконец, прошептала она через некоторое время, обращаясь к его груди.

– Прежде всего, куда стрелять, – пошутил он, гладя ее по спине. – На Роберте были ботфорты, поэтому я целился в кисточку. Хотя, полагаю, вы могли бы сбить бантик с платья Валери.

Плечи Элизабет вздрогнули, и послышался приглушенный смешок.

Почувствовав огромное облегчение, Ян, по-прежнему обнимая девушку левой рукой, нежно двумя пальцами взял ее за подбородок, чтобы видеть лицо. Ее великолепные глаза еще были мокры от слез, но на розовых губах дрожала улыбка. Он продолжал шутливо:

– Для такого опытного стрелка бантик – не трудная задача. Думаю, вы могли бы потребовать, чтобы она держала между пальцами сережку, и вы могли бы выбить ее вместо бантика.

Картина была настолько смешна, что Элизабет засмеялась.

Не сознавая, что делает, Ян провел пальцем от подбородка до ее нижней губы и тихонько поглаживал притягательную нежную кожу. Наконец, он опомнился и остановился.

Элизабет увидела, как выступили скулы на его лице. Она судорожно вздохнула, чувствуя, что он чуть не поцеловал ее. Пережив за последние минуты такое потрясение, Элизабет не знала, кто друг или враг, она только знала, что в его объятиях чувствует себя в безопасности, и в этот момент его руки начали ослабевать, и на лице появилась отчужденность. Не уверенная, что собирается сказать или выразить, она дрожащим голосом прошептала единственное слово, полное смущения и мольбы, чтобы он понял. Ее зеленые глаза старались поймать его взгляд.

– Пожалуйста…

Ян понял, о чем она просит, но в ответ вопросительно поднял брови.

– Я… – начала она, с неловкостью чувствуя его понимающий взгляд.

– Да? – поддержал он.

– Я не знаю – вот именно, – призналась Элизабет. Все, что она знала наверняка – это остаться в его объятиях еще хотя бы на несколько минут.

– Элизабет, если вы хотите, чтобы вас поцеловали, то для этого нужно только прижать ваши губы к моим.

– Что?!

– Вы слышали.

– Из всех самонадеянных…

Он с легким укором покачал головой.

– Избавьте меня от протестов возмущенной невинности. Если вдруг вам стало интересно, как и мне, узнать, было ли нам так хорошо друг с другом, как это кажется сейчас в воспоминаниях, тогда так и скажите.

Свое собственное предложение удивило Яна, хотя, сказав это, он не видел большой беды в том, что они обменяются поцелуями, если именно этого ей хочется.

Его слова, что им было «хорошо друг с другом», растопили ее гнев и в то же время привели в замешательство. Она ошеломленно смотрела на Яна, в то время как его руки чуть сильнее сжимали ее плечи. Смущенная, Элизабет решилась посмотреть на его прекрасно вылепленные губы, глядя, как легкая улыбка, улыбка, бросающая ей вызов, подняла уголки губ, а руки понемногу притягивали ее все ближе.

– Боитесь узнать? – спросил Ян, и в его голосе слышалась та же хрипотца, которую она помнила, и которая снова околдовывала ее, точно так же, как это было когда-то. Его руки скользнули на ее талию. – Решайте, – прошептал он.

И Элизабет, охваченная чувством одиночества и желанием, не протестовала, когда Ян наклонился к ней. Она была потрясена, когда его губы коснулись ее губ, теплые, зовущие – легко то прикасаясь, то отрываясь от них. Не в состоянии пошевелиться, она ожидала ту оглушительную страсть, которую он проявил тогда, не понимая, что в тот момент она сама во многом помогла разжечь ее. Неподвижно и напряженно Элизабет ждала, что испытает тот запретный взрыв беспредельного наслаждения… хотела испытать его, лишь раз, лишь на одну минуту. Вместо этого его поцелуй был легок, как пушинка, чуть ощутимый… дразнящий!

Она сжалась, чуть отодвинулась, а он медленно отвел взгляд от ее губ и посмотрел ей в глаза. Холодно произнес:

– Это не совсем то, что я запомнил.

– И я, – призналась Элизабет, не понимая, что он имеет в виду ее бесчувственность.

– Хотите попробовать еще? – предложил Ян, все еще не желая отказаться от нескольких приятных минут взаимной страсти, но, со своей стороны, не теряя контроля над собой.

Легкая насмешка в его тоне вызвала, наконец, у Элизабет подозрение, что он относится к этому как к какой-то забавной игре или состязанию, и с изумлением посмотрела на него.

– Это что – состязание?

– Хотите превратить это в состязание?

Элизабет покачала головой и сразу отказалась от тайных воспоминаний о нежности и бурной страсти. Как и все другие ее иллюзии на его счет, эта тоже, очевидно, была ошибкой. С гневом и грустью она взглянула на него и сказала:

– Не думаю.

– Почему же?

– Вы играете в игру, – честно ответила она, в мыслях сдаваясь от усталости и отчаяния, – а я не понимаю правил.

– Они не изменились, – сказал Ян. – Это та же игра, что и раньше, я целую вас, и, – многозначительно подчеркнул он, – вы целуете меня.

Открытое обвинение в бесстрастности вызвало в ней сильное замешательство и одновременно желание ударить его по ноге, но рука Яна крепко обняла ее талию, в то время как другая медленно скользящим движением поднялась к затылку и гладила его чувственными прикосновениями.

– Как вы это запомнили? – поддразнил он, приближая губы. – Покажите мне.

Ян провел губами по ее губам, слегка касаясь, и, несмотря на насмешливый тон, на этот раз в этом прикосновении были и требовательность и вызов. Элизабет медленно отзывалась, приникнув к нему, ее рука осторожно провела вверх по его шелковой рубашке, и она почувствовала, как напрягаются его мышцы и как крепче ее привлекает его обнимающая рука. Его полуоткрытые губы прижались к ее губам, и сердце Элизабет забилось резкими толчками. Он коснулся ее губ языком, дразнящим и зовущим, и она потеряв самообладание, могла ответить только одним – с неистовостью поцеловала Яна, позволяя кончику его языка раскрыть ее губы, не протестуя.

Элизабет почувствовала резкий вдох Яна в тот момент, когда тот ощутил, как желание забилось в его крови. Он велел себе отпустить ее, пытался это сделать, но ее руки гладили его волосы на затылке, а губы с мучительной сладостью отвечали на поцелуй. С усилием Ян поднял голову, не в силах хоть чуть-чуть оторваться от этих чувственных губ.

– Черт-ртт! – прошептал он, но руки уже прижимали всю ее к его напрягшемуся телу.

Сердце Элизабет билось, как дикая птица в клетке, она смотрела в эти горящие глаза, а его рука погрузилась в ее волосы, не давая ей повернуть голову, когда он резко наклонился к ней. Его пылающие губы прижались к ее губам, требовательно и настойчиво, и тело Элизабет, не сопротивляясь, откликнулось на эту чувственную близость, она обняла Яна и приникла к нему, целуя его. Кончиком языка он грубо раскрыл ее губы, как бы ожидая протеста. Но Элизабет не протестовала, она втянула его язык в рот, а пальцами, нежно касаясь, поглаживала лицо и голову Яна невинными легкими движениями. Желание оглушающими волнами охватывало Торнтона, рукой держащей девушку за талию, он прижал ее вплотную к твердому поднявшемуся свидетельству его желания, сливаясь своими губами с ее, целуя их с требовательной яростью, которую не мог сдерживать. Руки Яна ласкали Элизабет, затем судорожно сжались в кулаки, когда она всем телом плотнее прижалась к нему, не чувствуя – или не обращая внимания на откровенное свидетельство его желания, настойчиво упирающееся в нее.

Непроизвольно его руки потянулись к ее груди, он понял, что делает, оторвался от ее губ и, смотря невидящим взглядом поверх ее головы, как бы заспорил с собой, поцеловать ли еще раз или попытаться каким-то образом превратить все в шутку. Ни одна из женщин, которых он когда-либо знал, не разжигала в нем такого неукротимого взрыва страсти всего лишь несколькими поцелуями.

– Это было так, как я помню, – прошептала Элизабет, и это звучало, как будто она проиграла или была озадачена и потрясена.

Все было лучше, чем он помнил. Сильнее, исступленнее… А она не знала этого только потому, что он все же не поддался искушению и не поцеловал ее еще раз.

Он только отказался от этой мысли, как совершенно безумной, когда позади них раздался мужской голос:

– Боже мой! Что здесь происходит!

Элизабет рванулась, охваченная паникой, и увидела пожилого человека средних лет в воротничке священника, бегущего через двор. Ян успокаивающе положил руку ей на талию, и она стояла, оцепенев от страха.

– Я слышал стрельбу, – задыхаясь, проговорил седовласый человек, без сил прислоняясь к ближайшему дереву, прижимая руку к сердцу и тяжело дыша, – я слышал ее всю дорогу, пока ехал из долины, и подумал…

Он замолчал, переводя острый взгляд с пылающего лица и растрепанных волос Элизабет на руку Яна, лежащую на ее талии.

– И что ты подумал? – спросил Ян голосом, поразившим Элизабет удивительным спокойствием, принимая во внимание, что их застал в грешном объятии не кто иной, как страшный шотландский священник.

Эта мысль едва мелькнула в ее смятенном уме, когда мужчина понял, и его лицо приняло суровое выражение.

– Я подумал, – сказал он с иронией, отстранился от дерева и выступил вперед, стряхивая кусочки коры с черного рукава, – что вы пытаетесь убить друг друга. Что, – более спокойно продолжал священник, останавливаясь перед Элизабет, – мисс Трокмортон-Джоунс считала вполне возможным, когда отправляла меня сюда.

– Люсинда? – ахнула Элизабет, чувствуя, что весь мир переворачивается перед ее глазами. – Люсинда прислала вас сюда?

– Именно так, – сказал священник, неодобрительно глядя на руку Яна, обнимающую талию девушки.

Униженная до глубины души сознанием, что продолжает стоять в этом полуобъятии Яна, Элизабет поспешно оттолкнула его руку и отошла в сторону. Она приготовилась к вполне заслуженной, грозной тираде о греховности их поведения, но священник по-прежнему смотрел на Яна в ожидании, подняв густые седые брови. Чувствуя, что не может вынести этого напряженного молчания, Элизабет умоляюще посмотрела на Яна и увидела, что тот смотрит на священника, не выражая ни стыда, ни раскаяния, а только с раздражением и насмешкой.

– Ну, – наконец, глядя на Яна, требовательно спросил священник. – Что ты должен мне сказать?

– Добрый день? – предположил Ян шутливо. А затем добавил: – Я ожидал тебя только завтра, дядя.

– Это и видно, – ответил священник, не скрывая иронии.

– Дядя! – воскликнула Элизабет, изумленно глядя на Яна, который с первой же встречи с ней страстными поцелуями и ласками показал свое чудовищное пренебрежение к законам морали.

Как бы читая мысли, священник посмотрел на нее, в его карих глазах таилась насмешка.

– Поразительно, правда, моя дорогая? Это убеждает меня, что у Бога есть чувство юмора.

Элизабет захотелось истерически рассмеяться, увидев, как исчезает с лица Яна надменное выражение, когда священник тут же начал рассказывать, какое мучение быть дядей Яна.

– Вы представить не можете, как утомительно утешать рыдающих молодых дам, которые расточают свои чары в надежде, что Ян исполнит свой долг, – сказал он Элизабет. – И это еще ничто по сравнению с тем, что я чувствовал, когда он выставил лошадь на скачках, и один мой прихожанин подумал, что я идеально подхожу для того, чтобы следить за ставками! – Смех Элизабет зазвенел среди холмов, и священник, не обращая внимания на недовольный вид Яна, весело продолжал: – Я стер колени, часами, неделями, месяцами молясь о его бессмертной душе…

– Когда ты закончишь перечислять мои прегрешения, Дункан, – прервал Ян, – я представлю тебя даме.

Вместо того, чтобы рассердиться на тон, каким это было сказано, священник имел довольный вид.

– Обязательно, Ян, – спокойно вымолвил он. – Мы всегда должны соблюдать все приличия.

И тут Элизабет внезапно поняла, что осуждающая тирада, которую она ожидала от священника, когда тот впервые увидел их, все же была произнесена – тонко и искусно. Разница была только в том, что добрый священник направил ее исключительно против Яна, снимая с Элизабет вину и избавляя от дальнейшего унижения.

Ян, очевидно, тоже понял это. Протягивая дяде руку, сухо сказал:

– Ты хорошо выглядишь, Дункан, несмотря на стертые колени. И, – добавил он, – могу тебя заверить, твои проповеди одинаково убедительны, независимо от того, стою я или сижу.

– Это оттого, что ты имеешь прискорбную привычку засыпать на середине и стоя, и сидя, – ответил священник, пожимая Яну руку.

Ян повернулся, чтобы представить Элизабет.

– Могу я представить леди Элизабет Камерон, мою гостью?

Элизабет подумала, что такое объяснение звучит намного хуже, чем то, что он видел, как она целовала Яна, поэтому поспешно покачала головой.

– Это не совсем так. Я – что-то вроде…

Она не могла придумать объяснение, и священник пришел ей на помощь.

– Путешественница, вынужденная здесь остановиться, – подсказал он. – Я прекрасно понимаю… Я имел удовольствие познакомиться с вашей мисс Трокмортон-Джоунс, и это она срочно отправила меня сюда, как я уже говорил. Я обещал пробыть здесь до завтра или послезавтра, когда она вернется.

– Завтра или послезавтра? Но они должны были вернуться сегодня.

– Произошел несчастный случай… небольшой, – поспешил он заверить. – Эта норовистая лошадь, на которой она ехала, как говорит Джейк, имеет привычку лягаться.

– Люсинда сильно пострадала? – спросила Элизабет, уже прикидывая в уме, как бы к ней поехать.

– Лошадь лягнула мистера Уайли, – поправил священник, – и единственное, что пострадало, так это его гордость и… его… э… нижняя часть. Однако мисс Трокмортон-Джоунс, справедливо считая, что лошадь как-то должна быть наказана, прибегла к единственному средству в ее распоряжении, так как, сказала она, ее зонтик, к несчастью, лежал на земле. Она ударила лошадь ногой, – объяснил он. – К сожалению, в результате достойная леди получила серьезное растяжение связок. Ей дали настойку опия, и моя экономка лечит ее ногу. Она должна поправиться настолько, чтобы вставить ногу в стремя, через день, самое большее, через два. – Повернувшись к Яну, сказал: – Я вполне понимаю, что застал тебя врасплох, Ян. Однако, если ты намерен отомстить и лишить меня стакана твоей превосходной мадеры, я могу остаться здесь на целые месяцы, а не до возвращения мисс Трокмортон-Джоунс.

– Я пойду и… приготовлю стаканы, – сказала Элизабет, вежливо стараясь оставить их наедине.

Направляясь к дому, она услышала слова Яна:

– Если ты рассчитываешь хорошо поесть, то ты пришел не в тот дом. Сегодня утром мисс Камерон уже попробовала принести себя в жертву на алтарь домашнего хозяйства, и мы оба чуть не умерли от ее попытки. Я готовлю ужин, – закончил Ян, – и он, может быть, будет не лучше.

– Я попробую приготовить завтрак, – с добродушным видом вызвался священник.

Когда Элизабет была достаточно далеко, чтобы слышать их, Ян тихо сказал:

– Насколько серьезно пострадала женщина?

– Трудно сказать, учитывая, что она слишком разгневана, чтобы выражаться ясно. Или это может быть из-за настойки опия.

– Что, из-за настойки?

Священник помолчал минуту, наблюдая за птичкой, прыгающей в шумящей над головой листве, затем сказал:

– Она была в странном состоянии. В полном смятении. И сердилась тоже. С другой стороны, она боялась, что ты можешь пожелать проявить к леди Камерон «нежное внимание», без сомнения, такое, какое ты ей оказывал, когда я приехал. – Увидев, что его выпад не вызвал у невозмутимого племянника ничего, кроме вопросительно поднятой брови, Дункан вздохнул и продолжал: – В то же время она также убеждена, что ее молодая леди может убить тебя из твоего собственного ружья, что, как я ясно понял из ее слов, молодая леди уже пыталась сделать. Вот чего я боялся, когда услышал выстрелы, и что заставило меня мчаться сюда галопом.

– Мы стреляли по мишеням. – Священник кивнул, но продолжал, нахмурясь, пристально смотреть на Яна. – Тебя еще что-то беспокоит? – спросил Ян, заметив его взгляд.

Священник колебался, затем слегка покачал головой, как бы прогоняя какую-то мысль.

– Мисс Трокмортон-Джоунс сказала больше, но едва ли этому можно верить.

– Без сомнения, это настойка опия, – заметил Ян и пожал плечами, не желая говорить на эту тему.

– Возможно, – сказал священник, снова нахмурившись. – А я вот не принимал опия, а мне кажется, что ты собираешься сделать предложение молодой женщине по имени Кристина Тэйлор.

– Собираюсь.

На лице Дункана появилось осуждение.

– Тогда чем ты объяснишь сцену, которую я только что видел всего несколько минут назад?

Голос Яна был резок:

– Безумием.

Они направились к дому, священник был молчалив и задумчив, Ян – мрачен. Его не беспокоил несвоевременный приезд Дункана, но сейчас, когда страсть остыла, он был взбешен, что потерял контроль над своим телом. В ту же минуту, как его губы коснулись Элизабет Камерон, Ян как будто потерял рассудок. Несмотря на то, что прекрасно знал, что она собой представляет, в его объятиях девушка становилась обольстительным ангелом. Эти слезы, которые Элизабет проливала сегодня из-за того, что ее обманула подруга. В то же время два года назад она практически наставила рога бедному Мондевейлу без малейшего угрызения совести. Сегодня Элизабет спокойно обсуждала замужество со старым Белхейвеном или Джоном Марчмэном, и не прошло и часа, как жадно прижималась к Яну, целуя его с безрассудной страстью. Гнев сменился отвращением. Ей следует выйти замуж за Белхейвена, с мрачным юмором подумал он. Старый развратник идеален для нее, они стоят друг друга во всем, кроме возраста. Марчмэн, с другой стороны, заслуживал значительно большего, чем неразборчивое потрепанное тельце Элизабет. Она превратит его жизнь в ад.

Несмотря на свое ангельское личико, Элизабет Камерон была такой же, как всегда: испорченным ребенком, умелой кокеткой, у которой страсть преобладала над разумом.

Под мерцающими в черном небе звездами, со стакан виски в руке Ян смотрел на горящий костер, на котором жарилась рыба. Тишина ночи и виски успокоили его. Сейчас, смотря на веселый огонек, он сожалел только о том, что приезд Элизабет лишил его мира и покоя, в которых Ян нуждался и ради которых приехал сюда. Почти год он работал в убийственном темпе и рассчитывал найти тот же покой, который всегда находил здесь, когда бы ни приезжал сюда.

Подрастая, Ян всегда знал, что уедет из этого места, найдет в мире свой собственный путь, и это ему удалось. И все же он всегда возвращался сюда, ища чего-то, чего еще не нашел, что-то неуловимое, что излечило бы его от чувства неприкаянности. Сейчас в его жизни были власть и богатство, такая жизнь устраивала его во многом. Он побывал слишком далеко, видел слишком много, и слишком переменился, чтобы попытаться жить здесь. Ян пришел к такому выводу, когда решил жениться на Кристине. Она никогда не полюбит это место, но будет царить во всех его домах с грацией и достоинством.

Кристина была красивой, утонченной и страстной. Она прекрасно подходила ему, иначе он не собрался бы сделать ей предложение. Прежде чем сделать его, Ян обдумал все, с тем же сочетанием бесстрастной логики и безошибочного инстинкта, которые были характерны для всех деловых решений – он взвешивал шансы на успех, быстро принимал решение и затем действовал. Практически за последние годы Торнтон совершил только один опрометчивый, необдуманный поступок, имевший какое-то значение, – это было его поведение в тот уик-энд, когда он встретил Элизабет Камерон.

– Очень нехорошо с вашей стороны, – улыбаясь, сказала ему Элизабет после ужина, убирая тарелки, – заставлять меня утром готовить, когда у вас это прекрасно получается.

– Не может быть, – ответил Ян мягко, наливая бренди в два стакана и направляясь с ними к очагу, перед которым стояли стулья. – Единственное, что я умею готовить – это рыбу, вот так, как мы ели сейчас. – Он подал стакан Дункану, затем сел и, подняв крышку шкатулки, стоящей на столе рядом с ним, вынул одну из тонких сигар, которые делали специально для него в Лондоне. Взглянув на Элизабет, по привычке спросил: – Вы не возражаете?

Элизабет посмотрела на сигару, улыбнулась и хотела покачать головой, но остановилась, внезапно перед ее глазами встала картина: как почти два года назад он стоял в саду. Тогда Ян собирался закурить одну из этих сигар, когда увидел ее, стоящей там и наблюдающей за ним. Она помнила это так ясно, что видела золотистое пламя, осветившее его чеканные черты, когда он прикрывал огонек ладонями, зажигая сигару. Улыбка на ее лице дрогнула от этого пронзительного воспоминания, и Элизабет перевела взгляд с сигары на лицо Яна, думая, помнит ли он тоже.

В его глазах был вежливый вопрос, он взглянул на незажженную сигару, потом опять на ее лицо. Ян не помнил, она видела, не помнил.

– Нет, совсем не возражаю, – сказала Элизабет, скрывая под улыбкой разочарование.

Священник, наблюдавший этот обмен взглядами, заметил слишком веселую улыбку Элизабет и счел этот инцидент таким же необъяснимым, как и поведение Яна в отношении молодой леди за ужином. Он поднес к губам бренди, незаметно наблюдая за девушкой, затем посмотрел на племянника, зажигающего сигару.

Отношение Яна поразило Дункана, как чрезвычайно странное. Обычно женщины считали Торнтона неотразимо привлекательным, и, как священник очень хорошо знал, тот никогда не отклонял из соображений морали то, что ему предлагали свободно и бесстыдно. Однако раньше он всегда относился к женщинам, падающим в его объятия, со смешанным чувством насмешливого терпения и легкой снисходительности. К его чести, даже потеряв к женщине интерес, Ян продолжал обращаться с ней с неизменной любезностью и вежливостью, будь она деревенская девушка или дочь графа.

Зная все это, Дункан справедливо находил удивительным или даже подозрительным, что два часа назад Ян сжимал в объятиях Элизабет Камерон так, как будто никогда не собирался отпустить ее, а сейчас не обращал на нее никакого внимания. Правда, было не к чему придраться в том, как он это делал, но вместе с тем игнорировал ее, это точно.

Священник продолжал наблюдать за Яном, почти ожидая, что тот украдкой посмотрит на Элизабет, но племянник взял книгу и читал ее с таким видом, как будто выбросил девушку из головы. Поискав тему для разговора, Дункан сказал Яну:

– Как я понимаю, в этом году дела у тебя шли хорошо?

Подняв голову, Ян ответил, слегка улыбнувшись:

– Не так хорошо, как я ожидал, но достаточно хорошо.

– Твои игры не полностью окупились?

– Не все.

Элизабет застыла на мгновение, затем взяла тарелку и начала вытирать ее, она не могла не обратить внимания на то, что услышала. Два года назад Ян сказал ей, что если у него дела пойдут хорошо, то сможет обеспечить ее. Очевидно, этого не случилось, чем и объясняется то, что он живет здесь. Ее сердце наполнилось сочувствием, она подумала, что его великие планы оказались бесплодными. С другой стороны, он живет не так уж плохо, как ему кажется, решила Элизабет, думая о девственной красоте окружающих холмов и уютном доме с большими окнами, из которых видна долина.

Даже с трудом этот дом нельзя было вообразить Хейвенхерстом, но в нем было свое первозданное великолепие. И еще он не требовал целого состояния для оплаты своего содержания и слуг, как Хейвенхерст, что было огромным преимуществом. Она не владела Хейвенхерстом, нет; он владел ею. Этот же красивый небольшой дом, с необычной соломенной кровлей и несколькими просторными комнатами, был прекрасен в этом отношении. Он давал кров и тепло, не требуя, чтобы тот, кто жил в нем, лежал по ночам без сна, обеспокоенный тем, что известь осыпается с камней, и сколько надо заплатить за починку одиннадцати печных труб.

Очевидно, Ян не понимал, как сильно ему повезло, иначе не тратил бы время в клубах для джентльменов, или других местах, где играл, в надежде выиграть состояние. Ему надо бы оставаться здесь, в этом суровом прекрасном месте, где он чувствовал себя так свободно, которому он принадлежал… Элизабет так погрузилась в эти размышления, что ей не приходило в голову, что она почти желает жить здесь.

Когда все было вытерто и поставлено на место, Элизабет решила подняться наверх. За ужином она узнала, что Ян давно не виделся с дядей, и чувствовала, что следует оставить их одних, чтобы они могли поговорить наедине.

Повесив на крючок полотенце, Элизабет развязала импровизированный передник и пошла сказать мужчинам спокойной ночи. Священник улыбнулся и пожелал ей приятных сновидений. Ян поднял голову и рассеянно сказал:

– Спокойной ночи.

Элизабет ушла наверх, а Дункан смотрел на племянника, погруженного в чтение, и вспоминал уроки в своем доме, которые давал Яну, когда тот был мальчиком. Как и отец Яна, Дункан был умен и имел университетское образование. К тому времени, когда Яну исполнилось тринадцать, тот уже прочитал и изучил все университетские учебники и искал ответы на новые вопросы. Его жажда знаний была неутомима, а ум настолько незауряден, что оба – и Дункан, и отец Яна – испытывали немалый страх. Без пера и бумаги Ян в уме мог вычислить сложные математические условные вероятности, и решить уравнения, находя ответ раньше, чем Дункан успевал найти метод решения.

Среди прочих вещей эти редкие математические способности Яна дали возможность накопить состояние, играя; он мог вычислить шансы «за» и «против» в отдельной карточной партии и в одном повороте колеса рулетки, с потрясающей точностью – что когда-то священник объявил абсолютно пустой тратой Богом данных гениальных способностей. В Яне сочетались спокойная надменность его благородных британских предков и горячий темперамент и гордое упрямство предшествующих поколений шотландцев, и это сочетание создало выдающегося человека, который сам принимал решения и никому не позволял сбить себя с пути, когда решение было принято. А почему он должен позволять, думал священник с неприятным предчувствием обреченности, когда размышлял над тем, что ему было необходимо обсудить с племянником. Суждения Яна во многом были почти безошибочны и в то же время человечны, и он полагался на них охотнее, чем на чье-то еще мнение.

Только в одном его суждение не было безупречным, как считал Дункан, и это в том, что касалось его английского деда. Только упоминание имени герцога Стэнхоупа приводило Яна в ярость, и хотя Дункан хотел обсудить этот старый вопрос еще раз, он не решался начать разговор на эту щекотливую тему. Несмотря на глубокую привязанность и уважение, которые Ян питал к священнику, Дункан знал: племянник обладал почти пугающей способностью отвернуться от того, кто заходил слишком далеко, или от того, что слишком глубоко ранило его.

Воспоминание о том дне, когда девятнадцатилетний Ян вернулся из своего первого путешествия, заставило священника нахмуриться от незабытой боли и чувства своей беспомощности. Родители Яна взяли с собой его сестру и, сгорая от нетерпения скорее увидеться с ним, поехали в Хернлох, чтобы встретить корабль и сделать сыну сюрприз.

Ночью за двое суток до того, как корабль Яна вошел в порт, маленькая гостиница, в которой спала счастливая семья, сгорела дотла, и все трое погибли в огне. Ян проехал мимо обгоревших развалин по пути к дому, так никогда и не узнав, что место, которое миновал, было погребальным костром его семьи.

Он приехал домой, где его ждал Дункан, чтобы сообщить ему страшное известие.

– А где все? – спросил Ян, улыбаясь и сбрасывая на пол дорожную одежду. Он быстро обошел весь дом, заглядывая в пустые комнаты.

Единственным, кто встретил Торнтона, была его собака, ньюфаундленд, которая, заливаясь лаем, вбежала в дом и остановилась у ног Яна. Тень, – названная так не за темный окрас, а за безграничную преданность господину, которого она боготворила еще с тех пор, как была щенком, – безумно радовалась возвращению хозяина.

– Я тоже скучал по тебе, девочка, – промолвил Ян, опускаясь на корточки и гладя ее блестящую черную шерсть. – Я привез тебе подарок, – сказал он ей.

Она тотчас же перестала тереться о его ноги, наклонила голову набок, слушая хозяина, и не отрывала умных глаз от его лица. Между ними так было всегда – это странное почти сверхъестественное взаимопонимание между человеком и умной собакой, обожавшей его.

– Ян, – печально произнес священник.

И как будто расслышав боль в этом единственном слове, рука Яна замерла. Он медленно распрямился и повернулся к священнику, собака села рядом с ним, смотря на Дункана с таким же внезапным волнением, которое было на лице хозяина.

Как можно осторожнее дядя сообщил племяннику о гибели его семьи, и несмотря на то, что Дункан хорошо научился утешать людей, потерявших своих близких, он никогда не встречался с таким глубоко скрытым, жестко сдерживаемым горем, которое проявил Ян, и священник был в полной растерянности, не зная, как ему к этому относиться. Ян не рыдал и не бушевал; все его лицо и тело окаменели, сдерживая невыносимую муку, отвергая ее, потому что он чувствовал, что она может убить его. В тот вечер, когда Дункан уезжал, Торнтон стоял у окна, смотря в темноту, собака была возле него.

– Возьми ее с собой в деревню и отдай кому-нибудь, – сказал он Дункану, решение звучало безвозвратно, как смерть.

Не поняв, Дункан остановился, не снимая руки с ручки двери.

– Кого взять с собой?

– Собаку.

– Но ты сказал, что собираешься остаться здесь по крайней мере на полгода, чтобы привести дела в порядок.

– Возьми ее с собой, – отрезал Ян.

В эту минуту Дункан осознал слова племянника и испугался.

– Ян, ради Бога, собака любит тебя. Кроме того, здесь она составит тебе компанию.

– Отдай ее Макмертонам в Калгорине, – резко сказал Ян.

И Дункан против своей воли взял не желающую уходить собаку с собой. Только веревка, обвязанная вокруг шеи ньюфаундленда, смогла заставить ее уйти от хозяина.

На следующей неделе отважная Тень нашла дорогу через все графство и появилась перед домом. Дункан был там и почувствовал, как сжалось у него от волнения горло, когда Ян решительно отказался замечать присутствие озадаченной этим собаки. На следующий день он сам вместе с дядей отвез ее обратно в Калгорин. После того, как Ян пообедал с семьей, Тень ждала перед домом, пока он сядет в седло, но когда она собралась следовать за ним, хозяин обернулся и сурово приказал остаться.

Тень осталась, потому что всегда слушалась приказа Яна.

Дункан пробыл еще несколько часов, и когда он уехал, Тень все еще сидела во дворе, ее глаза не отрывались от поворота дороги, голова в ожидании склонилась набок, как будто она отказывалась верить, что Ян в самом деле хотел оставить ее там.

Но Торнтон так никогда и не вернулся за ней. И впервые Дункан понял: Ян обладал настолько мощным умом, что мог им подавить все свои чувства, когда хотел этого. С холодной логикой он бесповоротно решил отдалиться от всего того, что могло бы напомнить ему о его потере и вновь заставить страдать. Портреты родителей и сестры и принадлежащие им вещи были аккуратно убраны в сундуки, и все, что осталось от них, – был дом. И его воспоминания.

Вскоре после их смерти, через три дня после пожара, прибыло письмо от деда Яна герцога Стэнхоупа. Два десятилетия спустя, после того, как он отрекся от сына за то, что тот женился на матери Яна, герцог написал ему, прося примирения. Ян прочитал письмо и выбросил. Когда ему причиняли зло, он был несгибаем и беспощаден, как скалистые холмы и суровые болота, которые породили его.

Он также был самым упрямым человеком, какого когда-либо знал Дункан. Когда Ян был еще мальчиком, сочетание в нем спокойной уверенности, блестящего ума и упрямства заставляли задумываться родителей. Как однажды шутливо заметил отец, говоря о своем одаренном сыне, «Ян позволяет нам воспитывать его, потому что любит нас, а не потому, что считает нас умнее. Он уже знает, что мы не умнее, но не хочет ранить наши чувства, признавая это».

Принимая во внимание способность Торнтона холодно отвернуться от любого, кто причинил ему зло, Дункан не питал особых надежд на то, что ему удастся смягчить отношение Яна к деду теперь, когда он не может в этом деле апеллировать ни к уму племянника, ни к его чувствам. Не сейчас, когда герцог Стэнхоуп значил для Яна намного меньше, чем его ньюфаундленд.

Погруженный в свои мысли, Дункан угрюмо смотрел на огонь, а в это время сидящий напротив него Ян отложил в сторону бумаги и наблюдал за ним в задумчивом молчании. Наконец, он сказал:

– Поскольку моя стряпня была не хуже, чем обычно, я полагаю, есть другая причина твоего мрачного вида?

Дункан кивнул и, все еще не избавившись от дурного предчувствия, встал и перешел к камину, подготавливая в уме аргументы, с которых он начнет разговор.

– Ян, твой дед написал мне, – начал священник, смотря, как исчезает добрая улыбка Яна и лицо превращается в каменное изваяние. – Он попросил меня выступить от его имени и уговорить тебя снова подумать о встрече с ним.

– Ты зря теряешь время, – холодно сказал Ян.

– Но он – твоя семья, – попытался снова Дункан.

– Вся моя семья сидит в этой комнате, – отрезал Ян. – Я не признаю другой.

– Ты – его единственный наследник, – упрямо настаивал Дункан.

– Это – его проблема, а не моя.

– Он умирает, Ян.

– Я не верю этому.

– А я верю ему. Более того, если б была жива твоя мать, она бы просила помириться с ним. Ее мучило всю жизнь, что он отказался от твоего отца из-за женитьбы на ней. Мне не надо напоминать тебе, что твоя мать была моей единственной сестрой. Я любил ее, и если я могу простить человеку то зло, которое он причинил ей своими поступками, я не понимаю, почему ты не можешь.

– Прощение – твоя профессия, – с ядовитым сарказмом сказал Ян. – Но не моя. Я верю: око за око.

– Я говорю тебе, он умирает.

– А я говорю тебе, – Ян произносил слова с жесткой отчетливостью, – мне наплевать!

– Если ты не считаешь нужным принять титул для себя, сделай это ради своего отца. Титул принадлежал ему по праву, так же, как твой будущий сын получит его по праву рождения. Это последняя возможность уступить, Ян. Твой дед дал мне две недели, чтобы повлиять на тебя, после чего он назначит другого наследника. Ты приехал сюда на целые две недели позднее. Может быть, уже слишком поздно…

– Слишком поздно было и одиннадцать лет назад, – ответил Ян с ледяным спокойствием, и затем на глазах священника лицо племянника резко и поразительно изменилось. Его скулы утратили жесткость, и он начал складывать бумаги в ящик. Покончив с ними, взглянул на Дункана и сказал с тихой усмешкой: – Твой стакан пуст, викарий. Хочешь еще?

Дункан вздохнул и покачал головой. Все кончилось так, как он предполагал и опасался: Ян мысленно захлопнул дверь перед дедом, и ничто никогда не изменит его решения. Дункан по опыту знал, что когда он становится спокойным и любезным, как сейчас, Ян – бесповоротно вне досягаемости. Так как вечер с племянником уже безвозвратно испорчен, Дункан решил, что ничего не потеряет, если обратится к другому деликатному делу, которое беспокоило его.

– Ян, об Элизабет Камерон. Ее дуэнья рассказала кое-что…

Та же пугающе приятная и в то же время холодная улыбка вновь появилась на лице Яна.

– Я избавлю тебя от продолжения разговора, Дункан. С этим покончено.

– С разговором или…

– Со всем.

– Мне так не показалось! – резко сказал Дункан, доведенный до предела дьявольским спокойствием Яна. – Сцена, которую я увидел…

– Ты увидел конец.

Он сказал это, как заметил Дункан, с той же бесповоротной решимостью, с тем же насмешливым спокойствием, с каким говорил о своем деде. Как будто Ян уже про себя разрешил все вопросы к своему полному удовлетворению и отложил их в такое место, куда ничто и никто не сможет проникнуть. На основании последней реакции племянника на вопрос об Элизабет Камерон она теперь относилась к той же категории, что и герцог Стэнхоуп. Расстроенный Дункан схватил бутылку бренди, стоящую у локтя Яна на столе, и плеснул немного в стакан.

– Есть одна вещь, которую я никогда тебе не говорил, – сказал он сердито.

– Что это? – спросил Ян.

– Я ненавижу, когда ты становишься очень любезным и насмешливым. Я предпочитаю видеть тебя в гневе. По крайней мере, тогда я знаю, что у меня есть шанс, что ты услышишь и поймешь меня.

К безграничному неудовольствию Дункана, Ян только взял книгу и снова начал читать.

Глава 15

– Ян, не сходишь ли в амбар посмотреть, почему там задержалась Элизабет, – попросил священник, ловко поворачивая кусок бекона, жарящегося на сковороде. – Я послал ее за яйцами минут пятнадцать назад.

Ян бросил охапку дров у камина, отряхнул руки и отправился на поиски своей гостьи. От того, что увидел и услышал, когда подошел к двери амбара, он застыл на месте. Упершись руками в бока, Элизабет сердито смотрела на сидящих на насесте кур, которые отчаянно хлопали крыльями и кудахтали.

– Я не виновата! – восклицала она. – Я даже не люблю яйца. В самом деле, я даже люблю запах цыплят. – Говоря так просящим и извиняющимся голосом, она на цыпочках воровато двинулась вперед. – Ну, если вы позволите мне взять всего четыре, я не съем даже одного. Послушай, – добавила Элизабет, протягивая руку к хлопающей крыльями курице, – я побеспокою тебя всего лишь на одну минуточку. Я только просуну руку вот сюда… ох! – вскрикнула она, когда курица свирепо клюнула ее в запястье.

Элизабет выдернула руку и резко повернулась в смущении от насмешливого голоса Яна:

– Знаете ли, вы не нуждаетесь в ее разрешении, – сказал он, подходя. – Просто покажите, кто здесь хозяин, подойдите вот так…

И без всяких хлопот вытащил пару яиц из-под курицы, которая даже и не пыталась клюнуть его, затем он проделал то же с двумя другими курами.

– Разве вы никогда раньше не бывали в курятнике, – спросил Ян, заметив с беспристрастной справедливостью, что Элизабет Камерон с растрепанными волосами и лицом, горевшим от гнева, выглядела восхитительно.

– Нет, – коротко ответила она. – Не была. Цыплята дурно пахнут.

Он усмехнулся:

– Вот в чем дело. Они чувствуют, как вы к ним относитесь, животные чувствуют, знаете ли.

Элизабет оглядела его быстрым пытливым взглядом, и необъяснимое тревожное ощущение перемены поразило ее. Он улыбался ей, даже шутил, но в глазах его была пустота. За то время, что они были вместе, она видела в этих золотистых глазах страсть, гнев и даже холодность. Но сейчас не видела ничего.

Элизабет больше не была уверена в том, что хотела, чтобы он проявлял к ней какие-либо чувства, но она была совершенно уверена, что не хочет, чтобы на нее смотрели как на забавную незнакомку.

– Слава Богу! – сказал священник, когда они вошли в дом. – Если вы не любите подгорелый бекон, лучше садитесь за стол, пока я приготовлю яйца.

– Мы с Элизабет предпочитаем подгорелый бекон, – пошутил Ян.

Девушка ответила на его слабую улыбку, но ее тревога продолжала расти.

– Вы случайно не играете в карты? – спросил священник, когда завтрак подошел к концу.

– Я знаю несколько карточных игр, – ответила она.

– В таком случае, когда вернутся мисс Трокмортон-Джоунс и Джейк, может быть, мы как-нибудь вечером сыграем партию в вист. Ян, – добавил он, – ты присоединишься к нам?

Торнтон, наливавший на плите кофе, обернулся и сказал с шутливой улыбкой:

– Ни в коем случае. – Переведя взгляд на Элизабет, он пояснил: – Дункан жульничает.

Абсурдная мысль, что священник жульничает в игре в карты, вызвала мелодичный смех Элизабет.

– Я уверена, он не делает ничего подобного.

– Ян совершенно прав, моя дорогая, – признался, сконфуженно улыбаясь, священник. – Однако я никогда не жульничаю, когда играю против кого-то. Я жульничаю, когда играю против колоды – знаете, Наполеон на Святой Елене.

– О, это, – сказала Элизабет, со смехом взглянув на Яна, проходившего мимо нее с кружкой. – И я тоже!

– Но вы играете в вист?

Она кивнула:

– Аарон научил меня играть, когда мне было двенадцать, но он до сих пор регулярно обыгрывает меня.

– Аарон? – спросил священник, улыбаясь ей.

– Наш кучер, – объяснила Элизабет, как всегда радуясь возможности поговорить о своей «семье» в Хейвенхерсте. – Однако я лучше играю в шахматы, чему научил меня Бентнер.

– И он?

– Наш дворецкий.

– Понятно, – сказал священник, и что-то заставляло его настойчиво продолжать вопросы. – Может быть, в домино?

– Это специальность миссис Бодли, – стала рассказывать с улыбкой Элизабет. – Нашей экономки. Мы часто играли, но она принимает игру очень серьезно, и у нее есть стратегия. У меня же не вызывают большого энтузиазма плоские кусочки слоновой кости с точками на них. Знаете, шахматные фигуры намного интереснее. Они требуют серьезной игры.

Наконец и Ян внес свою лепту в разговор. С усмешкой посмотрев на дядю, он объяснил:

– Леди Камерон – очень богатая молодая женщина, Дункан, если ты уже об этом не догадался.

Его тон намекал, что она на самом деле пресыщенный удовольствиями испорченный ребенок, любое желание которого выполняется армией слуг.

Элизабет сжалась, не уверенная, что оскорбление, которое почувствовала, было преднамеренным или даже явным, но священник пристально смотрел на племянника, как бы не одобряя если не содержание, то тон этого замечания.

Ян ответил ему бесстрастным взглядом, но в душе был удивлен своим словесным выпадом и искренне недоволен собой за него. Накануне он решил, что больше не будет проявлять никаких чувств к Элизабет, и это решение было окончательным. Поэтому для него могло быть безразлично, что она была избалованной пустой аристократкой. И все же он намеренно уколол ее только что, хотя Элизабет ничего такого не сделала. Более того, сидя за столом напротив него, она выглядела почти возмутительно очаровательной, с волосами, завязанными на затылке ярко-желтым бантом под цвет ее платья. Ян так был сердит на себя, что потерял нить разговора.

– А в какие игры вы играли с братьями и сестрами? – спрашивал ее Дункан.

– У меня только один брат, и большую часть времени он был в школе или в Лондоне.

– Я думаю, однако, были еще дети по соседству, – предположил дружелюбно священник.

Она покачала головой, продолжая пить чай.

– Там только несколько домов, и ни в одном не было детей моего возраста. Видите ли, Хейвенхерст никогда как следует не орошался. Мой отец считал, что не стоит на это тратить деньги, поэтому большинство наших арендаторов переехали на более плодородные земли.

– Кто же тогда составлял вам компанию?

– В основном слуги, – сказала Элизабет. – Однако мы великолепно проводили время.

– А сейчас? – спросил священник. – Как вы развлекаетесь там?

Дункан выспрашивал ее так подробно и так умело, что Элизабет отвечала, не выбирая слов и не раздумывая, какие выводы он может сделать позднее.

– Большую часть времени у меня занимают заботы об имении.

– Вы говорите так, как будто это доставляет вам удовольствие, – сказал он, улыбаясь.

– Да, – ответила Элизабет. – Очень большое. Хотите знать, – доверчиво сказала она, – что доставляет мне больше всего удовольствия?

– Не могу себе представить.

– Торговаться при покупке провизии и других припасов. Самое удивительное, но Бентнер, наш дворецкий, говорит, что я в этом – гений.

– Торговаться? – повторил Дункан в замешательстве.

– Я считаю, что это означает быть рассудительным и помогать другому понять мои доводы, – чистосердечно призналась она, увлекаясь этой темой. – Например, если деревенский пекарь должен испечь один пирог, это займет у него, скажем, час. Теперь из этого часа половина времени уйдет на то, чтобы достать продукты и все отмерить, а затем убрать их на место.

Священник задумчиво кивнул, соглашаясь.

– Однако, если бы ему надо было испечь двенадцать пирогов, у него это не заняло в двенадцать раз больше времени, не так ли – так как он выложил все продукты и отмерил все только один раз?

– Да, это не заняло бы у него столько же времени.

– Вот и я так думаю! – обрадовалась Элизабет. – И почему я должна платить в двенадцать раз больше за двенадцать пирогов, если их приготовление не заняло в двенадцать раз больше времени? И поэтому если что-то делается в большом количестве, то в большом количестве покупаются и продукты, и таким образом одна штука стоит меньше. По крайней мере, надо платить меньше, – закончила она, – если другой человек рассудителен.

– Поразительно, – честно признался священник, – я никогда не смотрел на это с такой точки зрения.

– К сожалению, деревенский булочник тоже, – усмехнулась Элизабет. – Хотя я все же думаю, он начинает понимать, потому что перестал прятаться позади мешков с мукой, когда я вхожу. – С опозданием Элизабет поняла, какими разоблачающими могут показаться ее рассуждения такому проницательному человеку, как священник, и быстро добавила: – Дело практически не в деньгах. Совсем нет. Дело в принципе, понимаете?

– Конечно, – спокойно сказал Дункан. – Ваш дом, должно быть, прекрасное место. Вы улыбаетесь каждый раз, когда говорите о нем.

– Да, – ответила Элизабет, и ее нежная улыбка была обращена и к священнику, и к Яну. – Это чудное место, и куда вы ни взглянете, везде увидите что-нибудь красивое. Там есть холмы, и прекрасный парк, и пышные сады, – объясняла она, когда Ян взял свою тарелку и кружку и поднялся.

– И как велик ваш дом? – спросил любезно священник.

– В нем сорок одна комната, – начала она.

– И спорю, что все они, – вставил вкрадчиво Ян, ставя тарелку и кружку рядом с тазиком для мытья посуды, – устланы мехами и заполнены драгоценными камнями размером в ладонь. – Он замолчал, смотря на свое отражение в окне.

– Конечно. – Элизабет ответила с наигранной веселостью, глядя на неподвижную спину Яна, отказываясь отступить перед его ничем не вызванным нападением. – Там есть картины Рубенса и Гейнсборо, а камины работы Адамса. Ковры из Персии тоже. – Это было правдой раньше, сказала она себе в ответ на укор совести за ложь, до того, как ей пришлось в прошлом году продать все, чтобы заплатить кредиторам.

К ее полнейшему недоумению, вместо того, чтобы и дальше нападать на нее, Ян Торнтон повернулся и посмотрел в ее гневные глаза.

– Прошу прощения, Элизабет, – мрачно сказал он. – Мои замечания были неуместны. – И с этим поразительным заявлением он вышел, сказав, что собирается провести день на охоте.

Элизабет оторвала изумленный взгляд от его удаляющейся спины, но священник долго смотрел ему вслед. Затем повернулся и взглянул на Элизабет. Странная задумчивая улыбка медленно показалась на его лице и осветила карие глаза, в то время как он пристально смотрел на нее.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

Его улыбка стала еще шире, и он откинулся на стул, задумчиво улыбаясь ей.

– Очевидно, случилось, – ответил Дункан явно с довольным видом. – Я прежде всего очень доволен.

Элизабет подумала, не было ли у них в семье легкого безумия, и только хорошие манеры удержали ее от замечаний по этому поводу. Вместо этого она встала и начала убирать посуду.

Когда посуда была вымыта и убрана, Элизабет, не обращая внимания на протесты священника, стала убирать нижний этаж дома и протирать мебель. Она прервала работу, чтобы пообедать с ним, и закончила домашние дела к середине дня. У нее поднялось настроение от чувства огромного удовлетворения, когда стояла посередине дома и восхищалась результатами своих усилий.

– Вы сотворили чудеса, – сказал ей Дункан. – Теперь, однако, когда вы закончили, я настаиваю, чтобы вы насладились остатком этого чудесного дня.

Элизабет с удовольствием бы приняла горячую ванну, но поскольку в данных обстоятельствах это было невозможно, она приняла его предложение и, не имея другого выбора, так и поступила. Небо было ярко-голубым, воздух нежен и ароматен, и Элизабет притягивал к себе ручей, протекавший внизу. Как только Ян вернется домой, она спустится вниз и выкупается в ручье – впервые будет мыться где-то вне уединения собственной спальни. Сейчас, однако, нужно подождать, так как нельзя, чтобы он застал ее купающейся.

Она бродила по двору, наслаждаясь видом, но в отсутствие Яна день казался странно пустым. Когда он был где-то рядом, воздух, казалось, вибрировал от его присутствия, а ее чувства менялись с бешеной быстротой. Сегодня утром, убирая его дом – это она решила сделать от скуки и чувства благодарности, – Элизабет чувствовала, что это сближает ее с ним.

Стоя на краю обрыва, она обхватила плечи руками, глядя вдаль, и видела перед собой суровое прекрасное лицо и янтарные глаза Яна, вспоминала нежность в его звучном голосе и его объятия вчера. Элизабет раздумывала о том, что было бы, если бы она вышла замуж и имела уютный дом, как этот, смотрящий на такую захватывающую дух красоту. Интересно, какую жену приведет сюда Ян, и Элизабет представила их обоих, сидящих на диване у огня, беседующих и мечтающих вместе.

Мысленно Элизабет встряхнулась. Она думала как… как женщина, потерявшая рассудок. Ведь это себя она вообразила сидящей на диване рядом с ним. Отогнав эти возмутительные мысли, Элизабет огляделась, ища чего-нибудь, что могло бы занять ее время и ум. Бесцельно она оглянулась кругом, взглянула на шумящее над головой дерево… и затем увидела ее. Большую хижину, почти полностью скрытую старыми ветвями огромного дерева. Ее глаза заблестели от любопытства, она посмотрела вверх на хижину, затем крикнула священнику, вышедшему из дома.

– Здесь хижина, – объяснила Элизабет на случай, если он не знает, что там наверху. – Как вы думаете, ничего, если я посмотрю? Я думаю, вид оттуда должен быть великолепен.

Священник пересек двор и остановился, разглядывая хлипкие «ступени», которые представляли собой старые плоские дощечки, прибитые к дереву.

– Может быть, небезопасно ступать на эти доски.

– Не беспокойтесь об этом, – бодро сказала Элизабет. – Эльберт всегда говорил, что я наполовину обезьяна.

– Кто это Эльберт?

– Один из наших грумов, – объяснила она. – Он и двое наших плотников построили для меня хижину на дереве у нас дома.

Священник посмотрел на ее сияющее лицо и не смог отказать ей в таком маленьком удовольствии:

– Я полагаю, что можно, если обещаете быть осторожной.

– О да, я обещаю.

Он смотрел, как она сбросила туфли. Несколько минут девушка ходила вокруг дерева, а затем исчезла за ним со стороны, где не было ступенек. К изумлению Дункана, он увидел, как мелькнули светло-желтые юбки, и понял, что она взбирается на дерево без помощи старых досок. Он хотел крикнуть, предупреждая ее, но понял, что в этом нет необходимости – в беспечном порыве девушка уже достигла середины кроны и пробиралась к хижине.

Элизабет добралась до входа в хижину и наклонила голову, чтобы войти. Однако за дверью потолок был достаточно высок, и можно было стоять, не наклоняясь, и она подумала, что Ян Торнтон, должно быть, был высоким уже в юности. Элизабет с интересом осмотрела старый стол, стул и большой плоский деревянный ящик, больше ничего в хижине не было. Отряхнув руки, она смотрела через окно в боковой стене хижины и любовалась великолепными видами долины и холмов, усыпанных яркими цветами боярышника, вишни и колокольчиков, затем повернулась, чтобы осмотреть маленькую комнатку. Ее взгляд упал на выкрашенный белой краской ящик, она протянула руку и стряхнула с крышки грязь и пыль. На ней были вырезаны слова «Частная собственность Яна Торнтона. Открой на свою погибель!». И как будто чувствуя, что письменного предупреждения недостаточно, мальчик вырезал устрашающий череп и перекрещенные кости под этими словами.

Элизабет смотрела на него, вспоминая свою хижину на дереве, где она устраивала с куклами обильные и одинокие чаепития. У нее тоже был свой «сундук сокровищ», хотя не было необходимости изображать на нем череп с костями. Улыбка пробежала по ее губам, когда попыталась вспомнить, какие именно сокровища прятала в том большом сундуке с блестящими медными петлями и замками… Ожерелье, вспомнила она, подаренное отцом, когда ей исполнилось шесть… и миниатюрный фарфоровый чайный сервиз, который родители подарили ей для кукол, когда ей было семь… и ленты для волос ее кукол.

Взгляд снова привлек старый ящик на столе, в то время как ум видел доказательства того, что мужественный неукротимый мужчина, каким она знала Яна, в самом деле был когда-то мальчиком, прятавшим тайные сокровища и, возможно, фантазировавшим, как это делала и она. Против воли и голоса совести Элизабет положила руку на запор. Ящик, вероятно, пуст, сказала она себе, поэтому на самом деле она не шпионит…

Элизабет подняла крышку, затем с улыбкой и удивлением посмотрела на его содержимое. Сверху лежало яркое зеленое перо – попугая, подумала она. Затем три самых обыкновенных серых камня, которые по какой-то причине, должно быть, имели большое значение для мальчика, каким был тогда Ян, потому что они были тщательно отполированы. Кроме камней, там лежала большая морская раковина, гладкая и розовая внутри. Вспомнив раковину, которую родители однажды привезли ей, Элизабет подняла раковину и поднесла ее к уху, слушая приглушенный шум моря; затем осторожно отложила ее в сторону и взяла сделанные карандашом рисунки, устилавшие дно ящика. Под ними было что-то похожее на небольшой альбом. Элизабет взяла его и открыла обложку. Ее глаза широко раскрылись от восхищения, когда увидела прекрасно выполненный карандашный портрет красивой девочки с длинными, развевающимися на ветру волосами, на фоне моря. Она сидела на песке, поджав ноги, наклонив голову, рассматривала большую раковину, такую же, как раковина в ящике. Следующий рисунок изображал ту же девочку, смотрящую в сторону художника с улыбкой, как будто они знали один и тот же забавный секрет. Элизабет была поражена живостью и обаянием, которые Ян сумел передать карандашом, а также деталями. Даже медальон на шее девочки был тонко выписан.

Были еще рисунки, изображающие не только ту же девочку, но и мужчину и женщину, которые, как поняла Элизабет, были его родителями, и еще рисунки кораблей и гор и даже собаки. Ньюфаундленда, сразу же определила Элизабет и почувствовала снова, что улыбается собаке. Уши собаки стояли, а голова склонена набок, глаза блестели – как будто только ждала повода побежать к ноге своего хозяина.

Элизабет настолько была поражена тонкостью чувств и искусством, о которых свидетельствовали рисунки, что застыла неподвижно, пытаясь осознать эту неожиданную грань характера Яна. Прошло несколько минут прежде, чем она очнулась от своих мыслей и посмотрела на единственную оставшуюся в ящике вещь – маленький кожаный мешочек. Хотя священник разрешил посмотреть все, что ее душе угодно, Элизабет уже чувствовала, что влезает в личную жизнь Яна, и поэтому не следует отягощать этот поступок, развязывая мешочек. С другой стороны, желание узнать больше об этом загадочном человеке, перевернувшем всю ее жизнь с того момента, когда еще давно она впервые увидела его, было так сильно, что не могла отказаться от него. Развязав шнурок кожаного мешочка, девушка перевернула его, и тяжелое кольцо упало ей на ладонь. Элизабет смотрела на него, не веря своим глазам. В центре массивного золотого кольца сверкал и переливался огромный четырехугольный изумруд, сверху украшенный сложным золотым гербом с изображением льва, поднявшегося на задние лапы. Она плохо разбиралась в драгоценностях, но почти не сомневалась, что кольцо такой великолепной работы – настоящее и стоит страшно дорого. Рассматривала герб, пытаясь узнать его по картинкам, которые от нее требовали запомнить перед выездом в свет, но хотя он что-то напоминал, она не могла точно определить его. Решив, что герб не настоящий, а скорее всего просто украшение, Элизабет опустила кольцо обратное мешочек, туго затянула шнурок и решила: очевидно, Ян не ценил его дороже трех камней и раковины, когда был молод, но она разбиралась лучше и была уверена, что если он увидит кольцо сейчас, то поймет его ценность, как и то, что его следует хранить в надежном месте. Внутренне поморщившись, Элизабет представила его гнев, когда он узнает, что она копалась в его вещах, но пусть так, – она по крайней мере должна обратить его внимание на кольцо. «Возьму и альбом тоже», – решила Элизабет. Эти рисунки так прекрасно выполнены, что заслуживают, чтобы их поместили в рамы, а не оставили здесь, где они в конце концов погибнут.

Закрыв ящик, Элизабет поставила его на то место у стены, где нашла его, улыбнувшись черепу и костям. Она не сознавала, что ее сердце еще больше смягчилось по отношению к мальчику, который приносил сюда свои мечты и прятал в сундук с сокровищами. А то, что мальчик стал мужчиной, который часто бывал холоден и неприступен, мало влияло на ее нежное сердце. Сняв с головы шарф, Элизабет завязала его вокруг талии; затем засунула альбом между импровизированным поясом и платьем и надела кольцо на большой палец, так как его некуда было положить, когда она будет опускаться.

Ян, возвращавшийся с западной стороны из леса, подходил ко двору и видел, как Элизабет обошла вокруг дерева и исчезла. Оставив в амбаре дичь, которую настрелял, он пошел к дому, затем изменил направление и двинулся к дереву.

Положив руки на пояс, Ян стоял под деревом, смотря вниз на покрытый мхом склон, ведущий к ручью, и, озадаченно нахмурившись, думал, как она сумела спуститься так быстро, что исчезла из вида. Высоко над головой начали шуршать и качаться ветки, и Ян посмотрел вверх. Сначала он ничего не увидел, а затем то, что увидел, заставило его не поверить своим глазам. Длинная красивой формы обнаженная нога показалась среди ветвей, пальцы нащупывали надежную ветвь для спуска. К ней присоединилась другая нога, и они обе, казалось, висели там, паря в воздухе.

Ян намеревался поддержать то, к чему наверняка были прикреплены эти ноги где-то там выше в листве, затем остановился в нерешительности, так как она, казалось, справлялась достаточно хорошо сама.

– Какого черта вы делаете там наверху? – потребовал он ответа.

– Спускаюсь вниз, конечно, – послышался из листвы голос Элизабет.

Пальцы правой ноги шевелились, нащупывая деревянную ступеньку, и, наконец, коснулись ее; затем, пока Ян продолжал смотреть, все еще готовый поймать ее, если она упадет, девушка спустилась по ветке еще немного и поставила пальцы левой ноги на ступеньку.

Изумленный ее смелостью, не говоря уже о ловкости, Ян хотел было отойти и позволить ей закончить спуск самостоятельно, когда сгнившая ступенька, на которой она стояла, обломилась.

– Помогите! – закричала Элизабет, падая с дерева в крепкие руки, поймавшие ее за талию.

Скользя вниз спиной к нему, девушка чувствовала его крепкую грудь, плоский живот и бедра. Смущенная до глубины души своей неуклюжестью, тем, что она обнаружила его детские сокровища, своим любопытством, с которым осматривала хижину, а также тем странным ощущением, охватившим ее от прикосновения к нему, Элизабет судорожно вздохнула и, повернувшись, с тревогой посмотрела на него.

– Я осмотрела ваши вещи, – призналась она, заглядывая ему в глаза своими зелеными глазами. – Я надеюсь, вы не рассердитесь.

– Почему я должен рассердиться?

– Я видела ваши рисунки, – созналась она, а затем, потому что ее сердце было все еще полно грустью и нежностью от сделанного открытия, продолжила с восхищенной улыбкой: – Они прекрасны, в самом деле прекрасны! Вам не надо было заниматься игрой. Вам следовало стать художником! – Элизабет заметила смущение в прищуренных глазах Яна и, охваченная желанием убедить его в своей искренности, вытащила альбом из-за «пояса» и наклонилась, осторожно кладя его на траву, открывая и разглаживая страницы. – Только взгляните на это! – настаивала она, усаживаясь рядом с альбомом и улыбаясь Яну.

Немного поколебавшись, Торнтон присел на корточки рядом с ней, смотря на ее чарующую улыбку, а не на рисунки.

– Вы не смотрите, – мягко упрекнула она, открывая кончиком ногтя первый рисунок, изображающий девочку. – Поверить не могу, как вы талантливы! Вы схватили все до мельчайшей детали. Знаете, я почти чувствую ветер, развевающий волосы ребенка, смеющиеся глаза.

Ян перевел взгляд с ее глаз на открытый альбом, и пораженная Элизабет увидела, как боль исказила черты его смуглого лица, когда он взглянул на портрет девочки.

И каким-то образом по выражению его лица Элизабет поняла, что девочка умерла.

– Кто она была? – мягко спросила Элизабет.

Боль, которую она заметила, исчезла, и его лицо было совершенно спокойно, когда он посмотрел на нее и тихо ответил:

– Моя сестра. – Ян замолчал в нерешительности, и Элизабет подумала, что он больше ничего не собирается сказать. Когда Торнтон заговорил, в его глубоком голосе звучала странная неуверенность, как будто он проверял, сможет ли говорить об этом. – Она погибла при пожаре, когда ей было одиннадцать.

– Как жаль, – прошептала Элизабет, и все сочувствие и тепло в сердце отразились в ее глазах. – Мне искренне жаль, – сказала она, думая о прекрасной девочке со смеющимися глазами. С трудом отведя от него взгляд, неуверенно попыталась изменить настроение, перевернув лист на следующий рисунок, казалось, дышавший жизнью и бьющей через край радостью. На большом камне у моря сидел мужчина, обняв за плечи женщину; она подняла к нему лицо, и он улыбался ей, а то, как ее рука лежала на его руке, свидетельствовало об огромной любви. – Кто эти люди? – улыбнулась Элизабет, указывая на рисунок.

– Мои родители, – ответил Ян, и что-то в его голосе заставило ее внимательно посмотреть на него. – Тот же пожар, – спокойно добавил он.

Элизабет отвернулась, чувствуя комок в груди от сдерживаемой печали.

– Это произошло давно, – сказал он через некоторое время и, медленно протянув руку, перевернул лист. Черный ньюфаундленд смотрел на них. На этот раз, когда Ян заговорил, в голосе слышалась улыбка. – Если я мог подстрелить что-то, то она могла это найти.

Снова овладев собой, Элизабет смотрела на рисунок.

– У вас поразительная способность улавливать сущность вещей, когда вы рисуете, вы знаете об этом?

Ян озадаченно и одновременно насмешливо поднял брови, затем протянул руку и перевернул другие страницы, задержавшись на рисунке, детально изображающем четырехмачтовый парусный корабль.

– Я хотел когда-нибудь построить его, – сказал он ей. – Это мой собственный проект.

– В самом деле? – спросила она с восхищением, которое действительно чувствовала.

– В самом деле, – подтвердил он, улыбаясь в ответ.

Их лица разделяли всего лишь несколько дюймов, они улыбались друг другу; затем взгляд Яна остановился на ее губах, и Элизабет почувствовала, как от предчувствия беспомощно заколотилось сердце. Он слегка наклонил голову, и Элизабет знала, знала, что он собирается ее поцеловать; рука непроизвольно поднялась и потянулась к его шее, как бы собираясь привлечь его; затем все резко кончилось. Ян быстро поднял голову и одним ловким движением поднялся, крепко сжав челюсти. Ошеломленная, Элизабет поспешно повернулась к альбому и осторожно закрыла его. Затем тоже встала.

– Уже поздно, – сказала она, чтобы скрыть неловкое смущение. – Я бы хотела выкупаться в ручье, пока воздух не слишком холодный. О, подождите, – добавила она, осторожно снимая с большого пальца кольцо и протягивая ему, – я нашла его в том же ящике, что и рисунки, – и опустила кольцо в протянутую руку Яна.

– Отец подарил его мне, когда я был мальчиком, – сказал он небрежно.

Длинные пальцы сжали кольцо, и он положил его в карман.

– Я думаю, оно может быть очень ценным, – произнесла Элизабет, представляя, какие усовершенствования в доме и землях Ян мог бы сделать, пожелай он продать кольцо.

– В действительности, – успокоил ее Ян, – оно абсолютно ничего не стоит.

Глава 16

В этот вечер ужин, проведенный вместе со священником и Яном, оказался для Элизабет необъяснимо мучительным. Ян разговаривал с дядей так, как будто между ними не произошло ничего важного, а Элизабет терзали мысли о тех чувствах, которые она испытывала, но не могла ни разобраться в них, ни подавить. Ее сердце начинало биться каждый раз, когда янтарные глаза Яна мельком бросали на нее взгляд. Когда же он не смотрел на нее, она ловила себя на том, что смотрит на его губы, вспоминая, как вчера они впивались в ее губы. Ян поднес ко рту стакан с вином, а Элизабет смотрела на длинные сильные пальцы, которые гладили ее щеку и перебирали ее волосы с такой страстной нежностью.

Два года назад она поддалась его чарам, сейчас она стала умнее. Элизабет знала, что он был распутником, но при этом сердце отказывалось верить этому. Вчера, в его объятиях, она почувствовала, что была для него чем-то особым – как будто он не просто желал ее, но она была нужна ему.

Очень ты тщеславна, Элизабет, строго предостерегла она себя, и очень глупа. Искусные распутники и опытные соблазнители, вероятно, заставляли каждую женщину почувствовать себя особой. Без сомнения, в одну минуту они целовали женщину с требовательной страстью, а в другую, когда страсть проходила, забывали о ее существовании. Еще давно она слышала, что распутник притворялся, будто страстно увлечен своей жертвой, а затем бросал ее без угрызений совести, как только пропадал к ней интерес. Точно так же сейчас поступал и Ян. Эта мысль была не из приятных. И Элизабет крайне нуждалась в утешении сейчас, когда сумерки сгустились, переходя в ночь, ужин тянулся мучительно долго, а Ян, казалось, не подозревал о ее существовании. Наконец ужин закончился; она собиралась предложить убрать со стола, но, взглянув на Яна, застыла от удивления, увидев, как его взгляд, скользнув по ее щеке и скулам, остановился на губах, задержавшись там. Он быстро отвел глаза, и Элизабет встала, чтобы убрать со стола.

– Я помогу, – вызвался священник. – Это будет справедливо, так как вы с Яном сделали все остальное.

– И слышать не хочу, – твердо заявила Элизабет и четвертый раз в своей жизни, повязав полотенце вокруг талии, начала мыть посуду.

За ее спиной оставшиеся за столом мужчины говорили о людях, которых, очевидно, Ян давно знал. Несмотря на то, что они оба забыли о присутствии девушки, странно, но она чувствовала себя счастливой и довольной, слушая их разговор.

Закончив, Элизабет повесила посудное полотенце на ручку двери и села на стул около камина. Отсюда она могла беспрепятственно наблюдать за Яном, оставаясь незамеченной. Ей некому было писать, кроме Алекс, но она мало что могла рассказать в письме из-за риска, что Ян может увидеть его. Поэтому Элизабет пыталась сосредоточиться на описании Шотландии и дома, но писала рассеянно, ее мысли были заняты Яном, а не письмом. В некотором отношении казалось несправедливым, что он сейчас жил здесь, в этом уединенном месте. По крайней мере, какое-то время Торнтон должен проводить в бальных залах и садах, в своей великолепно сшитой черной вечерней одежде, заставляя женские сердца биться сильнее. Чуть улыбнувшись про себя от этой попытки быть беспристрастной, Элизабет сказала себе, что люди, подобные Яну Торнтону, оказывают обществу большую услугу – они дают обществу на что смотреть и чем восхищаться, и даже чего бояться. Без таких мужчин, как он, дамам бы не о чем было мечтать. И еще меньше сожалеть, напомнила она себе.

Ян даже ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на нее, и поэтому неудивительно, что она вздрогнула от неожиданности, когда, не глядя на нее, он сказал:

– Прекрасный вечер, Элизабет. Если вы можете оторваться от вашего письма, не хотите ли прогуляться?

– Прогуляться? – повторила девушка, пораженная тем, что Ян явно следил за тем, что делала Элизабет, как и она следила за ним, когда он сидел за столом. – Там темно, – растерянно сказала Элизабет, вглядываясь в его бесстрастное лицо, в то время как, поднявшись, Ян подошел к ее стулу.

Торнтон стоял, возвышаясь над ней, и ничего в выражении его красивого лица не указывало на то, что он действительно хочет пойти с ней куда-либо. В нерешительности она посмотрела на священника, который поддержал предложение Яна.

– Прогулка – это то, что нужно, – сказал Дункан, вставая. – Она, знаете ли, способствует пищеварению.

Элизабет сдалась, улыбнувшись седовласому священнику.

– Я только возьму шаль наверху. Захватить что-нибудь для вас, сэр?

– Для меня не надо, – ответил священник, поморщившись. – Я не люблю бродить по ночам. – С опозданием поняв, что открыто отказывается от обязанностей блюстителя приличий, Дункан поспешно добавил: – Кроме того, мое зрение уже не то, что раньше.

Затем он опроверг этот предлог, взяв книгу, которую читал до этого, и, явно не нуждаясь в очках, сел в кресло и начал читать при свете свечей.

Ночной воздух был прохладен, и Элизабет плотнее закуталась в шаль. Пока они медленно огибали дом, Ян не сказал ни слова.

– Сегодня полная луна, – проговорила она через несколько минут, глядя на большой желтый шар. И так как Ян не ответил, Элизабет оглянулась, ища, что еще можно сказать, и невольно высказала то, о чем думала: – Я все еще не верю, что я действительно в Шотландии.

– Я тоже.

Они обходили холм, спускаясь по тропинке, которую он, казалось, находил инстинктивно, позади них свет в окнах дома бледнел и затем совсем исчез.

Несколько минут они прошли в молчании, обогнули холм, и неожиданно перед ними ничего не стало, кроме мрака, заполнившего лежащую глубоко внизу долину, пологого склона холма позади них, небольшого просвета слева и усыпанного звездами покрывала над головой. Здесь Ян остановился и, сунув руки в карманы, пристально посмотрел куда-то вдаль за долину. Элизабет, не зная, в каком он настроении, прошла несколько шагов дальше до конца тропинки, ведущей влево, и остановилась, потому что дальше идти было некуда. Здесь, казалось, было холоднее, и она рассеянно еще плотнее натянула на плечи шаль, украдкой взглянув на Яна. Его профиль резко выступал в лунном свете, он поднял руку и потирал мышцы шеи, как будто испытывал напряжение.

– Я полагаю, нам следует вернуться, – сказала Элизабет после того, как прошло несколько минут, и его молчание начало беспокоить ее.

В ответ Ян откинул голову и закрыл глаза, как человек, испытывающий муки какой-то скрытой внутренней борьбы.

– Почему? – спросил он, не меняя этой странной позы.

– Потому что дальше идти некуда, – ответила она, констатируя очевидное.

– Мы вышли сегодня не для прогулки, – резко сказал Ян.

Ощущение безопасности начало покидать Элизабет.

– Разве?

– Вы знаете, что нет.

– Тогда… тогда зачем мы здесь? – спросила она.

– Потому что мы хотели побыть вдвоем.

Ужаснувшись, что, возможно, он каким-то образом узнал, какие мысли преследовали ее за ужином, Элизабет спросила смущенно:

– Почему вы думаете, что я хочу побыть наедине с вами?

Ян повернулся к ней и безжалостным взглядом посмотрел ей в глаза:

– Иди сюда, и я покажу тебе, почему.

Все ее тело задрожало от смешанного чувства шока, желания и страха, но каким-то образом сохранился контроль над мыслями. Одно дело испытывать желание, чтобы тебя целовали вблизи дома, где рядом находился священник, и совершенно другое – здесь, в абсолютном уединении, где ничто не оградит ее от различных вольностей с его стороны. Намного опаснее. Намного страшнее. И, помня свое поведение в Англии, Элизабет даже не могла обвинить Яна в том, что он думает, будто она хочет этого сейчас. Отчаянно пытаясь не поддаваться чувственности, исходящей от него и притягивающей к нему, Элизабет с трудом набрала воздуха.

– Мистер Торнтон, – начала она спокойным тоном.

– Меня зовут Ян, – перебил он. – Учитывая долгое знакомство, не говоря уже о том, что произошло между нами, не думаешь ли ты, что довольно смешно называть меня мистером Торнтоном?

Не обращая внимания на его тон, Элизабет старалась сохранить спокойствие.

– Я полностью обвиняла вас в тот уик-энд, когда мы были вместе, – мягко начала она. – Но я теперь разбираюсь лучше. – Девушка прервала эту храбрую речь, чтобы набрать воздуха, а затем продолжала: – Правда заключается в том, что мое поведение в первый вечер, когда мы встретились в саду и я попросила вас танцевать со мной, было глупым, нет, бесстыдным. – Элизабет остановилась, зная, что могла бы частично оправдать себя, объяснив, что сделала все это для того, чтобы ее подруги не потеряли свои деньги, но он, без сомнения, посчитал бы это унизительным и оскорбительным, а ей очень хотелось сгладить отношения между ними и не ухудшать их еще больше. И поэтому, запинаясь, сказала: – После этого каждый раз, когда мы оказывались вдвоем, я вела себя как бесстыдная распутница. Я не могу полностью обвинять вас в том, что именно так вы обо мне думаете.

Голос Яна был полон иронии:

– И это то, что я думаю, Элизабет?

Его звучный голос, произнесший в темноте ее имя, потряс девушку почти так же сильно, как и странное выражение его лица, с которым он смотрел на нее через расстояние, разделявшее их.

– Ч-что же еще могли вы думать?

Положив руки в карманы, он повернулся к ней лицом.

– Я думал, – сказал Ян сквозь зубы, – что вы были не только прекрасны, но и опьяняюще невинны. Если бы тогда в саду я верил, что вы понимаете, на что напрашиваетесь, флиртуя с человеком моих лет и репутации, то воспользовался бы вашим предложением, и мы оба пропустили бы танцы.

Элизабет в изумлении посмотрела на него:

– Я вам не верю.

– Чему вы не верите? Что я хотел тут же затащить вас за кусты и заставить растаять в моих объятиях? Или что у меня хватило совести отказаться от такого постыдного порыва?

Теплое чувство предательски начало медленно растекаться по жилам Элизабет, и она, собрав все силы, боролась с овладевающей ею слабостью:

– Ну, а что случилось с вашей совестью в лесном домике? Вы же знали, что когда я вошла туда, то думала, вы уже уехали.

– А почему вы остались, – продолжал он ровным голосом, – когда поняли, что я еще там?

В смущении Элизабет откинула со лба волосы.

– Знаю, что не должна была делать этого, – призналась она. – Но не знаю, почему я осталась.

– Вы остались по той же причине, что и я, – сказал он с грубой прямотой. – Мы хотели друг друга.

– Это было ошибкой, – возразила она рассерженно. – Опасной и… глупой!

– Глупой или нет, – сказал он решительно, – я хотел тебя. Я хочу тебя сейчас.

Элизабет сделала ошибку, посмотрев на него, – против ее воли его янтарные глаза смотрели на нее, не позволяя отвести взгляд. Шаль, которую она сжимала как спасительную соломинку, выскользнула из бесчувственной руки и свисала сбоку, но Элизабет этого не замечала.

– Никто из нас ничего не выиграет из-за того, что мы будем притворяться, будто тот уик-энд в Англии закончился и забыт, – сказал Ян решительно. – Вчерашний день доказал, что он не кончился, если не доказал больше, что он никогда не был забыт – все это время я помнил тебя, и я очень хорошо знаю, что ты помнила меня.

Элизабет хотела возразить; она почувствовала, что если сделает это, то ее обман так возмутит его, что он повернется и уйдет от нее. Она подняла подбородок, не в состоянии отвести от него глаз, но на нее произвело слишком сильное впечатление то, в чем он только что признался, и не могла солгать ему.

– Хорошо, – сказала Элизабет неуверенно, – вы победили, я никогда не могла забыть вас и тот уик-энд. Ну, как я могла? – добавила она в свою защиту.

Он улыбнулся в ответ на ее сердитый выпад, и его голос приобрел мягкость тяжелого бархата.

– Подойди, Элизабет.

– Зачем? – спросила она дрожащим шепотом.

– Затем, чтобы закончить то, что мы начали в тот уик-энд.

Элизабет смотрела на него, застыв от страха, смешанного с сильным волнением, и отрицательно затрясла головой.

– Я не буду принуждать тебя, – тихо сказал Ян, – и не буду принуждать тебя делать то, чего ты не хочешь, когда я обниму тебя. Подумай об этом как следует, – предупредил он, – потому что, если ты подойдешь ко мне сейчас, ты не сможешь сказать себе завтра утром, что я заставил тебя против твоей воли или что ты не знала, к чему это приведет. Вчера никто из нас этого не знал. Сегодня мы знаем.

Какой-то внутренний предательский голосок побуждал ее подчиниться, напоминая о том, что после публичного наказания, которое она испытала с тех пор, как они встретились, Элизабет заслужила несколько тайных страстных поцелуев, если хотела их. Другой голос предупреждал ее не нарушать правил еще раз.

– Я… я не могу, – слабо воскликнула она.

– Нас разделяют четыре шага и полтора года желания быть вместе, – сказал он.

Элизабет с трудом произнесла:

– А не могли бы вы встретить меня на полпути?

Наивная прелесть вопроса почти обезоружила Яна, но у него хватило силы покачать головой:

– Не в этот раз. Я хочу тебя, но не желаю, чтобы ты завтра смотрела на меня как на чудовище. Если ты хочешь меня, все, что нужно, – это подойти ко мне.

– Я не знаю, что я хочу, – воскликнула в отчаянии Элизабет, глядя вниз на долину, как бы собираясь броситься вниз с тропы.

– Иди сюда, – позвал Ян хрипло, – и я покажу тебе.

Ее покорили не его слова, а тон, каким он сказал это.

Словно увлекаемая чужой волей, сильнее ее собственной, Элизабет подошла к Яну и очутилась в его руках, которые обняли девушку с поразительной силой.

– Я не думал, что ты сделаешь это, – прошептал он хрипловатым голосом, прижимаясь губами к ее волосам.

В голосе Яна слышалось одобрение ее храбрости, оно ободрило Элизабет, и, подняв голову, она посмотрела ему в лицо. Его горящий взгляд скользнул к ее рту и остановился, и в то же мгновение, когда его губы овладели ее губами в утоляющем жажду поцелуе, Элизабет почувствовала, как тело охватило пламя. Руки Яна прижимали гибкое тело девушки к твердым контурам его тела. С беззвучным стоном отчаяния Элизабет провела руками вверх по его груди, ее пальцы чувствовали мягкие волосы на затылке, а тело стремилось навстречу его телу. Когда они слились друг с другом, Ян вздрогнул, губы безжалостно впились в ее, язык с жадной настойчивостью раскрыл их, и дремавшая в них страсть вырвалась наружу. Не осознавая, что делает, Ян заставлял девушку отвечать на его чувственные требования, проникая языком вглубь ее рта, пока Элизабет не стала отвечать такими же страстными поцелуями. Забывшись в этом жарком колдовстве, она дотронулась языком до его губ к почувствовала, как у него перехватило дыхание, тогда Элизабет заколебалась в нерешительности… Его рот все сильнее прижимался к ее губам.

– Да, – хрипло прошептал Торнтон, и когда Элизабет повторила это, он застонал от наслаждения.

Ян целовал ее снова и снова, пока ногти девушки не впились ему в спину, а ее прерывистое дыхание смешалось с его, и он все еще не мог остановиться. То же самое неудержимое желание овладеть ею, которое охватило его два года назад, снова вернулось к нему, и он целовал Элизабет до тех пор, пока она не застонала и не забилась в его руках, а желание горячими волнами пробегало по его телу. Оторвавшись от ее рта, Ян провел губами по ее щеке, коснулся языком раковины уха, а руки искали ее грудь. Она вздрогнула от неожиданного ощущения от интимной ласки, и эта реакция невинности вызвала у него приглушенный смешок, и в то же время он едва устоял на ногах, когда новая волна страсти пронзила его. Только из чувства самосохранения Ян заставил руки отказаться от сладкой муки и не ласкать груди Элизабет, но губы снова искали ее рот, скользя по раскрытым губам, но на этот раз нежнее, успокаивая ее. Успокаивая его… затем он начал снова.

Прошла целая вечность, прежде чем Ян поднял голову, кровь стучала у него в висках, сердце громко билось, дыхание затруднено. Элизабет оставалась в его объятиях, прильнув горячей щекой к его груди, ее опьяняющее тело, прижимаясь к нему, еще дрожало от взрыва самой бурной необъяснимой страсти, которую до этого Ян никогда не испытывал.

До этого момента ему удавалось убедить себя, что воспоминания о страсти, вспыхнувшей между ними в Англии, были надуманы, преувеличены. Но сегодняшний вечер превзошел даже его воображение. Это превосходило все, что он когда-либо чувствовал. Ян смотрел поверх головы девушки в темноту, стараясь не реагировать на ее ощущения.

Элизабет чувствовала, как затихал стук его сердца, дыхание успокаивалось, и в ее затуманенное сознание начали проникать ночные звуки. Ветер пробегал по высокой траве, шелестел в листве деревьев; его рука успокаивающе гладила ее спину; от смущения глаза наполнились слезами, и, смахивая их, она потерлась щекой о его грудь, что показалось Яну утонченно нежной лаской. С усилием вздохнув, девушка попыталась спросить, почему это произошло с ней.

– Почему? – прошептала Элизабет, не отрываясь от его груди.

Ян расслышал дрожащую нотку в ее голосе и понял вопрос; это был тот же вопрос, который он задавал себе. Почему он испытывал этот взрыв страсти каждый раз, когда прикасался к ней; почему эта единственная в Англии девушка заставляла его терять рассудок.

– Я не знаю, – сказал Ян, и его голос показался ему самому резким и неестественным. – Иногда так случается, – и мысленно добавил: с не подходящими друг другу людьми и в неподходящее время.

Тогда в Англии он настолько потерял голову, что в течение двух дней два раза говорил о женитьбе. Ян помнил ее ответ слово в слово, после которого она тут же таяла в его объятиях и целовала его с неистовой страстью, как и сегодня вечером. Он сказал: «У вашего отца могут быть возражения против нашего брака, но как только он поймет, что я в состоянии вас обеспечить, он согласится с остальным». Элизабет тогда откинула голову, оставаясь в его объятиях, и насмешливо улыбнулась: «Чем вы обеспечите, сэр? Вы обещаете мне рубин величиной с ладонь, как виконт Мондевейл? Соболей мне на плечи, как лорд Сибери?» «И это то, что ты хочешь?» – спросил он, не в состоянии поверить, что она настолько расчетлива, что решила выйти замуж за того, кто даст ей самые дорогие драгоценности или самые роскошные меха. «Конечно, – ответила она, – разве не этого хотят все женщины и обещают все джентльмены?»

Следует отдать ей должное, думал про себя Ян, борясь с чувством отвращения, – по крайней мере, она честно признала, что имеет для нее значение. Оглядываясь назад, Ян даже восхищался ее смелостью, но не ее взглядами.

Он посмотрел на Элизабет и увидел, что она смотрит на него с тревогой в своих зеленых глазах, нежных и обманчиво невинных.

– Не волнуйся, – небрежно сказал Ян, беря ее за руку и направляясь обратно к дому. – Я не собираюсь делать то ритуальное предложение, которым заканчивались наши прошлые встречи. О браке не может быть и речи. Кроме всего прочего, у меня уже нет больших рубинов и дорогих мехов в этом году.

Несмотря на шутливый тон, Элизабет стало неловко от того, как отвратительно звучали эти слова сейчас, хотя причины, заставившие ее сказать их тогда, не имели ничего общего с желанием иметь драгоценности или меха. Надо отдать ему должное, с огорчением решила она, он явно не принял это за оскорбление. Должно быть, в светском флирте есть правило: никто ничего не принимает всерьез.

– Кто ведущий претендент сейчас? – спросил он тем же небрежным тоном, когда они подходили к дому. – Должны быть другие, кроме Белхейвена и Марчмэна.

Элизабет мужественно старалась перейти от горячей страсти к легкомыслию, что для него, казалось, было так легко. Однако ей это не совсем удавалось, и ее небрежный тон выдавал смущение.

– В глазах моего дяди – ведущий претендент тот, у кого самый важный титул и затем больше всего денег.

– Разумеется, – сухо произнес Ян. – В таком случае, кажется, счастливчиком должен быть Марчмэн.

От полного безразличия с его стороны сердце Элизабет сжалось в необъяснимом ужасе. Защищаясь, она вздернула подбородок.

– Практически я не ищу мужа, – сообщила Элизабет, стараясь, чтобы ее голос звучал настолько же безразлично, насколько насмешливо говорил он. – Мне, может быть, придется выйти замуж, если я не сумею перехитрить своего дядю, но я пришла к выводу, что хотела бы выйти за человека намного старше меня.

– Предпочтительно слепого, – сказал Ян иронически, – который не будет замечать маленьких интрижек?

– Я хочу сказать, – объяснила Элизабет, мрачно смотря на него, – что я хочу свободы, независимости. И этого, вероятно, молодой муж не даст, в то время как старый может дать.

– Независимость – это все, что сможет дать старик, – произнес грубо Ян.

– Этого вполне достаточно, – сказала Элизабет. – Я чрезвычайно устала от того, что всю жизнь мною распоряжаются мужчины. Я бы хотела заниматься Хейвенхерстом и делать то, что хочу.

– Выйдя замуж за старика, – вставил спокойно Ян, – ты можешь оказаться последней из Камеронов.

Она посмотрела на него, не понимая.

– Он не сможет дать тебе детей.

– О, это, – сказала Элизабет, чувствуя себя почти потерпевшей поражение и оказавшейся в затруднительном положении. – Я еще не успела разобраться в этом.

– Скажите мне, когда разберетесь, – ответил Ян с ядовитым сарказмом, он больше не мог видеть в ней что-нибудь забавное или восхитительное. – Такое открытие может принести целое состояние.

Элизабет не обратила внимания на его слова. Она не успела подумать об этом, потому что приняла столь отчаянное решение после того, как Ян Торнтон то нежно обнимал ее, а через несколько минут, по непонятной причине, обращался с ней как с забавной игрушкой. А сейчас вел себя так, как будто она заслуживала презрения. Это было слишком непонятно, слишком больно, слишком унизительно. У нее было недостаточно опыта общения с мужчинами, и она считала их совершенно непредсказуемыми, ненадежными. Начиная с ее отца и брата, кончая виконтом Мондевейлом, который хотел жениться на ней, и Яном Торнтоном, который не хотел. Единственным человеком, на которого она могла положиться и который будет таким же надежным и в своих действиях, был ее дядя. По крайней мере, он был постоянен в своей бессердечности и холодности.

Желая поскорее скрыться в спальне, Элизабет как только переступила порог дома, холодно пожелала спокойной ночи, затем прошла мимо кресла с высокой спинкой, даже не заметив сидящего в нем священника, наблюдавшего за ней с выражением недоумения и беспокойства на лице.

– Я полагаю, прогулка была приятной, Ян, – сказал он, когда наверху за ней закрылась дверь.

Торнтон слегка задержал руку, наливая остатки кофе в кружку, и оглянулся. Один взгляд на выражение лица дяди сказал ему, что старик хорошо знал, что желание, а не свежий воздух, заставило Яна взять Элизабет на прогулку.

– А как ты думаешь? – раздраженно спросил он.

– Я думаю, ты постоянно и намеренно расстраиваешь ее, обычно ты не ведешь себя так с женщинами.

– Элизабет Камерон не относится к обычным женщинам.

– Я полностью согласен, – сказал священник с улыбкой в голосе. Закрыв книгу, он отложил ее в сторону. – Я также думаю, что ее влечет к тебе, а тебя к ней. Это совершенно очевидно.

– Значит, человеку с твоей интуицией должно быть ясно, – жестко сказал Ян тихим голосом, – что мы очень плохо подходим друг другу. В любом случае это решенный вопрос, я женюсь на другой женщине.

Дункан открыл рот, увидев выражение лица Яна, и отказался от комментариев.

Глава 17

На следующее утро на рассвете Ян ушел на охоту, и Дункан воспользовался его отсутствием, чтобы попытаться получить от Элизабет некоторые ответы на волновавшие его вопросы. Неоднократно и безуспешно пытался он расспросить о первой встрече с Яном в Англии, какую жизнь она вела там и так далее. Однако к концу завтрака получил лишь самые короткие и поверхностные ответы – ответы, как он чувствовал, должны были заставить его поверить, что ее жизнь была веселой, и пустой, и очень приятной. Наконец, она постаралась отвлечь его, расспрашивая о рисунках Яна.

В надежде, что Элизабет будет с ним откровенной, если лучше поймет Яна, Дункан зашел так далеко, что объяснил, как племянник преодолел свое горе, когда погибла его семья, и почему он отказался от собаки. Хитрость не удалась, хотя девушка и проявила некоторое сочувствие к судьбе Яна. Все же Элизабет не была склонна рассказать о себе больше, чем уже рассказала. Сама же она едва смогла дождаться окончания завтрака и таким образом избежать пристального взгляда Дункана и его пытливых вопросов. Несмотря на всю доброту и шотландскую прямоту, священник также был, как она подозревала, чрезвычайно проницательным человеком, который нелегко отступал, когда принимал решение докопаться до истины. Как только посуда была убрана, Элизабет сбежала к своей работе в саду. Но через несколько минут Дункан появился перед ней с встревоженным лицом.

– Ваш кучер здесь, – сказал священник. – Он привез срочное послание от вашего дяди.

Чувство страха охватило Элизабет, когда она встала с колен и бросилась в дом, где ждал Аарон.

– Аарон? – воскликнула она. – Что случилось? Как тебе удалось въехать с каретой сюда, наверх?

В ответ на первый вопрос он подал ей сложенную записку. В ответ на второй мрачно сказал:

– Ваш дядя так хотел, чтобы вы отправились домой, что велел нам нанять что угодно, чтобы срочно привезти вас. Здесь пара лошадей для вас и мисс Трокмортон-Джоунс, а повозка внизу на дороге может отвезти нас в гостиницу, где ждет ваша карета, чтобы отвезти домой.

Элизабет рассеянно кивнула, развернула записку и с нарастающим ужасом смотрела на нее.

«Элизабет, - писал дядя, - тотчас же возвращайся домой. Белхейвен сделал тебе предложение. Нет смысла тратить время в Шотландии. Я бы отдал предпочтение Белхейвену перед Торнтоном, как ты знаешь». Явно ожидая, что она снова попытается оттянуть время, добавил: «Если ты вернешься в течение недели, то сможешь участвовать в составлении брачного договора. В противном случае я приступлю к этому без тебя, как опекун я имею полное право это сделать».

Элизабет скомкала записку в руке и, смотря на сжатый кулак, почувствовала, как ее сердце глухо застучало от горя и беспомощности. Шум перед домом за открытой дверью заставил ее поднять голову. Люсинда и мистер Уайли, наконец, возвращались, и она побежала к Люсинде, торопливо обходя черную лошадь, которая злобно и угрожающе прижала уши.

– Люси! – воскликнула она, в то время как Люсинда спокойно ждала, когда мистер Уайли поможет ей сойти с лошади. – Люси! Случилось несчастье.

– Одну минутку, если можешь, Элизабет, – сказала невозмутимая женщина. – Что бы ни случилось, это может подождать, пока мы войдем в дом и сядем. Я заявляю, что чувствую себя так, будто родилась в седле этой лошади. Вы не можете себе представить, как трудно было найти подходящих слуг…

Элизабет почти не слышала, что еще говорила Люси. Мучаясь от ужасного ощущения своей беспомощности, она была вынуждена подождать, пока Люсинда не слезла с лошади, прихрамывая, вошла в дом и села на диван.

– Ну а теперь, – сказала дуэнья, смахивая пылинки со своих юбок, – что случилось?

Не замечая священника, который стоял у камина с выражением недоумения и страха за нее, Элизабет протянула Люсинде записку:

– Прочтите это. Похоже, что он уже принял предложение.

Когда Люсинда прочитала короткое послание, ее лицо приобрело ужасный серый цвет и два ярких пятна гнева выступили на впалых щеках.

– Он принял бы предложение от самого дьявола, – в ярости сквозь зубы сказала Люсинда, – если б у того был благородный титул и деньги. В этом нет ничего неожиданного.

– Я была так уверена, что убедила Белхейвеиа, что мы никак не подходим друг другу! – почти взвыла Элизабет, в волнении скручивая руками свою голубую юбку. – Я сделала все, Люси, все, о чем я вам рассказала, и даже больше. – Волнение заставило Элизабет встать. – Если мы поторопимся, то сможем быть дома к назначенному времени, и возможно, я смогу как-нибудь переубедить дядю Джулиуса.

Люсинда не вскочила на ноги, как Элизабет, не побежала к лестнице, не бросилась в свою комнату и не дала выход бессильному гневу, хлопнув дверью, как это сделала ее воспитанница. После дороги тело Люсинды с трудом сгибалось, и она очень медленно поднялась и повернулась к священнику:

– Где он? – резко спросила мисс Трокмортон-Джоунс.

– Ян? – рассеянно переспросил священник, пораженный ее бледностью. – Он – на охоте.

Лишенная своей настоящей жертвы, Люсинда вместо него направила весь гнев на несчастного священника. Закончив тираду, она швырнула смятую записку в погасший камин и дрожащим от ярости голосом произнесла:

– Когда это порождение Люцифера вернется, вы ему скажите, что если он когда-либо окажется на моей дороге, пусть лучше наденет латы!

Сказав это, она отправилась наверх.

В сумерках, когда Ян вернулся, дом показался ему непривычно тихим. Дядя сидел у камина и смотрел на него со странным выражением лица, в котором были гнев и раздумье. Против своей воли Ян оглядел комнату, ожидая увидеть блестящие золотые волосы и очаровательное лицо Элизабет. Когда не увидел, то положил ружье на полку над камином и небрежно спросил:

– А где все?

– Если ты имеешь в виду Джейка, – сказал священник, еще больше рассерженный тем, как Ян намеренно избегал вопроса об Элизабет, – он взял с собой бутылку эля в конюшню и сказал, что собирается пить его, пока два последние дня исчезнут из его памяти.

– Так они вернулись?

– Джейк вернулся, – поправил его священник, когда Ян подошел к столу и налил в стакан мадеры. – Служанки приедут утром. Однако Элизабет и мисс Трокмортон-Джоунс здесь нет.

Думая, что Дункан хочет сказать, что они ушли погулять, Ян взглянул в сторону входной двери.

– Куда они ушли в такое время?

– Они уехали обратно в Англию.

Рука со стаканом Яна замерла, не донеся его до губ.

– Почему? – потребовал он.

– Потому что дядя мисс Камерон принял предложение, сделанное ей.

Священник с сердитым удовлетворением наблюдал, как Ян сразу отхлебнул половину своего стакана, будто хотел смыть горечь этой новости. Когда он заговорил, его голос был окрашен холодным сарказмом:

– Кто же счастливый жених?

– Сэр Фрэнсис Белхейвен, полагаю.

Губы Яна скривились от острого отвращения.

– Как я понимаю, ты от него не в восторге?

Ян пожал плечами:

– Белхейвен – старый распутник, как говорят, его сексуальные вкусы доходят до эксцентричности. К тому же он в три раза старше ее.

– Как жаль, – сказал священник, безуспешно стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно. Он откинулся в кресле и положил ноги на табурет, стоящий перед ним. – Потому что это прелестное невинное дитя не имеет другого выхода, кроме как выйти замуж за старого… распутника. Если Элизабет не выйдет за него, дядя лишит ее финансовой помощи, и она потеряет дом, который так любит. Его вполне устраивает Белхейвен, так как тот обладает необходимыми данными – титулом и богатством, что, как я понимаю, единственное, что он имеет. И эта милая девушка должна будет выйти замуж за старика, она не может избежать этого.

– Это абсурд, – резко сказал Ян, потягивая вино, – Элизабет Камерон два года назад во время своего выезда в свет пользовалась огромным успехом. И всем было известно, что она получила более десятка предложений. Если дядю интересует только это, то он может выбрать из десятка других.

В голосе Дункана звучал не свойственный ему сарказм:

– Это было до того, как она встретила тебя на каком-то вечере. С тех пор всем известно, что Элизабет Камерон – несвежий товар.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

– Ты расскажешь мне, Ян, – отрезал священник, – я только знаю две части этой истории от мисс Трокмортон-Джоунс. Первый раз она заговорила под воздействием опия. Сегодня она была под воздействием того, что я мог бы назвать только самым устрашающим гневом, с каким когда-либо встречался. Однако пока я не знаю всю историю полностью. Я, конечно, понимаю суть дела, и если хотя бы половина того, что слышал, правда, тогда очевидно, что у тебя совсем нет ни сердца, ни совести. У меня самого сердце разрывается, когда я думаю, что Элизабет испытала за эти почти два года. И когда думаю, как великодушна она была к тебе…

– Что рассказала тебе эта женщина? – резко оборвал его Ян, поворачиваясь и подходя к окну.

Явное равнодушие Яна так возмутило священника, что он вскочил на ноги и подошел к племяннику сбоку, сердито глядя на его профиль:

– Она рассказала мне, что ты безвозвратно погубил репутацию Элизабет Камерон, – с горечью сказал дядя. – Ты убедил эту невинную девушку, впервые в жизни покинувшую свой деревенский дом, чтобы она встретилась с тобой в уединенном домике в лесу, а затем в оранжерее. Эту сцену наблюдали люди, которые поспешили распространить сплетню, так что за несколько дней о ней узнал весь город. Жених Элизабет услышал сплетни и отказался от своего предложения. Когда он это сделал, свет посчитал, что действительно у Элизабет самая черная репутация, и ее, короче говоря, изгнали из общества. Несколько дней спустя брат Элизабет бежал из Англии от своих кредиторов, которым было бы заплачено, если б Элизабет выгодно вышла замуж, и не вернулся. – С мрачным удовлетворением священник заметил, как заходили желваки на сжатых челюстях Яна. – Главной причиной приезда Элизабет в Лондон была необходимость такого брака, но ты уничтожил все шансы на то, что это когда-нибудь произойдет. Вот почему это дитя сейчас вынуждено выйти замуж за человека, которого ты описал как развратника втрое старше ее! – Удовлетворенный, что его слова попадают в цель, он сделал последний, самый убийственный выпад. – В результате всего, что ты сделал, эта смелая прекрасная девушка прожила в позорном изгнании почти два года. Ее дом, о котором она говорила с такой любовью, кредиторы лишили всех ценностей. Я поздравляю тебя, Ян. Ты превратил невинную девушку в обнищавшую прокаженную! И все из-за того, что она влюбилась в тебя с первого взгляда. Зная теперь о тебе все, я могу только удивляться, что она в тебе увидела!

У Яна судорожно сжалось горло, но он не пытался оправдать себя перед разгневанным дядей. Упершись руками по обе стороны окна, он смотрел в темноту, откровения Дункана тысячами молоточков стучали у него в мозгу, к ним присоединялось мучительное сознание вины за свою жестокость к Элизабет за последние несколько дней.

Он видел ее такой, какой она была в Англии, – храброй и милой, и полной невинной страсти в его объятиях, и слышал ее вчерашние слова: «Вы сказали моему брату, что это было всего лишь ничего не значащее развлечение»; Ян видел ее стреляющей по мишени с грацией и умением, в то время как он высмеивал ее женихов. Он видел ее на коленях среди травы, рассматривающей рисунки, изображающие его погибшую семью. «Мне так жаль», прошептала она, и ее чудесные глаза наполнились нежным сочувствием. Он вспомнил, как она плакала, прижавшись к нему, потому что ее прежде предали друзья.

В новом порыве раскаяния Ян вспомнил ее необыкновенную нежность и самозабвенную страсть вчера вечером. Она заставляла его лишиться рассудка от страсти, а он после этого сказал: «Я избавлю нас обоих от ритуального предложения. О браке не может быть и речи – у меня кончились большие рубины и дорогие меха».

Он вспомнил и другие вещи, которые сказал еще раньше: «Почему, черт возьми, ваш дядя думает, что у меня есть желание жениться на вас?» «Мисс Камерон очень богатая молодая леди, Дункан». «Без сомнения, все комнаты в Хейвенхерсте устланы мехами и полны драгоценностей».

А она была слишком гордой, чтобы позволить ему думать иначе.

Обжигающий гнев на свою собственную слепоту и глупость охватил Яна. Он должен был знать – в ту же минуту, когда она начала говорить о том, как торгуется с лавочниками, – он, черт возьми, должен был понять! С самой первой минуты, как увидел Элизабет Камерон, он был слеп. Нет, возразил Ян себе с яростным отвращением к собственной персоне, в Англии он инстинктивно понял, что она была нежной и гордой, смелой и невинной… необыкновенной. Он прекрасно знал, что Элизабет не была развращенной маленькой кокеткой, и все же позднее убедил себя в обратном, и затем так и обращался с ней – и она терпела это все время, пока была здесь! Элизабет позволяла ему говорить ей это, а затем пыталась оправдать его поведение, обвиняя себя в том, что в Англии вела себя как «бесстыдная кокетка»!

Горечь, подступившая к горлу, душила его, и он закрыл глаза. Она была так мила и так великодушна, что сделала даже это ради него.

Дункан не шевелился; в напряженной тишине он смотрел на племянника, стоявшего у окна с крепко сжатыми веками в позе человека, растянутого на дыбе.

Наконец Ян заговорил, и его голос прерывался от волнения, как бы с трудом выходя из него.

– Это женщина сказала или это твое мнение?

– О чем?

Прерывающимся голосом он спросил:

– Она сказала тебе, что Элизабет была влюблена в меня два года назад, или это ты так думаешь?

Ответ явно так много значил для Яна, что Дункан чуть не улыбнулся. В этот момент, однако, священника больше всего беспокоили две проблемы, которые стремился разрешить. Он хотел, чтобы Ян женился на Элизабет и исправил то зло, которое причинил ей, и он хотел, чтобы Ян примирился со своим дедом. Чтобы сделать первое, Торнтону необходимо сделать второе, так как дядя Элизабет, очевидно, решил, что ее муж по возможности должен иметь титул. И так сильно Дункан желал и того и другого, что чуть не солгал, чтобы помочь делу, но законы совести запрещали это.

– Это было мнение мисс Трокмортон-Джоунс, когда она находилась под влиянием опия. Но это также и мое мнение, основанное на всем, что я заметил в характере и поведении Элизабет по отношению к тебе.

Он ждал еще одну длинную минуту страшного напряжения, прекрасно зная, в каком направлении сейчас будет работать мысль Яна, и тогда решился извлечь все возможное из своего преимущества с помощью жесткой методичной логики:

– У тебя нет иного выбора, кроме спасения ее от этого отвратительного брака.

Приняв молчание Яна за согласие, Дункан продолжал с большей убежденностью:

– Чтобы добиться этого, тебе придется убедить дядю не отдавать ее Белхейвену. Из того, что сказала мисс Трокмортон-Джоунс, и из того, что прочел своими глазами вон в той записке, я понял: дяде нужен титул для нее, и он предпочтет человека, имеющего его. Я знаю также, что это далеко не редкость среди дворянства, поэтому у тебя нет надежды убедить мистера Камерона в неразумности, если ты попытаешься сделать это. – Дункан следил, как его слова попадают в цель с силой, заставляющей Яна побледнеть, и сделал окончательный выпад. – В твоей власти, Ян, получить титул. Я понимаю, как глубока твоя ненависть к деду, но это больше не имеет значения. Или ты допустишь, чтобы Элизабет вышла замуж за этого презренного Белхейвена, или ты помиришься с герцогом Стэнхоупом. Или это, или то.

Ян замер, его ум был охвачен яростным сопротивлением самой идее примирения с дедом. Дункан наблюдал за ним, зная, какая битва бушует в нем, и в страшном напряжении ждал, когда племянник примет решение. Священник увидел, как Ян склонил свою темную голову, как сжались кулаки. Когда он, наконец, заговорил, его гнев обрушился на деда:

– Этот несчастный сукин сын, – презрительно сказал Ян сквозь сжатые зубы. – Через одиннадцать лет он все же добьется своего. И все потому, что я не сумел держаться в стороне от нее.

Священник едва смог скрыть радостное облегчение.

– Есть вещи и похуже, чем женитьба на чудесной молодой женщине, которая к тому же обладает великолепным здравым смыслом, чтобы влюбиться в тебя, – возразил Дункан.

При этих словах Ян чуть не улыбнулся. Но это, однако, длилось лишь мгновение, так как действительность обрушилась на него, сложная и приводящая его в бешенство.

– Какие бы чувства ни питала Элизабет, это было давно. Все, что она хочет теперь, – независимость.

Священник удивленно поднял брови и усмехнулся:

– Независимость? Серьезно? Какая странная мысль для женщины. Я уверен, ты сможешь избавить ее от таких фантастических идей.

– Не рассчитывай на это.

– Независимость чрезвычайно переоценивают. Дай ей независимость, и она возненавидит ее, – предположил Дункан.

Ян почти не слышал его, ярость от капитуляции перед дедом со страшной силой вновь нарастала в нем.

– Черт его побери, – произнес Торнтон убийственным шепотом. – Да пусть он сгниет в аду вместе со своим титулом.

Улыбка не исчезла с лица Дункана, когда он сурово сказал:

– Возможно, что страх «сгнить в аду», как ты оригинально выразился, и заставил его поспешить объявить тебя сейчас наследником. Но подумай, он делал попытки примириться в течение более чем десятка лет, – задолго до того, как стал жаловаться на болезнь сердца.

– Он опоздал на десять лет, – проворчал Ян. – Отец был законным наследником, а этот старый ублюдок не раскаялся до тех пор, пока отец не умер.

– Я все это хорошо знаю. Однако дело не в этом, Ян. Ты проиграл битву за возможность оставаться в стороне от него. Ты должен проиграть ее с тактом и достоинством, приличествующими твоему благородному происхождению, как бы это сделал твой отец. Ты по праву самый близкий родственник герцога Стэнхоупа. И ничто не может этого изменить. Более того, я глубоко верю, что твой отец простил бы герцога, если бы ему представился такой случай, как тебе.

В неукротимом гневе Ян отошел от стены.

– Я не отец, – резко произнес он.

Священник, опасаясь, что Ян колеблется, твердо сказал:

– Нельзя терять время. Вполне возможно, ты приедешь к деду только для того, чтобы услышать, что он уже сделал то, что намеревался сделать на прошлой неделе – назвал нового наследника.

– Есть и другая такая же не меньшая возможность после моего последнего письма к нему: мне скажут убираться к черту.

– К тому же, – сказал священник, – если ты не поспешишь, то можешь приехать после свадьбы Элизабет с этим Белхейвеном.

Минуту, показавшуюся бесконечной, Ян колебался, а затем быстро кивнул, сунул руки в карманы и неохотно начал подниматься по лестнице.

– Ян? – окликнул его священник.

Торнтон остановился и повернулся к нему.

– Что еще? – раздраженно спросил он.

– Мне нужно знать, как доехать до дома Элизабет. Ты поменял невест, но, как я понимаю, я все еще имею честь совершить церемонию в Лондоне?

В ответ племянник кивнул.

– Ты поступаешь правильно, – сказал спокойно священник, не в силах избавиться от страха, что гнев Яна заставит его намеренно вызвать враждебность старого герцога. – Каким бы ни оказался твой брак, у тебя нет выбора. Ты сломал ее жизнь.

– В большей степени, чем ты думаешь, – коротко бросил Ян.

– Ради Бога, что это значит?

– Я – виновник того, что ее опекун сейчас дядя, – сказал он с хриплым вздохом. – Ее брат не сбежал, чтобы избежать долгов или скандала, как, очевидно, думает Элизабет.

– Ты – виновник? Как это могло случиться?

– Он вызвал меня на дуэль, а когда не смог убить на честной дуэли, то пытался еще дважды – на дороге – и оба раза был очень близок к достижению своей цели, поэтому я велел бросить его на борт «Арианны» и отправить в Индию, чтобы он посидел там.

Священник побледнел и опустился на диван:

– Как ты мог так поступить?

Ян замер. От несправедливого упрека к нему вернулась холодность.

– Было только два выхода: я мог позволить ему продырявить мне спину или передать его властям. Но я не хотел, чтобы его повесили за чрезмерную решимость отомстить за сестру, а просто хотел убрать его с дороги.

– Но два года?

– Он должен был бы вернуться раньше, чем через год, но «Арианна» получила повреждения во время шторма и встала в Сан-Делоре на ремонт. Там мистер Камерон спрыгнул с корабля и исчез. Я полагал, что как-нибудь он вернется сюда. Я не имел понятия, – закончил Ян, поворачиваясь и снова направляясь наверх, – что он не вернулся, пока несколько минут назад ты не сказал об этом.

– Господи Боже! – сказал священник. – Нельзя было бы обвинять Элизабет, если бы она возненавидела тебя за это.

– Я не намерен предоставить ей такую возможность, – ответил Ян сурово, предупреждая священника не вмешиваться. – Я найму сыщика, чтобы найти его, а после того, как узнаю, что с ним случилось, скажу тебе,

Здравый смысл Дункана боролся с его совестью, и на этот раз совесть потерпела поражение.

– Вероятно, это лучший выход, – неохотно согласился он, зная без сомнения, как трудно будет Элизабет простить Яну еще одно и более тяжелое прегрешение против нее. – Все это было бы намного проще, – добавил он со вздохом, – если б ты пораньше узнал, что случилось с Элизабет. У тебя много знакомых в английском обществе. Как случилось, что тебе не сказали об этом?

– Прежде всего меня не было в Англии почти год после этого эпизода. Во-вторых, – добавил презрительно Ян, – среди тех, кого так смешно называют высшим обществом, дела, касающиеся кого-либо, никогда с ним не обсуждаются. Они обсуждаются с другими, прямо за его спиной, если удается.

Ян смотрел на необъяснимую улыбку, появившуюся на лице дяди.

– Оставив в стороне сплетни, ты считаешь их необычайно гордой, властной, самоуверенной группой людей, ведь так?

– Большей частью да, – коротко ответил Ян, повернувшись, и зашагал по ступеням.

Когда дверь за ним закрылась, священник обратился к пустой комнате.

– Ян, – сказал он, и его плечи затряслись от смеха, – тебе нужно иметь титул – ты рожден для него.

Однако через минуту он стал серьезным и поднял глаза к потолочным балкам, лицо его выражало возвышенные чувства и удовлетворение.

– Благодарю Тебя, – сказал он, обращаясь к Небу. – Ты довольно долго не отвечал на первую молитву, – добавил он, имея в виду примирение с дедом Яна, – но Ты удивительно быстро ответил на вторую, об Элизабет.

Глава 18

Четыре дня спустя около полуночи Ян, наконец, добрался до гостиницы «Белый Конь». Оставив лошадь конюху, он прошел в гостиницу, минуя общий зал, полный крестьян, распивающих эль. Хозяин гостиницы, толстый мужчина с грязным передником вокруг живота, бросил на вошедшего оценивающий взгляд, на его черный дорогого покроя камзол, сизо-серые бриджи для верховой езды, на суровое лицо и мощную фигуру, и благоразумно решил, что не надо брать с гостя деньги за комнату вперед – благородные люди иногда воспринимают это как оскорбление.

Через минуту, после того, как мистер Торнтон заказал ужин в свою комнату, хозяин поздравил себя с мудрым решением, потому что его новый гость осведомился о великолепном имении, принадлежащем известному местному дворянину.

– Как далеко отсюда Стэнхоуп Парк?

– Около часа езды, господин.

Ян был в нерешительности: поехать ли туда утром неожиданно и без предупреждения, или послать записку.

– Мне нужно, чтобы утром отнесли туда записку, – сказал он после некоторого колебания.

– Я пошлю своего сына лично отвезти ее. В какое время она должна быть доставлена в Стэнхоуп Парк?

Ян снова заколебался, зная, что избежать этого нельзя.

– В десять часов.

На следующее утро Ян стоял в одиночестве в отведенной ему гостиной, не обращая внимания на завтрак, который уже давно принесли ему. Он посмотрел на часы.

Вот уже три часа, как уехал посыльный – почти на целый час больше, чем ему требовалось, чтобы вернуться с ответом из Стэнхоупа, если вообще будет ответ. Он отложил в сторону часы и подошел к камину, мрачно похлопывая перчатками для верховой езды по бедру. Ян не имел представления, находится ли его дед в Стэнхоупе, назначил ли старик уже другого наследника и теперь откажется принять Яна, чтобы отомстить за то, что в течение десяти лет тот отвергал все предложения помириться. С каждой проходящей минутой Ян все больше склонялся к тому, чтобы в это поверить.

За его спиной в дверях появился хозяин и сказал:

– Мой сын еще не вернулся, хотя уже давно пора. Я должен буду взять с вас больше, мистер Торнтон, если он не вернется в течение часа.

Ян взглянул через плечо на хозяина и сделал сверхъестественное усилие, чтобы не оторвать ему голову.

– Оседлайте и приведите мою лошадь, – отрывисто ответил он, не зная определенно, что будет теперь делать. Ян и в самом деле предпочел бы, чтобы его публично высекли, чем писать ту короткую записку своему деду. Сейчас от него отмахнулись как от просителя, и это приводило его в ярость.

Позади него хозяин гостиницы хмуро и с подозрением смотрел прищуренными глазами в спину Яна. Обычно мужчины-постояльцы, приезжавшие без собственной кареты или даже без слуги, должны были платить за комнаты сразу по приезде. В данном случае хозяин гостиницы не потребовал платы вперед, потому что этот особый гость говорил четким, властным тоном богатого джентльмена, и потому, что его одежда своими тканью и покроем безошибочно свидетельствовала об элегантности и дорогом портном. Однако сейчас, когда Стэнхоуп Парк отказывается даже ответить этому человеку, хозяин пересмотрел оценку состояния своего гостя и был склонен остановить его, если тот попробует вскочить на лошадь и ускакать, не уплатив наличными.

Не сразу заметив, что хозяин гостиницы все еще здесь, Ян отвел взгляд от въездных ворот.

– Да, что еще?

– Вот ваш счет, господин. Я хочу оплаты сейчас.

Его алчные глаза широко раскрылись от удивления, когда гость вынул толстую пачку денег, выдернул из нее достаточно банкнот, чтобы покрыть стоимость проживания за одну ночь, и сунул их ему.

Ян подождал еще тридцать минут и признал тот факт, что его дед не собирается ему отвечать. Разъяренный тем, что зря потратил драгоценное время, он вышел из гостиной, приняв решение ехать в Лондон и купить расположение дяди Элизабет. Его внимание было поглощено перчатками для верховой езды, которые надевал, и Ян прошел через общий зал, не заметив, как внезапное волнение пронеслось по залу, как шумные крестьяне, пьющие за обшарпанными столами эль, повернулись и в благоговейном молчании уставились на дверь. Хозяин, который всего лишь несколько минут назад смотрел на Яна так, словно тот мог украсть оловянную кружку, сейчас стоял в нескольких футах от открытой входной двери и с отвалившейся челюстью взирал на Торнтона.

– Мой лорд, – воскликнул он, а затем, как бы не в силах произнести ни слова, толстяк широким жестом указал на дверь.

Ян перевел взгляд с последней пуговицы на своей перчатке на хозяина гостиницы, который сейчас почтительно кланялся, затем взглянул на вход, где неподвижно стояли два лакея и кучер, одетые в зеленые с золотом парадные ливреи.

Не обращая внимания на удивленные взгляды крестьян, кучер выступил вперед, низко поклонился Яну и прокашлялся. И низким, полным значительности голосом передал послание герцога:

– Его светлость герцог Стэнхоуп приказал мне передать его сердечное приветствие маркизу Кенсингтону, и сказать, что он с большим нетерпением ожидает вас в Стэнхоуп Парке как можно скорее.

Приказав кучеру обратиться к Яну как к маркизу Кенсингтону, герцог только что объявил Торнтону и всем, находящимся в гостинице, что этот титул принадлежит сейчас и будет впредь принадлежать его внуку. Этот публичный жест превосходил все, чего ожидал Ян, и одновременно свидетельствовал о двух вещах: первое, дед не питал к нему злых чувств из-за того, что он неоднократно отвергал его предложения мира; второе, хитрый старик все еще обладал острым умом, чтобы почувствовать, что победа сейчас в его руках.

Это раздражало Яна, и, коротко кивнув кучеру, он прошел мимо глазевших на него крестьян, приподнимавших шапки перед человеком, который только что перед всеми признан наследником герцога. Экипаж, ожидавший во дворе гостиницы, был еще одним доказательством желания герцога торжественно принять Яна. Вместо одноконной коляски он прислал закрытую карету, запряженную четверкой лошадей в серебряной сбруе.

Торнтон подумал, что этим величественным жестом дед, может быть, показывает, что внук для него долгожданный и очень любимый гость, но Ян не хотел давать ему такой возможности. Он приехал не для воссоединения с дедом; он приехал получить титул, принадлежавший его отцу. Помимо этого Ян не хотел иметь ничего общего со стариком.

Несмотря на холодную бесстрастность, Яна охватило странное чувство нереальности происходящего, когда карета въехала в ворота и повернула на подъездную аллею имения, которое его отец называл своим домом до того, как в возрасте 23 лет женился. То, что он находился здесь, вызвало у Яна не свойственное ему чувство тоски по прошлому и одновременно усилило его ненависть к тирану-аристократу, который намеренно отказался от собственного сына и выбросил его из этого дома. Критическим взглядом он смотрел на аккуратный ухоженный парк и стоявший перед ним каменный особняк с утыканной трубами крышей. Для большинства людей Стэнхоуп Парк выглядел величественным и внушительным; для Яна это было старое обширное имение, которое, вероятно, крайне нуждалось в модернизации, и далеко не такое красивое, как даже самое незначительное, из принадлежащих ему.

Карета подъехала к парадному крыльцу, и прежде чем Ян вышел из нее, дверь уже открывал древний худой дворецкий, одетый в обычную черную ливрею. Отец Яна редко говорил о своем отце или об имении и вещах, которые там оставил, но часто и охотно рассказывал о тех слугах, которых он особенно любил. Поднимаясь по ступеням, Ян посмотрел на дворецкого и догадался, что это, должно быть, Ормсли. По рассказам отца, это Ормсли застал его, когда ему было десять лет, на сеновале, потихоньку пробующим самый лучший французский коньяк Стэнхоупа. И Ормсли также взял на себя вину за пропавшую бутылку – вино и бесценный графин, – признавшись, что выпил вино сам и, опьянев, не поставил графин на место.

В этот момент у Ормсли, казалось, готовы были выступить слезы, когда его влажные выцветшие голубые глаза почти с любовью смотрели в лицо Яну.

– Добрый день, мой лорд, – почтительно произнес он, но крайне взволнованное выражение его лица говорило Яну, что слуга сдерживает себя, чтобы не обнять его. – И… и можно мне сказать… – Старик замолк, от волнения он потерял голос и прокашлялся. – И можно мне сказать… как это очень-очень хорошо, что вы здесь в… – Его голос оборвался, он покраснел, и Ян тут же забыл о своем гневе.

– Добрый день, Ормсли, – сказал Ян, улыбаясь при виде огромного удовольствия, появившегося на морщинистом лице Ормсли от того, что молодой господин знает его имя. Видя, что дворецкий собирается поклониться, Ян протянул руку, чтобы вместо поклона верный слуга пожал ему руку. – Я думаю, – ласково пошутил Торнтон, – что ты избавился от привычки слишком увлекаться французским коньяком?

Выцветшие старческие глаза засияли, как алмазы, при еще одном свидетельстве того, что отец Яна рассказывал о нем сыну.

– Добро пожаловать домой. Добро пожаловать, наконец, домой, мой лорд, – хрипло сказал Ормсли, пожимая Яну руку.

– Я пробуду лишь несколько часов, – спокойно сказал ему Ян, и пожатие дворецкого стало вялым от разочарования. Однако он оправился и проводил гостя в просторный, отделанный дубом холл.

Небольшая армия лакеев и горничных, стараясь казаться незаметными, делали вид, что вытирают пыль с зеркал, стен и полов. Когда Ян проходил мимо них, некоторые украдкой бросали на него долгий, внимательный взгляд, затем обменивались быстрыми довольными улыбками. Думая о предстоящей встрече с дедом, Ян не замечал пытливо-изучающих и удивленных взглядов, направленных на него, но смутно видел, что некоторые из слуг торопливо вытирали глаза и носы платками.

Ормсли направился к двойным дверям в конце длинного холла, и Ян старался абсолютно ни о чем не думать, готовясь к первой встрече с дедом. Даже будучи мальчиком, он не разрешал себе проявлять слабость и думать о своем родственнике, а в тех редких случаях, когда размышлял об этом человеке, то всегда представлял его похожим скорее на отца, человеком среднего роста со светло-каштановыми волосами и карими глазами. Ормсли торжественно распахнул двери в кабинет, и Ян пошел вперед, направляясь к креслу, с которого с трудом, опираясь на трость, поднимался человек. Теперь, когда он, наконец, выпрямился и посмотрел на него, Ян почувствовал себя так, словно его ударили. Дед был не только точно такого же роста, как и внук – 6 футов 2 дюйма, – со скрытым отвращением Ян увидел, что его собственное лицо поразительно похоже на лицо герцога, в то время как он мало чем напоминал своего отца. Это было действительно страшно, как будто Ян смотрел на самого себя, старше, убеленного серебряной сединой.

Герцог тоже изучал гостя и явно пришел к такому же заключению, хотя его реакция была диаметрально противоположной. Он медленно улыбнулся, чувствуя, как рассердило Яна открытие, что они похожи друг на друга.

– Ты не знал? – спросил он звучным баритоном, почти таким же, как у Яна.

– Нет, – отрывисто ответил Ян, – я не знал.

– Тогда у меня перед тобой преимущество, – сказал герцог, опираясь на трость и всматриваясь в лицо Яна так же, как смотрел дворецкий. – Видишь ли, я знал.

Ян увидел и равнодушно игнорировал, как затуманились эти янтарные глаза.

– Я буду краток и перейду к делу, – начал он, но его дед поднял свою длинную аристократическую руку.

– Ян, пожалуйста, – резко сказал герцог, кивая на кресло напротив него. – Я ждал этого момента дольше, чем ты можешь представить. Не лишай меня, умоляю, стариковского удовольствия принять в дом блудного внука.

– Я приехал сюда не тушить семейную вражду, – отрезал Ян. – Если б это зависело от меня, моей ноги никогда бы не было в этом доме!

Дед напрягся от его тона, но заговорил осторожно мягким голосом.

– Я понимаю, ты приехал, чтобы принять то, что принадлежит тебе по праву, – начал он, но властный женский голос заставил Яна обернуться к дивану, где сидели две пожилые дамы, их хрупкие тела почти утонули в мягких подушках.

– Послушай, Стэнхоуп, – сказала одна из них удивительно сильным голосом, – как ты можешь ожидать, что мальчик будет вежлив, когда ты сам совершенно забыл о приличиях? Ты даже не потрудился предложить ему что-нибудь закусить или представить нас ему.

Тонкая улыбка показалась на ее губах, когда она рассматривала пораженного Яна.

– Я твоя двоюродная бабушка Гортензия, – сообщила она ему, величественно кивнув головой. – Мы встречались в Лондоне несколько лет назад, хотя ты, очевидно, меня не узнаешь.

Встретив своих двух двоюродных бабушек только однажды, совершенно случайно, Ян не питал ни вражды, ни симпатии ни к одной из них. Он вежливо поклонился Гортензии, которая повернула голову к старой седой даме, сидящей рядом и, казалось, дремавшей, слегка опустив голову.

– А это, может быть, помнишь, моя сестра Чэрити, твоя другая двоюродная бабушка, она снова задремала, что с ней часто случается. Возраст, понимаешь.

Маленькая седая головка резко поднялась, голубые глаза раскрылись и уставились на Гортензию, обиженные нанесенным оскорблением.

– Я только на четыре маленьких года старше тебя, Гортензия, и очень непорядочно с твоей стороны напоминать всем об этом, – воскликнула она с обидой в голосе; затем заметила Яна, стоявшего перед ней, и светлая улыбка озарила ее лицо. – Ян, мальчик дорогой, ты меня помнишь?

– Конечно, мэм, – любезно начал Ян, но Чэрити перебила его, с торжеством посмотрев на сестру.

– Ну вот, видишь, Гортензия, он меня помнит, и это потому, что, хотя я, может, чуточку и старше тебя, я не так постарела за последние годы, как ты. Правда? – спросила она, с надеждой обращаясь к Яну.

– Если ты послушаешь меня, – сухо произнес его дед, – ты не будешь отвечать на этот вопрос. Леди, – сказал он, сурово глядя на сестер, – нам с Яном многое надо обсудить. Я обещал, что вы сможете увидеть его, как только он приедет. А сейчас я должен попросить вас оставить нас с нашими делами и присоединиться к нам за чаем.

Предпочитая не расстраивать старых дам и не говорить, им что он не останется здесь достаточно долго, чтобы пить чай, Ян ждал, пока они встанут. Гортензия протянула руку для поцелуя, и Ян поцеловал ее. Он собирался оказать такую же любезность и другой бабушке, но Чэрити подставила щеку, а не руку, и поэтому он поцеловал ее в щеку.

Когда дамы ушли, с ними ушла и временная разрядка, которую они дали, и напряжение нарастало, пока двое мужчин стояли, глядя друг на друга, – незнакомые, не имеющие ничего общего, кроме поразительного физического сходства и крови, текущей у них в жилах. Герцог стоял совершенно неподвижно, прямой и аристократичный, но в глазах его была теплота; Ян нетерпеливо похлопывал перчатками по бедру, его лицо холодно и решительно – два человека на необъявленной молчаливой дуэли молчания и испытания силы воли. Герцог уступил, слегка наклонив голову, признавая Яна победителем, когда, наконец, нарушил молчание.

– Я думаю, этот случай требует шампанского, – сказал он, протягивая руку к сонетке.

Резкий циничный ответ Яна остановил его руку.

– Я думаю, он требует чего-нибудь покрепче.

Намек на то, что Ян считает повод неприятным, нестоящим празднования, не остался незамеченным герцогом. Наклонив голову и слегка понимающе улыбаясь, он дернул сонетку.

– Виски, да? – спросил дед.

Удивление Яна, что старик, кажется, знает, какой напиток он предпочитает, померкло перед его изумлением, когда тотчас же в комнате появился Ормсли, неся серебряный поднос с графином шотландского виски, бутылкой шампанского и соответственно двумя бокалами на нем. Дворецкий был ясновидящим, либо у него имелись крылья, или же поднос приготовили до его приезда.

Коротко и смущенно улыбнувшись Яну, Ормсли вышел, закрыв за собой двери.

– Как ты думаешь, – спросил чуть насмешливо герцог, – мы можем сесть или сейчас мы будем состязаться в том, кто кого перестоит?

– Я намерен покончить с этим делом как можно скорее, – ответил Ян ледяным тоном.

Вместо того чтобы оскорбиться, как рассчитывал Ян, Эдвард Эвери Торнтон посмотрел на своего внука, и сердце наполнилось гордостью за этого энергичного сильного человека, который носил его имя. Более десяти лет Ян швырял один из главных титулов Англии в лицо деда, и в то время, как это могло возмутить другого человека, Эдвард узнавал в этом ту самую гордую надменность и несгибаемую волю, которыми отличались все мужчины рода Торнтонов. В настоящий момент, однако, эта несгибаемая воля столкнулась с его собственной, и поэтому Эдвард был готов уступить почти во всем, чтобы получить то, чего желал больше всего на свете: внука. Он хотел от него уважения, если уж не мог получить его любовь; он желал только маленькую, очень маленькую толику его привязанности, чтобы носить ее в своем сердце. И хотел прощения. Больше всего он нуждался в этом. Герцог нуждался в прощении за то, что тридцать два года назад сделал величайшую ошибку в своей жизни, и за то, что слишком долго ждал, прежде чем признать перед отцом Яна свою неправоту. Ради этого Эдвард был готов вынести все, что сделает внук, кроме немедленного отъезда. Если он не мог иметь ничего другого – ни любви Яна, ни его уважения, ни его прощения, – он хотел побыть с ним. Лишь короткое время. Недолго – день или два, или даже несколько часов на память, несколько воспоминаний, чтобы хранить их в сердце в течение тех унылых дней, которые остались до конца его жизни.

В надежде выиграть это время герцог уклончиво сказал:

– Я думаю, бумаги будут составлены в течение недели.

Ян опустил стакан с виски. Холодным тоном он четко произнес:

– Сегодня.

– Это связано с формальностями.

Ян, имевший дело с тысячами формальностей в своих деловых операциях, которые проводил за день, с ледяным вызовом поднял брови.

– Сегодня.

Эдвард поколебался, вздохнул и кивнул:

– Я полагаю, мой секретарь может начать составление документов, пока мы здесь разговариваем. Это сложное и требующее времени дело, однако и оно займет, по крайней мере, несколько дней. Есть вопрос о собственности, которая твоя по праву…

– Мне не надо собственности, – сказал презрительно Ян. – А также и денег, если они есть. Я приму этот проклятый титул, и кончено, и больше ничего.

– Но…

– Секретарь сможет составить ясный документ, назначающий меня твоим наследником, за четверть часа. И я уеду, как только документ будет подписан.

– Ян, – начал Эдвард, но он не стал умолять, особенно когда увидел, что это бесполезно.

Гордость и несгибаемая воля, сила и решимость – черты характера, присущие Яну, делали его недосягаемым для герцога. Было слишком поздно. Удивленный согласием Яна принять титул, но не состояние, сопутствующее ему, герцог с трудом поднялся с кресла и вышел в холл, чтобы приказать секретарю составить документы. Он также велел ему включить и собственность, приносящую значительные доходы. Эдвард был Торнтон, в конце концов, у него была собственная гордость. Удача явно изменила ему, но гордость осталась. Ян уедет через час, но уедет, наделенный всем богатством и поместьями, принадлежавшими ему по праву рождения.

Когда дед вернулся, Ян стоял у окна.

– Сделано, – сказал Эдвард, снова садясь в кресло.

Плечи Яна слегка расслабились; неприятное дело закончилось. Он кивнул, затем наполнил стакан и сел напротив деда.

После долгого тяжелого молчания герцог спокойно заметил:

– Я понимаю, что тебя надо поздравить.

Ян вздрогнул. О его помолвке с Кристиной, которая будет расторгнута, еще никто не знал.

– Кристина Тейлор – милая молодая женщина. Я знал ее деда и дядю, и, конечно, ее отца, графа Мельбурна. Она будет тебе прекрасной женой, Ян.

– Поскольку двоеженство – преступление в нашей стране, я думаю, это маловероятно.

Удивленный тем, что его информация была явно неверной, Эдвард отпил глоток шампанского и спросил:

– Тогда можно узнать, кто эта счастливая молодая женщина?

Ян открыл рот, чтобы послать его к черту, но в том, как дед медленным движением опускал бокал, было что-то пугающее. Он увидел, как старик стал подниматься.

– Считается, что я не должен пить вина, – сказал герцог извиняющимся тоном, – думаю, мне надо отдохнуть. Позвони Ормсли, пожалуйста, – произнес он прерывающимся голосом. – Он знает, что делать.

При этой сцене Ян почувствовал тревогу и сделал, как просил герцог. Через мгновение Ормсли помогал деду подняться наверх, вызвали врача. Он прибыл через полчаса со своей сумкой с инструментами и быстро поднялся по лестнице, а Ян ожидал в гостиной, стараясь избавиться от неприятного чувства, что приехал как раз вовремя, чтобы стать свидетелем смерти деда.

Однако когда врач спустился вниз, вид у него был успокоенный.

– Я неоднократно предупреждал его не притрагиваться к вину, – сказал он с усталым видом. – Оно вредно для его сердца. Сейчас, однако, он отдыхает. Вы сможете подняться к нему через час или два.

Ян не хотел знать, насколько болен дед. Он сказал себе, что старик, с которым они так похожи, для него – никто, и вопреки этому услышал собственный резкий голос:

– Сколько ему осталось?

Врач поднял руки ладонями вверх:

– Кто может сказать? Неделя, месяц, – проговорил он, – год, может быть, больше. Сердце у него слабое, но сильная воля, и сейчас сильнее, чем когда-либо, – продолжал врач, надевая легкий плащ, который Ормсли набросил ему на плечи.

– Что вы имеете в виду «сейчас сильнее, чем когда-либо»?

Врач удивленно улыбнулся:

– Ясно же, я хотел сказать, что ваш приезд значил так много для него, мой лорд. Он удивительно повлиял на здоровье лорда. О, нет, не удивительно, а чудодейственно. Мне следовало сказать именно чудодейственно Обычно когда он болен, то ругает меня. Сегодня герцог почти обнимал меня, торопясь рассказать, что вы здесь и почему. И даже мне приказал «взглянуть на вас», – продолжал он доверительным тоном старого друга семьи, – хотя я не должен был говорить вам об этом. – Улыбаясь, добавил: – Он думает, что вы красивый дьявол.

Ян отказался проявить какие-либо чувства в ответ на эту удивительную информацию.

– До свидания, мой лорд, – сказал врач. Повернувшись к обеспокоенным сестрам герцога, которые стояли в холле, приподнял шляпу. – Леди, – произнес он и уехал.

– Я только схожу наверх и посмотрю на него, – сказала Гортензия. Повернувшись к Чэрити, строго предупредила: – Не слишком надоедай Яну своей болтовней. – Она уже поднималась по лестнице. И странным зловещим голосом добавила: – И не вмешивайся.

В течение следующего часа Ян ходил по комнате, а Чэрити с большим интересом наблюдала за ним. Единственное, чего ему не хватало, было время, и именно время он терял. При таких темпах Элизабет родит своего первого ребенка к тому времени, когда он доберется до Лондона. А перед тем, как пойти к ее дяде со своим предложением, ему предстоит неприятная задача отказаться от брачных переговоров с отцом Кристины.

– Ты ведь не собираешься уехать сегодня, правда, мой дорогой мальчик? – неожиданно тоненьким голоском спросила Чэрити.

Подавляя раздраженный вздох, Ян поклонился:

– Боюсь, я должен, мэм.

– Ты разобьешь ему сердце.

Сдерживаясь, чтобы не сказать старой даме, что он сомневается, есть ли у герцога сердце, которое можно разбить, Ян резко произнес:

– Он выживет.

После этих слов Чэрити посмотрела на него так пристально, что Ян начал сомневаться, или она помешанная или пытается прочитать его мысли. Помешанная, решил он, когда старая дама неожиданно встала и настойчиво потребовала, чтобы Ян посмотрел на каких-то павлинов, которых нарисовал его отец, когда был ребенком.

– В другой раз, может быть, – уклонился Ян.

– А я думаю, – сказала она, смешно по-птичьи наклоняя вбок голову, – это должно быть сейчас.

Ян, посылая ее в душе к черту, начал отказываться, а затем передумал и уступил. Может быть, время пройдет быстрее. Она провела его через холл в комнату, которая, казалось, была личным кабинетом его деда. Войдя, старая леди в раздумье приложила палец к губам.

– Где же этот рисунок? – вслух подумала она с невинным и смущенным видом. – О, да, – повеселела Чэрити, – я вспомнила. – Подойдя к столу, она поискала под ящиком какой-то скрытый замок. – Ты будешь в восторге, я знаю. Ну, а где же может быть замок? – продолжала с тем же рассеянным видом смущенной болтливой старой дамы. – Вот он! – воскликнула она, и ящик с левой стороны выдвинулся. – Ты найдешь его вот здесь, – сказала Чэрити, указывая на большой выдвинутый ящик стола. – Поройся в этих бумагах и, я уверена, увидишь его.

Ян отказался залезать в стол другого человека, но Чэрити не чувствовала таких угрызений совести. Погрузив руки до локтей в ящик, она вытащила большую стопу толстой бумаги и вывалила ее на стол.

– Какую же из них я ищу, – в раздумье пробормотала старая леди, разбирая их. – Глаза у меня уже не те, что были. Ты не видишь птицу среди них, дорогой Ян?

Торнтон оторвал нетерпеливый взгляд от часов, взглянул на заваленный бумагами стол и замер. На него смотрели сотни изображений его самого в разных позах. Тут были тщательно сделанные рисунки, изображающие Яна стоящим у руля первого корабля его флота… Яна, идущего мимо деревенской церкви в Шотландии с одной из деревенских девушек, которая смеялась, заглядывая ему в лицо… Яна в солидном возрасте шести лет на пони… Яна в семь лет, и восемь, и девять, и десять… Кроме рисунков, тут были десятки длинных письменных докладов о Яне, некоторые недавние, другие – относящиеся к дням его юности.

– Среди них нет птички, дорогой? – невинно спросила Чэрити, но глядя не на стол, а на его лицо, на котором начали перекатываться желваки.

– Нет.

– Тогда они, должно быть, в классной комнате! Конечно, – сказала она весело, – так оно и есть. Как это на меня похоже, сказала бы Гортензия, сделать такую глупую ошибку.

Ян перевел взгляд от доказательств того, что дед следил за ним почти со дня его рождения, наверняка с того дня, когда он смог собственными ногами выйти из дома, на ее лицо и насмешливо сказал:

– Гортензия не очень проницательна. Я бы сказал, что вы хитры, как лиса.

Она слегка понимающе улыбнулась ему и приложила палец к губам:

– Не говори ей, хорошо? Ей так нравится думать, что это она – умная.

– Как он сумел получить эти рисунки? – спросил Ян, задерживая ее, когда она повернулась, чтобы уйти.

– Женщина в деревне недалеко от вашего дома сделала многие из них. Позднее он нанимал художника, когда знал, в каком месте ты будешь в определенное время. Я сейчас оставлю тебя здесь, где хорошо и тихо.

Ян знал, что она оставила его, чтобы он мог просмотреть бумаги на столе. Некоторое время он колебался, а затем медленно опустился в кресло и стал просматривать конфиденциальные донесения о нем самом. Они все были написаны неким мистером Эдгаром Норвичем, и пока Ян просматривал толстую стопу страниц, гнев на деда за оскорбительное вмешательство в его личную жизнь медленно сменился веселым интересом. Начать с того, что почти каждое письмо следящий за ним начинал с фразы, которая указывала на то, что герцог наказывал его за недостаточно подробные сообщения. Верхнее письмо начиналось:

Прошу прощения, Ваша светлость, за непреднамеренное упущение с моей стороны, когда я не упомянул, что мистер Торнтон действительно временами курит сигары…

Следующее начиналось так:

Я не представлял себе, Ваша светлость, что Вы пожелаете знать, кроме того, что его лошадь выиграла на скачках, но еще и как быстро она бежала…

От того, как были сложены и потерты сотни донесений, Яну было ясно, что их брали в руки и читали по нескольку раз, и точно так же было ясно из нескольких случайных замечаний автора, что дед явно высказывал свою личную гордость.

Вам будет приятно узнать, Ваша светлость, что молодой Ян – прекрасный наездник, как вы и ожидали…

Я, как и многие другие, совершенно с вами согласен, что мистер Торнтон – гений…

Я заверяю вас, Ваша светлость, что ваше беспокойство из-за дуэли совершенно безосновательно. Прострелена мякоть руки, ничего более.

Ян наугад перебирал их, не осознавая, что стена, воздвигнутая им перед дедом, начинала понемножку давать трещину.

Ваша светлость, - писал сыщик в порыве отчаяния когда Яну было одиннадцать, - предложение, чтобы я нашел врача, который мог бы тайно посмотреть больное горло Яна, переходит все границы возможного. Даже если бы я смог найти врача, который бы согласился притвориться заплутавшимся путешественником, я не могу представить, как ему удастся заглянуть мальчику в горло, не вызвав подозрений.

Минуты превратились в час, и Ян все больше отказывался верить тому, что увидел, просмотрев историю всей своей жизни, от успехов до прегрешений. Его выигрыши и проигрыши регулярно записывались; каждый новый корабль, который он добавлял к своему флоту, был описан, и описание сопровождалось рисунком; о его финансовых успехах сообщалось с восторгами в мельчайших деталях.

Ян медленно открыл ящик и сунул в него бумаги, затем вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Он направлялся в гостиную, но его остановил Ормсли и сказал, что герцог желает, чтобы Ян посетил его сейчас.

Когда Ян вошел, дед в халате сидел в кресле около камина и выглядел удивительно крепким.

– Ты выглядишь, – сказал нерешительно Ян, сердясь на себя за облегчение, которое почувствовал, – поправившимся, – коротко закончил он.

– Редко за свою жизнь я чувствовал себя лучше, – гордо заявил герцог, и думал ли он так или просто это было проявление его воли, которой восхищался врач, Ян не был уверен. – Документы готовы, – продолжал дед, – я уже подписал их. Я… взял на себя смелость приказать принести сюда обед в надежде, что ты разделишь его со мной до твоего отъезда. Знаешь ли, тебе все равно где-то придется поесть.

Ян заколебался, затем кивнул, и напряжение, сковавшее тело герцога, ослабло.

– Прекрасно! – Он просиял и протянул Яну документы и перо. С тайным удовлетворением герцог следил, как Ян подписывает их, не потрудившись прочитать, и этим невольно принимая не только отцовский титул, но и все богатство, прилагающееся к нему.

– Ну вот, на чем же мы были вынуждены прервать наш разговор внизу? – спросил он, когда Ян вернул ему документы.

Ян мысленно еще оставался в кабинете, где стол был полон его изображений и тщательно составленных отчетов о каждой стороне его жизни, и с минуту, не понимая, смотрел на старика.

– Ах, да, – подсказал герцог, когда Ян сел напротив него. – Мы обсуждали твою будущую жену. Кто эта счастливая молодая женщина?

Положив ногу на ногу, Ян откинулся в кресле и молча в задумчивости смотрел на него, с шутливой насмешкой приподняв темную бровь.

– Неужели ты не знаешь? – сухо спросил он. – Я знаю уже пять дней. Или мистер Норвич опять опаздывает со своей корреспонденцией?

Дед сжался в своем кресле и, кажется, постарел.

– Чэрити, – сказал он тихо. С тяжелым вздохом герцог поднял глаза на Яна, его взгляд был одновременно гордым и умоляющим. – Ты сердишься?

– Не знаю.

Он кивнул.

– Ты имеешь представление о том, как трудно сказать «Прости»?

– Не говори, – коротко сказал Ян.

Дед глубоко вздохнул и снова кивнул, принимая ответ Яна.

– Ну, а можем мы поговорить? Немного?

– О чем ты хочешь поговорить?

– О твоей будущей жене, во-первых, – сказал дед с теплотой в голосе. – Кто она?

– Элизабет Камерон.

Герцог поразился.

– Неужели? Я думал, ты покончил с этим грязным делом два года назад.

Ян подавил мрачную улыбку, вызванную словами деда, и свое раздражение.

– Я тотчас же пошлю ей свои поздравления, – заявил герцог.

– Они будут крайне преждевременны, – решительно сказал Ян.

И все же в течение следующего часа, смягченный и успокоенный коньяком и усталостью, а также проницательными бесконечными расспросами деда, он неохотно рассказал о положении с дядей Элизабет. К его мрачному удивлению, ему не пришлось объяснять, какие отвратительные сплетни окружали Элизабет, или даже то, что ее репутация разбита вдребезги. Даже дед знал это, как, очевидно, и весь «свет», что и заявляла Люсинда Трокмортон-Джоунс.

– Если ты думаешь, – предупредил его герцог, – что общество забудет и простит и примет ее только потому, что сейчас ты намерен на ней жениться, Ян, ты глубоко ошибаешься, уверяю тебя. Они не обратят внимания на твою роль в этом некрасивом деле, как они уже и сделали, потому что ты мужчина – и богатый, не говоря уже о том, что теперь ты маркиз Кенсингтон. Однако когда ты сделаешь леди Камерон маркизой, они будут терпеть ее, потому что у них нет выбора, но они растерзают ее при первом удобном случае. Потребуется большое проявление силы от некоторых лиц, имеющих большой вес в обществе, чтобы все поняли, что должны принять ее. В противном случае они будут обращаться с ней, как с парией.

Если б речь шла о нем, Ян спокойно и без колебаний послал бы общество к черту, но оно уже заставило Элизабет пройти через ад, и ему хотелось как-то восстановить справедливость. Он думал о том, как бы это сделать, когда дед твердо сказал:

– Я поеду в Лондон и буду там, когда объявят о вашей помолвке.

– Нет, – возразил Ян с обострившимися от гнева скулами. Одно дело отказаться от ненависти к этому человеку, но совсем другое позволить ему войти в жизнь Яна как союзнику или принять от него помощь.

– Я понимаю, – спокойно произнес дед, – почему ты так поспешно отвергаешь мое предложение. Однако я делаю его не только для собственного удовлетворения. Есть две разумные причины: леди Элизабет принесет огромнейшую пользу, если общество увидит, что я полностью готов принять ее как свою невестку. Я – единственный, у кого есть возможность повлиять на них. Во-вторых, – продолжал герцог, пользуясь преимуществом, пока оно у него было, – пока общество не увидит нас с тобой вместе и в полном согласии хотя бы один раз, сплетни о твоем сомнительном происхождении и наших отношениях будут продолжаться. Другими словами, ты можешь называть себя моим наследником, но пока они не увидят, что я считаю тебя наследником, они до конца не поверят ни тому, что ты скажешь, ни тому, что напечатают газеты. Ну, а теперь, если ты хочешь, чтобы к Элизабет относились с уважением, как к маркизе Кенсингтон, свет должен сначала принять тебя как маркиза Кенсингтона. Эти две вещи связаны между собой. И должны делаться медленно, – подчеркнул он, – шаг за шагом. Если действовать таким образом, никто не посмеет противиться мне или пренебрегать тобою, и тогда они будут вынуждены принять леди Элизабет и оставить сплетни в покое.

Ян колебался, тысяча чувств бушевала у него в сердце и уме.

– Я подумаю, – коротко согласился он.

– Я понимаю, – тихо произнес герцог. – В случае, если ты решишь прибегнуть к моей поддержке, я выеду в Лондон утром и остановлюсь в моем городском доме.

Ян встал, собираясь уйти, дед тоже поднялся. Неловко старший из мужчин протянул руку, и нерешительно Ян взял ее. Рукопожатие деда было неожиданно крепким и долгим.

– Ян, – сказал он взволнованно, – если б я мог исправить то, что сделал тридцать два года назад, я бы сделал это. Клянусь тебе.

– Я уверен, ты сделал бы, – уклончиво ответил Ян

– Как ты думаешь, – продолжал герцог прерывающимся голосом, – когда-нибудь ты сможешь полностью простить меня?

Ян ответил ему честно:

– Я не знаю.

Он кивнул и отнял руку.

– Я буду в Лондоне на этой неделе. Когда ты собираешься быть там?

– Это зависит от того, сколько времени займут переговоры с отцом Кристины и дядей Элизабет и объяснение с Элизабет. Учитывая все это, я должен быть в Лондоне к пятнадцатому.

Глава 19

В роскошной зелено-кремовой гостиной Александры Таунсенд Элизабет медленно поднялась, нервно сжимая опущенные руки и глядя на молодую герцогиню.

– Алекс, это безумие, – воскликнула она в отчаянии, отказываясь верить. – Мой дядя дал мне срок до двадцать четвертого, а сейчас уже пятнадцатое! Как ты можешь ожидать от меня, что я подумаю, не поехать ли мне на бал сегодня, когда практически приближается конец моей жизни, а мы не нашли никакого выхода!

– Это может оказаться выходом, – возразила Алекс, – и единственным, который я смогла найти со времени твоего приезда.

Элизабет перестала ходить по комнате, подняла глаза к небу и покачала головой, ясно намекая этим жестом, что Алекс лишилась разума. Элизабет примчалась из Шотландии в Англию, надеясь уговорить дядю пересмотреть свое решение, но вышло так, что она приехала только для того, чтобы он радостно сообщил ей о почти что предложении от лорда Марчмэна.

– Я предпочитаю выждать в надежде, что Марчмэн примет решение. Его титул и состояние предпочтительнее остальных претендентов, поэтому менее вероятно, что он промотает мои деньги. Я ему написал и просил принять решение к двадцать четвертому, – сказал Джулиус Камерон.

Элизабет сохранила способность думать и воспользовалась хорошим настроением дяди, чтобы убедить его отпустить ее тем временем в Лондон. Теперь, когда он знал, что вот-вот сбудет племянницу с рук, дядя Джулиус проявлял несвойственную ему любезность.

– Очень хорошо. Сегодня десятое, ты можешь пробыть там до двадцать четвертого. Я извещу тебя, если Марчмэн сделает предложение.

– Я… я думаю, мне бы надо посоветоваться с Александрой Таунсенд о свадебной церемонии, – схитрила по наитию Элизабет, надеясь, что Алекс, может быть, как-то поможет ей найти выход и избежать брака с обоими мужчинами. – Она приехала в Лондон на Сезон, и я могу остановиться у нее.

– Ты можешь воспользоваться моим городским домом, если привезешь своих слуг, – великодушно предложил дядя. – Если за это время Белхейвен захочет поговорить о браке лично с тобой, то может зайти к тебе в городе. К тому же, пока ты там, можешь заказать подвенечное платье. Ничего слишком дорогого, – добавил он, мрачно нахмурившись. – Нет смысла устраивать большую свадьбу в городе, когда и маленькая здесь в Хейвенхерсте сойдет. И нет смысла заказывать подвенечное платье, когда есть подвенечное платье твоей матери, которое она надевала всего один раз.

Элизабет не хотелось напоминать ему, что ее мать выходила замуж с пышной церемонией в Сейнт-Джеймском дворце в великолепном расшитом жемчугом платье со шлейфом в пятнадцать футов длиной, и такой наряд на скромной, без гостей, свадьбе будет выглядеть смешно. В тот момент она все еще надеялась вообще избежать этой церемонии, и ей слишком хотелось сбежать в Лондон, чтобы сейчас начать обсуждение нарядов. Теперь, после того, как она провела с Алекс пять дней, придумывая и отбрасывая неосуществимые решения, подруга неожиданно решила, что необходимо, чтобы Элизабет вновь появилась в обществе сегодня на балу. Дела стали еще хуже, когда вчера с излишним рвением, продолжая свои ухаживания, сэр Фрэнсис прибыл в Лондон и буквально осаждал городской дом дяди Джулиуса на Променад-стрит.

– Элизабет, – голос Алекс был полон решительности, – я признаю, что у меня не было много времени, чтобы разработать все детали, потому что этот план созрел всего три часа назад, но если ты сейчас сядешь и выпьешь чаю, я попробую объяснить его смысл.

– Посещение бала сегодня, – сказала Элизабет, послушно садясь на хорошенькую кушетку, обтянутую зеленым шелком, – это не выход из положения, это… это кошмар!

– Позволь мне только объяснить. Бесполезно об этом спорить, потому что я уже начала действовать и категорически против того, чтобы мне возражали.

Элизабет отвела волосы со лба дрожащей рукой и неохотно кивнула. Когда Александра многозначительно указала на чай, который только что внес дворецкий, Элизабет со вздохом взяла изящную чашечку и отпила глоток.

– Объясни.

– Не говоря попусту, у нас осталось девять дней отсрочки. Девять дней, чтобы найти тебе более приемлемого жениха.

Элизабет поперхнулась чаем.

– Еще одного жениха? Ты шутишь! – пролепетала она, не зная, ужаснуться ей или рассмеяться.

– Вовсе нет, – практично заметила Алекс, грациозно маленькими глоточками потягивая чай. – Когда ты выехала в свет, то получила пятнадцать предложений за четыре недели. Если раньше ты могла получать по полжениха в день, то даже делая скидку на скандал, висящий над твоей головой, нет такой причины на свете, почему бы мы не смогли найти, по крайней мере, одного жениха, который бы тебе понравился, за девять полных дней. Сейчас ты намного красивее, чем была.

При упоминании о скандале Элизабет побледнела.

– Я не могу этого сделать, – сказала она дрожащим голосом. – Я не смогу посмотреть им в лицо. Пока нет!

– Одна не сможешь, вероятно, но ты не будешь сегодня одна. – Отчаянно желая убедить Элизабет в возможности и необходимости своего плана, Алекс наклонилась к ней, упершись локтями в колени. – Я была очень занята эти три часа, после того как придумала свой план. Так как Сезон только начинается, еще не все приехали, но я уже послала записку бабушке моего мужа и попросила ее приехать ко мне, как только она прибудет в Лондон. Муж все еще в Хоторне, но собирается вернуться вечером и провести часть вечера в одном из клубов. Я уже отправила ему длинную записку, в которой объяснила всю ситуацию и попросила присоединиться к нам на балу у Уиллингтонов в десять тридцать. Я также послала записку моему шурину Энтони, и он будет сопровождать тебя. Все это, может быть, покажется тебе не столь важным, но ты не можешь даже представить, какое огромное влияние имеют муж и его бабушка. – С успокаивающей ласковой улыбкой Алекс объяснила: – Вдовствующая герцогиня Хоторн имеет огромное влияние и без стеснения получает удовольствие от того, что заставляет общество склоняться перед ее волей. Ты еще не видела моего мужа, – закончила Алекс с нежной улыбкой, – но Джордан обладает еще большим влиянием, чем герцогиня, и он никому не позволит сказать о тебе недоброе слово. Да они и не посмеют, если муж будет с нами.

– А он… он знает обо мне? Кто я, я хочу сказать, и о том, что произошло?

– В записке я объяснила, кто ты для меня, и коротко то, что случилось с тобой два года назад. Я бы рассказала ему раньше, но не видела его с тех пор, как ездила к тебе в Хейвенхерст. Он уезжал, чтобы заняться делами и имениями, которые были поручены другим людям на эти полтора года, пока мы путешествовали.

Элизабет стало нехорошо от вполне реальной возможности, что муж Алекс может вернуться сегодня вечером в Лондон и заявить, что Элизабет – неподходящая компания для его жены… или что совсем не желает участвовать в задуманном. Перспектива была такой неприятной, что Элизабет с огромной радостью ухватилась за предлог, который мог разрушить весь план.

– Ничего не выйдет! – радостно сказала она.

– Почему нет? – спросила Алекс.

– Мне нечего надеть!

– Нет, есть, – ответила Алекс с торжествующей улыбкой. – Это платье, которое я привезла из Франции. – Она подняла руку, останавливая Элизабет, прежде чем та запротестовала. – Я не могу надеть это платье, – тихо сказала она. – Моя талия уже становится шире. – Элизабет с сомнением посмотрела на тоненькую талию подруги, когда Алекс рассудительно закончила: – К следующему году оно совсем выйдет из моды, поэтому только справедливо, что хоть одна из нас получит удовольствие. Я уже велела Бентнеру прислать Берту сюда со всем необходимым, – призналась Алекс со смущенной улыбкой. – Я не намерена отпускать тебя на Променад-стрит, так как боюсь, что к вечеру ты пришлешь мне записку, сообщающую, что у тебя дикая головная боль, и ты в постели со своими нюхательными солями.

Вопреки страху, охватившему ее, Элизабет с трудом скрыла виноватую улыбку при последнем проницательном замечании. Она уже подумала, что сделает именно так.

– Я соглашусь с этим планом, – медленно произнесла Элизабет с настойчивостью в широко открытых зеленых глазах, – но только если у вдовствующей герцогини нет никаких сомнений в желании оказать мне сегодня покровительство.

– Предоставь это мне, – сказала Алекс с глубоким вздохом облегчения.

Она подняла голову и посмотрела на появившегося в дверях дворецкого, который торжественно объявил:

– Прибыла вдовствующая герцогиня, ваша милость. Я проводил ее в желтую гостиную, как вы приказали.

С радостной улыбкой, выражающей уверенность, которую она совсем не испытывала, Алекс встала.

– Я бы хотела сказать ей несколько слов наедине, объяснить прежде, чем она увидит тебя, – сказала Алекс, уже направляясь к двери. На пути она остановилась и обернулась. – Я должна предупредить тебя об одной незначительной вещи, – добавила она нерешительно. – Бабушка моего мужа иногда бывает немножко… бесцеремонна, – запинаясь, закончила молодая леди.

«Несколько слов», необходимые Алекс для разговора с герцогиней, заняли значительно меньше пяти минут, но Элизабет, смотря на часы, чувствовала себя ужасно несчастной, воображая, с каким негодованием и сопротивлением, должно быть, столкнулась Алекс. Когда распахнулась дверь гостиной, Элизабет была так взволнована, что вскочила на ноги и замерла, чувствуя себя порочной и неуклюжей, в то время как в комнату величественно вплыла устрашающего вида женщина, каких Элизабет никогда не видела.

Кроме царственной королевской осанки, как будто она родилась с железной палкой вместо позвоночника, вдовствующая герцогиня Хоторн обладала весьма высоким ростом, парой пронзительных карих глаз, аристократическим носом, а на гладком, без морщин лице навеки отпечаталось выражение величия.

В холодном молчании она ждала, когда Алекс представит Элизабет, затем смотрела, как девушка делает реверанс в ответ на представление. Все еще не нарушая молчания, герцогиня поднесла к холодным карим глазам лорнет и осмотрела ее с верхушки прически до кончиков носков. В это время Элизабет мысленно отказалась от всякой надежды, что старая женщина окажет ей сегодня покровительство по доброй воле или как-то иначе.

Когда, наконец, она соблаговолила заговорить, голос ее прозвучал как удар кнута.

– Александра, – сказала герцогиня без всякого вступления, – только что объяснила мне, что желает, чтобы сегодня вечером я помогла вам вернуться в общество. Однако, как я сказала ей, не было необходимости описывать скандал, связанный с вашими отношениями с неким мистером Яном Торнтоном два года назад. Я очень хорошо знаю это, как и почти все в свете. – Она замолчала, давая время весьма обидному и совершенно излишнему заявлению сокрушить раненую гордость Элизабет. Затем спросила: – Я хотела бы знать, повторится ли это, если я пойду навстречу желанию Александры и помогу вам вернуться в общество.

Подавленная стыдом и унижением, Элизабет тем не менее не дрогнула и не опустила глаза, и хотя ее голос слегка дрожал, она сумела спокойно и ясно произнести:

– У меня нет власти над болтливыми языками, ваша светлость. Иначе я не стала бы объектом скандала два года назад. Однако у меня нет ни малейшего желания снова войти в ваше общество. У меня достаточно осталось шрамов от моего последнего вечера среди высшего света.

Намеренно вложив в слово «высший» добрую долю насмешки, Элизабет закрыла рот и подготовилась к тому, что старая женщина, которая свела белые брови на переносице, своими словами сейчас разорвет ее на куски. Однако через минуту в бледно-карих глазах показалось что-то похожее на одобрение, затем они обратились на Александру. Коротко кивнув, герцогиня сказала:

– Я совершенно с тобой согласна, Александра. У нее достаточно силы духа, чтобы вынести то, через что ей придется пройти. Удивительно, не правда ли, – продолжала герцогиня, обращаясь к Элизабет с хмурой улыбкой, – с одной стороны, мы, свет, гордимся своими цивилизованными манерами, и в то же время многие из нас поедают репутации друг друга, предпочитая их самому великолепному обеду.

Предоставив ошеломленной Элизабет возможность медленно опуститься в кресло, с которого всего лишь минуту назад она вскочила, герцогиня подошла к дивану и, сев на него, полуприкрыв глаза, погрузилась в раздумье.

– Бал у Уиллингтонов сегодня соберет все общество, – сказала она через минуту. – Это, может быть, и к лучшему – все важные и неважные лица будут там. И потом будет меньше оснований для сплетен о появлении Элизабет, потому что все увидят ее собственными глазами.

– Ваша светлость, – сказала взволнованная Элизабет, чувствуя, что следует как-то выразить благодарность за те хлопоты, которые предстоят вдовствующей герцогине, – вы… вы чрезмерно добры, делая это…

– Глупости, – прервала ее старая женщина. – Я редко бываю добра. Вежлива, иногда, – продолжала она, в то время как Александра пыталась скрыть свою усмешку. – Даже любезна, когда требуют обстоятельства, но я бы не сказала «добра». «Добра» – это так слабо, как тепленький чай. Ну, а теперь, если хочешь послушать моего совета, девочка, – добавила она, глядя на взволнованное бледное лицо Элизабет, – ты немедленно пойдешь наверх и восстановишь свои силы долгим и крепким сном. Ты ужасающе утомлена. Пока ты отдыхаешь, – она повернулась к Алекс, – мы с Александрой наметим наши планы.

Элизабет отреагировала на этот не допускающий возражений приказ идти спать так же, как и все реагировали на приказы герцогини: через мгновение, преодолев обиду, она сделала так, как ей сказали.

Алекс торопливо попросила разрешения проводить Элизабет в комнату для гостей, очутившись там, она крепко обняла ее.

– Прости за этот ужасный момент, бабушка сказала, что хочет убедиться сама в твоей храбрости, но я не представляла, что она хочет сделать это таким образом. В любом случае, – радостно закончила она, – я знала, что ты ей очень понравишься и ты понравилась!

Алекс убежала, взметнув розовые юбки, оставив Элизабет, от слабости прислонившуюся к двери спальни. Она подумала, как же герцогиня обращается с людьми, которые нравятся ей лишь чуть-чуть.

Когда Алекс вернулась, герцогиня ожидала ее в гостиной с озабоченным выражением лица.

– Александра, – сразу же начала она, беря чашку чая, – я подумала, есть кое-что, чего, может быть, ты не знаешь…

Она замолчала, сердито глядя на дворецкого, который появился в дверях и был причиной, заставившей ее прервать разговор.

– Извините меня, ваша милость, – обратился он к Александре, – но мистер Бентнер просит вас на пару слов.

– Кто этот мистер Бентнер? – раздраженно спросила герцогиня, когда Александра немедленно согласилась принять его в гостиной.

– Дворецкий Элизабет, – с улыбкой объяснила Алекс – Он – чудеснейший человек, увлекается детективными романами.

Через минуту, пока герцогиня ожидала с явным неодобрением, в гостиную смело вошел солидный седоволосый человек, одетый в слегка потертые черные штаны и камзол, и уселся рядом с Александрой, даже без всяких «с вашего позволения».

– В вашей записке вы говорите, что у вас есть план, как помочь мисс Элизабет выбраться из этого скандала, мисс Алекс, – нетерпеливо заговорил он. – Я сам привез Берту, чтобы узнать о нем.

– Это еще несколько неопределенно, Бентнер, – призналась Алекс. – В основном мы собираемся сегодня вновь ввести ее в общество и посмотреть, не сможем ли мы потушить этот старый скандал из-за мистера Торнтона.

– Этот мерзавец! – выпалил Бентнер. – От одного звука его имени у меня чешутся руки. – Для большей выразительности он потряс кулаком.

– На меня оно действует так же, – призналась Алекс, поморщившись. – Вот пока все, что мы придумали.

Он поднялся, собираясь уходить, потрепал Алекс по плечу и весело обратился к старой аристократке, терроризировавшей половину светского общества своим высокомерием, которая уже смотрела на него сердито из-за фамильярного обращения с Алекс:

– Вы заполучили прекрасную девочку, ваша светлость. Мы знаем мисс Алекс еще с тех пор, когда она ловила лягушек в нашем пруду вместе с мисс Элизабет.

Герцогиня не ответила. Она застыла в молчании, двигались только ее глаза, провожая его из комнаты.

– Александра, – сказала она страшным голосом, но Алекс засмеялась и подняла руку.

– Не ругай меня за фамильярность со слугами, прошу тебя, бабушка, я не могу измениться, и это только расстраивает тебя. Кроме того, ты собиралась рассказать мне что-то важное, когда приехал Бентнер.

Отвлекшись от своего гнева на неблаговоспитанных слуг, герцогиня сурово сказала:

– Ты была так озабочена тем, чтобы уберечь Элизабет от мук сомнениям, пока она ждала здесь, что не дала мне времени обсудить некоторые имеющие к нам отношение факты, которые могут очень расстроить тебя, если ты еще не знаешь о них.

– Какие факты?

– Ты сегодня видела газету?

– Нет еще, а что?

– Согласно «Таймс» и «Газетт», здесь в Лондоне находится сам Стэнхоуп, и он только что объявил Яна Торнтона своим внуком и законным наследником. Конечно, уже несколько лет шептались о том, что Торнтон – его внук, но только немногие знали, что это правда.

– Я не имела представления, – рассеянно сказала Алекс, думая, как глубоко несправедливо, что беспринципный распутник, принесший столько несчастья в жизнь Элизабет, будет наслаждаться таким большим богатством в то самое время, когда будущее Элизабет выглядит таким печальным. – Я впервые услышала о нем шесть недель назад, когда мы вернулись из путешествия, и кто-то упомянул его имя в связи со скандалом вокруг Элизабет.

– Это едва ли удивительно. До прошлого года о нем редко упоминали в светских гостиных. Вы с Джорданом уехали в путешествие до того, как разразился скандал из-за Элизабет, поэтому у вас также не было повода услышать о нем в связи с этим.

– Как только сумел этот несчастный мерзавец убедить кого-то узаконить его как своего наследника? – сердито спросила Алекс.

– Могу сказать, что он не нуждался в том, чтобы его узаконили, если я правильно тебя поняла. Он – внук Стэнхоупа по крови и закону. Твой муж рассказал мне об этом по секрету несколько лет назад. Я также знаю, – многозначительно добавила она, – что Джордан – один из очень немногих людей, которым Торнтон в этом признался.

У Алекс возросло ощущение беды, и она медленно опустила чашку на блюдце.

– Джордан? – повторила она со страхом. – Почему же такой негодяй признался именно Джордану?

– Как тебе хорошо известно, Александра, – без обиняков сказала герцогиня, – твой муж не всегда вел жизнь, которую можно назвать безупречной. Они с Торнтоном проводили время почти в одной и той же компании в годы бурной молодости – играли и пили и делали все, что делают беспутные мужчины. И я боялась, что ты могла не знать об этой дружбе.

Алекс закрыла глаза от огорчения.

– Я рассчитывала, что Джордан поддержит нас и поможет сегодня ввести Элизабет в общество. Я написала ему и объяснила, как ужасно поступил с Элизабет самый отвратительный грубиян, но я не назвала его по имени. Я и вообразить не могла, что Джордан знает Яна Торнтона, не говоря уже о том, что он знаком с такой особой. Я была так уверена, – с горечью добавила она, – что если он познакомится с Элизабет, то сделает все, что в его силах, чтобы помочь представить ее в свете.

Протянув через кушетку руку, герцогиня сжала руку Алекс и сказала с мрачной улыбкой:

– Мы обе знаем, что Джордан, если б ты захотела, полностью поддержал бы тебя против врага или друга, моя дорогая. Однако в данном случае ты можешь и не получить его безусловного сочувствия, когда он узнает, кто этот «отвратительный грубиян». Вот об этом я и хотела предупредить тебя.

– Элизабет не должна об этом знать, – горячо сказала Алекс. – Она будет чувствовать себя неловко рядом с Джорданом, и я не могла бы обвинить ее. Нет, просто нет в жизни справедливости! – добавила она, сердито глядя на нераскрытый номер «Таймс», лежащий на столике сбоку. – Если бы этот… этот развратитель невинных не стал бы маркизом сейчас, когда Элизабет боится показаться в обществе. Я полагаю, нет ни малейшего шанса, – с надеждой добавила Алекс, – что он не получил ни шиллинга, ни какой-либо собственности вместе с титулом? Мне было б легче это перенести, если бы он все еще был нищим шотландским крестьянином или жалким игроком.

Герцогиня неприлично фыркнула.

– На это нет никакого шанса, дорогая моя, и если Элизабет думает, что он беден, ее обманули.

– Не думаю, что мне хочется слышать это, – со вздохом сердито сказала Алекс – Нет, я должна знать. Расскажи, пожалуйста

– Тут почти нечего рассказывать, – сказала вдовствующая герцогиня, взяв перчатки и натягивая их. – Вскоре после скандала с Элизабет Торнтон исчез. Затем, меньше года назад, кто-то, чье имя долгое время оставалось неизвестным, купил это прекрасное имение в Тилшире, под названием Монтмейн, и начал его перестраивать, наняв для этого целую армию плотников. Несколькими месяцами позднее был продан великолепный городской дом на Аппер-Брук-стрит – и опять «неизвестному покупателю». На следующей неделе в нем также начались большие работы по обновлению. Все общество сгорало от любопытства, кто же хозяин, а несколько месяцев назад к дому номер одиннадцать на Аппер-Брук-стрит подъехал Ян Торнтон и вошел в него. Два года назад ходили слухи, что Торнтон – игрок и ничего больше, и он, без сомнения, считался «персоной нон грата» в большинстве респектабельных домов. Однако сегодня я с сожалением должна сказать тебе, что, говорят, он богаче Креза, и его рады принять почти в любой гостиной, куда Торнтон пожелает войти, к счастью, он не очень часто этого хочет. – Поднявшись, чтобы идти, она закончила мрачным тоном: – Ты могла бы узнать и остальное сейчас, потому что все равно ты столкнешься с этим сегодня вечером.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Алекс, устало вставая с места.

– Я имею в виду, что шансы Элизабет на успех сегодня очень сильно уменьшились из-за заявления, сделанного Стэнхоупом сегодня утром.

– Почему?

– Причина проста: сейчас, когда у Торнтона есть титул в дополнение к его богатству, свет будет смотреть на то, что произошло между ним и Элизабет, сквозь пальцы, как на «джентльменский спорт», но пятно на ее репутации останется. И еще одно, – добавила она с еще более мрачным видом.

– Я не уверена, что вынесу это. Что еще?

– Я, – заявила ее милость, – не имею добрых предчувствий относительно сегодняшнего вечера.

Не было их и у Алекс в эту минуту.

– Тони согласился сопровождать Элизабет сегодня, и Салли согласна, – сказала Алекс рассеянно, имея в виду своего шурина и его жену. Шурин не приехал еще из загородного дома. – Я бы все же хотела, чтобы ее сопровождал кто-нибудь другой, подходящий холостяк с безупречной репутацией, кто-нибудь, кого уважают или, еще лучше, боятся. Родди Карстерс подошел бы идеально. Я послала ему срочное письмо, чтобы он явился ко мне сюда как можно скорее, но ожидают, что он не вернется до вечера или завтрашнего дня. Карстерс бы прекрасно подошел, если б я смогла его убедить. Большинство людей в обществе прямо трясутся от страха перед его острым языком.

– Они дрожат от страха передо мной, – гордо сказала герцогиня.

– Да, я знаю, – произнесла Алекс с бледной улыбкой. – Никто не посмеет оскорбить Элизабет прямо у тебя на глазах, но Родди мог бы запугать всех так, что они приняли бы Элизабет.

– Может быть. А может быть, нет. Когда и где должны все мы собраться для этого злополучного крушения надежд?

Алекс широко раскрыла глаза и ободряюще улыбнулась.

– Мы выезжаем отсюда в десять тридцать. Я попросила Джордана встретить нас у Уиллингтонов перед представлением хозяевам, так чтобы мы все вместе вошли в бальный зал.

Глава 20

В тот же вечер в восемь тридцать Ян стоял на ступенях городского дома дяди Элизабет, подавляя в себе почти неукротимое желание убить дворецкого, который, казалось, по непонятной причине боролся с желанием физически искалечить Торнтона.

– Я спрашиваю снова, на случай если ты не понял меня прошлый раз, – произнес Ян тихим зловещим тоном, от которого обычно люди бледнели. – Где твоя хозяйка?

Цвет лица Бентнера ничуть не изменился.

– Ее нет, – ответил он человеку, который разрушил жизнь его молодой хозяйки, а теперь появился у ее дверей, нежданный и нежеланный, без сомнения, для того, чтобы разрушить ее жизнь еще раз сейчас, когда она в это самое время впервые за годы выехала на бал и храбро пытается покончить со сплетнями, причиной которых был Ян Торнтон.

– Ее нет, но разве ты не знаешь, где она?

– Я этого не говорил.

– Тогда где же она?

– Это мое дело знать, а ваше догадываться.

За последние несколько дней Яну пришлось сделать очень много неприятных вещей, включая путешествие верхом через половину Англии, объяснение с разгневанным отцом Кристины и, наконец, переговоры с отвратительным дядей Элизабет, который заставил заключить такую сделку, что она до сих пор вызывала его ярость. Ян великодушно отказался от приданого, как только началось обсуждение. Однако дядя обладал прекрасно отточенными способностями торговаться, присущими лишь торговцу верблюдами, и он тотчас же почувствовал готовность Яна сделать все, чтобы получить подпись Джулиуса на брачном контракте. В результате Торнтон оказался единственным известным ему человеком, которого заставили уплатить за выкуп будущей жены 150.000 фунтов.

Покончив с этим неприятным испытанием, Ян направился в Монтмейн, где пробыл ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы сменить верховую лошадь на карету и вытащить из постели слугу. Затем он поспешил в Лондон, остановился в своем доме, чтобы принять ванну и переодеться, и направился прямо по адресу, который дал ему Джулиус Камерон. Теперь, после всего пережитого, Ян не только не застал Элизабет, но и столкнулся с самым наглым слугой, какого когда-либо имел несчастье встретить. Рассерженный, он молча повернулся и спустился со ступеней. Позади него дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, и Ян задержался на минуту, обернувшись и думая о том удовольствии, которое получит завтра, когда уволит дворецкого.

Торнтон сел в карету и приказал кучеру вернуться домой на Аппер-Брук-стрит, здесь он вышел. Его собственный дворецкий открыл дверь с соответствующим уважением, и Ян, рассерженный и расстроенный, прошел мимо него. Уже поднявшись наверх, решил, что вечер пройдет быстрее, если он проведет его в другом месте, а не здесь, в размышлениях о том бунте, который, вероятно, устроит ему Элизабет завтра.

Через двадцать пять минут Ян вышел из дома в вечернем костюме, чтобы провести вечер за игрой в «фараон», и приказал кучеру отвезти его в Блэкмор. Он все еще сердился, когда вошел в тускло освещенный клуб для избранных джентльменов, где многие годы играл на большие суммы.

– Добрый вечер, милорд, – произнес старший лакей, и Ян коротко кивнул, удерживая гримасу от подобострастного «мой лорд».

Элегантно обставленную карточную комнату часто посещали «сливки из сливок» общества, предпочитавшие чистую игру сплетням, которые слишком часто делали «вист» [13] смертельно скучным, а также менее известные, но не менее богатые джентльмены, отдававшие предпочтение игре только при высоких ставках, что и требовалось в Блэкморе. Остановившись на пороге карточной комнаты, Ян уже собрался направиться в комнату, где играли в «фараон», когда кто-то со смехом, совсем рядом слева от него, заметил:

– Для человека, который только что получил по наследству маленькую империю, Ян, у тебя удивительно кислое выражение лица. Не хотите ли выпить со мной и сыграть несколько партий в карты, милорд?

Ироничная улыбка появилась на губах Яна, когда, повернувшись, он узнал одного из немногих аристократов, которого уважал и считал другом.

– Конечно, – насмешливо сказал Торнтон, – ваша милость.

Джордан Таунсенд рассмеялся.

– Не правда ли, это становится немного утомительным?

Улыбаясь, мужчины пожали руки и сели. Так как Джордан тоже только что приехал в клуб, им пришлось ждать, пока освободится стол. Когда они через несколько минут заняли стол, то с удовольствием выпили, обсуждая события прошедших полутора лет, а затем приступили к более серьезному и приятному занятию – игре, сопровождая ее отрывочными фразами. Игра, как всегда, была бы приятным времяпрепровождением, но сегодня мысли Яна были заняты другим, а каждый проходящий мимо их стола чувствовал себя обязанным остановиться и поговорить с одним из них или с обоими.

– Это наше долгое отсутствие делает нас такими популярными в городе, – пошутил Джордан, бросая фишки на середину стола.

Ян почти не слушал его. Он думал о Элизабет, которая два года находилась во власти ненавистного дяди. Этот человек продал свою плоть и кровь, а Ян купил ее. Конечно, это было неправдой, но его не покидало чувство беспокойства, что Элизабет подумает именно так, как только узнает, что было сделано без ее ведома и согласия. В Шотландии она направила на него пистолет. Он не будет винить ее, если в Лондоне она выстрелит из него. Ян утешался мыслью, что попытается поухаживать за ней в течение нескольких дней, прежде чем скажет, что они уже помолвлены, и в то же время думал, а что, если мысль о браке с ним ей будет ненавистна. Может быть, Белхейвен и отвратительная жаба, но Ян незаслуженно и неоднократно причинял ей зло.

– Я не хочу критиковать твою стратегию, мой друг, – привлек внимание Яна голос Джордана, – но ты сейчас поставил тысячу фунтов, кажется, практически на ничто.

Ян посмотрел на свои только что открытые карты и почувствовал, как краска смущения залила ему шею.

– Я задумался кое о чем, – объяснил он.

– Что бы это ни было, но только не карты. Или это так, или ты утратил свой знаменитый стиль.

– Я бы не удивился, – сказал рассеянно Ян, вытянув и скрестив длинные ноги.

– Хочешь сыграть еще одну партию?

– Не думаю, что могу это себе позволить, – устало пошутил Ян.

Оглянувшись, Джордан кивнул лакею, чтобы тот принес еще два стакана вина на их стол, затем отодвинул карты в сторону. Откинувшись в кресле, он так же вытянул ноги, и мужчины глядели друг на друга, представляя собой картину спокойного мужского товарищества.

– Я успею только раз выпить, – сказал Джордан, взглянув на часы из золоченой бронзы на противоположной стене. – Я обещал Александре стоять сегодня на балу рядом с ней и одобрительно улыбаться ее подруге.

Каждый раз, когда Джордан упоминал имя жены, Яну было забавно наблюдать, как смягчается выражение его лица.

– Хочешь присоединиться к нам?

Ян покачал головой и взял стакан у лакея.

– Звучит чертовски скучно.

– Я думаю, что как раз не будет скучно. Моя жена взяла на себя задачу бросить вызов всему «свету» и помочь девушке вернуться в его ряды. Основываясь на том, что написала Александра в своей записке, это будет немалый подвиг.

– Почему? – спросил Ян скорее из любезности, чем из любопытства.

Джордан вздохнул и откинул голову, усталый от долгих часов, проведенных за работой в последние несколько недель, и предвкушая нерадостную перспективу танцевать с мадемуазель, которую он и в глаза не видел, попавшей в беду.

– Два года назад девушка попала в лапы какому-то человеку, и разразился ужасный скандал.

Подумав о себе и Элизабет, Ян небрежно сказал:

– Такое, очевидно, случается нередко.

– Из записки, которую Алекс мне написала, видно, что это довольно тяжелый случай.

– Почему?

– Прежде всего, очень вероятно, сегодня половина светского общества отвергнет ее – и эту половину надо заставить принять ее. Алекс подготовилась к ответному удару, призвав тяжелую артиллерию – чтобы быть точным – мою бабушку, Тони и меня, в меньшей степени. Цель в том, чтобы попытаться взять их храбростью, но я не завидую девушке. Если я не ошибаюсь, злые языки снимут с нее кожу живьем. Что бы ни сделал этот ублюдок, он чертовски очернил ее репутацию. Девушка, которая, между прочим, как говорят, невероятно красива, была изгнана из общества почти на два года.

Ян застыл, не донеся стакан ко рту, его взгляд впился в Джордана, который уже вставал с места.

– Кто эта девушка? – с волнением спросил он.

– Элизабет Камерон.

– О Боже! – вырвалось у Яна, он вскочил, хватаясь за камзол. – Где они?

– У Уиллингтонов. А что?

– А то, – резко сказал Ян, торопливо надевая камзол и вытягивая из рукавов пышные манжеты рубашки, – я – тот ублюдок, кто сделал это.

Неожиданное удивление промелькнуло на лице герцога Хоторна, он тоже стал надевать камзол.

– Ты – тот человек, которого Александра описала как «отвратительного грубияна, порочного развратника и развратителя невинных»?

– Я – именно такой и даже хуже, – мрачно ответил Ян, направляясь вместе с Джорданом Таунсендом к дверям. – Ты как можно скорее поедешь к Уиллингтонам, – сказал он. – Я приеду вскоре после тебя, но мне сначала надо сделать остановку. И ради Бога, не говори Элизабет, что я приеду.

Ян вскочил в карету, быстро отдал приказания кучеру и откинулся на сиденье, считая минуты и убеждая себя, что, может быть, это не обернется для нее так плохо, как он опасается. И ни разу не задумался о том, что Джордан Таунсенд не имеет ни малейшего представления о том, какие вероятные мотивы могут побуждать «развратителя» Элизабет Камерон встретиться с ней на балу у Уиллингтонов.

Карета подъехала к городскому дому герцога Стэнхоупа, и Ян быстро взбежал по ступеням, почти сбив с ног бедного Ормсли, открывшего ему дверь, торопясь подняться наверх к деду. Через несколько минут он спустился вниз и прошел в библиотеку, где бросился в кресло и смотрел, не отрываясь, на часы. Наверху слуги пришли в страшное волнение, когда герцог позвал камердинера, дворецкого и лакеев. Однако в противоположность Яну герцог был в экстазе.

– Ормсли, я нужен Яну! – радостно сказал герцог, снимая камзол и стягивая шейный платок. – Он вошел прямо сюда и так и сказал.

Ормсли заулыбался:

– Так и сказал, ваша светлость.

– Я чувствую себя на двадцать лет моложе.

Ормсли кивнул:

– Это великий день.

– Где, черт возьми, застрял Андерсон? Мне нужно побриться. Мне нужен вечерний костюм, черный, я думаю, и бриллиантовая булавка и бриллиантовые запонки. И перестань совать мне эту трость, братец.

– Вам не следует слишком волноваться, ваша светлость.

– Ормсли, – сказал герцог, подходя к шкафу и распахивая дверцы, – если ты думаешь, что я буду опираться на эту проклятую трость в самый великий вечер в моей жизни, ты сошел с ума. Очень тебе благодарен, но я войду вместе со своим внуком без чьей-то помощи. Дьявол! Где Андерсон?

– Мы опаздываем, Александра, – сказала вдовствующая герцогиня, стоя в гостиной Алекс и рассеянно разглядывая великолепную статуэтку четырнадцатого века, стоящую на столике из атласного дерева [14]. – И не хочу скрывать от тебя, что сейчас, когда подходит время, у меня еще худшие предчувствия, чем раньше. А мои чувства никогда не обманывали меня.

Александра прикусила губу, чтобы заглушить свою нарастающую тревогу.

– Уиллингтоны всего лишь за углом, – сказала Алекс, обсуждая опоздание прежде, чем перейти к более неприятным деталям. – Мы доберемся туда за несколько минут. Кроме того, я хочу, чтобы все были там, когда появится Элизабет. Я также надеюсь, что Родди может еще ответить на мою записку.

Как бы в ответ на ее слова в гостиной появился дворецкий.

– Родерик Карстерс желает вас видеть, ваша милость, – сообщил он Алекс.

– Слава Богу! – вырвалось у нее.

– Я провел его в голубую гостиную.

Алекс мысленно скрестила пальцы [15].

– Я приехал, моя красавица, – сказал Родди с обычной насмешливой улыбкой, низко ей кланяясь, – в ответ на ваш призыв… и мог бы добавить, – продолжал он, – прежде, чем появиться у Уиллингтонов согласно вашим указаниям.

При росте в пять футов десять дюймов Родди Карстерс был строен, атлетического сложения, с редеющими каштановыми волосами и светло-голубыми глазами. Единственное, что отличало его – это изысканный покрой одежды; умение, которому многие завидовали, завязывать шейный платок с такими замысловатыми складками, которые никогда не распускались; и язвительное остроумие, не знающее границ, когда он выбирал кого-то своей мишенью.

– Вы слышали о Кенсингтоне?

– О ком? – переспросила рассеянно Алекс, пытаясь придумать, как лучше всего убедить его сделать то, что ей нужно.

– Новый маркиз Кенсингтон, когда-то известный как мистер Ян Торнтон, персона нон грата. Поразительно, не правда ли, что может сделать богатство и титул? – продолжал он, вглядываясь во встревоженное лицо Алекс. – Два года назад мы бы не пустили его на порог. Шесть месяцев назад стали говорить, что он очень богат, и мы стали приглашать его к себе. Сегодня он наследует герцогский титул, и мы стараемся получить приглашения на его вечера. Мы, – усмехнулся Родди, – если смотреть с его точки зрения, довольно отвратительный и переменчивый народ.

Против воли Александра рассмеялась.

– О, Родди, – сказала она, запечатлев поцелуй на его щеке. – Вы всегда смешите меня, даже когда у меня ужасная беда, как сейчас. Вы бы могли очень помочь делу, если б захотели.

Родди взял понюшку табака, поднял надменные брови и ожидал, в его взгляде видны были подозрительность и любопытство.

– Конечно, я ваш самый покорный слуга, – растягивая слова, медленно произнес он с насмешливым легким поклоном.

Несмотря на это заявление, Алекс не обольщалась на его счет. В то время как других мужчин боялись из-за их вспыльчивости или искусства владеть рапирой и пистолетом, Родди Карстерса боялись за его язвительные колкости и острый, как бритва, язык. И так как никто не мог прийти на бал с рапирой или пистолетом, Родди мог творить зло беспрепятственно. Даже опытные матроны жили в страхе оказаться его врагами. Алекс прекрасно знала, как опасен мог быть Родди – или как надежен, если хотел помочь. Когда она впервые приехала в Лондон, именно он превратил ее жизнь в ад. Позднее Карстерс полностью изменил свое отношение и заставил «свет» принять ее. Он сделал это не по дружбе или из сознания вины; сделал это потому, что было бы забавно для разнообразия попробовать свои силы, создавая хорошую репутацию, вместо того, чтобы разрушать ее.

– Есть молодая женщина, имя которой я сейчас назову, – осторожно начала Алекс, – и которой вы могли бы оказать большую услугу. Дело в том, что вы, Родди, могли бы спасти ее, как спасли меня несколько лет назад, если б только захотели.

– Одного раза достаточно, – усмехнулся он. – Я едва мог поднять голову от стыда, когда думал о своем беспрецедентном благородстве.

– Она невероятно красива, – сказала Алекс.

Слабая искорка интереса промелькнула в глазах Родди, но ничего более. В то время как другие мужчины могли поддаваться женской красоте, Карстерс, как правило, находил удовольствие выискивать недостатки, чтобы осмеивать их. Ему нравилось приводить женщин в смятение, и он без колебаний делал это. Но когда Родди принимал решение быть добрым, то становился самым преданным другом.

– Два года назад она стала жертвой злых языков, и с позором покинула Лондон. К тому же она моя очень близкая и старая подруга. – Алекс испытующе смотрела на ничего не выражающее лицо Родди и не могла понять, получит его поддержку или нет. – Мы все – вдовствующая герцогиня, Тони и Джордан – будем сегодня рядом с ней у Уиллингтонов. Но если б вы могли оказать ей немножко внимания, или еще лучше быть ее кавалером, – это так бы помогло, а я была бы вечно вам благодарна.

– Алекс, если бы вы были замужем не за Джорданом Таунсендом, я мог бы спросить вас, каким образом вы желаете выразить вашу благодарность. Однако поскольку я совсем не желаю, чтобы моя жизнь окончилась преждевременно, то воздержусь и вместо этого скажу, что для благодарности довольно вашей улыбки.

– Не шутите, Родди, мне страшно нужна ваша помощь, и я буду всю жизнь благодарна вам.

– Вы заставляете меня дрожать от страха, моя милая. Кто бы она ни была, она, должно быть, в большой беде, если вам нужен я.

– Она милая и храбрая, и вы будете восхищаться ею.

– В этом случае я обречен иметь сомнительную честь оказать ей свою поддержку. Кто… – Его взгляд метнулся к двери, где неожиданно что-то появилось, и застыл там, его постоянное выражение равнодушия сменилось восхищением. – Господи, – прошептал он.

В дверях, как небесное видение, стояла незнакомая молодая женщина в сверкающем серебряно-голубом платье с низким квадратным вырезом, открывающим соблазнительную гладкую кожу пышной груди, а косой покрой корсажа подчеркивал тонкую талию. Ее блестящие золотые волосы, зачесанные назад и закрепленные сверху заколкой с сапфирами, свободно падали на ее плечи и спину роскошными волнами и локонами, в которых играли огоньки от свечей. Под красиво изогнутыми бровями и длинными загнутыми ресницами цвет ее сияющих зеленых глаз казался не похожим ни на нефрит, ни на изумруд, а в нем удивительно смешивались оба цвета.

В молчании потрясенный Родди рассматривал ее с беспристрастностью истинного знатока, отыскивая недостатки, незаметные для других, и находя только совершенство в изящной форме скул, тонкой белой шеи и нежного рта.

Видение, появившееся в дверях, слегка шевельнулось.

– Извини меня, – сказала она Александре с нежной улыбкой голосом мелодичным, как звенящие на ветру колокольчики. – Я не думала, что ты не одна.

Повернувшись в вихре серебряно-голубых юбок, она исчезла, а Родди все еще смотрел в пустой проем двери, и у Александры вспыхнула надежда. Никогда раньше она не видела, чтобы Родди проявлял искреннее восхищение женским лицом или фигурой. От его слов надежда возросла еще больше.

– Боже мой, – снова произнес он благоговейным шепотом. – Она была настоящая?

– Очень настоящая, – охотно заверила Алекс, – и очень нуждающаяся в вашей помощи, хотя она не должна знать, о чем я вас просила. Вы ведь поможете, да?

Отведя взгляд от двери, он тряхнул головой, как бы желая вернуть ясность мыслей.

– Помогу? – сухо произнес Родди. – Я испытываю соблазн предложить ей мою желанную для многих руку и сердце. Сначала я должен узнать ее имя, хотя, должен сказать, она кажется очень знакомой.

– Так поможете?

– Разве я уже не сказал? Кто это восхитительное создание?

– Элизабет Камерон. У нее был дебют в прошлом… – Алекс замолчала, увидев, как улыбка Родди превратилась в жесткую и сардоническую.

– Маленькая Элизабет Камерон, – задумчиво произнес он, как бы разговаривая сам с собой. – Мне бы, конечно, следовало догадаться. Девчонка поставила весь город на уши вскоре после того, как вы уехали в свадебное путешествие, но она изменилась. Кто бы мог подумать, что судьба сочтет нужным наградить ее и сделать еще более красивой, чем раньше.

– Родди, – сказала Алекс, видя, что его отношение к Элизабет меняется. – Вы уже сказали, что поможете.

– Вам не нужна помощь, Алекс, – резко сказал он. – Вам нужно чудо.

– Но…

– Извините. Я передумал.

– Вас… вас беспокоят сплетни о том старом скандале?

– В некоторой степени.

В голубых глазах Александры засверкали опасные огоньки.

– Хороши же вы, Родди, верите сплетням! А вам лучше всех известно, что это обычная ложь, потому что вы вложили в них свою лепту!

– Я не сказал, что верю, – холодно произнес он, – более того, мне трудно поверить, что руки какого-нибудь мужчины, включая Торнтона, когда-либо касались ее нежной фарфоровой кожи. Однако, – сказал Родди, захлопнув крышку табакерки и пряча ее, – общество не такое проницательное, как я, или, в данном случае, такое доброе. Они зарежут ее сегодня, не сомневайтесь, и даже влиятельные Таунсенды или влиятельный я не сможем помешать этому. Хотя мне ненавистна мысль, что я могу упасть в ваших глазах ниже, чем, вижу, уже упал, я собираюсь сказать вам, милая Алекс, некрасивую правду о себе, – добавил он с саркастической усмешкой. – Сегодня любой свободный холостяк, кто окажется достаточно глуп, чтобы проявить интерес к этой девушке, станет посмешищем Сезона, а я не люблю, когда надо мной смеются. У меня не хватает смелости, вот почему я всегда высмеиваю других. Более того, – закончил Родди, берясь за шляпу, – в глазах общества Элизабет Камерон – порченый товар. Любой холостяк, приблизившийся к ней, будет считаться дураком или развратником, и его постигнет та же судьба, что и ее.

В дверях он остановился и обернулся, сохраняя свой обычный невозмутимый и насмешливый вид.

– Хотите верьте или нет, но я считаю своим долгом заявить сегодня, что лично не верю, что она была с Торнтоном в лесном домике, или в оранжерее, или где-либо еще. Это может вначале задержать бурю, но не остановит ее.

Глава 21

Они не пробыли в заполненном, шумном, освещенном свечами бальном зале и часа, как Александра с болью признала, что все предсказания Родди были безошибочны. Впервые, насколько она помнила, они с мужем не были окружены плотным кольцом друзей и знакомых и даже прихлебателей, ищущих милостей и покровительства Джордана. Сегодня вечером все избегали их. Друзья Таунсендов заблуждались, считая, что Джордан и Александра будут сильно раздосадованы, когда узнают правду об Элизабет Камерон, поэтому пытались вежливо смягчить неловкое положение, в которое те попали, просто притворяясь, будто не замечают присутствия супругов в обществе девушки, чья репутация скандально погибла во время их отсутствия. Как и все остальные в зале, они, не колеблясь, бросали острые взгляды на Элизабет каждый раз, когда могли это сделать, но незаметно для тех людей, с которыми она, очевидно, обманом завязала дружеские отношения. Стоя с краю танцевального зала, в центре которого кружились танцующие, и замечая насмешливые взгляды, устремленные на Элизабет, Александра терзалась от ярости и желания заплакать. Взглянув на подругу, делавшую героические усилия, чтобы улыбнуться ей, она почувствовала, как у нее сжалось горло от вины и сочувствия. Смех и шум были очень громкими, поэтому Алекс подалась вперед, чтобы расслышать, что говорила Элизабет.

– Если можно, – сказала Элизабет задыхающимся голосом, который не соответствовал ее улыбке, и Алекс стало ясно, что она сгорает от унижения, – я… я думаю, я пойду в комнату для отдыха и поправлю платье.

С ее платьем все было в порядке, и они обе это знали.

– Я пойду с тобой.

Элизабет покачала головой.

– Алекс, если ты не против… я бы хотела побыть одна хоть несколько минут. Это от шума, – храбро солгала она.

Элизабет пошла, высоко держа голову, пробираясь мимо шестисот гостей, которые или избегали ее взгляда, или отворачивались, смеясь и перешептываясь.

Тони, Джордан, герцогиня и Александра – все провожали ее взглядом, когда она грациозно поднималась по лестнице. Джордан заговорил первым, стараясь голосом не выдать своих чувств из опасения, что если он покажет, как возмущен всеми 600 гостями в бальном зале, то Александра утратит последние остатки самообладания, и слезы, сверкающие в ее глазах, побегут по разгоряченным щекам. Обняв жену за талию, он улыбнулся, глядя в ее наполненные слезами глаза, но заговорил быстро, потому что, когда Элизабет ушла, знакомые, которые держались в стороне, начали направляться к ним.

– Если это тебя утешит, дорогая, – сказал ей Джордан, – я думаю, что Элизабет Камерон – самая потрясающе храбрая молодая женщина. Не считая тебя.

– Спасибо. – Александра пыталась улыбнуться, но взгляд искал Элизабет, которая поднималась по изогнутой лестнице.

– Они пожалеют об этом, – ледяным тоном сказала герцогиня и в доказательство повернулась спиной к двум близким приятельницам, подходившим к ней.

Знакомые герцогини были единственными, кто сегодня присоединился к Таунсендам, потому что они были ее сверстниками и некоторые из них не знали, что Элизабет Камерон должна быть осмеяна, облита презрением и унижена.

Проглотив слезы, Алекс взглянула на мужа.

– По крайней мере, – попыталась она пошутить, – Элизабет не осталась без поклонников. Белхейвен вертится около нее.

– Потому что, – не подумав, сказал Джордан, – он у всех в черном списке, и никто не снизошел до того, чтобы с ним сплетничать об Элизабет, пока, – поправился он, наблюдая прищуренными глазами за двумя старыми щеголями, которые дергали Белхейвена за рукав, кивали в сторону уходящей Элизабет, а затем начали быстро говорить что-то.

Элизабет провела большую часть времени одна, стоя в маленькой темной гостиной, стараясь взять себя в руки. И здесь она услышала взволнованные голоса гостей, обсуждавших то, что в другое время вызвало бы у нее по крайней мере чувство изумления: Ян только что был объявлен наследником герцога Стэнхоупа. Элизабет ничего не почувствовала.

В состоянии всепоглощающего горя она больше не была способна что-либо чувствовать. Элизабет вспомнила все же голос Валери в саду давно-давно, когда та смотрела сквозь изгородь на Яна: «Говорят, он – незаконный внук герцога Стэнхоупа». Мысль мелькнула в мозгу Элизабет, бесцельная, бессмысленная. Когда ей больше ничего не оставалось делать, как вернуться в зал, она спустилась с галереи, пробираясь через толпу и избегая недоброжелательных взглядов, которые жгли ей кожу и заставляли сжиматься сердце. Несмотря на передышку, в голове у нее стучало от усилий сохранить самообладание; музыка, которую она раньше любила, ревела диссонирующе у нее в ушах, взрывы смеха и звуки разговоров гремели вокруг нее, и, заглушая шум, дворецкий, стоящий на верхней площадке лестницы, ведущей в бальный зал, выкрикивал имена вновь прибывших, как часовой отбивает время. Многие из имен, которые он называл, Элизабет помнила со времени своего дебюта, и каждое имя, она знала, означает еще одного человека, который сойдет с лестницы и узнает, усмехнувшись, что Элизабет Камерон здесь. Еще один голос повторит старую сплетню, еще одна пара ушей услышит ее, еще одна пара холодных глаз посмотрит в ее сторону.

Вспомнят высокомерие ее брата, отказавшего женихам два года назад, и укажут на то, что только сэр Фрэнсис возьмет ее теперь, и будут смеяться. В чем-то Элизабет не могла их винить. Она настолько была подавлена стыдом, что даже редкие лица, смотревшие на нее не с презрением и осуждением, а с сочувствием и недоумением, казались ей угрожающими.

Когда она приблизилась к Таунсендам, то заметила, что сэр Фрэнсис, одетый в нелепые розовые панталоны и желтый атласный камзол, что-то оживленно обсуждает с Алекс и герцогом Хоторном. Элизабет оглянулась, ища, куда бы спрятаться, пока он не уйдет, и вдруг узнала группу лиц, которых надеялась больше никогда не увидеть. Менее чем в двадцати футах от нее стоял виконт Мондевейл и смотрел на Элизабет, а с обеих сторон его окружали несколько мужчин и девушек, которых когда-то она называла подругами. Элизабет посмотрела прямо сквозь него, как бы не видя, изменила направление взгляда и вздрогнула от удивления, когда Мондевейл преградил ей путь к Алекс и ее мужу. И так как он был слишком близко, чтобы она могла обойти его, Элизабет ничего не оставалось, как остановиться. Виконт был очень красив, казался искренним и немного смущенным.

– Элизабет, – тихо сказал он, – вы выглядите еще прекраснее.

Это был последний человек на свете, от которого она могла ожидать жалости в своем положении, и Элизабет не знала, благодарна ли она или сердится на него, так как резкий отказ жениться на ней сильно повлиял тогда на всю ситуацию.

– Благодарю вас, милорд, – уклончиво ответила девушка.

– Я хотел сказать, – начал он снова, вглядываясь в ее спокойное лицо, – что я… я сожалею.

Это решило вопрос. С досадой Элизабет вздернула изящный подбородок на дюйм выше.

– О чем, сэр?

Мондевейл стоял так близко, что их рукава соприкоснулись, когда он поднял руку и затем опустил ее.

– О моей роли в том, что случилось с вами.

– Что я должна сказать на это? – спросила Элизабет, и она действительно не знала.

– На вашем месте, – сказал он с мрачной улыбкой, – думаю, я бы дал мне пощечину за запоздавшее извинение.

Капелька юмора вернулась к Элизабет, и, величественно кивнув головой, она сказала:

– Я бы очень этого хотела.

Удивительно, но восхищение в его глазах возросло. Когда виконт проявил желание побыть рядом с ней, Элизабет пришлось повернуться и представить его Таунсендам, с которыми, как она узнала, он уже был знаком. Когда мужчины обменивались любезностями, Элизабет с ужасом увидела, что Валери, возмущенная Мондевейлом, так быстро покинувшим ее, пошла за ним. Вместе с ней, двигаясь как единое целое, шли Пенелопа, Джорджина и все остальные, окружая испуганную Элизабет. Пытаясь ускользнуть от них и одновременно спасти Алекс от назойливого монолога и блуждающего взгляда сэра Фрэнсиса, Элизабет повернулась и пыталась заговорить с подругой, но сэра Фрэнсиса не так просто было заставить замолчать. Когда он, наконец, закончил свою историю, Валери уже подошла, и леди Камерон оказалась в ловушке. Пылая злобой, Валери, с презрением посмотрела на бледное лицо Элизабет и сказала:

– Вот это да, это же Элизабет Камерон! Мы, уж конечно, не ожидали встретить тебя в таком месте.

– Уверена, что нет, – сумела спокойно ответить Элизабет, но она начинала слабеть от напряжения.

– Нет, конечно, – с язвительным смехом сказала Джорджина.

Элизабет почувствовала, что задыхается, и комната поплыла вокруг нее. Весь вечер группа Таунсендов была изолированным островом; сейчас люди оборачивались, чтобы посмотреть, кто осмелился подойти к ним. Вальс достигал оглушительного крещендо; голоса звучали все громче; в нескольких ярдах от них все больше людей спускалось по лестнице; а дворецкий бесконечно монотонно повторял, перекрывая оглушительный шум.

«Граф и графиня Марсант!» – гремел его голос – «Граф Норрис!… Лорд Уиллсон!… Леди Миллисент Монтгомери!»

Валери и Джорджина с насмешкой смотрели на побелевшее лицо Элизабет, их слова не доходили до нее, оглушенной шумом и ритмичными выкриками дворецкого.

«Сэр Уилльям Фитцхью!… Лорд и леди Эндерли!»

Повернувшись спиной к источающим жгучую ненависть Валери и Джорджине, Элизабет прошептала прерывающимся голосом:

– Алекс, мне нехорошо!

Но Александра не могла расслышать ее, потому что сэр Фрэнсис снова забубнил что-то.

«Барон и баронесса Литтлфилд!… Сэр Генри Хардин!»

В отчаянии Элизабет повернулась к старой герцогине, чувствуя, что сейчас или закричит, или упадет в обморок, если не уйдет отсюда, не беспокоясь о том, что Валери и Джорджина и все остальные подумают, будто она сбежала от своего позора.

– Я должна уйти, – сказала она герцогине.

– «Граф Титгли!… Граф и графиня Ринделл!…»

Герцогиня подняла руку, чтобы ее друг замолчал, и наклонилась к Элизабет:

– Что ты сказала, Элизабет?

«Его светлость герцог Стэнхоуп!… Маркиз Кенсингтон!»

– Я сказала, – начала Элизабет, но герцогиня смотрела на лестницу, где стоял дворецкий, и ее лицо начало бледнеть. – Я хочу уйти! – воскликнула Элизабет, но странное молчание воцарилось в зале, и ее голос прозвучал неестественно громко.

Вместо того чтобы ответить на заявление Элизабет, герцогиня сделала то же, что и все остальные: смотрела, не отрываясь, на лестницу.

– Сегодня только этого не хватало, – сердито заметила старая женщина.

– П-простите? – спросила Элизабет.

– Ты падаешь в обморок? – грозно спросила герцогиня, отводя глаза от лестницы и пронзая Элизабет устрашающим взглядом.

– Нет, раньше нет, но сейчас мне в самом деле нехорошо.

За ее спиной Валери и Джорджина разразились смехом.

– Даже и не думай уходить, пока я не разрешу, – сказала коротко герцогиня, многозначительно взглянув на лорда Энтони Таунсенда, приятного скромного человека, который был кавалером, сопровождая сегодня Элизабет, и он сразу же взял девушку под локоть, поддерживая ее.

Вся толпа, заполнявшая зал, казалось, понемногу скапливалась у лестницы, оставшиеся оборачивались, чтобы, подняв брови, бросить взгляд на Элизабет. Сегодня она уже была центром внимания, поэтому не замечала сотен глаз, смотрящих на нее сейчас. Но Элизабет почувствовала, как неожиданно возросло напряжение в зале, возбуждение все нарастало, и она неуверенно посмотрела в том направлении, где, казалось, находилась причина переполоха. От того, что увидела, у нее сильно задрожали колени, а в горле застрял крик; на долю секунды она подумала, что у нес двоится в глазах, и моргнула, но видение не исчезло. Рука об руку по лестнице спускались два человека, одного роста, одетые в похожие вечерние черные костюмы, с одинаковым чуть насмешливым выражением на очень похожих лицах. И один из них был Ян Торнтон.

– Элизабет, – настойчиво прошептал Тони. – Пойдемте со мной. Мы будем танцевать.

– Танцевать? – произнесла она.

– Танцевать, – подтвердил он, почти таща ее к танцующим.

Оказавшись там, Элизабет почувствовала, что страх победило блаженное чувство нереальности происходящего. Вместо того, чтобы с ужасом думать о том, что сплетни, связанные с Яном, сейчас вырвутся, как из давно зреющего вулкана, или о том, что Ян был здесь, она просто ни о чем не думала, все забыла. Шум бального зала больше не оглушал: она едва его слышала. Враждебные взгляды больше не ранили; она видела только плечо Тони, обтянутое темно-синей дорогой тканью. Даже когда он неохотно подвел ее обратно к группе, окружающей Таунсендов, в которую все еще входили Валери и Джорджина и виконт Мондевейл, Элизабет не почувствовала… ничего.

– Вы хорошо себя чувствуете? – обеспокоенно спросил Тони.

– Прекрасно, – ответила она, нежно улыбаясь.

– У вас есть нюхательная соль?

– Я никогда не падаю в обморок.

– Это хорошо. Ваши друзья все еще стоят рядом, слушая и наблюдая, жаждущие увидеть, что сейчас произойдет.

– Да, они не хотят пропустить это.

– Что он сделает, как вы думаете? – сказал Тони.

Элизабет подняла глаза и, не дрогнув, посмотрела на Яна. Он все еще стоял рядом с седовласым человеком, так похожим на него, и их обоих окружали люди, которые, казалось, с чем-то их поздравляли.

– Ничего.

– Ничего?

– А почему он должен что-то сделать?

– Вы хотите сказать, что он откажется признать вас?

– Я никогда не знаю, что ожидать от него. Разве это имеет значение?

В этот момент Ян поднял глаза, увидел ее, и первое, что подумал, как отделаться от разговоров и добрых пожеланий, чтобы подойти к ней. Но было еще рано. Несмотря на то, что она была бледна, подавлена и потрясающе красива, Ян должен встретиться с ней случайно, если только было возможно сделать это так, чтобы выглядело, как надо. С приводящей его в ярость настойчивостью доброжелатели толпились вокруг, мужчины льстили, женщины приседали; а те, которых рядом не было, как с гневом заметил Ян, шептались и смотрели на Элизабет.

Яна хватило на пять минут, затем он коротко кивнул деду, и они оба выбрались из окружавших их трех десятков человек, желающих официально представиться маркизу Кенсингтону. Пробираясь сквозь толпу, Ян рассеянно кивал знакомым, стараясь не отклониться в сторону, но останавливался время от времени для поклона и пожатия руки, чтобы не было заметно, что он направляется прямо к Элизабет. Герцог, которого еще в карете ознакомили с планом действий, уверенно выполнял свою роль.

– Стэнхоуп! – крикнул кто-то. – Представьте нас вашему внуку.

Глупая комедия раздражала и увеличивала нетерпение Яна. Он уже был представлен половине этих людей как Ян Торнтон, и притворяться, будто этого не было, походило на возмутительный фарс. Но приходилось терпеть его ради сохранения приличий.

– Как поживаете, Уилсон? – спросил Ян, делая еще одну бесчисленную остановку. – Сюзанна, – сказал он, улыбаясь жене Уилсона и краешком глаза наблюдая за Элизабет.

Девушка не сдвинулась с места, казалось, она утратила способность двигаться. Кто-то подал ей бокал шампанского, и Элизабет держала его в руках, улыбаясь Джордану Таунсенду, который шутил с ней. Даже на таком расстоянии Ян видел, что ее улыбке не хватало живой очаровательной искорки, и его сердце сжалось. «Мы должны это сделать», – услышал он свои слова в ответ на чье-то приглашение посетить его, но это было все, что он мог вынести. Он повернулся, направляясь к Элизабет, и его дед тут же прекратил разговор с другом. Как только Ян направился к Элизабет, шепот в зале достиг небывалого уровня.

Александра с тревогой посмотрела на нее, затем на Джордана.

– Пригласи Элизабет на танец, пожалуйста, – настойчиво попросила она. – Ради Бога, уведи ее отсюда. Это чудовище идет прямо к нам.

Джордан нерешительно взглянул на Яна, но то, что он увидел в его глазах, заставило Джордана заколебаться и покачать головой.

– Все будет хорошо, любимая, – обещал он с чуть заметным сомнением, выступая вперед, чтобы пожать Яну руку, как будто они недавно не играли вместе в карты. – Позволь представить тебя моей жене, – сказал Джордан.

Ян повернулся к прекрасной брюнетке, смотревшей на него горящими голубыми глазами.

– Очень приятно, – пробормотал он, поднося ее руку к губам и чувствуя, что ей хочется выдернуть руку.

Вдовствующая герцогиня приняла представление Яна с тем, что могло бы только при богатом воображении считаться наклоном ее величественной седой головы, и отрезала:

– А мне не приятно знакомство с вами.

Ян вытерпел отпор обеих дам, а затем терпеливо перенес продуманную Джорданом процедуру «представления» его Элизабет. Сначала девушка по имени Джорджина присела, глядя на него зовущими глазами. Другая, по имени Валери, присела перед ним, затем нервно в испуге отступила, увидев ярость в глазах Яна, коротко кивнувшего ей. Следующим был Мондевейл, и первый взрыв ревности Яна исчез, когда он увидел, как по-хозяйски ухватилась за его руку Валери. «Я думаю, Валери сделала это, потому что хотела получить Мондевейла», – вспомнил он слова Элизабет.

Элизабет наблюдала за всем с интересом, но без волнения, пока Ян, наконец, не оказался прямо перед ней, и когда его золотистые глаза встретились с ее взглядом, она почувствовала, как у нее задрожали руки и ноги.

– Леди Элизабет Камерон, – произнес Джордан.

Ян медленно улыбнулся, и Элизабет приготовилась, преодолев дрожь, сказать ему что-нибудь язвительное, но в его голосе слышались восхищение и легкая шутливость.

– Леди Камерон, – сказал он, повышая голос, чтобы его слышали другие девушки. – Я вижу, вы по-прежнему затмеваете всех остальных женщин. Могу я представить вам моего дедушку…

Элизабет казалось, что это ей снится. Он никому, кроме нее, не представлял своего деда, и эта честь была преднамеренной и замечена всеми, кто находился неподалеку.

Когда Ян отошел, Элизабет почувствовала слабость от облегчения.

– Ну, – сказала старая герцогиня, неохотно кивнув в знак одобрения, смотря ему вслед. – Могу сказать, что сделал он это достаточно хорошо. Посмотрите туда, – добавила она через несколько минут, – он ведет Эвелин Мейкпис танцевать. Если Мейкпис сразу не отказала ему, значит, он получил одобрение.

Элизабет хотелось истерически рассмеяться. Как будто Яна Торнтона волновал отказ! Как будто его интересовало чье-то одобрение! Ее рассеянные мысли были прерваны появлением второго за весь вечер мужчины, который приглашал ее танцевать. С изящным поклоном и теплой заботливой улыбкой герцог Стэнхоуп предложил ей руку.

– Не удостоите ли меня чести на этот танец, леди Камерон? – спросил он, пренебрегая своим долгом сначала танцевать с более старыми женщинами.

Элизабет хотела отказать, но во взгляде герцога была почти мольба и настойчивость, и она против воли положила затянутые в перчатку пальцы на его плечо.

Пробираясь с ним через толпу, Элизабет всеми силами старалась ни о чем не думать. И она настолько преуспела в этом, что когда они почти вошли в круг танцующих, девушка заметила, что старый герцог идет немного медленнее, чем нужно. Очнувшись от своего летаргического состояния, Элизабет с тревогой посмотрела на его красивое лицо, и он улыбнулся.

– Упал с лошади, еще давно, – объяснил герцог, явно догадываясь о причине ее беспокойства. – Однако я прекрасно с этим справлюсь и не опозорюсь, танцуя с вами.

С этими словами он положил руку ей на талию и со свободной грацией ввел ее в круг танцующих. Когда пары надежно скрыли их от других гостей, его лицо, однако, приобрело серьезное выражение.

– Ян поручил мне передать вам, – сказал он ласково.

Элизабет подумала, и не в первый раз, что каждый из тех коротких пяти дней, проведенных в обществе Яна, он переворачивал ее чувства с ног на голову и выворачивал их наизнанку; и ей не хотелось позволить ему снова сделать это сегодня. Подняв глаза, она вежливо смотрела на герцога, но ничем не проявляя своего интереса к тому, что передал Ян.

– Я должен передать вам, чтобы вы не беспокоились, – объяснил герцог. – Все, что вам нужно – это пробыть здесь еще около часа и довериться ему.

Элизабет полностью потеряла самообладание; глаза расширились от изумления, а хрупкие плечи затряслись от смеха, вызванного как истерикой, так и переутомлением.

– Довериться ему? – повторила она.

Каждый раз, когда Элизабет находилась рядом с Яном Торнтоном, то чувствовала себя мячиком, который он швырял своей ракеткой, куда ему вздумается, и она искренне и сильно устала от этого. Она снова улыбнулась герцогу и покачала головой от простой нелепости, которую предлагал Ян.

Среди танцующих, находящихся достаточно близко от них и наблюдающих происходящее, было замечено и обсуждено, что леди Камерон, кажется, находится в самых дружеских отношениях с герцогом Стэнхоупом. Соответственно и с беспокойством было также отмечено всеми собравшимися, что не одно, а теперь два самых влиятельных семейства Англии покровительствовали ей.

Ян, который в точности предвидел развитие событий еще до того, как вошел в зал, стоял посередине толпы, искусно делая все возможное, чтобы направить их мысли в указанную им сторону. Поскольку он не мог прекратить сплетни о своих отношениях с Элизабет, то решил повернуть их в новом направлении.

Со снисходительной сердечностью, которую Ян никогда не проявлял к «свету», он отдал себя им на съедение, в то же время постоянно намеренно бросал на Элизабет восхищенные взгляды. Его неприкрытый интерес к ней, ленивая светская улыбка провоцировали вопросы со стороны собравшихся поговорить с новым наследником Стэнхоупа. Некоторые из них, настолько подбодренные расположением Торнтона и так жаждущие из первых рук получить сплетни о его отношениях с леди Камерон, что осмелились сделать неуверенное, но шутливое замечание. Лорд Ньюсом, богатый повеса, прилип к локтю Яна и один раз, проследив его взгляд, когда тот смотрел на Элизабет, зашел так далеко, что заметил насмешливым тоном, как бы обмениваясь мужскими признаниями:

– А она ничего, правда? В городе были разговоры, когда вы заполучили ее на день в тот домик два года назад.

Ян усмехнулся и поднес ко рту стакан, намеренно глядя поверх него на Элизабет.

– Были? – спросил он насмешливым тоном достаточно громко, чтобы его услышал каждый с жадным интересом слушавший его джентльмен, стоявший рядом.

– В самом деле были.

– И мне понравилось? Я спрашиваю, мне понравилось быть с ней в домике?

– Почему вы спрашиваете? Вы были там вместе.

Вместо того, чтобы отрицать, чему бы они никогда не поверили, Ян оставил ответ повиснуть в воздухе, пока кто-то не потребовал:

– А разве вы не были с ней там?

– Нет, – признался он с покаянной заговорщической усмешкой, – но не потому, что я плохо старался.

– Перестаньте, Кенсингтон, – упрекнул один из них, усмехаясь. – Нет смысла защищать леди сейчас. Вас видели с ней в оранжерее.

Вместо того, чтобы дать ему пощечину, Ян удивленно поднял бровь.

– Как я сказал, не потому, что плохо старался встретиться с ней наедине.

Шесть мужских лиц уставились на него, не веря, что их ждет разочарование; через минуту они получили неожиданное вознаграждение, когда новый маркиз обратился к ним.

– Интересно, – заметил Ян, как бы размышляя вслух, – будет ли она более благосклонна к маркизу, чем к простому мистеру?

– Боже милостивый, – саркастически засмеялся кто-то, – обещание короны пэра завоюет вам руку любой женщины, которую вы пожелаете.

– Обещание короны, – повторил Ян, слегка нахмурясь. – Я понимаю, что вы, значит, считаете, что леди согласится не менее как на брак?

Собеседник, который минуту назад ничего подобного не думал, кивнул, хотя не совсем понял, почему он согласился.

Ян ушел, оставив позади шестерых мужчин под новым впечатлением, что леди Камерон отказала маркизу Кенсингтону, когда тот был всего лишь мистером, и этот слух был намного интереснее, чем прежний о том, будто он соблазнил ее.

С демократичным чувством справедливости все шестеро поделились этими придуманными новостями и ошибочными выводами со всеми в зале, кто только пожелал их выслушать. В течение тридцати минут большой зал кипел, обсуждая новость, и некоторые мужчины уже смотрели на Элизабет с новым интересом. Двое нерешительно представились деду Яна и попросили представить их ей, и вскоре Ян увидел, как один из них повел девушку в круг танцующих, а дед одобрительно улыбался. Зная, что сделал все возможное, чтобы прекратить сплетни в этот вечер, Ян совершил ритуал, который был необходим для того, чтобы он смог пригласить Элизабет танцевать, не подвергая ее еще большему осуждению. Прежде Торнтон пригласил подряд семь женщин различного возраста и безупречной репутации.

Когда все семь обязательных танцев закончились, Ян поискал глазами Джордана Таунсенда и незаметно кивнул головой в сторону галереи, посылая ему сигнал, о котором, как знал Ян, дед предупредил его приятеля.

Элизабет ничего не заметила, она стояла с Таунсендами, слушая разговоры окружающих. Обрадованная, охваченная состоянием покоя и нереальности происходящего, девушка слушала нескольких джентльменов, которые, казалось, утратили неприязнь к ней. Ее единственным искренним чувством сейчас было облегчение от того, что Таунсендов больше не бойкотируют. Но Элизабет огорчилась, когда на вопрос, можно ли ей уйти, Джордан Таунсенд взглянул на герцога Стэнхоупа, затем, покачав головой, мягко сказал ей: «Пока нет». Таким образом ей пришлось остаться в окружении людей, чьи голоса и лица не доходили до ее сознания, несмотря на то, что она вежливо улыбалась в ответ на их замечания, или кивала, соглашаясь с их словами, или танцевала с несколькими из них.

Элизабет не знала, что, пока она танцевала, герцог Стэнхоуп передал остальные указания Яна Джордану, и поэтому не испытывала страха, когда Джордан кивнул головой, принимая сигнал от Торнтона, и неожиданно сказал Энтони Таунсенду:

– Я думаю, дамы желают прогуляться по галерее.

Алекс бросила на него быстрый вопросительный взгляд, но подала ему руку, а Элизабет послушно повернулась и позволила лорду Энтони предложить ей свою. Вместе с герцогом Стэнхоупом все пятеро двинулись через зал – почетный караул для защиты леди Камерон, заранее составленный тем же человеком, из-за которого возникла эта необходимость в защите.

Широкую галерею окружала высокая, каменная балюстрада, и около нее стояли несколько пар, наслаждаясь освежающим ночным воздухом и лунным светом. Вместо того, чтобы пройти из высоких дверей прямо к балюстраде, как ожидала Элизабет, Джордан повел их направо в дальний конец галереи, круто огибавшей дом. Он завернул за угол и остановился, остановилась и вся группа. Благодарная Джордану за то, что тот нашел для них уединенное местечко, Элизабет отпустила руку Тони и подошла к балюстраде. В нескольких футах слева от нее Джордан Таунсенд сделал то же самое, только он повернулся боком и положил локоть на балюстраду, закрывая их спиной от взглядов кого-либо, кто захотел бы, как и они, завернуть за угол дома. Краем глаза она видела, как Джордан, нежно улыбаясь, разговаривает с Александрой, стоящей рядом с ним у перил. Отвернувшись, Элизабет любовалась ночью, подставляя лицо прохладному ветерку.

Позади нее, где стоял Тони, шевельнулись тени, и твердая рука осторожно взяла Элизабет за локоть, а глубокий хрипловатый голос близко от ее уха произнес:

– Потанцуй со мной, Элизабет.

Шок заставил ее тело сжаться, прорвавшись через баррикаду невосприимчивости, которую старалась удержать Элизабет. Не поворачиваясь, она сказала спокойно и вежливо:

– Не окажете ли мне большую услугу?

– Что угодно, – согласился он.

– Уходите. И не возвращайтесь.

– Что угодно, – поправился он с серьезной улыбкой в голосе, – но не это.

Элизабет чувствовала позади себя, как Ян придвинулся еще ближе, и нервная дрожь пробежала по ней, пробуждая из блаженного небытия ее чувства. Его пальцы осторожно гладили ее руку, а голова наклонилась к ней.

– Потанцуй со мной.

Два года назад в беседке, когда он произнес эти самые слова, Элизабет позволила ему обнять себя. Сегодня, несмотря на то, что не все отшатнулись от нее, ее положение оставалось на грани скандала, и она покачала головой.

– Я не думаю, что это было бы разумно.

– Ничего из того, что мы сделали, не было разумным. Не будем нарушать нашу традицию.

Элизабет покачала головой, отказываясь повернуться к нему, но он все сильнее сжимал ей локоть.

– Я настаиваю.

Неохотно она повернулась и посмотрела на него.

– Почему?

– Потому что, – сказал он с нежной улыбкой, глядя ей в глаза, – я уже танцевал семь раз, и каждый раз с безобразной женщиной безупречной репутации, поэтому могу пригласить тебя, не вызывая сплетен, которые могут повредить тебе.

Эти слова вместе с его нежностью вызвали у нее подозрения.

– Что вы хотите сказать этими последними словами?

– Я знаю, что произошло после уик-энда, когда мы встретились, – осторожно сказал Ян. – Твоя Люсинда выложила все Дункану. Не смотри так испуганно, единственное, что она неправильно сделала – ей следовало рассказать не Дункану, а мне.

Ян Торнтон, разговаривающий с ней сегодня, был ей до боли знаком; это был человек, которого она встретила два года назад.

– Войдем вместе, – настаивал он, продолжая сжимать ее локоть, – и я начну искупление моей вины.

Элизабет позволила увести себя на несколько шагов и остановилась.

– Это неправильно. Все, увидев нас вместе, подумают, что мы начали все вновь…

– Нет, не подумают, – обещал он. – Там с быстротой молнии распространяются слухи, что я пытался наложить на тебя лапы два года назад, но, не имея титула, который мог бы соблазнить тебя, у меня не было ни шанса. Так как получение титула – святое дело для большинства из них, то они будут восхищаться твоим умом. Теперь у меня есть титул, и ожидается, что я воспользуюсь им, чтобы попытаться преуспеть там, где потерпел ранее поражение, и таким образом залечить мою раненую мужскую гордость. – Протянув руку, чтобы отвести прядку волос с ее нежной щеки, он сказал: – Прости меня. Это лучшее, что я мог сделать из того, что мне надо сделать – ведь нас видели вместе в компрометирующих обстоятельствах. Так как они никогда не поверят, что ничего не произошло, я мог только заставить их поверить, что я преследовал тебя, а ты избегала меня.

Она вздрогнула от его прикосновения, но не оттолкнула его руку.

– Вы не понимаете. То, что происходит здесь, я вполне заслуживаю. Я знала, каковы правила, и нарушила их, когда осталась с вами в лесном домике. Вы не заставляли меня остаться. Я нарушила правила, и…

– Элизабет, – перебил он ее взволнованным от горького раскаяния голосом, – если ты больше ничего не сделаешь для меня, то по крайней мере перестань оправдывать меня за тот уик-энд. Я не могу этого вынести. Я применил больше силы, чем ты можешь понять.

Испытывая желание поцеловать ее, Ян вместо этого должен был довольствоваться тем, что попытался убедить девушку в удаче своего плана, потому что сейчас он нуждался в ее помощи для достижения успеха. Поддразнивая Элизабет, Ян сказал:

– Я думаю, ты недооцениваешь мои способности в стратегии и ловкости. Пойдем танцевать, и я докажу тебе, как легко большинство мужских умов там были обработаны.

Она кивнула, не проявляя ни истинного интереса, ни энтузиазма, и позволила ему снова ввести ее через высокие двери.

Несмотря на свою уверенность, через несколько минут после того, как они вошли в бальный зал, Ян заметил возрастающую холодность в направленных на них взглядах и ощутил в этот момент, что такое настоящий страх, – пока не взглянул на Элизабет, не положил руку на ее талию и не понял, что является причиной.

– Элизабет, – сказал он тихим настойчивым голосом, глядя на ее опущенную голову, – не смотри с таким смирением! Держи нос кверху и режь меня или флиртуй со мной, но ни в коем случае не смотри так кротко, потому что люди примут это за вину!

Элизабет, которая смотрела на его плечо, как она делала, танцуя с другими, откинула голову и смущенно посмотрела на Яна.

– Что?

Сердце у Яна перевернулось, когда канделябры сверху осветили боль в ее прекрасных зеленых глазах. Сознавая, что логика и поучения не помогут ей устроить представление, столь ему необходимое, он попробовал прием, который в Шотландии заставил Элизабет перестать плакать и рассмеяться: начал поддразнивать ее. Поискав предлог, Ян быстро сказал:

– Белхейвен сегодня бесспорно прекрасно выглядит – розовые атласные панталоны. Я спросил у него имя его портного, чтобы заказать пару для себя.

Элизабет посмотрела на него так, как будто он сошел с ума; затем до нее дошло его предупреждение о ее смиренном виде, и она начала понимать, что он от нее хочет. К этому добавился комичный образ Яна, высокого, атлетического, в нелепых розовых панталонах, и Элизабет выдавила из себя слабую улыбку.

– Я сама очень восхищалась этими панталонами, – сказала она. – И вы также закажете для сочетания желтый атласный камзол?

Он улыбнулся.

– Я думаю – красно-коричневый.

– Необычное сочетание, – мягко заметила Элизабет, – но оно, я уверена, сделает вас объектом зависти всех, кто вас увидит.

В нем росла гордость за то, как героически она справилась с собой. Чтобы удержаться и не сказать ей то, что хотел сказать наедине завтра утром, Ян оглянулся по сторонам, ища тему для разговора.

– Я понимаю, что Валери, которой меня представляли, и есть та Валери с нашими оранжерейными записками?

Он понял свою ошибку, когда ее глаза затуманились, и она посмотрела в направлении его взгляда.

– Да.

– Нужно ли мне попросить Уиллингтонов освободить зал, чтобы у тебя были необходимые двадцать шагов? Естественно, я буду твоим секундантом.

Элизабет чуть задыхалась, но улыбка появилась на ее губах.

– На ней есть бантик?

Ян посмотрел и покачал головой.

– Боюсь, что нет.

– А серьги?

Он снова посмотрел и нахмурился.

– Я думаю, это бородавка.

Наконец и ее глаза заулыбались.

– Это небольшая мишень, но я полагаю…

– Позвольте мне, – серьезно ответил он, и она засмеялась.

Последние звуки вальса замерли, и когда они уходили, Ян заметил Мондевейла, направляющегося к Таунсендам, которые вернулись в бальный зал.

– Теперь, когда вы маркиз, – спросила Элизабет, – вы будете жить в Шотландии или в Англии?

– Я принял титул, но не деньги или земли, – рассеянно ответил Ян, наблюдая за Мондевейлом. – Я объясню тебе все завтра утром в твоем доме. Мондевейл собирается пригласить тебя танцевать, как только мы подойдем к Таунсендам, поэтому слушай внимательно. Позднее я приглашу тебя танцевать еще раз. Откажи мне.

Элизабет озадаченно посмотрела на него, но кивнула.

– Что-нибудь еще? – спросила она, когда он собирался оставить ее с друзьями.

– Есть еще очень много, но оно подождет до завтра.

Заинтригованная, Элизабет обратила свое внимание на виконта Мондевейла.

Алекс наблюдала сцену между Элизабет и Яном, но мысли ее были далеко. До этого Александра сказала мужу все, что думала о Яне Торнтоне, который погубил репутацию Элизабет, а сейчас обманывал, внушая, будто он человек с очень скромными средствами. Джордан не согласился с тем, что Торнтон совершенно беспринципный человек, и спокойно заявил о намерении Яна исправить дело сегодня. Затем заставил жену и бабушку обещать, что они ничего не скажут Элизабет, пока Яну не представится случай сделать это самому. С большой неохотой Алекс согласилась. Элизабет была нежной и доброй, и Алекс боялась, что благодарность лишит подругу способности рассмотреть истинную сущность Яна. И сейчас Алекс надеялась на то, что Ян Торнтон больше не причинит зла ее лучшей подруге.

К концу вечера большинство гостей Уиллингтонов пришли к следующим выводам: во-первых, Ян Торнтон действительно внук герцога Стэнхоупа (во что, как все заявили, они всегда верили); во-вторых, Элизабет Камерон, весьма вероятно, отвергла скандальные ухаживания Яна два года назад (во что, как все заявили, они всегда верили); в-третьих, так как она отказала Торнтону, когда он второй раз пригласил ее танцевать сегодня, то Элизабет на самом деле могла отдать предпочтение своему прежнему жениху виконту Мондейвелу (чему кто-либо едва ли мог действительно поверить).

Глава 22

Бентнер внес в утреннюю гостиную накрытое крышкой блюдо ячменных оладий и поставил его на стол перед Элизабет и Алекс, которые обсуждали вчерашний бал. Люсинда, редко завтракавшая, сидела на узкой подушке у окна, невозмутимо занимаясь рукоделием и прислушиваясь к их разговору.

Утренняя гостиная, как и все остальные комнаты в просторном доме на Променад-стрит, была меблирована в тонах, которые Джулиус Камерон называл «практичными», с серыми и коричневыми оттенками. Однако сегодня утром в центре комнаты сияла радуга. За столом, накрытым скатертью из индийского полотна, сидели Алекс в матово-розовом дневном платье и Элизабет в зеленом, цвета мяты, утреннем платье.

Может быть, при виде такой прелестной картинки, которую представляли молодые женщины, Бентнер бы одобрительно улыбнулся, но сегодня, когда он ставил масло и джем, ему надо было рассказать неприятные новости и кое в чем признаться. Сняв крышку с блюда с оладьями, Бентнер сообщил свои новости и сделал признание.

– У нас был гость вчера вечером, – сказал он Элизабет. – Я захлопнул дверь перед его носом.

– Кто это был?

– Какой-то мистер Ян Торнтон.

Элизабет подавила испуганный смешок, когда представила, как это было, но, прежде чем она успела что-нибудь сказать, Бентнер рассерженно произнес:

– Потом я пожалел о своем поступке. Мне следовало пригласить его в дом, предложить ему закуску и подсыпать в вино того самого слабительного порошка. У него бы целый месяц болел живот. – Бентнер, – с чувством сказала Алекс, – ты – сокровище!

– Не поощряй его фантазии, – шутливо предупредила Элизабет. – Бентнер увлекается таинственными историями, поэтому временами забывает, что то, что делают в романах, не всегда можно делать в реальной жизни. Он действительно проделал такую вещь с моим дядей в прошлом году.

– Да, и тот не приезжал полгода, – гордо сообщил Бентнер Алекс.

– А когда приезжает, – напомнила ему Элизабет, нахмурившись, чтобы казаться строгой, – то отказывается съесть или выпить что-нибудь.

– Вот почему он никогда подолгу не задерживается, – возразил Бентнер, ничуть не испугавшись.

Бентнер привык, когда обсуждается будущее его хозяйки, как это было сейчас, оставаться рядом, чтобы, если у него появлялись идеи, внести свои предложения. Так как Элизабет, казалось, всегда ценила его советы и помощь, дворецкий не находил ничего странного в том, что он сидит за столом и участвует в разговоре в присутствии единственной гостьи, которую знал еще девочкой.

– Прежде всего мы должны избавить тебя от этого гнусного Белхейвена, – сказала Алекс, возвращаясь к их предшествующему разговору. – Он вертелся вчера вокруг нас и свирепо смотрел на каждого, кто мог бы приблизиться к тебе. – Она вздрогнула. – А как он строил тебе глазки! Отвратительно. Даже хуже: он почти страшен.

Бентнер все слышал, и его старческие глаза стали задумчивыми, когда он вспомнил кое-что, описанное в одном из прочитанных им романов.

– Как решение проблемы, это чересчур, – сказал Бентнер. – Но как последний выход, может пригодиться.

Две пары глаз с интересом повернулись к нему, и он продолжал:

– Я читал об этом в «Мерзавце». Нам надо, чтобы Аарон похитил Белхейвена в нашей карете и привез его прямо в доки, где мы продадим его вербовщикам.

Покачав головой, ласково взглянув на него, Элизабет шутливо сказала:

– Я не думаю, что он покорно пойдет за Аароном.

– А я не думаю, – добавила Алекс, встречаясь смеющимся взглядом с Элизабет, – что вербовщики возьмут его. Они не настолько в нем нуждаются.

– И всегда есть черная магия, – продолжал Бентнер. – В «Смертельной попытке» был один преступник, который знал древние обряды и мог вызывать злые чары. Нам будут нужны несколько крысиных хвостов и, насколько я помню, языки…

– Нет, – решительно сказала Элизабет.

– …ящериц, – не менее решительно закончил Бентнер.

– Безусловно, нет, – возразила его хозяйка.

– И свежий жабий помет, но получить его можно… В романе не говорится, как отличить свежий от…

– Бентнер! – воскликнула со смехом Элизабет. – Ты доведешь нас до обморока, если сейчас же не перестанешь.

Когда Бентнер ушел поискать уединения, чтобы придумать дальнейшие варианты выхода из положения, Элизабет посмотрела на Алекс.

– Крысиные хвосты и ящеричьи языки, – сказала она, посмеиваясь. – Неудивительно, что Бентнер требует, чтобы у него в комнате всю ночь горела свеча.

– Он, должно быть, боится закрыть глаза, начитавшись таких книг, – согласилась Алекс, но ее мысли вернулись к прошлому вечеру. – Очевидно одно, я была права, что тебе следовало появиться в обществе. Вчера было много хуже, чем я ожидала, но остальное будет просто. Я не сомневаюсь, что ты получишь предложения в течение недели, так что мы должны решить, кто тебе нравится и кого ты желаешь поощрить. Я думаю, – осторожно продолжала она, – если ты все еще хочешь Мондевейла…

Элизабет выразительно покачала головой.

– Я никого не хочу, Алекс. В самом деле.

Вдовствующая герцогиня, приехавшая, чтобы сопровождать Алекс по магазинам, вошла вслед за испуганным лакеем, от которого отмахнулась, когда тот хотел объявить о ее приезде.

– Что ты сказала, Элизабет? – спросила она с крайне недовольным видом оттого, что ее усилия вчера могли быть потрачены напрасно.

Элизабет вздрогнула при звуке ее властного голоса. С ног до головы одетая в серебристо-серое, герцогиня олицетворяла богатство, уверенность и высокое происхождение. Элизабет по-прежнему думала, что никогда еще не встречала женщину такого устрашающего вида, но, как и Алекс, разглядела скрытую теплоту под неодобрением, звучавшим в ее строгом голосе.

– Элизабет хотела сказать, – объяснила Алекс, пока вдовствующая герцогиня удобнее устраивалась за столом и расправляла свои шелковые юбки, – что она снова пробыла в обществе всего один день. После неудачного опыта с Мондевейлом и мистером Торнтоном, она, естественно, не хочет снова ошибиться в своих чувствах.

– Ты ошибаешься, Александра, – сказала решительно герцогиня, внимательно вглядываясь в лицо Элизабет. – Я думаю, она хотела сказать, что у нее нет намерения выходить замуж ни сейчас, ни в будущем, если можно избежать этого.

Улыбка исчезла с лица Элизабет, но она не солгала.

– Именно так, – тихо сказала Элизабет, намазывая маслом оладью.

– Глупости, моя дорогая. Ты должна и выйдешь замуж.

– Бабушка совершенно права, – добавила Алекс. – Ты не можешь остаться в обществе незамужней и не испытать при этом самые разные неприятности. Поверь мне, уж я знаю.

– Совершенно верно! – сказала герцогиня, переходя к причине своего раннего приезда. – И вот поэтому я решила, что тебе следует подумать о Кенсингтоне.

– О ком? – воскликнула Элизабет и узнала новый титул Яна. – Спасибо, нет, – твердо сказала она. – Я очень довольна, что все сошло так хорошо, и благодарна ему за помощь, вот и все.

Элизабет не обратила внимания, как у нее слегка заныло сердце, когда она вспомнила, как красив был Ян вчера и как нежен с ней. Он не причинил ей ничего, кроме горя с тех пор, как они встретились. Ян был непредсказуемым и властным. Более того, видя особую близость между Алекс и Джорданом, Элизабет начала сомневаться в правильности выбора мужа, руководствуясь практической стороной. Элизабет мало что помнила о своих родителях, веселой красивой паре: они залетали в ее жизнь и улетали в вихре светских развлечений, которые удерживали их вдали от дома намного больше, чем они оставались в нем.

– Благодарна? – повторила герцогиня. – Я бы так не сказала. Кроме того, он не сделал это так хорошо, как мог бы, прежде всего. Ему вообще не следовало приглашать тебя танцевать.

– Но если б он не пригласил, это выглядело бы еще более странным, – неохотно возразила Алекс. – Однако я больше всего рада тому, что он не интересует Элизабет.

Герцогиня удивленно свела брови.

– Почему это?

– Я не могу заставить свое сердце простить его за то горе, что он принес ей. Вспомним же, что Торнтон позволял Элизабет заблуждаться и верить, что его дом – скромный домик в Шотландии, – Алекс добавила, – я не доверяю ему.

Повернувшись за поддержкой к Люсинде, Алекс спросила ее, что она думает.

Люсинда, которой Элизабет рассказала о вчерашнем поведении Яна, подняла глаза от своего рукоделия.

– Что касается мистера Торнтона, – уклончиво ответила она, – то здесь я предпочитаю оставить свое мнение при себе.

– Я не предлагаю, – сказала герцогиня, рассерженная от такого неслыханного сопротивления, – чтобы ты упала ему в объятия, если он сделает предложение. Его поведение за исключением вчерашнего вечера безусловно достойно осуждения.

Она умолкла, так как в дверях появился Бентнер. С несчастным и злым выражением лица.

– Ваш дядя здесь, мисс Элизабет.

– Нет необходимости докладывать обо мне, – заявил ему Джулиус, шагая через холл к утренней гостиной. – Это мой дом.

Элизабет встала, намереваясь уйти куда-нибудь, где могла без свидетелей услышать какую-нибудь неприятную вещь, которую он обязательно скажет ей, как раз в этот момент дядя Джулиус застыл на пороге, слегка покраснев, когда понял, что у нее в гостях дамы.

– Ты видела Торнтона? – спросил он.

– Да, а что?

– Должен сказать, я горжусь тем, как ты восприняла это, и боялся, что ты возмутишься, потому, что тебе не сказали. Это связано с огромными деньгами, и я не допущу, чтобы ты начала жеманничать, ведь тогда он захочет взять деньги обратно.

– О чем вы говорите?

– Может быть, нам лучше уйти? – предложила Александра.

– В этом нет необходимости, – сказал Джулиус, дергая шейный платок и неожиданно проявляя несвойственное ему беспокойство. – Я так же охотно поговорю с Элизабет перед ее подругами. Как я понимаю, вы ее подруги?

Элизабет с ужасом поняла, что дядя рассчитывает на то, что гости помешают ей устроить «сцену», так он называл любое противодействие, как бы спокойно оно ни было высказано.

– Не пройти ли нам в переднюю гостиную? – предложил Джулиус таким тоном, как будто приказывал, а не приглашал. – Там больше места.

От его нахальства и бестактности лицо герцогини приняло ледяное выражение, но взглянув на Элизабет, она заметила, как та неожиданно замерла с выражением страха на лице, поэтому коротко кивнула.

– Нет смысла спешить с этим делом, – сказал Джулиус, направляясь в холл в сопровождении всех, кто был в утренней гостиной.

Джулиуса радовали не столько деньги, сколько чувство торжества от того, что, имея дело с человеком невероятной хитрости, каким считался Торнтон, Джулиус Камерон оказался полным победителем.

– Я думаю, Элизабет, следует представить нас, – сказал Джулиус, когда они вошли в гостиную.

Элизабет машинально представила его герцогине, так как ум ее был охвачен тревогой от неизвестной угрозы. И когда дядя сказал: «Я хотел бы выпить чаю перед тем, как мы перейдем к делу», – тревога переросла в страх, потому что он никогда не ел и не пил с тех пор, как Бентнер подсыпал ему слабительное. Дядя старается оттянуть время, поняла она, а это означало, что новость была чрезвычайной важности.

Не замечая парка, через который они проезжали на пути к дому Элизабет, Ян бессознательно похлопывал перчатками по колену. Дважды женщины, с которыми Торнтон встречался накануне, махали ему рукой и улыбались, но он не обращал внимания. Ян был погружен в обдумывание объяснений, которые собирался дать Элизабет. Любой ценой, но она не должна была думать, что он хочет жениться на ней из жалости или чувства вины, потому что Элизабет была не только красивой, она была гордой; и ее гордость может стать препятствием их помолвке. Леди Камерон была также храброй и упрямой, и если она узнает, что помолвка – дело уже решенное, то наверняка возмутится от этого тоже, и Ян не мог бы осудить ее. Два года назад Элизабет была самой желанной красавицей, какая когда-либо появлялась в Лондоне, и она заслуживала, чтобы за ней ухаживали соответствующим образом.

Без сомнения, Элизабет захочет немного отомстить ему, притворившись, что не желает его, но это не беспокоило Яна. Они хотели друг друга с первой встречи в саду. С тех пор они хотели друг друга каждый раз, когда оказывались вместе. В ней были невинность и смелость, страсть и стеснительность, гнев и прощение. Она была невозмутимой и величественной на балу, оживленной и умелой с пистолетом в руке, страстной и нежной в его объятиях. В ней было все это и много больше.

И он любил ее. Если быть честным, Ян должен признаться, что полюбил ее с той минуты, когда она выступила против рассерженных мужчин, заполнивших игральную комнату, – молодая, золотая принцесса перед многочисленными подданными, казавшаяся крошечной перед их величиной, презирающая их мнение.

Она тоже любила его; это было единственным объяснением всему, что произошло в тот уик-энд, когда они встретились, и за те три дня, что они провели вместе в Шотландии. Между ними было только одно различие, Элизабет не имела преимущества перед Яном ни в возрасте, ни в жизненном опыте, ни в воспитании. Она была молодой английской девушкой, выросшей в уединении, думавшей, что самое сильное чувство, которое два человека могут или должны питать друг к другу, – это «длительная привязанность».

Элизабет не знала, да и не могла еще понять, что любовь это дар, который они получили в момент встречи в освещенном фонарями саду. Улыбка показалась на его губах, когда он вспомнил, какой она была в саду в вечер их встречи; Элизабет смогла бросить вызов толпе мужчин, а в саду, флиртуя с ним, она так волновалась, что вытерла ладони о свои колени. Это воспоминание было одно из самых нежных.

Ян улыбнулся, посмеиваясь над собой. Во всех сферах своей жизни он был хладнокровно практичен, когда же дело касалось Элизабет, то Ян становился то слепым и легко возбудимым, то, как сейчас, определенно околдованным. Сегодня утром по пути сюда Торнтон остановился у самого модного лондонского ювелира и сделал покупки, которые оставили владельца лавки мистера Финиаса Уэдерборна, провожавшего Яна с поклонами до дверей, в состоянии бурного восторга и сомнения в реальности происшедшего. И действительно, в кармане Яна лежало обручальное кольцо, но он взял его с собой только потому, что думал, будто его не надо примерять. Ян не наденет кольцо на палец Элизабет до тех пор, пока она не будет готова признаться, что любит его, или по крайней мере что хочет выйти за него замуж. Его собственные родители любили друг друга, не стыдясь и не сдерживая своих чувств. Меньшего Торнтон не ждал от Элизабет, что, подумал Ян при этом, довольно страшно, ведь он не ожидал и даже искренне не хотел того же от Кристины.

Единственная проблема, которая беспокоила Яна, – это реакция Элизабет, когда та узнает, что уже просватана за него, или еще хуже, что его заставили заплатить за нее. Она не знала о первом, и нет оснований для того, что она когда-нибудь узнает о втором. Ян особо предупредил ее дядю, что он оба эти вопроса решит сам.

Все дома на Променад-стрит были белые с узорными чугунными воротами перед ними. Хотя они не были так внушительны, как особняки на Аппер-Брук-стрит, это была красивая улица, по которой двигались модные женщины в шляпках и платьях пастельных тонов рука об руку с безукоризненно одетыми мужчинами.

Когда кучер остановил своих серых перед домом Камерона, Ян заметил, что перед ним уже стояли две кареты, но не обратил внимания на наемный экипаж, остановившийся позади. Раздраженно думая о предстоящей стычке с нахальным дворецким Элизабет, он поднимался по ступеням, когда голос Дункана окликнул его, и Ян удивленно обернулся.

– Я приехал сегодня утром, – объяснил Дункан, искоса взглянув на двух семенивших вниз по улице франтов в камзолах, обтягивающих их осиные талии, и рубашках с доходящими до подбородка воротничками, увешанными цепочками и печатками.

– Твой дворецкий сказал мне, что ты здесь. Я подумал… то есть я хотел узнать, как обстоят дела.

– А так как мой дворецкий не знал, – заключил Ян с насмешливым раздражением, – ты решил поехать к Элизабет и посмотреть, не сможешь ли узнать все сам?

– Что-то в этом роде, – спокойно сказал священник. – Я думаю, Элизабет считает меня другом. Поэтому я намеревался заехать к ней, и, если тебя здесь нет, замолвить за тебя словечко.

– Только одно? – спросил мягко Ян.

Священник не отступил; он редко отступал, особенно в делах, касавшихся морали или справедливости.

– Зная, как ты обошелся с ней, мне было очень трудно найти и одно. Как повернулось дело с твоим дедом?

– Довольно хорошо, – ответил Ян, думая о встрече с Элизабет. – Он здесь, в Лондоне.

– И?

– И, – насмешливо сказал Ян, – ты можешь обращаться ко мне «милорд».

– Я приехал сюда, – настойчиво продолжал Дункан, – чтобы обратиться к тебе как к «жениху».

Раздражение мелькнуло в выражении смуглого лица Яна.

– Ты никогда не перестанешь настаивать, правда? Я распоряжался своей жизнью в течение тридцати лет сам, Дункан. Думаю, смогу сделать это и сейчас.

Дункан сумел принять смущенный вид.

– Ты прав, конечно. Мне уехать?

Ян увидел пользу от смягчающего присутствия Дункана и неохотно покачал головой.

– Нет. Раз уж ты здесь, – продолжал он, когда они поднялись на верхнюю ступень, – то мог бы объявить о нашем прибытии дворецкому. Я не могу пройти мимо него.

Дункан поднял дверной молоток и с насмешкой поглядел на Яна.

– Ты не можешь пройти мимо дворецкого и полагаешь, что прекрасно обходишься без меня?

Отказываясь попасться на эту удочку, Ян ничего не ответил. Через минуту дверь открылась, и дворецкий вежливо посмотрел на Дункана, начавшего называть свое имя, затем на Яна. Изумленный священник не поверил своим глазам, когда дверь начала закрываться перед его лицом. Но за мгновение до того, как она захлопнулась, Ян подался вперед, протиснув в щель плечо, отшвырнул дворецкого в холл, где тот, ударившись, отлетел от стены. Низким свирепым голосом Торнтон произнес:

– Скажи хозяйке, что я здесь, или я найду ее сам и скажу об этом.

С крайним возмущением старик смерил высокий рост и мощную фигуру Яна, затем повернулся и неохотно направился в комнату, откуда слышались приглушенные голоса.

Дункан посмотрел на племянника, иронически подняв седую бровь, и сказал.

– Очень умно с твоей стороны завоевать доверие слуг Элизабет.

Собравшиеся в гостиной проявили разные чувства при объявлении Бентнера, что «здесь Торнтон, и он ворвался в дом». Вдовствующая герцогиня посмотрела на него с интересом, Джулиус одновременно с облегчением и испугом, Александра – с недоверием, а Элизабет, все еще думая о неизвестной причине приезда дяди, смотрела, не понимая. Только Люсинда не проявила замешательства, а отложила рукоделие в сторону и с готовностью повернула голову к двери.

– Проведите его сюда, Бентнер, – сказал дядя, в напряженном молчании его голос прозвучал неестественно громко.

Элизабет была потрясена, увидев, как в комнату вместе с Торнтоном вошел Дункан, и еще больше, когда Ян, не обращая ни на кого внимания, подошел прямо к ней, пристально глядя ей в лицо.

– Я надеюсь, вы не очень страдаете от вчерашнего испытания? – спросил он нежно, беря ее руку и поднося кончики ее пальцев к губам.

Элизабет подумала, что он потрясающе красив в камзоле и жилете из дорогой ткани красноватого цвета, которые облегали его широкие плечи, светло-коричневых панталонах, прекрасно сидящих на длинных ногах, и кремовой шелковой рубашке, оттенявшей загар на его лице и шее.

– Я чувствую себя очень хорошо, спасибо, – ответила она, стараясь не замечать тепло, заструившееся по руке, когда он надолго задержал ее руку, прежде чем неохотно отпустил и дал ей возможность представить его и Дункана.

Несмотря на тревогу из-за дяди, Элизабет усмехнулась про себя, представляя Дункана. Каждый проявил то же изумление, что и она сама, когда узнала, что дядя Яна – духовное лицо. Джулиус ахнул, Алекс не отрывала глаз от Дункана, а вдовствующая герцогиня сердито смотрела на Яна, когда священник вежливо склонился к ее руке.

– Я правильно понимаю, Кенсингтон, – строго спросила она Яна, – что вы в родственных отношениях с духовным лицом?

Ответом Яна был шутливый поклон и насмешливо поднятые брови, но Дункан, который отчаянно старался разрядить атмосферу, попытался неудачно пошутить.

– Это всегда производит странное впечатление на людей, – сказал он герцогине.

– Не трудно догадаться почему, – резко ответила она.

Ян открыл рот, чтобы дать старой карге вполне заслуженный нагоняй, но его беспокоило присутствие Джулиуса Камерона. Через минуту он пришел в ярость от того, что тот вышел на середину комнаты и заявил грубовато-добродушным голосом.

– Раз мы все вместе, нет причины расходиться. Бентнер, принеси шампанское. Элизабет, поздравляю. Я надеюсь, ты будешь вести себя, как положено жене, и не разоришь мужа, растратив его деньги.

Наступила мертвая тишина, никто не шевельнулся, только Элизабет показалось, что вся комната начала качаться.

– Что? – задыхаясь спросила она наконец.

– Ты помолвлена.

Гнев, как пламя, вспыхнул внутри у нее, охватывая руки и ноги.

– В самом деле? – спросила она с убийственным спокойствием в голосе, думая о сэре Фрэнсисе и Джоне Марчмэне. – С кем же?

К ее изумлению дядя Джулиус выжидательно повернулся к Яну, который смотрел на него так, словно собирался убить.

– Со мной, – коротко сказал Ян, не сводя ледяного взгляда с дяди Элизабет.

– Это окончательно, – предупредил ее Джулиус, а затем, полагая, что племяннице будет, как и ему, приятно узнать, что она представляет денежную ценность, добавил: – Он заплатил целое состояние за эту привилегию. Я не уступил ему ни шиллинга.

Элизабет, не имевшая представления о том, что они встречались раньше, смотрела на Яна в страшном смущении, и гнев ее возрастал.

– Что он хочет сказать? – с трудом прошептала она.

– Он хочет сказать, – чуть сдерживаясь, начал Ян, все еще не способный поверить, что все его романтические планы рухнули, – что мы помолвлены. Документы подписаны.

– Как, вы… вы высокомерный, всесильный… – она захлебнулась слезами, которые мешали ей говорить, – вы даже не потрудились спросить меня?

С трудом оторвав взгляд от своей жертвы, Ян повернулся к Элизабет, и его сердце сжалось от ее взгляда.

– Почему бы нам не пойти куда-нибудь, где мы сможем одни обсудить это? – осторожно сказал он, подходя и беря ее за локоть.

Элизабет вырвалась, обожженная его прикосновением.

– О, нет! – взорвалась она; все ее тело дрожало от гнева. – Зачем оберегать мои чувства сейчас? Вы сделали из меня посмешище с того дня, когда я впервые вас увидела. Почему не продолжать сейчас?

– Элизабет, – ласково вставил Дункан, – Ян только старается искупить вину перед вами, теперь он понимает, в каком печальном положении вы…

– Замолчи, Дункан! – в ярости приказал Ян, но было уже поздно. Глаза Элизабет расширились от ужаса, что ее жалели.

– И в каком же это «печальном положении», – потребовала она ответа, сверкая великолепными глазами, полными слез унижения и гнева, – вы считаете, я нахожусь?

Ян схватил ее за локоть.

– Пойдем со мной или я унесу тебя отсюда.

Он был полон решимости сделать это, и Элизабет, вырвав локоть, кивнула.

– Пожалуйста, – сказала она сердито.

Толкнув дверь первой попавшейся комнаты, Ян втащил в нее Элизабет и закрыл за собой дверь. Она вышла на середину маленькой гостиной и, упершись в бока сжатыми кулачками, повернулась к нему.

– Вы, чудовище, – прошипела Элизабет. – Как вы смеете жалеть меня!

Ян знал, что именно такой вывод сделает Элизабет, и именно такой реакции ожидал от гордой красавицы, которая в Шотландии заставила его поверить, что она живет в вихре фривольных светских удовольствий, а ее дом – истинный дворец. Надеясь немного укротить ее гнев, он попытался отвлечь ее логическим анализом произнесенных ею слов.

– Большая разница между сожалением о своих действиях и жалостью к тому, кто пострадал из-за них.

– Не смейте со мной играть словами! – сказала она дрожащим от ярости голосом.

Мысленно Ян улыбнулся от гордости за ее проницательность, даже в состоянии шока Элизабет понимала, когда ее обманывают.

– Я прошу прощения, – спокойно сдался он. Ян направился к ней, и Элизабет отступила, пока не уперлась спиной в стул, и, остановившись, свирепо смотрела на него. – В такой ситуации ничто, кроме правды, не поможет, – согласился Ян, положив руки на ее сжавшиеся плечи. Зная, что Элизабет рассмеется ему в лицо, если он попытается убедить ее сейчас в своей любви, Ян сказал то, во что она должна была поверить. – Правда заключается в том, что я хочу тебя. Я всегда хотел тебя, и ты это знаешь.

– Я ненавижу это слово, – воскликнула она, безуспешно пытаясь освободиться от его рук.

– Я не думаю, будто ты знаешь, что оно означает.

– Вы говорите это каждый раз, когда навязываетесь мне.

– И каждый раз ты таешь у меня в руках.

– Я не выйду за вас замуж, – сердито сказала Элизабет, мысленно подыскивая какой-нибудь выход. – Я не знаю вас, не доверяю вам.

– Но ты хочешь меня, – сказал он ей с многозначительной улыбкой.

– Перестаньте повторять это, черт вас побери! Я хочу старого мужа, я уже говорила вам, – воскликнула она, не задумываясь, говоря что попало, лишь бы оттолкнуть его. – Я хочу, чтобы моя жизнь принадлежала мне. Я это тоже говорила. А вы примчались в Англию и… и купили меня. – Это заставило ее замолчать, а глаза заблестели.

– Нет, – твердо заявил он, хотя это и была уступка, – я пришел к соглашению с твоим дядей.

Слезы, которые она героически сдерживала, начали катиться из-под ее ресниц.

– Я не нищая, – плакала Элизабет. – Я не н-ни-щая, – повторила она, захлебываясь слезами. – У меня есть… было… приданое, черт возьми. И если вы были так гл-глупы, что позволили ему обмануть вас, так вам и надо.

Яна разрывало желание рассмеяться, поцеловать ее и убить бессердечного дядю.

– Как смеете вы заключать сделки, на которые я не согласна? – вспыхнула она, а слезы лились из ее чудных глаз. – Я не вещь, чтобы там не д-думал мой дядюшка. Я бы нашла способ не выходить за Белхейвена. Я бы, – воскликнула Элизабет с силой, – я бы нашла способ сохранить Хейвенхерст без дяди. Вы не имели права, никакого права торговаться с моим дядей. Вы не лучше Белхейвена!

– Ты права, – мрачно признался Ян, умирая от желания обнять Элизабет и взять на себя часть ее боли, и тут его осенило – возможность сгладить частично ее унижение и сопротивление. Вспомнив, как она гордилась своим умением торговаться с лавочниками, когда рассказывала об этом в Шотландии, он попытался использовать это. – Как ты говорила, ты прекрасно сможешь поторговаться за себя… – И ласково попросил: – Ты поторгуешься со мной, Элизабет?

– Конечно, – бросила она. – Соглашение отменяется, я отказываюсь от условий. Сделка закончена.

У него дернулись губы, но голос был полон решимости.

– Твой дядя намерен избавиться от тебя и расходов на дом, который ты любишь, и его ничто не остановит. Без него ты не сможешь содержать Хейвенхерст. Он очень подробно объяснил мне ситуацию.

Хотя Элизабет и покачала головой, она знала, что это правда, и чувство надвигающейся гибели, против которой боролась столько недель, начало овладевать ею.

– Единственное решение твоих проблем – муж.

– Не смейте предлагать мужчину как выход из моих несчастий, – вскричала она. – Вы – причина всех бед. Мой отец проиграл состояние семьи и оставил меня в долгах; мой брат исчез, еще увеличив мои долги; вы поцеловали меня и погубили мою репутацию; мой жених отказался от меня при первом же признаке скандала, который вызвали вы; а мой дядя пытается продать меня! Что касается меня, – закончила яростно Элизабет, – мужчины прекрасные партнеры в танцах, но, кроме этого, я ни в одном из вас не вижу никакой пользы. Если подумать, все вы на самом деле совершенно отвратительны, но это, конечно, редко кто признает, так как от этого можно совсем пасть духом.

– К несчастью, нам нет альтернативы, – заметил Ян. И так как он не отказался бы от нее, что бы ни пришлось сделать, чтобы удержать ее, то добавил: – В данном случае, я – единственная твоя альтернатива. Мы с дядей подписали брачный контракт, и деньги уже перешли из рук в руки. Я, однако, хочу поторговаться с тобой об условиях.

– Зачем это вам? – презрительно спросила она.

В ее вопросе Ян услышал ту же враждебность, с которой он сталкивался каждый раз, когда имел дело с гордым человеком, вынужденным обстоятельствами продать что-то, что хотел бы сохранить. Как и эти люди, Элизабет чувствовала свое бессилие; и как у них, только одна гордость заставляла ее сделать всю неприятную процедуру как можно труднее для Яна.

В делах Торнтон, безусловно, не вредил бы себе в переговорах, помогая оппоненту понять ценность своего имущества и определить, какие выгодные условия он может выторговать. Однако в случае с Элизабет Ян старался делать именно так.

– Я хочу заключить сделку с тобой, – сказал он мягко, – по тем же причинам, по которым любой старается договориться, – у тебя есть то, что нужно мне. – Изо всех сил стараясь доказать ей, что она не бессильна, не бедна, добавил: – Мне очень это нужно, Элизабет

– И что же это? – осторожно спросила она, негодование на ее милом лице сменялось удивлением.

– Вот что, – хрипловато прошептал Ян.

Его руки крепче сжали ее плечи, привлекая девушку к себе, он наклонился, и его губы плотно и чувственно прижались к ее рту в медленном покоряющем поцелуе. Хотя она упрямо отказывалась отвечать ему, он почувствовал, как напряжение отпускает ее; и как только оно ушло, Ян показал Элизабет, как сильно его желание. Он обнял ее, с силой прижимая к себе, его рот с настойчивой жадностью прижался к ее губам, руки властно гладили спину и бедра, привлекая ее все сильнее к своему напрягшемуся телу. Оторвавшись от губ Элизабет, он прерывисто вздохнул.

– Очень сильно, – прошептал Ян.

Подняв голову, он посмотрел на нее и заметил предательский румянец на щеках, легкое смущение в пристальном взгляде зеленых глаз и нежную руку, забытую на его груди. Скользя рукой по ее талии, Ян крепко прижимал Элизабет, мучая себя, к своему напряженному от возбуждения телу, провел пальцами по ее щеке и тихо сказал:

– За право на это и на то, что следует за этим, я готов согласиться на любые разумные условия, которые ты укажешь. И я даже заранее предупреждаю, – добавил он с нежной улыбкой, глядя на обращенное к нему лицо, – я не скупой человек и не бедный.

Элизабет вздохнула, пытаясь, чтобы в голосе не звучала дрожь, охватившая ее от его поцелуя.

– А что еще следует за поцелуями? – спросила она с подозрением.

Вопрос привел его в замешательство.

– То, что связано с появлением детей, – сказал он, с интересом изучая ее лицо. – Я хочу несколько детей, конечно, при твоем полном содействии, – добавил Ян, подавляя улыбку.

– Конечно, – без колебаний согласилась она. – Я тоже люблю детей, очень.

Ян замолчал, решив, что разумнее не спешить и не спугнуть удачу. Очевидно, у Элизабет очень свободное отношение к сексуальной стороне брака – довольно необычное для хорошо воспитанной английской девушки, огражденной от жизни.

– Каковы твои условия? – спросил Ян, сделав последнюю попытку изменить соотношение сил в ее пользу. – Я едва ли в состоянии спорить.

Элизабет подумала и затем медленно начала перечислять свои условия.

– Я хочу, чтобы мне было позволено заниматься Хейвенхерстом без чьего-либо вмешательства и критики.

– Принято, – с готовностью согласился он, и в нем нарастали облегчение и восторг.

– И я бы хотела, чтобы для этого выделялась определенная сумма и выдавалась мне один раз в год. Имение, как только я завершу орошение, окупит ваш заем с процентами.

– Согласен, – спокойно сказал Ян.

Элизабет колебалась, не зная, сможет ли он позволить себе эти расходы, смущенная своими требованиями, ведь она не узнала о его финансовом положении. Накануне Ян сообщил, что принял титул и ничего больше.

– Взамен, – проявила она справедливость, – я постараюсь удержать расходы на абсолютном минимуме.

Он улыбнулся.

– Никогда не показывай своей неуверенности, если уже поставила свои условия и получила согласие, – это дает оппоненту некоторое преимущество в следующем раунде.

Элизабет с подозрением прищурилась; он соглашался на все, и уж слишком легко.

– И я думаю, – решительно заявила она, – я хочу, чтобы все было записано, заверено свидетелями и вошло в первоначальное соглашение.

Глаза Яна широко раскрылись, лукавая улыбка восхищения растянула его губы, и он кивнул в знак согласия. В соседней комнате было полно свидетелей, включая ее дядю, подписавшего первое соглашение, и священника, который мог засвидетельствовать его.

Ян решил, что разумнее приступить к этому сейчас, пока у нее не изменилось настроение, чем жалеть об упущенной возможности.

– Если б ты была моим партнером несколько лет назад, – пошутил он, выходя с ней из комнаты, – Бог знает, чего бы я мог добиться.

Несмотря на свой тон и то, что Ян был на ее стороне в переговорах, тем не менее он был восхищен открытой смелостью ее требований.

Элизабет заметила восхищение в его улыбке и слегка улыбнулась в ответ.

– В Хейвенхерсте я покупаю всю провизию и веду книги, так как у нас нет управляющего. Как я уже говорила, я научилась торговаться.

Улыбка исчезла с лица Яна, когда он представил кредиторов, которые обрушились на нее после исчезновения брата, и какую храбрость пришлось ей проявить, чтобы не дать им растащить по камешку ее дом. Отчаяние заставило Элизабет научиться торговаться.

Глава 23

В отсутствие Яна и Элизабет Дункану с огромным трудом удавалось поддерживать в гостиной приятную беседу, но даже его многолетний жизненный опыт общения с людьми, переживающими душевные муки, не смог помочь ему, потому что каждый в этой комнате, казалось, испытывал муки, вызванные разными чувствами. Леди Александра была обеспокоена и взволнована; противный дядя Элизабет был холоден и зол; герцогиня и мисс Трокмортон-Джоунс явно получали удовольствие от того трудного положения, в которое, очевидно, попал Ян со своим необычным сватовством.

Со вздохом облегчения Дункан прервал свои рассуждения о вероятности раннего снегопада и взглянул на Элизабет и Яна, вошедших в комнату. Ему стало еще легче, когда он встретился глазами с племянником и увидел в них теплоту и чуточку веселой насмешливости.

– Мы с Элизабет пришли к соглашению, – без всякого вступления объявил Ян собравшимся в комнате. – Она считает, и совершенно справедливо, что она, и только она, имеет право выдавать себя замуж. Поэтому у нее есть… э… определенные условия, которые должны быть включены в брачный контракт. Дункан, не будешь ли так добр, чтобы записать ее условия?

Брови Дункана полезли вверх, но он поспешно встал и подошел к столу.

Ян повернулся к Джулиусу и холодно спросил:

– У вас есть при себе экземпляр брачного контракта?

– Конечно, – сказал дядя, покраснев от гнева. – У меня он есть, но вы не измените в нем ни одного слова, и я не верну ни одного шиллинга. – Обратившись к Элизабет, продолжал: – Он заплатил за тебя целое состояние, высокомерная ты девчонка…

Свирепый голос Яна прозвучал как удар хлыста:

– Вон отсюда!

– Вон? – злобно повторил Джулиус. – Это мой дом. Вы не купили его вместе с ней.

Не глядя на Элизабет, Ян резко спросил ее:

– Ты хочешь его?

Хотя Джулиус все еще не осознал глубину гнева, охватившего Яна, Элизабет увидела, как сдерживаемая ярость исходила из всей его сильной фигуры, и мурашки страха пробежали у нее по спине.

– Я… я хочу чего?

– Этот дом.

Элизабет не знала, что она должна ему сказать и в каком он находится настроении, и страшно боялась сказать не то, что нужно.

Голос Люсинды заставил всех, кроме Яна, посмотреть на нее, когда она с холодным вызовом взглянула на Торнтона.

– Да, – сказала Люсинда, – она хочет.

Ян, воспринявший ее слова как поддержку Элизабет, все еще не спускал пронзительного взгляда с Джулиуса.

– Вы встретитесь с моим банкиром утром, – грозно сказал он. – А теперь убирайтесь!

Наконец, кажется, Джулиус понял, что его жизни угрожала нешуточная опасность, и он, схватив шляпу, направился к двери.

Медленно и с нарочитой угрозой Ян повернулся и посмотрел на него, и то, что Джулиус увидел в его стальном взгляде, заставило мистера Камерона уйти, не обсуждая вопрос о цене.

– Я думаю, – неуверенно сказала Элизабет, когда передняя дверь с грохотом захлопнулась за ним, – нам следует подкрепиться.

– Прекрасная мысль, моя дорогая, – поддержал священник.

По зову Элизабет появился Бентнер и, свирепо взглянув на Яна, посмотрел на свою хозяйку с чувством необычайной симпатии, затем пошел за подносом с напитками и едой.

– Ну, вот, – сказал Дункан, удовлетворенно потирая руки, – я должен был записать некоторые… э… новые условия брачного договора.

Следующие двадцать минут Элизабет требовала уступок, Ян уступал, Дункан записывал, а вдовствующая герцогиня и Люсинда слушали, плохо скрывая свое ликование. За все это время Ян поставил только одно условие, да и то только потому, что к этому его принудило чистое чувство противоречия, потому что все наслаждались затруднительным положением, в которое он попал. Ян сделал оговорку, что ни одна из предоставляемых Элизабет свобод не вызовет сплетен, будто она наставляет ему рога.

Герцогиня и мисс Трокмортон-Джоунс нахмурились от того, что подобные слова упоминаются в их присутствии, но Элизабет согласилась, величественно наклонив золотоволосую голову, и вежливо сказала Дункану:

– Я согласна, вы можете это записать.

Ян улыбнулся ей, и Элизабет смущенно ответила ему улыбкой. Наставить рога, как было известно Элизабет, означало что-то вроде неприличного поведения, для чего требовалось застать даму в спальне с мужчиной, который не являлся ее мужем. Эти весьма неполные сведения она получила от Люсинды Трокмортон-Джоунс, которая, к сожалению, действительно этому верила.

– Что-нибудь еще? – наконец спросил Дункан, и когда Элизабет покачала головой, заговорила герцогиня:

– Так вот, хотя, может быть, это и не надо записывать. – Повернувшись к Яну, она сурово сказала: – Если у вас есть хоть малейшее намерение объявить об этой помолвке завтра, выкиньте это из головы.

Яну хотелось предложить ей выйти вон тоном чуть-чуть помягче того, каким он выгнал из дома Джулиуса, но понял, что в ее словах была горькая истина.

– Вчера вечером вы приложили немало усилий, чтобы создать впечатление, что два года назад между вами ничего не было, кроме легкого флирта. И если вы не пройдете через общепринятый ритуал ухаживаний, на который Элизабет имеет полное право рассчитывать, никто никогда этому не поверит.

– Что вы предлагаете? – коротко спросил Ян.

– Один месяц, – без колебаний сказала герцогиня. – Один месяц наносить ей визиты, как положено, сопровождать на обычные рауты и так далее.

– Две недели, – возразил Ян, стараясь проявить терпение.

– Очень хорошо, – согласилась герцогиня, оставив у Яна впечатление, что две недели – это все, на что она, в любом случае, надеялась. – Затем вы можете объявить о помолвке и пожениться через… два месяца.

– Две недели, – решительно повторил Ян, протянув руку за чашкой чая, которую поставил перед ним дворецкий.

– Как угодно, – сказала герцогиня.

Тут произошли две вещи одновременно: Люсинда Трокмортон-Джоунс фыркнула, как понял Ян, это должно было означать смех, а Элизабет выхватила чашку жениха почти из рук.

– В ней… пылинка, – нервно объяснила она, отдавая чашку Бентнеру и сердито качая головой.

Ян хотел взять с тарелки сандвич. Элизабет заметила довольное выражение лица Бентнера и выхватила его тоже.

– Какое-то насекомое, кажется, попало в него, – объяснила она Яну.

– Я ничего не вижу, – заметил Ян, озадаченно глядя на свою нареченную.

Лишенный чая и еды, он взял бокал вина, который дворецкий поставил перед ним, затем, подумав, сколько пережила Элизабет за день, предложил вино ей.

– Благодарю вас, – сказала она со вздохом, вид у нее при этом был обеспокоенный.

Рука Бентнера стремительно опустилась и выхватила у нее бокал.

– Еще одно насекомое, – произнес дворецкий.

– Бентнер! – в негодовании воскликнула Элизабет, но ее голос потонул во взрывах смеха Александры Таунсенд, которая опустилась на кушетку, трясясь от необъяснимого веселого смеха.

Ян сделал лишь один вероятный вывод: они все испытывали нервное переутомление от слишком сильного стресса.

Глава 24

Герцогиня считала, что ритуал ухаживаний следует начать сейчас же, с бала сегодня вечером, и Ян ожидал, что Элизабет обрадуется этому после почти двух лет вынужденной ссылки в деревне, особенно сейчас, когда накануне она преодолела самый высокий барьер. Вместо этого Элизабет избегала разговора о бале, настаивая на том, что она хочет показать Яну Хейвенхерст и, возможно, позднее побывает на балу или двух.

Герцогиня оставалась непреклонной, Элизабет продолжала сопротивляться, а Ян наблюдал за спором с некоторым недоумением. Так как Хейвенхерст находился всего лишь в полутора часах езды от Лондона, он не понимал, почему одно исключает другое. Ян даже высказал это, и увидел, как Элизабет с беспокойством посмотрела на Александру и покачала головой, как бы отказываясь от такого предложения. В конце концов, было решено, что Торнтон завтра приедет в Хейвенхерст, а Александра Таунсенд с мужем будут там для соблюдения приличий – это понравилось Яну несравненно больше, чем необходимость терпеть холодную торжествующую физиономию Люсинды Трокмортон-Джоунс.

Торнтон возвращался домой, забавляясь мыслью о том, какова будет реакция Джордана, когда тот узнает, что Алекс назначила его целый день и вечер играть роль дуэньи Яна, с которым он когда-то играл в большей части лондонских игорных домов, светских и несветских.

Однако Ян перестал улыбаться, как только задумался о том, почему Элизабет не захотела поехать на бал после столь долгого заточения в деревне. Наконец он нашел логическое объяснение, и новая волна боли охватила его. Элизабет так убедительно играла фривольную светскую даму в Шотландии, что и сейчас он с трудом вспомнил, что она жила в уединении, экономя каждый шиллинг.

Наклонившись вперед, Ян отдал короткое приказание кучеру, и через несколько минут быстрыми шагами входил в заведение лондонской самой модной и самой респектабельной модистки.

– Это невозможно сделать, мосье Торнтон, – воскликнула изумленная хозяйка, когда он сказал, что хочет, чтобы были подобраны фасоны для двенадцати бальных платьев и всего гардероба, которые должны быть сшиты в течение недели для леди Элизабет Камерон, проживающей в доме четырнадцать, Променад-стрит. – На это потребуется две дюжины опытных мастериц и минимум две недели.

– Тогда наймите четыре дюжины, – ответил мосье Торнтон вежливо-нетерпеливым тоном человека, которого заставляют убеждать кого-то с низшим уровнем интеллекта, – и вы сможете сделать это за неделю.

Он сгладил свою резкость, подарив ей короткую улыбку и подписав банковский чек на сумму, от которой у нее округлились глаза.

– Леди Камерон завтра рано утром уезжает в деревню, и это дает вам весь сегодняшний день и вечер, чтобы снять нужные мерки, – продолжал он. Указав кончиком пера на кусок великолепного шелка изумрудного цвета, вышитого паутинкой золотых нитей, который лежал около него, Ян подписал чек и добавил: – А из этого сделайте первое из бальных платьев. Оно должно быть готово двадцатого. – Распрямившись, отдал ей чек. – Этого должно хватить. – Они оба знали, что этого бы хватило на все и еще на половину. – Если не хватит, счета пришлите мне.

– Да, – сказала дама слегка неуверенным голосом, – но я не могу дать вам изумрудный шелк. Его уже выбрала леди Маргарет Митчем, и он ей обещан.

Лицо Яна выразило удивление и неудовольствие.

– Меня удивляет, что вы позволили ей выбрать его, мадам. От него ее цвет лица будет желтым. Передайте ей, что я так сказал.

Ян повернулся и вышел из магазина, он и малейшего понятия не имел, кто такая леди Маргарет Митчем. После его ухода помощница подошла, чтобы взять переливающийся изумрудный шелк и отнести его мастерицам.

– Нет, – сказала модистка, не отрывая оценивающего взгляда от высокого широкоплечего мужчины, садящегося в карету. – Он нужен кое-кому другому.

– Но леди Митчем выбрала его.

Бросив последний задумчивый взгляд на красавца мужчину, который умел ценить изысканные ткани, она отмахнулась от возражений помощницы:

– Лорд Митчем – старый человек, у него плохое зрение, он не сможет оценить платье, которое я смогу сделать из этой ткани.

– Но что я скажу леди Митчем, – взмолилась испуганная помощница.

– Скажи ей, – ответила хозяйка с иронией, – что мосье Торнтон… нет, лорд Кенсингтон, сказал, что этот цвет сделает ее лицо желтым.

Глава 25

Хейвенхерст – красивое имение, подумал Ян, когда его экипаж миновал каменную арку, но не такое внушительное, как он ожидал увидеть после всех описаний Элизабет. Известь осыпалась с каменных ворот, рассеянно заметил Ян, и когда экипаж свернул к дому, он почувствовал, что мостовая нуждается в ремонте, а величественные деревья, разбросанные по лужайкам, очень давно не подстригали. Через минуту показался дом, и Ян, прекрасно разбиравшийся в архитектуре, с первого взгляда определил произвольное сочетание готики и стиля времен Тюдоров, которое все же производило приятное впечатление, несмотря на несоответствие стилей, что заставило бы современного архитектора сразу же сесть за чертежную доску.

Дверь открыл маленького роста лакей, который, воинственно выпятив подбородок, смерил гостя с головы до ног. Не обращая внимания на странное поведение слуг Элизабет, Ян с интересом посмотрел на деревянный потолок и перевел взгляд на стены, где невыцветшие пятна на обоях указывали, что здесь висели картины. Не было персидских ковров, разбросанных по натертым полам, не было ценных безделушек на столах; вообще в холле и гостиных, расположенных с правой стороны, было совсем мало мебели. Сердце Яна сжалось от чувства вины и восхищения тем, с какой гордостью Элизабет притворялась перед ним беспечной молодой наследницей, какой он и считал ее.

Заметив, что лакей все еще свирепо смотрит на него, Ян опустил взгляд на коротышку и сказал:

– Твоя хозяйка ожидает меня. Скажи, что я приехал.

– Я здесь, Аарон, – раздался нежный голос Элизабет, и Ян обернулся.

Один взгляд на нее, и Ян забыл о лакее, состоянии дома, и все свои знания архитектуры. В простом платье из небесно-голубой кисеи, с волосами, уложенными в густые локоны, перехваченные узкими голубыми лентами, Элизабет стояла в холле, как греческая богиня, с ангельской улыбкой на лице.

– И что ты думаешь? – с надеждой спросила она.

– О чем? – спросил он хрипловатым голосом, подходя к ней и сдерживая себя, чтобы не обнять ее.

– О Хейвенхерсте, – сказала Элизабет с тихой гордостью.

Ян думал, что Хейвенхерст довольно мал и нуждается в срочном ремонте, не говоря уже о меблировке. Но ему сейчас хотелось заключить любимую в объятия и умолять о прощении за все, что он причинил ей. Чтобы не огорчить и не обидеть Элизабет, Ян улыбнулся и честно ответил.

– То, что я видел, очень живописно.

– Хотел бы увидеть остальное?

– Очень, – с преувеличенным энтузиазмом ответил он, за что был вознагражден радостью, осветившей ее лицо.

– Где Таунсенды? – спросил Ян, когда они поднимались по лестнице. – Я не заметил их экипажа у подъезда.

– Они еще не приехали.

Ян справедливо предположил, что это дело рук Джордана, и сделал отметку в памяти поблагодарить своего друга.

Элизабет устроила ему настоящую экскурсию по старому дому, которая не оказалась для него скучной благодаря ее очаровательным рассказам о старых владельцах Хейвенхерста; затем она повела его наружу, на лужайку перед домом. Кивнув в дальний конец лужайки, сказала:

– Вон там была стена замка и ров, заполненный водой, конечно, столетия назад. Эту часть занимал тогда двор, внутренний двор, – пояснила Элизабет, – окруженный стенами замка. В те дни там стояли отдельные строения, в которых было все – от скота до маслобойни, так что весь замок сам обеспечивал себя.

– А там, – сказала она через несколько минут, когда они завернули за угол дома, – было место, где третий граф Хейвенхерст упал с лошади и застрелил ее за то, что та сбросила его. У него был скверный характер, – добавила Элизабет, весело улыбнувшись.

– Очевидно, – засмеялся в ответ Ян, испытывая желание поцеловать эти улыбающиеся губы. Вместо этого он посмотрел на место на лужайке, о котором она говорила, и сказал: – Как же случилось, что он упал с лошади на собственном дворе?

– О, вот так, – засмеялась Элизабет. – Он упражнялся с копьем у столба. В Средние века, – объяснила она Яну, чье знание истории не уступало его знанию архитектуры и который прекрасно знал, что такое столб для упражнения с копьем, – рыцари обычно упражнялись перед турнирами и сражениями у специального столба. Столб имел перекладину, на одном конце которой висел мешок с песком, а перед ним щит. Рыцари атаковали его, но если рыцарь на скаку не попадал в середину щита своим копьем, то перекладина поворачивалась и мешок ударял рыцаря по спине, сбивая его с лошади.

– Что, как я понимаю, и случилось с третьим графом? – пошутил Ян, когда они направились к самому большому дереву на краю лужайки.

– Именно так, – подтвердила она.

Когда они подошли к дереву, Элизабет спрятала руки за спиной и стала похожа на очаровательную маленькую девочку, собирающуюся поделиться своим секретом.

– А теперь, – сказала она, – посмотри вверх.

Ян закинул голову и рассмеялся от приятного удивления. Над ним виднелась в ветвях большая и необычная хижина.

– Твоя? – спросил он.

– Конечно.

Он окинул быстрым оценивающим взглядом надежную «лестницу», приколоченную к дереву, и затем вопросительно поднял бровь.

– Хочешь подняться первой или полезу я?

– Ты шутишь?

– Если ты видела мою, почему бы мне не посмотреть на твою?

Плотники, построившие хижину для нее, сделали свою работу хорошо, – подумал Ян, когда, пригнувшись посередине ее, огляделся вокруг. Элизабет была намного ниже его, и все вокруг соответствовало ее росту, хижина была достаточно большой, чтобы она могла почти выпрямиться здесь.

– Что вон там, в сундучке?

Элизабет придвинулась к нему улыбаясь.

– Я как раз пыталась вспомнить, когда была в твоей хижине. Я посмотрю. Так я и думала, – сказала она через минуту, открыв крышку. – Моя кукла и чайный сервиз.

Ян улыбался, глядя на это и на нее, но видел перед собой маленькую девочку, какой она, должно быть, была, жившую в одиночестве среди относительной роскоши с куклой, заменяющей ей семью, и слугами вместо друзей. При сравнении его юность была намного богаче.

– Есть еще только одна вещь, которую я хочу показать, – сказала Элизабет после того, как он извлек ее из ветвей, и они направились к дому.

Ян оторвался от мыслей о ее несчастливой юности, когда она повернула в сторону. Они обогнули дом и вышли к противоположной стороне, Элизабет остановилась и грациозным широким жестом подняла руку.

– Большая часть этого – мой вклад в Хейвенхерст, – с гордостью сказала она ему.

Вид, расстилавшийся перед глазами, согнал улыбку с лица Яна, и чувство нежности и благоговения охватило его. Перед ним лежал в красочном великолепии самый прекрасный цветник, какого ему никогда не приходилось видеть. Другие наследники Хейвенхерста добавляли к дому камни и известь, а Элизабет дала ему красоту, от которой перехватывало дыхание.

– Когда я была молодой, – тихо призналась она, глядя на спускающиеся вниз цветники и дальние холмы за ними, – то думала, что это самое прекрасное место на земле. – Чувствуя себя немного глупой из-за своего признания, Элизабет посмотрела на него со смущенной улыбкой: – А какое самое прекрасное место ты видел?

Оторвавшись от красоты садов, Ян взглянул на олицетворение красоты, стоящее рядом.

– Любое место, – хрипло сказал он, – где есть ты.

Он заметил, как от украсившего ее румянца от смущения и удовольствия порозовели щеки, но когда она заговорила, в голосе звучало сожаление.

– Ты не должен говорить мне такие вещи, ты знаешь – я не нарушу наш договор.

– Я знаю, – сказал он, удерживаясь, чтобы не обрушить на нее признания в любви, в которую она еще не могла поверить. – Кроме того, оказалось после наших переговоров, что все условия касаются меня, а не тебя.

Она искоса посмотрела на него, удерживаясь от смеха.

– Ты иногда был чересчур мягок, знаешь ли. В конце я просила уступок только для того, чтобы посмотреть, как далеко ты можешь зайти.

Ян, который умножал свое богатство последние четыре года, покупая корабли и импортно-экспортные компании, так же как и многое другое, считался исключительно упорным негоциантом. Он выслушал ее заявление с улыбкой искреннего удивления.

– У меня создалось впечатление, что каждое отдельное условие представляло для тебя исключительную важность и что, если бы я не согласился, ты могла просто от всего отказаться.

Она удовлетворенно кивнула.

– Я подумала, что именно так я и должна делать. Почему ты смеешься?

– Потому что, – признался он, усмехаясь, – я явно был не в лучшей форме вчера. Кроме того, что я неправильно понял твои чувства, я умудрился купить дом на Променад-стрит, за который, без сомнения, заплачу в пять раз больше, чем он стоит.

– О, я так не думаю, – сказала Элизабет и как бы в смущении стала искать повод избежать его взгляда, протянув руку и сорвав листок с нависшей ветви. Стараясь казаться равнодушной, она объяснила: – В вопросах умения торговаться я верю в рассудительность, но мой дядя наверняка пытался обмануть тебя. Он абсолютно невозможен, когда дело касается денег.

Ян кивнул, вспомнив сумму, которую выманил у него Джулиус Камерон за подписание брачного контракта.

– И поэтому, – призналась она, с беспокойством глядя на лазурное небо с притворным вниманием, – я послала ему после того, как ты уехал, записку с перечислением всех работ, которые необходимо произвести в доме. Я сообщила ему, что дом в очень плохом состоянии и его, безусловно, необходимо полностью переоборудовать.

– И?

– И я сказала ему, что ты согласен заплатить настоящую цену за дом, но ни шиллингом больше, потому что необходимо все переделывать.

– И? – поинтересовался Ян.

– Он согласился продать его за эту сумму.

Ян расхохотался. Схватив ее, он подождал, пока сможет обрести дыхание, затем заставил ее посмотреть ему в лицо.

– Элизабет, – с нежностью сказал он, – если ты передумаешь выходить за меня замуж, обещай, что никогда не будешь против меня при заключении сделок. Клянусь Богом, я пропаду.

Ян почти поддался соблазну поцеловать ее, но у подъезда к дому стояла карета Таунсендов с герцогским гербом на дверках, и он не мог знать, где могут быть их «дуэньи». Элизабет тоже увидела карету и направилась к дому.

– О платьях, – сказала она, неожиданно останавливаясь и глядя на него с самым серьезным выражением прекрасного лица. – Я хотела поблагодарить тебя за твою щедрость, как только ты приедешь, но я была так счастлива… то есть…

Элизабет спохватилась, ведь она чуть нечаянно не сказала, что была счастлива видеть его, и так расстроилась, что вслух призналась в том, в чем не признавалась себе, и потому окончательно растерялась.

– Продолжай, – хрипло попросил Ян. – Ты была так счастлива видеть меня, что ты…

– Я забыла, – неуверенно призналась Элизабет. – Знаешь ли, тебе не следовало делать этого – заказывать столько вещей и у нее в магазине. Мадам Ля Саль – ужасно дорогая… я слышала об этом во время моего дебюта.

– Не тебе думать о таких вещах, – твердо сказал Ян. Стараясь успокоить ее чувство вины за платья, он шутливо добавил: – По крайней мере, мы имеем платья, чтобы показать, на что потратили деньги. Накануне, перед тем как заказал их для тебя, я за одну партию в карты с Джорданом Таунсендом потерял тысячу фунтов

– Ты – игрок? – с любопытством спросила Элизабет. – Ты обычно ставишь такие суммы за одну партию?

– Нет, – сухо ответил Ян, – когда у меня нет шансов в такой игре.

– Знаешь, – мягко сказала она, идя вместе с ним через лужайку к парадной двери, – если ты будешь продолжать неосмотрительно тратить деньги, ты кончишь в точности, как мой папа.

– Как же он кончил?

– По уши в долгах. Он тоже любил играть.

Когда Ян ничего не ответил, Элизабет, поколебавшись, решилась.

– Мы могли бы всегда жить здесь. Нет необходимости в трех домах – это очень дорого. – Она поняла, что говорит, и поспешно добавила: – Я не хочу сказать, что мне не будет совсем хорошо там, где ты живешь. В самом деле, дом в Шотландии очень красив.

Ян пришел в восторг от того, что она, очевидно, не знала, как велико его состояние, и, несмотря на это, согласилась выйти за него замуж, даже если ей придется жить в скромном доме в Шотландии или городском доме на Променад-стрит. Если это была правда, то он получил доказательство, в котором отчаянно нуждался, доказательство, что он значил для нее больше, чем она была согласна признать.

– Давай решим это послезавтра, когда ты посмотришь мой дом, – спокойно предложил он, уже с надеждой предвкушая ее изумление.

– Ты… ты не думаешь, что мог бы попытаться быть расчетливее с деньгами, – тихо спросила Элизабет. – Я могла бы составить бюджет, я очень хорошо умею это делать…

Ян не мог сдержаться; подавив смех, сделал то, о чем мечтал с того момента, как увидел ее стоящей в холле. Он привлек Элизабет к себе, прижался губами к ее рту и поцеловал со всей неутолимой страстью, которая охватывала его, когда она была рядом. И она ответила на поцелуй с той же уступчивой нежностью, которая всегда приводила Яна в исступление от охватывающего его желания.

Когда он с неохотой отпустил девушку, лицо ее вспыхнуло, а глаза сияли. Сплетя с ее пальцами свои, Ян медленно пошел рядом с ней к дверям. Так как он не спешил присоединиться к своим «дуэньям», Ян отвлекал Элизабет, спрашивая об особо интересных кустах, необычном цветке, росшем перед входом, и даже о самой обычной розе.

Стоя у окна, выходящего на лужайку, Джордан и Александра Таунсенд наблюдали за парой, направлявшейся к ним.

– Если бы ты попросила меня назвать последнего человека на земле, которого я считал способным влюбиться по уши всего лишь в девчушку, это был бы Ян Торнтон, – сказал Джордан.

Его жена выслушала мужа, отведя в сторону насмешливый взгляд.

– Если бы я спросила, то подумала бы, что это будешь ты.

– Уверен, ты бы так и думала, – сказал Джордан, улыбаясь. Он заметил, как исчезла ее улыбка, и обнял Алекс за талию, тотчас же забеспокоившись, что беременность причиняет ей боль.

– Это ребенок, дорогая?

Она рассмеялась и покачала головой, но почти сразу же стала серьезной.

– Как ты думаешь? – задумчиво спросила Алекс, – можно доверять ему, он не обидит ее? Торнтон причинил столько зла, что я… он просто мне не нравится, Джордан. Ян красив, я согласна с тобой в этом, необычайно красив…

– Не так уж красив, – сказал Джордан с обидой.

На этот раз Александру охватило веселье. Повернувшись, она обняла мужа и крепко поцеловала.

– Он на самом деле напоминает мне тебя, – сказала она, – по цвету волос, росту, фигуре.

– Я надеюсь, это не связано с тем, почему он тебе не нравится, – поддразнил ее муж.

– Джордан, пожалуйста, перестань. Я беспокоюсь, правда, беспокоюсь. Он… ну… он почти пугает меня. Несмотря на то, что внешне Ян кажется очень воспитанным, под его прекрасными манерами скрыта сила, может быть, даже жестокость. И он не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. Я видела это вчера, когда Торнтон явился в дом и убедил Элизабет выйти за него замуж.

Повернувшись к ней, Джордан смотрел со смешанным чувством глубокого интереса, удивления и веселья.

– Продолжай, – сказал он.

– В данный момент ему нужна Элизабет, а я не могу не тревожиться, что это просто каприз.

– Ты бы так не думала, если бы видела, как он побледнел на днях, когда узнал, что она собирается бороться с обществом без его помощи.

– Правда? Ты в этом уверен?

– Безусловно.

– Ты уверен, что знаешь его достаточно хорошо, чтобы судить о нем?

– Абсолютно уверен.

– И насколько хорошо ты его знаешь?

– Ян, – сказал Джордан с усмешкой, – мой троюродный брат.

– Твой кто? Ты шутишь! Почему ты не сказал мне об этом раньше?

– Прежде всего, до вчерашнего вечера этот вопрос не возникал. Даже если б и возникал, я бы не сказал об этом, потому что до последнего времени Ян отказывался признать свое родство со Стэнхоупом, на что имел полное право. Зная, как он к этому относится, я посчитал за честь, что Ян пожелал признать наши отношения. Мы также партнеры в трех судовых компаниях.

Джордан увидел, что Алекс поражена, и усмехнулся.

– Если Ян не настоящий гений, то близок к этому. Он – блестящий стратег. Интеллект, – добавил Джордан, – присущ его семье.

– Братья! – растерянно повторила Алекс.

– Это не должно удивлять тебя. Если мы оглянемся достаточно далеко назад, то огромное число аристократии было каким-то образом связано тем, что мы называем «браки по расчету». Однако я подозреваю, в Яне тебя смущает, что он наполовину шотландец. Во многом он больше шотландец, чем англичанин, что объясняет, как ты называешь, жестокость. Ян будет делать, что хочет, когда хочет, и к дьяволу все последствия. Он всегда поступал так. Ему наплевать, что думают о нем или о том, что он делает.

Замолчав, Джордан многозначительно взглянул на пару, которая остановилась посмотреть на куст на лужайке перед домом. Ян внимательно слушал Элизабет с выражением нежности на суровом лице.

– На днях, однако, его очень беспокоило, что думают люди о твоей милой подруге. Знаешь, я не хочу и думать, что бы он сделал, если бы кто-нибудь на самом деле осмелился открыто оскорбить ее в его присутствии. Ты права, когда не обманываешься внешним лоском Яна. Внутри он – шотландец, и у него соответствующий нрав, хотя обычно он держит его под контролем.

– Не думаю, что ты успокаиваешь меня, – неуверенно сказала Алекс.

– Я должен бы. Он полностью отдал себя ей. И это чувство так глубоко, что Ян даже помирился со своим дедом, а затем появился вместе с ним в обществе, что, я знаю, он сделал из-за Элизабет.

– Почему это ты так думаешь?

– Во первых, когда я встретил Яна в Блэкморе, у него не было никаких планов на вечер, пока он не узнал, что Элизабет будет на балу у Уиллингтонов. Второе, что я знаю, он вошел в зал вместе со своим дедом. А это, любовь моя, – то, что мы называем показать свою силу. – И видя, что его доводы не убедили Алекс, Джордан улыбнулся. – Не слишком восхищайся мною. Я тоже попросил его. Так что видишь, ты зря беспокоишься, – закончил он убежденно. – Шотландцы страшно преданный народ, и Ян будет защищать Элизабет ценой своей жизни.

– Два года назад, когда ее жизнь была погублена, он определенно не защитил ее ценой своей жизни.

Вздохнув, Джордан выглянул из окна:

– После бала у Уиллингтонов Ян немного рассказал мне о том, что произошло в тот давний уик-энд. Будучи очень скрытным человеком, он не раскрыл мне многого, но, читая между строк, я догадался, что Ян безумно влюбился в Элизабет, а затем понял, что она им играет.

– И что в этом такого ужасного? – спросила Алекс, по-прежнему находясь полностью на стороне Элизабет.

Джордан посмотрел на нее с грустной улыбкой.

– У шотландцев есть, кроме верности, еще одна черта.

– Какая же?

– Они не прощают, – жестко сказал Джордан. – Они считают, что за верность им должны платить такой же верностью. Более того, если ты их предал, ты для них умер. Что бы ты ни сказал или сделал, не заставит их изменить отношение к тебе. Вот поэтому их вражда переходит от поколения к поколению.

– Варварство, – сказала Александра, вздрогнув от ужаса.

– Вероятно. Но все же не забывай, что Ян также наполовину англичанин, а мы – очень цивилизованны, – наклонившись, он ущипнул ее за ухо. – Но не в постели.

Ян больше не мог найти предлогов, чтобы задержаться, и решил войти в дом, но когда они подошли к дверям, Элизабет обернулась к нему и остановилась. Как человек, признающийся в поступке и не уверенный, что поступает совершенно правильно, она сказала:

– Сегодня утром я наняла сыщика, чтобы он попробовал найти моего брата, или по крайней мере узнать, что с ним случилось. Я пыталась сделать это и раньше, но он не соглашался с тем, что я обещала оплатить расходы позднее. Я думаю взять часть денег из того, что ты даешь на содержание Хейвенхерста, чтобы заплатить ему.

Яну стоило огромного усилия сохранить бесстрастное выражение лица.

– И? – спросил он.

– Вдовствующая герцогиня заверила меня, что мистер Уордворт – исключительно хороший сыщик. Он страшно дорогой, однако мы сумели договориться.

– Хорошие всегда дороги, – сказал Ян, думая о трех тысячах фунтов гонорара, которые заплатил сегодня утром сыщику для тех же целей. – Сколько он взял с тебя? – спросил Ян, намереваясь добавить эту сумму к ее содержанию.

– Сначала он хотел тысячу фунтов, независимо от того, узнает он что-нибудь о Роберте или нет. Но я предложила ему двойной гонорар в случае успеха.

– А если он не узнает?

– О, в таком случае я не считала справедливым сколько-нибудь платить ему, – сказала Элизабет. – Я убедила его, что права.

Хохот Яна все еще отдавался эхом в холле, когда они вошли в гостиную поздороваться с Таунсендами.

Никогда еще Ян не получал такого удовольствия от торжественного обеда или обеда вдвоем, какое он получил в этот вечер. Несмотря на скудость меблировки, Элизабет превратила столовую и гостиную в элегантные беседки, полные свежесрезанных и искусно расставленных цветов, освещенные канделябрами с горящими свечами; это был самый красивый интерьер для обеда, какой приходилось Яну когда-либо видеть.

Только один раз он испытал неприятную минуту – это случилось, когда в столовую вошла Элизабет с подносом в руках, и Ян подумал, что она приготовила обед сама. Вслед за ней вошел лакей с еще одним подносом, и Ян внутренне вздохнул с облегчением.

– Это – Уинстон, наш лакей и повар, – сказала Элизабет, догадываясь, о чем подумал Ян. Сохраняя серьезное лицо, она добавила: – Уинстон научил меня всему, что я сейчас знаю о приготовлении пищи.

Ужас Яна сменился радостью, лакей заметил это.

– Мисс Элизабет, – подчеркнуто сообщил лакей Яну, – не знает, как готовить. Она всегда была слишком занята, чтобы научиться.

Ян не ответил на это замечание, потому что всей душой радовался спокойствию Элизабет и тому, что она явно поддразнивала его. Однако когда обидчивый лакей вышел, Ян посмотрел на Джордана и увидел, что тот, прищурившись, смотрит вслед лакею, затем взглянул на явно смущенную Элизабет.

– Они думают, что ведут себя так из преданности ко мне, – объяснила она. – Они… ну, слышали твое имя раньше. Я поговорю с ними.

– Буду признателен, – сказал Ян с шутливым раздражением. И добавил, обращаясь к Джордану: – Дворецкий Элизабет всегда пытается выгнать меня.

– Он не глухой? – без всякого сочувствия спросил Джордан.

– Глухой? – повторил Ян. – Конечно, нет.

– Тогда считай, что тебе повезло, – сердито ответил Джордан, а женщины расхохотались.

– Видишь ли, дворецкий Таунсендов, Пенроуз, совершенно глухой, – объяснила Элизабет.

Обед проходил при взрывах веселья, и Ян изумлялся, открывая для себя новое в обеих, Александре и Элизабет, включая тот факт, что Алекс, очевидно, так же хорошо владела рапирой, как ее подруга пистолетом. Элизабет развлекала гостей так искусно, что Ян обнаружил, что забыл о вполне приличном обеде, а просто, откинувшись на спинку стула, с удовольствием и гордостью наблюдал за ней. Она искрилась весельем, как вино в их хрустальных бокалах, сияла, как свечи в люстре, а когда смеялась – в комнате звучала музыка. С умением прирожденной хозяйки Элизабет вовлекала всех в каждый разговор, пока даже Джордан и Ян не включились в веселую беседу. Но лучше всего было то, что она чувствовала себя свободно в присутствии Яна. Безыскусная, изящная и милая, Элизабет поворачивалась к нему и подшучивала над ним, или улыбалась его словам, или внимательно выслушивала его мнение. Она еще не была готова довериться ему, но он чувствовал, что близка к этому.

После обеда дамы по обычаю удалились в гостиную, оставив джентльменов за столом наслаждаться портвейном и сигарами.

– Ян зажигал сигару, когда я впервые увидела его, – сказала доверительно Элизабет, как только подруги удобно расположились в гостиной. Подняв глаза, она увидела обеспокоенно нахмуренное лицо Александры, и, помолчав, тихо сказала: – Он тебе не нравится, правда?

Алекс бросила на нее быстрый взгляд, но огорчение, прозвучавшее в голосе Элизабет, остановило ее.

– Мне… мне не нравится то, что он тебе сделал, – призналась она.

Откинув голову, Элизабет закрыла глаза, пытаясь найти ответ. Тогда, давно, Ян сказал, что наполовину влюблен в нее, а теперь, когда они помолвлены, он ни разу не заговаривал об этом, даже не притворялся. Она не знала, что им движет, что он чувствует; она не знала, что чувствует и сама. В чем была уверена Элизабет, так это в том, что один вид его сурового красивого лица, как будто высеченного резцом скульптора, и смелый взгляд янтарных глаз всякий раз вызывали во всем ее существе волнение и пробуждали чувства. Она знала, что ему нравится целовать ее и что ей очень нравится, когда он целует ее. Кроме других привлекательных качеств, было еще что-то, что необъяснимо влекло ее к нему: с самой первой встречи Элизабет чувствовала, что под невозмутимой искушенностью и грубой мужественностью Яна Торнтона скрывается глубина, которой не обладает большинство людей.

– Так трудно узнать, – прошептала она, – как я должна думать или что я должна чувствовать. И хуже всего, я чувствую, что полюблю его. – Элизабет открыла глаза и посмотрела на Алекс. – Это начинается, и я не могу помешать этому. Это происходило два года назад, и тогда я тоже не могла этому помешать. Так что, видишь, – чуть-чуть печально улыбнувшись, добавила она, – мне было бы намного лучше, если б ты тоже смогла хоть немножко полюбить его.

Алекс перегнулась через стол и взяла Элизабет за руку.

– Если ты его любишь, тогда он должен быть самым наилучшим из мужчин. И с сегодняшнего дня я постараюсь видеть в нем все наилучшие качества. – Алекс поколебалась, а затем решилась и спросила: – Элизабет, он тебя любит?

Элизабет покачала головой.

– Он говорит, что хочет меня и хочет детей.

Алекс в смущении подавила смех.

– Он хочет чего?

– Он хочет меня и хочет детей.

Странная многозначительная улыбка скользнула по губам Алекс.

– Ты не говорила мне, что он сказал первое. Меня это очень радует, – пошутила она, но по ее щекам разлился румянец.

– Я думаю, меня тоже, – призналась Элизабет, отведя быстрый испытующий взгляд от Алекс.

– Элизабет, сейчас едва ли время говорить об этом, по правде говоря, – добавила Алекс, еще больше краснея. – Я не думаю, что вообще есть такое время обсуждать это… но Люсинда объяснила тебе, как зачинаются дети?

– Да, конечно, – без колебаний сказала Элизабет.

– Хорошо, потому, что иначе мне бы пришлось говорить об этом, а я до сих пор помню свою реакцию, когда узнала. Это было ужасно, – рассмеялась она. – С другой стороны, ты всегда была разумнее меня.

– Я совсем так не думаю, – сказала Элизабет.

Но она не могла себе представить, отчего здесь можно было покраснеть. Дети, сказала Люсинда, когда она спросила, зачинаются, когда муж целует жену в постели. И первый раз это больно. Иногда поцелуи Яна почти оставляли синяки, но никогда ей не было больно, они доставляли ей огромное удовольствие.

Обсуждение своих чувств вслух с Алекс как бы освободило Элизабет от бремени необходимости разбираться в них; Элизабет стала веселой и беззаботной, но она подумала, что Ян сразу же обратит внимание на это, как только мужчины присоединятся к ним в гостиной.

Ян действительно заметил; когда они сели играть в карты по предложению Элизабет, он почувствовал, что отношение к нему обеих дам заметно смягчилось.

– Ты можешь перетасовать и раздать карты? – спросила Элизабет.

Он кивнул, она передала ему колоду и в восхищении, зачарованно, смотрела, как карты оживали в руках Яна, со свистом и щелканьем слетаясь вместе, затем выскальзывали, образуя аккуратную стопочку, и снова слетались вместе в его пальцах.

– Во что ты хотела сыграть? – спросил он ее.

– Я хотела бы посмотреть, как ты жульничаешь, – улыбаясь ему, не раздумывая, сказала Элизабет.

Его руки застыли, а глаза впились в ее лицо.

– Прошу прощения?

– Я имела в виду, – поспешила она объяснить, в то время как он машинально продолжал тасовать карты, не сводя с нее взгляда, – что в тот вечер в игральной комнате у Харисы говорили о ком-то, кто умеет сдавать карты из-под колоды, и я всегда думала, не мог бы ты, нельзя ли… – Элизабет замолкла, с запозданием поняв, что оскорбляет его, и этот прищуренный задумчивый взгляд доказывал, что у нее прозвучало это так, как будто она верила в его нечестность в игре. – Прошу простить меня, – тихо сказала она. – Это было ужасно с моей стороны.

Ян принял ее извинение, коротко кивнув головой, и тогда Алекс торопливо вставила:

– Почему бы нам всем не взять фишек на шиллинг?

Ян, не говоря ни слова, тут же сдал карты. Слишком смущенная, чтобы даже взглянуть на него, Элизабет прикусила губу и взяла свои карты. У нее были четыре короля.

Она быстро взглянула на Яна, но он откинулся на спинку кресла, изучая свои карты.

Элизабет выиграла три шиллинга и была чрезвычайно довольна.

Ян передал ей колоду, но Элизабет покачала головой.

– Я не люблю сдавать. Всегда роняю карты, а это, говорит Келтон, очень раздражает. Не мог бы ты сдать за меня?

– Конечно, – бесстрастно произнес Ян, и у Элизабет упало сердце, когда она поняла, что он еще сердится на нее.

– Кто такой Келтон? – осведомился Джордан.

– Келтон – это грум, с которым я играю в карты, – ответила с несчастным видом Элизабет, беря карты.

У нее было четыре туза.

Когда она поняла, смех и радость задрожали на ее губах. Элизабет подняла голову и посмотрела на своего нареченного. Ничто на его абсолютно спокойном лице не выдавало ни признака, ни намека на то, что происходило что-то необычное.

Он лениво развалился в кресле и, равнодушно подняв бровь, сказал:

– Ты хочешь сбросить или прикупить, Элизабет?

– Да, – ответила Элизабет, подавляя смех, – мне бы надо добавить к моим тузам еще одного.

– Их всего четыре, – спокойно объяснил Ян с такой убедительностью, что Элизабет охнула и уронила карты.

– Ты настоящий мошенник! – воскликнула она, когда, наконец, смогла заговорить, но ее лицо светилось восхищением.

– Спасибо, моя милая, – ласково ответил он, – я счастлив услышать, что твое мнение обо мне уже улучшается.

Смех замер в груди Элизабет, сменившись ощущением теплоты, охватившей ее с головы до ног. Джентльмены не говорят так нежно и ласково в присутствии посторонних, или не говорят так вообще. «Я – шотландец, – прошептал Ян хриплым голосом тогда, давно, – мы говорим». После минуты удивленного молчания Таунсенды быстро начали оживленный разговор, и это было весьма кстати, потому что Элизабет не могла отвести глаза от Яна, казалось, не могла пошевельнуться. И в это бесконечное мгновение, когда они, не отрываясь, смотрели друг на друга, Элизабет почувствовала непреодолимое желание броситься ему в объятия. Он увидел это тоже, и от ответного выражения его глаз она почувствовала, что тает от любви.

– Мне кажется, Ян, – пошутил Джордан через минуту, осторожно разрушая их чары, – что мы напрасно тратим время, играя честно.

Ян неохотно оторвал взгляд от лица Элизабет, и с улыбкой вопросительно посмотрел на Джордана.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, подвигая колоду к Джордану, в то время как Элизабет положила обратно нечестно выигранные фишки.

– С твоим умением сдавать какие угодно карты, мы могли бы обыграть половину Лондона. И если какая-нибудь из наших жертв осмелилась возражать, то Алекс проткнула бы его рапирой, а Элизабет застрелила прежде, чем он упал бы на землю.

Ян усмехнулся.

– Неплохая идея. А какая бы у тебя была роль?

– Устроить нам побег из Ньюгейтской тюрьмы, – засмеялась Элизабет.

– Точно!

После того, как Ян уехал в гостиницу «Зеленый лист», где собирался переночевать, прежде чем ехать дальше к себе домой, Элизабет задержалась внизу, чтобы погасить свечи и убрать в гостиной. Наверху в одной из комнат для гостей Джордан посмотрел на слабую рассеянную улыбку жены и удержался, чтобы понимающе не усмехнуться.

– Теперь что ты думаешь о маркизе Кенсингтоне? – спросил он.

Когда она подняла на него глаза, они сияли.

– Я думаю, – тихо ответила Алекс, – если он не сделает чего-нибудь ужасного, я готова поверить, что он и вправду твой кузен.

– Спасибо, дорогая, – нежно ответил Джордан, перефразируя слова Яна, – я счастлив видеть, что твое мнение о нем уже улучшается.

Глава 26

Элизабет не могла отрицать, что ей очень хотелось снова увидеть Яна, и было весьма любопытно посмотреть, в каком доме тот живет. Он рассказал ей, что купил Монтмейн в прошлом году на собственные деньги, и, побывав у него в Шотландии, она представляла себе, что Ян выбрал простой, прочно построенный особняк. С одной стороны, казалось глупо и расточительно не жить в Хейвенхерсте, который давал бы им все удобства, но Элизабет понимала, что гордость Яна будет страдать, если ему придется жить с ней в ее доме.

Она оставила Люсинду в гостинице, где они переночевали, и карета уже проехала более двух часов, когда, наконец, Аарон свернул с дороги и лихо остановился у тяжелых железных ворот, преградивших им путь. В волнении Элизабет выглянула из окошка, увидела величественный въезд и сделала неизбежный вывод, что они или приехали не в то место, или Аарон подъехал к воротам, чтобы спросить дорогу. Из нарядной сторожки около ворот вышел привратник, и Элизабет ждала, что скажет Аарон.

– Графиня Хейвенхерст, – сообщил Аарон привратнику.

Элизабет, пораженная, наблюдала из открытого окна кареты, как привратник кивнул и направился к воротам. Тяжелые железные ворота бесшумно распахнулись на хорошо смазанных петлях, Аарон въехал, и привратник закрыл их. Теребя руками перчатки, Элизабет смотрела из окна кареты, двигавшейся по бесконечной подъездной дороге, огибающей ухоженный парк, на живописный вид поместья, которое превосходило все, что ей когда-либо приходилось видеть. Гряда холмов с разбросанными по ним пышными деревьями с трех сторон обрамляла поместье, а под каменным мостом, по которому застучали колеса кареты, весело журчал живописный ручей.

Впереди показался дом, и Элизабет не могла сдержать восклицания при виде исключительной красоты, открывшейся перед ее глазами. Она увидела величественное трехэтажное здание с двумя крыльями, выступавшими вперед под прямым углом. Солнечный свет играл на цельных стеклах окон, идущих по главной стене; широкие каменные ступени террасами полого поднимались от дороги к массивной двери, а через каждые четыре ступени с обеих сторон стояли каменные вазоны с подстриженными кустами. В дальнем конце лужайки по зеркальной воде озера лениво скользили лебеди, а около озера находилась беседка в греческом стиле с белыми колоннами, которая была так велика, что внутри нее могла бы поместиться четверть ее собственного дома. Один только размер поместья, вместе с продуманным расположением каждой отдельной живописной детали, создавал восхитительную картину, от которой захватывало дух.

Карета, наконец, подъехала к широким ступеням, и четыре лакея в ливреях цвета бургундского с золотом спустились к ней. Они помогли ошеломленной Элизабет выйти из кареты и, выстроившись по обе стороны как почетный караул, повели ее к дому.

Дворецкий распахнул тяжелую дверь и поклонился Элизабет, которая вошла в великолепную мраморную переднюю высотой в три этажа со стеклянным потолком. Очарованная, она огляделась по сторонам, стараясь осознать происходящее.

– Милорд в своем кабинете с гостями, которые прибыли неожиданно, – сказал дворецкий, отрывая Элизабет от созерцания изящной резной греческой лестницы, поднимающейся по обе стороны огромного холла. – Он просил, чтобы вас проводили к нему, как только вы приедете.

Элизабет неуверенно улыбнулась и последовала за ним дальше по мраморному холлу, дворецкий остановился перед двойными полированными дверями с красивыми бронзовыми ручками и постучал. Не ожидая ответа, открыл дверь. Элизабет машинально сделала три шага вперед и остановилась, завороженная. Толстый абиссинский ковер величиной с акр покрывал пол комнаты с заставленными книгами стенами, и в дальнем конце ее за тяжелым великолепным письменным столом, засучив на загорелых руках рукава рубашки, сидел человек, который жил в небольшом доме в Шотландии и стрелял вместе с ней в ветку на дереве.

Не замечая остальных троих мужчин, находящихся в комнате, вежливо вставших при ее появлении, Элизабет смотрела, как с той же самой грацией, которая, казалось, была неотделима от него, Ян поднимался с места. С возрастающим чувством нереальности происходящего она услышала его извинения перед своими посетителями, увидела, как он вышел из-за стола, и смотрела, как большими уверенными шагами он идет к ней. Ян вырастал, приближаясь к ней, закрывая своими плечами всю комнату, и испытующе смотрел ей в лицо, весело и неуверенно улыбаясь.

– Элизабет? – сказал он.

С широко раскрытыми от смущения и восхищения глазами, она позволила ему взять свою руку и поднести к губам, прежде чем тихо сказать ему:

– Я бы тебя убила.

Он усмехнулся, настолько слова не соответствовали ее тону.

– Я знаю.

– Ты мог бы сказать мне.

– Я надеялся сделать тебе сюрприз.

А вернее он надеялся, что она не знает, и сейчас получил этому подтверждение: как Ян и думал, Элизабет согласилась выйти за него замуж, ничего не зная о его богатстве. Выражение неверия на ее изумленном лице было искренним. Ему необходимо было убедиться в этом самому, вот почему он приказал дворецкому провести ее к нему, как только она приедет. Ян получил доказательство и понял, что как бы упорно Элизабет не отказывалась признаться ему или самой себе, она любит его.

Теперь и в дальнейшем Элизабет могла настаивать на том, что единственное, что хочет от замужества, – это независимость, и Ян воспринимал бы это спокойно, потому что она любила его.

Элизабет следила, как меняется выражение его лица. Полагая, будто он ждет, что она еще скажет о его великолепном доме, Элизабет весело улыбнулась и шутливо сказала:

– Конечно, это будет жертвой с моей стороны, но я согласна переносить неудобства, живя в доме, как этот. Сколько здесь комнат? – спросила она.

Ян насмешливо поднял брови.

– Сто восемьдесят две.

– Небольшое местечко скромных размеров, – заметила Элизабет. – Я полагаю, мы как-нибудь устроимся.

Ян подумал, что они устроятся очень хорошо.

Он закончил через несколько минут переговоры, почти грубо выставив своих деловых знакомых из библиотеки, и отправился искать Элизабет.

– Она в саду, милорд, – сообщил ему дворецкий.

Ян вышел из балконных дверей на террасу и спустился по ступеням, чтобы присоединиться к ней. Наклонившись, Элизабет отрывала увядший бутон от стебля розы «Больно будет только одну секунду, – говорила она, обращаясь к розовому кусту, – это для твоей же пользы. Вот увидишь». Улыбнувшись чуть смущенно, взглянула на Яна.

– Это привычка, – объяснила Элизабет.

– Она явно помогает, – сказал Ян с нежной улыбкой, любуясь пышными цветами, окружавшими ее.

– Почему ты знаешь?

– Потому что, – ответил он тихо, когда она выпрямилась, – пока ты не вошла сюда, это был обыкновенный сад.

Озадаченная Элизабет посмотрела на него.

– А что сейчас?

– Рай.

У Элизабет от хрипловатого тембра его голоса и желания, загоревшегося в глазах, замерло в груди сердце. Он протянул руку, и, не задумываясь о том, что она делает, Элизабет дала ему свою и очутилась в его объятиях. Какое-то мгновение, затаив дыхание, горящими глазами Ян пристально всматривался в лицо любимой, а руки медленно с силой все крепче прижимали ее, затем он наклонил голову. Чувственный рот приник к губам девушки в поцелуе, полном горячей нежности и мучительного желания, руки гладили ее грудь, и Элизабет почувствовала, что все сопротивление, вся воля начинают рушиться и растворяться, и она ответила ему поцелуем, вложив в него всю свою душу.

В этом поцелуе заключалась вся ее любовь, накопившаяся за одинокие годы детства. Ян почувствовал это в том, как с готовностью раскрывались нежные губы навстречу его ищущему языку, как тонкие руки гладили его волосы на затылке. С бескорыстной страстью она все это предлагала ему, и он жадно впитывал ее, ощущал, как чувства девушки вливаются в него, бегут по его жилам, смешиваясь с его страстью, пока радость этого ощущения не достигла сокрушающей силы. Она олицетворяла все, о чем он когда-либо мечтал, и даже большее.

С усилием, почти причинившем ему боль, Ян оторвался от ее губ, одна его рука все еще держала ее рассыпавшиеся шелковые волосы, а другая продолжала прижимать ее к его напрягшемуся телу; Элизабет, оставаясь в объятиях Яна, не казалась испуганной или оскорбленной его столь явно выраженным желанием.

– Я люблю тебя, – прошептал он, прижимаясь щекой к ее виску. – И ты любишь меня. Я ощущаю это, когда обнимаю тебя. – Ян почувствовал, как Элизабет чуть-чуть сжалась и прерывисто вздохнула, но она или не могла, или не хотела говорить. Однако не отрицала его слов, и Ян продолжал говорить, поглаживая ее по спине. – Я чувствую это, Элизабет, но если ты не признаешься как можно скорее, то сведешь меня с ума. Я не могу работать, не могу думать. Я принимаю решения, а затем меняю их. И, – пошутил он, пытаясь разрядить обстановку, прибегая к теме, которая наверняка отвлечет ее, – это ничто по сравнению с деньгами, которые я безрассудно трачу, когда чувствую себя страшно подавленным. Это не только платья, которые я купил, или дом на Променад…

Продолжая говорить, он взял ее за подбородок, упиваясь нежной страстью, светящейся в ее глазах, не замечая сомнения, таящегося в их зеленой глубине.

– Если ты сразу не признаешься, – пошутил он, – я промотаю и наш дом. – Ее изящно очерченные брови сдвинулись в полной растерянности, а Ян улыбнулся, снял с груди ее руку, незаметно зажав в своей руке изумрудное обручальное кольцо, купленное им. – Когда я чувствую себя подавленным, – подчеркнул он, надевая великолепный изумруд на ее палец, – то покупаю все, что попадается на глаза. Я еле удержался, чтобы не купить такие же кольца каждого цвета.

Она отвела глаза от его улыбающихся губ и широко раскрыла их от изумления, посмотрев на огромный изумруд на своем пальце.

– О, но… – воскликнула она, не сводя с камня взгляда и распрямляясь в объятиях Яна. – Он великолепен, я действительно так думаю, но не могу тебе позволить, правда, не могу. Ян… – с беспокойством вырвалось у нее, по телу Яна пробежала дрожь, когда она назвала его по имени, – я не могу тебе этого позволить, ты и так уже расточительно щедр. – Элизабет почти благоговейно дотронулась до огромного камня, затем рассудительно покачала головой. – Мне не нужно драгоценностей, в самом деле, не нужно. Ты делаешь это из-за того глупого замечания, когда я упомянула кого-то, предлагавшего мне драгоценные камни величиной с ладонь, и вот ты купил почти такой же большой!

– Не совсем, – усмехнулся он.

– Так вот, камень, как этот, может оплатить орошение Хейвенхерста и жалованье всех слуг за долгие годы, и продовольствие для…

Она хотела снять кольцо с пальца.

– Не надо! – предупредил он, подавляя смех и соединив руки за ее спиной. – Я… – Ян лихорадочно думал, как бы пресечь ее возражения. – Я не могу вернуть его, – сказал он. – Это часть гарнитура.

– Ты хочешь сказать, что есть еще!

– Боюсь, что да, хотя я хотел сделать тебе сюрприз вечером. Там есть ожерелье, браслет и серьги.

– О, понимаю, – сказала она, с явным усилием стараясь не смотреть на кольцо. – Ну, я думаю, если ты купил несколько предметов вместе, одно кольцо, вероятно, стоило меньше, чем отдельно… Не говори мне, – сурово добавила Элизабет, когда его плечи затряслись от подавляемого веселья, – что ты заплатил полную цену за все предметы!

Смеясь, Ян прижался лбом к ее лбу и кивнул.

– Как удачно, – сказала она, прикрывая пальцами великолепный камень, – что я согласилась выйти за тебя замуж.

– Если бы ты не согласилась, – засмеялся он, – Бог знает, чего бы я накупил.

– Или сколько б ты заплатил, – усмехнулась Элизабет, прижимаясь к нему – впервые по собственной воле. – Ты в самом деле так делаешь? – спросила она через минуту. – Делаю что? – удивился он, смеясь до слез, застилающих ему глаза.

– Тратишь беспечно деньги, когда расстраиваешься из-за чего-нибудь?

– Да, – солгал Ян, задыхаясь от смеха.

– Тебе придется остановиться.

– Я попробую.

– Я могла бы тебе помочь.

– Помоги, пожалуйста.

– Ты можешь полностью довериться мне.

– Я с нетерпением жду этого.

Впервые Ян целовал женщину и смеялся одновременно.

День прошел, часы казались минутами, и Яну хотелось, чтобы время остановилось. Когда этого уже нельзя было избежать, он проводил ее до кареты.

– Увидимся завтра на балу в Лондоне и не беспокойся. Все будет прекрасно.

– Я знаю это, – ответила она с глубокой убежденностью.

Глава 27

Еще пять дней назад, приехав на бал к Уиллингтонам, Элизабет испытывала страх и стыд. Сегодня, когда дворецкий выкрикнул ее имя, она не почувствовала ни страха, ни даже беспокойства, а грациозно прошла по галерее и вместе с вдовствующей герцогиней начала медленно спускаться по лестнице в бальный зал. За ними шли Джордан и Александра. Элизабет заметила, как оборачивались к ней лица, но только сегодня ее совсем не волновало, что выражали все эти шестьсот лиц. В необыкновенно роскошном платье из расшитого золотом изумрудного шелка, с подаренным Яном ожерельем из изумрудов и бриллиантов на шее и со сложной прической из локонов, венчающей ее голову, она чувствовала себя беспечно и спокойно.

Не дойдя до конца лестницы, Элизабет скользнула взглядом по толпе, ища единственное важное для нее лицо. Ян был на том же самом месте, где и два года назад, когда она вошла в зал в доме Харисы, – стоял недалеко от подножия лестницы, слушая, что говорили ему окружающие люди.

Он поднял глаза в ту же минуту, как она увидела его, словно тоже следил за ней. Смелый восхищенный взгляд окинул Элизабет с ног до головы и остановился на ее лице – и тогда так же, как они оба помнили, Ян поднял бокал и сделал тот же незаметный жест, как будто поднимал тост в ее честь.

Все это было сладостно и мучительно знакомо; они разыграли эту сцену два года назад, только тогда она плохо кончилась. Сегодня Элизабет намеревалась закончить ее, как надо, и у нее не было других причин, кроме этой, для появления на балу. Слова, которые Ян сказал ей вчера, хрипловатый звук его голоса, то, как он обнимал ее, – все это сладкой музыкой звучало в ее сердце.

Ян был дерзок, смел и страстен, он всегда был таким, и Элизабет страшно надоело быть пугливой, праведной и рассудительной.

Ян тоже вспоминал о том, как прошлый раз он увидел ее спускающейся в зал, и сейчас, увидев ее, почувствовал, что и способность здраво мыслить покинула его. Эта Элизабет Камерон, спускающаяся с лестницы и проходящая в нескольких ярдах от него, была не та прелестная девушка в голубом, что два года назад.

Как захватывающее дух видение в изумрудном шелке, она была слишком совершенна, чтобы быть из плоти и крови, слишком величественна и полна достоинства, чтобы позволить ему коснуться ее. Ян глубоко вдохнул, поняв, что глядел на нее не дыша. Как и четверо мужчин, стоявших рядом с ним.

– Господи Боже, – выдохнул граф Диллард, откровенно поворачиваясь, чтобы рассмотреть ее, – не может быть, что она настоящая.

– То же самое подумал и я, когда увидел ее в первый раз, – подтвердил Родди Карстерс, подходя к ним сзади.

– Мне все равно, что говорят сплетники, – продолжал Диллард. Настолько очарованный ее лицом, он забыл, что сплетни касались и одного из присутствующих, – я хочу, чтобы меня представили.

Вместо того чтобы отдать бокал стоящему рядом лакею, Диллард передал бокал Родди и отправился просить Джордана Таунсенда представить его.

Глядя ему вслед, Ян с большим физическим усилием, стараясь сохранить равнодушное выражение, перевел взгляд со спины Дилларда и обратил внимание на Родди Карстерса, который только что поздоровался с ним. Лишь через несколько минут Яну удалось вспомнить его имя.

– Как вы, Карстерс? – спросил Ян, наконец вспомнив.

– Очарован, как, кажется, и половина мужчин здесь, – ответил Родди, кивая головой в сторону Элизабет, но пристально разглядывая равнодушное лицо Яна и раздражение в его глазах. – И я настолько очарован, что второй раз за свою утомительную карьеру совершил рыцарский поступок ради девицы, попавшей в беду. Вашей девицы, если меня не обманывает интуиция, а она меня никогда не обманывает.

Ян поднес к губам бокал, наблюдая, как Диллард кланяется Элизабет.

– Вам следует выразиться более конкретно, – сказал он раздраженно.

– Конкретно, я говорил, что, по моему авторитетному мнению, никто, совсем никто, не запятнал это изящное существо, включая вас.

Услышав, что он говорит об Элизабет, словно о предмете для развлечения общества, Ян почувствовал, как волна ярости обожгла его.

От необходимости ответить на замечание Карстерса его избавило прибытие еще одной группы людей, желавших быть ему представленными, и Яну пришлось вынести, как он терпел весь вечер, целый шквал реверансов, кокетливых улыбок, зовущих взглядов, слишком усердных рукопожатий и поклонов.

– Как вы себя чувствуете, – спросил Родди, когда одна группа людей сменилась другой, – став за один день самым желанным холостяком в Англии?

Ян ответил ему и, резко повернувшись, отошел, тем самым не оправдав надежд новой группы, направлявшейся к нему. Джентльмен, стоявший рядом с Карстерсом, восхищавшийся великолепно сшитыми камзолом и панталонами Яна темно-красного цвета, наклонился к Родди и, повысив голос, чтобы заглушить шум, спросил:

– Послушай, Родди, как Кенсингтон чувствует себя в качестве нашего самого выгодного жениха?

Карстерс опустил стакан, и насмешливая улыбка скривила его губы.

– Он сказал, что это как боль в заднице. – Родди посмотрел на ошарашенного собеседника и добавил лукаво: – Теперь, когда Хоторн женат, а Кенсингтон скоро женится, по-моему, остается только один холостяк с герцогским титулом, – это Клейтон Вестморленд. Принимая во внимание шум, который оба, и Хоторн, и Кенсингтон, устроили со своими ухаживаниями, мы только можем с нетерпением и удовольствием наблюдать за Вестморлендом.

Ян потратил двадцать минут, чтобы пройти десять ярдов до своего деда, потому что его останавливали на каждом шагу или кто-то делал реверанс, или настаивал на дружеской беседе.

Следующий час он провел в том же зале, где Элизабет танцевала со своими кавалерами, и Ян понял, что она пользуется почти таким же успехом, как и он. По мере приближения вечера к концу, смотря как она смеялась со своими партнерами, выслушивая комплименты, которыми они ее осыпали, Ян заметил, что в то время, как он считал балы иногда развлечением, но обычно находил их скучными, Элизабет расцветала в этой обстановке. Ян понял: она принадлежала этому миру, в котором сияла и сверкала и правила, как молодая королева. Это был мир, который она явно любила. Ни разу, с тех пор как Элизабет приехала, как заметил он, она даже не взглянула в его сторону, несмотря на то, что его глаза постоянно устремлялись к ней. Это, как мрачно осознал Ян, когда, наконец, наступило время пригласить ее на вальс, ставило его в одинаковое положение с большинством мужчин в зале. Как и он, они смотрели на нее жадными и задумчивыми глазами.

Следуя фарсу, который вынужден был разыгрывать, Ян подошел к группе, окружавшей Таунсендов, и сначала подошел к Джордану, стоящему между женой и Элизабет. Посмотрев на Яна насмешливым понимающим взглядом, Джордан послушно повернулся, чтобы извлечь Элизабет из толпы поклонников и ввести в свой кружок.

– Леди Камерон, – сказал он, с вдохновением играя свою роль, и кивнул в сторону Яна. – Вы помните, надеюсь, нашего друга лорда Торнтона, маркиза Кенсингтона?

Сияющая улыбка, которой Элизабет одарила Яна, совсем не была похожа на «вежливую, но холодную», на которой настаивала вдовствующая герцогиня. Эта улыбка не напоминала ни одну из тех, которые она когда-либо дарила ему.

– Конечно, я помню вас, мой лорд, – ответила Элизабет Яну, грациозным движением подавая ему руку.

– Я полагаю, этот вальс – мой, – сказал он ради живо заинтересованных поклонников Элизабет. Затем подождал, пока они подойдут к танцующим, и постарался, чтобы его голос звучал более вежливо. – Ты, кажется, веселишься сегодня?

– Да, – рассеянно ответила она, а когда взглянула ему в лицо, то увидела холодность в его глазах; но теперь, по-новому разбираясь в своих чувствах, ей было легче понять его. Нежная, понимающая улыбка показалась на губах девушки, когда музыканты заиграли вальс; он звучал в сердце Элизабет, когда Ян обнял ее талию, а его левая рука сжала ее пальцы, как бы обволакивая их.

Над головой в хрустальных люстрах горели тысяча свечей, но Элизабет была в прошлом, в освещенной лунным светом беседке. Тогда, как и теперь, Ян двигался под музыку со свободной легкостью. С этого прелестного вальса началось что-то, что кончилось плохо, ужасно плохо. Сейчас, танцуя с Яном, она могла сделать так, чтобы этот вальс закончился совсем по-другому, и она это знала; сознание этого наполняло ее гордостью и волнением. Элизабет ждала, думая, что он скажет что-то ласковое, как в прошлый раз.

– Белхейвен весь вечер пожирал тебя глазами, – вместо этого сказал Ян. – А также половина мужчин в этом зале. Для страны, которая гордится прекрасными манерами, они, бесспорно, не распространяются на восхищение красивыми женщинами.

Это, подумала Элизабет, удивленно улыбаясь про себя, не то начало, которого она ожидала. При его таком настроении Элизабет поняла, что придется самой начать разговор. Взглянув в его загадочные золотистые глаза, она тихо сказала:

– Ян, было ли что-нибудь, чего ты очень хотел, что-нибудь; что ты мог получить – и все же боялся протянуть за ним руку?

Удивленный ее серьезным вопросом и тем, что она назвала его по имени, Ян постарался не обращать внимания на ревность, терзавшую его весь вечер.

– Нет, – ответил он, старательно сдерживая резкость в своем голосе и глядя на ее очаровательное лицо. – Почему ты спрашиваешь? Ты хочешь чего-нибудь? – Она опустила глаза и кивнула рюшам его белой манишки.

– Чего же ты хочешь?

– Тебя.

У Яна перехватило дыхание, и он смотрел на ее блестящие волосы.

– Что ты только что сказала?

Она посмотрела ему в глаза.

– Я сказала, что хочу тебя, только я боюсь, что…

Сердце Яна стукнуло в груди, и его пальцы непроизвольно впились ей в спину, привлекая ее.

– Элизабет, – сказал он с волнением, взглянув с некоторым возмущением на смотрящую на них с большим любопытством толпу и борясь с невыполнимым желанием увести ее на галерею, – зачем, ради Бога, тебе понадобилось говорить мне такую вещь посреди этого проклятого танца в набитом людьми зале?

Она улыбнулась еще шире.

– Я подумала, что это, кажется, самое подходящее место, – ответила ему Элизабет, смотря, как темнеют от желания его глаза.

– Потому что здесь безопаснее? – с недоверием спросил Ян, подразумевая безопасность от его проявлений страсти.

– Нет, потому что вот так все началось два года назад. Мы были в беседке, и в зале играли вальс, – напомнила она, хотя в этом не было необходимости. – И ты подошел сзади меня и сказал: «Потанцуй со мной, Элизабет». И я… я танцевала, – сказала она, и голос ее замер от странного выражения его потемневших глаз. – Помнишь? – неуверенно добавила, когда он не произнес ни звука.

Их взгляды встретились.

– Люби меня, Элизабет, – хрипловатым голосом настойчиво попросил он.

Дрожь пробежала по всему телу Элизабет, но она прямо смотрела ему в глаза, не моргая.

– Я люблю.

Звуки вальса замерли, и с огромным усилием Ян заставил себя отпустить ее. Они вместе пробирались через толпу, вежливо улыбаясь людям, которые останавливали их, не имея даже представления, о чем с ними говорили. Когда они приблизились к группе, собравшейся вокруг Таунсендов, Ян, дотронувшись до ее руки, задержал ее.

– Я давно хотел сказать тебе кое-что, – сказал он. Тщательно соблюдая приличия, взял с подноса проходившего мимо лакея бокал, чтобы показать причину, по которой они остановились. – Я должен был бы сказать об этом раньше, но до сегодняшнего дня ты сомневалась во мне и не верила мне. – Элизабет грациозно кивнула женщине, поздоровавшейся с ней, затем медленно протянула руку за бокалом, слушая, как он тихо добавил: – Я никогда не говорил твоему брату, что не хочу жениться на тебе.

Ее рука замерла, затем она взяла у него бокал и пошла рядом с ним, стараясь как можно дольше протянуть время возвращения к своим друзьям.

– Спасибо, – тихо произнесла Элизабет, останавливаясь, чтобы сделать глоток из бокала, еще раз найдя предлог постоять с Яном.

– Есть еще одно, – раздраженно сказал он.

– Что такое? – спросила она.

– Мне противен этот чертов бал. Я бы отдал половину своего имущества, чтобы оказаться вместе с тобой в каком-нибудь другом месте.

К удивлению Яна, его бережливая невеста в полном согласии кивнула головой.

– Я бы тоже.

– Половину? – упрекнул он, подшучивая над ее полнейшим пренебрежением к правилам приличия. – В самом деле?

– Ну, по крайней мере, четверть, – растерянно поправилась она, протягивая руку для обязательного поцелуя, взявшись за бока юбок и собираясь сделать реверанс.

– Не смей приседать передо мной, – смеясь про себя, предупредил Ян, целуя затянутые перчаткой пальцы. – Куда бы я ни пошел, женщины валятся на пол, как сломанные мачты корабля.

Плечи Элизабет тряслись от смеха, когда она, не послушавшись, присела в глубоком придворном реверансе, показывая чудо грации и шарма. Над ее склоненной головой раздался его горловой смешок.

Настроение Яна резко изменилось, неожиданно бал показался ему чрезвычайно веселым. С полной невозмутимостью он танцевал с достаточно старыми и уважаемыми дамами из общества, чтобы позднее завоевать репутацию абсолютно приемлемого кавалера для Элизабет. За весь этот долгий вечер его безмятежное настроение было нарушено всего лишь несколько раз. Первый раз, когда кто-то, не зная, кто он, поделился с Яном сведениями о том, что всего лишь два месяца назад дядя леди Элизабет разослал приглашения всем бывшим претендентам на ее руку, предлагая им жениться на ней.

Не подав и вида, что испытывает шок и отвращение к Джулиусу Камерону, Ян изобразил на лице насмешливую улыбку и доверительно сообщил:

– Я знаком с дядей этой леди и должен, к сожалению, сказать, что он слегка не в своем уме. Как вам известно, такие вещи встречаются, – закончил Ян, смягчая свои слова, – в наших самых благороднейших семьях.

Нельзя было не догадаться, что Ян имеет в виду слабоумного короля Англии Георга, и от этой шутки собеседник разразился хохотом.

– Правда, – согласился он, – прискорбная правда. – После чего отправился распускать слухи, что доказано, будто у дяди Элизабет в голове не хватает винтиков.

К сэру Фрэнсису Белхейвену, который, как обнаружил его дед, хвастался тем, что Элизабет провела с ним несколько дней, Ян применил метод не столь тонкий, но значительно более эффективный.

– Белхейвен, – сказал Ян после получасового поиска этого мерзкого рыцаря. Толстяк удивленно обернулся, а его знакомые напрягли слух, чтобы расслышать, что ему тихо говорит Ян. – Я считаю ваше присутствие невыносимым, – произнес Ян угрожающе тихим голосом. – Мне не нравится ваш камзол, мне не нравится ваша рубашка, мне не нравится узел на вашем шарфе. В общем, мне не нравитесь вы. Я достаточно оскорбил вас или продолжать?

У Белхейвена опустилась челюсть, а нездоровый цвет лица превратился в мертвенно-серый.

– Вы… вы пытаетесь навязать мне дуэль?

– Обычно в отвратительных жаб не стреляют, но в данном случае я готов сделать исключение, потому что эта жаба не умеет держать рот закрытым!

– Дуэль, с вами! – ужаснулся Белхейвен. – Ну, это было бы не состязание – ничего похожего. Все знают, какой вы стрелок. Это было бы убийство.

Ян наклонился ниже и сквозь сжатые зубы произнес:

– Это и будет убийство, если вы, несчастный пожиратель опиума, вдруг не вспомните, и очень громко, что вы пошутили насчет визита Элизабет Камерон.

При упоминании опиума стакан выскользнул из его пальцев и разбился об пол.

– Я как раз понял, что шутил.

– Хорошо, – сказал Ян, сдерживая желание задушить его. – Вот и начинайте вспоминать об этом в каждом углу этого зала!

– Вот это, Торнтон, – произнес голос за плечом Яна, когда Белхейвен торопливо отправился выполнять поручение, – мешает мне сказать, что он не лжет.

Все еще рассерженный на Белхейвена, Ян обернулся и с удивлением увидел стоящего рядом Джона Марчмэна.

– Она была у меня тоже, – сказал Марчмэн. – Все по-честному, слава Богу, поэтому не смотрите на меня так, словно я – Белхейвен, с ней все время была ее тетя Берта.

– Ее кто? – спросил Ян, не зная сердиться ему или смеяться.

– Ее тетя Берта. Толстая маленькая женщина, которая мало говорила.

– Постарайтесь следовать ее примеру, – мрачно предупредил Ян.

Джон Марчмэн, получивший право ловить рыбу в великолепном ручье Яна в Шотландии, обиженно посмотрел на Торнтона.

– Смею заметить, что не вам подвергать сомнению мою честь. Я собирался жениться на Элизабет, чтобы вырвать ее из лап Белхейвена; а вы всего лишь собирались застрелить его. Мне кажется, моя жертва была…

– Что вы собирались? – спросил Ян, чувствуя себя так, как будто участвует в пьесе, войдя в нее в середине второго акта и не в состоянии ухватить нить сюжета или определить действующих лиц.

– Ее дядя отверг меня. Получил лучшее предложение.

– Ваша жизнь будет спокойнее, поверьте мне, – сухо сказал Ян и ушел искать лакея с подносом вина.

Последняя встреча доставила Яну удовольствие, потому что с ним была Элизабет, они только что закончили свой второй и последний дозволенный танец. К ним приближался виконт Мондевейл с висевшей на его руке Валери и остальной компанией, окружавшей их. Вид молодой женщины, причинившей им обоим столько боли, вызвал у Яна почти такой же гнев, как и вид Мондевейла, смотревшего на Элизабет, как умирающий от любви лебедь.

– Мондевейл, – резко сказал Ян, чувствуя, как при взгляде на Валери у Элизабет напряглись пальцы, – я одобряю ваш вкус. Уверен, мисс Джеймисон будет вам прекрасной женой, если у вас хватит духу сделать ей предложение. Если все же вы сделаете, то примите мой совет и наймите ей учителя, потому что она не умеет писать и неграмотна. – Переведя испепеляющий взгляд на пораженную молодую женщину, Ян отрезал: – Оранжерея пишется через «е». Сказать вам, как пишется «злоба»?

– Ян, – нежно упрекнула Элизабет, когда они отошли. – Это больше не имеет значения.

Она взглянула на него и улыбнулась, и Ян ответил ей улыбкой. Неожиданно он почувствовал себя в полном мире и согласии со всем светом.

Это чувство оказалось таким долгим, что Ян сумел вынести со спокойствием оставшиеся три недели, со всеми полагающимися светскими и жениховскими обязанностями, ритуалами и формальностями, хотя мысленно отмечал каждый день, остававшийся до того, как Элизабет будет принадлежать ему, и его изголодавшееся тело сольется с ее.

С вежливой улыбкой на лице Ян присутствовал на чаепитиях, мысленно составляя письма для своего секретаря; он до конца представления сидел в опере и в мыслях медленно раздевал ее; он вытерпел одиннадцать светских завтраков, во время которых нашел совершенно новую конструкцию мачты для своих кораблей; он сопровождал ее на восемнадцать балов и вежливо удерживался от повторяющегося желания оторвать руки и ноги у франтов, которые липли к ней, разглядывая ее фигуру и изрекая пошлости.

Это были самые длинные три недели в его жизни.

Это были самые короткие три недели в ее жизни.

Глава 28

Взволнованная и счастливая стояла Элизабет перед высоким, в рост человека, зеркалом в своей спальне на Променад-стрит, а на постели сидела Александра, с улыбкой глядя на нее и четырех горничных, присланных Яном помочь ей одеться и собрать вещи.

– Извините, миледи, – сказала, появляясь в дверях, еще одна горничная, – Бентнер велел вам сказать, что пришел мистер Уордсворт и настаивает, чтобы вы приняли его немедленно, хотя мы объяснили ему, что у вас сегодня свадьба.

– Я сейчас спущусь, – сказала Элизабет, уже оглядываясь в поисках халата, в котором было бы прилично принять посетителя-мужчину.

– Кто этот Уордсворт? – спросила Алекс, немного нахмурившись от того, что Элизабет отрывают от свадебных приготовлений.

– Сыщик, которого я наняла, чтобы он попытался узнать, что случилось с Робертом.

Когда Элизабет вошла в маленькую гостиную, Уордсворт со шляпой в руке беспокойно ходил по ковру.

– Я сожалею, что вынужден побеспокоить вас в день вашей свадьбы, – начал сыщик, – но, по правде говоря, в этом и заключается причина моей спешки. Я думаю, вам следует закрыть дверь, – добавил он.

Элизабет протянула задрожавшую вдруг руку и закрыла дверь.

– Леди Камерон, – сказал он с тревогой в голосе, – у меня есть основание думать, что ваш будущий муж может быть замешан в исчезновении вашего брата.

Элизабет опустилась на диван.

– Это… это абсурд, – заявила она неуверенно. – Почему вы говорите такое?

Он отвернулся от окна и посмотрел ей в лицо.

– А вы знаете, что Ян Торнтон дрался с вашим братом на дуэли за неделю до исчезновения Роберта?

– О, это, – с облегчением сказала Элизабет. – Да, я знаю. Но это не причинило настоящего вреда.

– Наоборот, Торнтон… э… Кенсингтон получил пулю в руку.

– Да, я знаю.

– А знаете ли вы также, что ваш брат выстрелил раньше, чем был дан сигнал?

– Да.

– Теперь очень важно, чтобы вы представили, в каком настроении должен был находиться Кенсингтон. Он был ранен в результате бесчестного поступка со стороны вашего брата, и это одно могло заставить его искать отмщения.

– Мистер Уордсворт, – слегка улыбаясь, сказала Элизабет, – если Ян… лорд Кенсингтон хотел какого-то отмщения с насилием, на что вы, как мне кажется, намекаете, то получил бы его на дуэли. Он – чрезвычайно меткий стрелок. Однако лорд Кенсингтон не сделал этого, – продолжала она, увлеченная своей преданной защитой Яна, – потому что он не верит в дуэль со смертью как в средство решения личных разногласий!

– В самом деле? – спросил Уордсворт с нескрываемым сарказмом.

– В самом деле, – подтвердила упрямо Элизабет. – Лорд Торнтон сам сказал мне об этом, и у меня есть основание думать, что это правда, – добавила она, думая о том, как он отклонил вызов лорда Эверли, когда тот назвал Яна шулером.

– А я имею основание думать, – с таким же упрямством сказал Уордсворт, – что шотландец, за которого вы выходите замуж, – он вложил в это слово все злобное презрение, которое многие англичане испытывали к своим «низшим» соотечественникам, – не испытывает ни малейшего угрызения совести, отнимая у человека на дуэли жизнь.

– Я не…

– Он убил по крайней мере пятерых, это я знаю точно.

Элизабет вздохнула от волнения.

– Я уверена у него… действительно были причины и что… что дуэли были честными.

– Если вам так угодно думать… однако есть кое-что еще.

Элизабет почувствовала, как у нее вспотели ладони. Одна половина ее существа хотела встать и уйти, а другая половина потеряла способность двигаться.

– Что вы хотите сказать?

– Давайте вспомним, если угодно, что мы уже знаем: Торнтон был ранен и, без сомнения, и даже справедливо, был разъярен, когда ваш брат не дождался сигнала к выстрелу.

– Я знаю это… по крайней мере я согласна признать это. В этом есть смысл.

– А знаете ли вы также, моя леди, что через три дня после неудачной попытки убить Торнтона на дуэли ваш брат пытался еще раз – на этот раз на Марблмарльской дороге.

Элизабет медленно поднялась.

– Вы ошибаетесь! Как вы можете знать об этом? Почему бы вдруг Роберт решил. – Ее голос замер.

Через три дня после дуэли виконт Мондевейл взял назад свое предложение, а с ним рухнули все надежды на финансовое облегчение для Роберта и ее самой, и ее брат исчез.

– То, что вы рассказали мне, дало возможность систематично восстановить каждый шаг вашего брата в последнюю неделю перед исчезновением. Это обычная практика возвращаться в прошлое, чтобы подобрать ниточки, которые поведут нас вперед к тайне. Через три дня после дуэли ваш брат провел день в клубе Найтбридж, где напился и начал болтать, что хочет убить Торнтона. Он одолжил экипаж у знакомого и сказал, что поедет искать свою добычу Я сумел убедиться, что его «добыча» в этот день была в Лондоне и во второй половине дня направилась в Дерлешир, а это означало, что он выберет дорогу на Марблмарль. Так как ему было необходимо сменить лошадей где-то по дороге, мы проверили почтовые станции, чтобы узнать, не вспомнит ли кто-нибудь о встрече с человеком, отвечающим описанию Торнтона или вашего брата. Нам повезло в «Черном Вепре», где мальчик на почте хорошо запомнил Торнтона, потому что тот дал ему полкроны. Что он еще помнил, и очень хорошо, так это дырку около окошка кареты Торнтона и свой разговор с кучером Торнтона, который был достаточно потрясен, чтобы рассказать, как там появилась эта дырка. Кажется, не доезжая несколько миль, произошла стычка, в которой человек, похожий по описанию на Роберта, как потом подтвердил сам Торнтон, это был Роберт Камерон, выехал на дорогу и пытался застрелить Торнтона. Еще через два дня ваш брат рассказал о том, что он сделал, своим дружкам в Найтбридже. Роберт заявил, будто Торнтон погубит вас и его и что он умрет, но не простит этого. По словам одного из лакеев Торнтона, той же ночью ваш брат опять выехал из темноты и напал на Торнтона по дороге в Лондон. На этот раз Роберт прострелил ему плечо. Торнтону удалось усмирить его с помощью кулаков, но ваш брат ускакал на лошади. Так как Торнтон не мог преследовать его через лес в карете, Роберту удалось убежать. Однако на следующий день, покинув свой клуб, ваш брат неожиданно исчез. Вы сказали, что все вещи остались в его комнатах. Одежда, личные вещи, все. О чем вам это говорит, леди Камерон? – резко спросил он.

Элизабет снова проглотила слюну, не позволяя себе знать больше, чем она знала.

– Это говорит, что Роберт был одержим местью за меня, и что его методы были… не совсем… ну, честны.

– Торнтон никогда не говорил вам об этом?

Покачав головой, Элизабет добавила, защищаясь.

– Роберт – больной вопрос для нас. Мы не обсуждаем его.

– Вы не слушаете меня, миледи, – воскликнул он в бессильном гневе. – Вы не хотите сделать очевидные выводы. Я верю, что Торнтон похитил вашего брата, чтобы он снова не покушался на его жизнь.

– Я спрошу Яна, – воскликнула Элизабет, чувствуя, как крохотный молоточек панически и болезненно застучал у нее в голове.

– Не делайте ничего подобного, – сказал Уордсворт с таким видом, словно собирался ударить ее. – Шансы узнать правду возрастут, если мы не насторожим Торнтона в этом расследовании. Я могу также попросить вас сказать ему, что вы все знаете, так что мы сможем наблюдать за ним, смотреть, куда он ходит, что будет делать дальше – но он едва ли будет откровенен. Это наш последний шанс. – Сочувственно он закончил: – Я сожалею, что вам пришлось выслушивать еще сплетни, но я чувствую, что должен предупредить вас перед тем, как вы действительно выйдете замуж за этого убийцу-шотландца.

Он опять презрительно произнес «шотландец», и, несмотря на все свое смятение и ужас, эта глупость возмутила Элизабет.

– Перестаньте говорить «шотландец» таким оскорбительным тоном, – воскликнула она. – Ян… лорд Торнтон… наполовину англичанин, – добавила Элизабет с некоторой злостью.

– Это делает его только наполовину варваром, – возразил Уордсворт со злобным презрением. Он немного смягчился, взглянув на побледневшую прекрасную девушку, с вызовом смотрящую на него. – Вы не знаете, каковы могут быть люди, и каковы они обычно бывают. Моя сестра вышла за одного, и у меня нет слов, чтобы описать ад, в который он превратил ее жизнь.

– Ян Торнтон – не ваш зять!

– Нет, не зять, – отрезал Уордсворт. – Этот человек создал свое состояние игрой, и его не однажды обвиняли в мошенничестве. Двенадцать лет назад – это всем известно – он выиграл документ на право владения золотодобывающей шахтой, играя в карты с жителем колонии, когда во время своего первого путешествия находился в том порту. Шахта дала золото, и шахтер, что проработал на ней полжизни, попытался выдвинуть обвинения против Торнтона. Он поклялся, что ваш жених смошенничал, и знаете, что случилось?

Элизабет покачала головой.

– Ваш полушотландец хладнокровно убил его. Слышите? Убил его. И это всем известно, говорю вам. – Сильная дрожь охватила все тело Элизабет. – Они дрались на дуэли, и этот варвар убил его.

Слово «дуэль» подействовало на расстроенную Элизабет немного успокаивающе. Дуэль это не совсем убийство… нет не совсем.

– Это… это была честная дуэль?

Уордсворт пожал плечами.

– Слухи говорят, что да, но ведь это только слухи.

Элизабет вскочила на ноги, но гневное обвинение в ее глазах не скрывало дурных предчувствий.

– Вы называете сплетнями все, что оправдывает Яна, а когда это обвиняет его, вы полностью этому верите, и хотите, чтобы я верила тоже!

– Пожалуйста, миледи, – сказал Уордсворт с искренне огорченным видом. – Я только стараюсь показать вам, как безрассудна эта свадьба. Не выходите замуж, прошу вас. Вы должны подождать.

– Это буду решать только я, – отрезала она, скрывая страх под возмущенной гордостью.

Уордсворт сжал челюсти от разочарования и наконец сказал:

– Если вы сделаете такую глупость и выйдете за этого человека сегодня, я умоляю вас не говорить ему о том, что я узнал, а продолжайте, как и раньше, избегать разговоров о Роберте Камероне. Если вы не сделаете этого, – добавил он угрожающе, – вы подвергнете опасности жизнь вашего брата, если он еще жив.

Элизабет так сильно старалась сосредоточиться и не потерять сознание, что впилась ногтями в свои ладони.

– О чем вы говорите? – задыхаясь, потребовала она ответа. – Вы говорите бессмыслицу. Я должна спросить Яна. Он должен иметь шанс опровергнуть клевету, объяснить…

Эти слова по-настоящему ужаснули Уордсворта, и он схватил ее за плечи.

– Слушайте меня! – рявкнул он. – Если вы сделаете это, можете считать своего брата убитым! – Смущенный собственной горячностью, Уордсворт опустил руки, но голос оставался настойчивым, почти умоляющим: – Посмотрите на факты, если не хотите рассмотреть догадки: ваш жених только что объявлен наследником одного из самых значимых титулов в Европе. Он собирается жениться на красивой женщине, графине, которая всего лишь несколько недель назад была для него недосягаема. Неужели вы хоть на минуту можете подумать, что он будет рисковать всем этим, позволив найти вашего брата, привезти его сюда, чтобы тот дал показания против него? Если Роберт не убит и Торнтон отправил его работать на одну из своих шахт, или насильно завербовал на свой корабль, а вы начнете расспрашивать его, то вашему жениху ничего не останется, кроме, как решиться и избавиться от улик. Вы слушаете меня, леди Камерон? Вы понимаете? – Элизабет кивнула. – Теперь я прощаюсь с вами и возобновляю поиски вашего брата. – Он задержался у дверей и оглянулся на девушку, стоящую посередине комнаты с опущенной головой и смертельной бледностью на лице. – Ради вас самой, не выходите за этого человека, по крайней мере, пока мы не узнаем точно о судьбе вашего брата.

– Когда это будет? – спросила Элизабет прерывающимся голосом.

– Кто знает? Через месяц, может быть, или через год. Или никогда. – Уордсворт замолчал, огорченно издав долгий вздох. – Если вы поступите вопреки здравому смыслу и выйдете замуж за него, тогда хотя бы ради вашего брата, а не ради себя храните молчание. Вы тоже будете в опасности, если он виноват и считает, что вы собираетесь узнать все и, может быть, разоблачить его.

Когда он ушел, Элизабет опустилась обратно на диван и закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы. В голове у нее звучал голос Уордсворта. В своем сердце она видела Яна, улыбающегося ей, и слышала хрипловатый полный жажды голос: «Люби меня, Элизабет». А затем увидела его, когда он спорил с дядей, желваки играли на щеке, тело излучало ярость. Она вспомнила Яна в оранжерее, когда Роберт застал их и сказал, что Элизабет уже просватана. Ян посмотрел на нее, и в его глазах была смерть.

Но он пощадил Роберта на той дуэли. Несмотря на свой справедливый гнев, Ян сохранял холодную голову. Судорожно проглотив подступившие слезы, Элизабет смахнула слезинку из уголка глаза, чувствуя, как будто ее раздирают на части.

Она видела его лицо, то жесткое лицо, которое от одной ленивой улыбки могло превратиться почти в мальчишеское. Видела его глаза: ледяные – в Шотландии, сверкающие – при разговоре с дядей, и улыбающиеся ей – в день приезда в Хейвенхерст.

Но громче всего звучал у нее в голове голос Яна, преодолевающий сомнения, этот звучный, покоряющий, хрипловатый голос – «Люби меня, Элизабет».

Элизабет медленно встала, и хотя все еще была смертельно бледна, приняла решение. Если он был невиновен, а она отменит свадьбу, Ян будет выглядеть одураченным; Элизабет не сможет даже объяснить ему причину, и он никогда не простит ее. Она потеряет его навсегда. Если выйдет за него замуж, последует своим чувствам, то может быть, никогда не узнает, что стало с Робертом. Или Ян будет оправдан. Или в противном случае она узнает, что вышла замуж за чудовище, за убийцу.

Александра только взглянула на побелевшее лицо Элизабет, и, вскочив с постели, обвила руками плечи своей подруги.

– Что это, Элизабет? Плохие новости? Скажи мне, пожалуйста, ты, кажется, сейчас упадешь.

Элизабет хотела рассказать ей, и рассказала бы, но очень боялась, что Алекс попытается отговорить ее от свадьбы. Решение и так было очень трудно принять; сейчас, приняв решение, она думала, что у нее не хватит сил выслушать аргументы против и не заколебаться. Элизабет решила поверить в Яна, и поэтому хотела, чтобы он нравился Алекс все больше и больше.

– Ничего, – слабо сказала Элизабет. – По крайней мере пока. Просто мистеру Уордсворту нужна еще информация о Роберте, и очень трудно говорить об этом.

Александра и горничная возились со шлейфом платья Элизабет в дальнем конце церкви, где невеста ждала, холодея от волнения, разрываемая предчувствиями, убеждая себя, что это всего лишь свадебная дрожь.

Она смотрела сквозь двери, зная, что во всем заполненном людьми соборе не было ни одного ее кровного родственника, ни одного родственника – мужчины, который выдавал бы ее замуж. В центре церкви она увидела Джордана Таунсенда, выступившего вперед, за ним шел Ян, высокий и смуглый, подавляющий своей статью и волей. Не существовало никого, кто мог бы заставить его выполнять условия их договора, если б он захотел нарушить их. И даже суд не мог бы заставить его сделать это.

– Элизабет? – ласково сказал герцог Стэнхоуп и протянул ей руку. – Не бойтесь, дитя мое, – произнес он нежно, с улыбкой глядя в ее огромные испуганные глаза. – Это кончится прежде, чем успеете оглянуться.

Зазвучал орган, начав мелодию, затем выжидательно замолк, и неожиданно для себя Элизабет поняла, что идет по проходу. Она подумала, сколько человек из тысяч, смотрящих на нее, все еще помнят ее нашумевшую «связь» с Яном и высчитывают, насколько раньше срока может появиться ребенок.

В то же время Элизабет рассеянно заметила и несколько добрых лиц. Когда она проходила мимо, одна из сестер герцога улыбнулась; другая приложила к глазам платочек. Родди Карстерс нахально подмигнул ей, и истерический смешок чуть не вырвался у нее, но замер, столкнувшись в горле с комком страха и смущения. Ян тоже смотрел на нее с непроницаемым выражением лица. И только священник глядел с умиротворением, ожидая их с открытой книгой записи браков в руках.

Глава 29

Герцог Стэнхоуп проявил настойчивость в том, что торжественный свадебный банкет и прием, с присутствием всех значительных представителей общества, – это как раз то, что нужно, чтобы окончательно положить конец сплетням о прошлом Яна и Элизабет. В результате празднества проводились здесь, в Монтмейне, а не в Хейвенхерсте, где не только не хватало места для размещения тысячи гостей, но и не было обстановки. Стоя в бальном зале, превращенном армией декораторов Яна в гигантскую беседку из цветов, в дальнем конце которой находилась настоящая миниатюрная беседка, Элизабет всеми силами души старалась избавиться от преследующих ее воспоминаний об утреннем визите Уордсворта. Но как бы она ни старалась, его слова висели над ее головой, как туманное облачко, не настолько плотное, чтобы помешать ей вести себя, как будто ничего не случилось, но тем не менее Элизабет ощущала его присутствие.

Сейчас она справлялась с этим единственным доступным ей образом: как только тоска и страх охватывали ее, Элизабет искала Яна. Один только его вид, как она обнаружила за долгие часы, прошедшие после начала свадьбы, мог развеять ее сомнения и сделать обвинения Уордсворта абсурдными, каковыми они, без сомнения, и были. Если Яна не было поблизости, у нее оставался еще один выход, – Элизабет изображала на лице сияющую улыбку и притворялась перед собой и перед всеми что она, как и должно быть, сияющая от счастья, беззаботная невеста. Чем больше Элизабет изображала это, тем больше она так и чувствовала.

Так как Ян пошел за бокалом шампанского для нее и его задержали друзья, Элизабет провела это время, улыбаясь гостям, проходившим мимо бесконечным потоком, желавшим ей счастья и восхищавшимся богатым убранством зала или великолепием ужина. Холодность, которую, как думала Элизабет, она ощущала сегодня утром в церкви, была лишь плодом ее взволнованного воображения, поэтому решила, что неправильно судила о многих из этих людей. Правда, они не одобряли ее поведения два года назад – да и как они могли? – и все же сейчас все, казалось, искренне хотели забыть о прошлом.

То, что эти люди делают вид, будто этого прошлого вообще не было, вызывало у Элизабет скрытую улыбку при взгляде на чудесные украшения: никто, кроме нее, не понял, что бальный зал удивительно напоминал сады загородного дома Харисы Дюмонт, и что беседка в стороне с тройным входом была точной копией той, где они с Яном впервые кружились в вальсе в ту далекую ночь.

У противоположной стены стоял Дункан в обществе Джейка Уайли, Люсинды и герцога Стэнхоупа, и он поднял свой бокал, глядя на нее. Элизабет улыбнулась и кивнула в ответ. Джейк Уайли заметил этот молчаливый разговор и, сияя, обратился к своей маленькой компании.

– Прелестная невеста, не правда ли? – сказал он, далеко не в первый раз.

Последние полчаса эти трое мужчин весело поздравляли друг друга с тем, какую роль сыграл каждый из них в этой свадьбе, и количество выпитого вина начало проявляться во все возрастающей общительности Дункана и Джейка.

– Без сомнения, прелестная, – согласился Дункан.

– Она будет Яну прекрасной женой, – сказал герцог. – Мы хорошо поработали, джентльмены, – добавил он, поднимая бокал с еще одним тостом в честь его компаньонов.

– За тебя, Дункан, – произнес герцог с поклоном, – за то, что открыл глаза Яну.

– За тебя, Эдвард, – сказал священник герцогу, – за то, что заставил общество принять их. – Повернувшись к Джейку, добавил: – И за тебя, старый друг, за то, что поехал в деревню за служанками и взял с собой старого Аттилу и мисс Трокмортон-Джоунс.

Этот тост с запозданием напомнил им о молчаливой дуэнье, стоявшей неподвижно рядом с ними с полным отсутствием какого-либо выражения на лице.

– И за вас, мисс Трокмортон-Джоунс, – добавил Дункан с глубоким галантным поклоном, – за то, что вы выпили опийную настойку и рассказали мне правду о том, что сделал Ян два года назад. И это, и только это, привело все в движение, если можно так выразиться. Но сейчас, – сказал Дункан в замешательстве, подзывая лакея с подносом шампанского, – у вас, моя дорогая, нет бокала, чтобы присоединиться к нашим тостам.

– Я не употребляю крепких напитков, – сообщила Люсинда Дункану. – Более того, добрый мой человек, – добавила она с самодовольным выражением, то ли с улыбкой, то ли с насмешкой, – опийную настойку я тоже не употребляю.

Сделав это поразительное заявление, она повернулась, взмахнув своими ненарядными серыми юбками, и ушла портить настроение другой компании. Трое мужчин, онемевшие от изумления, смотрели друг на друга и неожиданно разразились хохотом.

Элизабет взглянула на Яна, когда он принес ей бокал шампанского.

– Спасибо, – сказала она, улыбаясь ему и показывая на Дункана, герцога и Джейка, которые тряслись от охватившего их шумного веселья. – Они по-настоящему веселятся, – заметила Элизабет.

Ян рассеянно посмотрел на смеющихся мужчин и снова взглянул на нее.

– От твоей улыбки у меня перехватывает дыхание.

Элизабет услышала, как хрипло звучит его голос, и заметила почти сонное выражение в его глазах, и подумала о причине, когда он тихо сказал:

– Пойдем?

Это предложение объяснило Элизабет, что выражение его лица должно быть вызвано усталостью. Она сама была более чем готова отдохнуть в своей спальне, но так как никогда прежде не была на свадебном приеме, то считала, что протокол должен быть такой же, как на других торжественных приемах, то есть хозяин и хозяйка не могут удалиться до тех пор, пока не уйдет или не удалится в отведенную ему комнату последний гость. Сегодня все до последней комнаты для гостей будут заняты, а на завтра готовился большой свадебный завтрак, за которым последует охота.

– Я не хочу спать, просто небольшая усталость от того, что пришлось столько улыбаться, – сказала Элизабет замолкнув, чтобы одарить еще одной улыбкой гостя, который поймал ее взгляд и помахал рукой. Повернувшись к Яну, она мило предложила: – Сегодня был долгий день. Если ты хочешь уйти, я уверена, все поймут.

– И я уверен, что поймут, – сухо добавил Ян, и Элизабет озадаченно заметила, что его глаза неожиданно, заблестели.

– Я останусь здесь и заменю тебя, – вызвалась она.

Глаза его загорелись еще ярче.

– Ты не думаешь, что если я уйду один, это будет: выглядеть немного странно?

Элизабет знала, что это покажется по меньшей мере невежливым, если именно не странным, но затем ей пришла в голову идея, и она заверила его.

– Предоставь все мне. Я объясню твое отсутствие, если кто-нибудь спросит.

У него дрогнули губы.

– Просто из любопытства – чем же ты объяснишь мое отсутствие?

– Я скажу, что ты нездоров. Это, конечно, не может быть что-то серьезное, иначе нас уличат во лжи, когда ты появишься совершенно здоровым за завтраком и затем поедешь на охоту. – Она поколебалась, задумавшись, и затем решительно добавила: – Я скажу, что у тебя голова болит.

Его глаза широко раскрылись от смеха.

– Очень любезно с твоей стороны, что ты готова солгать ради меня, моя леди, но именно такая ложь заставит меня драться на дуэли весь следующий месяц, так как даст повод для клеветы относительно моих… э… мужских качеств.

– Почему? Разве у джентльменов не болит голова?

– Нет, – сказал он с грубоватой усмешкой, – не в их свадебную ночь.

– Не понимаю, почему.

– Не понимаешь?

– Нет, – добавила она сердитым шепотом, – я не понимаю, почему никто не уезжает, хотя уже так поздно. Я никогда не бывала на свадебном приеме, но, кажется, им пора ложиться спать.

– Элизабет, – сказал он, стараясь не рассмеяться. – На свадьбе гости не могут уехать, пока не удалятся к себе невеста с женихом. Если ты взглянешь туда, ты увидишь, как мои бабушки уже клюют носом в своих креслах.

– О, – воскликнула она, тотчас же раскаиваясь. – Я не знала. Почему ты не сказал мне раньше?

– Потому что, – сказал Ян, беря ее за локоть и направляясь к выходу, – я хотел, чтобы ты насладилась каждой минутой нашего бала, даже, если б нам пришлось прислонить наших гостей к кустам, чтобы они не упали от усталости.

– Кстати о кустах, – пошутила Элизабет, останавливаясь на галерее, чтобы в последний раз с удовольствием посмотреть на «сад» из растений в горшках с шелковыми цветами, занимавший четверть длины всего бального зала. – Все говорят, что главной темой, которая украсит любой бал, будет сочетание садов и беседки. Я думаю, ты ввел новую моду.

– Ты бы видела свое лицо, – поддразнил он, увлекая ее дальше, – когда ты поняла, что я сделал.

– Мы, вероятно, единственная пара, – ответила она, посмотрев на него с веселым видом заговорщицы, – которая открыла бал, танцуя вальс в стороне от всех.

Когда оркестр заиграл первый вальс, Ян привел ее в копию «беседки», и они открыли бал оттуда.

– Ты не была против?

– Ты же знаешь, что нет, – ответила Элизабет, поднимаясь рядом с ним по лестнице, огибающей вход.

Ян остановился около ее спальни, открыл перед ней дверь и хотел привлечь к себе, но остановился, увидев двух слуг, спускающихся в холл с кипами белья в руках.

– У нас еще будет время, – прошептал он. – Столько, сколько пожелаем.

Глава 30

Не замечая недовольного лица Берты, расчесывающей ее густые волосы, Элизабет сидела за туалетным столом в кружевной ночной рубашке из кремового шелка, которая, как утверждала мадам Ля Салль, доставит особое удовольствие маркизу в его брачную ночь.

Однако в эту минуту Элизабет не беспокоило, насколько обнажает ее грудь глубокий V-образный вырез лифа, или что ее левая нога видна до колена в соблазнительном разрезе. Во-первых, она знала, что ее скроет одеяло; во-вторых, сейчас, когда впервые за этот день она оказалась в одиночестве, ей было намного труднее не думать о мучительных словах, которые сказал мистер Уордсворт.

Отчаянно стараясь думать о другом, Элизабет раздраженно изменила позу и сосредоточила мысли на брачной ночи. Глядя на свои руки, сложенные на коленях, она наклонила голову, чтобы Берте было удобнее справляться с ее длинными прядями, а сама думала о том объяснении, которое дала Люсинда тому, как зачинают детей. Так как Ян подчеркивал, что хочет детей, то вполне вероятно, он пожелает начать сегодня, и если так, то согласно словам Люсинды, они очевидно разделят ложе.

Она нахмурилась, раздумывая над объяснением Люсинды, по мнению Элизабет, оно было довольно бессмысленно. Ей было известно, как другие существа на земле создают своих детей, с другой стороны, она понимала, что невозможно, чтобы люди вели себя таким ужасным образом. Но все же, поцелуй супруга в постели? Если это было бы так, почему же она слышала время от времени скандальные сплетни о какой-то замужней светской даме, чей ребенок, как подозревали, не был ребенком ее мужа. Очевидно, существовал еще способ делать детей, или сведения Люсинды были неверны.

Это привело ее к мыслям о том, как они будут спать. Ее спальня соединялась с его, и она не представляла себе, пожелает ли он лечь с ней в постель, и чья постель это будет: ее или его. Как бы в ответ на невысказанный вопрос, дверь, соединяющая спальню со спальней Яна, открылась, и Берта испуганно вздрогнула; затем злобно посмотрела на Яна, которого, как и еще некоторые слуги Элизабет, продолжала бояться и считать виноватым, и поспешно вышла, закрыв за собой дверь.

Однако Элизабет почувствовала только восхищение и слегка улыбнулась, глядя, как он идет к ней большими легкими шагами, которые всегда казались ей и уверенными, и неторопливыми. На нем все еще были вечерние черные панталоны, в которых Ян был на балу, но он снял камзол, жилет и шейный платок, и белая с рюшами рубашка, распахнутая на шее, открывала сильную смуглую шею. Ян выглядит, подумала Элизабет, в рубашке таким же сурово-мужественным и элегантным, как и в вечернем платье. Здесь обвинения Уордсворта предательски проскользнули в ее сознании, но Элизабет отшвырнула их прочь.

Она встала, смущаясь своего откровенного туалета, сделала шаг навстречу и остановилась, увидя, как вспыхнули эти золотистые глаза при виде ее тела, плохо скрытого пеньюаром. С необъяснимым чувством страха и неуверенности Элизабет поспешно повернулась снова к зеркалу и рассеянно провела рукой по волосам. Ян подошел сзади и положил руки ей на плечи. В зеркале Элизабет увидела, как он наклонил темную голову, и почувствовала прикосновение его теплых губ к ее шее, от которого по телу пробежал трепет.

– Ты дрожишь, – сказал Ян нежным голосом, какого она никогда от него не слышала.

– Я знаю, – призналась она дрожащим от волнения голосом. – Только не знаю, почему.

На его губах показалась улыбка.

– Не знаешь? – тихо спросил он.

Элизабет покачала головой, желая повернуться к нему и умолять его сказать ей, что случилось с Робертом; боясь услышать ответ, боясь отравить эту ночь своими подозрениями – подозрениями, которые, она это знала, не могли иметь оснований; боясь того, что ожидает ее в постели.

Не в состоянии отвести от него взгляда, Элизабет видела в зеркале, как его рука обняла ее талию, прижимая ее к нему, и она почувствовала прикосновение его груди, и его ноги прижались к ее ногам. Он снова наклонил голову, еще крепче прижимая Элизабет, и медленным поцелуем приник к ее уху, другая рука, скользнув под атласную ленту на плече, искала ее грудь, пальцы властно и нежно ласкали девушку.

Медленно Ян повернул Элизабет лицом к себе и снова поцеловал, на этот раз с медленно разгоравшейся страстью, а руки все крепче сжимали ее, и Элизабет ответила ему поцелуем, беззащитная перед возбуждающими ощущениями, которые его поцелуй всегда пробуждал в ней, ее руки обвили шею Яна, чтобы удержать его… В это мгновение он поднял Элизабет, и, не отрываясь от ее губ, понес в свою просторную спальню, где на возвышении стояла огромная кровать.

Опьяненная бурным поцелуем, Элизабет чувствовала, как, по-прежнему прижимая к себе, он осторожно опускал ее, пока ее ноги не коснулись пола. Но когда пальцы Яна потянули ленточку на плече, она оторвала губы, непроизвольно удерживая его руку.

– Что ты делаешь? – дрожащим шепотом спросила Элизабет.

Его пальцы застыли, и Ян поднял на нее глаза с отяжелевшими веками.

Вопрос удивил его, но когда он посмотрел в ее зеленые глаза и увидел в них тревогу, то понял причину.

– А как ты думаешь, что я делаю? – спросил он осторожно.

Элизабет заколебалась, как бы не желая обвинить его в таком отвратительном поступке, и затем неохотно призналась тихим голоском:

– Раздеваешь меня.

– И это удивляет тебя?

– Удивляет? Конечно. Почему не должно удивлять? – спросила Элизабет, более чем когда-либо сомневаясь в том, что рассказала Люсинда.

Он спокойно сказал.

– Что именно знаешь ты о том, что происходит в постели между мужем и женой?

– Ты… ты имеешь в виду, «как это связано с тем, как получаются дети»? – спросила Элизабет, повторяя его слова, которые он произнес в тот день, когда она согласилась выйти за него замуж.

Ян улыбнулся нежно и чуть насмешливо, услышав, какими словами она выразила свою мысль.

– Полагаю, ты можешь это так назвать, пока.

– Только то, что мне сказала Люсинда. – Ян ждал пояснения, и Элизабет неохотно добавила. – Она сказала, что муж целует в постели жену, и первый раз это немножко больно, вот так это делается.

Ян помолчал, злясь на себя, что, не поверив своей интуиции, не расспросил ее больше, когда она показалась ему хорошо осведомленной и без девических предрассудков в любовных отношениях. Как можно осторожнее он сказал:

– Ты очень умная молодая женщина, любимая, а не чересчур строгая старая дева, как твоя бывшая дуэнья. Ну, неужели ты, честно говоря, веришь, что законы природы совершенно не касаются людей?

Его пальцы скользнули под атласные ленточки, удерживающие на плечах блестящую рубашку, и опустил их.

Ян почувствовал, как Элизабет задрожала, и обнял ее, от чего она еще сильнее сжалась.

– Я обещаю тебе, – прошептал он, проклиная в душе Люсинду Трокмортон-Джоунс, – что ничего неприятного не произойдет между нами в этой постели.

Понимая, что ожидание будет для нее хуже, чем действительность, Ян наклонился и задул свечи, стоящие у постели, затем спустил атласную ночную рубашку с ее плеч. От его прикосновения Элизабет вздрогнула, и он почувствовал, как ее охватывали разные эмоции. Взяв ее за плечи, чтобы помешать ей отодвинуться от него, Ян тихо сказал:

– Если б я хоть раз подумал, что это будет неожиданностью, я бы объяснил все еще неделю назад.

Странно, но для Элизабет имело большое значение, что в то время как Люсинда и, очевидно, все остальные, скрывали эти факты от нее, Ян поделился бы ими с ней. Она нервно кивнула и замерла в ожидании, он расстегнул ее ночную рубашку, которая скользнула вниз к ее ногам, тогда Элизабет быстро забралась под одеяла, стараясь не впадать в панику.

Не такой представлял себе Ян брачную ночь, но, раздеваясь при свете единственной свечи, горевшей в другом конце комнаты, решил, что она должна закончиться так, как он предполагал. Элизабет почувствовала, что кровать подалась под его весом, и сжалась всем телом, чтобы занимать, как можно меньше места. Он шевельнулся на своей стороне, оперся на локоть и рукой коснулся ее щеки.

Когда Ян ничего не сказал, Элизабет открыла глаза, смотря прямо перед собой, и в своем взволнованном состоянии, лежа голая рядом с мужчиной, который, без сомнения, тоже был голым, на нее нахлынула масса самых разных чувств: предупреждения Уордсворта звучали в одной части ее головы, а другая предупреждала, что ее собственное невежество в брачных отношениях не освобождает от условий их договора: при этом она чувствовала себя в чем-то обманутой.

Лежащий рядом с ней Ян положил руку на ее плечо, большой палец успокаивающе поглаживал его, чувствуя, как быстро бьется ее пульс. Она судорожно глотнула и сказала:

– Сейчас я понимаю, что ты ожидал от выполнения твоих условий брачного контракта, и какие права я предоставляла тебе сегодня утром. Ты, должно быть, думаешь, что я самая невежественная, несведущая женщина на свете, которая не знает, что…

– Не надо, дорогая, – сказал Ян, и Элизабет услышала в его голосе нетерпение; она почувствовала это, когда он приник к ее губам в долгом, настойчивом поцелуе и не отпускал их, пока Элизабет не ответила ему. Только после этого Ян снова заговорил, тихо и убедительно.

– Это не имеет никакого отношения к правам, которые ты дала мне при заключении брачного контракта, или сегодня утром в церкви. Если бы наша свадьба была в Шотландии, мы бы произнесли старинные клятвы. Знаешь, какие слова, какие обещания дали бы мы, если бы сегодня утром были не здесь, а там?

Он погладил ее щеку, как бы смягчая впечатление от своего тона, и, когда Элизабет при свете свечи посмотрела на суровое любимое лицо, ее смущение и страхи исчезли.

– Нет, – прошептала она.

– Я бы сказал тебе, – произнес он спокойно и без тени стыда. – Телом своим почитаю тебя.

Он произнес сейчас эти слова, как клятву, и когда Элизабет поняла это, острая интимность их вызвала у нее слезы. Повернув лицо, она поцеловала его ладонь и положила на нее свою руку, из его груди вырвался стон, рот прижался к ее губам в поцелуе, который одновременно был грубым и нежным, заставляющим раскрыть их, чтобы язык мог проникнуть внутрь. Она обняла его за широкие плечи, а он прижал ее всем телом к себе, к своим твердым бедрам, а его язык начал двигаться, то погружаясь, то отступая, в том безошибочно возбуждающем ритме, от которого тело Элизабет пронзило желание, и она еще ближе прижалась к нему.

Ян повернул ее на спину, его рука ласкала ее грудь, наполняясь ею, затем легкими движениями поглаживала сосок до тех пор, пока он не поднялся, гордо упершись в его ладонь. Он отвел губы, и Элизабет охватило острое чувство потери, которое сменилось сладкими муками, когда Ян коснулся губами ее шеи и остановился на ее грудях, до бесконечности долго и медленно касался их легкими прикосновениями, прежде чем его губы плотно обхватили тугой сосок. Она застонала, когда он сильно сжал ее, ее руки запутались в его волосах, а спина изогнулась, бессильно уступая, и все это время его руки скользили, гладили ее с искусным благоговением, от которого у нее горела кожа и охватывала боль необъяснимых желаний.

Ян поцеловал ее плоский живот, двигаясь все ниже, язык ощупывал ее пупок, тихий смех вырвался из его груди, когда она охнула и вздрогнула от изумления; затем руки двинулись ниже, поглаживая бедра, а губы приближались к завиткам треугольника между ногами, намеренно растягивая время. С запозданием Элизабет поняла, что он делает, и руки у нее испуганно сжались. Ян заколебался, и она только успела понять его нежелание остановиться, как он, не думая, поцеловал ее там тоже, но быстрым поцелуем. Затем Ян выпрямился, и снова его рот приник к ее рту еще в одном бесконечном опьяняющем поцелуе, он втянул ее язык в свой рот, и его руки обняли ее. Элизабет подумала, что он овладеет ею сейчас, но поцелуй длился, полный необычайных обещаний и неутоляемого желания. Повернувшись на бок, Ян привлек ее, гладя по спине, прижимая бедра, заставляя ощутить его страстное желание. А затем он уже не прижимался к ее рту, а лишь слегка прикасался к раскрытым губам. Когда Ян поднял голову, Элизабет, тяжело дыша, ухватилась за его плечи, сердце ее бешено стучало, и снова с волнением и страхом она ждала, что он овладеет ей. Ян чувствовал, как к ней возвращается напряженность, и несмотря на то, что уже с величайшим трудом сдерживал себя, коснулся ее лба легким поцелуем.

– Еще нет, – прошептал он.

С трудом Элизабет заставила себя открыть глаза и посмотреть на него; от того, что она увидела, ее сердце забилось сильнее, почти до боли. При свете свечи лицо Яна было жестким, темным от страсти, и эта страсть горела в его глазах, устремленных на ее лицо – и в то же время в них было не меньше нежности, чем желания. Это сочетание неожиданно вызвало у нее острое желание доставить ему такое же наслаждение, какое испытывала сама, но она не знала, как это сделать. И сделала единственную вещь, которая, как она знала, доставит ему удовольствие: погладив его гладко выбритую щеку, смело посмотрела ему в глаза и с истинной страстью прошептала:

– Я люблю тебя.

Глаза его потемнели, но вместо ответа он взял ее руку и прижал к своей груди. На мгновение Элизабет почувствовала разочарование от его молчания, затем поняла, почему Ян это сделал: он прижал ее руку к своему сердцу, чтобы она смогла услышать, как бурно оно стучит, и понять, что он так же, как и она, страшно возбужден. Ее глаза с изумлением смотрели на него, а затем, потому что вдруг ей захотелось по-настоящему рассмотреть его, Элизабет перевела взгляд на широкую мускулистую грудь Яна, чуть покрытую темными волосами. В тусклом свете его кожа блестела, как смазанная маслом бронза, плечи и руки бугрились от напрягшихся мышц. Он, подумала Элизабет, невероятно красив. Она протянула руку, затем остановилась, не зная, можно ли дотронуться до его тела, и вопросительно посмотрела на него.

Ян понял ее нерешительность.

– Да, – хрипло прошептал он.

Элизабет, поняв, что он умирает от желания, чтобы она прикасалась к нему, почувствовала восторг и гордость, поэтому погладила твердые мышцы его груди, и увидела, как Ян вздрагивает от приливов страсти от каждого, легкого, как перышко, прикосновения ее пальцев. На ощупь кожа была атласной, и Элизабет поцеловала Яна около плеча, а затем, осмелев, поцеловала сосок, трогая его кончиком языка и чувствуя, как при этом у Яна перехватило дыхание, а руки сжались за ее спиной. Все ниже по его телу скользили ее руки. Она так наслаждалась тем, что доставляет и ему наслаждение, целуя медленными поцелуями его грудь, что не сразу почувствовала, как его рука больше не гладит ее бедро, а настойчиво раздвигает ее ноги.

Инстинктивно Элизабет крепко сжала ноги вместе, и, охваченная непонятным страхом, испуганно посмотрела на него.

– Не надо, дорогая, – глухо прошептал Ян, не отрывая от нее горящего взгляда, перебирая и поглаживая пальцами тугие завитки ее волос. – Не закрывайся от меня.

Спрятав лицо у него на груди, Элизабет судорожно вздохнула и заставила себя подчиниться, затем у нее вырвался стон, не унижения или боли, а наслаждения, в то время, как его движения становились все более и более интимными, и она крепко обняла Яна, когда его палец скользнул в ее влажную теплую глубину.

– Я люблю тебя, – страстно прошептала Элизабет, прижимая лицо к его шее, и нежность, с которой она отдавала себя, почти обожгла Яна

Повернув Элизабет на спину, он прижался к ее губам, и начал все глубже вводить в нее палец. Когда ее бедра ритмично начали двигаться, охватывая его руку, он раздвинул их так, что его твердый фаллос был готов войти в нее. Умирая от желания и одновременно боясь причинить ей боль, Ян поднял стройные бедра Элизабет, чтобы ей было легче принять его.

– Я причиню тебе боль, любимая, но иначе нельзя. Если б я мог взять эту боль на себя, я бы взял.

Она не отвернулась от него и не пыталась освободиться из его стальных рук, и от того, что она сказала, у Яна сжалось от волнения горло.

– Знаешь, – прошептала Элизабет, улыбаясь сквозь слезы, – как давно я жду, чтобы ты снова назвал меня «любимой».

– И как давно? – хрипло спросил Ян.

Обхватив руками его плечи, Элизабет подготовилась к любой ожидающей ее боли, чувствуя по его напряжению, что она приближается, и заговорила, как бы пытаясь успокоить себя.

– Два года. Я ждала и жда…

Ее тело дернулось, и Элизабет вскрикнула, но боль исчезла почти тотчас же, и муж уже погружался все глубже в тесный вход ее тела, пока она не наполнилась его жаром и силой, тесно прижимаясь к нему, покоренная чистой красотой этих медленных, глубоких движений. Ведомая только инстинктом и великой любовью, Элизабет слила свои бедра с его и начала такими же движениями отвечать ему, и, делая это, непреднамеренно заставила Яна испытать невыносимую агонию желания, потому что он сдерживал себя, твердо решив, что ее оргазм наступит раньше, чем его. Ян начал убыстрять свои движения вглубь, вращая бедрами, а молодая соблазнительница, лежащая в его объятиях, отвечала ему, сжимая его пульсирующий член в своей тесной теплой глубине.

Элизабет чувствовала, как что-то неуправляемое первобытное нарастает внутри нее, бежит по ее жилам, пронзает все тело. Ее голова двигалась по подушке в том же ритме, она ждала, жаждала того, что Ян старался ей дать, снова и снова входя в нее… и затем это взорвалось, Элизабет ахнула, и у нее вырвался крик.

Напрягая плечи и руки, стараясь сдержаться, Ян входил в нее короткими резкими движениями, в ритме с ее ответными судорожными и зовущими движениями. В тот же момент, как они прекратились, он крепко сжал ее и полностью вошел, изливаясь в нее, с изумлением поняв, что раздавшийся стон принадлежит ему. Его тело содрогалось снова и снова, и Ян прижимал Элизабет к себе, тяжело дыша в ее щеку, а его сердце стучало в безумном ритме с ее сердцем, его жизнь сливалась с ее жизнью.

Когда силы вернулись к нему, он повернулся на бок, увлекая ее с собой, все еще сливаясь с ее телом. Волосы Элизабет, как водопад смятого шелка, рассыпались по его груди, и он поднял дрожащую руку, чтобы убрать их с ее лица, охваченный чувством смирения и умиротворения от ее нежности и самозабвенной страсти.

Через несколько минут Элизабет шевельнулась в его объятиях, и он взял ее за подбородок, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Я говорил тебе когда-нибудь, что ты великолепна?

Элизабет собиралась отрицательно покачать головой, но внезапно вспомнила, что однажды он уже говорил ей, что она великолепна, и от этого воспоминания слезы показались в ее глазах.

– Ты говорил это мне, – сказала она, гладя его плечо, потому что, казалось, была не в силах не касаться его. – Ты сказал это, когда мы были вместе…

– В лесном домике – закончил он, так же хорошо помня, когда это было. В ответ Элизабет тогда упрекнула его, что он думал, будто и Хариса Дюмонт также великолепна. Ян вспоминал, жалея о том времени, которое они потеряли с тех пор… о тех днях и ночах, которые она, как сейчас, могла бы провести в его объятиях. – Знаешь, как я провел остаток дня, когда ты уехала? – тихо спросил он. Когда она покачала головой, сказал с лукавой улыбкой: – Я провел его, радостно думая о сегодняшней ночи. В то время, конечно, я не знал, что эта ночь была так далека. – Ян замолчал, укрыл ее, чтобы ей не было холодно, затем продолжал тем же тихим голосом: – Я так сильно хотел тебя в тот день, что мне было физически больно видеть, как ты застегиваешь свою кофточку. Хотя, – сухо добавил он, – именно такое состояние, вызванное именно такой же причиной, стало моим нормальным состоянием за последние четыре недели, поэтому сейчас я уже привык к нему. Интересно, может быть, я буду жалеть о нем, – пошутил Ян.

– Что ты хочешь сказать, – спросила Элизабет, чувствуя, что он говорит совершенно серьезно, несмотря на шутливый тон.

– Агонию неутоленного желания, – объяснил Ян, касаясь губами ее лба, – вызванную тем, что я желал тебя.

– Желал меня? – вырвалось у нее, и она отодвинулась так резко, что чуть не перевернула его, оперлась на локоть, рассеянно прижимая простыню к груди. – Это… то, что мы сейчас делали? Я хочу сказать…

– Шотландцы считают это любовью, – ласково перебил Ян, – в отличие от большинства англичан, – добавил он с холодным презрением, – которые предпочитают смотреть на это, как «на исполнение супружеских обязанностей».

– Да, – рассеянно сказала Элизабет, все еще думая о его словах, что то, когда он хотел ее, вызывало у него боль. – Но это ты и имел в виду все время, когда говорил, что хочешь меня?

На его чувственных губах мелькнула улыбка.

– Да.

Румянец залил ее нежные щеки, и несмотря на старание казаться суровой, глаза ее смеялись.

– И в тот день, когда мы обсуждали брачный контракт, и ты сказал, что у меня есть то, чего ты очень хочешь, было вот это?

– И это тоже, – согласился он, нежно проводя пальцами по ее горящей щеке.

– Если бы я все это знала, – сказала она с огорченной улыбкой, – я бы, конечно, попросила дополнительных уступок.

Это удивило его – мысль, что она попыталась бы поставить тяжелые условия для него, если бы знала точно, какую большую и какого рода власть имеет она.

– И какие же дополнительные условия? – спросил Ян, стараясь сохранить на лице равнодушное выражение.

Элизабет прижалась щекой к его плечу и обвила мужа руками.

– Короче помолвку, – прошептала она, – короче ухаживания и короче церемонию.

Новый прилив нежности и глубокой гордости охватил его от этого проявления любви и правдивости, и он крепко, как бы защищая, обнял ее, улыбаясь от радостного удовлетворения. В первые же минуты, когда Ян увидел Элизабет, он понял, что она – необыкновенная девушка; через несколько часов он знал, что в ней было все, чего он хотел. Страстная и нежная, умная, чувственная и остроумная. Он любил в ней все эти качества, но то, что особенно приводило его в восхищение, обнаружил гораздо позднее, – это ее храбрость. Ян так гордился этой храбростью, которая помогала ей не один раз устоять перед враждой и врагами – даже когда этим врагом был он сам. Не обладай она храбростью, он потерял бы ее давным-давно; она бы поступила как и большинство представительниц ее пола, то есть для нее нашли бы первого подходящего мужчину, которого могли бы вытерпеть и предоставили ему разбираться с трудностями и неприятностями жизни. Его Элизабет не сделала этого, она попыталась справиться не только с ним, но и с ужасным бременем денежных проблем, свалившимся на нее. Это напомнило ему, как экономна она была, и тут же решил, по крайней мере в данный момент, что бережливость – одно из самых очаровательно забавных ее качеств.

– О чем ты думаешь? – спросила Элизабет.

Ян наклонил голову, чтобы лучше видеть ее, и отвел растрепавшийся локон золотистых волос с ее щеки.

– Я думал, как умен я, должно быть, был, сразу же увидев тебя и поняв, какая ты чудесная.

Она усмехнулась, принимая его слова за шутливую лесть.

– Как же быстро ты рассмотрел мои качества?

– Я бы сказал, – задумчиво ответил Ян, – я увидел их, когда ты посочувствовала Галилею.

Она ожидала, что он скажет что-нибудь о ее внешности, но уж никак о разговорах или уме.

– Правда? – спросила Элизабет, не скрывая удовольствия.

Ян кивнул, но ее ответ вызвал у него любопытство.

– А что ты думала я скажу?

Элизабет смущенно пожала тонкими плечами.

– Я думала, что ты скажешь, будто прежде всего ты заметил мое лицо. Люди крайне странно реагируют на мое лицо, – объяснила она со вздохом отвращения.

– Не могу себе представить почему, – сказал Ян, улыбаясь лицу, которое, по его мнению, и мнению любого, было захватывающе прекрасно, лицу, принадлежащему молодой женщине, лежащей на его груди и похожей на невинную золотистую богиню.

– Я думаю, это из-за моих глаз. У них такой странный цвет, – серьезно сказала она.

– Но случилось так, что не твое лицо очаровало меня, когда мы встретились в саду, потому что, – добавил он, увидев, что она ему не верит, – я не мог его рассмотреть.

– Конечно, мог. Я же видела твое очень хорошо, хотя уже стало темно.

– Да, но я стоял у фонаря, в то время как ты упорно держалась в тени. Я мог разглядеть, что у тебя было приятное лицо, на котором все было на месте, и я также мог увидеть, что все другие… женские достоинства… определенно были, какие надо, но это было все, что я видел. Потом, позднее, когда я посмотрел вверх и увидел тебя спускающейся по лестнице, то был так поражен, что потребовалось немало силы воли, чтобы не уронить бокал, который я держал в руках. – Ее счастливый смех прозвучал для него, как музыка. – Элизабет, – сухо сказал Ян, – я не такой дурак, чтобы одно только хорошенькое личико свело меня с ума, или заставило попросить твоей руки, или даже, в крайнем случае, вызвать сексуальное желание.

Она увидела, что он совершенно серьезен, и заговорила так же серьезно.

– Спасибо, – тихо сказала Элизабет, – это самый прекрасный комплимент, который ты мог сделать, мой лорд.

– Не называй меня «мой лорд», – попросил Ян наполовину нежно, наполовину сурово, – если ты не считаешь так на самом деле. Я не люблю, когда ко мне так обращаются, даже просто имея в виду мой титул.

Элизабет прижалась щекой к его груди и тихо ответила.

– Как пожелаешь, мой лорд.

Ян не мог этого вынести. Он повернул ее на спину, и жадно приник к ней, овладевая ею губами, руками и всем своим телом.

– Я еще не утомил тебя, дорогая, – прошептал Ян несколько часов спустя.

– Да, – утомленно сказала она и засмеялась, ее щека уютно прижалась к его плечу, а рука сонно ласкала его грудь. – Но я слишком счастлива, чтобы сейчас заснуть.

То же испытывал и Ян, но он чувствовал, что по крайней мере должен предложить, чтобы она попыталась уснуть.

– Утром ты пожалеешь об этом, когда нам придется появиться за завтраком, – сказал он с улыбкой, прижимая ее к себе.

К его удивлению, это замечание вызвало морщинку на ее гладком лбу. Она подняла к нему лицо, открыла рот, как бы собираясь спросить его, затем передумала и торопливо отвела глаза.

– В чем дело? – спросил Ян, беря ее за подбородок и поворачивая к себе ее лицо.

– Завтра утром, – сказала Элизабет с забавным озадаченным выражением. – Когда мы спустимся вниз… все будут знать, что мы делали ночью?

Она ожидала, что он постарается уйти от ответа.

– Да, – ответил Ян.

Элизабет кивнула, примиряясь с этим, и повернулась в его руках.

– Спасибо, что говоришь мне правду, – сказала она со вздохом удовлетворения и благодарности.

– Я всегда буду говорить тебе правду, – тихо пообещал он, и она поверила ему.

Сейчас, когда Ян дал это обещание, ей пришла мысль, что она может спросить его, связан ли он каким-либо образом с исчезновением Роберта. И так же быстро, как промелькнула эта мысль, Элизабет сердито прогнала ее прочь. Она не опозорит их брачное ложе, повторив грязные, пустые подозрения, внушенные ей человеком, который ненавидел всех шотландцев.

Сегодня утром Элизабет сознательно приняла решение довериться ему и выйти за него замуж, теперь она была связана клятвой почитать его, и у нее не было ни малейшего намерения отступить от своего решения или клятвы, которую дала ему в церкви.

– Элизабет?

– Ммм?

– Пока мы говорим о правде, я должен сделать признание.

Ее сердце стукнуло в груди, и она замерла.

– Какое? – спросила она с тревогой.

– Соседняя комната предназначается для тебя как туалетная и гостиная. Я не одобряю английского обычая, когда муж и жена спят в разных постелях.

У нее был такой довольный вид, что Ян улыбнулся.

– Счастлив видеть, – усмехнулся он, целуя ее в лоб, – что мы здесь единодушны.

Глава 31

В течение следующих недель Элизабет, к своему удовольствию, сделала открытие, что обо всем может спрашивать Яна, и он ответит ей на все вопросы так полно, как она пожелает. Ни разу муж не подчеркнул своего превосходства, отвечая ей, или оттолкнул ее, указав, что это не ее дело, как женщины, или хуже, что ответ будет выше ее понимания. Элизабет считала его уважение к ее уму чрезвычайно лестным, особенно после того, как узнала о нем две удивительные вещи.

Первое открытие она сделала через три дня после свадьбы, когда они оба решили провести вечер дома за чтением.

В этот вечер после ужина Ян принес в гостиную из библиотеки книгу, собираясь почитать, – тяжелый том с непонятным названием.

Элизабет взяла «Гордость и предрассудки» [16] которую очень хотела прочитать еще с тех пор, как услышала, какой шум она вызвала среди консервативных представителей высшего света. Поцеловав ее в лоб, Ян сел рядом с ней в кресло с высокой спинкой. Протянув руку через маленький столик между ними, он соединил свои пальцы с ее и открыл книгу. Элизабет подумала, как невероятно уютно сидеть вот так, свернувшись в кресле рядом с ним, сплетя руки, с книгой на коленях, и ей не мешало маленькое неудобство перелистывать страницы одной рукой.

Вскоре она так погрузилась в книгу, что только через полчаса заметила, как быстро переворачивает страницы своей книги Ян. Уголком глаза Элизабет удивленно и с интересом наблюдала, как его взгляд, казалось, быстро скользит вниз по странице, затем по другой, и он переворачивает ее. Шутливо она спросила:

– Ты читаешь эту книгу, мой лорд, или только притворяешься ради меня?

Ян резко поднял голову, и Элизабет увидела странное нерешительное выражение, промелькнувшее у него по лицу, как бы осторожно подбирая слова, он медленно ответил.

– Я имею… странную способность… читать очень быстро.

– О, – сказала Элизабет, – как тебе повезло. Я никогда не слышала о таком таланте.

Ленивая обаятельная улыбка показалась на его лице, и Ян сжал ее руку.

– Он совсем не такой редкий, как твои глаза, – сказал Ян.

Элизабет подумала, что такой талант должен быть более необычным, но не будучи полностью в этом уверенной, она ничего не сказала. На следующий день другое открытие затмило первое. Ян настоял, чтобы она разложила хозяйственные книги Хейвенхерста на его столе, дабы просмотреть счета за квартал, и по мере того как время близилось к полудню, длинные колонки цифр, которые Элизабет складывала и умножала, начали сливаться вместе и путаться у нее в голове – частично из-за того, подумала она с усталой улыбкой, что ее муж полночи не давал ей уснуть, занимаясь с ней любовью. В третий раз Элизабет сложила те же самые колонки расходов, и в третий раз получила другую сумму. Она так расстроилась, что не заметила, как Ян вошел в комнату. Он подошел сзади и наклонился над ней, упершись руками в стол.

– Проблемы? – спросил Ян, поцеловав ее в затылок.

– Да, – сказала Элизабет, взглянула на часы и увидела, что деловые люди, которых он ожидает, вот-вот будут здесь. Объясняя ему свои затруднения, она начала торопливо засовывать листы в книги, стараясь привести все в порядок и освободить его стол.

– Сорок пять минут я складывала одни и те же четыре колонки, так чтобы можно было поделить их на восемнадцать слуг, умножить это на сорок слуг, которых мы сейчас там имеем, и на четыре квартала. Когда я получу это, то смогу определить действительную стоимость провизии и закупок при увеличившемся штате слуг. У меня получились разные ответы к этим несчастным столбикам, поэтому я даже уже не пыталась делать остальные расчеты. Завтра начну все сначала, – закончила она раздраженно – И столько времени занимает их разложить и привести в порядок.

Элизабет протянула руку, чтобы закрыть книгу и сунуть в нее свои расчеты, но Ян остановил ее.

– Какие это столбики? – спокойно спросил он, с удивлением смотря на ее искренне огорченное лицо.

– Вот эти длинные, внизу слева. Неважно, я буду сражаться с ними завтра, – сказала она.

Элизабет задвинула стул, уронила два листа и наклонилась подобрать их. Они скользнули под стол, и с возрастающим негодованием она полезла за ними. Над ее головой Ян сказал:

– Триста шестьдесят четыре фунта.

– Извини? – спросила Элизабет, появляясь из-под стола с непослушными листами бумаги в руке.

Он записал на клочке бумаги «364 фунта».

– Не шути над тем, что я хочу знать цифры, – с утомленной улыбкой предупредила она. – Кроме того, – продолжала Элизабет, потянувшись к нему и запечатлев как извинение поцелуй на щеке мужа, наслаждаясь острым запахом его одеколона, – обычно мне нравится работать с книгами. Просто я немного не выспалась сегодня, – прошептала она, – мой муж полночи не давал мне уснуть.

– Элизабет, – нерешительно начал Ян, – есть кое-что, что я…

Затем, покачав головой, он передумал, а так как Шипли уже стоял в дверях, чтобы объявить о приезде деловых знакомых, то Элизабет больше об этом не думала.

До следующего утра.

Предпочитая не занимать снова его кабинет и не нарушать распорядок его рабочего дня, она разложила свои книги и бумаги на столе в библиотеке. Со свежей и ясной головой Элизабет быстро добилась успеха и в течение часа получила ответ, который искала вчера, и перепроверила его. Уверенная, что 364 фунта было правильно, она улыбнулась, пытаясь вспомнить, что вчера наугад назвал Ян. Не вспомнив, поискала среди бумаг ту, на которой он записал свой ответ, и нашла ее между листами книги.

Держа в руке свой ответ, она взглянула на то, что он написал… Пораженная, медленно поднялась, держа в другой руке бумажку с ответом Яна – «364 фунта». Дрожа от беспокойного чувства, которое не могла объяснить, она смотрела на ответ, который он вычислил в уме, не на бумаге, за считанные секунды, а не за три четверти часа.

Элизабет все еще стояла там, когда через несколько минут Ян зашел, чтобы пригласить ее покататься.

– Все еще пытаешься найти свой ответ, любимая? – спросил он с сочувственной улыбкой, неправильно истолковав ее подозрительный взгляд.

– Нет, я нашла свой, – сказала Элизабет, в ее голосе слышалось невольное осуждение, когда она протянула ему обе бумажки. – Что бы я хотела знать, – продолжала Элизабет, не в силах отвести от него взгляда, – так это то, как случилось, что ты получил такой же ответ за несколько секунд?

Его улыбка погасла, и он засунул руки в карманы, не обращая внимания на бумаги в ее протянутой руке. Лицо ничего не выражало, когда Ян сказал:

– Этот ответ несколько труднее, чем тот, что я записал для тебя…

– Ты можешь это – считать все эти цифры в уме? Вот так? Моментально?

Ян коротко кивнул, и когда Элизабет продолжала с подозрением смотреть на него, как будто он неизвестно откуда появился, его лицо стало суровым.

Резким голосом холодно сказал.

– Я был бы признателен, если бы ты перестала смотреть на меня, как на урода.

Услышав его тон и слова, Элизабет раскрыла рот.

– Я не смотрю.

– Нет, – упрямо сказал Ян. – Ты смотришь. Вот поэтому я и не говорил тебе раньше.

Смущение и сожаление охватили ее, когда он сделал вполне понятное заключение из ее реакции. Взяв себя в руки, Элизабет, обойдя стол, подошла к нему.

– То, что ты увидел на моем лице, было удивление и страх, неважно, как это должно было выглядеть.

– Последнее, что я хочу внушать тебе – это страх, – сказал он жестко.

Элизабет с опозданием поняла, что в то время, как ему безразлично чье-либо мнение, ее реакция на все это была явно очень важна для него. Быстро сообразив, что Ян, очевидно, уже сталкивался с реакцией других людей на то, что, бесспорно, было формой гениальности, которая поражала их, как «ненормальность», она, прикусив губу, пыталась придумать, что сказать. Когда ничего не пришло ей на ум, Элизабет просто доверилась тому, что подсказала ей любовь, и действовала бесхитростно. Прислонившись к столу, она лукаво улыбнулась ему и сказала:

– Я понимаю, что ты можешь считать почти так же быстро, как и читаешь.

Его ответ был кратким и холодным.

– Не совсем.

– Понимаю, – шутливо продолжала она. – Я думаю, здесь в твоей библиотеке не меньше десяти тысяч книг. Ты все их прочитал?

– Нет.

Элизабет задумчиво кивнула, но когда она заговорила, в ее глазах загорелся веселый огонек восхищения.

– Ну, ты был весьма занят последние несколько недель – сопровождал меня на танцы. Без сомнения, это помешало тебе дочитать оставшиеся одну-две тысячи.

Его лицо смягчилось, когда она весело спросила:

– Ты собираешься прочитать их все?

И с облегчением увидела, как ответная улыбка появилась на его губах.

– Я думал, что займусь этим на следующей неделе, – ответил он с притворной важностью.

– Стоит постараться, – согласилась она, – надеюсь, ты не начнешь без меня, я бы хотела посмотреть.

Быстро оборвав смех, Ян схватил Элизабет и зарылся лицом в ее душистые волосы, прижимая к себе, как бы стараясь впитать в себя ее нежность.

– У тебя есть еще какие-нибудь необыкновенные способности, о которых мне следует знать, мой лорд? – прошептала она, так же сильно обнимая его.

Смех в его голосе уступил место ласковой серьезности.

– Я довольно хорошо, – прошептал он, – умею любить тебя.

За последующие недели Ян доказал это сотни раз. Кроме всего другого, он никогда не возражал, что часть времени она проводит вдали от него в Хейвенхерсте. Для Элизабет, вся жизнь которой заключалась в прошлом и будущем Хейвенхерста, было неожиданностью, когда она очень быстро поняла, что ей жаль тратить большую часть своего времени на усовершенствования, проводившиеся там.

Чтобы долго не задерживаться в Хейвенхерсте, Элизабет стала привозить домой чертежи, сделанные архитектором, и решала многие проблемы, советуясь с Яном. Как бы ни был он занят или с кем бы ни был, Ян всегда находил для нее время. Он просиживал с ней часами, объясняя варианты медленно, шаг за шагом, что, как она скоро поняла, свидетельствовало о его неистощимом терпении по отношению к ней, потому что Ян не признавал медлительности. Со страшной быстротой он шел от точки «А» до точки «Я», от задачи к решению, минуя обычные кропотливые шаги между ними.

За исключением нескольких раз, когда ей пришлось остаться в Хейвенхерсте, они проводили ночи вместе, и Элизабет скоро узнала, что брачная ночь была всего лишь короткой прелюдией к неукротимой красоте и естественному великолепию его умения любить. Были ночи, когда он до бесконечности ласкал ее, вызывая все возможные оттенки чувственности, оттягивая конец, пока Элизабет не умоляла его прекратить мучительное наслаждение, в другие ночи, проявляя страсть и нетерпение, овладевал ею грубо и одновременно нежно, почти сразу. А Элизабет так и не могла решить, что ей нравится больше. Однажды она призналась ему в этом, и он быстро овладел ею, а затем долго не давал ей уснуть своими нежными ласками, так, чтобы ей легче было решить. Ян просил ее без смущения говорить ему, что ей хочется, а когда стеснительность мешала ей, он подавал ей пример в ту же ночь. Один урок оказался для Элизабет невероятно возбуждающим, когда она слушала его хрипловатый голос, полный желания, просящий ласкать особым образом, а мощные мышцы Яна вздрагивали от этих ее ласк, и из груди вырывался стон.

К концу лета они поехали в Лондон, хотя город был еще пуст, «сезон» еще не начался. Элизабет согласилась, потому что считала, что ему будет удобнее находиться ближе к людям, с которыми он вложил большие суммы денег в различные предприятия, да и Алекс была в городе. Ян поехал потому, что хотел, чтобы Элизабет могла продемонстрировать свое престижное положение в обществе, на которое имела право. Кроме того, ему нравилось показывать жену там, где она сверкала, как те драгоценные камни, которыми он осыпал ее. Он знал, что Элизабет видела в нем любящего благодетеля и мудрого учителя, но в последнем, Ян знал, она ошибалась, потому что жена тоже учила его. Своим примером Элизабет научила его быть терпеливым со слугами; научила его расслабляться; и научила его, что, безусловно, самое приятное развлечение в жизни, после любви, был смех. По ее настоянию, он даже стал терпимо относиться к глупым слабостям многих представителей света.

Элизабет так преуспела в последнем, что через несколько недель они стали довольно популярной парой, в участии которой нуждалось каждое благотворительное или светское событие. Приглашения приходили в их дом на Аппер-Брук-стрит в большом количестве, и они вместе, смеясь, изобретали предлоги, чтобы избежать многих из них, потому что Ян хотел поработать днем, а Элизабет – посвятить свое время чему-нибудь более интересному, чем светские визиты.

Для Яна проблемы не существовало вообще, он всегда был занят. Элизабет решила эту проблему, уступив настойчивым убеждениям некоторых самых влиятельных старых дам, включая вдовствующую герцогиню Хоторн, заняться благотворительной деятельностью и участвовать в постройке весьма необходимой больницы на окраине Лондона. К сожалению, комитет по сбору денег на больницу, в который определили Элизабет, большую часть времени проводил, погрязнув в мелких спорах, и редко приходил к какому-то решению. Однажды, устав от скуки и раздражения, Элизабет, в конце концов, попросила Яна зайти в их гостиную во время заседания комитета и дать им возможность воспользоваться его знаниями.

– И, – смеясь предупредила она, когда они были в кабинете одни, и он согласился встретиться с комитетом, – как бы они ни пережевывали вопрос о каждом крохотном незначительном расходе, чем они и будут заниматься, обещай мне, ты не скажешь им, что ты мог бы построить шесть больниц с меньшими затратами сил и времени.

– А я мог бы? – спросил Ян, улыбаясь.

– Абсолютно! – Элизабет вздохнула. – У них, вместе взятых, должна быть половина всех денег Европы, а они спорят о каждом шиллинге, который надо потратить, как будто его берут из их собственных ридикюлей и из-за него их, возможно, посадят в долговую тюрьму.

– Если они оскорбляют даже твое чувство бережливости, то это должно быть редкостная компания, – пошутил Ян.

Элизабет смущенно улыбнулась ему, но когда они подошли к гостиной, где комитет пил чай из бесценных чашек севрского фарфора, она повернулась и торопливо добавила:

– О, и ничего не говори о голубой шляпке леди Уилтшир.

– Почему?

– Потому что это ее волосы.

– Я бы и не сказал такое, – запротестовал он, улыбаясь ей.

– Нет, сказал бы! – прошептала она, пытаясь нахмуриться, но вместо этого хихикнула. – Вдовствующая герцогиня сказала мне, что вчера ты сделал комплимент леди Ширли, похвалив лохматую собачку на ее руке.

– Мадам, я следовал вашим особым указаниям быть любезным с эксцентричной старой каргой. Почему я не должен был хвалить ее собаку?

– Потому что это была новая меховая муфта, редкого меха, которой она чрезвычайно гордится.

– На свете не существует такого шелудивого меха, Элизабет, – упрямо ответил Ян с улыбкой. – Она разыгрывает вас всех.

Элизабет подавила неожиданное желание рассмеяться и умоляюще посмотрела на него.

– Обещай мне, что будешь очень любезен и очень терпелив с комитетом.

– Обещаю, – сказал Ян серьезно, но когда она взялась за ручку двери и открыла ее – когда уже было поздно отступить и захлопнуть ее, – он наклонился к ее уху и прошептал: – Знаешь, единственное животное, которое способен изобрести комитет, – это верблюд, вот почему он такой уродливый.

Если комитет с удивлением увидел грубого и вспыльчивого маркиза Кенсингтона, входящего к ним с блаженной улыбкой, достойной мальчика из церковного хора, то они, без сомнения, были поражены, увидев, как его жена закрыла лицо ладонями, а из ее глаз брызнуло веселье.

Беспокойство Элизабет, что Ян может оскорбить их, нечаянно или как-то еще, скоро сменилось восхищением, а затем безудержным весельем при виде того, как он сидел следующие полчаса, очаровывая их всех случайной ленивой улыбкой или вставляя в разговор галантный комплимент, в то время как они потратили все время на обсуждение вопроса: продавать ли шоколад, пожертвованный фирмой «Гюнтер» за 5 или 6 фунтов за коробку. Несмотря на внешне вежливое поведение Яна, Элизабет с тревогой ждала, что он скажет, что покупает всю эту проклятую телегу шоколада по десять фунтов за штуку, если это поможет им перейти к следующей проблеме. Она знала: именно это ему ужасно хотелось сказать.

Но ей не следовало беспокоиться, потому что Ян продолжал неизменно проявлять вежливый интерес. Четыре раза комитет обращался к нему за советом; четыре раза он с улыбкой вносил прекрасные предложения; четыре раза они проигнорировали предложенное. И все четыре раза Ян, казалось, нисколько не обижался или даже не замечал этого.

Заметив в уме, что следует щедро отблагодарить его за невероятное терпение, Элизабет продолжала следить за своими гостями и спорами, пока случайно не посмотрела в сторону мужа, и у нее перехватило дыхание. Сидя напротив нее, он откинулся на спинку стула, заложив ногу за ногу, и несмотря на то, что внешне был поглощен предметом обсуждения, его взгляд из-под тяжелых век многозначительно был устремлен на ее грудь. Только взглянув на улыбку, играющую на его губах, Элизабет поняла, что он хочет, чтобы она знала об этом.

Ян явно решил, что они оба понапрасну тратят время на комитет, поэтому затеял забавную игру с целью или развлечь ее, или окончательно смутить, она не могла с уверенностью определить. Элизабет глубоко вздохнула, приготовившись метнуть на него предупреждающий взгляд, но он отвел взгляд от ее легко колышущейся груди, медленно осмотрел ее шею, остановился на губах и затем встретился с ее прищуренными глазами.

Ее уничтожающий взгляд ничем ей не помог, Ян только слегка, с вызовом, поднял брови и намеренно чувственно улыбнулся, затем его взгляд изменил направление и снова двинулся вниз.

Леди Уилтшир повысила голос и второй раз спросила.

– Леди Торнтон, что вы думаете?

Элизабет быстро отвела взгляд от своего дерзкого мужа и посмотрела на леди Уилтшир.

– Я… я согласна, – сказала она, не имея ни малейшего представления, с чем соглашается.

Еще пять минут Элизабет сумела избегать ласкающего взгляда Яна, решительно отказываясь даже смотреть в его сторону, но когда комитет вновь погрузился в шоколадное дело, она украдкой взглянула на него. И в тот же момент Ян поймал этот взгляд и не позволял ей отвести его, в то время как он с видом человека, погруженного в размышления о какой-то важной проблеме, упершись локтем на подлокотник, рассеянно поглаживал губы указательным пальцем. Тело Элизабет откликнулось на ласку, которую муж посылал ей, как будто его губы действительно касались ее рта, и она вздохнула, стараясь успокоиться, а взгляд Яна намеренно снова остановился на ее груди. Он великолепно знал, что делал с ней этот взгляд, и Элизабет была страшно возмущена, что не может не поддаваться ему.

Через полчаса, согласно распорядку, члены комитета удалились, напоминая друг другу, что следующее заседание состоится в доме леди Уилтшир. Прежде чем за ними закрылась дверь, Элизабет обрушилась на своего усмехающегося неисправимого мужа.

– Ты негодяй! – воскликнула она. – Как ты мог? – потребовала Элизабет ответа, но в середине этой возмущенной тирады Ян взял в руки ее голову, повернув лицом к себе, и жадным поцелуем заставил жену замолчать.

– Я не простила тебя, – предупредила она, прижав щеку к его груди, когда часом позже они лежали в постели. Над ее ухом от души громко рассмеялся Ян.

– Нет?

– Конечно, нет. Я отплачу тебе, чего бы мне ни стоило.

– Я думаю, ты уже отплатила, – хрипло сказал он, намеренно неверно истолковывая ее слова.

Вскоре они вернулись в Монтмейн, чтобы провести сентябрь в деревне, где было не так жарко. Для Яна жизнь с Элизабет была именно такой, какой он только мог надеяться она может быть, и даже больше. Эта жизнь была настолько совершенна, что ему приходилось бороться с неотступным страхом, будто это не может так продолжаться, страхом, который, как он старался убедить себя, был просто суеверием, возникшим от того, что два года назад судьба отняла у него Элизабет. Но в глубине сердца Ян знал, что это не так. Нанятые им сыщики все еще не напали на след брата Элизабет, и он каждый день боялся, что ее сыщики преуспевают там, где не смогли его. И поэтому ждал, когда будет ясно, как велико его преступление против нее и ее брата. Все разузнав, Ян собирался просить у Элизабет прощения за то, что, женившись на ней, не сказал о похищении Роберта Камерона.

Рассудком он понимал, что, бросив Роберта на борт «Арианны», спас взбалмошного молодого дурака от более страшной участи попасть в руки властей. Но сейчас, не зная, какая судьба постигла молодого человека в действительности, не мог быть уверен, что Элизабет все поймет правильно. Да и сам Ян не мог больше видеть свои поступки в этом свете, потому что сейчас знал то, чего не знал тогда. К тому времени, как пропал Роберт, родители Элизабет уже умерли, и брат был единственным, кто защищал ее от дяди.

Страх – чувство, которое Ян презирал больше всего, возрастал по мере того, как росла его любовь к Элизабет. Он начал желать, чтобы кто-нибудь узнал что-либо, дабы можно было признаться ей во всех прегрешениях, в которых был виновен, и быть или прощенным или выброшенным из ее жизни. Здесь, Ян знал, его мысли были неразумны, но ничего не мог с собой поделать. Он обрел что-то, что было ему безгранично дорого, – обрел Элизабет, и любовь к ней сделала его более уязвимым, чем он был после гибели своей семьи. Угроза потерять жену преследовала его, и Ян начал думать о том, как долго сможет он выносить муки неизвестности.

В счастливом неведении всего этого Элизабет любила мужа беззаветно и преданно, и по мере того, как убеждалась в его любви, она становилась более уверенной и более очаровательной для Яна. В тех случаях, когда Элизабет видела, что он становился мрачным по непонятной причине, она шутила или целовала его, и если эти уловки не помогали, то делала ему маленькие подарки – украшения из цветов из садов Хейвенхерста. Одну розу прятала ему за ухо, или оставляла на его подушке.

– Должна ли я купить тебе драгоценный камень, чтобы заставить тебя улыбнуться? – пошутила Элизабет однажды, когда прошло три месяца после их свадьбы. – Как я понимаю, так делают, когда любимый расстроен?

К удивлению Элизабет, замечание заставило его чуть не задушить ее в объятиях.

– Я не теряю интерес к тебе, если ты так предполагаешь, – ответил Ян.

Элизабет откинулась назад, удивленная необъяснимой силой, с которой он это сказал, и продолжала дразнить его.

– Ты совершенно уверен?

– Совершенно.

– Ты бы не солгал мне, не так ли? – спросила она с притворной суровостью.

– Я бы никогда не солгал тебе, – торжественно сказал он, но тут же понял, что, скрывая от нее правду, в действительности, обманывает ее, что, в свою очередь, было не лучше, чем открыто лгать.

Элизабет знала, что-то тревожит его, и по мере того, как проходило время, эта тревога приходила к нему все чаще, но она и представить не могла, что даже косвенно может быть причиной его молчания или тревоги. Она часто вспоминала Роберта, но со дня своей свадьбы не разрешала себе думать об обвинениях мистера Уордсворта, даже и на минуту. Во-первых, это было невыносимо; во-вторых, она больше не верила, что есть даже малейшая вероятность того, что он был прав.

– Завтра я должна ехать в Хейвенхерст, – с неохотой сказала Элизабет, когда Ян, наконец, отпустил ее. – Каменщики приступили к отделке дома и строительству моста, и работы по орошению начались. Если я переночую, мне тогда не придется возвращаться по крайней мере две недели.

– Я буду скучать, – тихо произнес Ян, но в голосе не было обиды, и он не попытался уговорить ее отложить поездку. Ян сохранял нерушимость их договора, что особенно восхищало в нем Элизабет.

– Но не так сильно, – прошептала она, целуя его в уголок рта, – как я буду скучать по тебе.

Глава 32

Сосредоточившись на списке провизии, который читала, Элизабет медленно шла по дорожке, ведущей от кладовых Хейвенхерста к главному дому. Высокая живая изгородь справа от нее скрывала служебные постройки от дома, где работали каменщики. Позади нее послышались шаги, и прежде чем она успела оглянуться или что-то понять, ее схватили за талию и потащили назад, мужская рука зажала ей рот, заглушая испуганный крик.

– Ш-ш, Элизабет, это я, – попросил до боли знакомый голос. – Не кричи, ладно?

Элизабет кивнула, рука разжалась, и она, резко повернувшись, упала в протянутые руки Роберта.

– Где ты был? – спросила она, смеясь и плача, обнимая брата. – Почему ты уехал, не сказав, куда уезжаешь? Я убила б тебя за то, как ты заставил меня волноваться…

Роберт схватил ее за плечи, отталкивая от себя, и на его изможденном лице она увидела нетерпение.

– Сейчас нет времени для объяснений. Встретимся в беседке, когда стемнеет, и, ради Бога, никому не говори, что видела меня.

– Даже Бентнеру…

– Ни-кому! Я должен выбраться отсюда до того, как кто-нибудь из слуг увидит меня. Я буду в беседке около твоей любимой вишни, как стемнеет.

Он оставил ее, воровато прокрался по тропе, затем быстро, взглянув по сторонам, убедился, что его не видели, и исчез в беседке невдалеке от тропы.

Элизабет чувствовала себя так, как будто эта встреча привиделась ей. Чувство нереальности не покидало ее, когда она ходила взад и вперед по гостиной, смотря, как убийственно медленно спускается солнце, и пытаясь догадаться, почему Роберт боялся, что его увидит их старый преданный дворецкий. Очевидно у него были какие-то неприятности, может быть, с властями. Если дело в этом, то надо попросить совета и помощи у мужа. Роберт ее брат, и она любит его, несмотря на недостатки, Ян должен это понять. Со временем, возможно, они оба будут относиться друг к другу как родственники, ради нее. Она тайком вышла из собственного дома, чувствуя себя воровкой.

Когда Элизабет увидела брата, он сидел, прислонившись к старому вишневому дереву, и мрачно разглядывал свои потертые сапоги; Роберт быстро поднялся!

– Ты случайно не принесла еды, а?

Она поняла, что не ошиблась; он действительно был полуголодный.

– Да, но только хлеб и сыр, – объяснила Элизабет, вынимая еду, спрятанную в юбках. – Я не могла придумать, как принести сюда больше, чтобы не вызвать любопытства: кого я кормлю в беседке. Роберт, – воскликнула она, больше не думая о таких обыденных вещах, как пища, – где ты был, почему ты вот так меня бросил, и что…

– Я не бросил тебя, – с яростью огрызнулся он. – Твой муж похитил меня через неделю после дуэли и бросил на один из его кораблей. Я должен был умереть…

Боль и неверие пронзили Элизабет.

– Не говори мне этого, – воскликнула она, отчаянно тряся головой. – Не… он бы не…

Роберт сжал губы и, выдернув рубашку из-за пояса, поднял ее и повернулся:

– Вот память об одной из его пыток.

Крик рвался из груди Элизабет, и она прижала ладони ко рту, стараясь остановить его. Ей даже казалось, что ее стошнит.

– О, Боже мой, – выдохнула Элизабет, глядя на ужасные шрамы, пересекавшие почти каждый дюйм худой спины Роберта – О, Боже мой, Боже мой!

– Не падай в обморок, – сказал Роберт, хватая ее за руку, чтобы она не упала. – Ты должна быть сильной, иначе он доведет дело до конца.

Элизабет опустилась на землю, прижав голову к коленям, обхватив себя руками, и бессильно раскачивалась из стороны в сторону.

– О, Боже мой, – повторяла она снова и снова, думая об истерзанном избитом теле брата. – О, Боже мой.

Элизабет заставила себя несколько раз вдохнуть, и она наконец овладела собой. Все сомнения, предупреждения, намеки обрели ясность в ее голове, получив доказательство в виде исполосованной спины Роберта, и леденящий холод охватил ее, делая бесчувственной ко всему, даже к боли. Ян был ее любовью и ее любимым; она лежала в объятиях человека, который знал, что он сделал с братом своей жены.

Опершись рукой о дерево, Элизабет, пошатываясь, поднялась.

– Расскажи мне, – сказала она охрипшим голосом.

– Рассказать тебе, почему он сделал это? Или рассказать о тех месяцах, что я жил в шахте, вытаскивая уголь? Или рассказать тебе, как меня били последний раз, когда я пытался убежать и вернуться к тебе?

Элизабет растерла свои руки; они были холодными и онемевшими.

– Расскажи мне почему, – сказала она.

– Как, черт возьми, ты думаешь, я могу объяснить побуждения сумасшедшего? – прошипел Роберт, а затем с огромным усилием взял себя в руки. – У меня было два года, чтобы подумать об этом, попытаться понять, и когда услышал, что Торнтон женился на тебе, все стало ясно, как стеклышко. Он пытался убить меня на дороге в Марблмарль через неделю после дуэли, ты знала об этом?

– Я наняла сыщиков, пытаясь найти тебя, – сказала она, кивая, что знает частично об этом, не замечая, что Роберт побледнел еще больше. – Но они думали, что это ты пытался убить его.

– Это грязная ложь!

– Это было… предположение, – признала Элизабет. – Но почему Ян хотел убить тебя?

– Почему? – злобно спросил Роберт, хватаясь за хлеб и сыр, как изголодавшийся человек, а Элизабет смотрела на него, и сердце ее разрывалось. – Во-первых, потому, что я ранил его на дуэли. Но дело не в этом. Я расстроил его планы, когда застал в оранжерее. Он знал, что хочет получить то, что выше его, когда добивался тебя, но я поставил его на место. Знаешь, – продолжал он с грубым смехом, – были люди, которые отвернулись от него после этого случая до того, как меня бросили в трюм одного из его кораблей, я слышал, что это сделали многие.

Элизабет вздохнула.

– Что ты намереваешься делать?

Роберт откинул голову и закрыл глаза с измученным видом.

– Он убьет меня, если узнает, что я еще жив, – сказал он без тени сомнения. – Я не смогу перенести, если меня опять будут бить кнутом так, как били прошлый раз, Элизабет. Неделю я был на грани смерти.

Рыдания от жалости и ужаса душили ее.

– Выдвинешь обвинения по закону? – спросила она, и ее голос перешел в шепот, полный душевной муки. – Ты собираешься обратиться к властям?

– Я думал об этом. Я так сильно хочу этого, что едва могу спать по ночам, но сейчас они мне не поверят. Твой муж стал богатым и могущественным человеком.

Когда он произнес «твой муж», то поглядел на нее с таким упреком, что Элизабет едва могла смотреть в его затравленные глаза.

– Я… – она подняла руку, беспомощно прося прощения, но не зная за что, и слезы застилали ей глаза и мешали говорить. – Пожалуйста, – беспомощно воскликнула Элизабет. – Я не знаю, что делать или сказать. Пока. Я не могу думать.

Он уронил хлеб и обнял ее.

– Бедное прекрасное дитя, – сказал Роберт. – Я не спал по ночам, умирая от страха за тебя, пытаясь не думать, что он касается тебя своими грязными руками. Твой муж владеет шахтами – глубокими, бесконечными рудниками в земле, где люди живут, как звери, и их бьют, как скотину. Вот откуда он берет деньги, чтобы купить все.

Включая драгоценности и меха, подаренные ей, подумала Элизабет, и подступившая тошнота была почти непреодолима. Она непрерывно вздрагивала, Роберт поддерживал ее.

– Если ты не подашь на него в суд, что же ты сделаешь?

– Что я сделаю? – спросил он. – Это вопрос не для меня одного, Элизабет. Если только твой муж догадается, что ты все знаешь, то твоя прекрасная спина в отличие от моей не выдержит. Ты не переживешь того, что его люди сделают с тобой.

В эту минуту для Элизабет не имело значения, выживет ли она. У нее было разбито сердце, и она уже умирала.

– Мы должны уехать. Взять другие имена. Начать новую жизнь.

Впервые Элизабет не подумала о Хейвенхерсте, принимая решение.

– Куда? – спросила она прерывающимся шепотом.

– Предоставь это мне. Сколько денег ты сможешь достать в ближайшие дни?

Слезы текли из ее зажмуренных глаз, ведь у нее не было выхода. Не было выбора. Не было Яна.

– Думаю, что много, – уныло сказала она, – если я сумею продать драгоценности.

Его руки крепче сжали ее, и он запечатлел братский поцелуй на виске сестры.

– Ты должна точно следовать моим указаниям. Обещаешь?

Элизабет кивнула, прижимаясь к его плечу, и с трудом проглотила слезы.

– Никто не должен знать, что ты уезжаешь. Он не пустит тебя, если узнает, что ты собираешься сделать.

Элизабет снова кивнула; Ян никогда не отпустит ее, не задав ей пытливых вопросов, а на это уйдут недели. Испытав страстную любовь друг к другу, он, конечно, не поверит, будто она хочет уйти от него из-за того, что не желает жить с ним.

– Продай все, что можешь, не вызывая подозрений. Поезжай в Лондон; это большой город, и если ты сменишь имя и попытаешься изменить внешность, насколько возможно, ведь они будут искать блондинку, тебя, может быть, не узнают. В пятницу найми экипаж и поезжай из Лондона в Терстон Кроссинг на дороге в Бернэм. Там есть почтовая станция, и я буду тебя там ждать. Твой муж начнет поиски, как только твое исчезновение будет замечено. Если он найдет нас, то мы погибли. Мы поедем как муж и жена; я думаю так лучше всего.

Элизабет все слышала, все понимала, но, казалось, ничего не чувствовала и не могла шевельнуться.

– Куда мы поедем? – тупо спросила она.

– Я еще не решил. Может быть, в Брюссель, но это слишком близко. Может быть, в Америку. Мы поедем на север и остановимся в Хелмшиде. Это маленькая деревушка на побережье, очень уединенная и в глухой провинции. Они там только изредка получают газеты, поэтому не узнают о твоем исчезновении. Там мы подождем корабля, отплывающего в колонии.

Роберт отстранил ее от себя, крепко взяв за плечи.

– Мне нужно идти. Ты понимаешь, что должна делать?

Элизабет кивнула.

– Еще одно. Я хочу, чтобы ты поссорилась с ним при свидетелях, если получится. Не обязательно из-за чего-то серьезного, – просто, чтобы твой муж подумал, будто ты рассердилась. Так, что, когда ты уедешь, он не сразу пошлет сыщиков по твоему следу. Если ты исчезнешь без какой-то явной причины, Торнтон начнет искать тебя тотчас же. Иными словами, мы выиграем время. Сможешь сделать это?

– Да, – с трудом произнесла Элизабет. – Думаю, что смогу. Но я бы хотела оставить ему записку, сказать ему… – слезы душили ее при мысли написать Яну записку; он, может быть, чудовище, но сердце отказывалось изгнать любовь так же быстро, как ум признал предательство Яна, – сказать ему, почему я уезжаю.

Ее голос прервался, а плечи затряслись от разрывающих душу рыданий.

Роберт снова обнял сестру. Несмотря на ласковый жест, он сказал с ледяной холодностью и твердостью.

– Никаких записок! Поняла? Никаких записок. Потом, – пообещал он, голос его смягчился и стал ласковым, – потом, когда нам удастся убежать, ты сможешь написать ему и все рассказать. Можешь писать этому ублюдку целые книги. Ты понимаешь, почему так важно, чтобы это выглядело так, как будто ты уезжаешь из-за обычной ссоры?

– Да, – хрипло сказала она.

– Я увижу тебя в пятницу, – пообещал он, целуя ее в щеку и отходя от нее. – Не подведи меня.

– Нет.

Машинально что-то делая, чтобы жить и выжить, Элизабет вечером отправила Яну записку, сообщая, что намерена остаться на ночь в Хейвенхерсте, чтобы просмотреть хозяйственные книги. На следующий день, в среду она поехала в Лондон, спрятав под плащом бархатный мешочек с драгоценностями. В нем было все, включая обручальное кольцо. Тщательно соблюдая необходимую осторожность, она велела Аарону высадить ее на Бонд-стрит, затем в наемном экипаже подъехала к первому же ювелиру в районе, где маловероятно, ее могли бы узнать.

Ювелир, пораженный, лишился речи, увидев, что предлагает молодая леди.

– Это исключительно прекрасные камни, миссис…

– Миссис Робертс, – подсказала Элизабет с тупым вдохновением. Теперь, когда ничто не имело значения, ей было легко лгать и притворяться.

Сумма, которую он предложил ей за изумруды, впервые пробудила какие-то чувства, но это всего лишь было чувство легкой тревоги.

– Они должны стоить в двадцать раз больше.

– Скорее всего в тридцать, но у меня нет клиентов, которые могли бы заплатить такую высокую цену. Я вынужден продавать за столько, сколько согласятся заплатить мои клиенты.

Элизабет тупо кивнула, ее душа слишком омертвела, чтобы торговаться, или указать ему, что он может продать их ювелиру с Бонд-стрит в десять раз дороже, чем он платит ей.

– Я не держу здесь таких денег. Вам придется пойти в мой банк.

Через два часа Элизабет вышла из указанного им банка с большим мешком и ридикюлем, полными денег.

Перед тем, как уехать в Лондон, она сообщила Яну, будто собирается переночевать в доме на Променад-стрит под предлогом, что хочет сделать покупки и проведать слуг. Предлог был неубедительный, но Элизабет уже перешла границу разумного мышления. Она машинально выполняла указания Роберта; не отступала от них и не импровизировала; она ничего не чувствовала. Элизабет ощущала себя как человек, который уже умер, но чье тело все еще, будто привидение, бродит вокруг.

Сидя в одиночестве в своей спальне на Променад-стрит, она невидящими глазами смотрела в окно в непроницаемую темноту ночи, безумно сжимая руки, лежащие на коленях. Ей надо послать записку Алекс, попрощаться с ней, подумала Элизабет. Почти за два дня это была первая мысль о будущем, пришедшая ей в голову. Обретя, однако, способность думать, она пожалела об этом. Не успела Элизабет еще решить, что не следует рисковать, посылая записку Александре, как ее начали мучить мысли о единственном оставшемся предстоящем испытании: ей нужно увидеться с Яном; как она сможет избегать его еще два дня, не вызывая подозрений. Или сможет? – растерянно думала Элизабет. Он согласился, чтобы у нее была собственная жизнь, и она после свадьбы время от времени оставалась в Хейвенхерсте. Конечно, причиной бывала ужасная погода, но не каприз.

Небо уже светлело от утренней зари, когда она уснула в кресле.

На следующий день, подъехав к Хейвенхерсту, Элизабет почти ожидала увидеть у подъезда карету Яна, но все выглядело обычно и спокойно. С помощью денег Яна Хейвенхерст заполнили слуги; конюхи занимались лошадью около конюшни; садовники раскладывали мульчу на пустых цветочных клумбах. Обычно и спокойно, подумала она чуть истерично, когда Бентнер открыл ей дверь.

– Где вы были, мисс? – спросил он, встревоженно глядя на ее бледное лицо. – Маркиз передал, чтобы вы ехали домой.

Этого следовало ожидать, но Элизабет не могла думать об этом.

– Не понимаю, почему я должна ехать, Бентнер, – сказала она неестественным голосом, который должен был выражать раздражение – Мой муж, кажется, забыл, о чем мы договорились перед свадьбой.

Бентнер, все еще не любивший Яна за то, как он раньше обошелся с его хозяйкой, не говоря уже о личном оскорблении, когда Ян ворвался в дом на Променад-стрит, не видел оснований защищать маркиза сейчас. Вместо этого дворецкий по пятам последовал за Элизабет в холл, украдкой бросая обеспокоенный взгляд на ее лицо.

– Вы плохо выглядите, мисс Элизабет, – заметил он. – Не сказать ли Уинстону, чтобы он приготовил вам крепкого горячего чая с его вкуснейшими оладьями?

Элизабет покачала головой и прошла в библиотеку, где села за свой письменный стол и сочинила, как она надеялась, вежливую уклончивую записку мужу, сообщая о своем намерении остаться сегодня в Хейвенхерсте, чтобы закончить работу над счетами. Вскоре был отправлен лакей с этой запиской и приказом добраться туда в карете не позднее, чем через семь часов. Ни в коем случае Элизабет не хотела, чтобы Ян уехал из дома, его дома, и появился здесь утром, или хуже того – ночью.

После отъезда лакея омертвевшие нервы Элизабет ожили от охватившего ее чувства мести. Маятник старинных напольных часов в холле начал раскачиваться со зловещей быстротой, и ей стали чудиться всякие непонятные, ужасные события. Спать, сказала Элизабет себе; ей необходимо поспать. Ее воображение разыгралось, потому что она почти не спала, и завтра ей предстоит встретиться с ним, но всего лишь на несколько часов…

Элизабет мгновенно проснулась от ужаса, когда перед рассветом дверь ее спальни распахнулась, и Ян вошел в неосвещенную комнату.

– Ты начнешь первой или начать мне? – сурово вымолвил он, останавливаясь у ее постели.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она дрожащим голосом.

– Я имею в виду, – сказал Ян, – или ты начнешь первой и расскажешь мне, почему, черт возьми, тебе вдруг стало противно мое общество, или начну я, и расскажу тебе, каково мне, когда я не знаю, где ты и почему тебе надо быть там.

– Я посылала тебе записки оба раза.

– Ты посылала проклятую записку, которую оба раза я получал после полуночи, и сообщала, что намерена спать где-то в другом месте. Я хочу знать, почему?

«У него били людей, как скотину», напомнила она себе.

– Перестань кричать на меня, – неуверенно сказала Элизабет, вставая с постели и натягивая на себя покрывала, чтобы укрыться от его взгляда.

Ян сдвинул брови, зловеще нахмурясь.

– Элизабет? – спросил он, протягивая к ней руки.

– Не трогай меня! – закричала она.

Из дверей раздался голос Бентнера:

– Что-нибудь не так, миледи? – спросил дворецкий, смело глядя на Яна.

– Убирайся отсюда и закрой эту проклятую дверь! – с яростью бросил ему Ян.

– Не закрывай, – в волнении сказала Элизабет, и храбрый дворецкий послушался ее.

Большими шагами Ян подошел к двери и толкнул ее с такой силой, что она с грохотом закрылась, а Элизабет затрясло от страха. Когда он повернулся и направился к ней, она пыталась попятиться, но запуталась в покрывале и осталась на месте.

Ян увидел страх в ее глазах и остановился, не дойдя до нее несколько дюймов. Он поднял руку, и Элизабет поморщилась, когда рука коснулась ее щеки.

– Дорогая, в чем дело? – спросил Ян.

Это был его голос, звучный баритон, который вызвал у нее желание зарыдать у его ног; и это было его лицо, суровое прекрасное лицо, которое она обожала.

Элизабет хотела попросить его опровергнуть то, что сказали Роберт и Уордсворт, сказать, что это ложь, все ложь. «Моя жизнь зависит от этого, Элизабет. И твоя тоже. Не подведи меня», – умолял Роберт. И все же в эту минуту слабости она в самом деле собиралась рассказать Яну все, что знала, и пусть он убьет ее, если хочет; она предпочла бы умереть, чем жить с ним, помня, что вся их жизнь – ложь, или жить без него.

– Ты больна? – спросил Ян, нахмурясь и внимательно смотря ей в лицо.

Хватаясь за предлог, который он ей давал, Элизабет поспешно кивнула.

– Да, я себя плохо чувствовала.

– И поэтому ты поехала в Лондон? К врачу?

Она кивнула немного растерянно, и, к ее недоумению и ужасу, он улыбнулся – той самой медленной нежной улыбкой, которая всегда волновала ее.

– Ты ждешь ребенка, дорогая? И поэтому ведешь себя так странно?

Элизабет молчала, пытаясь решить, что лучше: сказать «да» или «нет». Нет, поняла она, ей надо сказать «нет». Он будет охотиться за ней по всему свету, если поверит, что она носит его ребенка.

– Нет! Он… доктор сказал это… просто… нервы.

– Ты работала и развлекалась слишком много, – заметил Ян с видом озабоченного преданного мужа. – Тебе надо больше отдыхать.

Элизабет не могла больше выносить это – ни притворной нежности, ни его беспокойства, ни воспоминаний об истерзанной спине Роберта.

– Я буду спать теперь… – сказала Элизабет, с трудом произнося слова, – одна, – добавила она, и его лицо побледнело, как будто жена ударила его.

Всю свою сознательную жизнь Ян полагался как на свою интуицию, так и на свой ум, и в этот момент он не хотел верить объяснениям, которые они оба находили. Жена не хотела его в своей постели; она отшатнулась при его прикосновении; она отсутствовала две ночи подряд; и страшнее всего этого были вина и страх, написанные на ее бледном лице.

– Ты знаешь, что думает мужчина, – спросил он спокойным голосом, скрывающим пронизывающую его боль, – если жена не ночует дома и не пускает его в постель, когда все же возвращается?

Элизабет покачала головой.

– Он думает, – бесстрастно сказал Ян, – что, вероятно, кто-то другой занял в ней его место.

Гнев яркими пятнами выступил на ее бледных щеках.

– Ты краснеешь, моя дорогая, – сказал он ужасным голосом.

– Я возмущена! – возразила она, мгновенно забыв, что спорит с сумасшедшим.

Его остановившийся взгляд почти тотчас же сменился выражением облегчения, а затем недоумения.

– Прошу прощения, Элизабет.

– П-пожалуйста, выйди отсюда! – из последних сил воскликнула Элизабет. – Только уйди и дай мне отдохнуть. Я сказала тебе, я устала. Я не понимаю, какое право ты имеешь так расстраиваться. Мы заключили договор перед тем, как пожениться, – мне должно быть позволено жить своей жизнью без вмешательства, а допрашивать меня так – это вмешательство в мою жизнь! – У нее сорвался голос, и еще раз взглянув на нее сузившимися глазами, Ян вышел из комнаты.

Ничего не чувствуя от облегчения и боли, Элизабет забралась в постель и до подбородка натянула на себя одеяло; но несмотря на приятное тепло, ее бросало то в жар, то в холод. Несколькими минутами позже на ее постель упала тень, и она почти закричала от ужаса, прежде чем поняла, что это был Ян, тихо вошедший через дверь, соединяющую их комнаты.

Так как Элизабет ахнула, увидев его, притворяться спящей было бесполезно. Молча, со страхом смотрела она, как он направляется к ее постели. Молча, Ян сел на край постели, и Элизабет увидела стакан в его руке. Он поставил его на столик у кровати, затем протянул руку и поправил подушки так, что Элизабет ничего не оставалось, как сесть, опираясь на них спиной.

– Выпей это, – приказал Ян спокойным тоном.

– Что это? – с подозрением спросила она.

– Бренди. Это поможет тебе уснуть.

Он смотрел пока она пила, и когда заговорил снова, в голосе звучала нежность и улыбка.

– Поскольку мы исключили другого мужчину как объяснение всего этого, мне остается только предположить, что-то случилось в Хейвенхерсте. Так?

Элизабет ухватилась за этот предлог, как будто это была манна небесная.

– Да, – прошептала она, энергично кивая.

Наклонившись, он поцеловал ее в лоб и шутливо сказал:

– Позволь мне догадаться – ты обнаружила, что тебя обсчитали на мельнице? – Элизабет подумала, что умрет от мучительной для нее его нежности, когда он ласково подшучивал над ее бережливостью. – Не на мельнице? Тогда это булочник, он отказался снизить цену, когда ты купила две булки вместо одной?

Слезы подступали к ее глазам, предательски готовые пролиться, и Ян видел их.

– Настолько плохо? – пошутил он, глядя на подозрительный блеск в ее глазах. – Тогда, должно быть, ты превысила свои расходы. – Когда она не ответила на осторожные вопросы, Ян улыбнулся и утешил ее. – Что бы это ни было, мы завтра вместе в этом разберемся. – Его слова прозвучали так, словно он собирался остаться, и это испугало Элизабет, поэтому она вышла из состояния тупого горя, чтобы сказать, задыхаясь:

– Нет… это каменщики. Они обходятся намного дороже, чем я… я ожидала. Я истратила часть моих личных денег на них, сверх того займа, что ты дал мне на Хейвенхерст.

– О, так это каменщики? – улыбнулся он, посмеиваясь. – Тебе надо, конечно, приглядывать за ними. Из-за них ты попадешь в работный дом, если не будешь проверять известь, за которую они берут с тебя деньги. Я поговорю с ними утром.

– Нет! – невольно воскликнула она, в отчаянии стараясь что-то придумать. – Как раз это меня так расстраивает. Я не хотела, чтобы тебе пришлось вмешиваться. Хотела все сделать сама. Я сейчас все устроила, но это отняло все силы. И поэтому я поехала к врачу, узнать, почему я чувствую такую усталость. Он… он сказал, что у меня все в порядке, я приеду домой в Монтмейн послезавтра. Не дожидайся меня здесь. Я знаю, как ты сейчас занят. Пожалуйста, – в отчаянии попросила она, – позволь мне сделать так, прошу тебя!

Ян выпрямился и озадаченно с недоверием покачал головой.

– Я бы отдал свою жизнь за твою улыбку, Элизабет. Тебе не надо ни о чем просить меня. Однако я не хочу, чтобы ты тратила свои деньги на Хейвенхерст. Если ты будешь, – солгал он шутливо, – я, может быть, буду вынужден урезать твои карманные деньги. – Затем, уже более серьезно, сказал: – Если тебе еще нужны деньги на Хейвенхерст, так скажи мне, но твои деньги ты должна тратить исключительно на себя. Допивай свое бренди, – ласково приказал он, и когда она выпила все, еще раз поцеловал ее в лоб. – Оставайся здесь, сколько нужно. У меня есть дело в Девоне, которое я откладывал, потому что не хотел оставлять тебя. Я поеду туда и вернусь в Лондон во вторник. Хочешь приехать ко мне туда, а не в Монтмейн? – Элизабет кивнула. – И еще одно, – закончил Ян, внимательно изучая ее бледное и взволнованное лицо. – Ты даешь слово, что доктор не нашел у тебя ничего страшного?

– Да, – сказала Элизабет. – Я даю тебе слово.

Она смотрела, как он уходил в свою спальню. Как только защелкнулся дверной замок, Элизабет перевернулась и зарылась лицом в подушки. Она рыдала, пока не почувствовала, что не может быть, чтобы у нее могли еще оставаться невыплаканные слезы, и зарыдала еще сильнее.

Дверь, ведущая из спальни в холл, не была плотно прикрыта, и в щелочку заглянула Берта, затем быстро закрыла ее. Повернувшись к Бентнеру, который пошел посоветоваться с ней, когда у него перед лицом Ян захлопнул дверь и обратил свое недовольство на Элизабет, горничная огорченно сказала:

– Она плачет так, как будто у нее разорвется сердце, но его уже там нет.

– Его следует расстрелять! – сказал Бентнер с гневным презрением.

Берта робко кивнула и плотнее завернулась в халат,

– Он – страшный человек, поверьте мне, мистер Бентнер,

Глава 33

Когда во вторник вечером Элизабет не приехала в городской дом на Аппер-Брук-стрит, все дурные предчувствия, которые Ян пытался заглушить, охватили его с удвоенной силой. В одиннадцать часов вечера он отправил двух лакеев в Хейвенхерст узнать, не известно ли там, где она, и еще двух в Монтмейн, посмотреть, нет ли ее там.

На следующее утро в десять тридцать ему сообщили, что слуги в Хейвенхерсте думали, будто пять дней назад молодая хозяйка уехала в Монтмейн, в то время как его слуги полагали, что все это время она была в Хейвенхерсте. Элизабет исчезла пять дней назад, и никому не пришло в голову поднять тревогу.

В тот же день и час Ян встретился с начальником полиции на Боу-стрит, и к четырем часам нанял сотню частных сыщиков для ее поисков. Он мало что мог им сказать. Все, кому-либо точно известное о ней, заключалось в том, что Элизабет исчезла из Хейвенхерста, где ее последний раз видели с ним в ту ночь; и что она, как видно, с собой ничего не взяла, за исключением одежды, которая была на ней, и никто еще не знал, как она была одета.

Было еще одно обстоятельство, известное Яну, который пока не собирался говорить о нем без абсолютной необходимости; оно было единственной причиной, почему он делал все, чтобы держать ее исчезновение в секрете. Ян знал, что в последнюю ночь, когда она была с ним, его жена была чем-то, или кем-то страшно напугана. Шантаж – единственное, что мог предположить Ян, но шантажисты не похищают своих жертв, и ни за что на свете он не мог вообразить, что в невинной юной жизни Элизабет могло быть что-то, что привлекло бы шантажиста.

Не имея иного мотива, кроме шантажа, ни один преступник не был бы настолько безумным, чтобы похитить маркизу и этим поставить на ноги всю английскую систему правосудия.

Кроме того, Ян не мог допустить и мысли об одном оставшемся предположении. Он не мог позволить себе даже представить, что она могла убежать с каким-то неизвестным любовником. Но час перешел в день, за ним последовала ночь, и ему становилось все труднее отгонять эту отвратительную мучительную мысль. Он бродил по дому, останавливался в ее комнате, чтобы быть ближе к ней, а затем стал пить. Ян пил, чтобы заглушить боль от ее потери и необъяснимый ужас в его душе.

На шестой день газеты узнали о расследовании исчезновения леди Элизабет Торнтон, и эта новость выплеснулась на первые страницы «Таймс» и «Газетт» вместе с огромным количеством различных предположений, включая похищение, шантаж и даже откровенные намеки на то, что маркиза Кенсингтон могла принять решение уехать по причинам, «известным только ей».

После этого, даже объединенное могущество семей Торнтонов и Таунсендов не могло помешать прессе печатать каждое слово правды, догадки или открытой лжи, которую они узнавали или изобретали. Газеты публиковали любую новость, добытую на Боу-стрит и от сыщиков Яна. Во всех домах Яна и в Хейвенхерсте допрашивали слуг, и их показания «цитировала» алчная пресса. Подробности личной жизни Яна и Элизабет швыряли ненасытной публике лопатами, как корм скоту.

Именно из статьи в «Таймс» Ян впервые узнал о том, что стал подозреваемым. Газета сообщала, будто дворецкий Хейвенхерста предположительно стал свидетелем ссоры между супругами в ту самую ночь, когда в последний раз видели леди Торнтон. Причиной ссоры, сказал дворецкий, были грязные обвинения лорда Торнтона, сомневающегося в моральных качествах своей жены, склонной к «определенным вещам, о которых лучше не говорить».

Горничная леди Торнтон, отмечалось в газете, не могла сдержать слез, когда рассказывала о происшедшем. Она заглянула к своей хозяйке и услышала, что та «рыдает так, как будто у нее разрывается сердце». Горничная также сказала, что в комнате было темно, и поэтому она не могла увидеть, были или нет на ее хозяйке следы жестокого физического обращения, «но она не исключает и этого».

Только один из слуг Хейвенхерста дал показания, не обвиняющие Яна, но когда Торнтон прочитал их, они причинили ему боль сильнее, чем все намеки на его счет. За четыре дня до исчезновения леди Торнтон недавно взятый на службу садовник по имени Уильям Стоуки видел, как его хозяйка в сумерках вышла из дома через черный ход и пошла к беседке. Стоуки пошел за ней, намереваясь спросить ее о мульче, которую укладывали на цветочные клумбы. Однако он не подошел к ней, так как увидел, что она обнимает «мужчину, который не был ее мужем».

Газеты не замедлили отметить, что измена могла заставить мужа сделать нечто большее, чем просто отругать жену, неверность могла толкнуть его на то, чтобы супруга исчезла… навсегда.

Власти все еще не решались поверить, будто Ян убил свою жену только за то, что она, как предполагают, встретилась в беседке с неизвестным мужчиной.

Но в конце второй недели свидетель мистер Уордсворт – частный сыщик, нанятый леди Элизабет, находившийся вдалеке от Англии, прочитал газету и тотчас же пришел в ярость, узнав о таинственном исчезновении леди Торнтон. Его показания были против маркиза Кенсингтона такими странными, что они сохранялись в полнейшей тайне, и даже пресса не могла ничего узнать.

На следующий день «Таймс» сообщила самую потрясающую и захватывающую новость: Ян Торнтон был взят в своем доме в Лондоне и привезен для официального допроса, чтобы выяснить его роль в исчезновении жены.

Хотя формально Яна не обвинили в ее исчезновении и не арестовали, когда велось следствие, ему было приказано не покидать Лондон до тех пор, пока суд не соберется за закрытыми дверями, чтобы решить, есть ли достаточно оснований судить его либо за исчезновение жены, либо на основании новых доказательств, представленных Уордсвортом, касающихся его возможного участия в исчезновении ее брата два года назад.

– Они не сделают этого, Ян, – сказал Джордан Таунсенд вечером после того, как Ян был освобожден под его собственный залог; ходя взад и вперед по гостиной Торнтона, он повторил: – Они не сделают этого.

– Они сделают это, – равнодушно произнес Ян, в его словах не было беспокойства, даже глаза не выражали ни малейшего интереса.

Уже прошли те дни, когда следствие могло бы волновать Яна. Элизабет не было; не было записки о выкупе; ничего не было; не было оснований думать, что ее увезли против воли. И так как Ян прекрасно знал, что он не убил или похитил ее, оставался только один вывод – Элизабет покинула его ради кого-то другого.

Судебные власти все еще не были уверены, что существовал другой мужчина, которого леди Торнтон якобы встретила в беседке. Доказано – садовник обладал очень плохим зрением и даже признался, что, «может быть, ветви деревьев шевелились в сумерках около нее, а не мужские руки». Однако Ян в этом не сомневался. Существование любовника было единственным правдоподобным объяснением; он подозревал это еще ночью перед ее исчезновением. Она не хотела его в своей постели; если бы что-то другое, а не любовник, беспокоило ее в ту ночь, она бы искала защиты в его объятиях, даже если б и не призналась ему. Но меньше всего Элизабет хотела тогда его.

Нет, в ту ночь Ян в действительности ничего не подозревал – это вызвало бы такую боль, которую он не смог бы вынести. Сейчас, однако, Ян не только подозревал, он знал, но никогда не представлял себе, что может существовать такая боль.

– Я говорю, они не будут тебя судить, – повторил Джордан. – Честно говоря, вы думаете, будут? – спросил он, обращаясь сначала к Дункану, а затем к герцогу Стэнхоупу, которые сидели в гостиной.

В ответ те подняли на Джордана затуманенные, полные боли глаза, покачали головой, стараясь казаться уверенными, а затем снова опустили их, глядя на свои руки.

По английскому закону участь Яна могли решать равные ему люди; так как он был британским лордом, то его должны судить только в Палате лордов, и Джордан ухватился за это, как за спасительную для Яна соломинку.

– Ты не первый из нас, у кого избалованная жена обиделась и исчезла на время, надеясь, что поставит мужа на колени, – продолжал Джордан, делая отчаянные усилия изобразить все так, как будто Элизабет просто дулась где-нибудь, безусловно, не зная, что репутация супруга погублена и сама его жизнь в опасности. – Они не будут созывать всю эту проклятую Палату лордов только для того, чтобы судить несчастного мужа, от которого сбежала жена, – возмущенно продолжал он. – Черт побери, половина лордов не справляется со своими женами. Почему ты должен быть исключением?

Александра посмотрела на Джордана, ее глаза были полны горя и недоверия. Как и Ян, она знала, что Элизабет не подвержена приступам упрямства. Но в отличие от Яна, однако, не могла поверить и не верила, что ее подруга завела любовника и убежала.

В дверях появился дворецкий с запечатанным письмом в руке, которое он протянул Таунсенду.

– Кто знает? – попытался пошутить Джордан, открывая его. – Может быть, это от Элизабет – записка с просьбой быть посредником между вами, прежде чем осмелится появиться перед тобой.

Улыбка мгновенно исчезла.

– Что это? – воскликнула Алекс, увидя исказившееся лицо мужа.

Джордан скомкал письмо в ладони и с возмущенным сожалением повернулся к Яну:

– Они созывают Палату лордов.

– Приятно знать, – сказал Ян с холодным безразличием, отталкивая свой стул и направляясь в кабинет, – что у меня там один друг и один родственник.

Когда он вышел, Джордан продолжал ходить по комнате.

– Это выдумки и оскорбление. Все это. И дуэль с братом Элизабет и прочее. Исчезновение ее брата легко объяснить.

– Одно исчезновение относительно легко объяснить, – сказал герцог Стэнхоуп. – Два исчезновения в одной и той же семье, боюсь, – другое дело. Они растерзают его, если он ничего не сделает, чтобы помочь себе.

– Все, что можно сделать, делается, – заверил его Джордан. – У нас целая армия собственных сыщиков, которые перевернут всю страну, отыскивая следы Элизабет. Боу-стрит думает, будто они нашли виноватого в лице Яна, и совсем отказались от мысли, что Элизабет уехала по собственной воле.

Александра встала, чтобы уйти, и, храня верность подруге, сказала:

– Если она так уехала, можете быть уверены, у нее найдется прекрасное объяснение – убедительнее, чем дамский приступ дурного настроения, как вам, мужчинам, хочется верить.

Когда Таунсенды вышли, герцог устало откинул голову на спинку кресла и спросил Дункана:

– Какое «прекрасное» объяснение у нее может быть?

– Это не имеет значения, – сказал хрипло Дункан, – для Яна. Если Элизабет не сможет убедить его, что ее насильно похитили, для него она умерла.

– Не говорите так, – запротестовал Эдвард. – Ян любит ее. Он ее выслушает.

– Я знаю его лучше, чем вы, Эдвард, – ответил Дункан, вспоминая, как вел себя Ян после смерти родителей. – Он больше никогда не даст ей возможности причинить ему боль. Если Элизабет опозорила его по своей воле, если предала его, она для него больше не существует. А он уже думает, что Элизабет сделала и то, и другое. Посмотрите на его лицо – у него даже не дрогнет ни один мускул при упоминании ее имени. Он уже убивает в себе всю свою любовь к ней.

– Вы не сможете просто взять и изгнать кого-то из вашего сердца. Поверьте мне. Я знаю.

– Ян может, – возразил Дункан. – Он сделает так, что она никогда снова не сможет приблизиться к нему. – Когда герцог недоверчиво нахмурился, Дункан сказал: – Позвольте мне рассказать вам историю, которую я недавно рассказал Элизабет, когда в Шотландии она спросила меня о рисунках Яна. Это история о гибели его родителей и ньюфаундленде, принадлежащем ему…

После того, как Дункан закончил рассказ, они сидели в унылом молчании, в это время часы пробили одиннадцать. Оба вздрогнули, прислушиваясь… с чувством неизбежности ожидая стука дверного молотка… и боясь этого. Им не пришлось долго ждать. В четверть двенадцатого прибыли два человека и, предъявив Яну Торнтону, маркизу Кенсингтону официальное обвинение в убийстве своей жены и ее сводного брата мистера Роберта Камерона, арестовали и велели готовиться предстать перед судом Палаты лордов через четыре недели. Из уважения к его рангу, до суда Яна не заключили в тюрьму, но около дома поставили часовых и предупредили, что он будет под наблюдением, куда бы ни отправился в городе. Залог за него определили в сто тысяч фунтов стерлингов.

Глава 34

Хелмшид был маленькой сонной деревушкой на берегу ярко-синего залива, который время от времени пересекали корабли, направляясь в порт и пробираясь между десятков мелких рыбацких судов, наполнявших гавань. Иногда на берег сходили моряки в надежде провести ночь, гуляя и пьянствуя; и отплывали обратно с утренним приливом, решив, что не стоит сходить с корабля, когда в следующий раз попадут в это место. В Хелмшиде не было борделей, не было таверн, где кормили моряков, не было проституток, продававших свой товар.

Это была община семей суровых рыбаков с руками, такими же загрубелыми, как канаты и сети, которые они тянули каждый день; женщин, приносящих свое белье стирать к общинному колодцу и сплетничающих друг с другом, пока их покрасневшие руки терли щелоком выцветшее на солнце белье; маленьких детей, играющих в салки; и беспородных собак, заливающихся восторженным лаем при виде врага. Загорелые, обветренные, суровые лица пересекали резко высеченные на них характерные морщины и легкие морщинки вокруг глаз. В Хелмшиде не было ни элегантных, украшенных драгоценностями дам, ни изящно одетых кавалеров, предлагающих свою руку, чтобы на нее могла опереться затянутая в перчатку ручка; там были только женщины, несущие домой тяжелые корзины с мокрым бельем, и грубые рыбаки, которые обгоняли их и, усмехаясь, взваливали тяжелый груз на свои мускулистые плечи.

Стоя на краю обрыва невдалеке от центра деревни, прислонившись к дереву, Элизабет наблюдала за ними! Она вздохнула, пытаясь избавиться от постоянной уже четыре недели мучительной боли, как ком, стоявшей в ее горле, и повернулась в другую сторону, глядя на крутой утес, поднимавшийся вверх от сверкающего залива. Искривленные деревья жались к камню, их стволы, обезображенные вечной борьбой с силами природы, скрюченные и уродливые, были неожиданно прекрасны в ярком осеннем наряде из золота и багрянца.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть этого; красота напоминала ей о Яне. Суровая природа напоминала ей о Яне. Великолепие красок напоминало ей о Яне. Скрученные ветви напоминали ей о Яне…

Глубоко вздохнув, Элизабет снова открыла глаза. Грубая кора ствола дерева впивалась ей в спину и плечи, но молодая женщина не отодвинулась; боль свидетельствовала о том, что она еще жива. Кроме боли, ничего. Пустота. Пустота и тоска. В голове звучал хрипловатый голос Яна, шепчущий нежные слова, ласкающий и дразнящий ее.

Звук его голоса… Избитая спина Роберта.

– Где он? – спросил Джордан у дворецкого в лондонском доме Яна и, получив ответ, прошел мимо него быстрыми шагами в кабинет.

– У меня новости, Ян.

Он подождал, пока Торнтон закончил диктовать короткую записку, отпустил секретаря и, наконец, обратил на него внимание.

– Господи, как я хочу, чтобы ты прекратил это! – воскликнул Джордан.

– Прекратил что? – спросил Ян, откидываясь в кресле.

Джордан смотрел на него в бессильном гневе, не зная, почему поведение друга так расстроило его. Рукава рубашки закатаны, Ян был свежевыбрит, и если не считать, того, что страшно похудел, у него был вид человека, который управляет своей вполне удовлетворительной жизнью.

– Я хочу, чтобы ты перестал вести себя, как будто… как будто все нормально!

– А что ты хотел, чтобы я делал? – ответил Ян, вставая и подходя к подносу с напитками. Он налил шотландского виски в два стакана и подал один Джордану. – Если ты ждешь, что я буду жаловаться и рыдать, то напрасно тратишь время.

– Нет, в данный момент я рад, что ты не впадаешь в истерику в мужском варианте. Как я сказал, у меня есть новости, и хотя они не покажутся тебе приятными с личной точки зрения, это наилучшие новости с точки зрении твоего положения на суде на будущей неделе. Ян, – нерешительно сказал Джордан, – наши сыщики – твои сыщики, хочу я сказать, наконец, напали на след Элизабет.

Голос Яна был холоден, выражение лица не изменилось.

– Где она?

– Мы еще не знаем, но ее видели едущей по дороге в Бернам в обществе мужчины через двое суток после исчезновения. Они остановились в гостинице около пятнадцати миль к северу от Листера. Они, – он заколебался и разом выдохнул, – они путешествовали, как муж и жена, Ян.

Ничего, кроме того, что рука Яна чуть-чуть крепче сжала стакан виски, не показало, как он воспринял эту потрясающую новость или все эти душераздирающие грязные намеки.

– Есть еще новости, и такие же хорошие… я хочу сказать, такие же ценные… для нас.

Ян залпом выпил содержимое своего стакана и сказал с ледяной решительностью:

– Я не вижу, как другие новости могут быть лучше. Уже доказано, что я не убил Элизабет, и в то же время она дала мне неопровержимые основания для развода.

Стараясь не выражать сочувствия, которое, как он знал, Ян отвергнет, Джордан наблюдал, как Торнтон вернулся к своему столу, и тогда решительно продолжил:

– Обвинитель может попытаться доказать, будто ее попутчик – похититель, которому ты заплатил. Следующие сведения помогут убедить всех на суде, что она планировала и готовилась заранее покинуть тебя.

Ян смотрел на него в бесстрастном молчании, и Джордан объяснил:

– Она продала свои драгоценности ювелиру на Флетчер-стрит за четыре дня до исчезновения. Ювелир сказал, что не заявил об этом раньше, потому что леди Кенсингтон, которую он знал как миссис Робертс, казалась очень напуганной. Ему не хотелось выдавать ее, если она убежала от тебя по какой-то важной причине.

– Ему не хотелось выдавать, сколько он нажил на этих камнях в случае, если они в действительности не принадлежали ей, – возразил Ян со спокойным цинизмом. – Поскольку газеты не написали, что они украдены или потеряны, он посчитал безопаснее признаться.

– Вероятно, но дело в том, что по крайней мере тебя не будут судить по этому выдуманному обвинению в ее убийстве. Так же важно, поскольку сейчас ясно, что она «исчезла» по своей воле, то дело не кажется таким мрачным, когда тебя будут судить по обвинению, что ее брата… – он замолчал и затем сказал: – Сыщики не могли знать, что драгоценности исчезли, так как слуги в Хейвенхерсте думали, будто они спокойно лежат в твоем доме, а твои слуги считали, что они в Лондоне.

Ян взял перо и контракт из стопки бумаг рядом с его рукой.

– Теперь я вижу, как это произошло, – сказал Ян, не проявляя интереса. – Однако есть вероятность, что это не повлияет на обвинение. Они будут утверждать, что я нанял подставных лиц, которые продали драгоценности и уехали вместе, и этому заявлению поверят. А теперь, ты хочешь продолжать участвовать в этом совместном судоходном предприятии, которое мы обсуждали, или предпочтешь отказаться от него?

– Отказаться? – спросил Джордан, совершенно потерявший способность терпеть полное бесчувствие Яна.

– В данный момент моя репутация как честного и надежного человека подорвана. Если твои друзья выйдут из дела, я пойму.

– Они уже вышли, – неохотно признался Джордан. – Я остаюсь с тобой.

– Даже хорошо, что они вышли, – ответил Ян, беря контракты и вычеркивая имена других партнеров. – В конце концов, мы оба получим большую прибыль.

– Ян, – тихо и решительно произнес Джордан, – ты напрашиваешься на то, чтобы я ударил тебя, просто для того, чтобы посмотреть, поморщишься ли ты. Я уже вытерпел, сколько мог твое безразличие к тому, что происходит.

Ян поднял глаза от документов, и тогда Джордан увидел, как сжались челюсти Яна, чуть заметный неуправляемый признак ярости или страдания, и, почувствовав облегчение, смутился.

– Не могу выразить, как я сожалею о своем замечании, – тихо извинился он. – И если это как-то утешит, я знаю по себе, каково думать, что твоя жена предала тебя.

– Я не нуждаюсь в утешении, – резко сказал Ян. – Мне нужно время.

– Чтобы пережить это, – согласился Джордан.

– Время, – холодно и медленно произнес Ян, – чтобы пересмотреть эти документы.

Когда Джордан шел через холл к входной двери, он не был уверен, не привиделось ли ему это микроскопическое проявление чувства.

Элизабет стояла у того же самого дерева, к которому приходила каждый день, чтобы посмотреть на море. Корабль должен был вот-вот прийти, корабль, направляющийся на Ямайку, как сказал Роберт. Он стремился покинуть Британию, болезненно стремился, и кто может обвинить его, думала она, медленно проходя по краю обрыва, который резко обрывался на несколько сот футов к камням и песку внизу.

Роберт снял для них комнату в доме, принадлежащем мистеру и миссис Хоган, и сейчас он хорошо питался, набирая вес от великолепной стряпни миссис Хоган. Как почти все остальные жители Хелмшида, Хоганы были добрыми работящими людьми, а их четырехлетние сыновья-близнецы являли собой чудо энергии и широких улыбок. Все четверо Хоганов очень нравились Элизабет, и если бы от нее зависело, она бы охотно осталась навсегда в Хелмшиде, спрятавшись здесь.

В отличие от Роберта, Элизабет не стремилась покинуть Британию и не боялась, что ее найдут. Странным образом она находила здесь какой-то безжизненный покой – была достаточно близко от Яна, чтобы почти ощущать его присутствие, и достаточно далеко, чтобы знать: что бы он ни сказал или сделал, это не могло причинить ей боль.

– Отсюда высоко падать, миссис, – сказал мистер Хоган, подходя к ней и хватая ее своей мозолистой рукой за руку. – Отойдите от края, слышите?

– Я не заметила, что я так близко от края, – ответила Элизабет, искренне удивленная, увидев, что кончики ее туфель не касаются твердой земли.

– Идите в дом и отдохните. Ваш муж объяснил нам, какое тяжелое время вы пережили и как вам надо пожить в покое некоторое время.

Открытие, что Роберт рассказал что-то об их положении кому-то, особенно Хоганам, которые знали, что они ждут корабля, идущего в Америку, или на Ямайку, или в какое-то другое место, подходящее для них, проникло в ее болезненное сознание, и она спросила:

– Что Роб… мой муж… рассказал всем о «тяжелом времени», которое я пережила?

– Он объяснил, что вы не должны слышать или видеть ничего, что бы взволновало вас.

– Что бы я хотела увидеть, – сказала Элизабет, переступая порог их домика и вдыхая запах свежеиспеченного хлеба, – так это газету!

– Особенно вам противопоказаны газеты, – сказал мистер Хоган.

– Здесь мало шансов увидеть их, – устало произнесла Элизабет, глядя с отсутствующей улыбкой на одного из близнецов, подбежавшего к ней и прижавшегося к ее ногам. – Хотя я не могу представить себе места в Англии, куда бы, в конце концов, не добрались газеты.

– Вы не захотите читать всю эту чепуху. Все время одно и то же – убийства и увечья, политика и танцы.

В течение тех двух лет, что Элизабет провела в добровольном заключении в Хейвенхерсте, она редко бралась за газеты, потому что, читая, чувствовала себя еще более отрезанной от Лондона и от жизни. Сейчас, однако, Элизабет хотела посмотреть, нет ли упоминания о ее исчезновении, и сколько этому уделяется внимания. Она полагала, что Хоганы не умеют читать, в чем не было ничего необычного, но все же находила странным, что мистер Хоган не может найти даже старой газеты среди жителей деревни.

– Мне в самом деле нужно видеть газету, – сказала Элизабет более требовательно, чем хотела, и ребенок отшатнулся от нее. – Не хотите ли, чтобы я помогла вам сделать что-нибудь, миссис Хоган? – спросила Элизабет, чтобы смягчить свое восклицание о газете. Миссис Хоган была на седьмом месяце беременности; она постоянно работала и все время была жизнерадостной.

– Ничего не надо, миссис Робертс. Вы вот посидите и отдохните здесь за столом, а я приготовлю вам славную чашку чая.

– Мне нужна газета, – тихо сказала Элизабет, – больше, чем чай.

– Тимми! – прошипела миссис Хоган. – Убери это прочь, сию же минуту, слышишь, Тимми? – пригрозила она, но, как всегда, веселый близнец не обратил на нее внимания. Вместо этого он дернул Элизабет за юбку, но как раз в этот момент отец быстро нагнулся и выхватил из его ручонки что-то большое.

– Для леди! – закричал мальчик, взбираясь на колени к Элизабет. – Я принес для леди!

В изумлении Элизабет чуть не уронила ребенка на пол.

– Это газета! – воскликнула она, переводя укоризненный взгляд с мистера на миссис Хоган, у обоих под загорелой кожей выступил румянец смущения.

– Мистер Хоган, пожалуйста, дайте мне посмотреть.

– Вы слишком разволновались, точно, как ваш муж и говорил, это случится, если вы ее увидите.

– Я разволновалась, – сказала Элизабет, стараясь, насколько могла, говорить спокойно и вежливо, – потому что вы не позволяете мне посмотреть ее.

– Это старая, – возразил он. – Больше трех недель.

Странно, но ссора из-за глупой газеты вернула Элизабет способность впервые за многие дни чувствовать что-то по-настоящему. Его отказ дать ей газету рассердил ее, а предыдущие замечания о том, что ей необходим отдых и что она слишком разволновалась, несколько встревожили ее.

– Я нисколько не разволновалась, – сказала Элизабет с решительной улыбкой, обращаясь к миссис Хоган, которая принимала решения в этом доме. – Я только хотела взглянуть на всякие пустяки… как, что модно в этом сезоне.

– Носят голубое, – сказала миссис Хоган, отвечая ей улыбкой и качая головой, глядя на мужа, показывая ему, что он не должен давать газету Элизабет, – вот теперь вы знаете. Разве плохо – голубое?

– Так вы умеете читать? – воскликнула Элизабет, сжимая пальцы, чтобы не выхватить газету из рук мистера Хогана; хотя, если будет необходимо, она вполне была готова сделать это.

– Мама читает, – сообщил один из близнецов с улыбкой.

– Мистер и миссис Хоган, – сказала Элизабет спокойным, серьезным тоном, – я собираюсь чрезвычайно «разволноваться», если вы не дадите мне эту газету. Я, если придется, буду ходить от дома к дому, чтобы найти кого-нибудь еще, у кого есть газета, или кто прочел ее.

Таким твердым голосом мать говорит с непослушными детьми, когда они начинают действовать на нервы, и это, кажется, поняла миссис Хоган.

– Ничего не получится из того, что вы будете ходить по деревне в поисках других газет, – призналась миссис Хоган. – Есть только одна газета, насколько я знаю, и сейчас была моя очередь читать ее. Мистер Уиллис получил ее от капитана корабля на прошлой неделе.

– Тогда я могу посмотреть, пожалуйста, – настаивала Элизабет.

У нее руки чесались от желания выхватить газету из большого кулака мистера Хогана. А перед глазами возникала картина, как она в истерике подпрыгивает вокруг него, пытаясь схватить газету, которую он держит над головой.

– Если вы так переживаете из-за моды и тому подобного, я например, не понимаю, какой в этом вред, хотя ваш муж твердо запретил…

– Мой муж, – многозначительно сказала Элизабет, – не указывает мне во всем.

– Сдается мне, – с усмешкой заметил мистер Хоган, – что командует она, когда разойдется, в точности как ты, Роза.

– Дай ей газету, Джон, – с улыбкой произнесла Роза, сдаваясь.

– Я думаю, я почитаю ее в своей комнате, – сказала Элизабет, когда, наконец, ее пальцы сжали газету.

По тому, как они смотрели ей вслед, она поняла, что Роберт, должно быть, неумышленно внушил им мысль, что она почти что сбежала из Бедлама. Сев на узкую постель, Элизабет развернула газету.

МАРКИЗ КЕНСИНГТОН ОБВИНЯЕТСЯ В УБИЙСТВЕ

ЖЕНЫ И ШУРИНА

ПАЛАТА ЛОРДОВ СОБИРАЕТСЯ

ДЛЯ СЛУШАНИЯ ПОКАЗАНИЙ

ОЖИДАЕТСЯ ПРИГОВОР ПО ОБОИМ УБИЙСТВАМ

Истерический и протестующий крик поднялся из ее груди; Элизабет вскочила на ноги, не отрывая взгляда от газеты, сжатой в ее руках. «Нет», – сказала она, качая головой, отказываясь верить. «Нет», – воскликнула Элизабет, обращаясь к комнате. «Нет!» Она читала слова, тысячи слов, жуткие слова, нелепую ложь, злобные намеки – они мелькали перед глазами и приводили все ее чувства в смятение. Затем прочитала их снова, потому что не могла их понять. Пришлось прочитать трижды, прежде чем Элизабет по-настоящему начала думать, она дышала, как загнанное животное. В течение следующих пяти минут чувства Элизабет менялись от истерической паники к неустойчивой рассудительности! В волнении она быстро взвешивала обстоятельства и пыталась найти выход. Не имеет значения, что сделал Ян с Робертом, он не убил его, и он не убил ее. Согласно газете, были предъявлены доказательства, что Роберт дважды пытался убить Яна, но в этот момент ничего этого Элизабет как следует не понимала. Все, что она знала, было то, что говорилось в газете, суд начнется восемнадцатого, прошло уже три дня, и была полная вероятность, что Яна повесят, и что быстрее всего добраться до Лондона можно, если первый этап пути сделать по морю, а не по суше.

Элизабет уронила газету, выбежала из комнаты и ворвалась в маленькую гостиную.

– Мистер и миссис Хоган, – воскликнула она, стараясь не забывать о том, что они уже считали ее немного ненормальной, – в этой газете есть сообщение – очень важное, которое касается меня. Я должна вернуться в Лондон, как можно быстрее.

– Успокойтесь, миссис, – ласково, но твердо сказал мистер Хоган. – Вы знаете, что не должны были читать эту газету. Как и говорил ваш муж, она вас очень расстроила.

– Моего мужа судят за убийство, – в отчаянии возразила Элизабет.

– Ваш муж в порту, узнает насчет корабля, на котором вы поедете посмотреть мир.

– Нет, это мой брат.

– Он сегодня днем был вашим мужем, – напомнил ей мистер Хоган.

– Он никогда не был моим мужем, он всегда был моим братом, – настаивала Элизабет. – Моего мужа, моего настоящего мужа судят за то, что он убил меня.

– Миссис, – мягко сказал мистер Хоган, – вы – живая.

– О, Боже мой! – тихим, взволнованным голосом воскликнула Элизабет, отводя со лба волосы и стараясь придумать, что надо сделать, чтобы убедить мистера Хогана отвезти ее на побережье.

Она повернулась к миссис Хоган, которая пристально следила за ней, занимаясь починкой рубашки маленького сына.

– Миссис Хоган? – присев у ее ног, Элизабет взяла занятые работой руки в свои, заставляя посмотреть на себя, и почти спокойным умоляющим голосом сказала. – Миссис Хоган, я – не сумасшедшая, не помешанная, но я в беде, и должна объяснить все вам. Вы не заметили, что я не была счастлива здесь?

– Да, мы заметили, дорогая.

– Вы читали в газете о леди Торнтон?

– Каждое слово, хотя я читаю медленно и ничего не понимаю в этой судебной белиберде.

– Миссис Хоган, я – леди Торнтон. Нет, не смотрите на мужа, смотрите на меня. Смотрите мне в лицо. Я взволнована и испугана, но неужели я кажусь вам помешанной?

– Я… я не знаю.

– За все время, что пробыла здесь, разве я сказала или сделала что-нибудь, что заставило бы вас считать меня ненормальной? Или вы можете сказать, что я выглядела просто очень несчастной и немного напуганной?

– Я бы не сказала, что вы… – она заколебалась и в эти минуты пришло взаимопонимание, что случается иногда, когда женщины ищут помощи друг у друга. – Я не думаю, что вы – ненормальная.

– Благодарю вас, – с чувством сказала Элизабет, с благодарностью крепко сжимая ее руки, и продолжала говорить, как бы сама с собой. – Теперь, когда мы достигли этого понимания, я должна найти способ доказать вам, кто я, кто мы, Роберт и я. В газете, – начала Элизабет, перебирая в уме массу объяснений и ища самое быстрое, самое простое доказательство. – В газете, – неуверенно продолжила она, – говорится… полагают, что маркиз Кенсингтон убил свою жену леди Элизабет Торнтон и ее брата, Роберта Камерона, помните?

Миссис Хоган кивнула.

– Но эти имена очень распространены, – возразила она.

– Нет, не думайте пока, – горячо сказала Элизабет. – Сейчас я найду еще доказательство. Подождите, у меня есть. Пойдемте со мной!

Она почти стащила бедную женщину со стула и повела в крохотную спальню с двумя узкими кроватями, на которых они с Робертом спали. Пока миссис Хоган стояла в дверях и смотрела, Элизабет сунула руку под подушку и, вытащив ридикюль, открыла его.

– Смотрите, сколько у меня с собой денег. Это во много раз больше, чем могут иметь обыкновенные люди, такие, как вы о нас с Робертом думаете.

– Я, право, не знаю.

– Конечно, вы не знаете, – сказала Элизабет, поняв, что теряет доверие миссис Хоган. – Подождите, вот! – Элизабет подбежала к кровати и указала на газету. – Читайте, что здесь говорится о том, как я была одета, когда уехала.

– Мне не надо читать. Там сказано – зеленое с черной отделкой. Или они думают, это могла быть коричневая юбка с кремовым жакетом…

– Или, – торжествующе закончила Элизабет, открывая два саквояжа с одеждой, которую она взяла с собой, – они думают, это мог быть серый дорожный костюм, да?

Миссис Хоган кивнула, и Элизабет вытащила всю одежду из саквояжей и с торжеством вывалила ее на кровать. По лицу женщины было видно, что та верит Элизабет, и что она сумеет убедить мужа также поверить ей.

Повернувшись, Элизабет начала кампанию против встревоженного мистера Хогана.

– Мне нужно тотчас же вернуться в Лондон, и намного быстрее добраться туда по морю.

– На следующей неделе должен быть корабль, корабль, который направляется в…

– Мистер Хоган, я не могу ждать. Суд начался три дня назад. Насколько я знаю, они осудили моего мужа за то, что он убил меня, и собираются его повесить.

– Но, – сердито воскликнул мистер Хоган, – вы же живы!

– Вот именно. Поэтому я должна поехать туда и доказать им это. И не могу ждать, когда корабль придет в порт. Я дам вам все, что попросите, если вы отвезете меня в Тилбери на вашем судне. Дороги оттуда хорошие, и я смогу нанять карету на остальную часть пути.

– Я не знаю, миссис. Я бы хотел помочь, но уловы хороши как раз сейчас, и… – он увидел страшную тревогу на ее лице и беспомощно посмотрел на жену, пожимая плечами. Миссис Хоган поколебалась, а затем кивнула.

– Ты возьмешь ее, Джон.

Сжав женщину в крепком объятии, Элизабет сказала:

– Спасибо вам, вам обоим. Мистер Хоган, сколько вы зарабатываете за неделю при самом лучшем улове?

Он назвал сумму, и Элизабет достала из ридикюля несколько банкнот, сосчитала и вложила ему в руку, крепко сжав их его же пальцами.

– Здесь в пять раз больше названной вами суммы, – сказала она ему. Первый раз за всю свою жизнь Элизабет Камерон Торнтон платила больше, чем это было необходимо. – Мы можем отправиться сегодня вечером?

– Я… я думаю, но не разумно выходить в море ночью.

– Это должно быть сегодня. Я не могу терять ни минуты.

Элизабет прогнала невероятную мысль, что, может быть, уже слишком поздно.

– Что здесь происходит? – раздался удивленный голос Роберта, когда он увидел одежду Элизабет, сваленную на постели. Затем его глаза впились в газету и сузились от гнева.

– Я говорил вам, – начал он, в ярости поворачиваясь к Хоганам.

– Роберт, тебе и мне надо поговорить, – прервала его Элизабет. – Одним.

– Джон, – сказала миссис Хоган, – я думаю, нам следует сходить прогуляться.

И в эту минуту Элизабет впервые поняла: Роберт прятал от нее газету, потому что ему было известно, что в ней напечатано.

Мысль, что он знал и не сказал ей, была почти такой же страшной, как и известие об обвинениях Яна в убийстве.

– Почему? – начала Элизабет с неожиданно вспыхнувшим гневом.

– Что почему? – огрызнулся он.

– Почему ты не сказал мне, что в этой газете?

– Я не хотел расстраивать тебя.

– Ты что? – воскликнула она, затем осознала, что у нее нет времени обсуждать с ним детали. – Мы должны вернуться.

– Вернуться? – с насмешкой повторил он. – Я не вернусь. Пусть его повесят за мое убийство. Надеюсь, повесят ублюдка.

– Ну, его не повесят за мое, – сказала она, заталкивая одежду в саквояж.

– Боюсь, что да, Элизабет.

И эта неожиданная мягкость тона, его полное равнодушие заставили замереть ее сердце, и ужасное неясное подозрение начало зреть у нее в душе.

– Если бы я оставила записку, как хотела, – начала она, – во всем этом не было бы необходимости. Ян мог бы показать записку…

Элизабет замолчала, потрясенная пришедшей ей мыслью: «По показаниям свидетелей, напечатанным в газете, Роберт дважды пытался убить Яна, а не наоборот. И если он солгал здесь, то смог бы… солгал бы и во всем остальном». Старая знакомая боль от предательства стучала у нее в голове, только на этот раз это было предательство Роберта, а не Яна, который никогда не предавал.

– Все это грязная ложь, не правда ли? – сказала она со спокойствием, скрывавшим ее возмущение.

– Он погубил мою жизнь, – прошипел Роберт, с яростью глядя на нее, как будто это она была предательницей. – И не все это ложь. Он велел бросить меня на один из его кораблей, но я сбежал в Сан-Делоре.

Элизабет почти задыхалась.

– А твоя спина? Как это случилось?

– У меня, черт тебя подери, не было денег, ничего, кроме того, что было на мне, когда я сбежал. Я продал себя в рабство, чтобы заплатить за проезд в Америку, – раздраженно сказал он, – и так мой хозяин расправлялся с купленными слугами, которые воро… которые не работали достаточно быстро.

– Ты сказал «воровали»! – ответила ему Элизабет, дрожа от гнева. – Не лги мне снова. А как же шахты – шахты, о которых ты говорил, – черные ямы в земле?

– Я проработал в шахте несколько месяцев, – проворчал он, угрожающе надвигаясь на нее.

Элизабет схватила ридикюль и отступила назад, но Роберт со злостью схватил ее за плечи.

– Я видел и делал ужасные вещи – и все потому, что старался защитить твою честь, а ты в это время развратничала с этим сукиным сыном.

Элизабет пыталась вырваться, но не могла, и ей стало страшно.

– Когда мне, наконец, удалось вернуться, я прочитал в газете, как моя сестренка изображала утонченную даму на светских раутах, а ее брат в это время гнил в джунглях, убирая сахарный тростник…

– Твоя сестренка, – воскликнула дрожащим голосом Элизабет, – продавала все, что у нас было, чтобы заплатить твои долги, черт тебя возьми! Ты бы кончил в долговой тюрьме, если б показался здесь до того, как я оставила в Хейвенхерсте голые стены! – Она не могла больше говорить и испугалась. – Роберт, пожалуйста, – задыхаясь, сказала Элизабет, глядя в его суровое лицо полными слез глазами. – Пожалуйста, ты мой брат, и есть в сказанном доля правды, я – причина большей части того, что случилось с тобой. Не Ян, а я. Он мог бы поступить с тобой гораздо хуже, если бы действительно был жесток, – убеждала она. – Он мог бы отдать тебя в руки властей. Так поступили бы большинство людей, и ты провел бы остаток жизни в темнице.

Он сильнее сжал ее плечи, мускулы на его лице не расслабились; Элизабет не сумела сдержать слезы и не сумела возненавидеть Роберта за то, что тот хотел сделать с Яном. Преодолев удушье, она положила руку на худую щеку Роберта, слезы блестели у нее в глазах.

– Роберт, – с болью произнесла Элизабет, – я люблю тебя и думаю, что ты любишь меня. Если ты собираешься помешать мне поехать в Лондон, боюсь, тебе для этого придется убить меня.

Он оттолкнул ее, как будто прикосновение к ней неожиданно обожгло ему руки, и Элизабет упала на постель, все еще не выпуская из рук открытого ридикюля. Полная жалости к нему за то, что он перенес, она следила, как Роберт ходил по комнате, словно зверь в клетке. Осторожно Элизабет вынула все свои деньги и положила их на постель, затем отделила несколько банкнот, необходимых ей, чтобы нанять карету.

– Бобби, – тихо сказала Элизабет и увидела, как сжались плечи брата, когда она произнесла его детское имя. – Пожалуйста, подойди сюда.

Элизабет видела, какая борьба шла в его душе, когда он продолжал ходить взад и вперед, и затем, когда она встала, резко повернулся и подошел.

– Здесь небольшое состояние, – продолжала Элизабет тем же нежным печальным голосом. – Это твое. Возьми, чтобы уехать в любое место, куда ты хочешь. – Она дотронулась рукой до его рукава. – Бобби, – прошептала Элизабет, пристально глядя ему в лицо. – Все кончено. Больше не будет мести. Возьми деньги и уезжай на первом же корабле, уходящем куда-нибудь. Он открыл рот, но она торопливо покачала головой. – Не говори мне куда, если ты хотел это сказать. О тебе будут спрашивать, и если я ничего не буду знать, то будешь уверен, что ты в безопасности от меня и Яна и даже английского закона. – Она видела, как Роберт несколько раз судорожно глотнул, и ощутила его загнанный взгляд, которым он смотрел на деньги, лежащие на постели. – Через шесть месяцев, – продолжала Элизабет, когда отчаяние вызвало у нее удивительную ясность мыслей, – я положу еще денег в какой-нибудь банк, который ты укажешь. Помести объявление в «Таймс» для Элизабет… Дункан, – поспешно придумала она, – и я помещу их на имя, которым будет подписано объявление.

Он, казалось, был не в состоянии пошевельнуться, тогда она еще крепче сжала ридикюль.

– Бобби, ты должен решить сейчас. Нельзя терять времени.

У него дергалась шея от того, что он боролся с собой, стараясь не принимать ее слов, и через бесконечно длившуюся минуту, хрипло вздохнул, и напряжение на его лице несколько ослабло.

– У тебя всегда, – покорно сказал Роберт, глядя на ее лицо, – было самое доброе сердце.

Не говоря больше ни слова, он подошел к своему саквояжу, бросил в него те немногие вещи, которые принадлежали ему, схватил деньги, лежащие на кровати.

Элизабет сдерживала рвущийся наружу поток слез.

– Не забудь, – хрипло прошептала она, – Элизабет Дункан.

Он остановился, положив руку на дверной крючок, и оглянулся.

– Этого достаточно. – Брат и сестра долгим взглядом смотрели друг на друга, зная, что это их последний разговор; затем его губы скривились в странную, полную боли улыбку. – Прощай, – сказал он и прибавил, – Бет.

И только когда Элизабет увидела, как Роберт быстро прошел мимо окна их комнаты, направляясь к дороге, которая извилисто спускалась к морю, напряжение спало, и она без сил села на постель. Элизабет опустила голову, слезы катились по щекам, падая на ридикюль, на котором лежала ее рука; слезы горя и облегчения падали с ресниц – но она плакала о своем брате, а не о себе.

Потому что в ридикюле был пистолет.

И в тот момент, когда Элизабет поняла бы, что Роберт не согласился отпустить ее, она направила бы его на брата.

Глава 35

Четырехдневное путешествие из Хелмшида в Лондон Элизабет проделала за два с половиной дня – это удалось ей при помощи удачного, хотя опасного и дорогого, метода – она платила огромные деньги кучерам, которые неохотно соглашались ехать ночью, и спала в карете. Единственными остановками в ее стремительном путешествии были смена лошадей, одежды и какая-либо еда накоротке. Везде, где они останавливались, все – от почтальонов до служанок в барах – говорили о суде над Яном Торнтоном, маркизом Кенсингтоном.

Мелькали мили, день сменялся темной ночью и серым рассветом, затем все повторялось, и Элизабет прислушивалась к топоту лошадиных копыт и испуганному стуку своего сердца.

Через шесть дней после начала суда над Яном в десять часов утра запыленная карета, в которой она проделала путь, подъехала к городскому дому вдовствующей герцогини Хоторн в Лондоне, и из нее, не дождавшись пока опустят ступеньки, выпрыгнула Элизабет, зацепившись юбками, ступила на землю, затем, спотыкаясь, вбежала по ступеням и забарабанила в дверь.

– Что это, Господи, – воскликнула герцогиня, остановившись в холле, по которому она ходила с озабоченным видом, услышав грохот бронзового дверного молотка.

Дворецкий открыл дверь, и Элизабет бросилась вперед мимо него.

– Ваша светлость, – задыхаясь, вымолвила она, – я…

– Ты! – сказала герцогиня, ошарашенно глядя на растрепанную, покрытую пылью женщину, которая бросила своего мужа, причинив столько боли и вызвав шумный скандал, а сейчас, когда было уже слишком поздно, предстала перед ней в парадном холле, похожая на прекрасную пыльную метлу. – Тебя следует выпороть, – сердито произнесла она.

– Без сомнения, Ян захочет заняться этим сам, но позднее. Сейчас мне нужно… – Элизабет замолчала, пытаясь заглушить страх, чтобы осуществить шаг за шагом свой план. – Мне нужно попасть в Вестминстер. Мне нужна ваша помощь, потому что они не захотят впустить в Палату лордов женщину.

– Суд длится шестой день, и, я должна сказать тебе, он проходит нехорошо.

– Расскажете мне потом, – сказала Элизабет повелительным тоном, который оказал бы честь самой герцогине. – Сейчас вспомните о ком-нибудь влиятельном, кто провел бы меня туда, о ком-нибудь, кого вы знаете. Остальное я сделаю, когда попаду туда.

Только теперь герцогиня сообразила, что, несмотря на свое непростительное поведение, сейчас Элизабет была единственной, кто мог оправдать Яна, и она, наконец, начала действовать,

– Фолкнер! – крикнула герцогиня, обращаясь, как казалось, к лестнице.

– Ваша светлость? – спросила личная горничная герцогини, возникая на верхней галерее.

– Отведи эту молодую женщину наверх. Почисть ее одежду и приведи в порядок волосы. Рэмси, – резко позвала герцогиня дворецкого, указывая, чтобы он пошел за ней в голубую гостиную, где она села за письменный стол. – Отвези эту записку прямо в Вестминстер. Скажи им – это от меня, и ее немедленно надо передать лорду Кайлтону. Он будет на своем месте в Палате лордов. – Она быстро написала и отдала послание дворецкому. – Я написала ему, чтобы он сейчас же остановил судебное заседание. Также я сообщила, что мы будем ждать его через час перед Вестминстером в моей карете. Он должен встретить нас там, чтобы провести в Палату.

– Сию минуту, ваша светлость, – сказал Рэмси с поклоном, уже выходя из комнаты.

Она вышла за ним, все еще отдавая приказания.

– В случае, если Кайлтон уклонится от исполнения своих обязанностей и не будет присутствовать сегодня на суде, пошли одного лакея к нему домой, а другого к Уайтам, еще одного на Блоринд-стрит, в дом к той актрисе, о которой, как он думает, никто не знает, что он содержит. Ты, – сказала она, холодно посмотрев на Элизабет, – пойдешь со мной. Тебе надо много чего объяснить, мадам, и ты сможешь это сделать, пока Фолкнер займется твоим внешним видом.

– Я не собираюсь, – воскликнула Элизабет в приступе бессильного гнева, – думать о своей внешности в такое время.

Брови герцогини взлетели до волос.

– Ты приехала, чтобы убедить их, что твой муж невиновен?

– Да, конечно. Я…

– Тогда не позорь его больше, чем уже опозорила! Ты похожа на беглянку из мусорного ящика в Бедламе. Тебе еще повезет, если они не повесят тебя за то, что ты причинила им все это беспокойство.

Она направилась наверх, Элизабет медленно последовала за ней, слушая ее тираду только краем уха.

– Вот если бы твой незаконнорожденный братец оказал нам честь, объявившись, твоему мужу, может быть, не пришлось провести ночь в темнице, а именно туда, как думает Джордан, он попадет, если обвинителям удастся добиться своего.

На третьей ступеньке Элизабет остановилась.

– Пожалуйста, послушайте меня минуту… – сердито начала она.

– Я буду слушать тебя всю дорогу до Вестминстера, – с сарказмом ответила герцогиня. – Я думаю, всему Лондону будет интересно узнать из утренней газеты, чем ты оправдаешься.

– Ради Бога! – крикнула Элизабет ей в спину, с бешеной быстротой перебирая в уме, к кому она могла бы обратиться за более срочной помощью. Час-это целая вечность! – Я приехала не просто показать, что жива. Я могу доказать, что Роберт жив и не пострадал от рук Яна и…

Герцогиня повернулась и начала спускаться по лестнице, пристально глядя в лицо Элизабет со смешанным чувством отчаяния и надежды.

– Фолкнер! – крикнула она, не оборачиваясь, – возьми все, что тебе нужно. Ты можешь привести туалет леди Торнтон в порядок и в карете!

Через пятнадцать минут кучер герцогини резко осадил лошадей перед Вестминстером, лорд Кайлтон поспешно подошел к их карете в сопровождении Рэмси, упорно следовавшего за ним по пятам.

– Какого черта… – начал он.

– Помогите нам выйти, – попросила герцогиня. – Я расскажу вам, что могу, пока мы идем к входу. Но сначала скажите, как там дела.

– Не хорошо. Плохо… очень плохо для Кенсингтона. Главный обвинитель в прекрасной форме. Пока ему удалось представить убедительный аргумент, что если даже, по слухам, леди Торнтон жива, настоящего доказательства этого нет.

Он повернулся, чтобы помочь Элизабет, которую он никогда не встречал, выйти из кареты, продолжая излагать герцогине тактику обвинителей.

– Что касается объяснений, как возникли слухи, будто леди Торнтон видели в гостинице и на почтовой станции с неизвестным мужчиной, то обвинители высказали предположение, что Кенсингтон нанял молодую пару, изображавшую ее и якобы ее любовника. Предположение, звучащее весьма правдоподобно, так как прошло много времени, прежде чем обнаружили след леди Торнтон и так же много времени, прежде чем объявился ювелир и сделал заявление. И последнее, – закончил он, когда они поспешно прошли сводчатую дверь, – обвинители логично старались доказать, что если она еще жива, то явно боится за свою жизнь, иначе к этому времени уже бы объявилась. Отсюда следует, по их словам, что леди Торнтон по себе знает, какое жестокое чудовище ее муж. И если он действительно жестокое чудовище, то из этого следует, что он вполне способен убить ее брата Они считают, что исчезновение брата – это преступление, по которому у них достаточно улик, чтобы отправить его на виселицу.

– Ну, по первому поводу больше нечего беспокоиться. Вы прервали суд? – спросила герцогиня.

– Прервал суд! – возразил он. – Дорогая моя герцогиня, потребуется принц или Бог, чтобы остановить этот суд.

– Им придется удовольствоваться леди Торнтон, – сердито сказала герцогиня

Лорд Кайлтон резко повернулся, впиваясь взглядом в Элизабет, выражение его лица менялось от изумления к облегчению, затем к убийственному презрению. Он отвел глаза и быстро отвернулся, положив руку на тяжелую дверь, рядом с которой стояли часовые.

– Подождите здесь. Я отнесу записку адвокату Кенсингтона, чтобы он встретился с нами здесь. Ни с кем не разговаривайте и не говорите, кто эта женщина, пока сюда не придет Петерсон Делхэм. Я полагаю, он захочет, использовать это как сюрприз в нужную минуту…

Элизабет стояла, застыв на месте, скованная его горящим взглядом, зная причину этого. В глазах всех, кто следил за их историей по газетам, Элизабет была или мертва, или изменила мужу и бросила его ради неизвестного любовника. Поскольку она была здесь живая, а не мертвая, лорд Кайлтон, очевидно, верил последнему. И Элизабет знала, что каждый мужчина в огромной Палате по другую сторону этой двери, включая ее мужа, будут думать о ней то же самое, пока она не докажет, что они ошибаются.

Дорогой герцогиня почти ничего не говорила; она внимательно слушала объяснения Элизабет, но ей хотелось, чтобы эти объяснения были приняты в Палате лордов, прежде чем она сама примет их. То, что герцогиня, которая верила в Элизабет, когда почти никто другой не верил, воздерживалась верить сейчас, было для Элизабет тяжелее, чем презрительный взгляд лорда Кайлтона.

Через несколько минут в холл возвратился лорд Кайлтон:

– Минуту назад Петерсону Делхэму передали мою записку. Посмотрим, что будет дальше.

– Вы сообщили ему, что леди Торнтон здесь?

– Нет, ваша светлость, – сказал он, стараясь быть терпеливым. – На суде – самое главное правильно выбрать время. Делхэм должен решить, что ему делать и когда это делать.

Элизабет хотелось кричать от безысходности при этой еще одной задержке. Ян находился по ту сторону этих дверей, ей так сильно хотелось прорваться сквозь них, чтобы он увидел ее, что она с большим трудом заставляла себя стоять неподвижно. Элизабет говорила себе, что через несколько минут Ян увидит ее и услышит ее показания. Всего лишь несколько минут, и она сможет объяснить ему, что уехала с Робертом, а не с любовником. Как только он поймет это, то, конечно, простит ее за всю боль, которую она причинила ему. Элизабет не беспокоило, что думают о ней сотни лордов в этой Палате; она могла перенести их осуждение.

После того, как, казалось, прошла целая жизнь, а не четверть часа, двери открылись, и Петерсон Делхэм, адвокат Яна, вошел в холл.

– Ради Бога, чего ты хочешь, Кайлтон? Я делаю все, что могу, чтобы этот суд не превратился в бойню, а ты вытаскиваешь меня сюда посередине самого изобличающего показания!

Лорд Кайлтон беспокойно взглянул на нескольких мужчин, прогуливающихся в холле, затем приложил руку к уху Петерсона Делхэма и быстро заговорил. Холодный взгляд Делхэма остановился на лице молодой женщины, и в ту же секунду его рука взяла ее за плечо и он с силой повлек Элизабет через холл к закрытой двери.

– Мы поговорим там, – коротко сказал он.

В комнате, куда адвокат привел ее, стоял стол и шесть стульев с прямыми спинками; Делхэм прошел к столу и сел на стул, стоящий за ним. Соединив пальцы рук треугольником, он смотрел на Элизабет поверх них, разглядывая ее лицо острыми, как кинжалы, синими глазами, а когда заговорил, от его голоса повеяло ледяным холодом.

– Леди Торнтон, как любезно с вашей стороны найти время, чтобы нанести нам визит вежливости! Не будет ли с моей стороны слишком настойчивым осведомиться, где вы находились прошедшие шесть недель?

В этот момент Элизабет вдруг подумала о том, что если адвокат Яна так относится к ней, то с какой сильной ненавистью столкнется она, когда встретится с самим Яном.

– Я… я могу представить, что вы должны сейчас думать, – начала она дружелюбным тоном.

Он с иронией прервал ее.

– О, не думаю, что можете, мадам. Если бы я мог сказать вам, вы бы сейчас ужаснулись.

– Я могу все объяснить, – воскликнула Элизабет.

– В самом деле? – медленно и враждебно произнес адвокат. – Какая жалость, что вы не пытались сделать это шесть недель назад!

– Я здесь для того, чтобы сделать это сейчас, – сказала Элизабет, сдерживаясь, чтобы не потерять контроль над собой.

– Начните, когда вам угодно, – насмешливо вымолвил Делхэм, растягивая слова. – В зале напротив триста человек ждут, когда вам будет удобно это сделать.

От страха и разочарования у Элизабет задрожал голос и она вспылила:

– Послушайте, сэр, я ехала сюда ночью и днем не для того, чтобы стоять здесь и слушать, как вы тратите время, оскорбляя меня! Я поехала сюда в ту же минуту, как прочитала газету и поняла, что мой муж в беде. Я приехала сюда, чтобы доказать: я жива и невредима, и мой брат тоже жив!

Вместо того, чтобы показать, что он доволен или обрадован, Делхэм стал более язвительным, чем раньше.

– Так рассказывайте, мадам. Я сгораю от нетерпения услышать все об этом.

– Почему вы так себя ведете? – воскликнула Элизабет. – Ради Бога, я на вашей стороне!

– Слава Богу, у нас больше нет таких, как вы.

Элизабет стойко перенесла это и начала быстрый, но полный рассказ обо всем, что случилось после того момента, когда Роберт подошел к ней сзади в Хейвенхерсте. Закончив, она встала, готовая войти и рассказать всем то же самое, но Делхэм продолжал удерживать ее своим взглядом, молча наблюдая за ней поверх сцепленных пальцев.

– И мы должны поверить в эту сказку? – резко спросил он наконец. – Ваш брат жив, но его здесь нет. Мы должны поверить на слово замужней женщине, которая бесстыдно путешествует с другим мужчиной как муж и жена…

– С моим братом, – возразила Элизабет.

– Вам хочется, чтобы мы этому верили. Почему, леди Торнтон? Откуда этот неожиданный интерес к благополучию вашего мужа?

– Делхэм! – сердито сказала герцогиня. – Вы с ума сошли? Любому видно, что Элизабет говорит правду, даже мне – а я не хотела верить ни одному ее слову, когда она приехала ко мне! Ты терзаешь ее безо всякой причины…

Не сводя глаз с Элизабет, мистер Делхэм коротко сказал:

– Ваша светлость, то, что я делал, – ничто, по сравнению с тем, что обвинение попытается сделать с ее историей. Если она не сможет выдержать здесь, там у нее не будет ни малейшего шанса.

– Я этого совсем не понимаю! – с гневом и страхом воскликнула Элизабет. – Находясь здесь, я могу доказать, что мой муж не убивал меня. И у меня есть письмо от миссис Хоган, в котором она описывает моего брата и утверждает, что мы были вместе. Миссис Хоган приедет сюда сама, если она вам нужна, только она ждет ребенка, и не может ехать так быстро, как пришлось сделать мне. Этот суд для того, чтобы доказать, что мой муж виновен или невиновен в этих преступлениях. Я знаю правду и могу доказать, что он невиновен.

– Вы ошибаетесь, леди Торнтон, – с горечью произнес Делхэм. – Потому что из-за сенсаций и диких предположений прессы, это уже не поиск истины и справедливости в Палате лордов. Это теперь театр, и обвинение в центре сцены разыгрывает главную роль перед тысячной аудиторией Англии, которая прочтет об этом в газетах. Они стремятся устроить звездное представление и сейчас как раз занимаются этим. Хорошо, – сказал он через минуту. – Посмотрим, как вы справитесь с этим.

Элизабет очень обрадовалась, увидев, что он встал, наконец, поэтому даже его последнее замечание о мотивах обвинения не произвело на нее впечатления.

– Я рассказала вам в точности, как это произошло, и принесла сюда письмо миссис Хоган, чтобы подтвердить то, что касается Роберта. Она приедет сюда сама, как я сказала, если необходимо. Миссис Хоган может описать его каждому и даже узнать на портретах, которые у меня есть.

– Может быть, вы не очень хорошо описали его ей и заплатили за это, – заметил он, снова принимая роль обвинителя. – Между прочим, вы обещали ей деньги за то, что она приедет?

– Да, но…

– Неважно, – сердито бросил он. – Это не имеет значения.

– Не имеет значения? – тупо повторила она. – Но лорд Кайлтон сказал, что самым обличительным для обвинения было дело о моем брате.

– Как я только что сказал вам, – холодно заметил адвокат, – в данный момент не это беспокоит меня в первую очередь. Я посажу вас там, где вы можете слышать, что я говорю, а вас никто не увидит. Мой помощник отведет вас на свидетельское место.

– Вы… вы скажете Яну, что я здесь? – спросила она слабым задыхающимся голосом.

– Безусловно, нет. Я хочу, чтобы его первый взгляд на вас совпал со всем остальным. Я хочу, чтобы они увидели его первую реакцию и оценили ее значимость.

Он повел их с герцогиней к другой двери, затем отступил в сторону, и Элизабет поняла, что они находятся в укромной нише, откуда могли видеть все и всех, а их никто не видел. У нее участился пульс, когда ее чувства пытались охватить весь калейдоскоп цвета, движения и звуков. Длинный зал с высоким сводчатым потолком громко гудел от сотен приглушенных разговоров, звучавших в галереях наверху и на скамьях внизу, где сидели лорды королевства, с нетерпением ожидая продолжения суда.

Недалеко от их ниши сидел в парике и красной мантии лорд-канцлер на традиционном красном шерстяном мешке, откуда он председательствовал в суде.

Ниже и вокруг него виднелись мрачные лица мужчин в красных мантиях и пудреных париках, включая восемь судей и королевских прокуроров. За другим столом сидели мужчины, которые, как предположила Элизабет, были адвокатами Яна и их клерками, еще люди с мрачными лицами в красных мантиях и пудреных париках. Элизабет следила за Петерсоном Делхэмом, проходящим по проходу, и отчаянно старалась рассмотреть, кто рядом с ним. Конечно, Ян должен сидеть за каким-нибудь столом… Ее лихорадочный взгляд замер на месте, прикованный к любимому лицу. Его имя было у нее на губах, и Элизабет прикусила губу, чтобы удержаться и не крикнуть ему, что она здесь. В то же время она чуть улыбалась сквозь слезы, потому что все в нем, даже его небрежная поза, в которой он сидел, было так прекрасно и до боли знакомо. Другие обвиняемые, конечно, должны сидеть, застыв в почтительном внимании, но не Ян, подумала Элизабет с гордостью и приступом страха. Как бы намереваясь показать свое полное презрение к законности, законам и судебному процессу против него, Ян сидел на скамье подсудимых, оперевшись локтем на полированный деревянный барьер, окружавший его, положив ногу в сапоге на другое колено. Он казался равнодушным, холодным, полностью владеющим собой.

– Я полагаю, вы готовы снова начать, мистер Делхэм, – недовольно сказал лорд-канцлер, и как только раздался его голос, огромный зал тотчас же притих. В галереях наверху и внизу на скамьях лорды выпрямились, слушая, и все выжидательно повернулись к канцлеру. Все, заметила Элизабет, кроме Яна, который продолжал сидеть, откинувшись на спинку стула. Сейчас он выражал нетерпение, как будто суд был фарсом, отнимавшим у него время от других более серьезных дел.

– Приношу извинения за эту задержку, мои лорды, – произнес Делхэм, после того как прошептал что-то самому молодому из адвокатов Яна, который сидел за столом рядом с Делхэмом. Молодой человек быстро поднялся и начал обходить зал по краю, направляясь, как поняла Элизабет, прямо к ней. Снова повернувшись к лорду-канцлеру, Делхэм сказал чрезвычайно любезно:

– Мой лорд, не позволите ли мне сейчас маленькое отклонение в процедуре, я полагаю, мы сможем решить все дело сразу же без дальнейших дебатов или вызова свидетелей.

– Объясните, что вы имеете в виду, мистер Делхэм, – коротко приказал лорд-канцлер.

– Я желаю вызвать неожиданную свидетельницу и иметь позволение задать ей только один вопрос. После него, мой лорд, обвинитель может допрашивать ее, сколько и как он пожелает.

Лорд-канцлер обратился за советом к человеку, который, как догадалась Элизабет, должно быть, был главным обвинителем, генеральным прокурором.

– У вас есть возражения, лорд Сатерленд?

Лорд Сатерленд, высокий мужчина с орлиным носом и тонкими губами, одетый в традиционную красную мантию и в пудреном парике, встал:

– Конечно нет, мой лорд, – сказал он почти с ехидством в голосе. – Мы уже дважды ждали мистера Делхэма сегодня. Что значит еще одна задержка в отправлении английского правосудия?

– Введите сюда вашу свидетельницу, мистер Делхэм, и после этого я не позволю больше никаких задержек в этих слушаниях. Понятно?

Элизабет вздрогнула, когда молодой адвокат вошел в нишу и дотронулся до ее руки. Не отрывая глаз от Яна, она направилась вперед, переступая одеревеневшими ногами, сердце колотилось у нее в груди, и это еще до того, как Петерсон Делхэм произнес голосом, достигающим самых дальних мест наверху:

– Милорды, мы вызываем на свидетельское место маркизу Кенсингтон!

Волны изумления и волнения, казалось, пронеслись по огромной Палате. Все наклонились вперед на своих местах, но Элизабет этого не заметила. Ее глаза смотрели на Яна, она увидела, как замерло все его тело, увидела, как его взгляд метнулся к ее лицу… а затем лицо застыло в выражении леденящего гнева, янтарные глаза превратились в застывшее холодное золото.

Дрожа под тяжестью этого взгляда, Элизабет подошла к свидетельскому месту и повторила клятву, которую прочитали ей. Затем Петерсон Делхэм вышел вперед.

– Не назовете ли вы свое имя, пожалуйста, чтобы его услышали все, находящиеся в этом зале?

Элизабет судорожно глотнула и, оторвав взгляд от Яна, сказала, как могла, громко:

– Элизабет Мари Камерон.

Вокруг нее началось столпотворение, головы в белых париках склонялись одна к другой, а лорд-канцлер громко взывал к тишине.

– Позволит ли мне суд удостовериться в этом, спросив обвиняемого, действительно ли это его жена? – спросил Делхэм, когда порядок был восстановлен.

Прищуренный взгляд лорда-канцлера скользнул с лица Элизабет на Яна.

– Позволяет.

– Лорд Торнтон, – спокойно спросил Делхэм, следя за реакцией Яна, – является ли эта женщина, стоящая перед нами, женой, в исчезновении которой… убийстве которой… вы обвиняетесь?

Ян сжал челюсти и коротко кивнул.

– Лорд Торнтон признал эту свидетельницу как свою жену. У меня нет больше вопросов.

Элизабет ухватилась за деревянный край места для свидетелей, глядя расширившимися глазами на Петерсона Делхэма, не веря, что он не собирается спрашивать ее о Робертс.

– У меня есть несколько вопросов, милорды, – сказал генеральный прокурор, лорд Сатерленд.

Элизабет с тревогой смотрела, как лорд Сатерленд вышел вперед, но когда он заговорил, она была поражена, с какой добротой звучал его голос. Даже в состоянии страха и отчаяния, Элизабет могла безошибочно почувствовать презрение, мужскую ненависть, направленную на нее со всех сторон Палаты, – отовсюду, кроме него.

– Леди Торнтон, – начал лорд Сатерленд со смущенным видом, почти обрадованный, что она находилась здесь, чтобы прояснить дело. – Пожалуйста, не надо так бояться. У меня только несколько вопросов. Не будете ли так любезны, и не расскажете ли нам, что привело вас сюда так поздно и явно в состоянии большого беспокойства?

– Я… я приехала, потому что узнала, что мой муж обвиняется в убийстве моего брата и меня, – сказала Элизабет, стараясь говорить достаточно громко, чтобы ее услышали в конце огромного зала.

– А где вы были до сих пор?

– Я была в Хелмшиде с моим братом Роб…

– Она сказала с братом? – громко спросил один из королевских адвокатов.

Лорд Сатерленд был поражен так же, как и присутствующие в зале, и снова вспыхнули разговоры, что, в свою очередь, заставило лорда-канцлера призвать всех к порядку. Однако обвинитель быстро пришел в себя. Почти сразу же оправившись, лорд Сатерленд сказал:

– Вы приехали сюда, чтобы сообщить нам, что не только живы и невредимы, – задумчиво сделал он вывод, – но и были с братом, пропадавшим где-то два года, с братом, чей след никто не мог найти – ни ваш сыщик, мистер Уордсворт, ни королевские сыщики, ни даже те, которых нанял ваш муж?

Элизабет испуганно посмотрела на Яна и тотчас же в ужасе отвела взгляд, увидев на его лице ледяную ненависть.

– Да, правильно.

– И где же этот брат? – для большего эффекта лорд Сатерленд обвел рукой зал и посмотрел по сторонам, как бы ища Роберта. – Вы привезли его с собой, чтобы мы могли увидеть его так, как видим вас, – живого и невредимого?

– Нет, – вымолвила Элизабет. – Я не привезла, но…

– Пожалуйста отвечайте только на мои вопросы, – предупредил лорд Сатерленд. Довольно долго он казался озадаченным, затем сказал: – Леди Торнтон, я думаю, мы все хотели бы услышать, почему вы покинули надежный и удобный дом, убежали тайно от мужа, а сейчас в этот последний решительный час вернулись, чтобы заявить, что мы все сделали каким-то образом ошибку, считая, будто ваша жизнь или жизнь вашего брата в опасности. Начните с начала, пожалуйста.

Элизабет была обрадована, что ей дают возможность поведать свою историю, поэтому она рассказала ее слово в слово, в точности, как репетировала в карете, повторяя снова и снова – старательно опуская ту часть, которая представила бы Роберта лжецом и сумасшедшим, твердо решившим добиться, чтобы Яна повесили за убийства, им не совершенные. Осторожно, заранее подготовленными словами она быстро описала Роберта так, как действительно видела его, – молодым человеком, которого страдания и лишения привели к тому, что в заблуждении он захотел отомстить ее мужу; молодым человеком, которого Ян спас от виселицы или пожизненного тюремного заключения, милосердно посадив на корабль, идущий за границу; молодым человеком, из-за своих собственных непреднамеренных поступков подвергшимся тяжелым испытаниям и даже сильным избиениям, в которых несправедливо обвинял Яна.

Так как Элизабет была в отчаянии, испугана и слишком много раз про себя повторяла то, что ей предстояло произнести, давала показания ровным лишенным эмоций голосом, ее речь казалась заранее подготовленной, и она закончилась удивительно быстро. Единственный раз у нее дрогнул голос, это произошло, когда ей пришлось признаться, что она в самом деле поверила, будто муж виновен в избиении брата. В этот страшный момент Элизабет виновато взглянула на Яна, и выражение его лица еще больше ужаснуло ее, потому что на нем запечатлелась скука – словно она была очень плохой актрисой, игравшей в крайне скучной пьесе, которую его заставляли смотреть.

Мертвую тишину, последовавшую за этими показаниями, нарушил лорд Сатерленд, коротко с сочувствием рассмеявшись; и вдруг его глаза пронзительно посмотрели на Элизабет, и на нее обрушился громкий голос:

– Дорогая моя женщина, у меня к вам один вопрос, и он очень похож на тот, который я уже задавал: я хочу знать: «Почему?»

По необъяснимой причине Элизабет почувствовала, как ее охватывает леденящий страх, будто ее сердце поняло, что происходит что-то ужасное – ей не поверили, а прокурор сейчас сделает так, что ей уже наверняка больше никогда не поверят.

– Почему… что почему? – заикаясь, спросила она.

– Почему вы приехали сюда? Чтобы рассказать нам такую удивительную басню, в надежде спасти жизнь этого человека, от которого, как вы признались, вы убежали несколько недель назад?

Элизабет умоляюще посмотрела на Петерсона Делхэма, который пожал плечами, как бы с отвращением отступаясь. Чувствуя себя парализованной, она вспомнила его слова, сказанные в холле, и тут поняла их: «То, что я делал, – ничто по сравнению с тем, что обвинение попытается сделать с ее историей… Это уже не поиск истины и справедливости… это театр, и обвинение стремится устроить звездное представление…»

– Леди Торнтон! – резко сказал обвинитель и начал засыпать ее вопросами с такой быстротой, что она едва успевала отвечать на них. – Скажите нам правду, леди Торнтон. Этот человек, – палец осуждающе указал туда, где сидел Ян, но Элизабет не видела его, – нашел вас и подкупил, чтобы вы вернулись сюда и рассказали нам эту глупую басню? Или он нашел вас и угрожал убить, если вы не явитесь сегодня сюда? Правда ли, что вы не имели представления, где находится ваш брат? Правда ли, что, согласно вашему собственному признанию, которое вы сделали несколько минут назад, вы, боясь за свою жизнь, бежали от этого жестокого человека? Правда ли, что вы боитесь, что и дальше он будет жесток к вам?…

– Нет! – воскликнула Элизабет. Она быстро обвела взглядом мужские лица вокруг нее и над ней, и не увидела ничего, кроме сомнения и презрения к той правде, которую рассказала им.

– Больше вопросов нет!

– Подождите! – За эту долю секунды Элизабет поняла, если она не смогла убедить их в том, что говорит правду, может быть, сможет убедить их, что она слишком глупа, чтобы сочинить эту ложь. – Да, мой лорд, – зазвенел ее голос. – Я не могу отрицать это – жестокость, я хочу сказать.

Сатерленд обернулся, глаза его загорелись, и в огромной Палате снова возникло оживление.

– Вы признаете, что это жестокий человек?

– Да, признаю, – убежденно заявила Элизабет.

– Моя дорогая, бедная женщина, не могли бы вы рассказать всем нам о некоторых примерах его жестокости?

– Да, и когда расскажу, я знаю, вы все поймете, каким действительно жестоким может быть мой муж и почему я убежала с Робертом, то есть с братом.

Торопливо она старалась придумать полуправду, которая не являлась бы лжесвидетельством, и вспомнила слова Яна в ту ночь, когда он приехал за ней в Хейвенхерст.

– Да, продолжайте. – Все, сидящие на галерее, дружно наклонились вперед, и Элизабет казалось, все здание наваливается на нее.

– Когда последний раз ваш муж был жесток?

– Вот, как раз перед тем, как я уехала, он угрожал урезать мои карманные деньги, я потратила больше и ужасно не хотела признаваться.

– Вы боялись, что он будет бить вас за это?

– Нет, я боялась, он мне больше не даст до следующего квартала.

На галерее кто-то засмеялся, затем резко умолк. Сатерленд начал мрачно хмуриться, но Элизабет ринулась дальше:

– Мы с мужем обсуждали как раз эту самую вещь, я хочу сказать, карманные деньги, в ту ночь, за два дня перед тем, как я убежала с Бобби.

– И он начал ругаться во время этого обсуждения? Это было той самой ночью, когда, как показала ваша горничная, вы плакали?

– Да, думаю тогда.

– Почему вы плакали, леди Торнтон?

Галереи наклонились к ней еще ниже.

– Я была в ужасном состоянии, – сказала Элизабет, говоря чистую правду. – Я хотела уехать с Бобби. Чтобы сделать это, мне пришлось продать мои прекрасные изумруды, которые лорд Торнтон подарил мне.

На нее нашло вдохновение, и она доверительно чуть наклонилась к лорду-канцлеру, сидящему на мешке с шерстью:

– Я знала, понимаете, что он купит мне другие.

Громкий смех раздался на галерее, и именно в такой поддержке нуждалась Элизабет.

Однако лорд Сатерленд не смеялся. Он почуял, что Элизабет пытается одурачить его, но с высокомерием, присущим большинству представителей его пола, не мог поверить, что ей хватит ума просто попытаться, не говоря уже о том, что она сумеет.

– Должен ли я поверить, что вы продали ваши изумруды из-за какого-то каприза – из-за легкомысленного желания уехать с мужчиной, который, как вы уверяете, был вашим братом?

– Господи! Я не знаю, чему вы должны верить, я только знаю, что я сделала.

– Мадам! – резко сказал он. – Вы еле сдерживали слезы, как сказал ювелир, которому вы их продали. Если вы были легкомысленно настроены, почему вы сдерживали слезы?

Элизабет с недоумением посмотрела на него:

– Я любила мои изумруды.

От пола до потолка все тряслось от хохота. Элизабет подождала, когда он закончится и, наклонившись, гордо сказала доверительным тоном:

– Мой муж часто говорит, что изумруды в тон моим глазам. Не правда ли, мило?

Элизабет заметила, что Сатерленд начинает скрипеть зубами. Боясь смотреть на Яна, она бросила быстрый взгляд на Петерсона Делхэма и увидела, что тот внимательно наблюдает за ней с выражением, которое могло бы сойти за восхищение.

– Итак, – загремел Сатерленд почти неестественным голосом. – Теперь должны ли мы верить, что вы в действительности не боялись вашего мужа?

– Конечно, боялась. Разве я только что не объяснила, как он может быть жесток? – спросила она, еще раз с недоумением посмотрев на прокурора. – Естественно, когда Бобби показал мне свою спину, я не могла не подумать, что человек, грозящий сократить карманные деньги жены, может быть способен на все…

На этот раз громкий хохот длился намного дольше, и даже когда он замер, Элизабет заметила насмешливые улыбки там, где перед этим видела осуждение и недоверие.

– И, – загремел Сатерленд, когда его стало снова слышно, – мы также должны поверить, что вы убежали с мужчиной, который, как вы утверждаете, – ваш брат, и уютно устроились где-то в Англии?…

Элизабет энергично закивала головой и охотно рассказала:

– В Хелмшиде. Это прелестная деревушка у моря. Я очень прият… очень спокойно проводила там время, пока не прочитала газету и поняла, что моего мужа судят. Бобби не считал нужным возвращаться, потому что он все еще был сердит на то, что его посадили на корабль моего мужа. Но я подумала, что мне следует вернуться.

– И как, – проворчал Сатерленд, – вы объясните причину вашего решения?

– Я не думала, что лорду Торнтону понравится, если его повесят… – Еще большее веселье охватило Палату лордов, и Элизабет пришлось подождать целую минуту прежде чем она смогла продолжить: – И поэтому я дала Бобби деньги, чтобы он уехал и жил, как ему нравится, но я уже говорила об этом.

– Леди Торнтон, – сказал Сатерленд пугающе ласково, от чего Элизабет внутренне вздрогнула, – понимаете ли вы значение слова «лжесвидетельство»?

– Я думаю, оно означает говорить неправду в таком месте, как это.

– Вы знаете, как королевский суд карает лжесвидетелей? Их приговаривают к тюремному заключению, и они проводят всю свою жизнь в темной сырой камере. Вы хотите, чтобы это произошло с вами?

– Это, конечно, звучит не очень приятно, – сказала Элизабет. – А я смогу взять мои драгоценности и платья?

От раскатов смеха задрожали люстры, висевшие на сводчатом потолке.

– Нет, не сможете!

– Ну, тогда я рада, что не лгала.

Сатерленд уже не знал, одурачили ли его, но он чувствовал, что его попытки изобразить Элизабет как умную интриганку и неверную жену или как напуганную виноватую женщину потерпели неудачу. Странная история ее побега со своим братом сейчас приобрела каким-то нелепым образом правдоподобность, и он с упавшим сердцем понял это и свирепо посмотрел на молодую женщину.

– Мадам, могли бы вы дать ложные показания, чтобы спасти этого человека? – Он указал в сторону Яна, куда беспомощно посмотрела Элизабет. Ее сердце замерло от ужаса, когда она увидела, если что-то и изменилось в Яне, то только то, что яснее стало выражение скуки на его лице, он выглядел более холодным, неприступным и равнодушным, чем раньше. – Я спросил вас, – сказал Сатерленд громким голосом, – вы бы лжесвидетельствовали, чтобы спасти этого человека от виселицы, куда он отправится в следующем месяце.

Элизабет умерла бы, чтобы спасти его. Оторвав взгляд от пугающего ее лица Яна, она изобразила на лице глупую улыбку.

– В следующем месяце? Но как можно предлагать такую неприятную вещь! Ведь в следующем месяце… бал у леди Нортам, и Кенсингтон обещал, что мы приедем… – Раздался громовой хохот, сотрясая потолок и заглушая последние слова Элизабет, -… и что у меня будут новые меха!

Элизабет ждала, чувствуя себя победительницей, но не потому, что сыграла так убедительно, а потому, что многие лорды имели жен, мысли которых не шли дальше нового платья, бала, мехов, и поэтому она казалась им абсолютно правдивой.

– Больше вопросов нет! – отрывисто сказал Сатерленд, бросив на нее презрительный взгляд.

Петерсон Делхэм медленно поднялся, и, хотя лицо его было из осторожности лишено всякого выражения и даже растерянно, Элизабет скорее почувствовала, чем увидела, что он в душе аплодирует ей.

– Леди Торнтон! – произнес он официальным тоном, – не хотите ли сказать суду что-нибудь еще?

Элизабет поняла, что он хочет, чтобы она еще что-то сказала, но от охватившей ее усталости не могла понять что. Она сказала единственное, что смогла придумать, и, начав говорить, увидела, что адвокат доволен:

– Да, мой лорд, я хочу сказать, как я страшно сожалею, что мы с Бобби причинили всем такое беспокойство. Я ошибалась, поверив ему и уехав, не сказав никому ни слова. И он был неправ, когда все это время так сердился на моего мужа за то, что с его стороны было скорее добротой. – Она почувствовала, что зашла слишком далеко, заговорив слишком разумно, поэтому поспешно добавила: – Если бы Кенсингтон бросил Бобби в тюрьму за то, что тот пытался застрелить его, смею сказать, Бобби не понравилось бы это неприятное место, как и мне. Он, – призналась Элизабет, – очень привередливый человек!

– Леди Торнтон! – сказал лорд-канцлер, когда новые волны смеха почти улеглись. – Можете покинуть свое место.

Злобный тон в голосе лорда-канцлера заставил Элизабет набраться храбрости и посмотреть в его сторону, и тут она почти оступилась, увидев ярость и презрение у него на лице. Остальные лорды могли считать Элизабет безнадежной дурой с куриными мозгами, но лорд-канцлер имел вид человека, который с удовольствием задушил бы ее собственными руками.

У Элизабет дрожали ноги, и она позволила помощнику Петерсона Делхэма проводить ее к выходу, но когда они подошли к дальней стене и он взялся за ручку двери, ведущей в коридор, молодая женщина покачала головой и умоляюще заглянула ему в глаза.

– Пожалуйста, – прошептала она, уже оглядываясь назад и стараясь увидеть, что будет дальше, – разрешите мне остаться здесь в нише. Не заставляйте меня ждать снаружи, мучаясь неизвестностью, – попросила Элизабет, следя за человеком, быстрыми шагами направлявшимся от главного входа в глубине зала к Петерсону Делхэму.

– Хорошо, – нерешительно согласился помощник адвоката, – но не произносите ни звука. Это все скоро кончится, – добавил, успокаивая ее.

– Вы хотите сказать, – прошептала Элизабет, не отрывая взгляда от человека, идущего к Петерсону Делхэму, – что я действовала достаточно хорошо и они сейчас отпустят моего мужа?

– Нет, миледи. Тише. И не беспокойтесь.

В этот момент Элизабет была больше озадачена, чем обеспокоена, потому что впервые, с той минуты, как она увидела мужа, он проявил, казалось, интерес к тому, что происходило. Ян быстро взглянул на человека, говорящего с Петерсоном Делхэмом, и на долю секунды, как ей показалось, на его бесстрастном лице мелькнула мрачная усмешка. Пройдя за помощником в нишу, Элизабет встала рядом с герцогиней, не замечая мрачного неодобрительного взгляда, которым эта дама посмотрела на нее.

– Что происходит? – спросила она помощника, когда тот не поспешил вернуться на свое место.

– Он собирается закончить это! – сказал, улыбаясь, молодой человек.

– Мой лорд-канцлер! – Петерсон Делхэм возвысил голос и быстро кивнул человеку, только что говорившему с ним. – С позволения суда – снисхождения, мог бы я сказать, хотел бы представить еще одного свидетеля, который, как мы думаем, даст неопровержимое доказательство того, что никакого вреда не было нанесено Роберту Камерону, прямого или косвенного, в результате его пребывания на борту корабля «Арианна». Если суд примет это доказательство, то я уверен, что все дело можно решить очень быстро.

– Я не чувствую такой уверенности, – отрезал лорд Сатерленд.

Даже отсюда Элизабет было видно, каким жестким стал профиль лорда-канцлера, когда он повернулся к обвинителю.

– Будем надеяться на лучшее, – сказал лорд-канцлер прокурору. – Этот суд уже перешел все границы приличия и хорошего вкуса, и в этом немалую роль сыграли, мой лорд, вы. – Взглянув на Петерсона Делхэма, он раздраженно сказал: – Приступайте!

– Благодарю вас, мой лорд-канцлер. Мы вызываем на свидетельское место капитана Джорджа Грэнтома.

У Элизабет перехватило дыхание от мысли: то, что сейчас произойдет, создано ее воображением. Открылась боковая дверь, и высокий мускулистый человек двинулся по проходу. За ним виднелась группа крепких, загорелых, обветренных людей, ожидавших, когда их позовут. Она видела достаточно рыбаков в Хелмшиде, чтобы узнать в этих молодых людях моряков. Человек по имени капитан Грэнтом занял место свидетеля, и в ту же минуту, когда он начал отвечать на вопросы Петерсона Делхэма, Элизабет поняла, что снятие обвинения в «смерти» Роберта было решено заранее, еще до того, как она вошла в зал. Капитан Грэнтом рассказал о хорошем обращении с мистером Камероном на борту «Арианны» и о том, что Роберт убежал, когда корабль сделал непредусмотренную остановку для ремонта. Капитан подтвердил – вся команда также готова дать показания.

Тут Элизабет поняла, что весь ужас, который она испытывала в дороге, все ее страхи во время дачи показаний в действительности оказались беспочвенными. Если Ян мог доказать, что Роберт не пострадал от его рук, то исчезновение его жены не вызывало мрачных подозрений.

Потрясенная, Элизабет сердито повернулась к улыбающемуся помощнику Делхэма, который внимательно слушал показания капитана.

– Почему вы не рассказали в газетах, что случилось с моим братом. Очевидно, мой муж и мистер Делхэм знали это. И вы, должно быть, знали, что сможете представить капитана и команду, чтобы доказать это.

Помощник неохотно отвел глаза от скамьи и тихо сказал:

– Это была идея вашего мужа – подождать, как пойдет суд, а потом неожиданно выставить свою защиту.

– Почему?

– Потому что знаменитый прокурор и его свита ничем не показали своего желания прекратить суд, что бы мы им ни говорили. Они верили, будто их доказательств достаточно для приговора, и если бы мы сказали им об «Арианне», они бы продолжали тянуть время, чтобы найти доказательства, опровергающие предполагаемые показания капитана Грэнтома. Более того, «Арианна» с командой находилась в плавании, и мы не были полностью уверены, что найдем их и они успеют вернуться сюда вовремя. Сейчас у огорченного лорда-прокурора нет под рукой ничего готового для опровержения, потому что он не предвидел этого. И если вашего брата больше никогда не увидят, ему нет смысла выискивать еще косвенные, изобличающие улики, потому что даже если прокурор найдет их, – а он не найдет, – вашего мужа нельзя судить дважды за одно и то же преступление.

Сейчас Элизабет поняла, почему Ян выглядел скучающим и равнодушным, хотя все еще не могла объяснить, почему он не смягчился, когда она объяснила, что была с Робертом, а не с любовником, и предложила показать как доказательство письмо миссис Хоган, и даже обещала, что та даст показания.

– Ваш муж организовал весь этот маневр, – сказал помощник, с восхищением глядя на Яна, к которому обращался лорд-канцлер. – Спланировал свою собственную защиту. Умнейший человек, ваш муж. О, и, между прочим, мистер Делхэм велел сказать вам, что вы там были великолепны.

С этого момента остальная часть процесса, казалось, шла со скоростью необходимого, но бессмысленного ритуала. Очевидно поняв, что у него нет шансов опровергнуть показания целой команды «Арианны», лорд Сатерленд задал капитану Грэнтому только несколько поверхностных вопросов и затем отпустил его. После этого оставалось только заключительное слово обоих адвокатов, и затем лорд-канцлер объявил голосование.

Снова охваченная волнением, Элизабет слушала и наблюдала, как председатель суда выкрикивал имя каждого лорда. Один за другим поднимались с мест пэры, и, приложив к груди правую руку, заявляли или «Не виновен, слово чести», или «Виновен, слово чести». Окончательный результат был 324 за освобождение и 14 против. Против были, как помощник Петерсона Делхэма прошептал Элизабет, люди, или имевшие предубеждения против Яна по личным причинам, или же сомневавшиеся в надежности и убедительности ее показаний и капитана Грэнтома.

Элизабет почти не слышала этого. Все, что волновало ее, она уже знала – большинство за освобождение, лорд-канцлер, наконец, перешел к оглашению решения.

– Лорд Торнтон, – сказал лорд-канцлер, и Ян медленно встал, – данной комиссией установлено, вы не виновны ни в одном из обвинений, предъявленных вам. Вы свободны и можете идти. – Он замолчал, как бы обдумывая что-то, затем сказал с прозвучавшей диссонансом ноткой юмора, что удивило Элизабет: – Неофициально я бы предложил, если вы намерены оставаться сегодня ночью под одной крышей с вашей женой, серьезно пересмотреть это намерение. На вашем месте я бы испытывал мучительное желание совершить то, за что вас уже обвиняли. Хотя, – добавил лорд-канцлер, когда на галереях раздался смех, – я уверен, вы могли бы рассчитывать, что вас оправдают здесь, потому что вы имели заслуживающую оправдания причину.

Элизабет закрыла глаза от стыда, о котором не разрешала себе думать во время показаний. Она сказала себе, что лучше ее будут считать вздорной дурочкой, чем интриганкой и неверной женой, но открыв смысл слов председателя суда и увидев Яна, идущего по проходу в противоположную от нее сторону, ей стало все это безразлично.

– Пойдем, Элизабет, – предложила герцогиня, мягко положив руку на плечо Элизабет. – Не сомневаюсь, там будет пресса. Чем скорее мы уйдем, тем больше шансов, что мы скроемся от них.

Но на это была слабая надежда, поняла Элизабет, как только они вышли на освещенную солнцем улицу. Газетчики и толпа зевак, пришедших узнать новости о суде из первых рук, собрались на пути Яна. Вместо того, чтобы попытаться обойти их, он, сжав челюсти, прокладывал себе путь среди них. В мучительной агонии Элизабет смотрела, как они оскорбляли его, выкрикивали обвинения.

– О, Боже мой, – сказала она, – посмотрите, что я с ним сделала.

Когда карета Яна с грохотом умчалась прочь, толпа повернулась, ища новую жертву среди людей, начавших выходить из здания.

– Это она! – закричал, показывая на Элизабет, человек из «Газетт», который вел светскую хронику, и неожиданно представители прессы и толпа зевак устремились к ней в ужасающем количестве.

– Быстрее, леди Торнтон, – нетерпеливо сказал незнакомый молодой человек, вталкивая ее обратно в здание, – идите за мной, за углом есть другой выход.

Элизабет машинально повиновалась, держась за руку герцогини, пока они пробирались через поток лордов, направлявшихся к дверям.

– Какая ваша карета? – спросил молодой человек, переводя взгляд с одной на другую. Герцогиня описала свою карету, и он кивнул. – Подождите здесь. Не выходите. Я скажу, чтобы ваш кучер подъехал за вами сюда.

Минут через десять карета герцогини подъехала к этой стороне здания, и они благополучно сели в нее. Элизабет высунулась из дверцы.

– Благодарю вас, – сказала она молодому человеку, ожидая, что он назовет свое имя.

Тот приподнял шляпу.

– Томас Тайсон, леди Торнтон, из «Таймс». Не пугайтесь, – успокоил он. – Я не собираюсь приставать к вам здесь и сейчас. Приставать к дамам в карете – не мой стиль. – Подтверждая это, он закрыл дверцу кареты.

– В этом случае, – через открытое окошко кареты сказала ему Элизабет с улыбкой благодарности, которую она пыталась, как могла, изобразить, – боюсь вы не очень преуспеете как журналист.

– Может быть, вы согласитесь поговорить со мной в другой раз, без публики?

– Может быть, – рассеянно сказала Элизабет, когда кучер тронул лошадей, и они пошли медленным шагом, пробираясь между экипажами, уже запрудившими улицу.

Закрыв глаза, Элизабет прислонила голову к спинке сиденья. Образ Яна, преследуемого толпой, кричащей «Убийца!» и «Женоубийца!», глубоко врезался в ее душу. С болью в голосе она прошептала герцогине:

– Как давно это происходит? Собираются толпы и оскорбляют его?

– Больше месяца.

Элизабет тяжело вздохнула, в голосе слышались слезы.

– Вы знаете, какой Ян гордый? – прерывающимся шепотом спросила она. – Он так горд… а я сделала из него обвиняемого в убийстве. Завтра все будут смеяться над ним.

Герцогиня помедлила с ответом, а затем резко сказала:

– Он – сильный человек и никогда не считался с чьим-то мнением, кроме, может быть, твоего и Джордана, и очень немногих других. В любом случае, смею сказать, это ты, а не Кенсингтон, будешь выглядеть дурой в утренних газетах.

– Вы отвезете меня домой?

– Который на Променад-стрит?

Это поразило Элизабет, и она забыла о своем горе.

– Нет, конечно, нет. Наш дом на Аппер-Брук-стрит.

– Я не думаю, – сурово произнесла герцогиня, – что это разумная мысль. Ты слышала, что сказал лорд-канцлер.

Элизабет, почти не колеблясь, не согласилась с ней.

– Я лучше встречусь с Яном сейчас, чем со страхом думать об этом всю ночь.

Герцогиня, очевидно, решившая дать Яну время взять себя в руки, вспомнила об острой необходимости остановиться у дома одной заболевшей приятельницы, затем другой. К тому времени, когда они, наконец, приехали на Аппер-Брук-стрит, почти совсем стемнело, и Элизабет дрожала от волнения еще до того, как их собственный дворецкий посмотрел на нее так, словно она была недостойна даже презрения. Очевидно, Ян вернулся и слуги уже сплетничали о выступлении Элизабет в Палате лордов.

– Где мой муж, Долтон? – спросила она.

– В своем кабинете, – ответил Долтон, отступая от двери.

Взгляд Элизабет остановился на сундуках, уже стоящих в холле, и слугах, несущих сверху еще несколько других. С бешено колотящимся сердцем она быстро прошла через холл в кабинет Яна и остановилась, переступив порог, чтобы собраться с мыслями, прежде, чем он повернется и увидит ее. Ян смотрел на огонь в камине, держа в руке стакан. Он снял камзол и закатал рукава рубашки, и с новым приступом раскаяния Элизабет увидела, что муж похудел даже больше, чем это казалось в Палате. Она пыталась придумать, с чего начать, но так как эмоции и объяснения переполняли ее, Элизабет сначала ухватилась за наименее важный, но самый непосредственный вопрос – сундуки в холле.

– Ты уезжаешь?

Она увидела, как при звуке ее голоса у него напряглись плечи, и когда Ян повернулся и посмотрел на нее, то почти физически почувствовала, с каким усилием он сдерживает гнев.

– Ты уезжаешь, – отрезал Ян.

Молча, беспомощно протестуя, Элизабет покачала головой и медленно пошла по ковру через комнату, как в тумане, думая, что это хуже, намного хуже, чем просто стоять перед несколькими сотнями лордов в Палате.

– На твоем месте я бы не делал этого, – тихо пригрозил он.

– Делал… делал что? – неуверенно спросила Элизабет.

– Не подходи ко мне близко.

Она замерла, услышав угрозу в его голосе и отказываясь этому верить, Элизабет вопросительно посмотрела на окаменевшее лицо мужа.

– Ян, – начала она, с молчаливой мольбой, протягивая руку и затем бессильно опуская ее, когда ее умоляющий жест не вызвал у него ничего, кроме вспышки презрения в глазах. – Я понимаю, – снова продолжила она дрожащим от волнения голосом, думая, как начать, чтобы успокоить его гнев, – ты презираешь меня за то, что я сделала.

– Ты права.

– Но, – храбро продолжала Элизабет, – я готова сделать все, все, чтобы попробовать искупить это. Как бы сейчас тебе ни казалось, я никогда не переставала любить…

Его голос ударил ее как удар кнута:

– Замолчи!

– Нет, ты должен выслушать меня, – сказала Элизабет; теперь она говорила более быстро, охваченная страхом и ужасным предчувствием, что ничего из того, что она скажет или сделает, никогда не заставит его смягчиться. – Я никогда не переставала любить тебя, даже когда я…

– Предупреждаю тебя, Элизабет, – сказал он угрожающе, – замолчи и убирайся. Убирайся из моего дома и из моей жизни!

– Это… это Роберт? Я хочу сказать, ты не веришь, что человек, с которым я была, – Роберт?

– Мне наплевать, кто был этот сукин сын.

Элизабет задрожала от непритворного ужаса, потому что Ян так и думал, – она видела, что он так думал.

– Это был Роберт, как я и сказала, – продолжала Элизабет, запинаясь. – Я могу без всякого сомнения доказать это, если ты мне позволишь.

Он рассмеялся коротким приглушенным смехом, который был страшнее, чем его гнев, и не оставлял надежды.

– Элизабет, я бы не поверил тебе, если бы и увидел тебя с ним. Я говорю ясно? Ты – законченная лгунья и великолепная актриса.

– Ты так говоришь, п-потому что я говорила глупости на суде, ты, к-конечно, должен знать, почему я так говорила.

Он с презрением посмотрел на нее.

– Конечно, я знаю, почему ты так говорила! Из-за денег. Это – цель, с которой ты все делала. Ты будешь спать со змеей, если это принесет тебе деньги.

– Почему ты так говоришь? – воскликнула она.

– Потому что в тот самый день, когда твой сыщик сказал тебе, что я виноват в исчезновении твоего брата, ты стояла рядом со мной в этой проклятой церкви и клялась любить меня до гроба! Ты охотно выходила замуж за человека, который, ты знала, мог быть убийцей, ты соглашалась спать с убийцей.

– Ты не веришь этому! Я могу доказать это… я знаю, что смогу, только дай мне шанс…

– Нет.

– Ян…

– Мне не нужно доказательств.

– Я люблю тебя, – сказала она в отчаянии.

– Мне не нужна твоя «любовь», и мне не нужна ты. Сейчас… – он поднял глаза, когда Долтон постучал в дверь.

– К вам мистер Ларимор, мой лорд.

– Скажи ему, я сейчас его приму, – сказал Ян, и Элизабет в изумлении посмотрела на него.

– Ты… ты собираешься заниматься делами сейчас?

– Не совсем так, любимая. На этот раз я послал за Ларимором по другой причине.

Непонятный страх мурашками пробежал по ее спине.

– Какая… какая причина посылать за адвокатом в такое время?

– Я начинаю бракоразводный процесс, Элизабет.

– Ты что? – ахнула она и почувствовала, как комната поплыла перед ее глазами. – На каком основании? Из-за моей глупости?

– Нарушение обязательств, – резко ответил он.

В этот момент Элизабет сказала бы и сделала все, чтобы заставить его понять. Она не верила, даже не понимала, как нежный, страстный человек, который любил и желал ее, мог с ней так поступить, не выслушав причин, даже не дав ей возможности объяснить. На глазах у нее выступили слезы любви и ужаса, когда неуклюже она попыталась пошутить.

– Ты будешь выглядеть в суде ужасно глупо, дорогой, потому что я буду стоять у тебя за спиной, заявляя, что я более чем желаю сдержать свою клятву.

Ян отвернулся, увидев любовь в ее глазах.

– Если ты не уйдешь из этого дома через три минуты, – ледяным тоном предупредил он, – я обвиню тебя в прелюбодеянии.

– Я не совершала прелюбодеяния.

– Может быть, но тебе потребуется чертовски много времени, чтобы доказать, что ты чего-то не совершала. В этом у меня есть кой-какой опыт. А сейчас, последний раз, убирайся из моей жизни. Все кончено.

Чтобы подтвердить это, Ян подошел и сел за стол, протягивая руку, чтобы позвонить.

– Пусть Ларимор войдет, – приказал он Долтону, который почти тотчас же появился.

Элизабет застыла, в отчаянии ища способа убедить его до того, как Ян сделает решительный бесповоротный шаг, чтобы отказаться от нее. Всеми фибрами своей души она верила, что он любит ее. Бесспорно, если человек любит столь глубоко, чтобы так страдать… Элизабет догадалась, почему он так поступает; молнией у нее в голове промелькнул рассказ священника о том, как вел себя Ян после смерти родителей. Однако Элизабет не была ньюфаундлендом, чтобы он мог отшвырнуть ее и изгнать из своей жизни.

Она подошла к столу, оперлась на него вспотевшими ладонями и подождала, пока Ян не заставил себя посмотреть ей в глаза. Похожая на храброго поверженного печалью ангела, Элизабет посмотрела на своего противника и голосом, дрожащим от любви, проговорила:

– Слушай меня внимательно, дорогой, потому что я честно предупреждаю тебя, что не позволю тебе так поступить с нами. Ты дал мне любовь, и я не позволю тебе отнять ее у меня. Чем сильнее ты будешь пытаться, тем сильнее я буду бороться с тобой. Я буду являться тебе по ночам во сне, так же, как и ты приходил ко мне каждую ночь, когда я была далеко от тебя. Ты будешь лежать без сна по ночам, желая меня, и ты будешь знать, что и я лежу, не смыкая глаз, и хочу тебя. И когда ты больше не сможешь вынести этого, – продолжала она с болью в голосе, – ты вернешься ко мне, и я буду там ждать тебя. Буду плакать в твоих объятиях и говорить тебе, как я сожалею обо всем, что сделала, и ты поможешь мне и покажешь, как мне простить себя…

– Черт тебя возьми, – грубо сказал он с лицом, побелевшим от ярости. – Как заставить тебя замолчать?

Элизабет поморщилась от ненависти, звучавшей в любимом голосе, и глубоко вздохнула, молясь про себя, чтобы она смогла закончить, не расплакавшись.

– Я причинила тебе ужасные страдания, любовь моя, и я буду причинять их тебе еще в следующие пятьдесят лет. И ты будешь заставлять меня страдать, Ян, но никогда, надеюсь, так сильно, как сейчас. Но, если так должно быть, тогда я перенесу это, потому что другой путь – жить без тебя, а это значит не жить совсем. Разница в том, что я знаю это, а ты – нет… пока.

– Теперь ты кончила?

– Не совсем, – ответила Элизабет, выпрямляясь, услышав шаги в холле. – И еще одно, – добавила она, подняв дрожащий подбородок. – Я – не ньюфаундленд! Ты не можешь выкинуть меня из своей жизни, потому что я не хочу оставаться без тебя.

Когда Элизабет ушла, Ян оглядел пустую комнату, всего лишь несколько минут назад такую живую от ее присутствия, и с удивлением подумал, что она хотела сказать своими последними словами. Он посмотрел на входящего в дверь Ларимора, затем кивком указал на стулья перед письменным столом, молча, приглашая адвоката сесть.

– Из вашего письма, – тихо сказал Ларимор, раскрывая свой портфель, – следует, что сейчас вы желаете начать дело о разводе.

Ян с мгновение поколебался, пока полные страдания слова Элизабет проносились у него в голове, противопоставил их тем словам лжи и недомолвкам, которые начались в первый же вечер, когда они встретились, и продолжались до ночи, когда они были последний раз вместе. Он вспомнил мучения первых недель после ее отъезда и сравнил их с холодной благословенной бесчувственностью, занявшей их место. Ян посмотрел на ожидавшего ответа адвоката. И кивнул головой.

Глава 36

На следующий день Элизабет с нетерпением поджидала в холле, когда принесут обе газеты. «Таймс» снимала обвинение с Яна броским заявлением на первой странице.

МАРКИЗ-УБИЙЦА ОКАЗЫВАЕТСЯ

В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ НЕСЧАСТНЫМ МУЖЕМ

«Газетт» насмешливо замечала, что «маркиз Кенсингтон заслуживает не только оправдания, но и медали за выдержку в крайне трудных обстоятельствах!».

Под обоими заголовками были напечатаны длинные и для Элизабет очень неприятные отчеты о ее смехотворных объяснениях своего поведения.

Накануне суда Яна избегали и подозревали; на следующий день он столкнулся с насмешливым сочувствием и доброжелательностью большей части города. Остальная часть населения верила, что если есть обвинение, то должна быть и вина, потому что богатые люди за деньги выпутываются там, где бедного человека повесили бы. Элизабет знала, что у этих людей имя Яна еще долго будет связано со злом.

Положение Элизабет тоже резко изменилось. Она больше не была заблудшей или неверной женой; скорее леди Торнтон стала знаменитостью, вызывающей восхищение женщин, ведущих скучную жизнь, пренебрежение женщин, не имеющих личной жизни, и суровое осуждение, но и одновременно прощение светских мужей, чьи жены были очень похожи на ту, какой она казалась в Палате лордов. И все же через месяц после освобождения Яна, если бы не Родди Карстерс, который настаивал на том, что Элизабет должна появиться в обществе на той же неделе, когда газеты опубликовали приговор, она могла бы укрыться в доме на Променад-стрит и, спрятавшись за чугунными воротами, ждать Яна.

Это было бы самое худшее, что Элизабет могла сделать, потому что очень скоро она поняла, вопреки своему желанию не верить этому, что Ян, очевидно, без труда сумел выбросить ее из головы. Через Александру и Джордана Элизабет узнала, что Ян вернулся к старому распорядку дня, как будто ничего не случилось, и через неделю после освобождения его видели за игрой в Блэкморе с друзьями, в опере с приятелями, и в целом он вел жизнь занятого светского человека, который одинаково любил играть и трудиться.

Это не совпадало с представлениями Элизабет о муже, и она старалась заглушить боль в своем сердце, стойко убеждая себя: его бурная светская жизнь всего лишь доказывает, что он терпит поражение в своих попытках забыть ее. Она писала ему письма, но по приказанию Яна слуги отказывались их брать.

Наконец, Элизабет решила последовать его примеру и заняться чем-нибудь, потому что только это помогло бы ей выдержать ожидание; по мере того, как шли дни, ей становилось все труднее удержать себя и не пойти к нему и не попытаться еще раз. Иногда они случайно видели друг друга на балу или в опере, и каждый раз у Элизабет бешено билось сердце, а выражение лица Яна становилось более неприступным. Дункан предупредил ее, что бесполезно просить у Яна прощения еще раз, а его дед потрепал Элизабет по руке и наивно сказал:

– Он появится, моя дорогая.

Алекс, в конце концов, убедила Элизабет, что, может быть, немножко ревности – это то, что заставит его вернуться. В этот вечер на балу у лорда и леди Франклин Элизабет увидела Яна, беседовавшего с друзьями. Собрав всю свою смелость, во время танца она открыто стала флиртовать с виконтом Шеффилдом, искоса наблюдая за мужем. Ян смотрел как бы на Элизабет и в то же время сквозь нее. В этот вечер он ушел с бала под руку с леди Джейн Эддисон. Это произошло впервые после того, как Ян и Элизабет разъехались, впервые он уделил особое внимание какой-то женщине, впервые вел себя не как женатый мужчина, который не хочет жить со своей женой, но и не интересуется любовными интригами. Алекс была смущена и рассержена его поступком.

– Он сражается твоим же оружием! – воскликнула она, когда они с Элизабет остались в этот вечер одни. – В эту игру надо играть совсем не так. Твой муж должен почувствовать ревность и приползти на коленях. Возможно, – сказала она в утешение, – он ревновал и хотел тоже вызвать твою ревность.

Элизабет грустно улыбнулась и покачала головой.

– Однажды Ян сказал, что всегда умел предугадать ход противника. И в этот раз он мне дал понять, что прекрасно понимает, для чего я флиртую с Шеффилдом, и поэтому не стоит стараться делать это. Он, видишь ли, хочет прогнать меня прочь. Ян не просто старается наказать меня и заставить немножко пострадать перед тем, как примет обратно.

– Ты в самом деле думаешь, что он хочет прогнать тебя навсегда? – печально спросила Александра, садясь на диван рядом с Элизабет и обнимая ее за плечи.

– Я знаю, что хочет, – ответила Элизабет.

– Тогда что ты будешь делать дальше?

– Все, что нужно сделать, все, что смогу придумать. Пока Ян знает, что может увидеть меня в любом месте, куда бы ни пошел, он не сможет полностью забыть меня. У меня есть шанс победить.

В этом, как оказалось, Элизабет ошиблась. Через месяц после освобождения Яна в дверь гостиной, где сидели Элизабет и Александра, постучал Бентнер.

– Пришел человек – какой-то мистер Ларимор, – доложил дворецкий, вспоминая имя адвоката Яна. – Он говорит, что принес бумаги, которые должен отдать вам лично в руки.

Элизабет побледнела.

– Мистер Ларимор? А что это за бумаги?

– Он отказывался объяснить, пока я не предупредил его, что не побеспокою вас до тех пор, пока не узнаю, какие документы он принес.

– Что это за бумаги? – спросила Элизабет, но помоги ей Бог, она уже знала.

Бентнер отвел глаза, его лицо посуровело от горя.

– Он сказал, это документы, касающиеся заявления о разводе.

Мир поплыл перед глазами Элизабет, когда она попыталась встать.

– Я думаю, что возненавижу этого человека, – воскликнула Александра, обнимая и поддерживая свою подругу, голос ее дрожал от горя. – Даже Джордан начинает сердиться на него за этот разрыв между вами.

Элизабет почти не понимала, что ее утешают; сильная боль почти парализовала молодую женщину. Освободившись от объятий Александры, она посмотрела на Бентнера, зная, что если возьмет эти бумаги, то больше не сможет тянуть время, больше не будет надежды, но исчезнет мучительная неопределенность. Это по крайней мере даст отдых ей и ее душе от ужасных, отнимающих силы мучений. Собрав все свое мужество для последней героической битвы, Элизабет заговорила, сначала медленно:

– Скажи мистеру Ларимору, что пока ты обедал, я уехала. Кроме того, ты говорил с моей горничной, и она сказала, что я собиралась поехать, – Элизабет взглянула на Александру, спрашивая разрешения, и подруга энергично закивала, – сегодня вечером с герцогиней Хоторн смотреть пьесу. Придумай, что хочешь, но расскажи ему подробно, Бентнер, подробно, о причинах моего отсутствия дома сегодня днем и завтра, да так, чтобы это выглядело правдоподобно.

Другой дворецкий, который не увлекался бы таинственными историями, может быть, не понял бы так быстро, но Бентнер закивал и улыбнулся.

– Вы хотите, чтобы он искал вас в других местах и у вас было время собраться и уехать, а он не догадался, что вы уезжаете.

– Совершенно верно, – сказала Элизабет с благодарной улыбкой. – А после этого, – добавила она, когда Бентнер повернулся, чтобы выполнить указание, – пошли к мистеру Томасу Тайсону, человеку из «Таймс», который просил у меня интервью. Передай ему, что я уделю ему пять минут, если он придет сегодня вечером.

– Куда ты поедешь? – спросила Алекс.

– Если я скажу тебе, Алекс, ты должна дать клятву, что не скажешь Яну.

– Конечно, не скажу.

– И своему мужу. Он друг Яна. Было бы нехорошо впутывать его.

Алекс кивнула.

– Джордан поймет, что я дала слово и не скажу то, что знаю, даже ему.

– Я поеду, – тихо сказала Элизабет, – в самое последнее место на земле, где сейчас Ян может искать меня, и самое первое, куда он поедет, если действительно почувствует, что ему необходимо видеть меня или обрести покой, который не может найти. Я еду в Шотландию, в наш дом.

– Ты не должна делать этого! – воскликнула верная Алекс. – Если бы он не был таким бессердечным, таким несправедливым…

– Прежде чем ты все скажешь, – мягко сказала Элизабет, – спроси себя, что бы ты чувствовала, если бы Джордан выставил тебя перед всем светом убийцей, а затем в самую последнюю минуту примчался в Палату лордов, после того, как разбил твое сердце и подверг унижениям, и превратил все в забавную шутку. – Алекс не ответила, но гнев исчезал с ее лица по мере того, как Элизабет рассудительно продолжала. – Спроси себя, что бы ты почувствовала, когда узнала, что со дня вашей свадьбы он верил, что ты, может быть, и в самом деле убийца, и что бы ты чувствовала, вспоминая ночи, проведенные вместе все это время. И когда ты спросишь себя об этом, вспомни, что все время, пока я знала Яна, все, что он делал, делалось для того, чтобы сделать меня счастливой.

– Я… – начала Алекс и затем сникла, – когда ты представляешь все таким образом, это выглядит совсем по-другому. Я не понимаю, как ты можешь быть такой справедливой и беспристрастной, а я не могу.

– Ян, – грустно пошутила Элизабет, – научил меня, чтобы быстрее и успешнее победить своего противника, нужно посмотреть на вещи с его точки зрения. – Затем лицо ее омрачилось. – Знаешь, о чем вчера спросил рассыльный, когда узнал, кто я? – Когда Алекс покачала головой, Элизабет виновато сказала: – Он спросил, боюсь ли я до сих пор своего мужа. Знаешь, они все не забыли об этом. Многие никогда не поверят, что он абсолютно невиновен. Я сотворила ужасную вещь и надолго, понимаешь?

Прикусив губу, чтобы не расплакаться, Алекс сказала:

– Если он не приедет за тобой в Шотландию к тому времени, когда родится наш ребенок в январе, приедешь ли ты к нам в Хоторн? Мне невыносимо думать, что ты проведешь там всю зиму одна.

– Да.

Откинувшись в кресле, Ян слушал отчет рассерженного Ларимора о лихорадочной и бесплодной погоне, на которую он потратил два дня по вине леди Торнтон и ее дворецкого.

– И после всего этого, – с глубоким возмущением воскликнул Ларимор, – я вернулся в дом на Променад-стрит и потребовал, чтобы дворецкий позволил мне переступить через порог, и этот человек…

– Захлопнул дверь перед вашим носом, – равнодушно предположил Ян.

– Нет, мой лорд, он пригласил меня войти, – возразил Ларимор. – Предложил мне обыскивать дом сколько моей душе угодно. Она уехала из Лондона, – закончил Ларимор, избегая прищуренного взгляда своего хозяина.

– Она поедет в Хейвенхерст, – уверенно сказал Ян и объяснил Ларимору, как найти маленькое поместье.

Когда Ларимор ушел, Ян взял контракт, чтобы прочитать и подписать его; но он не прочитал и двух строк, как в кабинет без объявления быстро вошел Джордан с газетой и с таким выражением лица, какого Ян раньше не видел.

– Ты сегодня видел газету?

Ян не обратил внимания на газету, а смотрел на сердитое лицо друга.

– Нет, а что?

– Прочти это, – сказал Джордан, бросая на стол газету. – Элизабет разрешила репортеру из «Таймс» задать ей несколько вопросов. Прочти это. – Он указал пальцем на несколько строк внизу статьи об Элизабет, написанной неким мистером Томасом Тайсоном. – Вот ответ твоей жены на вопрос Тайсона, что она почувствовала, когда увидела тебя на суде перед пэрами.

Нахмурившись от тона Джордана, Ян прочитал ответ Элизабет.

«Моего мужа судили не равные ему. Его судили всего лишь лорды Британского Королевства. Яну Торнтону нет равных».

Ян отвел взгляд от статьи, отказываясь реагировать на необычайную прелесть ее ответа, но Джордан этого так не оставил.

– Поздравляю тебя, Ян, – сердито сказал он. – Ты требуешь от жены развода, а она отвечает тебе, практически принося публичное извинение!

Он повернулся и вышел из комнаты, оставив Яна, который, сжав зубы, смотрел на статью.

Прошел месяц, а Элизабет все еще не нашли. Ян по-прежнему старался изгнать ее из своих мыслей и сердца, но со всё меньшим успехом. Он понял, что теряет почву под ногами в этой борьбе с того самого момента, когда поднял голову и увидел, как Элизабет входит в Палату лордов.

Два месяца спустя после ее исчезновения Ян сидел в гостиной у камина один, глядя на огонь и стараясь сосредоточиться на предстоящей встрече на следующий день с Джорданом и другими деловыми людьми, но перед его глазами стояла Элизабет, а не цифры доходов и расходов… Элизабет, склонившаяся над цветами в саду; Элизабет рядом с ним стреляет из пистолета; Элизабет, приседающая перед ним в насмешливом придворном реверансе с искрящимся смехом в зеленых глазах; Элизабет, смотрящая ему в глаза, кружащаяся с ним в вальсе: «Тебе когда-нибудь хотелось чего-то очень сильно, чего-то, что ты мог взять, и все же боялся протянуть за этим руку?»

В тот вечер он ответил «нет». Сегодня он бы сказал «да». Кроме всего прочего, Ян хотел знать, где она; месяц назад он говорил себе, что это было нужно для того, чтобы отправить документы о разводе. Сегодня он слишком устал от внутренней борьбы, чтобы стараться лгать себе дальше. Ян хотел знать, где Элизабет, потому что ему было необходимо знать. Дед уверял, что не знает; его дядя и Александра знали оба, но отказались сказать ему, и он не настаивал.

Устало Ян положил голову на спинку кресла и закрыл глаза, думая, что не сможет заснуть, хотя было три часа утра. Он больше не спал, за исключением дней, когда у него была тяжелая физическая работа или когда выпивал много бренди.

И даже в этих случаях Ян лежал без сна, желая ее и зная, потому что она это сказала, что где-то далеко Элизабет тоже не спит, желая его.

Слабая улыбка промелькнула у него на губах, когда он вспомнил, как она стояла на месте свидетеля, такая, до боли в сердце, молодая и прекрасная, пытаясь сначала логично объяснить всем, что произошло, а когда это не удалось, разыгрывая роль безнадежной дурочки. Ян усмехнулся, что случалось с ним каждый раз, когда он вспоминал, какой она была в этот день. Только Элизабет могла осмелиться сражаться с целой Палатой лордов, и когда не смогла убедить с помощью разума и логики, изменила тактику и воспользовалась их собственными глупостью и высокомерием, чтобы одержать над ними победу. Если бы в тот день Ян не чувствовал такой ярости от того, что его предали, он бы встал и аплодировал ей, чего она заслуживала! Элизабет применила точно такую же тактику, как и в тот вечер, когда его обвинили в мошенничестве в карточной игре. Она не смогла убедить Эверли отказаться от дуэли потому, что Ян был невиновен, но отвлекла несчастного юношу, напомнив ему о его обещании сопровождать ее на другой день. Несмотря на обвинение Яна, что Элизабет действовала в Палате лордоз, преследуя свои корыстные интересы, он знал – это не так. Элизабет приехала, чтобы спасти его, как она думала, от виселицы.

Когда его гнев и боль, наконец, несколько утихли, Ян по-другому посмотрел на визит Уордсворта в день свадьбы и поставил себя на ее место. В тот день он любил ее и желал ее. Если бы его собственный сыщик явился к нему с догадками, – даже обвиняющими Элизабет догадками, – любовь заставила бы его отвергнуть их и не отменять свадьбу.

Единственной причиной, кроме любви, по которой она могла бы выйти за него замуж, было спасение Хейвенхерста. Чтобы поверить в это, Яну сначала надо было поверить, что он был обманут каждым ее поцелуем, каждым прикосновением, каждым словом, – а с этим он не мог смириться. Ян больше не доверял своему сердцу, но доверял уму.

Его ум предупреждал его, что из всех женщин на свете единственная, кто подходит ему во всех отношениях, – это Элизабет.

Только Элизабет могла осмелиться прийти к нему после его освобождения и после того, как он оскорбил и унизил ее, сказать, что ее воля будет бороться с его волей и Ян не сможет победить. «И когда ты больше не сможешь вынести этого, – пообещала она с болью в ее милом голосе, – ты вернешься ко мне, и я буду плакать в твоих объятиях и говорить тебе, как я сожалею обо всем, что сделала. И тогда ты поможешь мне и покажешь, как мне простить себя».

Чертовски трудно, подумал Ян, сокрушенно вздыхая, проиграть сражение сил воли, когда он не может найти победителя, чтобы сдаться.

Пять часов спустя Ян проснулся в кресле, где уснул, моргая от бледного солнечного света, проникающего через занавеси. Растирая затекшие руки и плечи, пошел наверх, принял ванную и побрился, затем снова спустился вниз, чтобы погрузиться в работу, как он всегда делал после исчезновения Элизабет.

К середине утра Ян уже разобрал половину корреспонденции, когда дворецкий подал ему письмо от Александры Таунсенд. Когда распечатал конверт, на стол выпал банковский счет, но Ян не обратил на него внимания, спеша сначала прочитать короткую записку. «Это от Элизабет, – говорилось в ней. – Она продала Хейвенхерст». От неожиданности и боли Ян вскочил на ноги и дочитал записку до конца: «Я должна передать вам, что это полная стоимость, плюс соответствующие проценты, изумрудов, которые продала и которые, она считает, по праву принадлежат вам».

У Яна сжалось горло, он взял банковский счет и прикрепленную к нему узкую полоску бумаги. На ней Элизабет показывала свои расчеты процентов, причитающихся ему за точное число дней, прошедших со дня продажи камней, до даты неделю тому назад, указанной на банковском счете.

Его глаза жгли слезы, но плечи задрожали от неслышного смеха – Элизабет заплатила ему на полпроцента меньше обычной процентной ставки.

Через полчаса Ян предстал перед дворецким Джордана и заявил, что хочет видеть Александру. Алекс вошла в комнату и сказала с презрением, в то время как ее голубые глаза с осуждением и гневом пронзали его:

– Я думала, не заставит ли вас записка прийти сюда. Вы имеете хоть какое-то представление, как много Хейвенхерст значит… значил… для нее?

– Я верну его ей, – серьезно сказал Ян и улыбнулся. – Где она?

От выражения нежности в его глазах и голосе Александра раскрыла рот.

– Где она? – повторил он с тихой настойчивостью.

– Я не могу сказать вам, – сказала Алекс с ноткой сожаления. – Вы знаете, не могу. Я дала слово.

– Поможет хоть немного, – спокойно спросил он, – если я попрошу Джордана, как мужа, оказать на вас влияние и убедить вас все же рассказать мне?

– Боюсь, что нет, – заверила его Александра. Она ожидала, что Ян будет спорить, но вместо этого улыбка против воли появилась на его лице. Когда он заговорил, в голосе была нежность:

– Вы – совсем как Элизабет. Вы напоминаете мне ее.

Все еще с недоверием относясь к явной перемене его настроения, Алекс вежливо сказала:

– Я ценю это, как наивысший комплимент, милорд.

К крайнему изумлению, Ян Торнтон протянул руку и ласково взял ее за подбородок.

– Я и хотел сделать такой, – сказал он, улыбнувшись.

Повернувшись, Ян направился к двери, но остановился при виде Джордана, стоящего в дверях с насмешливой понимающей улыбкой на лице.

– Если бы ты следил за своей женой, Ян, тебе не пришлось бы искать сходства в моей.

Когда нежданный гость ушел, Джордан спросил Алекс:

– Ты собираешься сообщить Элизабет, что он едет за ней?

Алекс хотела кивнуть, но заколебалась:

– Я… я не думаю. Я сообщу ей, что Ян спрашивал, где она, что он только что и сделал.

– Он поедет к ней, как только догадается.

– Может быть.

– Ты все еще не доверяешь ему? – удивленно спросил Джордан с улыбкой.

– Доверяю, после этого последнего визита… до некоторой степени… но не сердцу Элизабет. Он так ужасно поступил с ней, и я не хочу давать ей ложную надежду и помочь ему снова причинить ей страдания.

Протянув руку, Джордан, как только что сделал его кузен, взял жену за подбородок, затем притянул ее к себе.

– Знаешь, она тоже заставила его страдать.

– Возможно, – неохотно согласилась Алекс.

Джордан улыбнулся, глядя поверх ее головы.

– В тебе было больше прощения, когда я ранил твое сердце, любимая, – поддразнил он.

– Это потому, что я любила тебя, – ответила она, прижимаясь щекой к груди мужа, обнимая его.

– А ты полюбишь моего кузена хоть немножко, если он искупит свою вину перед Элизабет?

– Может быть, я найду кусочек любви в своем сердце, – согласилась она, – когда он вернет ей Хейвенхерст.

– Это обойдется ему дорого, если он попытается, – усмехнулся Джордан. – Ты знаешь, кто купил его?

– Нет, а ты?

Он кивнул.

– Филип Демаркус.

Она усмехнулась, прижимаясь к его груди.

– Это тот ужасный человек, который сказал принцу, что заплатит за то, чтобы прокатиться по Темзе на его новой яхте?

– Тот самый.

– Ты думаешь, мистер Демаркус обманул Элизабет?

– Только не нашу Элизабет, – рассмеялся Джордан. – Но я не хотел бы оказаться на месте Яна, если Демаркус поймет, что это место представляет для Яна сентиментальную ценность. Цена взлетит до небес.

За две последующие недели Ян сумел выкупить изумруды Элизабет и Хейвенхерст, но оказался не в состоянии обнаружить след своей жены. Городской дом в Лондоне казался тюрьмой, а не домом, но он все еще ждал, каким-то образом чувствуя, что Элизабет заставляет его пройти через это испытание, чтобы дать ему своего рода заслуженный урок.

Он вернулся в Монтмейн, где еще в течение нескольких недель ходил по комнатам, протаптывая дорожку на ковре гостиной, и смотрел в облицованный мрамором камин, словно ответ скрывался в языках огня. Наконец Ян был больше не в состоянии это вынести. Он не мог сосредоточиться на делах, а когда пытался, то делал ошибки. Хуже того, его начали преследовать кошмары, что с ней что-то случилось или что она влюбляется в кого-то, более доброго, чем он, – и мучительные видения следовали за ним из комнаты в комнату.

Ясным холодным днем в начале декабря, оставив указания, лакеям, дворецкому и даже повару, чтобы немедленно известили его, если хоть что-нибудь придет от Элизабет, он уехал в Шотландию, в свой дом. Это было единственное место, где Ян мог найти покой от мучительной пустоты, терзающей его, невыносимая боль от которой возрастала день ото дня, потому что он больше не верил, что жена даст знать о себе. Прошло слишком много времени. Если бы прекрасная молодая женщина, на которой он женился, захотела бы примирения, она сделала бы что-нибудь еще за это время. Не в характере Элизабет позволять, чтобы все совершалось само собой. И поэтому Ян поехал домой, дабы попытаться найти покой, как он всегда делал раньше. Только сейчас не трудности жизни привели его на дорожку, идущую вверх к дому, в эту необычно холодную декабрьскую ночь, а зияющая пустота в жизни.

В доме у окна стояла Элизабет, глядя на засыпанную снегом дорожку. Она стояла там с тех пор, как три дня назад священник принес ей записку Яна, адресованную сторожу. Муж едет домой, узнала Элизабет, но он, очевидно, не имел и мысли, что она здесь. В записке отдавалось приказание сделать запасы дров и пищи, убрать в доме, потому что он намерен пробыть здесь два месяца. Стоя у окна, Элизабет смотрела на залитую лунным светом дорожку и убеждала себя, как смешно думать, что Ян приедет ночью, и еще смешнее было надеть к его приезду свое любимое шерстяное платье цвета сапфира и распустить по плечам волосы так, как больше всего нравилось мужу.

Высокая темная фигура показалась на повороте, и Элизабет задернула новые тяжелые занавеси, которые сшила; ее сердце сильно забилось от смешанного чувства надежды и страха, она вспомнила тот последний раз, когда видела его уходившим с бала под руку с Джейн Эддисон. Неожиданно идея оказаться там, где он не ожидает увидеть ее, – а возможно, и не хочет увидеть, – показалась ей совсем неудачной.

Поставив лошадь в амбар, Ян растер ее, затем убедился, что продукты приготовлены. Слабый свет пробивался из окон дома, заметил он, пробираясь по снегу, запах дыма шел из трубы. Очевидно, там сторож, поджидающий его приезда. Отряхнув снег с сапог, Ян взялся за ручку двери.

Элизабет застыла в середине комнаты, сжимая и разжимая руки, глядя, как поворачивается ручка двери, не в состоянии вздохнуть. Дверь распахнулась, впуская облако холодного воздуха и высокого широкоплечего человека, который, взглянув на Элизабет, освещенную лишь горящим камином, сказал:

– Генри, не было необхо…

Ян замолк, не закрыв двери, смотря на то, что, как он мгновенно решил, было галлюцинацией, игрой отблесков огня в камине, и затем понял, что видение было реальностью: Элизабет стояла, не шевелясь, и смотрела на него. А у ее ног лежал молодой ньюфаундленд.

Пытаясь выиграть время, Ян повернулся и осторожно закрыл дверь, как будто аккуратно спустить засов было наиважнейшим делом в его жизни, думая в это время, рада она или нет видеть его. За долгие одинокие ночи, проведенные без нее, он десятки раз произносил перед ней речи – от язвительных выговоров до нежных признаний. Теперь, когда, наконец, пришло это время, Ян не мог вспомнить ни одного проклятого слова из какой-нибудь речи.

Не зная, что делать, он выбрал единственный доступный ему путь. Повернувшись снова к Элизабет, Ян посмотрел на ньюфаундленда.

– Кто это? – спросил он, подходя и садясь на корточки, чтобы погладить собаку, потому что не знал, что, черт возьми, надо сказать жене.

Элизабет справилась с разочарованием от того, что он не обращает на нее внимания, а гладит блестящую черную голову ньюфаундленда.

– Я… я зову ее Тень.

Звук ее голоса был нежен, поэтому Яну захотелось обнять жену. Вместо этого он посмотрел на нее, радуясь, что она назвала свою собаку в честь его погибшего пса.

– Хорошее имя.

Элизабет прикусила губу, пытаясь скрыть невольную улыбку.

– Необычное тоже.

Ее улыбка была для Яна, как удар по голове, сразу же заставивший его потерять несвоевременный и ненужный интерес к собаке. Выпрямившись, он отступил на шаг и прислонился бедром к столу, опираясь на другую ногу.

Элизабет тотчас же заметила, что выражение его лица изменилось, и с волнением смотрела, как он, скрестив на груди руки, с непроницаемым лицом наблюдал за ней.

– Ты… ты хорошо выглядишь, – сказала она, думая, как он невыносимо красив.

– Я чувствую себя прекрасно, – заверил Ян, не отводя взгляда. – Удивительно хорошо, по правде говоря, для человека, который больше трех месяцев не видел солнечного света и не мог заснуть, не выпив бутылку бренди.

Его тон был откровенен и спокоен, поэтому Элизабет не сразу поняла, что он сказал. Когда же поняла, то к ее глазам подступили слезы радости и облегчения, а он продолжал:

– Я очень много работал. К сожалению, мне редко что удавалось, а если удавалось, то оказывалось ошибкой. Учитывая все это, я бы сказал, что дела мои шли хорошо – для человека, который больше трех месяцев был почти мертв.

Ян увидел слезы, блестевшие в ее чудесных глазах, и одна невольно скатилась по ее гладкой щеке. С неприкрытой болью в голосе он сказал:

– Если ты подойдешь ко мне, дорогая, то сможешь поплакать в моих объятиях. И пока ты плачешь, я скажу тебе, как сожалею обо всем, что сделал… – И не дожидаясь, крепко прижал ее к себе. – И когда я кончу, – хрипло прошептал он, когда она обвила его руками и зарыдала, – ты поможешь мне и покажешь, как мне простить себя.

Страдая от ее слез, Ян крепче прижимал Элизабет, касаясь щекой ее виска, голос его перешел в шепот.

– Прости меня, – сказал он. Взяв ее лицо обеими руками, поднял его, чтобы видеть глаза, и гладил мокрые от слез щеки. – Я сожалею. – Медленно Ян наклонил голову и приник к ее губам. – Я так чертовски сожалею.

Она ответила ему поцелуем, судорожно прижимаясь к нему, рыдания сотрясали ее стройное тело, а слезы струились из глаз. Страдая от ее муки, Ян целовал мокрые щеки жены, гладил по вздрагивающей спине и плечам, пытаясь успокоить ее.

– Пожалуйста, дорогая, не плачь больше, – просил он, – пожалуйста, не надо.

Она крепче обнимала мужа, рыдая, прижимаясь щекой к его груди, и слезы капали на его толстую шерстяную рубашку и разрывали ему сердце.

– Не надо, – прошептал Ян с болью в голосе от собственных невыплаканных слез. – Ты разрываешь мне сердце.

Через минуту после этих слов он понял, что Элизабет перестала плакать, чтобы не расстраивать его, и почувствовал, как она вздрагивает, мужественно стараясь взять себя в руки. Сминая ее шелковые волосы, Ян прижимал ее голову к своей груди, представляя себе те ночи, в которые она рыдала из-за него так же горько, как и сейчас, и презирая себя с почти невыносимой злостью.

Он загнал ее сюда, заставил прятаться от его мести в виде развода, а она все еще ждала его. За все бесконечные недели, после того, как Элизабет стояла перед ним в его кабинете и предупреждала, что не позволит ему выбросить ее из своей жизни, Ян не мог и представить, что она заставит его так страдать. Ей было двадцать лет, и она любила его. В ответ он пытался развестись с ней, публично пренебрегал ею, наедине унижал ее, а затем загнал сюда плакать в одиночестве и ждать его. Ненависть к себе и стыд жгли Яна, как огонь, почти сгибая его. Он прошептал с робостью:

– Ты пойдешь со мной наверх?

Она кивнула и потерлась щекой о его грудь, и он поднял ее, нежно обнимая, чуть касаясь губами лба. Ян понес жену наверх с желанием доставить ей столько наслаждения, чтобы по крайней мере на эту ночь она смогла забыть горе, которое он причинил ей.

Когда Ян опустил ее на постель и начал раздевать, Элизабет поняла, что-то было не так, как прежде. Ян обнял жену, его тело напряглось от желания, губы и руки, когда он ласкал и целовал ее, были так же искусны, но Элизабет смутилась. В тот момент, когда она хотела ответить ему ласками, Ян положил голову жены на подушки и нежно взял за запястья, избегая ее прикосновений. Ян целовал и ласкал Элизабет почти до бесчувствия. Она, страстно желая доставить ему наслаждение так, как муж научил ее, когда он отпустил руки, хотела коснуться его. От этого прикосновения Ян резко отодвинулся.

– Не надо, – прошептал он, но она услышала нарастающую страсть в голосе любимого и повиновалась.

Ян не позволял ей ничем увеличивать его наслаждение. Когда его губы и руки довели ее до последней степени желания, тогда он оказался на ней и одним уверенным мощным движением вошел в нее. Элизабет устремилась к нему, трепещущая от желания, ее ногти впились ему в спину от ритма его движений, и затем медленно он стал увеличивать темп. Сладостное чувство, что Ян снова заполнял ее тело, вместе с неистовой мощью его страсти, которая глубоко входила в нее снова и снова, охватывало Элизабет, и она инстинктивно выгнулась навстречу ему с лихорадочным желанием разделить эту сладость с ним. Его руки сжали ее бедра, он все убыстрял темп, погружаясь в нее, вращая бедрами и доводя до экстаза, пока она не вскрикнула, содрогаясь от сладкой его силы, а ее руки сплелись за его плечами.

Медленно Элизабет начала выплывать из бурного великолепия страсти, осознавая опьяненным этой страстью умом, что только она одна получила столь потрясающее удовлетворение.

Элизабет открыла глаза и при свете пламени в камине увидела, с каким страшным усилием Ян сдерживает себя, чтобы не шевельнуться внутри нее. Он уперся руками по обе стороны от ее плеч, приподняв свое тело, глаза крепко закрыты, и на щеке судорожно дергался мускул. Они так гармонично сливались друг с другом за время их брака, поэтому Элизабет инстинктивно поняла, что он делает, и это наполнило ее особой нежностью. Он хотел продлить ей наслаждение. Поэтому намеренно сдерживал себя, хотя Элизабет знала, что это для него безумно трудно. «Жест любви – и бесполезный», – с нежностью подумала она. Потому что ей этого вовсе не хотелось. Ян научил ее, как показать, чего она хочет. Он знал, какую власть имеет Элизабет над его телом, и показал, как пользоваться этой властью. Элизабет всегда была прекрасной ученицей, и сейчас она немедленно и успешно воспользовалась своими знаниями.

Так как вес его тела мешал ей сделать какое-либо движение, она применила свои руки и голос, чтобы соблазнить его. Дрожащим от любви и желания голосом, гладя его спину, лаская выступающие мышцы плеч, Элизабет прошептала:

– Я люблю тебя. – Он открыл глаза, и Элизабет, увидев его горящий взгляд, продолжала с болью в голосе: – Я мечтала об этом так долго… вспоминала, как ты обнимаешь меня, когда уже все кончилось, и как прекрасно лежать рядом с тобой, чувствуя, что часть тебя все еще во мне, и что, может быть, ты дал мне ребенка. – Подняв руки, Элизабет взяла в ладони его лицо, гладя ласково пальцами твердые скулы и медленно приближая губы к его рту. – Но больше всего, – прошептала она, – я мечтала о том изумительном ощущении, когда ты глубоко во мне…

Выдержка Яна рухнула под этим нападением. Мучительный стон вырвался из его груди, он приник к ее рту жадным поцелуем, крепко обхватил жену руками и вошел в нее, и еще и еще, ища полного слияния с ней… и найдя его, когда она приникла всем телом к его телу, вздрагивающему судорожно и бурно, слился с нею. Сердце громко стучало в груди, Ян глубоко и с трудом дышал, не отпуская Элизабет, ожидая, когда ее тело снова отзовется на яростную жажду его призыва, полный желания еще раз дать ей наслаждение. Она выкрикнула имя любимого, бедра ее изогнулись, все тело дрожало.

Когда силы вернулись к нему, он просунул руку под ее бедра, другой обхватил плечи и повернулся набок, увлекая Элизабет за собой, все еще соединенный с нею… его семя глубоко внутри ее тела. Это был, подумал Ян, самый восхитительный момент в его жизни. Гладя ее волосы, он вздохнул и заговорил, но голос у него дрожал.

– Я люблю тебя, – произнес Ян, повторяя то, что она сказала ему в тот страшный день в кабинете. – Я никогда не переставал любить тебя.

Элизабет приблизила к нему свое лицо, и от ее ответа он почувствовал боль в сердце.

– Я знаю.

– Как ты узнала, любимая? – спросил он, пытаясь улыбнуться.

– Потому что, – ответила она, – я так сильно хотела, чтобы это было правдой, а ты всегда давал мне все, что я хотела. Я не могла поверить, будто ты не сделаешь этого хотя бы еще один раз. Только еще раз.

Она слегка шевельнулась, и Ян остановил ее, крепче сжимая ее руки.

– Лежи тихо, дорогая, – нежно прошептал он, и, видя ее недоумение, сказал ей: – потому что мы зачали нашего ребенка.

Она пристально посмотрела на него.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, – сказал он, медленно отводя ее волосы со щеки, – я так сильно хочу, чтобы это было правдой, а ты всегда давала мне все, чего я хотел.

У Яна сжало грудь от волнения, когда она еще ближе прижалась к нему и лежала в его объятиях, не шевелясь. Элизабет хотела, чтобы это было правдой; он был в этом так же уверен, как и в том, что это была правда.

Яркое утреннее солнце смотрело в окно, когда Ян, наконец, очнулся от глубокого сна. Чувство, что ему хорошо, которого он не испытывал более трех месяцев, наполняло его, и странно, он проснулся от какого-то совершенно незнакомого ощущения. Ян повернулся на живот, открыв глаза. Он желал продолжения этого сна, ему не хотелось пробуждаться в пустоту, которая окружала его в последнее время.

Но сознание уже возвращалось. Кровать казалась меньше и жестче, чем следовало; и, думая, что он в Монтмейне, Ян вяло решил, будто уснул на диване в своей спальне. Он напивался до полного забвения десятки раз на этом диване и предпочитал спать здесь, а не в глубокой пустоте огромной постели, которую делил с Элизабет. Ян чувствовал, как снова подступает тупая боль сожаления и тревоги, и, зная, что сон уже не вернется к нему, резко повернулся на спину и открыл глаза. Зрачки сузились от яркого солнечного света, и затуманенным взглядом он узнавал неожиданную обстановку. И затем Ян вспомнил: где он, кто провел с ним ночь в великолепии интимности и безграничии слияния. Радость и покой охватили его, и он закрыл глаза, купаясь в этом чувстве.

Однако постепенно нос почувствовал что-то еще – запах жарящегося бекона. Губы его расплылись в улыбку, которую сменила усмешка, когда он вспомнил, как Элизабет приготовила ему бекон последний раз. Это было здесь, и бекон подгорел тогда у нее. Сегодня утром, радостно решил Ян, он будет есть горелую бумагу, – пока его глаза будут с наслаждением смотреть на нее.

В платье из зеленой мягкой шерсти, с ярко-желтым передником, завязанным вокруг талии, Элизабет стояла у плиты и наливала в кружку кофе. Не замечая Яна, который только что сел на диван, она посмотрела на Тень, с надеждой сосредоточившей свое внимание на беконе, остывающем на сковороде.

– Что ты думаешь о своем хозяине? – спросила Элизабет у собаки, добавляя в чай молоко. – Разве я не говорила тебе, что он красивый? Хотя, – призналась она с улыбкой, наклоняясь, чтобы погладить атласную голову, – я сознаюсь, что забыла, как он красив.

– Спасибо, – произнес с нежной улыбкой Ян.

От удивления Элизабет так резко повернула голову, что ее волосы золотым водопадом рассыпались по плечам. Она выпрямилась, сдерживая смех, при виде полнейшего мужского довольства, представшего перед ее глазами: Ян в замшевой крестьянской рубахе и кофейного цвета панталонах сидел на диване, закинув руки за голову, скрестив ноги и положив их на низенький стол, стоявший перед диваном.

– Ты похож на шотландского султана, – сказала она, засмеявшись.

– Я и чувствую себя султаном, – его ухмылка, когда жена протянула ему кружку с кофе, сменилась серьезной улыбкой. – Можно немножко подождать с завтраком? – спросил он.

Элизабет кивнула.

– Я думала, что слышала, как ты ходишь почти час назад, и тогда поставила бекон на плиту. Я собиралась сделать еще, когда ты спустишься вниз. Почему подождать? – спросила она, думая, уж не боится ли он есть то, что она приготовила.

– Потому что нам надо кое о чем поговорить.

Элизабет вдруг почувствовала предательский страх. Вчера ночью, лежа рядом с ним, она объяснила все, что произошло, начиная с появления Роберта в Хейвенхерсте и кончая ее приездом в Палату лордов. Когда Элизабет закончила, рассказ так утомил ее, как и любовь Яна, что она уснула, не дождавшись объяснений его поступков. Сейчас, очевидно, он хотел поговорить об этом, а она не была уверена, что ей хочется испортить всю прелесть их примирения, возвращаясь к этой теме.

– Мы были не правы по отношению друг к другу, – сказал тихо Ян, видя нежелание говорить об этом по выражению ее лица. – Если мы попытаемся спрятаться от этого, притвориться, что ничего не случилось, это всегда будет здесь ждать, притаившись. Оно вернется и будет преследовать нас обоих в какой-то момент, по какой-то причине, и когда оно придет, то встанет между нами. Любая незначительная вещь, которую я скажу или сделаю, откроет твою старую рану, а я не буду знать, почему ты сердита, обижена или недоверчива. То же произойдет и с тобой. Вчера ты объяснила мне, и нет необходимости снова возвращаться к этому. Я думаю, ты имеешь право выслушать меня.

– Как ты стал таким мудрым? – спросила она с мягкой улыбкой.

– Если бы я был мудрым, – сухо сказал Ян, – наша разлука кончилась бы еще месяцы назад. Однако я провел несколько мучительных недель, стараясь придумать, как лучше всего сделать, чтобы мы смогли жить после этого – при условии, что ты когда-нибудь позволишь мне найти тебя, и мне показалось, что единственный путь – это поговорить открыто и обо всем.

Элизабет все еще колебалась, вспоминая, какой убийственный гнев он обрушил на нее в кабинете в день своего освобождения. Если разговор об этом снова рассердит его, то она не была уверена, стоит ли заводить этот разговор.

Взяв жену за руку, Ян посадил ее на диван и смотрел, как она расправляла юбки, суетливо возясь с каждой складкой, и затем в ожидании посмотрела на засыпанное снегом окно. Элизабет встревожена, понял он с болью.

– Дай мне руку, любимая. Ты можешь спросить у меня все, что хочешь, и не бойся, что я рассержусь.

Звук низкого, успокаивающего голоса и тепло его сильных пальцев, держащих ее руку, помогли развеять все опасения. Пристально глядя ему в лицо, Элизабет спросила:

– Почему ты не сказал мне, что Роберт пытался убить тебя и ты посадил его на свой корабль? Почему ты не мешал мне верить, что он просто исчез?

На мгновение он откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза, и Элизабет увидела на лице мужа сожаление, услышала его в голосе, когда, взглянув на нее, он сказал:

– До того самого дня прошлой весной, когда ты уехала отсюда и Дункан встретил меня с целым списком моих преступлений против тебя, я считал, что твой брат вернулся в Англию, после того, как сошел с «Арианны». Я не имел представления о том, что после его отъезда ты жила в Хейвенхерсте одна, что ты стала изгнанницей из-за меня, что у тебя нет родителей, которые могли бы защитить тебя, что у тебя нет денег. Ты должна поверить этому.

– Я верю, – искренне сказала Элизабет. – Люсинда напала на Дункана и рассказала ему все, и ты приехал в Лондон и нашел меня. Мы говорили обо всем до свадьбы, кроме как о Роберте. Почему ты также не рассказал мне о нем?

– Когда? – спросил он суровым от признания своей вины и безнадежности голосом. – Когда я мог сказать тебе? Подумай, как ты относилась ко мне, когда я примчался в Лондон просить твоей руки. Ты была почти убеждена, что я делаю предложение из жалости и чувства вины. А если бы я рассказал о своем участии в исчезновении Роберта, ты бы была полностью уверена. Кроме того, я тебе не очень нравился, и ты не особенно доверяла мне, – напомнил он. – Ты бы швырнула мне в лицо мой «договор», если бы я признался в похищении твоего брата, какой бы веской ни была причина. Есть еще одна причина, о которой я не сказал, – добавил Ян с полной откровенностью. – Я хотел жениться на тебе и был готов сделать почти все, чтобы добиться этого.

Она улыбнулась ему той обезоруживающей улыбкой, от которой он всегда таял, и затем серьезно спросила:

– Потом, когда ты узнал, что я люблю тебя, почему ты не сказал мне тогда?

– А, да, потом, – сказал он задумчиво. – Когда я, наконец, заставил тебя полюбить меня? Во-первых, я боялся дать тебе повод передумать. Во-вторых, мы были так счастливы вместе, я не хотел испортить это, пока не было абсолютной необходимости. И последнее, я не знал еще точно, в чем виноват. Мои сыщики не смогли найти и следа… Да, – добавил он, заметив ее удивленный взгляд. – Я нанял сыщиков одновременно с тобой. Но я только знал, что твой брат был далеко, скрываясь от своих кредиторов, как ты и подозревала. С другой стороны, возможно, он умер, каким-то образом пытаясь возвратиться сюда, в этом случае я должен был бы признаться тебе в этом преступлении.

– Если бы от него никогда не пришло известий, ни слова, ты бы сказал мне когда-нибудь, почему прежде всего он покинул Англию?

Ян смотрел на ее руку, машинально водя пальцем по ее ладони, но когда отвечал, то смотрел ей в глаза:

– Да. – Помолчав, он добавил: – Незадолго до того, как ты исчезла, я уже решил дать сыщикам еще шесть месяцев. Если к тому времени они ничего бы не нашли, то собирался рассказать тебе, что я знаю.

– Я рада, – тихо сказала Элизабет. – Мне не хотелось бы думать, что ты будешь обманывать меня вечно.

– Это было не очень благородное решение, – признался Ян. – Здесь мешал страх. Я жил в постоянном страхе, что однажды в доме появится Уордсворт и предъявит тебе доказательство, будто я причинил непоправимый вред твоему брату, или хуже. Были моменты, – добавил он, – ближе к концу, когда я искренне желал, чтобы один из сыщиков нашел доказательство, которое или обвинит, или оправдает меня, только бы кончилась эта неопределенность. Понимаешь, я не знал, что сделаешь ты. – Ян смотрел на нее, ожидая, что она скажет, но когда она промолчала, произнес: – Для меня имеет огромное значение и для нашего будущего вместе, сможешь ли ты поверить тому, что я рассказал. Клянусь тебе, это правда.

Она подняла на него взгляд.

– Я верю тебе.

– Спасибо, – смиренно ответил он.

– Не за что меня благодарить, – сказала Элизабет, пытаясь шутить. – Дело в том, что я вышла замуж за талантливого человека, который научил меня всегда ставить себя на место противника и пытаться смотреть на вещи с его точки зрения. Я так и сделала, и смогла бы давно уже догадаться, почему ты скрываешь от меня исчезновение Роберта. – Ее улыбка угасла, когда она продолжила. – Поставив себя на твое место, я даже смогла бы догадаться, как ты можешь встретить меня, когда первый раз пришла к тебе. Я знала, даже до того, как увидела выражение твоего лица, когда ты смотрел на меня в Палате лордов, что тебе будет чрезвычайно трудно простить меня за причиненные тебе страдания и позор. Хотя я не могла представить, как далеко ты зайдешь, чтобы отомстить мне. – Ян видел боль в ее глазах, и несмотря на то, что верил в необходимость этого разговора, ему потребовалось почти физическое усилие, чтобы не успокоить ее ласками и не заставить замолчать поцелуем. – Понимаешь, – неторопливо продолжала она, – я предполагала, что ты можешь отослать меня прочь, пока не пройдет твой гнев, или будешь жить со мной и тайно мстить мне – это сделал бы обыкновенный человек. Но я никогда не думала, что ты попытаешься навсегда уничтожить наш брак. И меня. Мне бы следовало предвидеть это, после того, как Дункан рассказал мне о тебе, но я слишком полагалась на то, что перед моим отъездом ты сказал, будто любишь меня…

– Ты прекрасно знаешь, что я любил. И люблю. Ради Бога, если ты больше ничему не поверишь из того, что я когда-либо говорил тебе, по крайней мере поверь этому.

Ян ожидал ее возражений, но Элизабет промолчала, и он понял, что она, может быть, молода и неопытна, но очень умна.

– Я знаю, – сказала Элизабет тихо. – Если бы ты так глубоко не любил меня, я никогда не заставила бы тебя столько страдать, и тебе не нужно было бы лишать меня возможности сделать это опять. Я поняла, что ты делаешь, когда стояла в твоем кабинете, а ты говорил, что разводишься со мной. Если бы я не поняла этого, не поняла тебя, я не боролась бы за тебя все это время.

– Я не буду оспаривать твои выводы, но клянусь тебе, что никогда не поступлю с тобой так снова.

– Спасибо. Я не думаю, что смогу перенести это еще раз.

– Ты не можешь просветить меня, что же тебе сказал Дункан, когда ты додумалась до всего этого?

Ее улыбка была полна нежности и сочувствия.

– Он рассказал мне, что ты сделал, когда вернулся домой и узнал о гибели твоей семьи.

– И что я сделал?

– Ты оторвал от себя единственное, что любил, – черного ньюфаундленда по имени Тень. Ты сделал это, чтобы больше не страдать по крайней мере от того, что было в твоей власти. Ты по существу сделал то же самое, хотя и более жестокое, когда пытался развестись со мной.

– На твоем месте, – сказал Ян, приложив ладонь к ее щеке, хриплым от волнения голосом, – я думаю, я возненавидел бы меня.

Жена, повернув лицо, поцеловала его ладонь.

– Знаешь, – сказала Элизабет, улыбаясь сквозь слезы, – что значит чувствовать, что тебя любят так сильно… – Она покачала головой, как бы ища объяснений, и заговорила снова голосом, дрожащим от любви. – Знаешь, что я заметила, когда мы бываем в обществе?

Не в силах удержаться, Ян привлек ее к себе, прижимая к своему сердцу.

– Нет, – прошептал он, – что ты заметила?

– Я заметила, как другие мужчины обращаются со своими женами, как они смотрят на них или говорят с ними. И знаешь что?

– Что?

– Я – единственная жена, – прошептала Элизабет с волнением, – за исключением Алекс, чей муж обожает ее и не беспокоится, что об этом знает весь мир. И я абсолютно уверена, – добавила она с улыбкой, – что я – единственная жена, чей муж даже попытался соблазнить ее на глазах комитета по сбору средств на строительство больницы.

Он еще крепче обнял Элизабет и с приглушенным смехом попытался, и весьма успешно, соблазнить свою жену на диване.

За окном кружились снежинки, и в камине с решетки упало полено, рассыпая яркие искры, устремлявшиеся в трубу. Элизабет, умиротворенная и счастливая, лежала в объятиях Яна под одеялом, которым он укрыл их обоих; неторопливо ее мысли перешли от завтрака, который они еще не ели, к роскошному завтраку, который, без сомнения, подали бы Яну, будь они в Монтмейне. Со вздохом Элизабет отодвинулась от него и оделась.

Когда она переворачивала бекон, Ян подошел сзади и, обняв жену за талию, заглянул через ее плечо.

– На вид это страшно съедобно, – пошутил он. – Я рассчитывал на наш «традиционный» завтрак.

Она улыбнулась, повернувшись к нему.

– Когда мы должны вернуться? – спросила Элизабет, представляя себе, как уютно ей здесь с ним.

– Через два месяца, если тебя устроит.

– Прекрасно, но ты уверен, что тебе не будет скучно – или ты не будешь беспокоиться, что забросил свои дела?

– Если бы дела так страдали от того, что я их забросил, любовь моя, то после трех последних месяцев у нас были бы пустые карманы. Очевидно, – продолжал он, улыбаясь, – я устроен лучше, чем думал. Кроме того, Джордан известит меня, если какая-то особая проблема потребует моего внимания.

– Дункан снабдил меня почти сотней книг, – сказала Элизабет, стараясь придумать, чем он сможет заняться, если они останутся, – но ты, вероятно, уже их прочел и, даже если нет, – со смехом добавила она, преувеличивая, – ты бы расправился с ними к среде. Я боюсь, ты будешь скучать.

– Мне будет трудно, – сухо согласился Ян. – Среди снегов, здесь, с тобой. Без книг и дел, чтобы занять время, я не знаю, что я буду делать, – добавил он с хитрой усмешкой.

Элизабет густо покраснела, но, когда она посмотрела ему в лицо, голос у нее был серьезен:

– Если бы дела не шли у тебя так хорошо, если бы ты не накопил такое богатство, то мог бы быть счастлив здесь, не так ли?

– С тобой?

– Конечно.

Его улыбка была такой же серьезной, как и ее.

– Абсолютно. Хотя, – добавил Ян, соединяя руки за ее спиной и притягивая к себе еще ближе, – ты, может быть, не захочешь остаться здесь, когда узнаешь, что твои изумруды снова лежат в своих ящичках в Монтмейне.

Она подняла голову, и ее глаза засияли радостью и любовью.

– Я так рада. Когда я поняла, что Роберт придумал свою историю, мне было больно думать о проданных драгоценностях.

– Станет еще больнее, – безжалостно добавил он, – когда ты узнаешь, за сколько я выкупил твои изумруды. Мне пришлось заплатить сорок пять тысяч фунтов за то, что было уже продано, и пять тысяч фунтов за остальные драгоценности ювелиру, которому ты их продала.

– Этот… этот бессовестный вор! – вырвалось у нее. – Он дал мне пять тысяч фунтов за все! – Она покачала головой в отчаянии от того, что Яну не хватает умения торговаться. – Он ужасно обманул тебя.

– Меня это, однако, не беспокоило, – продолжил шутить над ней Ян, получая от этого огромное удовольствие, – потому что я знал, что верну все из твоих карманных денег. С процентами, разумеется. По моим подсчетам, – сказал он, останавливаясь, чтобы высчитать в уме то, что Элизабет считала бы несколько минут на бумаге, – на сегодняшний день ты мне должна около ста пятидесяти одной тысячи ста двадцати шести фунтов стерлингов.

– Сто и… сколько? – воскликнула она полусмеясь, полусердито.

– Есть еще маленький вопрос о стоимости Хейвенхерста. Я добавил его к этой сумме.

Слезы радости затуманили ее прекрасные глаза.

– Ты выкупил Хейвенхерст у этого ужасного мистера Демаркуса?

– Да. И он действительно «ужасен». Ему бы быть партнером твоего дядюшки. У них обоих инстинкты торговцев верблюдами. Я заплатил сто тысяч фунтов за Хейвенхерст.

Элизабет изумленно открыла рот, и восхищение осветило ее лицо.

– Сто тысяч фунтов! О, Ян…

– Я люблю, когда ты произносишь мое имя.

Она улыбнулась в ответ, но ее мысли все еще были заняты великолепной сделкой, которую он совершил.

– Я бы не могла добиться большего! – великодушно призналась Элизабет. – Ровно столько Демаркус заплатил за Хейвенхерст, и когда документы были подписаны, он сказал мне, будто уверен, что получит за него сто пятьдесят тысяч фунтов, если подождет год или два.

– Вероятно, он мог получить столько.

– Но не от тебя, – гордо заявила Элизабет.

– Не от меня, – согласился Ян, усмехаясь.

– Он пытался?

– Демаркус запросил двести тысяч фунтов, как только понял, как важно для меня выкупить обратно твой дом.

– Ты должно быть проявил много сообразительности и умения, чтобы заставить согласиться уступить так много.

Отчаянно стараясь не расхохотаться, Ян кивнул.

– Очень много уменья, – согласился он, задыхаясь от смеха.

– И все же, интересно, почему Демаркус был так уступчив?

Поборов приступ смеха, Ян сказал:

– Думаю, потому, что я показал ему: есть вещь, более необходимая ему, чем чрезмерная нажива.

– Правда? – спросила она с интересом и уважением. – Что же это было?

– Его глотка.

Эпилог

Сидя на террасе около балюстрады, Ян смотрел на великолепные сады Монтмейна, где Элизабет и их трехлетняя дочь Каролина склонились над геранью, рассматривая яркие цветы. Их головы были так близко друг к другу, что блестящие золотые волосы Элизабет сливались с волосами Каролины. Элизабет сказала что-то, и Каролина рассмеялась серебристым счастливым смехом, глаза Яна сощурились в улыбке от этого веселого звука.

За садовым из кованого железа столиком позади него его дед и Дункан погрузились в шахматную игру. Сегодня должны были прибыть семьсот гостей, чтобы присутствовать на балу, который устраивал Ян по случаю дня рождения Элизабет. Сосредоточенное молчание игроков было неожиданно нарушено появлением шестилетнего мальчика, уже сейчас удивительно похожего на Яна, и его учителя, имевшего вид человека, доведенного до грани отчаяния необходимостью справляться с шестилетним интеллектом, который тоже удивительно напоминал способности Яна.

– Прошу прощения, – извинился мистер Твиндел, кланяясь играющим, – но у нас с мастером Джонатаном завязался спор, который, как я сейчас понял, вы, викарий, если будете так добры, можете разрешить.

Оторвав взгляд от доски и все еще думая о победе, которая была почти у него в руках, Дункан сочувственно улыбнулся измученному учителю.

– Чем я могу помочь? – спросил он, переводя взгляд с учителя на красивого шестилетнего мальчика, чье внимание тотчас же приковала шахматная доска.

– Это касается, – объяснил мистер Твиндел, – вопроса о небесах, викарий. Особенно того, как выглядит рай, который, как я все утро пытался убедить мастера Джонатана, не заполнен всякими несообразностями.

При этих словах мастер Джонатан отвел задумчивый взгляд от доски, заложил руки за спину и посмотрел на двоюродного деда и прадеда, как бы приглашая их разделить его мнение по поводу рассказа, слишком нелепого, чтобы верить в него.

– Мистер Твиндел, – объяснил мальчик, стараясь не засмеяться, – думает, что на небесах улицы сделаны из золота. Но, конечно, этого не может быть.

– Почему не может быть? – удивленно спросил герцог.

– Потому что летом улицы будут слишком раскаленными для лошадиных копыт, – ответил Джон, несколько удивленный близорукостью суждений прадеда. Выжидательно посмотрев на двоюродного деда, сказал:

– Сэр, вы не находите, что идея улиц из металла в раю в высшей степени невероятна?

Дункан, помнивший такие же споры с Яном, когда тот был в том же возрасте, откинулся на спинку стула, и на его лице появилось выражение предвкушения удовольствия.

– Джон, – сказал он с довольным видом, – спроси своего отца. Он вон там у балюстрады.

Мальчик согласно кивнул, задержался около прадеда и, приложив руку к его уху, что-то шепнул герцогу, а затем направился к отцу, как ему было сказано.

– Почему ты не ответил Джону, Дункан? – с любопытством спросил герцог. – Описание рая – это по твоей части.

Дункан поднял брови, шутливо не соглашаясь.

– Когда Яну было шесть лет, – сказал сухо викарий, – он втягивал меня в теологические и риторические дебаты, вроде этого. Я обычно терпел поражение. Это было очень неприятно. – Посмотрев на мальчика, ожидавшего, когда отец заметит его, Дункан весело сказал: – Я ждал этого дня десятилетия. Между прочим, – добавил он, – что Джон только что прошептал тебе?

Герцог покраснел.

– Он… э… сказал, что через четыре хода ты объявишь шах моей королеве, если я не уберу моего коня.

Взрыв смеха за шахматным столом заставил Яна оглянуться, и он увидел Джонатана, стоявшего рядом, чуть позади него. Улыбаясь, Ян повернулся, чтобы уделить внимание своему сыну, который был зачат в ту снежную ночь, когда он вернулся в Шотландию.

– У тебя вид человека, – пошутил Ян, – что-то задумавшего. – Он взглянул на измученное лицо учителя, затем снова на сына и с сочувствием добавил: – Я вижу вы с мистером Твинделом опять о чем-то поспорили? Что это на этот раз?

Довольная улыбка озарила лицо Джона, и он кивнул. В то время, как все удивлялись его мыслям и терялись от его вопросов, мальчик знал, что отец не только поймет его, но даст удовлетворительные ответы.

– Это о рае, – поведал Джон, с круглыми от изумления глазами, тихим заговорщическим голосом. – Мистер Твиндел хочет, чтобы я поверил, что рай – это место с улицами из золота. Можешь себе представить, – усмехнулся он, – какой температуры достигнет чистое золото, если солнце будет падать на него в течение десяти часов непрерывно в июле? Никто не захочет ходить по таким улицам!

– А что сказал мистер Твиндел, когда ты указал на это? – спросил Ян с притворной серьезностью.

– Он сказал, что у нас, вероятно, не будет ног.

– Ну, это страшная мысль, – согласился Ян. – А как ты думаешь, на что похож рай?

– Не имею даже малейшего представления. А ты?

– Да, но это только мое мнение, – объяснил Ян озадаченному сыну.

Присев на корточки, он положил руку на плечо мальчика и показал на сад. Элизабет и Каролина как будто почувствовали, что на них смотрят, обе посмотрели в сторону террасы, улыбнулись и помахали рукой – две зеленоглазые девочки с золотыми волосами и любовью, сияющей в их глазах.

– По-моему, – серьезно признался Ян сыну, – вот он – рай, прямо перед нами.

– Ангелов нет, – заметил Джон.

– Я вижу двух, – тихо ответил отец, затем взглянул на сына и с улыбкой поправился, – трех.

Мальчик медленно кивнул, понимающая улыбка показалась на его лице, он сказал:

– Ты думаешь, в раю будет все, что больше всего хочется человеку, так?

– Я думаю, что это вполне возможно.

– Я тоже, – согласился Джон, подумав минуту.

Он повернулся, чтобы уйти, но, увидев учителя и родных в ожидании смотрящих в его направлении, повернулся снова к отцу и сказал с растерянной улыбкой:

– Они спросят меня, что ты ответил мне. А если я скажу мистеру Твинделу, что рай – такой, он будет очень разочарован. Знаешь, он рассчитывает на золотые улицы, ангелов и лошадей с крыльями.

– Я понимаю, это может быть проблемой, – согласился Ян и нежно коснулся рукой щеки сына. – В этом случае ты можешь передать ему, что я сказал – это почти рай.

Примечания

[1] Сонетка – комнатный висячий звонок, приводимый в движение шнуром. (Здесь и далее примеч. переводчика)

[2] Грум – слуга на конюшне.

[3] Дуэнья – пожилая женщина, наблюдающая за поведением воспитанницы.

[4] Сезон – в светской жизни время балов и развлечений, когда дворяне возвращаются из поместий в город.

[5] Бейлиф – управляющий имением.

[6] Кристофер Марло (1564-1593) – английский драматург, предшественник Шекспира.

[7] Книга Пэров – книга, содержащая сведения о всех титулованных особах Англии.

[8] Скелет в шкафу – английская поговорка, означающая, что в каждом доме есть свои секреты.

[9] Каннелюры – вертикальные желобки на стволе колонны.

[10] Викарий – приходский священник.

[11] василиск – мифическое создание с головой петуха, туловищем и глазами жабы и хвостом змеи. Полагали, что они способны убивать лишь одним своим взглядом.

[12] Кодицил – дополнительное распоряжение к завещанию.

[13] «Вист» и «фараон» – названия карточных игр.

[14] Атласное дерево – разновидность красного дерева с гладкой древесиной желто-коричневого цвета, растет в Индии.

[15] Скрестить пальцы – у англичан является знаком исполнения задуманного желания.

[16] Роман английской писательницы Джейн Остин (1745-1817).

Content

Джудит Макнот
История любви леди Элизабет

Аннотация

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Примечания